Александр Чуманов

ДЕДские народные сказки, или Были-небыли про то, где были — не были

Начинаю по давней традиции:

«Жили-были Иванушка с дедом…»

И слова мои вольными птицами

Устремляются в синее небо…

Автоэпиграф, потому что другого

не нашлось, а хотелось. А.Ч.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Раза два-три в неделю родители разрешали ему ночевать у нас. И спал он всегда только со мной. Пока в школу не пошел. Бывало, станет ночью невмоготу, унесу его сонного со всеми предосторожностями на диван, где на всякий случай постелено, но лишь развалюсь вольготно да задремлю — бежит. Поскуливая от страха и обиды. Только пятки по полу — стук-стук-стук…

— Дед, рассказывай скаху! Длинную и страшную, — незамедлительно требовал Иванушка, едва очутившись под одеялом.

— Про что? — деловито уточнял я, зная более чем прекрасно, что внук ответит, поскольку отвечал он всегда одинаково. Ну, это ж был такой традиционный зачин нашего сказочного ритуала.

— Про Иванушку и про деда.

— Ладно, так и быть, расскажу. Но потом — сразу спать.

— Ага…

— Ну вот, значит, стало быть, та-а-к… — Это я настраиваю голос на этакую усыпляющую тональность, хотя не было случая, чтобы внук, не дослушав, заснул. — Жили-были на белом светике Иванушка и дед…

Либо:

— В некотором царстве, в некотором государстве жили-поживали Иванушка и дед…

Либо еще как-нибудь так же. А когда я попытался уйти от шаблона и завел на другой, тоже не ахти какой новый, лад:

— Жили-были дед да баба, и был у них внучек Иванушка…

Ванька тотчас запротестовал, хотя потихоньку, чтобы бабушка не слышала:

— Не придуривай, дед, рассказывай по-нормальному, не надо нам никакой бабы!

И я рассказывал. Всякий раз новую сказку. А то и две. Иногда, честное слово, выходило занятно. А иногда бывало, что и дрянь выйдет, но спустя какое-то время она же, проделав в мозгу ребенка причудливый путь, вдруг прольется на душу нежданным и незаслуженным бальзамом…

— Дед, ты — умрешь?

— Обязательно. Только не скоро еще.

— А — я?

— А ты — нет. Ты будешь жить всегда.

— Почему?

— Потому что к тому времени ученые придумают таблетки, чтобы никто не умирал.

— Тогда я тебя раскопаю!

— Зачем?!

— Дам тебе таблетку, и ты опять будешь живой, невредимый…

— Что ж, ладно. Спасибо. Буду на тебя рассчитывать.

Сказочки, которые я сейчас представляю вам, вышли более взрослыми, наверное, чем были рассказаны вслух, однако со всей ответственностью заверяю: я с внуком никогда не сюсюкал и всегда разговаривал с ним на равных.

Конечно, это не совсем те сказки, которые я когда-то рассказывал моему первому в жизни внуку. Но и не скажешь, что совсем не те. Короче, — «по мотивам».

1. ГРУЗДИ ПО-ОЛИГАРШЬИ

Жили-были на белом светике мальчик Иванушка и его дед. Из недвижимости они имели ветхую избушку на два окошка да сарайку с погребом, из движимости — мотоцикл «Иж-Юпитер-4», по прозвищу «Ёшкин конь», советской еще выделки, резиновую лодку «Уфимку» чуть поновей да живность кое-какую: кроликов, куриц, кошку, собаку. Живность, правда, у них бывала не всегда в полном ассортименте, но всегда что-то одно, по крайней мере, имелось.

Ну и, само собой, в избушке у них было еще довольно много разных предметов обихода, а еще электричество, газ и даже вода из собственной скважины, так что жили они, можно сказать, в полном соответствии с действующим в их местности стандартом и горя не знали. Более того, могли себе позволить некоторые типично народные забавы — рыбалку там, прогулки по лесу просто так или с целью сбора бесплатных даров природы, философствования всякие по поводу важнейших проблем бытия.

Кроме того, внука время от времени на пару дней увозили родители к себе в город, чтобы культурой напитать: в цирк сводить, в гипермаркет, в китайский ресторан. Да прояснить наконец волнующий обоих вопрос: кого из них сын больше любит? Хотя на этот вопрос Иванушка уже сто раз отвечал. И всегда одинаково, чтобы не обидеть ни которого: «Деда!»

А дед в это время предавался еще одной народной забаве — выпить да побарагозить слегка, отчего по возвращении внука выглядел виновато и вел себя суетливо. Зато в такие моменты он как дед становился вовсе шелковый, хотя, казалось бы, — куда еще-то?…

Однако — к делу. Был конец августа. Самое время для заготовки груздей. А повезет, так можно не только для себя и городской родни насолить, но и деньжат заработать. Вот с таким прицелом и отправились Иванушка с дедом однажды с утра пораньше в заветный лесок. Завели свою древнюю, но поразительно живучую мотоциклетку и — вперед.

Сперва по асфальту гнали — «только шуба заворачивалась», как говорится, — потом свернули на заброшенное поле, потом небольшую речку форсировали вброд, потом опять — полем, уже другим, но тоже заброшенным, а когда вдали заветные угодья обозначились, в аккурат рассветало. И оставалось им всего-то с километр — по лесу уже. Однако на опушке ждало их препятствие, которого никогда прежде не было. Изгородь из колючей проволоки. И на каждом столбике табличка: «Частная собственность! Проход и проезд категорически воспрещен».

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — изумился дед.

— Ни фига себе! — удивился и внук, в школу пока еще не ходивший, но смышленый да сметливый — страсть. Большим человеком, должно быть, станет, когда вырастет. Или… Свят, свят, свят!

— Все. Уже и леса, и поля, и моря… «Родины просторы, горы и долины…» — Конечно, деду сматериться хотелось, но — нельзя.

— Да пошли они! — Сказано ведь — сметливый внучок. — У тебя ж кусачки должны быть, дед!

— Точно! Молодец, Иванушка! Настоящим советским человеком растешь у меня.

И достал дед пассатижи, которые всегда были в сумке с инструментом, и — чик-чик-чик. Проезд — свободен! Хотя, конечно, обратил старый внимание на четкую границу поперек лесной дороги — это другие грибники тоже досюда доезжали, а после либо разворачивались, либо под проволоку пролезали и дальше шли пешком. Но ни один до сих пор не решился на подобное вопиющее самоуправство. На махровый произвол и нарушение законности. А дед с внуком вот решились. В чем, разумеется, дед — анархист неисправимый — целиком и полностью виноват. Да, кроме того же еще, — антипедагогический эффект, за который надо бы старому — вдвойне. Хотя, с другой-то стороны, если не желаешь, чтобы ребенок вырос беспринципным приспособленцем и, таким образом, рабом до мозга костей, дак…

В общем, минут через пятнадцать они были на месте. И мотоцикл поставили точь-в-точь, как в прежние годы всегда ставили. И только спешились, так моментально убедились — вовремя приехали. Потому что примета у них такая была — если прямо у мотоцикла грибы есть, значит, они есть. А если нет — нет. И что интересно: сколько раз бывало, что вокруг мотоцикла и даже под ним грибы — уже, а во всем прочем лесу — нет еще…

Конечно, дед слышал от людей, что с некоторых пор поселился в их местности злой и страшный олигарх. Даже некоторые говорили, что — людоед, но это, скорей всего, просто такая фигура речи, подразумевающая отечественные методы обогащения. Слышал еще, но не верил, конечно, что скупил этот олигарх большие пространства и возвел ударными темпами на высокой горе посреди леса еще более высокий, теряющийся в облаках мрачный замок, стилизованный под средневековье, с глубоким, заполненным водой рвом, так что в замок можно попасть лишь по специальному мосту, который посредством массивных цепей да мощных электромоторов поднимается и опускается по мере надобности.

Тем не менее все так и оказалось. Грибное место представляло собой типичную для Среднего Урала лесистую возвышенность, дед с внуком, по мере наполнения своих корзин, поднимались все выше-выше и наконец уперлись в водную преграду. Удивились было: как это вода, вопреки законам природы, из канавы вниз не уходит? Но сразу же и увидели трубу, услышали гул большого насоса, для оросительных систем Средней Азии, должно быть, сконструированного. Все понятно: «Понты — дороже денег».

А головы вверх задрали — точно, мрачный серый шпиль с бойницами в тучу ушел. И заодно приметили, что, в нарушение средневекового типового проекта, пониже шпиля имеется довольно уродливое утолщение — то ли вертолетная площадка там, то ли еще что. А питает энергией все это антинародное хозяйство вполне современная ЛЭП киловольт так на пятьсот. А дорога, соединяющая его с остальным миром, вполне годится для самого что ни на есть большегрузного автотранспорта. Но, и это весьма характерно, такая — лишь до ближайшего, вдрызг разбитого проселка. То есть, с одной стороны — красиво жить не запретишь, а с другой — за копейку удавимся, если есть опасность, что благами от этой копейки еще и окрестная беднота на халяву пользоваться пойдет…

И решили Иванушка с дедом ретироваться оттуда подобру-поздорову. Покуда камеры наружного наблюдения их не засекли да не выскочил кто-нибудь. Однако на обратном пути они все же не только корзинки свои доверху наполнили груздями, но еще и здоровенный пластиковый куль битком набили. То есть, собственно, выполнили программу-максимум. Надо ведь еще добычу переработать. Более того, когда они за ограждение выбрались, дед не поленился, снова пассатижи достал и концы разрезанной «колючки» скрутил — будто и не было никакого самоуправства…

Иванушка-то, конечно, — «могила». Суров и неболтлив мужичок. А вот про деда такого не скажешь. Дед и обычно-то не очень способный держать язык за зубами, а уж когда у него удача в чем, так совсем простодырка. И уловистые места на озере первому встречному выкажет, и как рыбачить подучит, ничего не утаив. А потом сам же себя клянет. И с грибами — так же. То есть разболтал старый всем, где и как они с Иванушкой отличились. Ладно, что хоть не много охотников нашлось их героический подвиг повторить — все же большинство благоразумней оказалось.

Однако нашлись-таки некоторые. Некоторые всегда находятся, уж так устроен мир. И тоже поперлись по грузди во владения олигарха. Кто на чем. Думая, что как-нибудь тоже обойдется. Ведь не впервой. Вся жизнь, считай, примерно так, хотя и по-разному.

Но кто бы ни поехал — назад не возвращаются. И что ни вечер — вой по деревне. Значит, опять грибник пропал. Или целая компания. На Иванушку с дедом смотрят соответственно. Как на виновников всех бед. В милицию, конечно, — тоже пробовали, но там на смех подняли. Мол, в наших лесах при всем желании не заблудишься, а просто загулявших граждан мы не разыскиваем, а Корней Исаакович Несметный («Исаакович», упрежу на всякий случай, это никакое не разжигание чего-то там, а лишь суровая правда жизни. А.Ч.), достойнейший человек, евроремонт в кабинете начальника из своего кармана оплатил.

А в деревне ведь портить отношения с соседями — распоследнее дело. И решили Иванушка с дедом самолично разобраться с этим загадочным и зловещим делом. Тем более что за груздями снова захотелось, а это ж предмет такой, что, во-первых, каждый день дорог, а во-вторых, охота — пуще неволи, как известно.

Нет, конечно, дед своему любимому внуку не враг и только на себя уж давно рукой махнул. Поэтому намеревался — в одиночку. Думал, встану пораньше, соберусь потихоньку, не зажигая огня, и угоню. А Ваньке потом совру, что добудиться не мог. Будто умел дед врать. Тем более Ваньке.

Однако внук, хотя дед с вечера нарочно не стал ему запрещать телесериал до двенадцати смотреть, видать, почуял, что кое-кто слинять намеревается. И проснулся. Он, вообще, отличался от большинства детей легкостью на подъем в любое время суток. Будто старичок маленький. И тут уж дед ничего не смог. Хотя пробовал разговаривать с ребенком так, как никогда прежде не пробовал. И поехали они, как всегда, на пару и на авось. И было все, как в прошлый раз: асфальт, поле, речка — вброд, опять поле бесхозное, двухметровым бурьяном заросшее, наконец, лес — мрачной темной стеной. Никогда раньше этот светлый бор так не гляделся.

Подъехали, спешились. Видят — на колючую проволоку никто, кроме них, не покушался. Так и висит, с виду целая. А перед ней — мотоциклы, велосипеды, «Москвич» — четыреста седьмой еще. Хотя велосипеды-то можно было и под проволокой протащить, чтоб, в случае чего, удирать ловчей. Эх, дурачье!..

Иванушка и дед, само собой, мотоциклетку оставлять не стали. Скрутки, которые давеча сделали, аккуратно раскрутили и поехали. И ехали не до излюбленного места, а до самого рва с водой. Что будут делать дальше — не думали. По обстоятельствам уж. Обстоятельства же благоприятствовали. В том смысле, что, только движок заглушили, сразу и услышали стоны да вопли народные, которые неслись со стороны замка. Не иначе, как из подземных казематов. Вероятно, несчастные узники услышали и узнали треск мотоциклетки. Впрочем, один вопль — женский — доносился сверху. Из башни, по-видимому. По-видимому, одну деревенскую девушку олигарх отделил от прочих грибников, намереваясь в дальнейшем использовать для каких-нибудь личных нужд. Использовал уже или еще нет, пока понять было невозможно.

Благоразумие, однако, Иванушку с дедом покинуло не совсем. Его хватило на то, чтобы не бросаться на штурм вражеской цитадели незамедлительно. Но на то, чтобы как можно быстрей и дальше смотаться с этого жуткого места, — отнюдь. Они, не запуская двигатель, слегка катнули «Ёшкиного коня» под горку, докатились до своего излюбленного места и давай грибы резать быстро-быстро. И ведь нарезали, и уложили в коляску, и мотор завели, и сами сели. И вовремя. Потому что на всех скоростях уже катил к ним огромный лакированный джип, битком набитый свирепыми «security», а за рулем сидел некто в красном пиджаке — по-видимому, сам олигарх. Корней Несметный.

И дед «дал коксу». Да не по дороге, а прямиком через кусты ломанулся, петляя промеж деревьев и пеньков, стараясь — где поуже, чтоб, значит, джип застрял. В общем, оторвались. Знай наших. Но оторвались не намного. Всего, может, минут пять форы получили. Потому что Исакич тоже был водила не из последних — бока джиповы, конечно, поободрал, но совсем застрять — не застрял. Да и то сказать, машина — зверь. Не какой-то там «Ёшкин конь».

А на выезде из леса дед маху дал — спешился, чтобы проход в колючке заделать, а джип ограждением пренебрег, с ходу в него бампером врезался, несколько столбиков вырвал из земли, проволок все это за собой метров сто, не сбавляя скорости, и освободился-таки от пут, не проколов ни одного колеса. Покрышки, видать, такие толстые. Однако урон автомобилю уже был нанесен столь существенный, что у деда с внуком последние сомнения пропали: поймают — мало не покажется. Весьма возможно, что даже до пыточной не доведут — на месте уроют и зароют. Так что, продолжая не обращать внимания на крики преследователей, — вперед, только вперед!..

И по полевой дороге дед не поехал, а попер прямо через бурьян. Преследователи, естественно, — тоже. Расстояние между старинной мотоциклеткой и лакированной махиной стремительно сокращалось, Иванушка уж подумал было: «Ну, все, капец, пропали наши грибочки!» Но дед свое дело туго знал, как и это поле, посреди которого здоровенный валун со времен ледникового периода лежал, и болтали люди, что когда-то видны были письмена, сделанные вязью: «Направо пойдешь…», «Налево пойдешь…», но за долгие годы каменюка в землю врос, и букв стало не видать, однако над поверхностью торчало еще изрядно, и колхозные механизаторы по пьянке немало сельхозинвентаря об него нарушили.

И дед до этого камня доехал, когда уже джип готовился подмять безнадежно устаревшее средство передвижения, да как вильнет в сторону! Ну, а тот, стало быть, со всего разгона и вляпался. Нет, не расшибся, однако на мосты капитально сел. Так что Иванушка с дедом дальше уже спокойно порулили, посмеиваясь над Несметным да собой гордясь.

Но — рано ликовали да бахвалились. Глядь — опять их догоняют! Видать, лебедку применили. А тут — речка. Брод — воробью по колено, но его надо точно знать. Потому что чуть вправо или чуть влево, и, как говорится, — «с ручками, с ножками». Метра два. Само собой, грозный автомобиль туда и влетел. На другой берег, правда, выбрался, но тут же весь паром изошел, будто паровоз, у которого котел взорвался, и заглох. «Ну, теперь-то — все, что ли?» — подумали было Иванушка с дедом, однако стоило им чуток расслабиться… Да что б вы провалились! «Японское качество», едри его…

— Эт-т-а е-е-сть наш последни-и-й! — заблажил дед, врубаясь опять в стену бурьяна.

Но, оказывается, это не вопль отчаяния был, а боевой клич старого бойца, вовсе не помышляющего сдаваться и молить о пощаде. Дед вспомнил, что и посреди этого поля кое-что занятное есть. Как, наверное, и посреди любого русского поля. И, петляя, нашел в бурьяне искомое. Притом — опять в последний момент. Как в сказке. Искомым была кем-то брошенная вверх зубьями борона, которую дед объезжать не стал, потому что джип, наученный горьким опытом, все его зигзаги повторял в точности, а проехал прямо, только на какие-то миллиметры уклонившись от хищно торчащих копий. Преследователи же — прямо по ним. И, наконец, отвязались окончательно. Одно б колесо — запаску поставить можно, а у них, похоже, — все четыре «крякнули»…

Конечно, на грузди после такого ралли было больно смотреть, но «Ёшкин конь»-то каков, а! Да и внук с дедом парни лихие. И даже конкретные пацаны. Хотя в рассуждении ближайшего своего будущего различные варианты рассматривали, конечно…

Теперь уж милиции некуда деваться было. Сам начальник поехал к олигарху, поговорили они, что называется, без протокола, узники — в целом живые и невредимые — вышли на волю, а узница, которая в башне сидела, решила там остаться. Потому что Корней Исаакович пообещал ее звездой эстрады сделать и даже со временем, когда у него очередная жена преставится, официально жениться на звезде.

Он, вообще, не таким уж кровожадным оказался, олигарх этот. Деду, как водила водиле, руку пожал, признав чистую и честную победу, «Микаэлем Шумахером» назвал, а о материальном ущербе даже не заикнулся. Да и не присудили б — сам же виноват. Кроме того, давай впаривать, мол, Иванушка и дед его неправильно поняли. Мол, когда гнался, вовсе не проклятия им в спину кидал, а насчет тонкостей грибной охоты выяснить хотел. Орал-де: колитесь, мужики, как грузди-то выискиваете, а то и те — в казематах — как партизаны, молчат, и вы — «только шуба заворачивается», понимаешь!..

А дальше события разворачивались так. Сидельцы казематные, отойдя слегка на воле, Иванушку с дедом поблагодарить, конечно, забыли, но, когда поняли, что обратно их не заарестуют, о неотъемлемых гражданских правах вспомнили. И объединились, чтобы не так страшно было, и сочинили заявление по всей форме. И в ментовку отнесли. Может, думали, какая-нибудь сумма выгорит. Но начальник милиции ихний пыл враз остудил: посягательство на частную собственность, которая неприкосновенна, это, по-вашему, — что? Думаете, по головке вас погладят, ежели Корней Исаакович — встречное? Не погладят.

— Понимэ?

— Понимэ, — ответили наши незадачливые законники и пошли…

Зато Иванушка с дедом вскоре показали олигарху и его мордоворотам, как грузди искать. Собственно, Иванушка при этом только хмурился да молчал, а дед, как обычно, — рад стараться. Впрочем, наука впрок не пошла, ученики с одного раза ничего не поняли и решили, что это вообще не их ума дело, причем главный ученик так подытожил данную своеобразную лабораторную работу: «Сие — великая тайна есть. Которую раскрыть — опыт многих поколений потребен…» Дед хотел было возразить, мол, это вам только кажется, а на самом деле — тьфу! Но внук на него поглядел со значением, и дед смог-таки как-то придержать язык. И даже после, когда их к олигарху в замок пригласили да угостили невиданными яствами, не вернулся к этой теме.

Однако Исакич к груздям после этого не охладел, а совсем наоборот. Он организовал высокотехнологичное производство соленых груздей, наладил экспорт продукции в развитые страны и, чтобы предприятие функционировало ритмично, создал условия для круглогодичного сбора исходного сырья. Как? Да как обычно: сманил из Москвы главного мицелиолога страны, а уж тот покрыл всю грибную гору пленкой, при этом только шпиль замка остался торчать наружу и обеспечивать циркуляцию воздуха, удобрения — соответствующие, отопление.

И окрестные жители стали беспрепятственно по специальным пропускам допускаться на территорию, сырье собирать в неограниченном количестве. Воспрещалось только его на сторону продавать, но лишь — для собственного потребления. А излишки — в приемный пункт грибного предприятия. Не бесплатно, само собой.

В общем — рабочие места и все такое. Далеко не каждому российскому захолустью так фартит. И постепенно местное население всем сердцем полюбило того, кто внушал прежде ужас да ненависть. Своим признало и само не заметило, как пристрастилась сплетничать про олигарха без всякого трепета: «Наш-то чего опять надумал, слыхали? Ну — башка!»

Впрочем, «полюбило всем сердцем» — это тоже как бы фигура речи. Полюбило, но не более, чем когда-то крепостные любили своего в меру либерального барина. Так что если, не приведи Бог, революция — в современных условиях маловероятная — или локальный «русский бунт, бессмысленный и беспощадный» — весьма вероятный — дак то ж и выйдет…

А Иванушке с дедом скоро наскучило на олигарха работать, пусть он и платит нормально. Ибо дело-то не в деньгах, а в чем-то другом, чего они объяснить толком не умеют, лишь чувствуют — высокие технологии, конечно, замечательны по определению, однако вольная грибная охота и все такое…

И ездят они теперь по грузди далеко-далеко. Где пока еще нет олигархов. Хотя, наверное, скоро таких мест совсем не останется, потому что население — если верить самому наивысшему руководству — живет все стабильнее и стабильнее, и конца этой стремительно прогрессирующей стабилизации не видать.

2. ТАКОЕ

Жили-были на белом светике Иванушка и дед. И вот однажды поехали они в очередной раз на рыбалку. С ночевой, далеко, аж под самую Челябу. Впрочем, они всегда ездили далеко и под самую Челябу, поскольку нигде поблизости со времен индустриализации серьезной рыбалки не было.

Они, как рыбаки бывалые, предусмотрительные и основательные, чего только не нагрузили на своего безропотного «Ёшкина коня», но зато выехали с полной уверенностью: ни в чем никакой нужды там, на озере, у них не будет. А то раньше, бывало, по неопытности сколько раз сокрушались: эх, того не взяли, это позабыли, а как раз оно и нужно позарез.

Так что допилили не спеша, разгрузились, и у них целый рыбацкий лагерь вышел. Палатка просторная, в палатке и матрас, и одеяла, и подушки; возле палатки столик складной, два стульчика таких же, примус, посуда, продукты разные. Даже они аптечку с лекарствами всегда с собой брали, а в аптечке бинты, вата, йод, таблетки от головы, сердца, живота, обезболивающие, конечно. Ну и, само собой, лодка, снасти. В общем, хоть неделю живи, хоть дольше, если приспичит. Пока обеспокоенные родители Иванушки не приедут на поиски без вести пропавших да не выдадут обоим пропорционально заслугам каждого.

В общем-то, спешить им особо некуда было. На озеро прибыли в два часа дня — в эту пору редко когда хороший клев бывает — и, по идее, стоило сперва как следует обустроиться, покушать плотно, поскольку дорога долгая и проголодаться оба успели, но — не получилось. Уж сколько раз Иванушка с дедом загодя именно это планировали, но едва увидят на горизонте нужный водоем, так сразу какой-то несерьезный зуд на них нападает — как можно скорее приступить. Непосредственно к процессу. Просто — свербит.

Так вышло и на сей раз. Только спешились, давай лихорадочно разгружаться — разгрузились, покидали все имущество кучей, дед тотчас — палатку ставить да там все стелить, по местам раскладывать, а внук — лодку надувать. И силенок-то еще немного, а уж все может, все умеет — резиновый ком из мешка на траву вытряхнул, раскатал, насос-лягушку привинтил и ну ее топтать. А пока топтал, дед с палаткой разделался и уже в лодку снасти загружать приступил. И так споро у них все получается, так сноровисто и слаженно, что если б соревнования какие по этому делу — точно бы первое место им.

То есть хоть и спешили Иванушка с дедом, а ничего не забыли, ничего не упустили. Не то что некоторые — от берега на километр отъедут и спохватятся, что оставили удочки, вернутся назад, удочки положат и опять — на самое уловистое место у противоположного берега. Но до середины дочапают — тьфу! — перловку взяли, а «Бондюэль» — консервированная кукуруза — на берегу осталась. Ну, и рукой махнут: фиг с ней, основная-то насадка перловка да хлеб, на них карп обычно и берет. Однако в этот раз карп непременно будет предпочитать кукурузу. У нас это «законом подлости» зовется…

В довершение всего дед с внуком умяли по бутерброду с колбасой, не ощутив никакого вкуса, обжигаясь, запили это дело чаем из термоса, да и — в лодку. И отчалили. И минут за двадцать достигли рыбьей стоянки. Сноровисто опустили на дно две железяки на веревках — заякорились, таким образом. Еще пять минут — и удочки, настроенные с прошлого раза, заброшены, и по горсти все той же перловки прямо на поплавки кинуто. И можно минут на десять расслабиться. С чувством глубокого удовлетворения от будто бы выполненного на «отлично» некоего зачетного норматива.

Однако проходит десять минут, и двадцать, и тридцать, и сорок, а рыба — и не думает. И сидеть в полной неподвижности, затаив дыхание, становится невмоготу. Не только Иванушке, но и деду, который тоже никогда повышенной усидчивостью не отличался. Они оба начинают вожгаться, покачивать лодку и булькать, отчего шансы поймать рыбу неуклонно снижаются. Нет, если бы сейчас клюнуло, они бы опять на некоторое время смогли замереть, а если клев, как говорится, разыгрался б, то рыбаки наши запросто продержались бы несколько часов, и ощутили онемение всех членов лишь тогда, когда подойдет время — к берегу.

Но поклевки нет и нет. И «задний ум» тут как тут: ни одной лодки на озере — все по берегам, и ведь тоже знали же, что торопиться на воду никакого смысла нет, только вымотаешься раньше времени да нажаришься на солнышке, нет, в следующий раз ни за что не будем суетиться. А кроме «заднего ума» — и другое еще: не сперли бы чего-нибудь из оставленного на берегу без присмотра. Что совсем даже не исключено, вне зависимости от того, хочется вам думать о людях плохо или не хочется. Потому что бывали случаи и у Иванушки с дедом, и у знакомых мужиков. То есть как ни противно это признавать, однако свой брат рыбак вполне может у своего же брата рыбака непринужденно спереть что-нибудь, тем более если есть уверенность остаться не схваченным за руку. Хорошо еще, что пока не слыхать про откровенный грабеж собратом собрата, то есть не слыхать, чтобы кто-нибудь у кого-нибудь попросту отнял понравившийся инвентарь…

И вдруг — сильнейший рывок! Да нет, не попытка грабежа, а поклевка такая! Иванушка от неожиданности аж чуть удочку не выронил. И он бы ее выронил, но — катушка. На карпа без катушки — нечего делать. Даже килограммовый экземпляр со дна не поднять. Катушка как заверещи-и-т!

— Иванушка, притормаживай, а то лески не хватит!

— И так притормаживаю, только оно и не думает останавливаться!

— Остановится, все равно остановится, не родился еще такой карп…

Однако скорость убывания лески на катушке заставляет деда усомниться в сказанном, он предвидит самое, как ему представляется, невероятное и принимает молниеносное решение избавиться от якорей, что обычно делают рыбаки, когда вдруг внезапно разыгрывается на озере шторм и волны угрожают залить лодку. Многие при этом режут веревки ножом, но тут есть серьезная опасность сгоряча порезать и лодку. Поэтому бывалые Иванушка и дед на такой случай умеют вязать специальные узлы, чтоб — только за кончик потянуть. Секунда-две — и судно свободно. После чего рыбина может даже рыбаков по озеру покатать — бывали случаи. Правда, не с нашими, а с другими.

А тут происходит совсем уж фантастическое — леска на катушке заканчивается, пластиковое удилище с оглушительным треском ломается, прочнейшая японская леска рвется с жалобным всхлипом лопнувшей струны. Но только дед открывает рот, намереваясь выразить сердечную боль, досаду и сожаление, что не на ту удочку клюнула рыбина, которая, по всем признакам, имела шанс стать «главной рыбой» рыбой его жизни, о которой он смолоду мечтал-мечтал да уж перестал почти — отчаялся, как в нескольких метрах от лодки вдруг начинает расти вопреки законам природы этакая водяная гора, перекрывая горизонт и чуть ли не затмевая солнце. А потом вода спадает, и гора оказывается черной, безупречно гладкой да блестящей тушей огромного озерного ТАКОГО, про которого Иванушка с дедом, конечно, слышали, но не верили. И это ТАКОЕ распахивает свою необъятную, правда, по счастью, беззубую пасть, где виднеется вонзившийся в мякоть особо прочный шведский рыболовный крючок № 12 с обрывком лески, и смачно втягивает в себя лодку с нашими несчастными рыбаками.

И становится темным-темно. Как у негра в заднице. Или — в трюме корабля. Или — аж в «черной дыре». Впрочем, ни там, ни там, ни там нашим героям бывать пока не доводилось, а вот в Кунгурской ледяной пещере они как-то побывали, и тамошний экскурсовод специально не надолго выключил свет, чтобы публика ощутила, какова она, абсолютная темнота.

— Дед, ты фонарик в палатке, небось, оставил?

— А вот и нет. Дорогой фонарик-то, новый. Кто-нибудь точно соблазнился б. Рыбаки ведь, что дети, им такие игрушки… В рюкзаке он, там, возле тебя.

И через минуту да был свет. Лодку с рыбаками потихоньку сносило куда-то едва заметным течением. На внутренность пещеры это все вполне походило, не хватало, правда, сталактитов да сталагмитов, зато стены были гладкие и слабо, но все же явственно пульсировали, отчего охватывало странное, ни с чем не сравнимое ощущение повсеместного присутствия всеобъемлющей загадочной и грандиозной жизни, которое подавляло. Подавляло в том числе и страх. Не совсем, конечно, однако в лишающий рассудка ужас этот страх не переходил. А то б — неизвестно…

— Может, попробовать зацепиться за что-нибудь, а, дед?

— Не уверен. Хотя не уверен и в обратном. Черт его знает. Вдруг ему не понравится. И оно что-нибудь выкинет нехорошее. Вот ведь не понравилось, что мы дерзнули его ловить, и оно нас заглотало. Хотя наверняка не хищное.

— А кто оно, как ты думаешь, дед?

— Думаю, скорей всего, кит. Или динозавр. Хотя, пожалуй, все-таки — кит…

— Почему?

— Ну, во-первых, потому, что в океанах нынче китам не жизнь. Браконьеры лютуют. Во-вторых, тепло тут, даже жарковато… Э-эй! — вдруг завопил дед срывающимся фальцетом. — Мы не хотели! Мы хотели — всего лишь карпика! Выплюнь нас!..

В ответ — лишь все то же тихое журчанье да мягкий шорох живых тканей, совершающих, по-видимому, какую-то свою загадочную, никогда не прерывающуюся работу.

— Может, попробовать — по-английски?

— Может… Или — на латыни… Хотя мне сейчас ни одного английского слова не вспомнить — дурацкой рекламой все мозги забиты, а из латыни в голове вертится только «memento mori»…

Между тем фарватер — пищевод или что — явственно сужался, и уровень текущей по нему жидкости убывал, отчего лодка стала время от времени цеплять дно.

— Качественные все же лодки делали башкиры при социализме. Кислотостойкие. Делали бы некачественные — эта жижа уже переварила б и за нас принялась. А так — хоть бы хны. И счастье еще, что оно голодное. Правда, именно потому и на крючок попалось…

— Дед, а с чего ты взял, что оно голодное?

— Было бы сытое, мы бы уже захлебнулись.

— Верно. Я как-то не подумал… Но — запах…

— Бывает хуже. Вот соберемся мы с тобой на леща, и я возьму тебя с собой за опарышем на большую такую помойку. Там запах, так запах… Выбраться бы только… Между прочим многие взрослые мужики даже не могут для себя рыболовную насадку добыть. Пять минут — и блюют. Им покупать приходится опарыша-то…

— Слушай, дед, а давай что-нибудь такое сделаем, чтобы его вырвало! Я как раз мог бы…

— Ну, вообще-то, сидеть сложа руки смысла нет. А понравится ему — не понравится… Что оно нам здесь-то сделает? Так что валяй, экспериментируй…

Иванушка тут же примостился на округлом лодочном борту, сосредоточился, и уже через минуту кое-что увесистое за борт — плюх!

— Теперь будем ждать.

— Сколько?

— Откуда ж я знаю. Надеюсь? не слишком долго. У нас с тобой, вообще-то, со временем, наверное, не очень. Ведь оно же рано или поздно продолжит обедать…

Ждали, ждали — ничего. Наконец дед нарушил молчание. Заговорил медленно, как бы размышляя вслух.

— Знаешь, внучек, рыбы часто таким дерьмом питаются… Оно, конечно, не рыба, но рацион, скорей всего, — тоже. Я даже сомневаюсь, что существует в природе гадость, от которой его бы стошнило. Вполне вероятно, у него даже рвотного рефлекса природой не предусмотрено.

— И как же нам быть? Просто ждать? А сколько?

— Нет, просто ждать мы не будем! Потому что у нас есть еще средство. Попробуем стимулировать другой рефлекс. Противоположной, так сказать, направленности. Который природой уж точно предусмотрен.

— Что ты имеешь в виду, дед?

— В аптечке есть слабительное! Целый фанфурик. Щ-щас мы его ка-а-к жахнем!..

Вот и аптечка. Хорошо, что в палатке не оставили. Но не пропажи опасаясь — вряд ли на аптечку позарился бы кто — и не планируя без отрыва от рыбалки проводить над собой какого-нибудь лечения курс, а потому, что в аптечке, помимо перечисленного, хранились еще ходовые запчасти для удочек: крючки, грузила, поплавки и все такое. Вот и фанфурик. Щ-щас…

— Де-е-д, да разве такого маленького фанфурика хватит? — разочарованно тянет Иванушка, думая, наверное, что дед от отчаяния уже неадекватным делается.

— Конечно, гарантировать не могу, но… Да ты, Иванушка, не смотри, что посуда мелкая, зато в ней средство мощнейшее, импортное, я на себе испытывал, дак… Человеку всего-то пяти капель хватает, а тут этих капель — человек на сто. Дело верное.

— Ну, так лей скорей!

В голосе внука все равно большое сомнение — молодой еще, не слыхал еще о чудодейственной силе химии, которая, как сказал Михайло Ломоносов, «широко простирает руки свои…». Во все места. Однако сомневается и дед, медлит. Потому что, во-первых, сам всю жизнь с большой опаской относится к сладостным понтам зазывал мировой фармацевтической мафии, всячески избегает «химии» и соглашается принять таблетку, лишь когда совсем прижмет; а во-вторых, помнит, что написано в аннотации к препарату насчет передозировки.

— Лей же!

— А, была, не была!

И вылил. И пустую посудину, чуть поколебавшись, кинул туда ж. А то еще одной молекулы не хватит. И стали они с замиранием сердца ждать — что будет. И будет ли что. А ждать пришлось долго. За это время они снова в просторном каком-то помещении очутились, где течение совсем не ощущалось, глубина резко возросла, дышать сделалось еще труднее. Вероятно, это желудок был уже…

Иванушка и дед сидели молча в своей кислотостойкой, но такой, вообще-то, утлой посудине — о чем говорить, когда остатки надежды на спасение стремительно покидают обоих — и тут наконец ощутили некую перемену «погоды». Вроде как сквознячком потянуло. Самую малость. То ли впрямь, то ли померещилось. Ан — опять! И будто бы — незначительное волнение.

— Кажись, начинается что-то? — дед, сам того не заметив, вдруг на шепот перешел. Будто спугнуть опасался.

— Кажись, — также шепотом отозвался внук.

А тут вдруг и впрямь такое началось! Как все заходило ходуном, как поднялась волна аж до самого… Нет, не неба, конечно, однако стремительно заполнила все пространство. К счастью, не жидкостью как таковой, а чем-то вроде густой пены, позволяющей рукой ее на мгновение отмахнуть и коротко вдохнуть, и продержаться на этом вдохе сколько-то…

Иванушка и дед, не успев больше ни слова сказать друг дружке и, таким образом, даже не простившись на всякий случай, инстинктивно пали на дно «Уфимки» и прижались друг к дружке. И понесло их!..

Фонарь новый и дорогой, конечно, потерялся где-то сразу, следом — все прочее, что в лодке было, но уж Иванушку с дедом никакая сила не смогла б от спасительного плавсредства отодрать…

Когда некая неодолимая сила с оглушительным реактивным звуком выстрелила их полузадохнувшимися и ничего не видящими на свободу, Иванушка и дед оказались далековато друг от друга. Да и от лодки. Хорошо, что выстрелило, а то на выходе так плющило, что вряд ли удалось бы даже десяток минут протянуть в таком состоянии. И хорошо, что родители всю прошлую зиму возили Иванушку в бассейн, где он изрядно плавать научился. А дед всегда умел. Так что они почти одновременно до своей посудины, не понесшей ни малейшего урона, добрались — день-то безветренный, по счастью, стоял, влезли в нее, помогая друг дружке, до берега добрались. И уж оттуда увидели, как расплывается на середине озера огромное ржаво-маслянистое пятно. Будто под водой субмарина взорвалась…

А средство-то патентованное до чего забористым оказалось, небось, чудище подобного никогда не пробовало, раз так сильно удивилось — что могут, то могут, фармацевты-стервецы!..

Они еще как следует, с мылом, простирнули одежду, просушили ее, развесив на кусты, собрали пожитки — ничего хоть не пропало, кроме того, что утонуло — да и покатили домой. Несолоно хлебавши, как говорится, зато живые и невредимые, а главное, пережившие столь фантастическое приключение, что расскажи — ни один дурак не поверит.

Ни один и не поверил. Хотя на другой день в теленовостях сообщили, что на одном из челябинских озер случилась экологическая катастрофа, виновников которой ищет природоохранная прокуратура и скоро найдет. Грешили на военных, на окрестные колхозы-совхозы, но больше на городских «новых русских», незаконно, понимаешь, понастроивших на берегу особняков. Притом — без очистных сооружений.

3. ВОЕННАЯ ТАЙНА

В некотором царстве, в некотором государстве жили-были Иванушка и дед. Царство-государство называлось Родиной, и Родина эта была большая-пребольшая, богатая всякими природными ресурсами и потому совсем не жадная, что ее соседям, конечно, очень нравилось, но в то же время и возбуждало в них нездоровые настроения.

И вот, значит, включают однажды вечером Иванушка с дедом телевизор, а там промеж рекламы и рекламы говорят: «Война! Напал на нашу Родину коварный да беспощадный враг. В связи с чем объявляется мобилизация годных к строевой. На всякий случай. Потому что пока, вообще-то, не только танков, пушек, аэропланов, фуражу и баллистических ракет хватает, но и личным составом штат укомплектован. Генералов так даже имеется некоторый избыток, можно было б с неприятелем поделиться, но у неприятеля своих генералов — как нерезаных собак».

— Дед! — тотчас загорелся Иванушка. — Айда на войну!

— Ты же слышал — фуражу хватает!

— Ну, дед! Когда еще такая возможность представиться!

— Что — годных к строевой!

— Ну, де-е-д!

— Тьфу!..

Хотя, вообще-то, дед совсем даже не против был на войну прошвырнуться. Потому что, когда он родился, большая война только-только закончилась, и дед все детство своему отцу завидовал, что тот сильно пораненный пришел, но еще слегка стыдился отца, умудрившегося ни одной боевой награды не заслужить, тогда как он-то, дед, если доведись, уж не оплошал бы! Или — голова в кустах!

Ну, а потом было на редкость затяжное мирное время. Дед вырос, служить попал в стройбат, потому что годным к нестроевой оказался, а когда опять войны пошли — локальные, как их придумал кто-то называть, — дед снова был штатским. И на локальные, от которых прямой и непосредственной угрозы Родине не просматривалось, его как-то не тянуло. Тем более что впечатление об армии у него и в стройбате вполне, притом бесповоротно, сложилось.

Но тут-то — совсем иное дело! И, оказывается, детская мечта отличиться в боях за свободу и независимость Родины никуда не делась, а лишь дремала до поры! Тут же мгновенно проснулась.

Впрочем, конечно, теперь-то дед куда отчетливей понимал, что насчет «головы в кустах» проблем, скорей всего, не будет, а вот насчет «груди в крестах» не стоит даже в голову брать — те, которые в штабах наградные фонды «пилят», таких, как дед, насквозь видят и ни за что, ни при каких обстоятельствах их в списки не включают. Разве только — на благодарность от Верховного Главнокомандующего. То есть все понимал дед, и на эти цацки ему было в высшей степени наплевать. Вот только Иванушка…

И пошли они проситься на войну. А там, возле военкомата, уже собралась целая толпа молодых крепких мужиков, да и женщин немало пришло. Причем — не провожать, а — тоже. Патриотический-то порыв — это ведь такое дело…

— Видишь? — спросил дед.

— Вижу, — ответил Иванушка.

— Понимаешь, что у нас с тобой — никаких шансов?

— Понимаю…

И они вернулись домой. Даже очередь занимать не стали. И другие пацаны с другими дедами — тоже…

Однако с того дня средство массовой информации в их доме уже не выключалось сутками. Боялись пропустить какие-нибудь важные сводки с фронтов. Да ведь программа телевещания с началом войны резко переменилась. Телевидение враз сделалось таким приторно патриотичным, что порой даже самых завзятых, никогда не терявших своего основного чувства патриотов заметно подташнивало. Особенно когда какой-нибудь Шмайсер или другой телеакадемик брались всех учить Родину любить. Нет, делали-то они это весьма убедительно и профессионально, и кто впервые эти лица увидал да впервые эти языки услыхал, наверное, и, минуты не колеблясь, самовольно рванули на ближайший фронт. Вот только вряд ли были такие телезрители в огромной стране.

Само собой, не стало вражеских фильмов. Причем не только таких, где соплеменников Иванушки и деда, одетых посреди лета в зэковские ушанки, пачками кончает какой-нибудь супермен, или где один их вертолет лихо разделывается с целой тыщей наших тачанок; но также и таких, где всесторонне рассматриваются проблемы сексуальных меньшинств да страдания безответно влюбленных миллиардеров. И даже совершенно невинные мультики вылетели из сетки вещания! То есть, казалось бы, все получилось по поговорке, «заставь дурака Богу молиться…», однако подобное объяснение годится опять же только для дураков…

Поубавилось и попсы. Ее тщательно отфильтровали. Правда, тот, который «есаул, есаул…», теперь вообще скакал по экрану беспрерывно, порой почти выскакивая наружу.

Вернулись на экран фильмы да песни дедовой юности. И даже юности его деда. Классический балет после долгого отсутствия восторжествовал снова. И все это чрезвычайно бодрило патриотическое чувство, пока не стало понемногу утомлять, а потом и раздражать все больше. Оказалось, хотя прежде думалось совсем иначе, что фильмы да песни дедовой юности тоже бодяга та еще, а классический балет хоть и неизменно высок, но до него ж таки надо было как-то и где-то предварительно дорасти, а если кто дорасти своевременно не удосужился, то и не выйдет.

Сводки же с фронтов удручали все более. Враг развивал успех. И в призывах Родины все явственней звучали истеричные нотки: «И аэропланов много, да летать на них некому, и фуражу в достатке, да лошади перебиты, и танки есть пока, да экипажи формировать не из кого! И даже генеральские вакансии начали появляться, правда, не потому, что генералы сложили буйны головы на полях сражений, мчась в атаку на лихом коне и увлекая за собой армии да фронты, а потому, что многим давным-давно пора по выслуге лет да и по состоянию здоровья в отставку, вот они и воспользовались конституционным правом…»

Тогда деду еще подумалось, помимо прочего, что, выходит, в мирное-то время не зря столько говорили про депопуляцию. Вымираем, дескать. Но он не верил, что — до такой степени. Ведь великие полководцы во всех предыдущих войнах никогда с людскими потерями особо не считались и высказывались жизнеутверждающе: «Бабы еще нарожают!» Не хватало же всегда, наоборот, инструментов для войны. А теперь — ишь ты!..

К тому времени Иванушкины родители уже были на позициях. Папа воевал на флоте, мама, еще в институте получившая вместе с дипломом аттестат медсестры, исполняла патриотический долг в одном фронтовом госпитале. И снова пошли Иванушка с дедом в военкомат, заколотив окна избушки досками да написав на воротах: «Все ушли на фронт!» Видать, ни малейших сомнений не было у них уже.

А там теперь вся толпа из таких вояк состояла. И многих, хотя не всех, брали. Наших удовлетворили тоже. Хотя для порядка кое о чем спросили:

— Учетная воинская специальность, звание?

— Военный строитель, рядовой! — ответил дед четко.

И внук за него покраснел. Или испугался, что на этот вопрос ему сейчас — тоже отвечать.

— Придется переучиваться.

— Придется…

Иванушку же дядя военком ни о чем не спросил. Ему и так все ясно было…

Чуть их не разбросали по разным подразделениям, но внук с дедом встали на принцип: либо мы — вместе, либо — вообще отказываемся от намерения. Имеем тоже конституционное право. Хотя — на понт брали, конечно. Куда б они делись, в конце концов-то.

И взяли у Иванушки с дедом подписку о неразглашении военной тайны, но саму тайну отчетливо не сформулировали, сказали только, что, мол, вся наша здешняя жизнь, обычаи, нравы и традиции есть наибольшая для всего остального мира тайна.

«Тайна хорошая, глубокая, — решили промеж себя наши новобранцы, расписываясь, кто как умеет, — захочешь — не разболтаешь». И отправились на медкомиссию, чтобы потом — в летную школу.

Вообще-то, дед против танка ничего не имел. И он бы его, пожалуй, довольно легко освоил. Но Иванушке хотелось летать. И пришлось деду гипертонию свою застарелую скрыть, наглотавшись сверх всякой меры эналоприла, а насчет геморроя гнать пургу, мол, нисколько не мешает, мол, я его даже не ощущаю вовсе, мол, в танке-то трясет, а в аэроплане — нет, так что с геморроем одна дорога — в авиацию.

И не особо-то дед при этом душой кривил. Потому что, не имея ничего против танка, он и против крылатой машины не имел ничего, более того, вполне согласный был с внуком, что аэроплан по-любому круче трактора с пушкой, однако порассекать в небе даже мечтать никогда не смел. Но если можно, так — с дорогой душой!

И выучились Иванушка с дедом на летчиков-истребителей и стали воевать с врагом в составе одного истребительного авиаполка, где одного из них сразу любовно прозвали «сыном полка», а другого, не менее любовно, «дедом». И, что самое невероятное, деда за всю войну даже ни разу не парализовало от перегрузок!

Само собой, грядущая неизбежная победа опять, как обычно, ковалась в тылу, народ, как обычно, себя не щадил ради победы, но еще его и другие желающие, как обычно, не щадили, бабам рожать было практически не от кого, но они все равно при всяком удобном случае рожали. Но все же имела эта война и некоторые существенные отличия от войн предыдущих. Так, в частности, она здорово помогла не только народонаселение в целом да основные и производственные фонды резко сократить, но и существенно поубавила паразитический класс, который никогда еще в истории не имел возможности столь открыто и ничем не рискуя свое волеизъявление выражать. В смысле, свои симпатии-антипатии. То есть представители паразитического класса, метко и незлобиво прозванные в народе «плохишами», не желая терпеть никаких неудобств от войны, совершенно свободно и даже без какого-либо досмотра пропускались через линию фронта с чемоданчиками, в которых ничего, кроме пары белья да туалетных принадлежностей, не было, потому что основные активы с довоенной еще поры находились по ту сторону.

Воевали Иванушка и дед, как и намеревались, вполне геройски. Летали парой: внук — ведущим, дед, соответственно, — ведомым, не раз спасали друг другу жизнь, много самолетов противника сбили они, но и самим гореть по несколько раз доводилось тоже, выбрасываться с парашютом на территорию, временно занятую врагом, пробираться потом к своим, но чаще кто-то из двоих, в бою машину сохранивший, исхитрялся сесть неподалеку и вывезти товарища под огнем обозленного врага.

А однажды их сбили обоих сразу. Дед прошляпил. И поймали. И допрашивали. Военную тайну вызнать хотели. Предлагали каждому по сто банок варенья да по десять коробок печенья, но Иванушка и дед только дерзко хохотали врагам в лицо, за что их потом целый день не кормили да еще другими разными способами издевались, заставляя, в частности, палас пылесосить да игрушки, которые сами же разбросали, собирать. Бить, правда, не били, но дошло бы, конечно, и до этого, если бы наши герои не вырыли ночью подземный ход да не сбежали, прихватив с собой много разных трофеев и секретных планов.

Они сбежали и благополучно добрались до своего расположения, где их подвергли тщательной проверке. Мол, небось, вы, ребята, выболтали на фиг под пытками нашу с вами военную тайну и встали на путь прямого пособничества? На что Иванушка и дед сперва напомнили о презумпции невиновности, а когда это не подействовало, сказали напрямки: да вы сами-то из каких, вообще-то, будете, мужики, уж больно нам ваши рожи знакомые, а не вас ли до войны по телевизору показывали в качестве оборотней в погонах? На что в ответ их поздравили с успешным прохождением проверки и дали новые самолеты.

Прямо скажем, черта с два бы Иванушка с дедом отстояли от врага свою Родину, потому что под конец стало не только личного состава населения уже не хватать для войны, но и матчасть всю подчистую издержали, а одним фуражом не много навоюешь. Однако веское слово сказали, как и прежде всегда говорили, «Родины просторы, горы и долины…». А также — дороги и эти… Которых всегда подавляющее большинство. То есть сама Родина, которую все без исключения правители пытаются подменить собой, и это получается, пока не наступает очередная, как говорится, суровая година…

Углубился враг на территорию, а это ведь не какая-нибудь маленькая страна, в которой, куда ни углубись, все равно до своих баз рукой подать, и начались у врага перебои с комфортом — важнейшим фактором жизнеобеспечения и самым наступательным из всех наступательных компонентов войны. Биотуалеты, в частности, из-за бездорожья и стремительного наступления безнадежно отстали, а бойцы-то, оказывается, без них — просто на корточках — вообще разучились. Думали, не разучились, а попробовали — ни в какую. И тотчас — паника среди военщины, сразу на родине военщины марши протеста пошли, притом не только мирные да с позволения властей, но и стихийные — бессмысленные да беспощадные, как про них один классик сказал. И правительства разбойной коалиции одно за другим — на попятную. И стали выводить контингенты. А Иванушка с дедом да товарищи их боевые, само собой, им, контингентам, — в хвост и в гриву!

А враг-дурак будто не знал, что так уже сто раз бывало! А если знал, то, как и его предшественники, не избежал старых как мир заблуждений: что он умней всех своих предшественников и что на его стороне финансовая мощь да весь технический прогресс. То есть выходит, враг свою-то военную тайну не усвоил толком, а уже на чужую губу раскатал. Вот же — глаза завидущие, руки загребущие!..

И пришла победа…

Как и предвидел дед, наградами их с Иванушкой обошли. И он решил, чтобы внук не расстраивался, немного схитрить: ночью, когда Иванушка спал, достал из древнего комода старую шкатулку, до которой тот чудом пока что добраться не успел, вынул из нее собственные давние побрякушки — не награды, а просто значки: «Ударник коммунистического труда», «Почетный донор» да «Отличник военного строительства» — отчистил с них зелень и, пользуясь тем, что Иванушка пока читать не умеет, утром торжественно вручил, само собой, не удержавшись от маленького, но впечатляющего вранья. Дескать, ночью был проездом на всемирную конференцию по обустройству послевоенного мира сам Верховный Главнокомандующий, будить своего отважного сокола не разрешил, а приказал от его имени и по его поручению, так сказать… Вот…

«Вырастет — посмеемся вместе!» — подумал еще дед.

Иванушкины родители вернулись с войны также невредимыми, живыми и краше прежнего. Чего не скажешь про миллионы других соотечественников. На Родине свирепствовали, разумеется, разруха и голод. И враг, опозорившийся, конечно, здорово, но, как обычно, навсегда не поверженный, уже руки опять потирал: «Ну, ты, дура, все равно же на карачках скоро приползешь! За кредитами. И тогда уж…» То есть снова предвкушал, что — не мытьем, так катаньем…

И просчитался. Не учел оставшихся после всех побоищ запасов фуража. Не подумал, что военная тайна этой Родины и в том, в частности, состоит, что народ, если ничего нет, может какое-то время на фураже продержаться. А потом насадит, где только можно, стратегической картошки и уж на картошке-то!..

4. СЕРАЯ ПТИЧКА С КРАСНЫМ ПЯТНЫШКОМ ВО ЛБУ

В некотором царстве, в некотором государстве, где строго, но справедливо правил на том историческом этапе славный государь Владимир Мелкий из династии ГРУ, жили себе да поживали некие Иванушка и дед.

В целом-то царило в их доме полное взаимопонимание, и были они, что называется, не разлей вода, расставаясь ненадолго, сразу принимались люто тосковать друг по дружке, однако все же случались промеж них изредка размолвки по разным поводам. Притом вовсе даже не принципиальным. И всегда из-за Ванькиных вредности да упрямства, которые сидели в нем заместо характера. Потому что характер-то у человека в процессе жизни выковывается, а вредность и упрямство сразу при рождении выдаются. Если не раньше. И вот однажды они так сильно поссорились, как никогда прежде не ссорились.

А все началось с того, что Иванушка с некоторых пор вдруг полюбил развинчивать дедовым инструментом всякие механизмы. Это он таким образом готовился механиком стать, когда вырастет, и машину времени построить да вечный двигатель, хотя у самого силенок пока даже на разборку не хватало, и, в сущности, развинчивал-то все дед, а внук только указывал, какой винтик или гайка — следующие. Нет, на «Ёшкиного коня» Иванушка не покушался, может, потому, что деду так и так эту допотопную мотоциклетку едва ли не каждый день ремонтировать приходилось, однако три давно поломанных и валявшихся без всякого смысла будильника да портативную печатную машинку «Москва-2М», исправную, только морально устаревшую до неприличия, они добросовестно разукомплектовали. И хотя подобная работа уже давным-давно ни малейшего удовольствия не доставляла, проделал ее дед под руководством внука совершенно безропотно, как и многое другое проделывал — только б своего бесценного ублажить.

«Москвы-2М» им хватило аж на три дня, и дед потом даже искренне изумлялся — до чего ж большая номенклатура была, а с виду ни за что не подумаешь! Однако больше пригодных для разборки механизмов в доме не осталось. Не считая, само собой, тех, что функции свои исполняли исправно и ни в какой профилактике, ни в каком тем более ремонте не нуждались. Правда, дед в глубине души держал-таки один вариант: пожертвовать внуку пылесос «Урал». Но только в самом крайнем случае! Да заодно уж и самому посмотреть, что там внутри. Моторчик, если свинтить назад не удастся, можно приспособить для чего-нибудь…

А внук и покусился на святое. На дедов ноутбук. Тоже, конечно, морально устаревший — хотя так устареть, как «Москва-2М», само собой, у него возможности не было — и тоже вполне еще годный. Для незатейливых стариковских забав — порнушку там под настроение поглядеть тайком от внука, сграфоманить чего-нибудь на досуге в надежде, что Иванушка, когда вырастет, прочитает и оценит масштаб загубленного таланта.

В общем, встал дед грудью на защиту своего достояния. И препирались они с внуком минут десять. И ни который не уступает ни которому. Коса, как говорится, — на камень. И рассердился Ванька страшно. Да как треснет деду по лбу Годзиллой. Трансформером таким, дедом же подаренным. Он, по счастью, пластмассовый был, но тем не менее — Годзилла.

И дед — от неожиданности больше-то — как грянул оземь! В смысле, пал. И мгновенно превратился в меленькую серенькую птичку с красным пятнышком во лбу. Чечетками такие птички называются, а по-местному — чеханками. «Чик-чирик!» — и выпорхнул дед в форточку. Иванушка, конечно, сразу за порог. Боялся, что старый уже пропал из пределов видимости, но тот, оказывается, на ближайший тополь уселся и внука ждал, чтобы сказать ему прощальное слово.

И говорит, стало быть, дед с дерева человеческим голосом:

— Прощай, мой любезный внучек. Любил я тебя так, как уж никто и никогда любить тебя не будет. Но сегодня ты меня обидел смертельно. Поэтому я превратился в птичку, которую ты сейчас видишь и слышишь, и теперь от тебя улетаю.

— Куда улетаешь-то, если не секрет?

— Не секрет. Да у меня от тебя отродясь секретов не бывало. Будто не знаешь. Короче, надумаешь повиниться, ищи меня за морем-окияном на острове Непьяном. Найдешь да прощения попросишь — может, обратно дедом стану. И вернусь домой. А может, и не стану, и не вернусь. По обстоятельствам, короче…

— А где он, остров-то этот?

Но ничего больше не сказала Иванушке маленькая серенькая птичка с красным пятнышком во лбу. Ни человеческим голосом, ни другим каким. Лишь печально так чирикнула опять и вспорхнула. Только ее и видели. Растаяла в мутном небе…

День ли, два ли проходит, приезжают Иванушкины родители проведать обоих. И деда-то и нет!

— Куда девался? — спрашивают недоуменно. — Неужто тебя одного без пригляда оставил? Вроде такой безответственности за ним прежде не водилось…

— Улетел, — отвечает Иванушка своим обычным невозмутимым голосом. Уж он такой — может, в душе все кипит, а вида ни за что не подаст. Кремень. Или стесняется чувства проявлять.

— Как — «улетел»?! — опешили родители.

— Нормально. По воздуху.

— Говори толком, Ванька! — не выдержала Ванькина мама, потому что, во-первых, дед ее родным отцом был, а во-вторых, потому что была эмоциональней папы, в которого Иванушка, в смысле сдержанности эмоций да чувств, очевидно, и уродился. — Дед никогда раньше такой моды, чтоб улетать, не имел!

— Так я и говорю: грянул оземь, превратился в маленькую серенькую птичку с красным пятнышком во лбу и — в форточку.

— Как это «грянул»? И с чего — вдруг? И откуда красное пятнышко во лбу?

— Ну, это я его — по лбу… Годзиллой… Нечаянно.

— Ох, я тебе щ-щас врежу, несносный мальчишка! Небось, слышал — «за нечаянно бьют отчаянно»?

— Ну, слышал… Ну, врежь… Пользуясь тем, что я не могу ответить тем же. Но должен напомнить — дед бы не одобрил. Он был убежденный противник телесных наказаний и тебя саму ни разу в жизни — даже пальцем… И — никого…

— Ты, Ванька, ври, да не завирайся, елки зеленые! — подал-таки голос отец и даже позволил себе то единственное в своем роде ругательство, которое, воспитанный в старых традициях, мог позволить себе в присутствии женщин, детей и родственников. — Такого в природе не бывает, чтобы человек — в птичку…

— Ну, это, Андрюша, — перебила отца мама, — ты зря. Плохо нашего деда знаешь. А он, сколько его помню, не то чтобы оригинальничал всю дорогу, однако повторяться ужасно не любил. От банальщины его просто выворачивало. Так что… Хотя — в птичку… Это уж, пожалуй, возрастное…

— А куда полетел-то? И когда вернуться обещал? — Это она опять — к Иванушке. — Не мог же дед улететь молчком, потому что вообще не может — молчком!

— Не может, ага. — Иванушка почесал затылок, соображая, видимо, как бы так сформулировать, чтобы — не слишком… Но ничего не придумал — словарный-то запас пока не ахти, да и хитрости еще убедительной не нажил. И выложил слово в слово.

— М-м-да…

Но задумываться надолго мама обыкновения не имела. Да и о чем тут задумываться — дело ясное. В общих чертах. Она б на месте деда, может, — тоже. Хотя вряд ли. Она б скорей всего впрямь «врезала», потому что отцовский оппортунизм — ей не указ. Тем более что у нее — высшее педагогическое, а у отца, считай, — никакого. Врезала бы, наказала бы паршивца материально как-нибудь и заставила прощения просить. И попросил бы как миленький.

— В общем, так, Ванька… — Мама в такие моменты совершенно искренне думала, что выражает обоюдное родительское мнение, сформированное в процессе взвешенного и всестороннего обсуждения, и такое с женщинами случается всегда, если оно им позволяется. — Крепко ты деда обидел. Крепко. Деда, который тебя… Сам знаешь. Который тебе… Да и это ты знаешь не хуже. И я не вижу нужды в наших с папой подсказках. Ты уже почти взрослый… Что думаешь делать?

— Пойду.

— Куда?

— Куда глаза глядят.

— Зачем?

— Деда искать.

— А — устанешь?

— Отдохну и — дальше. Пока не найду.

— А найдешь — что скажешь?

— Больше не буду так делать.

— «Прости, милый дедушка!» — не удержалась от подсказки мама.

— «Извини, дед», — скажу.

— Ладно, сойдет и это, раз уж ты такой, — неожиданно легко отступила мать. — Но искать наобум — никогда не найдешь.

— Сам знаю. Спрашивать у всех буду.

— Для начала, — это опять подал голос скупой на слова папа, — надо в атласах посмотреть. Боюсь, что Непьяных островов не один. Подозреваю, что все эти острова маленькие и не на всякие карты нанесены. Кроме того, совсем не представляю, как остров с таким названием может очутиться за морем-океаном. Уж больно оно… Сухопутное какое-то. Больше годится для островка на реке или на озере…

Вот как много слов разом истратил папа. Значит, тоже разволновался. По мере возможности. И тоже ему деда жаль. Но особенно, конечно, Ваньку.

— Атласы — вчерашний день. Замучаешься искать. Тем более что, как сам же сказал, можно и не найти. Зато в Интернете есть все. Интернет я беру на себя. А касательно «моря-окияна», то будем считать, что это излюбленная дедовская фигура речи. Он без них — никак… — Но, может, не зря мама всегда и во всем брала инициативу в свои руки?

Таким образом, скоро Иванушка обо всех Непьяных островах — а их оказалось шесть — имел исчерпывающую информацию. И все они находились в пределах родного царства-государства. Так что не пришлось родителям для малолетнего сына даже загранпаспорт оформлять, а то б — еще морока. И абсолютно прав оказался отец — островки все мелкие, на реках да озерах. Видать, человек-то он разбирающийся, хотя и немногословный. А еще он же заказал знакомому кузнецу железные кроссовки, да посох чугунный, да меч из старого рессорного листа. Чтобы — как положено. Ну и, наконец, дали родители Иванушке сколько-то денег, суму переметную, проинструктировали насчет сомнительных знакомств и тому подобного, наказали, чтобы каждый день звонил по сотовому, докладывал, что и как, а в экстренных случаях мгновенно посылал сигнал тревоги, до околицы проводили, мать его перекрестила — как раз недавно научилась этому делу — отец руку пожал, как большому, и пошел себе мужичок. Куда глаза глядят, но, само собой, руководствуясь при этом имеющейся информацией.

Конечно, родителям очень хотелось — тоже. Но они характер выдержали. Не поступились принципами. И правильно. Должен же кто-нибудь…

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Потому что обойти Иванушке пришлось всю огромную страну. Конечно, он не только пешком по ней перемещался, но и автостопом, и на поезде, и даже один раз по воздуху. Правда, не на самолете, а просто в пути встретил случайно одного старого доброго, правда, заочного знакомого по имени Бэтмэн — героя популярных некогда комиксов, имевшего крылья летучей мыши и беспрестанно творившего разнообразные добрые дела — и этот Бэтмэн его переправил по воздуху на очередной остров.

Деда, к сожалению, на том острове, как и на всех предыдущих, опять не оказалось, но зато, пока Иванушка скитался по белу светику, довелось ему познакомиться со многими добрыми людьми, животными, а также вымышленными персонажами, о которых, возможно, еще будет идти речь, а возможно, и нет — это уж, как говорится, куда кривая выведет — отчего тоже сделался добрей, мудрей, мягче и чутче.

Кроме того, на одном из этапов большого пути — и об этом нужно со всей откровенностью сказать — пристрастился Иванушка к пиву «Бочкарев» да куреву «Winston», отчего вполне мог с правильного пути сбиться. Но не сбился — вовремя вспомнил, как мерзко воняло от деда после того, как он «Балканки» своей накурится, а также краткие, в воспитательных целях, ссылки деда на суровый, но поучительный опыт его тревожной алкоголической молодости, когда он имел хорошие шансы вообще не дожить до своего счастливого «дедства».

То есть приключений всяких было — не пересказать. Хотя и попытаемся, конечно, однако наверняка многое упустим. Увы, такое дело.

Само собой, пришлось Иванушке познакомиться и даже повоевать со всякой противной нечистью, мечом помахать, отчего меч, конечно, покрылся многочисленными боевыми зазубринами, но зато его владелец сделался почти настоящим витязем.

Хотя, вообще-то, Иванушка, следуя наказу родителей, а также вспоминая и вспоминая во дни тяжкого похода деда своего, который, когда хотел, здорово умел улаживать разные конфликты, старался слишком уж кровавых побоищ избегать, а разрешать возникающие противоречия за столом переговоров, ища компромиссы и добиваясь консенсуса…

Между тем стальные подошвы кроссовок до дыр прошоркались. И чугунный посох истерся, стал коротким да неудобным. И пришлось его выбросить. Но как раз до последнего известного Интернету «Непьяного» было уж рукой подать. То есть, по всем приметам, грандиозное путешествие подходило к концу. Беглому деду просто-напросто некуда уже деваться.

В самом веселом расположении духа переправился Иванушка на этот островок вброд, а там — ни души. Только знатные фермерские овсы колосятся и шумят на ветру. Раздолье им там, не потравит никто, островок-то маленький, и даже мелкой зверушки-пташки ни одной не видать.

И закричал что было мочи Иванушка:

— Овсы-ы!!!

А овсы ему:

— Чо-о-о?

— Не видали ль вы моего деда?

— Не-е-е…

Зато на крик приплыл на плоскодонке фермер. Обеспокоился, видать, что овсы его прекрасные потравят.

— Ты зачем тут, мальчик? Тут — нельзя. И почто блажишь, овсы мои удручаешь?

— Как же мне не блажить, — отвечает фермеру Иванушка трагическим голосом, — грусть-тоска меня съедает, потому что мой дед велел искать его за морем-окияном на острове Непьяном, и я уже все шесть этих островов посетил — ваш как раз последний — а деда ни на одном не нашел! И в Интернете больше нет островов с таким именем.

— Ну, это еще не последняя инстанция, — сказал рассудительный селянин и многозначительно на небо поглядел, — и дед твой тоже… Нешто можно ребенка одного посылать незнамо куда? Хотя, конечно, ты парень самостоятельный и уже почти большой, но я бы лично не рискнул…

А был ли ты на нашей речке немного выше по течению? Там же еще один остров так называется. С недавних пор. Точнее, Непьяный-бис. Который от веку Светкин Прыщ был — в честь, значит, правившей нашим царством-государством лет пятьсот назад Светланы Прелестной, но пару лет назад прибрала островишко к рукам одна злющая-презлющая стерва. Или ведьма настоящая. Или змея подколодная. Тоже Светка. Говорят, большими делами в городе ворочает. И остров переименовала. Мол, ради исторической справедливости. У самой же фантазии не хватило, чтоб — пооригинальней как-то. А там овсы тоже прекрасно росли. Но теперь их нет. Только газоны английские да лужайки для гольфа. Да еще, само собой, домина огромный, и вокруг него сад. Конечно, красиво так-то, слов нет, но овсы…

Законного мужика у Светки нет — больно уж страшна. А вот несколько прихлебателей служат. Садовник, охранники и этот… Мажордом. Вполне возможно, что один из них — твой дед.

Конечно, Иванушке обидно было слышать такое про своего деда. Дед, само собой, не без недостатков, но чтобы прихлебателем… Да у стервы… Но не стал объяснять, что его дед, вообще-то, в данный момент времени — маленькая серенькая птичка с красным пятнышком во лбу — больно долго, да еще на смех поднимут, да и какой смысл объяснять.

— Спасибо, — только и сказал он фермеру.

И побрел к берегу, думая, что вверх по течению он не пойдет. Потому как находится в пути уже давно, а остров зовется Непьяным-бис с недавних пор. Но куда направиться еще в поисках этого зловредного деда, Иванушка понятия не имел. Да тут еще вдруг подумалось, что, может, дед напутал и его искать надо на Трезвых островах. А это ж — совсем отдельная эпопея…

Отчего, оказавшись на берегу, решил он все же попытать счастья в указанном направлении. Надежда же последней умирает.

И через какой-то час был на месте. Домина, стоявший посреди островка, ему тотчас напомнил замок одного знакомого олигарха, хотя внешнего сходства — ни малейшего. Совсем другой архитектурный стиль, да и вообще. А вот напомнил. Может, это — пресловутый дух наживы и чистогана вокруг витал да в чуткие детские ноздри бил?

Однако былой опыт сгодился. Как и тогда, с дедом, Иванушка не полез на рожон, а подкрался к «живой изгороди», залег. Стал производить то, что называется на военном языке «рекогносцировкой».

И тут в кармане завибрировал сотовый. Хорошо, что звук наш лазутчик предусмотрительно отключил.

— Да… — почти шепотом.

— Сынок, от деда «сэмэска» пришла! Я ж говорила — не утерпит дед! Его даже, наверное, искать-то не стоило!

— Чо пишет?

— Чо обычно пишут — скучаю, жду.

— Адрес есть?

— Есть, есть адрес!

— Говори же скорей!

И мама прочитала адрес. И оказалось, что Иванушка прибыл-таки на место…

Но сразу же в сердце — тяжкое подозрение. Неужели? Неужели — продался дед ведьме, и служит ей верой-правдой, и забыл своего Иванушку, и всех-всех забыл? А что прикажете думать — птички «сэмэски» не шлют. Стало быть…

Пробрался Иванушка в сад, позвал тихонько:

— Дед, ты здесь?

Ни звука в ответ.

Подкрался к открытому окошку. «Точно — продался. Эх, дед, дед!.. Но ты мне скажешь, как же этой ведьме удалось!»

А на окне — клетка. Золотая! И в клетке — маленькая серенькая птичка с красным пятнышком во лбу!

— Ты, что ли, дед?!

— Я, я, Иванушка!

В смысле, «чик-чирик!», но внук моментально понял. Хоть и по-птичьи.

— Дед, прости меня, я больше никогда не буду так делать!

— Охотно прощаю, птенчик мой!

И открыл Иванушка клетку, и в тот же миг мягкий серенький комочек прямо перед Иванушкой на землю — шмяк! В смысле, грянул оземь! И дед словно бы из воздуха материализовался. Обнялись, конечно, сразу, дед, конечно, сразу прослезился, да и внук, сказать по правде, удержался едва.

— Дед, но ты тоже больше так не делай! До крайности не доводи. Потому что всегда можно отыскать компромисс и прийти к консенсусу.

— Не буду, никогда не буду, Иванушка! И этот дурацкий ноутбук… Давно уж новый — пора. Накопить — и купить!

— Само собой. Тем более что мама с папой денег сколько раз в долг насовсем предлагали. А у тебя, видите ли, — принципы…

— Верно, все верно, Иванушка, теперь бы только выбраться отсюда…

Но — не тут-то было. Потому что охранники их уже успели в кольцо взять. И пистолеты — наготове.

Конечно, Иванушка тоже свое оружие обнажил. Но засомневался маленько. Потому что — холодное против горячего…

— Не бойсь, Иванушка! — вскричал дед срывающимся фальцетом — давно по-человечески не говорил, вот и разучился. — Они не будут стрелять, у них Закон о частной охранной деятельности такой, что лучше убежать, чем оружие применить! Тем более — по ребенку…

— А кто боится, кто боится?! Да я, чтоб ты знал, таких охранников…

И начал Иванушка бешено вращать над головой свой сверкающий меч — как есть «грузовой вертолет на холостом ходу».

И впрямь отступили супостаты.

А Иванушка и дед — деру с острова. На берегу, однако, успокоились. И дед прояснил ситуацию. Мол, ведьма сразу его вычислила. Типа — птичка не настоящая да к тому же залетная. Типа — ни паспорта, ни регистрации, ни вида на жительство. И заманила хитростью в клетку. А в клетке человеческий облик, чтобы пожаловаться куда следует, никак не примешь. И шантажировала. И цинично домогалась. И даже жениться на ней требовала. Чтобы, значит, Иванушкин дед ее бастрюков-внучат лелеял да баловал. Но дед — ни в какую. Такую твердость характера проявил, что Иванушке даже не снилась.

И так бы, наверное, пропал дед в клетке. Совсем пропал. Но появился в доме новый мажордом — добрый человек, дай ему Бог здоровья, — с которым деду удалось как-то договориться, чтобы «сэмэску» послал…

— Да нет, дед. Я тебя и без «сэмэски» уже почти нашел. Хотя, конечно, мажордому все равно — дай Бог здоровья. Бастрюков лелеять… Пошли домой, что ли?

— Пошли-пошли, конечно…

— Дед, а может, ты меня на шее понесешь? Как когда-то.

— Ну, что ты, Иванушка, — большой ведь!

— Понеси, дед, а? Я железные кроссовки сниму и даже меч выкину. Он уж теперь ни к чему.

— Вот какой… Ну, полезай уж… Но меч — с собой. Мы будем им траву для кроликов косить.

То есть Иванушка за отчетный период исправился, конечно, однако не совсем. Хотя, с другой стороны, если ваш ребенок вдруг однажды «исправится совсем», то обрадуетесь ли?

5. РЫБКА МАЛА — ДА ВЕЛИКА

В Тридевятом царстве — согласно старому и давно отмененному административно-территориальному делению — жили-были Иванушка и дед. А в Тридесятое государство они на своем «Ёшкином коне» на рыбалку частенько ездили. Да и все их знакомые туда ездили, потому что там было много озер и сравнительно мало рыбаков, а поблизости, стало быть, наоборот.

Так и говорили все: из Тридевятого — в Тридесятое. Потому что народ всегда долго привыкает к подобной смене вывесок и, к примеру, по сей день называет муниципалитет поссоветом, тогда как поссовет уже немало лет в горсоветах да исполкомах походил и уж не первый год по-нынешнему именуется, готовясь вот-вот стать администрацией городского округа. А, наверное, потому долго привыкает, что, во-первых, все вполне еще может — бывали же случаи — обратно повернуться; а во-вторых, что более существенно, подобные «реформы» пока что ни разу ощутимого облегчения жизни не приносили, а наоборот — утеснения различной степени тяжести да мороку при оформлении всяких неизбежных дел: похорон, свадеб, рождений, технического осмотра автомототранспорта…

А раз ездили Иванушка с дедом на рыбалку в Тридесятое, то, само собой, уже и знакомцев в тамошних муниципальных образованиях имели, и даже, можно сказать, подружились кое с кем. Из-за чего довольно неплохо знали и об особенностях тамошнего обитания, и о житийно-бытийных проблемах Тридесятого, которые, конечно, в основном совпадали с их собственными, но подчас и весьма существенно отличались. Особенно с некоторых пор.

Потому что с некоторых пор посреди Тридесятого государства в мрачном гранитно-мраморном сером замке поселился ужасный рыжий великан по имени Чебакс, которому местные жители сразу придумали два противоположных по смыслу прозвища. Причем, если кто-то решил уже, что одно из прозвищ — «Чебак», то это — пальцем в небо. Хотя нельзя не согласиться, что именно «Чебак» и напрашивается в первую очередь. Тем более что Чебакс этот, как и все великаны, умел, в случае необходимости, превращаться в любое живое существо, но чаще и без всякой необходимости, а исключительно в охотку, превращался именно в чебака. И резвился в озере на мелководье.

Но тем не менее в одних случаях люди называли великана «Команданте Че», намекая на революционное прошлое соседа, а в других — «Господин Бакс», намекая и так понятно, на что. И в этом был глубокий смысл, поскольку Чебакс впрямь имел двойную природу. Как сказали бы физики, корпускулярно-волновую.

Но если совсем по-простому выразиться, то был этот великан одновременно и крупным государственным чиновником, и одним из богатейших великанов своей страны. И начинал как революционер, правда, — и это многих тогда сбило с толку — революцию он делал не для блага обездоленных, как обычно делают, хотя никогда не получается, а во имя общечеловеческих ценностей. И сделал. И все поделил. Поровну. А уж дальше — кто как…

Естественно, что при этом самому Чебаксу тоже досталась определенная доля общечеловеческой ценности, и стал он в итоге, пожалуй, неуязвимей всех прочих великанов, которые как ростом, так и массой его часто превосходили. Хотя, конечно, уязвимость прочих тоже была весьма относительной.

А дальше этот, значит, Чебакс потихонечку, полегонечку, с хитроватой и даже как бы ехидной улыбочкой, неизменно ссылаясь на высшую государственную целесообразность и не выказывая ни малейших наклонностей к пошлому средневековому людоедству, чем часто грешили иные великаны, закабалил всю округу. Да что там округу — население всего Тридесятого царства, по существу в рабство обратил! В том числе даже мелкий бизнес, который и в Тридевятом вечно прибедняется, а на самом-то деле ему, как всякому малому хищнику, палец в рот не клади. Но тут, в Тридесятом, этот мелкий бизнес уже совершенно обоснованно и кроме шуток стонал под игом. Потому что он ведь как-никак с потрохами зависит не только от больших хищников, но и от самых мелких травоядных, которыми непосредственно питается…

Чебакс, построив свой неприступный замок в самом сердце, так сказать, Тридесятого, потихонечку, как уже сказано, полегонечку начал к нему подтягивать (и в прямом смысле, и фигурально говоря) линии электропередачи. И со временем подтянул все, какие только были. И на пятьсот киловольт, и на двести двадцать. То есть Чебакс взялся обеспечивать энергобезопасность державы, обеспечивая всех электричеством. Сперва, считай, по бросовым ценам, а потом все более и более накручивая тарифы да ссылаясь при этом на мировые цены.

Но при этом Чебакс ни единого разу в рассуждении себя лично не использовал модное словцо «приватизация», а только — гораздо менее модные: «реорганизация», «модернизация», «демонополизация», «децентрализация»… Да, «деверсификация» еще — значение которого вряд ли сам толком понимал, несмотря на изрядную, правда несколько одностороннюю, образованность.

Но самое занятное: он эти все, оканчивающиеся на «ция», похоже, действительно проводил, потому что в результате всем, но особенно людям, сведущим в энергетике, но не сведущим, к примеру, в менеджменте, вконец головы заморочил, чего, должно быть, и добивался.

Поэтому, когда в итоге, например, демонополизации получилась совершенно дикая монополизация, никто уже ничего не соображал. Нет, конечно, все прекрасно видели своим зрением стянутые в единый пучок провода и отчетливо слышали, как эти провода плотоядно гудят, в одну сторону подавая напряжение, а в обратную высасывая из потребителей все, что только можно из них высосать! Но никто уже ничего не соображал.

То есть все поголовно Чебаксу задолжали — он ведь, собака, до поры, до времени отпускал энергию в долг без ограничений и только потом начал производить веерные отключения. А долги получились такие, что не было ни малейшей надежды их как-нибудь когда-нибудь погасить, дай Бог — текущие платежи. И коварный Чебакс уже ничем не гнушался: брал в счет долгов, как говорится, сырым и вареным, крестьяне да ремесленники возами и за бесценок везли ему выработанный тяжким трудом продукт. Которым он сперва забивал свои необъятные закрома да сусеки, создавая таким способом искусственный дефицит на рынках мира, а потом стал отгружать, один за другим обрушивая эти самые рынки и получая несметные барыши. Барыши же в виде слитков драгметаллов, ювелирных изделий да каменьев самоцветных уже более компактно и основательно ложились в упомянутые складские емкости.

Но и это еще не все. Потому что были и такие потребители электричества, которые ничего, сверх скудного пропитания для своей семьи, не производили. Так вот они дни и ночи напролет горбатили на полях и виноградниках великана, пасли его тучные несметные стада и делали много другой изнурительной работы.

Но и это еще не все! Потому что рыжий великан — не молоденький уж, между прочим — более всего любил, когда задолженность по электроэнергии гасили юными непорочными девами. И в некоторых случаях, например, если деве удавалось как-то особо отличиться, Чебакс даже мог явить, вообще-то, не свойственные ему великодушие и щедрость — списать долг на большую сумму, нежели уговаривались, а малышке отвалить щедрое приданое.

Конечно, все это за версту разило откровенной и пошлой уголовщиной, но заявления в полицию ни разу ни от кого не поступало, что можно объяснить разными причинами, в том числе и вполне уважительными.

Ну, а при взгляде со стороны виделась во владениях великана сущая идиллия. И не раз бывало, что досужий чужестранец, путешествуя от нечего делать по свету и проезжая Тридесятым государством, останавливал машину для фотографирования живописных видов да заодно спрашивал на местном ломанном: «Камрады, итс чей такой прекрасный стад?» На что ему дружно отвечали: «Великана Чебакса, чей же еще!» А женщины и детишки малые, кое-как разогнув натруженные спины, на вопрос: «Чей итс такой великолепный полье, чилдрен энд миссис?», угрюмо глядя исподлобья, роняли скупо: «Чебакса, благодетеля нашего, полье…»

И путешественник записывал в дорожном блокноте что-нибудь вроде: «В Тридесятом государстве жить стало лучше, жить стало веселей, рабочих мест — за глаза, и люди выражают глубокое удовлетворение от того, как поставил дело здешний эффективный менеджер господин Чебакс…»

Кстати, Иванушка и дед, живя в другом месте, слышали про Чебакса не только от приятелей из Тридесятого, но и по телевизору, где его тоже называл эффективным и даже выдающимся менеджером один страстный телекомментатор, пытаясь перезаразить своей убежденностью миллионы телезрителей, однако вряд ли ему это удавалось. Дед, во всяком случае, имел стойкий иммунитет против подобной инфекции и брюзжал, мол, откуда тебе-то, бывшему завотделом писем некогда солидной, а после неузнаваемо пожелтевшей молодежной газетенки, знать, кто эффективный менеджер, а кто выдающийся — что ты сам-то в менеджменте смыслишь?

Старый, разумеется, получить из телевизора вразумительный ответ не рассчитывал да и не нуждался в ответе, потому как и сам его знал — ниоткуда. А еще деду было совершенно ясно, что теперь, когда по телевизору можно безнаказанно лепить любую либеральную чушь, отчего бы ее не лепить? Тем более если знаешься с Чебаксом со времен, когда будущий великан энергично проводил единственно верную молодежную политику в ампирном здании напротив и вы с ним вместе скакали на дискотеках для актива, а после снимали раскрепощенных комсомолок да с гиканьем и свистом увозили куда-нибудь…

Впрочем, все это Иванушку и деда как бы не касалось. Потому хотя бы, что они тоже считались в Тридесятом как бы иностранцами. Как бы гостями. Раз вида на жительство не имели. Но однажды — коснулось. Приехали они, как обычно, на рыбалку, а озеро — огорожено! Иванушка было — за пассатижи, а дед ему — постой-ка! Надо, мол, хоть почитать, чего пишут. Читай, раз грамотный, ответствует внук и готовится — перекусить. Как обычно. Но дед его руку перехватывает и вслух читает, что написано на одной из табличек, какие развешаны по всему периметру: «Частная собственность! Купание, загорание, рыболовство и пр. воспрещается!..» Это мы уже проходили, бубнит себе под нос дед, но — дальше: «Под напряжением! Опасно для жизни!»

— Стоп, внук! Тут нас убить грозятся!

— Кто?!

— Чебакс, видимо. Колючка-то — под током.

— Вот гад! И как нам — теперь? Домой? Не порыбачив?

— Ну, уж нет. Дай-ка, я сам…

И дед спокойно перекусывает проволоки — пассатижи-то монтерские — а потом каждую в отдельности и тоже с помощью пассатижей оттаскивает в сторону. И они проезжают, и рыбачат весь день. А вечером их встречает на берегу Чебакс собственной персоной. Он при галстуке, приветливо улыбается, смотрится куда симпатичней, чем на экране. И не такой уж великан, хотя, конечно, мужчина рослый. И сопровождают его два угрюмых амбала — это, как несколько позже догадались Иванушка и дед, чтобы самому рук не пачкать, ибо западло ему — которые, ни слова не говоря, начинают деда маленько как бы мутузить, никакого внимания не обращая на Иванушку, хотя тот, разумеется, яростно рвется деда оборонить, но его просто отшвыривают в сторону, как нечто несущественное и неодушевленное.

— Хватит, — говорит через минуту великан амбалам.

И — деду:

— Тебе, любезный, все ясно?

— Еще как! — отвечает дед, поднимаясь с земли и отряхиваясь. Пострадал он не сильно — разбита губа да фингал под глазом — но как же ему тошно оттого, что его при внуке так унизили!

— Ты, мужик, сам виноват — не пристало в твоем возрасте так хулиганить. Ведь озеро-то я купил. Честь-честью. Чему пацана учишь?

Крыть, пожалуй, что и нечем. Но ведь не стал бы дед хулиганить, если б ему хоть кто-нибудь вразумительно объяснил, по какому, собственно, праву продают-покупают то, что сделано для всех самим Господом Богом, Который никому ни на что Свои права не передавал?! Но если Он попустительствует, то как же неправильно устроен мир! Тут взвоешь…

— Пацан вырастет — разберется…

— Как же… Ладно. Для первого раза достаточно с вас. И то потому только, что должен же кто-то рассказать остальным. Чтоб неповадно было… Езжайте. Да не забудьте за собой проводку восстановить.

И они поехали. И дед проводку восстановил. Под напряжением. А потом — дальше…

Всю дорогу молчали, а дома, чуток выпив водки «для снятия внутренних напряжений», дед Иванушке сказал:

— Ну, я ему сделаю. Клянусь.

— Мы — сделаем, — угрюмо уточнил внук.

— Хорошо. Мы. И сделаем, если можно так выразиться, элегантно! Выше голову, птенчик мой!..

Купил дед целую бухту кабеля, у приятелей-то из Тридесятого и на это денег нет, а разбогатеют — отдадут, водки еще взял пару пузырей, и поехали они опять туда. Без удочек и всего прочего.

Там, пока Иванушка с пацанами футбол гонял, дед да местные мужички водку выпили и обо всем договорились. Нет, на трезвую-то голову аборигены спервоначалу дружно сдыгали, но, «огненной воды» хлебнув, понемногу раздухарились и дедову идею коварной мести великану Чебаксу приняли за основу и в целом.

И ночью, когда Иванушка спал в чужой избе на печке, от деревни до проволочного заграждения на озере была прорыта неглубокая и неширокая траншейка, а в нее положен кабель. После чего траншейку очень аккуратно зарыли и даже сверху кусками дерна заложили, да еще утром, как по заказу, пошел дождик. Так что через пару дней уже совершенно невозможно было догадаться о произведенных тут работах.

И пошло бесплатное электричество сперва в несколько домов, а от этих домов — в другие, а от других — в третьи. Потом один за одним подключились к источнику энергетической халявы и местные мелкие бизнесмены — а что, коли обнаружилась у них общность классовых интересов с простым народом — веселей закрутилась лесопилка, колбасный заводик сразу приметно взбодрился, из МТМ, совсем уж было испустившей дух, опять стал разноситься на всю округу звон различных железяк.

Само собой, такая параллельная электрификация одним сельским поселением ограничиться не могла. Постепенно запитались и другие поселения. А потом, окончательно обнаглев, дедовы подельники даже пустили часть добытой незаконно энергии на экспорт. По дешевке.

Впрочем, Иванушка и дед в этом всем уже непосредственного участия не принимали, но, находясь на безопасном удалении, были тем не менее в курсе происходящего и даже регулярно получали кое-какую информацию из самого штаба чебаксовской империи…

Довольно долгое время великан не замечал ничего. Потом, постепенно, в нем стали зарождаться некие смутные ощущения. Долги потребителей вдруг без видимых причин начали сокращаться, иностранные державы, будто вступив в закулисный сговор, принялись одна за другой под разными предлогами затягивать процесс подписания важнейших документов, требуя снижения тарифов и угрожая в противном случае перейти на альтернативные источники электроснабжения.

И Чебакс, начиная-таки мыслить в правильном направлении, послал целую армию своих контролеров произвести внеочередную проверку электросчетчиков у потребителей. Однако те ничего предосудительного нигде не обнаружили. Пломбы оказались в полном порядке, стекла — без трещин, характерных проводов, примотанных к радиаторам отопления, тоже ни в одной хижине обнаружить не удалось. А проверить что-то еще контролеры полномочий не имели. Да и специальными знаниями владели в минимальном объеме.

И Чебакс опять погрузился на какое-то время в благодушие. Решил, что просто — неблагоприятная конъюнктура, из-за чего потребители резко снизили хозяйственную активность. К такому, кстати, выводу подталкивало и снижение индексов на товарно-сырьевых биржах мира. Он даже в противовес этим тенденциям счел уместным и необходимым растворить настежь свои закрома да сусеки, чтобы только мир не позабыл, кто таков есть рыжий великан Чебакс.

Ну — экономист же! Финансист-юрист еще! Одним словом, «эффективный менеджер». И даже — «креативный». Кому жалко. А зато в электричестве — ни уха, ни рыла, вольт с ампером путает, а уж про «треугольник» и «звезду» и говорить не приходится! Но хуже всего — полное и уже непреодолимое презрение к тем, кто в электричестве кое-что смыслит. Отчего никто его и не вразумил вовремя. А потом, когда вразумили, было уж поздно. Золотовалютные резервы сошли на ноль, одна за другой стали останавливаться «генерирующие мощности».

Ограждение вкруг озера обесточили, но это уже ничего не решало. Разве что для окрестных жителей халява закончилась. Которой они, само собой, не смогли распорядиться максимально эффективно, чего даже и не поняли, оставшись вполне счастливыми оттого, что хоть столько-то урвать удалось да из рабства выбраться. На время, конечно.

Правда, они еще столбы бетонные, оставшиеся от бывшего ограждения, по своим дворам растащили и постепенно в хозяйстве приспособили. А вот колючая проволока применения не нашла, и ее просто по берегу разбросали, где она, до того как напрочь ржавчиной изойти, еще немало неприятностей доставила и совсем посторонним людям, и самим аборигенам безалаберным…

А Иванушка и дед стали опять рыбачить на этом озере. И однажды, подъехав, снова встретили на берегу Чебакса. Одного. И чуть с ним не поздоровались. Нет, они — люди не злопамятные — поздоровались бы непременно, однако вовремя заметили, что их категорически не узнают. Ну, и — насрать, как говорится.

Однако не выгружаются, медлят, украдкой поглядывая, что намеревается делать тот. А тот невозмутимо раздевается и ныряет. Но обратно не выныривает. Первая мысль, конечно, — утонул! А вторая — да нет, такие не тонут, тем более не топятся. Такие непременно выныривают, чтобы, к примеру, организовать и возглавить какую-нибудь политическую партию. И наши рыбаки мгновенно принимают решение, даже ни слова друг дружке не сказав.

Надувают свою «Уфимку», кидают в нее удочки и — на воду. И, углядев, где резвятся на мелководье чебачишки, гребут туда. И скорей — рыбачить. И сразу — поклевка! Чебакс-то касательно сложностей да особенностей взаимоотношений рыбаков и рыб тоже — ни уха, ни рыла. Но главное, ему и в голову пока ни разу в жизни не приходило, что кто-то может осмелиться его ловить!

Вот и попался. Иванушке на крючок. Как последний лох. В смысле, мелкий несмышленый сеголеток. Оголодал, что ли… И сразу был опознан. Потому что таких крупных чебаков наши рыболовы еще не удили. Да и оперение — рыжее-рыжее! И очутился Чебакс в проволочном садке.

— Может, хватит нам уже рыбы? — осведомился с подчеркнутым равнодушием Иванушка. И даже зевнул.

— Да, пожалуй. Солить ее, что ли…

И они поехали домой. Ничуть не боясь, что Чебакс, придя в себя после пережитого шока, как превратится обратно сам в себя да как… Потому что дед, как мы помним, тоже иногда в состоянии сильного душевного волнения мог в кого-нибудь превратиться, но вернуться в исходное состояние удавалось только в определенных условиях, а не где и как угодно.

Приехав домой, Иванушка с дедом стали решать, что делать с уловом. Зажарить или — уху. Но выяснилось, что ни тот, ни другой Чебакса не хотят. Не то чтобы брезгают, а так как-то…

Коту бросить?… Тоже — не то. Не по-людски тоже. И выпустили — в аквариум. Тот сперва долго на боку плавал, и думали — каюк, но потом ничего, оклемался. И стал глядеть красными глазами жалобно-жалобно. И чуть было Иванушка с дедом его обратно на озеро не свезли. Сердца-то у обоих слабые. Но тут по телевизору сказали, что Чебакса разыскивает Интерпол, потому что у него по налогам большая задолженность. И Чебакс это все тоже увидел и услышал. И глаза его сделались жалобными-жалобными уже по другой причине.

Но только — зря он, потому что Иванушке с дедом западло сдавать властям кого бы то ни было. Ибо — менталитет.

— Живи уж! — сказал Иванушка чебаку в аквариуме. — Не бойся ничего. А еды хватит.

Дед только молча кивнул.

Однако не зажился чебачок-то. И еды хватало, и компрессор никогда не отключали от сети, а однажды утром проснулись — рыбешка в аквариуме вверх брюхом. Не уберегли. Видать, знаний ихтиологии недостаточно. Ведь сколько раз пробовали обыкновенных диких рыбок в аквариуме держать — всегда этим кончалось. А подолгу жили только карасики. Вот и Чебаксу, если б он мог предвидеть, — в карасика надо было…

Похоронили покойного хотя и без почестей, но по-людски все же. В огороде. И дед, само собой, всем про это сразу разболтал. И однажды понаехали менты, давай эксгумацию делать, перекопали весь огород, но не нашли ничего. Ни с чем и уехали. А дед сразу пошел грядки делать, потому что — сезон как раз…

Зато Чебаксиха избежала возможной конфискации остатков богатства. Хотя, конечно, всяко еще может повернуться…

6. КАФИНЭ

Жили-были в одном месте Иванушка и дед. И долгое время только понаслышке знали, что сравнительно недалеко от них обретается некто Кафинэ, которого, вообще-то, при рождении, не имея склонности выпендриваться, нарекли Василием и позволили жить. С условием, что вырастет и будет до скончания века исполнять обязанности домашнего мышелова. Ибо он был самым обыкновенным серым в полоску котом.

Но кот в процессе вырастания вдруг проявил недюжинные способности к совсем другому учению и выучился, притом, похоже, заочно, поскольку уж в детстве-то он точно никуда надолго не отлучался, притом тому выучился, к чему его душа лежала. А душа его лежала к сказкам разных народов, и Василий (тогда еще Василий) выучил их несметное количество, да заодно — такое же количество песен. Народных, блатных, хороводных, как говорится, а также не побрезговал эстрадными и, естественно, попсой. Потому что способности — способностями, а вкус — вкусом.

А вот насчет мышей — промашка вышла. Таких талантов у животного не оказалось. Впрочем, нельзя же требовать слишком много от одаренного, но все-таки — кота.

Но хозяев интересовала только ловля мышей. А к искусству во всех его проявлениях они были настроены сперва, пожалуй, индифферентно, но, послушав какое-то время своего домашнего деятеля искусств Василия, настроились понемногу антипатично и даже под конец — агрессивно. Только заведет он, бывало: «Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она…» Или: «Жили-были дед да баба, ели кашу с молоком…» А в него сразу — тапком. Или любым другим предметом, под руку попавшим. Попадали же порой довольно увесистые предметы.

Но кормить, пусть и не ахти как, продолжали. Надеялись, что надоест ему такая жизнь и возьмется за ум. В смысле, за мышей. А он бы и рад — но совершенно одаренности такой нет! Бездарен, как… Даже не придумаешь, с кем или с чем сравнить.

«Ты бы, Васька, — еще наставляли хозяева, желая непутевому животному добра, несмотря ни на что, — лучше последние известия рассказывал или новости науки-техники, или, на худой конец, арии из опер исполнял».

А он в ответ фыркал и спину выгибал. Как дикий. Как будто ему такое слышать невыносимо даже. Но и хозяевам ведь — то же самое!

И тогда решено было использовать последнее средство перевоспитания из числа более-менее гуманных. Из-за которого активисты Всемирного общества защиты животных не поднимут хай на весь мир, как они любят. Хотя все равно могут, потому что данное средство перевоспитания больше походит на средство принуждения, а это уж…

Хозяева купили в зоомагазине такую достаточно длинную, прочную, но самую из всех легонькую цепочку, ошейничек мягонький такой приобрели и пристегнули свое домашнее животное к тополю возле дома. А во избежание живодерства табличку прибили: «Охотников за цветметом просят не беспокоиться. Цепь — стальная».

И стали ждать, что будет. Изменит Васька взгляды на жизнь — хорошо. Но это — вряд ли. Зато, может, ученый какой-нибудь будет случайно мимо проходить — заинтересуется. Нет, не в том, конечно, смысле, чтоб Ваську — на опыты. На такие цели — не отдадим. Но — как уникальное явление изучить, в контакт войти — пожалуйста.

На худой конец, еще думали гуманные, в общем и целом, хозяева, если сыщется просто любитель фольклора и попсы да захочет взять Ваську себе, тоже можно уступить. И даже, коли на то пойдет, подарить даром. Вместе с цепью и ошейником. Где наша не пропадала.

Однако наука от того поселка далеко обреталась, крайне редко сюда забредя даже по чистой случайности, и любитель тоже как-то не сыскался сразу. Зато что ни вечер, возле тополя стала тусоваться нынешняя порочная с пеленок молодежь. Чтобы не столько сказки-песни послушать — она вряд ли даже своих попсовых кумиров по-настоящему, боясь слово пропустить, слушает, потому что слово нынче, хоть какое, и в грош ломаный не ценится — сколько поколбаситься со сверстниками под пивко, поорать что-нибудь несусветное, оттянуться, короче. Однако ведь — не было кота, и ничего этого не было.

Разумеется, сразу завозникали соседи. И хозяева даже не подумали им что-то возражать, поскольку самим от этих молодежных, говоря по-старинному, «вечерок» — хоть стреляйся. Разумеется, некоторые предложили собственноручно и радикально решить вопрос. Произвести ликвидацию. Дело-то плевое. Врагу не пожелаешь почувствовать то, что почувствовал четвероногий артист разговорного жанра и вокала, услышав такое. Особенно в первый раз.

Но — шире-дале, и уже добровольцы-ликвидаторы, наступая да распаляясь, заявляют, что всю полноту возможной ответственности за акцию готовы взять на себя, в том числе с активистами всемирного движения, если таковые впрямь появятся, разобраться лично. Потому что, по их мнению, право топить котят-собачат, а также и любое домашнее животное по мере надобности жизни лишать — есть одно из неотъемлемых прав человека. И оно лишь по чистому упущению не отражено в «Декларации…».

И все же большинством голосов стихийно собравшегося митинга радикальное предложение было отвергнуто. Потому что — говорящий. И поющий. И, значит, — разумный. А разум — это… Не подлежит…

Так что прошло предложение, согласно которому мыслящего кота Василия перевели на более отдаленное место работы и жизни. Стоял в чистом поле у дороги вековой дуб, вот к нему парня и прикрепили. И даже будочку утепленную с пологом поставили, хотя про это в литературном первоисточнике ни слова не сказано, но, может, автор попросту упустил.

И убили двух зайцев сразу. Во-первых, ненавистная и абсолютно непереносимая молодежная тусовка — раз уж не представляется возможным пресечь порочное явление в корне — переместилась на достаточное расстояние, а во-вторых, и с котом так или иначе решилось. Многие соседи даже выразили готовность его подкармливать, на что хозяева ответили мягким отказом, дав понять, что от кота они, вообще-то, никогда категорически не отказывались, а что касается пропитания — сами в состоянии.

То есть они Ваську все-таки по-своему любили, но это ж обычное дело, когда в текучке обыденной жизни как раз для своих близких не то что ласки, но и простого сочувствия как-то недостает. Не исключено даже, что хозяева котом в душе очень гордились, но — и это тоже весьма типично — считали невозможным свою затаенную гордость открыто и безоглядно проявлять, а проявляли, наоборот, всякий скепсис, высказывали всякую иронию да сатиру в адрес него. Чтоб, значит, не зазнался кошак, не загордился, не возомнил о себе. Откуда ж им было знать, что артиста похвалить — как кота погладить. Он от этого цветет и пахнет, и млеет, и мурлычет, и даже превосходит сам себя, притом вне всякой зависимости от преклонного, допустим, возраста. А, стало быть, похвалить кота ученого, так оно вдвойне как бы выйдет…

Впрочем, подкармливали Васю хозяева не долго. И не потому, что какие-то материальные затруднения у них обострились или отношение к нему из-за чего-нибудь резко переменили. А потому что — как ни придут — а тот им: «Спасибо, я сыт. Мой труд же оплачивается». И это все — нисколько не вызывающе, типа, не нуждаюсь в ваших подачках, типа, отказали мне в жилплощади, ну и катитесь вы. А вполне так по-доброму, по-людски.

Словом, просто парень стал своим домом жить и своим ремеслом кормиться. Так ведь и то сказать, ему уж пять лет доходило, а для кота это несомненная зрелость. И даже более того, поскольку он уже не только множество детей на свет произвел, но и те его дедом многократно успели сделать. Правда, знакомство свести ни с одним не довелось, но уж такова жизнь кошачья.

А между тем Василий к тому моменту уже был не Василий, а Кафинэ. Сценический псевдоним себе взял. Чем он других хуже. Но в то же время это диковинное имя и совсем другое, отнюдь не сценическое, истолкование имело. Кафинэ — кандидат филологических наук. То есть не имя вовсе, а ученая степень. Потому что в глубине-то души наш ученый кот всегда очень гордился этим своим прилагательным. Потому что считал себя именно ученым, а не наученным эффектным трюкам, которыми приходилось добывать пропитание.

И очень страдал оттого, что никому не мог объяснить принципиальную разницу между ним, ученым, и любым другим, наученным в процессе дрессировки той или иной степени сложности. Именно — никому, потому что с одним настоящим ученым однажды таки судьба свела мимолетно. Во всяком случае, некий мужчина, случайно очутившийся в поселке, именно так о себе сказал, после того как вновь обрел дар речи, потерянный минутой раньше из-за того, что обыкновенный с виду кот вдруг учтиво к нему обратился, дескать, вы случаем не кандидат каких-нибудь наук?

И мужчина, выслушав Кафинэ, заявил без малейших обиняков: дескать, мы, мировое научное сообщество, ни вечные двигатели, ни ученых котов, ни другие аналогичные бредни не рассматриваем. Принципиально.

— Но я же не бредня! — обиделся кошак.

— Бредня! И чистый эксперимент это бы непременно доказал.

— Так делайте — чистый! Надо мной! Прямо сейчас!

— Не буду. И не потому, что нет условий да оборудования, хотя их нет, а — из принципа.

И ушел.

Таким образом, абсолютно ясно, что к наукам Кафинэ не только отвращения или презрения не питал, а, совсем наоборот, преклонялся перед ними и благоговел. Особенно перед так называемыми точными. Хотя себя ему пришлось честно причислить к гуманитариям.

Ну, а то, что он спину когда-то выгибал да шипел, так это лишь затем, чтобы те, кто его ни за что не хотел принимать всерьез ни как ученого, ни даже как артиста, про него не подумали, будто он думает, будто… Если перефразировать упомянутую выше песенку из несметного кошачьего репертуара.

А чего же тогда, спрашивается, этот ученый кошак, при наличии тщательно скрываемого, но, должно быть, немалого честолюбия, поскромничал так? На жалкого кандидатишку только и позарился, в то время как люди (а не коты!), ничуть не колеблясь, покупают себе и докторские дипломы, и академии бесчисленные под себя учреждают, и в настоящие академии пролезают серой мышью. В отсутствие тех же, образно говоря, котов.

А это, выходит, не что иное, как точное знание собственной цены. А если не совсем точное, то неточность допущена в сторону занижения, но никак не наоборот. Что о многом говорит и весьма дорогого стоит. Хотя, конечно, смотря на чей вкус.

И ведь правда же, Кафинэ этот знал никак не меньше, чем полагается знать настоящему кандидату филологических наук. Даже — наверняка больше. Конечно, могут сказать, что его знания были бессистемными, поверхностными, случайными и даже вульгарными кое в чем, если не во всем. Но, во-первых, вышеперечисленное достаточно субъективно — раз наука не точная; а во-вторых, корректно ли заявлять о бессистемности, например, когда тут, быть может, имеет место такая сложная, разветвленная, но, в конечном счете, чрезвычайно изящная и логически безупречная система, что, узнай мы ее и пойми, у нас бы захватило дух и глаза из орбит выскочили!

Но уж в чем ученый кот точно проигрывал по-крупному ученым людям, так это в терминологии, зная которую, можно было ничего больше не знать и замечательно себя чувствовать. И он отдавал себе в этом полный отчет. Терминологией не владел совершенно, изъяснялся абсолютно не по-ученому. Так ведь — кот. А котам вращаться в научных кругах нет никакой возможности…

Между тем молодежь, вслед за Кафинэ перебравшаяся в окрестности дуба, очень быстро преодолела первоначальную дистанцию, отделявшую ее от солиста и менестреля, что точно так же сделала бы и в отношении не только, к примеру, цепко удерживающего ключевые позиции Евгения Петросяна, но и даже в отношении самого великого Димы Билана, поселись они под дубом да начни за столь же скромную плату питать эту публику своим искусством да своей эрудицией.

Началось, как обычно, с простых и якобы дружеских фамильярности да панибратства, попыток напоить исполнителя пивом да поглядеть, каков он в нетрезвом состоянии, а дошло до откровенного неуважения и совсем уж циничного привязывания пустой консервной банки к хвосту. Когда же гордый Кафинэ отказался носиться с этой банкой вокруг дуба, его избили. Пакетом с чипсами — по носу. Не так больно, как унизительно.

И неизвестно, чем бы все это кончилось, но зарядили дожди, наступила осень, и молодежь перестала тусоваться в окрестностях дуба. Нашла себе другую площадку. Опять в населенном пункте, но на сей раз у магазина. Потому что там был единственный на всю округу фонарь. И тут уж людям на ком-то конкретно сорвать злость возможности не было — молодежь-то, и это понимали все, выбирает места для излюбленных безобразий стихийно и непредсказуемо. Так что помитинговал народ опять, излил раздражение друг дружке, выпустил пар да и смирился. До следующей передислокации своих, между прочим, обалдуев и обалдуек.

Хозяева, решив, что их бывший Василий, лишившись небольшого, но постоянного заработка, голодает, снова взялись было исполнять публично взятые на себя обязательства по его пожизненному кормлению, но просчитались. Кот снова вежливо отказался, объяснив, что теперь, наоборот, в этом отношении лучше стало — по дороге идут машины, некоторые водители останавливаются, завидев картину, что-то смутно напоминающую из их детства, когда они вынуждены были книжки читать. Водители да и пассажиры выходят — благо, молодежи нет и опасаться некого — просят исполнить что-нибудь, а также высказаться по широкому спектру проблем, что Кафинэ охотно делает, ибо эта публика, не в пример прежней, куда лучше воспитана и склонна потреблять не только простое искусство, но и с благоговением воспринимать ученую премудрость. Само собой, в рассуждении пропитания — ни малейших проблем. Даже наоборот, никто не сует ни пиво, ни те же идиотские чипсы, а — здоровую калорийную еду.

Таким образом, Кафинэ достаточно сносно пережил зиму — сперва, конечно, сильно мерз, но потом отпустил подшерсток и попросту притерпелся — весну он встретил, конечно, с радостью, но и настороженно — боялся возвращения молодежи. Однако этого, по счастью, не случилось, ибо, как сказано, — стихийность и непредсказуемость, зато весной к ученому коту вдруг обратился некий солидный господин, приехавший, как он сам пояснил, специально. И даже персонально.

— Глубокоуважаемый Кафинэ! — так этот солидный начал разговор, и понятно, что ему сразу удалось полностью завладеть вниманием Кафинэ, не избалованного вниманием такого сорта людей.

Он же подумал, что наконец-то ему сейчас предложат долгожданное — «чистый» эксперимент и затем полноценное сотрудничество на благо науки. Ну, в крайности, перед ним пресловутый любитель-знаток фольклора и попсы, который пригласит его с собой куда-нибудь. Однако оказалось — совсем другое. Но тоже — заманчивое. Заманчивей любителя, хотя и не очень спервоначалу понятное. Но если последуют исчерпывающие объяснения, то…

— Глубокоуважаемый Кафинэ! Мы много наслышаны о вас, ваши способности, знания и таланты потрясают воображение, ваш авторитет в народе невозможно преувеличить, поэтому мне поручено предложить вам одно дело… Вы, конечно, знаете, что на носу — Выбора?

— Мр-р-р… — отозвался кот с максимальной неопределенностью и покраснел, что по известной причине осталось, к счастью, незамеченным, ибо по чистой, должно быть, случайности он услышал про выборы впервые.

— Народ, — продолжал господин, — будет голосовать за представителей достойнейшей из политических партий, но как узнает, что самая достойнейшая — наша?

— А как? — включился в эту, кажется, увлекательную игру наш Кафинэ, начиная, кажется, что-то понимать.

— А он узнает об этом от вас, досточтимый! И поверит. Поскольку вы известны всей округе как самый искренний и глубоко порядочный человек! — Но, дабы Кафинэ не подумал, будто представитель лучшей из партий оговорился, представитель этот произнес последнее слово с особым нажимом.

И получил наилучшего агитатора, какого только можно было пожелать. Который приступил к работе незамедлительно и стал всем останавливающимся его послушать, вместо сказок и песнопений, впаривать насчет партии. Предельно искренне и страстно. А пиарщики других партий только локти кусали, что прохлопали такой гениальный пиарный ход.

Публика же слушала с разными чувствами. Одни считали, что кот, решив обновить репертуар, клево придумал, и хохотали до упада. Другие видели в этом новый вид издевательства над животными и возмущались. Но многие, однако, говорили себе: «Ну, если уж известный бескорыстием и широтой познаний Кафинэ… То — ладно. Проголосуем».

И эта партия получила на Выборах самое большое количество голосов избирателей. И сразу протащила «Закон о монетизации льгот», добилась отмены «Положения о конфискации по решению суда имущества, нажитого преступным путем», в очередной раз похоронила проект «Закона о творческих союзах». И некоторые электоральные единицы, купившиеся на агитацию, специально стали ездить к дубу, чтобы плюнуть в морду агитатору, которому родная партия не только позабыла обеспечить защиту от всевозможных посягательств, но и вообще позабыла о нем.

И наступил у Кафинэ, как он сам определил, «кризис идентичности позиционирования». То есть он вдруг вообразил, что вся его жизнь и все его несомненные таланты — псу под хвост. Хотя, возможно, это был верный диагноз. И однажды под покровом ночи ученый кот отстегнулся от дуба и пошел куда глаза глядят. Пошел по дороге, надеясь либо погибнуть под колесами, либо дойти куда-нибудь. Где он еще не был.

Ему повезло — ни одно колесо не нашло его на дороге. Хотя множество колес пронеслось буквально в нескольких миллиметрах. И пришел кот к избушке, где так и жили Иванушка да дед…

— Дед, вроде кто-то в дверь скребется!

— Да нет, это — под полом. Мыши.

— Нет — в дверь!

— Ну, и посмотри. Раз — уверен.

И пошел Иванушка посмотреть, кто — там. Предоставив деду шанс придумать, пока он ходит, не совсем дурацкую концовку к сказке, которая никак заканчиваться не хотела.

Откинул массивный кованый крючок, а там — кот. В ошейнике. На задних лапах стоит, а на переднюю цепочка намотана, другой конец которой к ошейнику прицеплен.

— Простите великодушно, не найдется ли у вас местечка для ночлега?

— Никак «Кошкин дом» опять спалили? — ничуть не удивился Иванушка тому, что кот по-человечьи спикает, поскольку минуту назад в дедовой сказке пребывал.

— Вроде того…

— Милости просим. Места не жалко. — И через плечо — деду: — Дед, у нас гость!

— Гостям рады, — отозвался дед, сползая с постели без всякого энтузиазма — «Кого там еще принесло?…»

— Здрасьте. Меня Кафинэ зовут. Но можно и Василием.

— Здрасьте. Наслышаны о вас. Жаль, что раньше не познакомились. А мы — Иванушка и дед. И нам кажется, Кафинэ — лучше.

— Правда? Вы находите?!

— Находим. Ни малейшего сомнения. Верно, Иванушка?

— Само собой, Кафинэ — прикольней.

Кот аж просиял. Хотя и этого сквозь шерсть невозможно было увидеть.

— Есть хотите?

— Немножко.

Кот ел, а Иванушка с дедом на него смотрели. Но это были такие исконно народные взгляды, что от них аппетит не портился, а — наоборот.

— Так, может, я у вас пока поживу? Пока что-нибудь подвернется… — спросил кот, умываясь лапкой.

— Да хоть всю жизнь! — продемонстрировал редкое для описываемых времен радушие Иванушка.

— Но должен сознаться: от меня пользы в хозяйстве — никакой. Даже мышей не ловлю. Совсем.

— Ха! Удивил! — Дед решил перейти на «ты». — И мы мышей не ловим! Да и не видим в этом необходимости. Мышей, чтоб ты знал, вообще мало кто ловит по-настоящему!

— Мы, между прочим, нашим мышам недавно полный суверенитет предоставили. Официально! — добавил Иванушка солидно.

— Как интересно! И что — они вам не докучают? Неудобств не доставляют?

— Ну, не то чтобы совсем… Однако совсем без неудобств не бывает. И не должно быть. Верно, внук?

— Верно, дед.

— В общем, получив суверенитет, они стали вести себя очень достойно. Стараться стали. Ответственность появилась. На что мы и рассчитывали.

— Как интересно!.. А я могу сказки рассказывать!

— Знаем. Только у моего деда своих сказок — умотаться. — Это Иванушка решил, что будет не лишним сразу дать понять новому члену семейства, что здесь эстетические пристрастия как перчатки не меняют. В буквальном же смысле Иванушка вообще перчатки еще ни разу в жизни не менял.

— Еще могу — песни…

— Ой, и от этого, если можно, избавь! Мы телевизор-то лишний раз опасаемся включать.

— Похоже, вы в этих вопросах совсем как мои прежние… — Коту не хотелось произносить слово «хозяева», но он не смог подобрать подходящую замену.

— У всех есть недостатки, — сказал Иванушка довольно-таки сурово.

— Конечно-конечно! Но должен же я буду исполнить какие-нибудь обязанности?

— В этом доме никто никому ничего не должен, — постановил дед. — Только если — по движению собственной души. Кроме того, мы с внуком полагаем, что при определенных обстоятельствах вполне можно жить без всяких обязанностей. Во всяком случае, какое-то время.

— У меня не хватает слов! — Кафинэ был глубоко растроган. — Вы будто угадываете мои самые сокровенные помыслы!

— Да уж, это мы можем…

Ученый кот дожил с Иванушкой и дедом до глубокой старости. Без малейших обязанностей. И они никогда не пытались, что называется, лезть в душу — выпытывать да выспрашивать о предыдущем периоде жизни. Хотя, конечно, если бы он — сам, по движению души… Но он такого движения кошачья душа так и не сделала. Раз — кошачья. Кошки ведь, как известно, — сами по себе…

Под конец Кафинэ выжил из ума и начал гадить где попало, но Иванушка и дед все-таки удержались от соблазна его «усыпить», мужественно вытерпели до конца. И когда кошак тихо скончался, им было грустно почти так, как было бы в случае утраты близкого человека. Оба даже чуть не прослезились… Да нет же — прослезились оба без всякого «чуть»!

7. DISCOVERY, DISCOVERY…

В некотором царстве, в некотором секретарстве жили-были Иванушка и дед. Впрочем, к тому моменту произошла наконец долгожданная смена политического строя, царство переименовали в федерацию, во главе которой встал всенародно избранный Президент, которого сперва все или почти все подданные дружно и пылко залюбили, но постепенно столь же дружно и пылко начали разлюблять. Все или почти все, опять же.

Среди тех, из-за кого приходится употреблять это вечно снижающее любые высокие показатели словцо «почти», был дед. А Иванушка уж — благодаря влиянию деда. В данном конкретном случае, вероятно, влияние не приходится считать безусловно благотворным. Хотя, заметим, если дед и заблуждался, то абсолютно искренне, потому что всегда и во всем был искренним. По крайней мере — с внуком. Да к тому же когда-то в молодости дед водил довольно близкое знакомство с Президентом, в силу чего к нему, как, скажем, и к родственнику, бесчеловечно было бы применять в полном объеме требования высокой, без каких-либо скидок, гражданственности…

Итак, жили-были Иванушка и дед в некоторой федерации, но при этом жили точно так же, как до того — в царстве-государстве. Или даже несколько скромнее. В материальном плане. Зато в плане духовном, вне всякого сомнения, гораздо роскошней. В том смысле, что дед, особенно насмотревшись по телевизору разных жарких теледебатов, которые тогда только-только начали в моду входить, да тайком от Иванушки выпив стопарик ставшей фантастически доступной «паленки», сам весь воспалялся и начинал толкать внуку — а будто бы многолюдной взрослой аудитории — страстные спичи на темы, которых он во времена царства и не подумал бы касаться. Но не по причине лояльности или, наоборот, осторожности да сдержанности, а по причине того, что, во-первых, внука он тогда еще не имел, а во-вторых, потому, что о многом из открывшегося при смене социально-экономической фармации даже не догадывался.

Однако хватит уже о политике, потому что дальнейшая наша история будет отнюдь не политической, но непосредственно вытекающей из упомянутой выше духовной роскоши, связанной с телевидением, по которому стали ведь не только политические шоу в изобилии показывать, но и многое другое, чего прежде не было. В частности, программу «Discovery», супротив которой отечественный «Клуб путешественников» гляделся убогим и жалким. Но если наших Иванушку и деда даже «Клуб…» побуждал страстно мечтать о путешествиях, то можно себе представить, какое воздействие оказала на них столь щедро профинансированная программа.

То есть если Иванушка относился более чем скептически к политическим симпатиям и антипатиям деда, а дед, в свою очередь, довольно индифферентно и даже временами откровенно антипатично — к промышленному производству мультиков бандой Уолта Диснея, то в оценке продукции «Discovery» они были на редкость солидарны. Она их обоих буквально заводила, срывала с места и побуждала бегать кругами по комнате, раз уж нет возможности незамедлительно отправиться в джунгли Амазонии, на Джомолунгму или, на худой конец, в Анталию, которая, впрочем, на тот момент для обитателей юной федерации была не менее экзотична, чем Амазония, зато существенно ближе.

Однако пока духоподъемный познавательный сериал шел в телевизоре более-менее бесперебойно, до реальных действий у Иванушки и деда не доходило. Потому что стоило им захотеть, к примеру, в Перу, а следующая серия уже звала с той же силой, наоборот, на Тайвань; только они воодушевятся Тайванем и начнут прикидывать, как бы туда попасть, а тут вообще — Новая Зеландия; только Новой Зеландией бредить начнут, а им — Тянь-Шань, лошадь Пржевальского и тому подобное.

Так что это, наверное, чистая случайность, что сериал закончился фильмом об Антарктиде. Хотя, может, и не случайность, а вполне просчитанное действие, призванное плавно остудить избыточный пыл телепутешественников и вернуть их к нормальной потребительской жизни. Однако если — просчитанное действие, то оно слабо учитывало ментальные особенности обитателей федерации, тем более пока еще не ставшей развитым обществом потребления, а лишь стремящейся им стать.

Поэтому мечта Иванушки и деда увидеть своими глазами Антарктику никакой иной аналогичной мечтой вытеснена не была. И она настоятельно требовала своей реализации. Нет, дед-то бы, пожалуй, будучи независимой человеческой единицей, умудренной, что ни говори, существенным жизненным опытом, скорей всего, искушение преодолел бы. Постепенно. Но самостоятельной единицей он на данном этапе жизни не являлся, а был целиком зависим от внука. Что тоже кое-что сообщает нам о склонности деда временами увлекаться чем-либо до потери здравого смысла.

Мечта несколько дней поминутно изнуряла деда голосом внука Иванушки:

— Де-е-д, айда в Антартиду, пока там лето!

— Тьфу! Ну, сколько можно, Иванушка! Я уже сто раз тебе объяснял: туда — ни на «Ёшкином коне», ни на маршрутке, ни на автобусе, ни на поезде, ни на самолете «Аэрофлота»! Нет регулярного сообщения, как говорится.

— Почему?

— Потому что — незачем!

— Почему незачем?

— Потому что мало таких, как мы с тобой… Романтиков, понимаешь…

— Но как-то же туда люди попадают?

— Попадают. Богатые люди-то. И — не жадные уже. В отличие от наших. Что им стоит зафрахтовать большой самолет или даже океанский лайнер.

— А наших личных денег не хватит?

— Не хватит.

— А ты у родителей одолжи.

— Все равно не хватит.

— Но как-то же туда люди попадают?

— Тьфу!

— Значит, из нашей федерации там никто не был? Зачем нам тогда эта федерация?

— Ванька, ты мне демократическое завоевание не замай! Коли не «въезжаешь». Тем более что наши люди в Антарктиде не только бывали, но и регулярно зимуют там. С научными целями. Специалисты высокого класса. Хотя, возможно, сейчас, в связи с временными трудностями переходного периода, временно не зимуют…

— А — поточнее?

— И поточнее, наверное, можно разузнать. Если задаться такой целью. Думаю, что особых стратегических секретов в деле изучения Антарктики нет…

— Так разузнай!

— Щ-щас, пойду и разузнаю! Ты хоть думай, что говоришь. Мы — тут. А такие дела решаются — там. В столице. В каком-нибудь Главном Управлении или даже Министерстве. У меня в подобных учреждениях знакомцев не водится. Так что давай-ка, внучек, дружно выкинем это из головы.

— Ты ж говорил, что с самим Президентом… Врал?

— Как тебе не стыдно! Взрослые, тем более я, не врут, забыл, что ли?

— Так позвони!

— Нельзя. Неэтично пользоваться этим. Мало ли когда, где и с кем Президент… закусывал. Ему шагу не ступить, если все начнут… Да и не его это уровень…

— Дед, позвони!

— Нет.

— Позвони!

— Ни за что!

— Позвони, позвони, позвони, позвони, позвони, позвони, позвони…

И дед, в душе кляня себя последними словами, позвонил. И, главное, дозвонился! Минуя всех референтов и прочих. Так что, возможно, Президент не столь пуглив в отношении тех, с кем когда-то закусывал. Похоже, даже специальный телефонный номер для них держит.

И Президент с легкостью пообещал отдать необходимые распоряжения. Чтобы, значит, в очередную экспедицию на Крайний Юг включили Иванушку с дедом — много места не займут, лишку не съедят. Сказал еще, что как только — Иванушке и деду сразу позвонят.

Страшно удивился тогда дед, как легко и просто все вышло. Еще на несколько лет хватило ему очарования. Иванушка же не слишком удивился, но — тоже. Потому что маленько уже «въезжал» — с кем ведь поведешься…

Потом только, спустя годы, сообразили Иванушка и дед, отчего Президент такое участие проявил к их прихоти. То есть доподлинно — из прессы — узнали, что как раз в те дни все, кому не лень, клянчили у Президента нефтяные да газовые комплексы, металлургические комбинаты да автомобильные гиганты, а отдельные товарищи даже целые республики — прежде автономные — просили подарить в честь окончания ими средней школы. И добрый Президент никого не обижал. То есть оказались наши простофили и тогда в своем, как говорится, репертуаре…

Мама с папой с легким сердцем отпустили Иванушку в столь длительное путешествие. Поскольку они как раз собрались родить ему сестренку и понимали, что после этого у них на старшего ребенка еще меньше времени будет оставаться. А тут так замечательно все складывается. Кроме того, океанский лайнер представлялся им — и не без оснований — много безопасней и комфортней, чем легендарный «Ёшкин конь». Наконец, они очень надеялись, что дружный и слаженный коллектив полярников положительно повлияет не только на сына, а и на деда. Заразит обоих своим здоровым коллективизмом, убережет от всех мыслимых и немыслимых авантюр…

И вот деду позвонили. Поинтересовались, какими профессиями, могущими оказаться полезными в экстремальных условиях, владеет дед. Многими — таков был ответ, который, по-видимому, удовлетворил.

— Мы вас зачисляем патологоанатомом, а вашего внука — наоборот, палеонтологом, — таковым было окончательное кадровое решение, — отплытие назначено на… Вам предлагается прибыть…

И незнакомый пока начальник отключился, ничего не пояснив относительно явной экзотичности профессий, определенных им для новых членов экспедиции. Так что пришлось Иванушке с дедом в оставшееся время проштудировать кое-какую специальную литературу, а то ж — неудобно. Однако, проштудировав, они все равно не поняли, в каком месте ледового континента и каким образом они смогут применить полученные знания. Потом уж, оказавшись наконец в уютной и просторной каюте со всеми мыслимыми удобствами, они узнали — ни в каком и ни каким. Что не должно их беспокоить ни в малейшей степени…

И поплыли. Однако скоро сказка сказывается, да не скоро до Антарктиды дочапаешь. Даже на современном дизель-электроходе ледового класса. Хорошо, хоть на судне были до мельчайших подробностей продуманы быт и досуг. Могли ведь возникнуть нездоровые тенденции и болезненные пристрастия, а так — нет. Плавание прошло на высоком морально-идейном уровне, о чем сама-то далекая Родина отважных и довольно старомодных полярников уже на момент их отплытия бесповоротно, скорей всего, позабыла. Таким образом, родители Иванушки еще и за то должны были благодарить судьбу, деда да и Родину, наконец, что сын их на длительное время избавлен от тлетворного влияния.

За время плавания Иванушка с дедом еще много чему полезному научились, прочитали значительное количество умных книг, просмотрели около сотни кинофильмов про предыдущую в основном экономическую формацию и нашли, что формация была, пожалуй, не настолько и плоха, как считалось на Родине. А еще, когда пересекали экватор, был традиционный «праздник Нептуна», и новичков, искупав, торжественно посвятили в моряки, а заодно — в полярники. А еще однажды на тридцатой примерно параллели встретилось стадо последних синих китов, совершавших очередную миграцию в район острова Лабрадор. И полдня корабль двигался параллельным курсом, любуясь впечатляющим зрелищем да слушая бредовую сказку шизанутого патологоанатома про то, как он со своим внуком однажды был проглочен таким же примерно животным, только обитающим в пресноводном и совсем небольшом водоеме, но при этом ни патологоанатом, ни палеонтолог не погибли, порукой чему — их участие в данной экспедиции.

В общем, долго ли, коротко ли, но однажды Антарктида со всей неотвратимостью вплотную притиснулась к борту дизель-электрохода. В смысле, конечно, не сама она, но лишь так называемый припай. Лед, в смысле. На него и выгрузились со всем скарбом — вездеходами, научным оборудованием, припасами всякими. И корабль, пользуясь благоприятной ледовой обстановкой, поспешил покинуть опасные для судовождения места. Хотя, конечно, он еще захватил со станции предыдущих зимовщиков, которые чуть поголовно с ума не посходили, пока дожидались, когда их, а также результаты их работы отсюда заберут. А также — Иванушку и деда очень растрогала и позабавила эта милая старомодная традиция — корабль повез на родину письма остающихся зимовать, написанные в процессе плавания. Они же ни одного письма никому не написали, потому что им никто не догадался подсказать, о чем потом не раз пожалели…

Нет, разумеется, погрузка-выгрузка длилась не один день, а несколько, горючку только на тягачах возили да возили, но нельзя же рассказывать об этом тоже несколько дней, тем более что наше повествование и так что-то недопустимо затягивается, а кое-кому уже давно уснуть пора…

Короче, устроились на новом месте, обопнулись, что называется, да и — за дело. Дел-то — невпроворот. Тем более — пока погода. Иванушка с дедом, пока нет работы по специальности, взялись было другим помогать, но от них чаще всего отмахивались. Мол, мешаетесь только. Либо, наоборот, заваливали неквалифицированной тяжкой работой. Чтоб, видимо, в другой раз подумали, прежде чем приставать.

Ну, и ладно, сказали сами себе наши герои. И решили просто жить в Антарктиде. Раз уж так случилось. Раз уж черт их дернул сюда припереться, где голимое белое безмолвие и такая же, похоже, тоска.

Правда, на самом берегу табунились пингвины, которых можно легко ловить, маленько мучить и снова на волю выпускать, а еще иной раз неплохо покататься в окрестностях станции на коньках-снегурках — распахнешь, если не очень холодно, куртку пошире и катишь, как на буере — ветер-то в Антарктиде не стихает почти никогда. Хотя, конечно, потом возвращаешься против ветра и невольно вспоминаешь поговорку: «любишь кататься — люби саночки возить». Хотя Ванька в этих случаях пускался на свою обычную хитрость — ныл да ныл, что устал, что больше шагу не может сделать, и деду приходилось становиться для внука попутным как бы ветром — в спину его толкать до самой станции.

Конечно, начальник станции несколько раз пенял деду, мол, что ты, ей-богу, как пацан; пугать пытался, мол, здесь у нас такие глубокие трещины бывают, что провалишься и поминай как звали; мол, бывали случаи. А дед на это все — поминутно помня, что уж здесь-то начальству от него так легко, как раньше, не избавиться — отвечал кротко, но дерзко: дескать, ну, ладно, давай, я тебя тогда анатомирую! Заодно намекая, что не он себе такую профессию выбрал, а тот, кому теперь и расхлебывать. И начальник отставал, махнув на деда рукой. Мол, что с такого возьмешь. Мол, известно ведь, по чьей протекции эти дед с внуком тут, мол, когда такое вот чудо оказывается во главе огромной державы, то — конечно…

И вот однажды в очередной раз затеяли патологоанатом с палеонтологом на коньках кататься. Дул ровный и теплый-теплый, пахнущий океанскими просторами норд — большая редкость в этих местах — солнышко жарило сутками напролет, так отчего б не порезвиться в преддверии неотвратимо подступающей беспросветной и почти бесконечной зимы. И укатились они далеко-далеко — никогда прежде не отваживались так, однако ничто ничего особенного не предвещало, и думалось: а, вернемся как-нибудь потихоньку, подумаешь!..

Но тут вдруг без всяких предварительных признаков как рванул порыв леденящего зюйда, как потемнело все вокруг, как разыгралась колючая вьюга, вихри снежные крутя!..

Конечно, Иванушка с дедом моментально куртки застегнули и капюшоны на головы накинули, тормознули, само собой, да где там — дуло, как от реактивной турбины, выработавшей ресурс и приспособленной напоследок взлетно-посадочную полосу чистить от снега и льда. То есть — не устоишь на ногах. И понесло, покатило наших героев все дальше и дальше от спасительных домиков, которые, впрочем, почти сразу исчезли во мгле. А ведь бывалые люди предупреждали о коварстве Антарктиды, но что для нас, большинства людей, чужой опыт — так, нечто занятное, но совершенно бесполезное…

И докатились они до обещанной начальником трещины, и канули в нее. Друг за дружкой. Ладно, хоть стенки трещины были не отвесными, как они себе это представляли, а будто — склоны горы, так что не шмякнулись они вниз и не разбились в лепешку, но достаточно мягкую посадку произвели. Тем более что там, на низу, тоже мягко оказалось. И, что совершенно невероятно, вполне светло. То есть мертвенно-голубоватый свет струился от висящих по стенам светильников, да сияли, слегка слепя, крупные, тоже голубоватые буквы: «The arrival-hall. Welcome!» А Иванушка и дед лежали на чем-то вроде толстого мягкого мата, и сверху еще осыпалось облако снега, которое они, катясь кубарем по наклонной, увлекли за собой.

Кое-как выбрались из поролоновых, судя по всему, объятий, ступили на твердый пол, озираясь. Мол, где это мы? И подумали, что неудивительно, об одном.

— Дед, — чуть раньше обрел дар речи внук, но первые слова произнес полушепотом, — что написано?

— «Зал прибытия», кажись. Да еще, кажись, «Добро пожаловать!»… — Хотя дед познаниями в иностранных языках, как уже говорилось, обладал весьма скудными, но их, однако, хватило, чтобы перевести надпись на световом табло.

— Стало быть, нам еще повезло?

— Еще как! Потому что я был совершенно уверен: мое место — в аду.

— А сейчас ты уверен, что попал в рай?

— Стопудово. Раз — «Добро пожаловать». В аду никакого Добра не может быть. По определению.

— Дед, а мне и в раю как-то…

— Да мне тоже. Но это, наверное, с непривычки… Ох, я старый балбес, ох, нет мне никакого прощения, ох, погубил я тебя, доверия не оправдал, и родители твои, как узнают…

— Дед, не ной. Не маленький ведь. И, может, еще все не так…

Глядь, а к ним приближаются. Двое в темно-синем. Вроде как — в обмундировании. Явно не ангелы. Мужики. Вот — подошли вплотную. Официальные улыбки «на ширину плеч», глаза навыпучку. Но если бы Иванушка и дед могли в этот момент себя видеть, то пришлось бы признать — у них еще ширше. И тот, и другой — дурак дураком. Однако, само собой, поднялись навстречу.

— Welcome! — говорит один и лопочет что-то еще, выходящее за пределы дедовой эрудиции.

— Don’t understand, — отвечает дед. — We are Russian.

— Soviet?

— Don’t, don’t Soviet!..

Потом деду долго было неловко вспоминать свои последние слова по-английски, вернее, каким тоном он их произнес. Тем более что и нужды никакой не было, потому что туда, куда они попали, политические новости сверху так или иначе доходили. Пусть и с некоторым опозданием.

— Дед, — не утерпел Иванушка, — ты все понял?

— Понял главное — мы еще на нашем белом светике пока. Слава Тебе Господи!

— Это и я понял…

Между тем один из мужчин куда-то сходил, девицу какую-то, в смысле, мисс привел.

— Русские?! — осведомилась она с ходу, улыбаясь тоже широко, но уже как-то по-другому, по-нашенски вроде.

— Русские. Дед и Иванушка. Имеем честь.

— Иванушка и дед, — угрюмо поправил внук.

— Ну да, конечно, именно в таком порядке.

— Очень приятно. А я Лиза. Сейчас буду переводить, но потом, если не возражаете, поговорим как соотечественники. Я так рада, честное слово…

— И мы рады. Только еще не привыкли к мысли, что… Впрочем, работай, Лиза. Не будем тебе мешать.

И Лиза начала работать.

— Поздравляем вас с благополучным прибытием в наш славный Антарктик-Сити!

— Спасибо.

— С какой целью прибыли?

— Ни с какой. И даже без особого желания.

— Лучше бы вы радость изобразили. — Это уж Лизавета — от себя. — Тут все, конечно, — без особого желания, но принято радость изображать.

— Тьфу! И тут сплошное лицемерие. До чего скучен мир… Впрочем, спасибо, дочка. Мы давно мечтали побывать… И очень рады, что — вот… Угораздило… Да, в общем, ты ведь сама все знаешь, вот и переводи соответственно.

— И мы вам рады. Нам в нашем славном Антарктик-Сити люди нужны. Так что после прохождения всех формальностей — а как же без них — милости просим! Вы кто по специальности-то будете, сэры?

— Я палеонтолог, — солидно ответствовал Иванушка, которому надоело молчать, будто он маленький ребенок и ничего не понимает, — а дед — патологоанатом.

— Правда, мы дипломы с собой не захватили, — соврал на всякий случай дед, который в присутствии внука без крайней нужды врать воздерживался.

— Само собой. У нас тут все — специалисты, но с дипломами — раз-два, и обчелся. Что естественно. И могу вас обрадовать: патологоанатом нам нужен позарез, а то в этом деле — никакого порядка, потому что вы — наш первый профессионал данного профиля. Палеонтолог — это вас, должно быть, удивит — без работы также не останется. Потому что здесь, где сейчас находится наш замечательный город, и жизнь, и даже первые люди появились очень давно. О чем наверху не подозревают. Так что, глубокоуважаемые сэры, улаживайте формальности, устраивайтесь и — за дело. Верное средство, между прочим, от ностальгии…

И они, отвязав ставшие ненужными коньки и выкинув их в урну, пошли к окошечку, где светилось: «Прием иммигрантов», и уладили формальности, и вышли из «зала прибытия», отличавшегося от всех других «залов прибытия» мира, наверное, только тем, что вместо потолка в нем была дыра в большой мир. Правда, чтобы попытаться в этот мир выбраться, требовалось серьезное специальное снаряжение, да и то — вряд ли, ведь толщина льда в Антарктиде достигает нескольких километров…

Забегая вперед, скажем, что навестившая их вечером в лагере для перемещенных лиц соотечественница Лиза сразу развеяла скороспелые надежды: уже бессчетно раз предпринимались попытки отдельных смельчаков покинуть Антарктик-Сити через вход в него. И все до одного — кто раньше, кто позже — свалились обратно. А вот выхода пока обнаружить никому не удалось. Скорей всего, выхода вообще нет и быть не может. Во всяком случае, весьма убедительная теория на этот счет разработана крупнейшим по здешним меркам ученым…

Мир, в котором очутились наши путешественники, оказался, по сути, большим воздушным пузырем, неведомо почему образовавшимся между собственно материком и покрывавшей его толщей реликтового льда. Весьма вероятно, что были в Антарктике еще подобные пузыри, но в Антарктик-Сити никто ничего о них не знал. Весьма также вероятно, что данный пузырь был изначально намного меньше, но существенно увеличился благодаря активной производственно-хозяйственной и бытовой деятельности его обитателей.

А среди обитателей, в разные годы и в разные эпохи туда свалившихся, кого только не было! И ладно б — выходцы из стран, традиционно присутствовавших на ледовом материке, имевших на нем свои постоянные или временные поселения, а то — чуть не все этносы планеты были представлены. Из чего следовало, что Антарктида, как и Америка та же, была открыта задолго до ее официального открытия. И это, забегая вперед, скажем, подтверждали результаты раскопок, в которых скоро принял участие и наш Иванушка. Правда, не столько в качестве палеонтолога, сколько в качестве археолога. Более того, черепки в шурфах попадались, возможно, даже более древние, нежели удавалось откапывать в обжитых местах планеты.

Однако не было в нижнем мире столь крупных специалистов, какие водились в верхнем, а то б таких смелых предположений на сей счет навыдвигали, таких грандиозных гипотез напридумывали, что только держись. А так шло, в сущности, просто накопление фактов и артефактов. То есть если только по этому судить, хотя судить можно и по многому другому, подспудная надежда большинства на то, что однажды наступит знаменательный день и час счастливого воссоединения с основной частью человечества, всегда теплилась, жила. Только не принято было об этом разглагольствовать, тем более оно не поощрялось на официальном уровне…

Что же касается той части истории этого мира, которой — с определенными оговорками — можно доверять, то она началась сравнительно недавно. В сущности, вместе с началом освоения континента самого. А именно, когда стали падать в трещину не только невесть как очутившиеся в Антарктиде людишки да животные всевозможные, но и люди грамотные, ученые даже, рукастые, да головастые, да предприимчивые — ну, что поделаешь, если без них никуда — а также всякая техника, инструменты, материалы и пр.

До того был мрак, но, по-видимому, не абсолютный, да всякое мракобесие, а тут скачком развилась цивилизация. Пробурили скважины, нашли нефть и газ, получили в достатке энергии, получилось достаточно светло и тепло, настроили домов да кое-каких предприятий, создали даже некоторое подобие сельского хозяйства. Ну и — как уж без этого — сама собой сформировалась некоторая власть. К счастью, не особо обременительная. Пока, во всяком случае.

И в то же время — даже без всяких раскопок — на каждом шагу попадались доисторические древности. Правда, не в чистом виде, а в причудливой смеси с более поздними напластованиями. В частности, фермеры здешние нередко имели в хозяйстве мамонтовидных коров, носороговых свиней, пещерных овец и даже саблезубых кур! Правда, больше — никаких птиц, что со всей убедительностью доказывает истинность старой поговорки: «Курица — не птица…»

Между тем надой, настриг, яйценоскость — вполне приемлемые. И агрессивности особой не проявляют. Хотя глядеть, конечно, — жуть! С непривычки. Зато уже не только наличие жизни на Марсе не вызывает ни малейшего сомнения, но и вопрос о существовании жизни на Луне представляется явно преждевременно снятым с повестки дня. Так что…

Был за городом и лес. Вроде как папоротники какие-то, хвощи. Или их светонелюбивые мутанты. Знания дедом фауны, увы, ограничивались школьной ботаникой. А грибов — море! Но все незнакомые. И хоть весь лес перерой — ни одного груздочка. Что удручало. Зато в любой лужице — отменная рыбалка. И клюет на все. Правда, тоже — такие чудища! Не для слабонервных, как говорится…

То есть сообразили они, конечно, что жить в этом мире можно. И даже несколько лучше, чем в том, откуда прибыть угораздило. Несмотря на отдельные недостатки, которые есть, как известно, везде. Даже, наверное, и в раю.

Примечательно, что из всех недостатков деда особенно раздражал один. Даже иногда бесил. И дед бухтел то и дело: «Епэрэсэтэ, все более-менее, но почему и здесь — Америка?! И все вывески — на американском! И деньги долларами называются! И шагу не ступишь без их собачьего языка! Свет клином, что ли, сошелся?!» И сам себе объяснял со вздохом: «Видно, уж так…» Между тем Иванушка против Америки ничего не имел…

А тут зарядили дожди. Нескончаемые. Ни за грибами, ни на рыбалку, ни на раскопки. Только телевизор день-деньской. Правда, у деда работы, наоборот, прибавилось. Чем он и спасался. Потрошение несчастных жмуриков все-таки эффективно отвлекает от бесполезных мыслей, ностальгию притупляет, излюбленные терзания по поводу погубленного его стариковской дурью малолетнего внука помогает забывать иногда.

А по телевизору то и дело ученые выступают. И все — насчет такого небывалого дождя. Про какой не то что старожилы не помнят, но и в самых старых письменных источниках — ни слова. И вдруг Иванушку осенило. Он вспомнил одну телепередачу из прежней еще жизни. Про «парниковый эффект» и тому подобное. Насилу дождался с работы деда и незамедлительно ему свои предположения изложил. И дед отнесся к услышанному с полной серьезностью. Обрадовался, как и внук. Еще много разных подробностей, превращающих смутную догадку в стройную теорию, припомнил. И давай на телевидение звонить. А там — ему: ну-де, приходите.

И отправились они оба к назначенному часу в студию. Договорились, что излагать будет Иванушка. По праву автора идеи, во-первых, а во-вторых, потому что его профессия ближе к науке, нежели дедова. Дед же пообещал дополнять и уточнять внука по мере надобности.

И дали им прямой эфир. То есть имелись-таки в нижнем мире преимущества, по сравнению с верхним. Иногда — существенные. И сделали они сообща доклад. Краткий — на полчаса, но энергичный и убедительный. Однако немного просчитались с общим пафосом своего сообщения. Сами-то они, как недавно прибывшие, едва сдерживали ликование по поводу открывающихся перспектив, но людям, пустившим тут, как говорится, корни и вполне комфортно обустроившимся — начальству в первую очередь — перспективы показались не ахти. Тем более — близкие. Если б отдаленные — еще куда ни шло. Чтоб, значит, морально подготовиться. Да и по возможности не только морально.

Иванушка с дедом — в микрофон:

— Сбылись вековые чаяния — льды Антарктиды, казавшиеся вечными, стремительно тают, и скоро все мы вернемся домой, к нашим родным и близким!

А люди-то думают: «Какие, к черту, родные и близкие, когда мы тут родились, и родители — тут, и квартира наша, хоть маленькая да плохонькая, а все же своя, и сбережения… И это — прахом?…»

А начальство прикидывает: «Большой мир — большие возможности, конечно. Однако нам там — наготовлено? Наши нынешние должности нам сохранят?… Ну — нет. Надо выжить здесь. Любой ценой. Даже если все растает — суверенитет останется. Должен остаться. И тогда уж можно — международные отношения, договоры о дружбе и взаимопомощи, тому подобное. С позиции территориальной целостности и невмешательства во внутренние дела…»

Да и, в общем-то, не поверил никто. Разве что горстка таких же недавно прибывших и не успевших занять хоть какие-то ключевые позиции. Что по-человечески очень понятно: невозможно поверить, что Светопреставление уже завтра. В неопределенном будущем — сколько угодно. И в то, что есть еще какой-то белый свет, помимо этого, обжитого и почти домашнего, — тоже ведь…

Так что ничего Иванушкино выступление не изменило. Разве что телевизионщикам слегка попеняли. Мол, надо ж как-то более взвешенно. С учетом.

А Иванушка с дедом стали строить в лесу убежище. Глубокое и прочное. Потому что ледяной свод угрожал со дня на день обрушиться под собственной тяжестью, и не было никакой надежды, что здешние строения это выдержат. Они оба уволились с работы — Иванушку отпустили легко, так как — дождь, деда, наоборот, очень уговаривали, даже прибавку обещали, но он только посмеялся и, отработав положенное по закону, больше не выходил. И все появившиеся сбережения на это дело пустили, оставив на всякий случай или на память лишь несколько долларов. Не такие уж маленькие были, между прочим, сбережения, ведь Иванушка с дедом ничего солидного не покупали, поскольку и мысли не допускали, что застрянут навсегда. И целыми днями они под проливным дождем работали, домой возвращались грязные, мокрые, изможденные, мылись, ели, и — отдыхать, сил набираться. И даже Иванушка каждый вечер новую сказку — страшную и длинную — требовать перестал. Да ведь сама жизнь — сказка.

В общем, отрыли они — экскаватор, разумеется, наняли, а не вручную — глубоченный котлован. Поставили большой насос, чтобы воду откачивать, забетонировали все двухметровым слоем, вентиляторы смонтировали, дизель-генератор приобрели, холодильник емкий продуктами набили, жилое помещение со всеми возможными удобствами оборудовали, горючки запасли, сколько посуды нашлось. Ну, и все такое. Долго перечислять.

И, ничего никому не говоря, съехали из обреченного Антарктик-Сити. И долго-долго сидели в своем бункере, ждали апокалипсиса местного значения, который ведь, как ни крути, должен был стать частью общего Апокалипсиса. Если не окончательного, то, как минимум, промежуточного.

Скучно было. Ужасно скучно и даже тоскливо временами, хоть вой. Без внешнего, пусть и маленького, мира. Иванушка-то хоть дедовыми сказками опять пробавляться начал, а деду — чем свою печаль-кручину и состояние подвешенности в пространстве-времени унять? Да еще ведь сомнения — а не просчитались ли в самом деле, не возомнили ли себя пророками без достаточных на то оснований?

Зато сколько бывало радости, когда изредка прибегала навестить Лизавета! Отдушиной она была, можно сказать. Прибегала, свежие новости приносила. Которые обнадеживали, если только уместно здесь такое слово. Говорила, что уже гораздо больше становится людей, которые уверовали в близкие страшные события. Многие тоже строят бункеры. Правда, несолидные в основном. И доказательства новые появляются. В частности, несмотря на еще более усилившийся ливень, с каждым днем становится светлей и светлей. Даже фонари теперь выключили.

Конечно, всякий раз Иванушка с дедом подолгу уговаривали девушку остаться. Мол, места и припасов хватит. И она категорически не отказывалась, но все откладывала на потом. Но, наверное, что-то было ей в этом мире слишком дорого. Или кто-то. Только Лиза не хотела об этом говорить. И они не допытывались. Потому что, вообще-то, убежище и припасы не рассчитывались на большую ораву. Трое — куда ни шло, но ни одним человеком больше. И ничего с этим нельзя было уже поделать.

Так что когда началось, Лизавета, конечно, опоздала. А то и не захотела успеть. И грохот был такой, что даже сквозь двухметровый бетон да пятиметровый грунт донеслось. Миллиарды, наверное, тонн льда разом обрушились.

Потом еще довольно долго отсиживаться пришлось. Пока лед растаял да воды стекли в океан. Когда наконец двойной бронированный люк открылся, узников наших чуть не наповал сразило огромное, ослепительное солнце. Но ничего, выдержало зрение, видать, не настолько отвыкло от настоящего света. Выбрались. И предстала перед ними картина…

Да нет, ничего особенного, поскольку потоки тающей воды — вряд ли эти потоки можно представить, воображения человеческого не хватит — все, что разрушили, то и унесли прочь. Оставив только голую, каменистую, начисто лишенную даже признаков почвы, поверхность. И океан, конечно, приблизился сильно, и был он мутный, грязный, чуть не сплошь покрытый всяким мусором. Хорошо еще, что дедовы «клиенты» не плавали, о них, видимо, позаботились обитатели вод, которым это глобальное бедствие — манна небесная. Еще б немного — и не выйти. И — жара. И — ни души. Значит, другие бункеры не выдержали. А ведь говорено же им было. Ни даже — пингвиненка лядащего. Пустыня в самом буквальном понимании слова. Даже, наверное, микроорганизмы не уцелели…

К счастью, в подземном жилище довольно много чего оставалось еще. Не съеденного и не выпитого Лизаветой, Царствие ей небесное, со святыми упокой…

И герои наши, не откладывая, стали строить что-то вроде ковчега из деревянных обломков, которых немало уже прибило назад, к берегу, и продолжало прибивать, гвозди — только вытаскивай да выправляй. И железки, в том числе наподобие молотка да топора, самые большие деревянные конструкции сохранили в достаточном количестве и ассортименте.

Построили наконец остатки пресной воды и провианта погрузили, поставили фанерный парус и — курсом строго на норд…

Долго их по океану носило. Все припасы закончились. Однако доплыли-таки до Австралии. Вернее, до того, что от нее осталось. Но все же там — форпост выжившего после катаклизма человечества. И какой-никакой порядок. И власть. И связь с прочим миром.

Узнали, что Иванушка с дедом умудрились в самой Антарктиде не пропасть — пошли навстречу и, взяв в качестве сувениров несколько антарктических долларов, помогли сесть на парусник до Катманду, ставшего неожиданно для себя крупным морским портом. В Катманду, выслушав захватывающую одиссею Иванушки и деда, тоже в содействии не отказали. Как не отказались и от сувениров.

Забегая вперед, скажем, что потом нашим отважным мореплавателям и землепроходцам пришлось пожалеть об этой расточительности, потому что, когда жизнь наладилась, коллекционеры за диковинные артефакты диковинной цивилизации очень неплохие деньги предлагали…

Потом Иванушка с дедом сделали пересадку в Кабуле, затем — в Душанбе, и наконец увидели в тумане берег родной федерации. Даже — родного поселка, который тоже стал морским портом и, разумеется, изменился неузнаваемо. Но тем не менее домишко их уцелел! И в нем жили родители Иванушки с маленькой Дашей — сестрой Иванушки и внучкой деда, которую наши робинзоны еще не видели! И то-то радости было, а слез счастливых пролито еще больше!

А потом, успокоившись, Иванушкина мама ввела деда в курс дела. Мол, мир, хотя сделалась пригодной для жизни Антарктида, стал тесен, городу, где они обитали, тоже — кирдыкшэн, только с десяток ничтожных островков «точечной застройки» над водой торчит — ну, чисто рифы коралловые. Однако и человечество изрядно сократилось, так что проблемы жизненного пространства особой нет. Но, поскольку совершается, в сущности, очередное переселение народов, то хотя прежние большие политические разногласия враз исчезли, зато постоянно тут и там возникают малые очаги напряженности, которые того и гляди перерастут в большие. И языки смешались покруче, чем во времена библейского Вавилона, только — наоборот. Так что — жизнь продолжается.

Но самое главное на данный момент: земля, которую занимают избушка дедова да огород, стоит теперь немыслимые деньги, на которые запросто можно где-нибудь в глубине оставшейся части материка прекрасное жилье приобрести, и еще на безбедное существование останется. И эти деньги можно хоть завтра получить. И дед согласился. Родная кровь — куда их денешь. Да и жить на берегу океана — только «Discovery» насмотревшись, заманчиво. Что со всей определенностью показала катастрофа.

И они, как пионеры Америки когда-то, погрузились на крытую, запряженную парой мулов повозку, дед «Ёшкиного коня» да кой-какую живность «своим ходом» решил гнать, и двинули вглубь. Где в одном городе Иванушкины родители купили себе квартиру, на работу устроились, Дашку — в ясли, Иванушку, возмужавшего и посуровевшего еще больше, — в школу, деду подыскали избушку на два окошка в небольшом поселке, близ которого и лес имелся, и озеро. И продолжили все они жить-поживать, добра наживать. И посейчас живут. Впрочем, насчет добра — особенно в рассуждении деда — это обратно фигура речи. Хотя, если бы антарктическими долларами не сорили в австралиях-азиях, так, может… Да нет, все равно — навряд…

8. ОПЕРЕДИВШИ, ОПОЗДАВ

Наконец Иванушка с дедом, мало-мальски обжившись на новом месте, собрались-таки возобновить свое излюбленное в предыдущей жизни занятие. Рыбалку. Само собой, в ближнем озере рыбы не оказалось, и, посоветовавшись кое с кем из новых приятелей, которых опять развелось у них несметно, ребята отправились. С ночевой. На одно хорошее и малоизвестное озерко. Аж за сто восемьдесят кэмэ.

Выехали еще до полудня, а добрались уж к вечеру. Так и прежде всегда выходило, если ехали куда-то в первый раз, опираясь лишь на не очень, как обычно, вразумительные да противоречивые объяснения. Но, главное, нашли именно то озерко, которое искали, и даже хваленое укромное место для ночевки нашли. Хотя, возможно, это было и не совсем то место, но, главное, укромное и удобное.

Хорошо, что дни стояли долгие, поэтому рыболовы наши успели все, что полагается в первый день успеть. Обустроились, выплыли, попробовали там, попробовали сям, кое-что поймали, определились, куда поплывут назавтра чуть свет, да уж и смеркаться стало, комары серьезно докучать начали, так что — к берегу подались. Рыбешка в этом озерке была не ахти — обыкновенная сорная рыбешка, которую никаким браконьерам не удается извести подчистую, а только если — химией.

Ну, так им никто тут ни карпов пудовых, ни даже подлещиков более-менее и не обещал, а потому удочки Иванушка с дедом еще дома настроили соответственно, и в целом их предварительное ознакомление удовлетворило. На уху поймали — замечательно. Значит, поутру не скучно будет. А что рыба мелкая, так и в этом — своя прелесть. Некому лески рвать да удилища ломать, не будут руки трястись после всякого неудачного поединка с крупной рыбиной, и досада душу острыми своими когтями после каждого такого эпизода рвать не будет, как это всегда происходит, будь ты хоть какой бывалый да прошлыми успехами избалованный. Кроме того, нельзя ж начинать резко да вызывающе.

И запалили Иванушка с дедом веселый уютный костерок, и сварили ушицу по всем правилам, а после закопченный чайник над огнем повесили, который, едва они с первым блюдом управились, как раз и закипел.

Между тем окончательно стемнелось. И ветер совсем стих, и озеро постепенно о берег биться перестало, а лишь легонько шебаршило мелким песочком, будто дышало всем своим огромным колышущимся организмом. И, как ни странно, поуспокоились комары — либо сами по себе, либо отпугнутые костром да соответствующим аэрозолем. И звезд на небе высыпало видимо-невидимо.

— Какая ночь! — сказал зачарованно дед, развалившись на своем драном полушубке да смакуя густой приторный чаек.

— Ага, нормальная ночь, — отозвался обычным будничным голосом Иванушка, развалившись рядом с дедом и тоже смакуя.

— Эх, внук-внук, не чуешь ты романтики так, как я ее чую! Жалко.

— Ну, маленько-то чую. Вырасту, может, пуще — буду.

— Может. А может, и нет.

И они, не сговариваясь, надолго умолкли. Чай допили, но в палатку совсем не тянуло, сна — ни в одном глазу, так что, раскинувшись на дряхлой, сильно траченной молью, но необъятной овчине, стали Иванушка и дед просто в глубины мироздания, неизменно потрясающего грандиозностью конструкции, смотреть. Так что зря, пожалуй, дед сомневался насчет романтики — просто человек такой, не мастер разговорного жанра просто…

Они бы так, ни слова не произнося, пожалуй, до самого утра, попивая чаек, пролежали. Потому что, помимо прочего, по звездному небу в Антарктик-Сити так наскучались, как по Солнцу самому. Только на Солнце глядеть нельзя да и не так интересно, зато звезды…

Но вдруг Иванушка нарушил благоговейную тишину вселенной, и голос его был, пожалуй, взволнован, что само по себе исключительная вещь.

— Дед, глянь-ка туда!

— Куда?

— Туда-туда!

— А-а-а, вижу. Спутник, должно быть. Их там теперь тыщи. Хотя все равно…

— А не НЛО?

— Для нас с тобой все спутники — НЛО.

— А вдруг — все же?

— Теоретически, Иванушка. Сугубо теоретически…

Но, опять замолчав, они тем не менее уже не сводили глаз с движущейся по небесной сфере точки. А точка между тем прошла насквозь созвездие Ориона, хотя, возможно, это был Стрелец — познания в астрономии дед имел более чем скромные — чудом ни на одну звезду не напоролась, зато сделалась явно крупней. Достигла, пожалуй, первой величины, а поначалу едва до третьей дотягивала. Что могло означать одно из трех: либо орбита спутника сильно вытянута, либо спутник сошел с орбиты и вот-вот, загоревшись в плотных слоях атмосферы, превратится в метеор, либо это какой-нибудь «Шаттл» или «Прогресс» идет на посадку.

Вообще-то, дед обычно подобные свои размышления до внука доводил. Чтобы, значит, расширять ребенку кругозор. В меру скромных возможностей. Но тут ему было лень языком шевелить, и он хотел отмолчаться, но внук, зная о космических делах даже меньше деда, сам сообразил, что происходит все же нечто особенное. Которое не каждую ночь происходит.

— Дед, а оно ведь снижается!

— Похоже на то.

— Дед, а если оно прямо тут сядет?

— Тоже — теоретически. Потому что Земля очень большая, и это, если чистая случайность, то — как по-крупному в лотерею выиграть. Да еще если случайность, значит, оно не сядет, а грохнется. Хотя вероятней — в атмосфере сгорит. Может, уже горит, ишь, какое большое сделалось… Но если — не случайность и не сгорит, то космические корабли в эти места не сажают. У них же для этого — ЦУПы, космодромы, безлюдные места, океаны, наконец…

— Дед, а если это — внеземной корабль?

— Иванушка, я ж сказал уже…

Это тем не менее оказался корабль. Причем, ни на «Прогресс», ни на «Шаттл» не похожий. И внук с дедом, конечно, за посадкой космического аппарата уже, не на теплой подстилке лежа, лениво наблюдали, а давно вскочили и сильно разволновались. Так это — хоть до кого доведись…

— Дед, я ж говорил — НЛО!

— Самое настоящее, Иванушка, чтоб мне сдохнуть!

— Дед, и что мы им скажем?

— Ну, это… До этого все-таки вряд ли дойдет… И ведь, вот гадство, на всем озере — ни души! И всегда так — является человеку чудо, но непременно — без свидетелей! И на человека потом смотрят до конца жизни, как… Я сам всегда на таких очевидцев смотрел, как…

А внеземное космическое судно тем временем зависло прямо над серединой озера, где, как успели промерить Иванушка и дед, глубина доходила аж до двенадцати метров, и напрасно рыбаки наши кричали да руками махали, мол, там — не надо, мол, вон там, на обширном песчаном пляже — надо! Оно — село. Прямо на воду. И погрузилось. И только шишечка какая-то осталась торчать над поверхностью, как бы испуганно моргая зеленым глазком. И не расплескалось озерцо, не вскипело.

Чудаки, конечно, Иванушка и дед. Сами бы мозгами пораскинули: ну, откуда им, туземцам, в сущности, знать, где лучше произвести посадку внеземному космическому судну? Точно так же могли бы легко сообразить, что уж если корабль преодолел немыслимые пространства, полные немыслимых опасностей, так что ему какая-то двенадцатиметровая земная лыва?! Наконец, у него ж наверняка имеются всевозможные приборы, и корабль сам отлично видит, куда садится…

Но в таком возбужденном состоянии Иванушка и дед совершенно не способны были раскидывать мозгами! Что тоже — хоть до кого доведись… Впрочем, и не испугались они инопланетян, хотя, возможно, это следует также отнести на счет крайне возбужденного состояния, во время которого страх все равно находился поблизости где-то, наготове как бы…

Однако проходит минута, десять минут проходит, полчаса — и ничего. Потом еще проходит полчаса — и все равно ничего. И уже глаза заболели всматриваться в непроглядную темь звездной, но безлунной ночи, уже впору сомневаться начать — не померещилось ли все, и начали бы, наверное, сомневаться, дед — уж точно, однако зеленый глазок мигает и мигает. Маленький, но все-таки достаточный для того, чтобы людям на берегу не свихнуться от сомнений…

И тут вода в десятке метров от берега взбурлила. Сразу во многих местах. А на таком-то расстоянии даже свет малого костерка что-нибудь да выхватывает из тьмы! Конечно, в палатке — фонарь, притом весьма мощный, но за ним же еще сходил бы кто…

Но вот уже над водой начинают появляться головы, плечи, туловища с двумя верхними конечностями, затем — и нижних по две обозначается…

Как-то в одну из рыбалок еще по прежнему месту жительства вот так же, правда, в сумерках, появился из вод мужик в гидрокостюме, маске с трубкой, с ружьем для подводной охоты да с привязанной у пояса сеткой с подстреленными карпами. Так деда чуть «кондратий» не хватил, да и внук, честно сказать немного сдыгал. Дед тогда, не удержавшись, даже немного попенял водолазу, мол, нельзя же эдак-то, без какого-либо предупредительного всплеска.

На сей раз фактор неожиданности был, конечно, не столь силен — ждали они того или иного продолжения чуда, не веря, что космические странники, столько преодолев, могут потонуть в ничтожном озерце, как пьянь последняя, а все ж вздрогнули наши рыбачки. Вздрогнули, сердца в пятки ушли, но честь и достоинство хозяев планеты не уронили.

— Иванушка, быстро — в палатку, тащи хлеб-соль! — Почему-то дед до этого додумался, когда уж и хлеб, и соль должны наготове быть. Но, главное, не опоздал же.

Иванушка тоже с полуслова все понял и в точности исполнил. В палатку — шасть, буханку серого из рюкзака — хвать, спичечный коробок с солью из кармашка — цап, и — наружу! И — к деду. И вот уже дед чинно держит на левой ладони буханку, на буханке в раскрытом виде — коробок, а правая рука для рукопожатия приготовлена, правда, сильно дрожит и вспотела. А Иванушка — рядом, только на полшага, нет, на четверть шага назад отступив. Но ведь не спрятался же за спину, как прятался когда-то, будучи совсем маленьким и глупым, которому даже не стоило сказки рассказывать, кроме «Курочки Рябы» да «Колобка»…

И вот они выходят из воды. «В чешуе, как жар, горя…» — заполошно проносится в дедовом мозгу и, конечно же, совсем не в тему, хотя…

Хотя при более пристальном рассмотрении мысль о таком как бы скафандре вновь вытесняется мыслью о чешуе. Потому что у выходящих из воды и приближающихся видны за спинами характерные для иного класса живых существ не то плавники, не то гребни, в случае надобности исполняющие роль плавников, а в повседневности, быть может, придающие спине дополнительную жесткость. Да и форма голов, пожалуй, какая-то змеиная или черепашья, да и красные глаза, как есть, без век.

А Иванушка тем временем лихорадочно считает: «Один, два, три, четыре…», потому что как раз недавно освоил счет в пределах сотни и теперь вообще все, что на глаза попадается, подвергает строгому учету. Сейчас, правда, его более всего беспокоит, хватит ли счетного потенциала, чтобы ни одно из чудищ не избежало участи быть сосчитанным, но вскоре с облегчением убеждается — хватит. Уже хватило. Потому что после тридцать четвертого чудища вода бурлить перестает.

Но ведь и дед, сам не зная зачем, тоже чисто механический подсчет выходящего из озера поголовья ведет, и цифра тридцать четыре опять отсылает его к отброшенной было ассоциации — ну, что творится, а?!.. Хотя там ведь есть и другой вариант: «И тридцать витязей прекрасных…»

— Разум планеты Земля приветствует вас, представители вселенского Разума! — высокопарно-глуповато произносит дед, слегка срывающимся на фальцет голосом. При этом он нисколько не надеется, что его слова поймут, и даже познания в английском применять не пытается, зато лихорадочно прикидывает, как продублирует сейчас слова жестами. Но более всего полагается на добрый древний обычай с хлебом-солью, который жестами растолковать проще простого.

И те все уже целиком из воды вышли и стоят на песке в некотором, пожалуй, изумлении. В замешательстве явном.

А потом один и говорит растерянно:

— Вот те на…

И другие аналогично высказываются:

— Называется — приехали…

— Ничего себе…

— Главное, «разум планеты Земля…» Кто сказал «фауна»?

— Ну, я сказал. А разве — «флора»?

— Офигеть…

Наконец один — должно быть, «дядька», хотя ни бороды, ни прочего волосяного покрова на нем не видать, да, наверное, его и быть не может, — обращается непосредственно к деду:

— Это следует понимать так, что теперь вы хозяйничаете на Земле?

— Ну, мы-то с внуком — чисто номинально. Однако человечество — несомненно, — солидно отвечает дед, одновременно пытаясь совершать мозгами огромную, но явно непосильную работу.

— А куда девались прежние, исконные хозяева планеты? Что вы с ними сделали?

— Мы и есть — исконные, никаких других хозяев на этой планете отродясь не бывало.

— Не бывало?!

И все загалдели наперебой. И нашим самодеятельным «представителям» в какой-то момент даже показалось, что их сейчас вполне по-земному поколотят. И сделалось им уже совсем не до того, чтобы продолжать молча изумляться такому хорошему владению русским языком существами, от которых они этого меньше всего ожидали. Только дед мгновенно смахнул украдкой скупую мужскую слезу умиления: вот, мол, воистину — «великий и могучий» — русские вымрут, человечество исчезнет без следа, а он останется над миром сиять, как вечный светоч! После чего присоединился к Иванушке — стремительно соображать, чтоб самых больших неприятностей без потери лица избежать.

Но тут старший из пришельцев громко скомандовал:

— Кончай базар!

И все тотчас примолкли.

— Ладно. Какой с вас спрос. — Это он уже опять к Иванушке с дедом обратился. И пожал-таки дедову потную… — Дайте-ка и впрямь отведать ваши хлеб-соль… Ну, ничего вроде, хотя я такого никогда не пробовал…

Стали подходить и остальные. Отщипывать. Отведывать. Как положено. Удалось наконец их получше разглядеть. Типичные ходячие ящерицы. Только большие. Ничего особенного. Удалось заметить также, что они — в отличие от известных сказочных персонажей — вовсе даже не на «подбор», а изрядно друг от друга отличаются и ростом, и конфигурацией, и, как бы помягче выразиться, портретно. Хотя все же — противные. Может, с непривычки.

А еще Иванушка и дед сразу обратили внимание, что среди пришельцев есть двое, чем-то неуловимо похожих на них самих. Один — как бы старый, а второй — как бы мальчик. И явно эта пара старается держаться друг дружки.

Иванушка кинул в костер последний наготовленный на ночь хворост, дед, взяв топорик, ушел в темноту и скоро приволок еще топлива, огонь разгорелся вовсю, опять над ним чайник повесили, припасы из палатки вытащили все.

И скоро все вполне мирно и даже дружелюбно расселись вкруг костра, пришельцы старались держаться от огня подальше — очевидно, боялись, что чешуя пересохнет, а внук с дедом вовсю, как добрые гостеприимные хозяева, хлопотали в непосредственной близости.

И под чаек, который пришельцы никогда не пробовали, однако одобрили, кажется, вполне искренне, так хорошо поговорили, ей-богу!

— Ну, — сказал главный среди гостей, — давайте, выкладывайте все, что знаете из древнейшей истории нашей с вами Земли.

И внук стал выкладывать. Поскольку немножко учился, как-никак, на палеонтолога:

— Ну, в общем, все, насколько мне известно, на уровне гипотез. Более или менее убедительных. По одним — человек, а это мы себя так именуем — в современном своем виде появился где-то десять тысяч лет назад. Но по другим — существенно раньше, хотя все равно речь идет о тысячах лет, но никак не о миллионах. Однако класс млекопитающих, к которому мы принадлежим, возник намного раньше. Тут, скорей всего, можно да и нужно говорить о миллионах лет. А до того…

— Что? Что «до того»?! — сразу раздалось несколько неравнодушных голосов.

— До того на Земле безраздельно царили динозавры. Пока семьдесят миллионов лет назад не случилась катастрофа: упал на Землю астероид, на десятки лет установились ночь, зима лютая. И динозавры вымерли. Осталось совсем незначительное количество видов. Их эра окончилась, наступила эра млекопитающих, а там — и мы…

— А еще есть версия, — счел необходимым дополнить Иванушку дед, — что это сам Создатель Вселенной направил на динозавров метеорит. Потому что динозавры-де не оправдали каких-то Его надежд. Тупиковая-де ветвь эволюции вышла. И возложил свои надежды на нас, млекопитающих…

И при неверном свете костра было видно, что пришельцы глубоко потрясены услышанным. На несколько минут они, кажется, даже лишились дара речи и только переглядывались друг с дружкой, вращая своими выпученными красными глазами. Наконец их главный пришел в себя.

— Значит, вы нас — «динозаврами»… Так-так… А теперь послушайте, что я вам расскажу…

Так услышали Иванушка с дедом фантастическую и печальную историко-космическую одиссею, из которой следовало, что динозавры в своем развитии достигли таких высот, какие людям даже и не снились и до каких им еще карабкаться да карабкаться.

Динозавры, которые, вообще-то, гордо именовали себя «аврами», — уж не отсюда ли корни древнейшего человеческого имени «Авраам» — создали высокоразвитую, могущественную цивилизацию и однажды добрались до звезд. Но — на ближайших ничего интересного не оказалось, и авры решили полететь далеко-далеко. За тридевять парсеков. Осваивать и покорять иные миры. Снарядили несколько кораблей — один из них Иванушка и дед издалека видели, зато экипаж — вот он весь — и отправили.

Полет был рассчитан на тридцать пять миллионов лет. Точнее, столько должно было пройти времени на Земле, пока отважные пилигримы доберутся до места назначения, а по их корабельным часам — совсем немного. И все были уверены, что за тридцать-то пять миллионов лет земная цивилизация наверняка научится искривлять пространство, чтоб исключить столь трагический временной парадокс. То есть все были уверены, что, когда межзвездные корабли доползут до места назначения, их там встретят. Притом встречать космических скитальцев придут родные и близкие, которые их не только опередят, но и уже все там обустроят по-нормальному.

Зачем же тогда было торопиться с преждевременным вылетом? А — на всякий случай. Да и просто — не терпелось уж.

Полет прошел штатно, без особого труда нашли похожую на Землю планету, однако никто не встречал. Ну, что ж, решили ждать. Все равно же — вот-вот. Но скоро забеспокоились. А вдруг, если за такое время не удалось научиться искривлять пространство, оно вообще не искривляется? В принципе. Или уж — случилось дома что?

Чуть было все обратно не ломанулись. Однако, поразмыслив, решили, что хватит одного корабля. И пусть в нем летят те, кого дома никто не ждет. Поскольку в этом случае с родными и близкими они наверняка и навсегда разминутся…

И вот — прилетели…

— М-м-да-а… — сказал дед, когда посчитал, что уже можно нарушить слишком уж затянувшуюся паузу. — История, однако…

— Хорошо, что не вы к этому руку приложили… — словно бы размышляя про себя, медленно промолвил один из динозавров, которого дед мысленно окрестил «Дедом».

— А то бы пришлось вас убить! — заявил без обиняков тот, которому лучше всего подходило прозвище «Иванушка».

— Ну-ну, полегче, Иванушка! — осадил мелкого дед, заодно ошеломив землян столь невероятным совпадением имен и вроде бы прозвищ.

— Но как же ваших-то угораздило, а? — всплеснул руками дед. — Проглядеть какой-то паршивый астероид! Это ж надо умудриться.

— Тут ты, млекопитающий, совершенно прав! — сказал командир динозавров. — Мы сами поражены. И в полном недоумении. Хотя, если Сам Создатель…

— Мы — «люди», — мягко поправил дед, — а если один — «человек». А вы — «авры». Мы с моим внуком это моментально усвоили…

— Хорошо, — легко согласился командир. — «Люди, человек». Мы тоже усвоили, не обижайтесь.

— Да Боже упаси!

— Однако неужели от нас ничего не сохранилось на Земле? Я понимаю, семьдесят миллионов, но все же…

— Сохранились только разные окаменелости, они в музеях есть, — пояснил Иванушка-человек.

— А от нашей высокоразвитой цивилизации?

— Ничегошеньки…

— Так, может, вы хотя бы произошли от нас?

— Вряд ли… Да точно — нет, — горестно развел руками палеонтолог, и был он в этот момент похож на маленького старичка-профессора.

— Но до чего ж вы, ребята… — вдруг почти по-человечески улыбнулся один из динозавров, до сих пор молчавший.

— Некрасивые? — мгновенно догадался дед.

— В общем, да…

— Так ведь и вы, по нашему разумению, не «красавцы удалые», тем более не «витязи прекрасные»…

— Фантастика! — воскликнул уже другой двуногий ящер. — Вы цитируете нашу классику! Или — нечаянно?

— Эти сказки наш самый главный классик сочинил, — угрюмо возразил Иванушка-человек.

И сразу все наперебой начали цитаты разные припоминать, а также другое всякое. И обнаружилась масса ничем не объяснимых совпадений во всех областях, хотя расхождений обнаружилось не меньше. В конце концов, пришли к консенсусу: это сама планета такова, что…

— Стало быть, — подвел итог Контакта командир авров, — нам больше нечего здесь делать. Свято место пусто не бывает. Надо улетать. Туда. Там наши уже, возможно, далеко продвинулись. Или — тоже…

И никто ему не возразил. Только дед-человек счел нужным заметить:

— А не боитесь разминуться еще больше? Вообще со всеми?

— Так нам теперь уж… Миллион лет туда, миллион лет сюда…

— Тоже верно.

— Живите вечно, люди! — сказал командир, решительно поднимаясь с травы. — И оправдайте же, наконец, надежды Создателя!

Поднялись и остальные.

— Насчет надежд — очень большие сомнения. Нам до вашего-то уровня… Однако и вы, авры, будьте всегда! — Иванушка и дед тоже встали со старой овчины.

Тридцать четыре по-своему прекрасных «витязя», «чешуей, как жар, горя», направились к воде.

— Эй! — вдруг, словно бы вспомнив что-то самое важное, крикнул дед.

И уходящие обернулись.

— А вы, да, вы — двое, дед и внук?

— Само собой, — отозвался Иванушка-авр.

— А разве вас, когда вы улетали, дома никто не ждал?

— Никто. Ведь мои папа с мамой — вот.

И два взрослых кивнули, подтверждая слова сына.

— Тогда — ладно. Тогда ничего еще… — заключил Иванушка-человек.

И пришельцы скрылись в воде, а через какое-то время над озером воспарил их корабль. Как раз светало, и у авров была возможность последний раз глянуть на родную планету, даже география которой, скорей всего, не напоминает им ничего…

Следовало уже и рыбакам выплывать. Но что-то им расхотелось рыбачить, и они выплывать не стали, а, не спеша собравшись, порулили домой…

Спустя какое время дед, как всегда — не утерпел. И рассказал про Контакт одному, только одному знакомому. И скоро на него уже многие смотрели, как… Да, впрочем, на него и всегда многие смотрели, как…

9. ПЕНСИОНЕР ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ ТАКОЙ-ТО

В некоем сельском поселении некоего муниципального образования жили-были Иванушка и дед. И вот однажды утром, поскольку утро вечера мудренее, они, как обычно, сели на «Ёшкиного коня» и поехали «прошвырнуться по полям Родины» (так это промеж них в целях конспирации называлось), а конкретно — на поле «Уралниисхоза» клевер для кроликов воровать.

Нет, вообще-то, они, как все нормальные люди, всегда старались лишний раз в противоречие с законностью не вступать, но так получалось, что в первую половину лета мягкой молоденькой травы было полно и на опушках, и на полянках, и на обочинах дорог. А потом она делалась жесткой да грубой, и кролики ее не ели. Зато клевер все лето — только давай. Хотя именно от сочной травы они любили время от времени поголовно вымирать. Такая уж привередливая скотинка. И приходилось. В силу объективных обстоятельств.

И вот выехали они в чистое поле, спешились, достали из коляски бывший меч, ставший теперь как бы литовкой, вытащили мешки для травы и начали быстро-быстро хищение совершать: дед — косить, а внук — мешкотару набивать. Чтобы — р-раз! — и нет их уже. Такое ведь дело. Не сказать, чтоб сильно опасное, однако, если поймают, будет стыдно. Конечно, если кто, как Иванушка и дед, еще стыд вконец не растерял.

Мешка два уже накосили — еще три оставалось, а вдруг дед, в очередной раз замахнувшись инструментом, застыл, как статуя.

— Дед, ты чего? Сердце? — встревожился Иванушка.

— Да нет. Гляди-ка… — И мечом вдаль указал.

Иванушка голову поднял, поглядел в указанном направлении и тоже увидел. Далеко, примерно посредине необъятного клеверного поля, высился довольно высокий белесый холм, которого давеча и в помине не было. Словно вдруг он вырос. И форма какая-то необычная. (Хотя, конечно, никто не может с уверенностью сказать, какая форма для холма обычная, а какая — не вполне.)

— Что бы это могло быть? И откуда вдруг взялось?

— Вот и я о том же… Вдруг это что-то такое… Опасное. С неба, например, свалилось…

— Летающая тарелка?

— Скорей уж — летающий чайник. Или от ракеты ступень. Или у военных опять что-нибудь отпало…

— Дед, надо сгонять, посмотреть. Вдруг — Контакт? И мы — как бы полномочные представители! Погнали, дед, скорее, а то потом не простим себе.

— Не простим, это точно… — Хотя дед, между прочим, при своем довольно богатом воображении, в отношении всевозможных чудес был на редкость убежденным скептиком и в грош не ставил россказни про то, что кто-то, где-то, чего-то, будто бы…

И они быстренько загрузили, что успели накосить — два-то мешка в коляску вошло так, что со стороны и не видать — завели мотоциклетку, тихонько порулили. Прямо по клеверу. Ему это нипочем. Зато ехать можно довольно быстро, потому что клевер — культура многолетняя, и нет нужды каждый год перепахивать. Порулили тихонько, но твердо держа курс и не делая остановок, чтобы, в случае чего, не дать повода заподозрить человечество в трусости или коварстве. Порулили, всем видом своим выражая доброжелательность, независимость, здоровую любознательность и отсутствие чувства какой-либо вины за собой.

Когда проехали примерно половину расстояния и контуры сделались отчетливее, стало совершенно ясно — объект, скорее, естественного происхождения, нежели — искусственного. То есть если даже — из космоса, то просто — глыба. Большой метеорит. Но тогда о нем уже с момента падения, а то и раньше знала бы вся округа. Потому что и полет его в плотных слоях атмосферы был бы весьма зрелищным, и само соприкосновение с планетой — впечатляющим. Наверняка не обошлось бы без разрушений. Например, ветхий жилищный фонд муниципального образования точно бы не выдержал…

Когда оставалось до объекта около километра, стал, притом все отчетливее, ощущаться специфический запах. Дед был абсолютно уверен, что такой — ему в его долгой жизни доводилось ощущать не раз, силился вспомнить, но — никак. Иванушка же, напротив, моментально вспомнил — когда и где, однако не знал слова, которым этот запах исчерпывающе обозначается. А чтобы им произвести обмен мнениями и решить-таки вопрос, требовалось ведь остановиться, заглушить двигатель. А останавливаться… Хотя — почему бы и нет? Коли Контакт, похоже, опять откладывается.

Остановились. Покурить. Сопоставить соображения, появившиеся в головах независимо друг от друга. Мотор «Ёшкина коня» заглушили.

— Воняет чем-то… Все сильней… И никак не могу вспомнить — чем?

— А я — помню. Только не знаю, как называется.

— Может, когда мы на большую помойку за опарышем…

— Нет. Хотя — похоже…

— Может, когда мы червей копали возле коровника…

— Да нет. Так от тебя, дед, иногда пахнет!

— То есть… — Старого аж в краску бросило, он ужаснулся — неужто внук, когда они спят вместе, чует даже во сне, как дед другой раз нечаянно потихоньку…

— То есть, когда ты с вечера «колдырки» накатишь, наутро у тебя изо рта…

— Иванушка, ты гений! — дед аж расхохотался — до того легко стало на душе сразу. — Конечно, это ж он — перегар родимый!

— Ну, перегар, так перегар…

— Хотя ума не приложу, откуда в чистом поле может взяться дух перегара.

— Де-е-д, а ведь это — голова…

— Господи Иисусе, точно… Или просто — очень-очень похожее на голову. Только опять не могу никак вспомнить — на чью. Хотя стойкое ощущение, что… Однако — размеры…

— Может, часть памятника?

— Но тогда каким должен быть весь памятник? И какому дураку придет на ум ставить такой гигантский памятник в чистом поле? Но, главное, памятники перегаром не пахнут!

— Да чего гадать, подъедем — все выясним. А не выясним, так хоть подъедем.

— Может, Иванушка, я — один? Разведать…

— Не. Я — с тобой.

— А если что — кому перед родителями отвечать?

— Я — с тобой.

— «С тобой, с тобой…» Заладил. Как всегда. Ну, давай…

А «Ёшкин конь» вдруг — в отказ! Он и до того как-то с перебоями работал, упирался будто. А тут вовсе заводиться перестал. Дед решил проверить бредовую догадку — развернул мотоцикл в обратном направлении, топнул — с пол-оборота. Обратно развернул — тотчас словно захлебнулся мотор. Не хочет! «Ёшкин конь» не хочет! И в это невозможно не поверить…

— Дед, айда пешком. Тут уж недалеко.

— Айда… Может, лучше — по-пластунски?

— Ты чего, дед?

— Да все то же самое, внук! Кому перед родителями отвечать?

— Ну, давай. По-пластунски.

Иванушка взял на всякий случай из коляски верный свой меч, которым в свое время геройски сражался. Легли. Поползли. Должно быть, очень глупо это со стороны смотрелось — стояли, стояли на виду у всего мира, а вдруг пали и — ползком. Только головы над клевером торчат.

Устали. Поднялись. Отряхнулись. И пошли. В полный рост…

Это и впрямь оказалось Головой. Огромной и, судя по перегару, живой. Чего не может быть, однако — вот. Извольте видеть. При этом оно, одновременно, было и холмом. Очень неровная, кое-где поросшая редким как бы жнивьем поверхность, а наверху — густые заросли ковыля, слегка колеблемые легким ветерком.

Голова мирно спала. И мерно дышала перегаром.

— Вот это башка-а! — восхитился Иванушка.

— Голова… — автоматически поправил дед.

— «Профессора Доуэля»? — вспомнил Иванушка.

— Не-е, та ведь была обычного размера. И в лаборатории. А эта — другая…

— Ты про другую не рассказывал.

— Не успел еще. Зато теперь имеешь возможность — самолично…

«В конце концов, — соображал лихорадочно дед, пристально всматриваясь в детали объекта, — какая опасность может исходить от Головы? Разве что — плюнет. Отматерит. Может, наконец, дунуть. Но так, как когда-то в Антарктиде дуло — маловероятно… Не должно. Кто же это, однако? Глаза закрыты, да в таком масштабе…»

Вспомнилось еще, как пытались он да несколько человек соседей опознать валявшегося на лютом морозе пьяного мужика нормального масштаба — поднимать, не поднимать — но только когда тот зенки разлепил да башку приподнял, все разом сообразили: вон же это кто! А до того — ни в какую…

— Дрыхнет, — сказал Иванушка вполголоса.

— Дрыхнет, — отозвался дед тоже вполголоса.

— Придется будить, — сказал внук погромче.

— Да, может — ну его? — ответил и дед погромче.

— А зачем мы тогда сюда приперлись?

— Понятия не имею.

— Чтоб в Контакт вступить!

— С этим, что ли?

— Да хоть бы и с этим. Раз больше не с кем.

— Ну, попробуй, разбуди. Не разозлить бы.

— Постараемся. Но если и разозлится… Рук-ног нет. Даже укусить — никак.

Дед думал, что Иванушка начнет кричать что-нибудь или свистеть. А внук вдруг вздумал кончиком меча в носу пощекотать. Дед — перехватить руку, но не успел — кончик уже там. И не дай Бог — резкое движение…

И случилось то, что должно было случиться. Лицо Головы вдруг все как-то сморщилось, крылья носа характерно задрожали, и раздался ужасающий грохот. Будто рушится мир. А Иванушка и дед сперва отлетели метров на десять прочь да потом еще кувыркались столько же, толкаемые воздушным потоком реактивной силы. В Антарктиде, пожалуй, слабей дуло.

Между тем Голова сделала судорожный вдох с леденящим кровь завыванием, и мир словно бы вторично обрушился. Правда, Иванушку с дедом дальше не покатило. Потому что, мгновенно сообразив, для чего вдох сделан, не сговариваясь, уцепились за прочные стебли что есть силы.

— Щ-щас Она еще…

— Не, не должна, — возразил дед. — Дуплет. Обычное дело. А больше — редко. Разве что когда простуда…

Он оказался прав. Судорожного вдоха и устрашающей гримасы не последовало. Зато открылись глаза. И дед почти узнал.

А тут Голова заговорила. Голос был грозный.

— Ты, что ли, опять, Руслан?!

И дед узнал наконец. Эту неповторимую брутальность. Но как же его, бедного, однако…

— Это который — насчет Людмилы, Ваше Высокопревосходительство?

— Какая еще Людмила! Помстилось, что опять — Имраныч, собака. Спикер-спихер, понимаешь. «Хасбулат удалой…» Едри его… Заманал…

— Не, это мы, Иванушка и дед…

— А-а-а, припоминаю… Только я теперь мало что могу. Отставка, понимаешь. Заслуженный отдых, понимаешь. Хотя они… — Глаза в небо. — Они сказали, что я теперь «Ваше все». Или «Наше все…» Вместо Пушкина. И другие задачи, конечно…

— Да нам не надо ничего. Мы — просто, — это подал голос Иванушка, чтобы никто тут не подумал, будто его можно не принимать в расчет.

— Тогда спасибо, что проведать пришли.

— Пожалуйста. Нам нисколько не трудно.

— Да, а мне ведь докладывали, что вы тогда в Антарктиде-то…

— Было дело. Но мы, твое Высокопре…

— Да брось ты это! При моей нынешней должности — ни к чему… А ведь тогда пол-Европы, как Фома — х… В смысле, как — корова языком. Вместе с другом Колем и другом Миттераном. А вы, значит, спаслись?

— Да вот…

— Молодцы. Я всегда говорил, что россияне так просто не пропадают. На лебеде могут, не то что…

— Слушай, но как все-таки с тобой получилось-то?

— А чего — нормально. Служу. Землю русскую от ворога стерегу. Блюдю. Мыслю. Глобальней некуда.

— Но где тело твое? Неужели закопали тебя? Как Саида из «Белого солнца…»?

— Шалишь! Я б сам кого угодно, понимаешь… А тело… Да ну его! Одна морока с ним — то одно, то другое… Небось, тоже ведь со своим уже маешься?

— Не без того, конечно. Однако я пока не готов как-то… — А про себя подумал: «Вообще-то, правильно, пожалуй, что — без тела. А то б еще делов понаделал…»

— Значит, еще мало маешься. Но ничего. Рано или поздно как все заболит!.. В общем, я теперь весь в голове сосредоточен. Мозг у меня теперь — «Мозг нации!» Знаешь, на сколько тянет?

— Ну, центнер…

— Тонна! Куда там лениным-сталиным вашим…

— Да уж! — А про себя: «На всю нацию поделить, так и не много…» — Но почему тебя — сюда? А не в центре столицы?

— Хотели. Но раздумали. Вызывающе, дескать, смотреться будет. Не по-европейски. Дико. Мол, до такого даже восточные деспотии не додумались. А я — демократ. Вот и решили — сюда. Здесь, между прочим, географический центр нашей федерации. Так что…

— И давно ты тут обосновался?

— Третий день, как…

— Понятно. Поэтому мы тебя и не видели, когда неделю назад приезжали.

— А чего вы сюда ездите?

— Дак… — Иванушка подумал, что дед соображает, как бы половчей соврать, но дед, лишь мгновение поколебавшись, сказал правду. — Клевер мы тут косим. Для кроликов. Покуда не попадались.

— Приватизируете?

— Можно и так выразиться.

— Продолжайте в тот же духе. Я скажу им…

— Спасибо.

— Хм-м… За спасибо шубу не сошьешь… Слышь, ребята, а похмелиться у вас нету? А то после вчерашнего… Вчера опять приезжали. Советоваться. Ну и…

— Извини. Нету.

— Но можно сгонять! — напомнил о себе внук. С чисто детским простодушием, что исключительно редко с ним случалось. Он, конечно, тут же сообразил, что не по делу встрял, да слово не воробей…

— Точно, сгоняйте-ка! Да свои-то не тратьте, а — в администрацию. Скажете, для кого. И — без базара. У них на то отдельная строка в бюджете.

— Ладно тогда. Жди.

И поехали Иванушка с дедом. Но не сразу, конечно, а прежде оставшиеся мешки клевером набили. Волшебное ощущение, между прочим, — воровать и нисколько не опасаться, что поймают.

Разгрузились, и как Иванушка ни канючил, дед его с собой не взял. Впрочем, конечно, если бы Иванушка по-настоящему хотел…

Взял дед денег в администрации — правда без базара — загрузил полную коляску самой дорогой водки да самой лучшей закуски. И — в поле. «Ёшкин конь», что характерно, на сей раз нисколько не артачился и довез хозяина до самого места. И потом спокойно дожидался.

А вот Иванушка дожидался деда не так спокойно. Да еще ведь вину свою чувствовал. Дед-то явно не горел желанием за водкой гнать, но внук его, как говорится, подставил.

Смеркаться стало. Невмоготу стало в избе сидеть да в окошко на дорогу глядеть, всматриваться. Решил Иванушка выйти. Воздухом подышать. А со стороны «Уралниисхоза» — такой утробный, душераздирающий вой. Будто, к примеру, в непосредственной близости от нашей планеты возникла, откуда ни возьмись, сравнительно небольшая «черная дыра» и начала свое черное дело с того, что давай засасывать в себя нашу атмосферу. Так что весь народ — на улице, все тревожно озираются, в кучки жмутся, высказывают самые дикие предположения.

Пришлось Иванушке успокаивать соседей. Объяснять, раз начальство отмалчивается, что — ничего страшного, просто это дед встретил одного старинного приятеля, и они теперь там вдвоем расслабляются. По полной. А расслабившись, поют, должно быть.

Иванушке, конечно, сперва было не поверили, но слух напрягли — точно. Это ж все до боли знакомые мотивы! Революционные, военные, из старых кинофильмов. Да у всех же один примерно репертуар с вариациями, разве что согласно возрастной подгруппе.

И люди успокоились. И пошли спать.

Правда, еще спрашивали Иванушку, усердно изображая искреннюю сердечную озабоченность:

— А как же дед-то твой, Иванушка, ведь он же — того?… Нельзя ж ему…

На что Иванушке приходилось отвечать с также преувеличенной беззаботностью:

— Да ерунда! Не впервой. Расслабится по полной — снова закодируется. Ерунда.

Иванушка тоже вернулся в дом, но спать не лег. Решил во что бы то ни стало дождаться деда. В глаза ему поглядеть.

Деда заполночь привезли какие-то неразговорчивые крепкие ребята в безупречных костюмах и при галстуках на черном бронированном «Бумере». И сами в постель уложили. Следом подъехал фургончик, из которого так же бережно выгрузили мотоциклет. И, ни слова не говоря, уехали.

На другой день дед ужасно страдал, но в лавку сходить не порывался. Терпел. И перетерпел ведь. Нарколог-шарлатан в итоге остался без заработка.

А начиная со следующего дня, к «Пенсионеру особого назначения» потянулся народ. И группами, и по одному. И с добрыми намерениями, и — не очень. Случаи вандализма начали отмечаться. И встал вопрос. Который решился в одну ночь. То есть ночью поставили — ночью и демонтаж произвели. Без шуму и пыли, как говорится.

Никто, конечно, Иванушку с дедом официально не уведомил, что они теперь обратно лишаются клеверных преференций, но они на всякий случай остерегаются снова…

А скоро из неофициальных источников стало известно: Голову установили на ее малой родине. И там теперь круглосуточный пост, колпак из бронестекла, а все необходимое — по шлангам. Потому что земляки Головы тоже как-то вяло чтят своего великого односельчанина. Хотя он-то, в этом мало кто сомневается, всегда хотел — как лучше.

10. «NO PASARAN», ИВАНУШКА!

Жили-были на белом светике Иванушка и дед. После Потопа жизнь помаленьку брала свое, входила в прежнюю колею. Насколько это было возможно, разумеется. Освоившись на новом местожительстве, опять Иванушка и дед на «Ёшкином коне» прежними делами занялись — на рыбалку, по грибы, хозяйство, само собой. Потихоньку перестали скучать по прежним своим лесам и озерам, потому что новые оказались ничем не хуже. Правда, и не сказать, чтобы существенно лучше. Тоже — серединка на половинку.

Само собой, входила в прежнюю колею и жизнь прочего человечества. Где-то, конечно, этот процесс шел быстрее, где-то несколько медленнее, где-то он сопровождался большими негативными эксцессами, где-то меньшими, но в общем и целом, можно так же сказать — серединка на половинку…

А, напомним, до того, как случиться последнему всемирному Потопу, полным ходом наступала на человечество так называемая глобализация. Семимильными, как говорится, шагами перла. И, как всегда в истории бывало, если надвигались большие перемены или, в крайности, возникали новые тенденции, имела эта глобализация как горячих сторонников, так и не менее, а то даже более горячих противников. Но сторонники хотя и не прибегали к средневековым методам, как оппоненты, однако явно теснили их. Явное стратегическое превосходство имели, говоря другими словами.

Потому что на их стороне были все до единой транснациональные корпорации, весь совокупный мировой потребитель, а главное, самые передовые наука, техника и соответствующая им военная мощь. Идеология, правда, у них была не ахти, но это сугубо на наш вкус. Собственно, они-то утверждали даже, что могут замечательно обходиться без всякой идеологии, однако это было, разумеется, для всех очевидное лукавство.

У оппонентов же, кроме идеологии — мощной, хотя тоже далеко не всякого способной воодушевить — да фанатизма, да вековой традиции, да инстинктивной убежденности в том, что глобализация, как таковая, глубоко порочна, а если все же выглядит привлекательно, то это лишь подтверждает ее дьявольскую суть, у оппонентов, можно сказать, не было больше ничего. Ничего наповал впечатляющего. Типа водородной бомбы, например, хотя это уже — исключительная крайность.

Нет, вообще-то имелись еще кое-какие природные ресурсы, ценами на которые можно было оказывать кое-какое давление, но давление это совсем уж не впечатляло, поскольку львиная доля финансовых активов, а часто и контрольные пакеты ресурсодобывающих отраслей были в распоряжении сторонников и, можно сказать, даже инициаторов глобализации…

А потом растаяла Антарктида. И остаткам человечества пришлось сосредоточиться на остатках суши. И пришлось довольно сильно перемешаться. И показалось, что вопрос о глобализации решила сама природа. Или — Господь Бог. И глобалисты торжествовали победу, антиглобалисты же, криво улыбались, вяло пожимали протянутую руку великодушного победителя, признавали свою историческую неправоту. Но, разумеется, скрепя сердце. Потому что сердце никак не хотело успокаиваться. Потому что глобальный мир, как ни крути, далеко не для всех оказался одинаково комфортным и уютным. Оно, сердце, то и дело кровью обливалось, когда приходилось молча мириться с разными несправедливостями и просто безобразиями. Человек-то ведь, как таковой, вообще-то, куда более крепкий орешек, нежели хочется думать всевозможным реформаторам да мечтателям у власти.

А потом…

Как-то вечером сели Иванушка с дедом посмотреть по телевизору свою любимую познавательную программу «Discovery», которую опять стали показывать, причем не только старые серии повторять, но и новые крутить. Правда, теперь ощущения от просмотра были несколько иные. Если раньше зрелище неизменно будило дикий восторг и неуемный зуд немедленно сняться с насиженного места да рвануть куда подальше, то теперь эти же серии настраивали на малоподвижный, элегический, а, может, правильней сказать, ностальгический лад. Потому что многого из того, что некогда воспаляло лютую зависть к счастливчикам, родившимся в самых благословенных местах планеты, теперь не существовало. И уже никогда не будет существовать. Как и несчастных тех счастливчиков…

И в тот вечер показали серию хоть не новую, но такую, которую Иванушка и дед раньше, по-видимому, нечаянно пропустили. Она была не про экзотические страны, а про нашу планету вообще. В целом. Вернее, о глобальных проблемах, которые могут возникнуть в отдаленном, а то и самом ближайшем будущем. И в этой серии показывали не только всемирно известных ученых да специалистов в областях, но и виртуальные картинки всяких жутких катастроф, случавшихся либо в далеком прошлом, либо даже на других планетах, в частности Венере и Марсе. Катастроф, которые с разной долей вероятности грядут опять и здесь.

И эта старая серия смотрелась теперь, после уже одной случившейся катастрофы, пожалуй, на порядок убедительней, нежели раньше. И даже дело шло к тому, чтобы «Discovery» повсеместно запретить. Даже для семейного просмотра. Чтобы, значит, не возжигать упаднические настроения в обществе и не создавать почву для всевозможных спекуляций да инсинуаций. И хотя требования различных групп общественности запретить показывать по телевидению то одно, то другое звучат, наверное, с того дня, когда само телевидение только появилось и еще ничего всерьез не запрещено, теперь все обстояло по-другому. Гораздо серьезней. Что и понятно…

Фильм рассказывал о предполагаемых последствиях таяния антарктических льдов, а последствия уже были налицо. И телезрители явственно видели, что ученые действительно многое могут. В смысле, апокалипсических прогнозов. Насчет Антарктиды им удалось стопроцентно. Следовательно, можно доверять и в остальном. Хочется того или нет.

После Антарктиды речь пошла о земной оси. Которая, оказывается, с некоторых пор начала менять угол наклона. Не меняла, не меняла — и вдруг начала. Впрочем, оговорились, будто есть сведения о том, что Земля, вообще-то, всегда имела «наклонность менять наклон». (Вряд ли довольно удачный каламбур имел у телезрителей тот успех, на который мог рассчитывать при иных обстоятельствах.) Что Земля периодически — раз в несколько десятков тысяч лет — любит менять местами свои полюса. И ничего с ней как с космическим телом при этом страшного не случается. Чего, однако, не скажешь об обитателях. Потому что, к примеру, на Венере, которая в данный период времени пребывает в «лежачем положении», вообще никаких обитателей нет и не может быть. Скорей уж они были бы на Марсе, но и там, как известно, — никого. Разве что микроорганизм какой-нибудь завалященький со временем отыщется…

Закончился познавательный фильм — пошла попса, которая к тому времени заполонила эфир еще больше, так что всему прочему остались совсем жалкие крохи, но ропот из-за этого оголтелого засилья теперь почти не пробивался из того слоя, где рождался. Поскольку теперь уже не отдельные откровенные до цинизма деятели не стеснялись прилюдно именовать попсу и вообще телевидение «большой соской для народа», но также видные общественные деятели все чаще высказывали мнение, выдавая его, по обыкновению, за свое, выстраданное, что попса, как бы она ни раздражала кое-кого — есть важнейшее терапевтические и профилактическое средство от любых социальных расстройств, не исключая массового апокалипсического уныния.

Но ни Иванушка, ни дед не выключили ящик, как обычно делали, чтоб не слушать эти глупость да пошлость, а погрузились разом в глубокие невеселые раздумья, которым ни «ты целуй меня везде…», ни даже сам «есаул, есаул, где ты бросил коня…» не могли помешать.

— Наконец Иванушка, как более молодой, первым из раздумий вынырнул.

— Дед, а почему и впрямь все — так?

— Ты — про полюса? — не сразу ответил дед, поскольку с внуком немножко не совпал.

— И про них, и вообще. Мы, то есть все, кто сейчас на Земле обитает, что ли, у Бога теленка украли? Почему вот этому всему надо случиться именно теперь? С нас ведь, вообще-то, хватит и Антарктиды. Предыдущим поколениям большие войны достались. Тоже — прилично. И справедливее было что-то оставить на потом. А?

— Я думаю, и «на потом» хватит. Если будет это «потом». Там ведь не только про полюса говорили, но и про астероиды, кометы, «черные дыры», солнце, наконец. Да и, кроме этого всего, может что-то возникнуть «потом». Уж настолько редка во вселенной жизнь. Настолько уязвима, что ее вроде как и быть не должно.

— Оно конечно. Но я, дед, так философски, как ты — не могу. Я ж молодой еще, мне еще много чего охота. А тебе, должно быть, уже охота только — посмотреть.

— Зря ты, Иванушка. Мне охота, чтоб ты жил долго и счастливо. И все другие — тоже. А насчет посмотреть… Так это — если ничего другого не останется…

— Извини, дед. Я знаю. Я просто — от досады.

— Я так и понял…

Выключили телевизор. Помолчали еще…

— Дед, а как ты думаешь, что с полюсами-то?

— Они, в телевизоре — специалисты. Светила. А я — кто? Я — дед. И все.

— Специалисты запросто могут честно заблуждаться. Им, знаешь ведь, трудно отказаться от убеждений всей жизни. От убеждений, которыми они кормились и кормятся. А мы-то, дед, свободны! Почти — от всего. Сам же говорил!

— Господи, сколько ж я тебе наговорил… Верно сказано: «Язык мой…»

— Хочешь — задний ход?

— Куда там. Да и — толку? Замусорил я тебе мозги, внучек… Этот мусор может изрядно подгадить тебе в жизни. Но по-другому — не мог…

— Да ладно тебе! Ты прожил, не делая никому большого зла, и я проживу так. Меня это устраивает. Только вот — полюса…

— Сказано же, никто не знает природы земного магнетизма. Гипотезы есть, а более-менее убедительной теории — увы… Я тоже гипотезу имею. Но кто меня станет слушать, когда ученым-то вот-вот рты заткнут? Когда кругом — попса. И правители, по сути своей, попса.

— И что за гипотеза, дед? Физическая или химическая?

— Куда уж нам! Против физиков-химиков. Моя гипотеза совершенно экзотическая. Экстравагантная. Антропоморфная. Вот только это последнее слово произнеси — и все. Сочтут полным идиотом, каких немало среди обивающих пороги научных учреждений.

— Скажи мне-то. Я ведь, знаешь, не из болтливых. И смеяться не буду. Или вместе с тобой посмеемся и ляжем спать. И гори оно все…

— Куда от тебя денешься… В общем, я обратил внимание на то, что наклон оси стал изменяться сразу после Антарктиды. Первая мысль была, как и у академиков-профессоров, — всему виной вода. Но, как ты сам слышал, вода ничего не объясняет. Тем более что разлилась она по планете вполне равномерно. Тогда я стал думать, что еще изменилось тогда? И додумался: люди перемешались. Маленькие такие, ничтожные людишки. А если даже — великие, то все равно ничтожные в физическом смысле. В смысле, количества вещества. Однако…

— Говори, говори, говори!..

— Ты, Иванушка, только меня «за бороду не дергай». Я ведь не Бог, да и ты не Иов.

— Это ты о чем?

— Да так. Совсем другая тема. Потом как-нибудь… Однако до Антарктиды были у человечества «полюса». И об этом много политики говорили. Особенно наши. Особенно так называемые державники. Мол, плохо, что мир стал однополярный. Америка все и всех подмяла. Но это являлось тогда преувеличением, потому что миру было еще очень далеко до полной, до настоящей однополярности. В нем оставалось, согласно моей гипотезе, четыре полюса. Или пять. Один — мощный, остальные, видимо, послабее, но действующие совместно, хотя и несогласованно, против того, мощного. И это, как ни дико звучит, обуславливало земной магнетизм. Хотя, честно говоря, совершенно не представляю — каким образом. А теперь, когда перемешались люди, нации, когда небывало разобщены с соплеменниками и единоверцами не только иудеи и христиане, но также буддисты и мусульмане, полюсов нет. Только наблюдается слабый, неосознанный, хаотичный, как «броуновское движение», процесс возрождения полюсов. Но процесс этот идет слишком медленно. Трагически медленно. И очень велики силы сопротивления…

— А в прошлом?! — подал голос Иванушка, который явно проникся дедовым бредом — до чего ж смышленый ребенок, и до чего, верно, замусорил ему мозги дед из наилучших побуждений…

— Насчет прошлого и у меня большие сомнения… Но — что мы знаем о прошлом-то? Да мы о недавнем-то прошлом имеем лишь большой ассортимент вранья! Для развращенного изобилием потребителя. А о доисторическом? Ничего существенного. И не узнаем никогда. О чем ты, как бывший палеонтолог и бывший археолог, знаешь лучше меня.

— Да перестань ты, дед…

— Шутка же!

— Шутка патологоанатома…

— По-моему — совершенно безобидная. Однако плоховато ты мое чувство юмора перенимаешь. Но кого оставлю это сокровище?

— Я еще маленький. Еще перейму.

— Будем надеяться.

— Значит, дед, ты считаешь, что в доисторические времена мир был многополярным? А когда — переставал — менялись полюса?

— Ну.

— И, значит, дед, если бы даже Антарктида не растаяла, глобалисты все равно привели бы дело к изменению наклона оси, сами того не желая?

— Если гипотеза верна — да. Хотя вряд ли у них бы вышло без Антарктиды.

— И если гипотеза верна, нужно срочно снова объединять народы и отделять их друг от дружки?

— В самую точку!

— А как?

— Да никак. Потому что никому такое не под силу. Опять же потому, что все разобщены катастрофическим соединением.

— Но надо делать хотя бы то, что мы можем делать.

— Пойти к ученым? Так они давным-давно даже изобретателей вечного двигателя на порог не пускают. А раньше еще от доказательства «Теоремы Ферма» — как черт от ладана… Пока один все же не прорвался…

— Вот видишь!

— Так он — к ученым. Все ж — не последние люди. А попробовал бы к политикам…

— А политики — последние?

— Распоследние, Иванушка!

— Зато теперь есть Интернет. Который ты все собираешься освоить, да никак не соберешься. И я завтра же попрошу маму вывесить…

— Попроси. Только это — как бутылку в море. Даже еще безнадежней.

— А вот поглядим!

— Поглядим. Только я никак не могу Антарктик-Сити забыть. Особенно Лизу. У нас тогда было больше шансов докричаться до них. Но мы не докричались.

— Они не представляли весь ужас.

— Это — так. А уцелевшие тогда — теперь представляют. Что хоть как-то обнадеживает…

И мама — вывесила…

И мир — услышал. То есть, конечно, не просто было, и очень даже не просто, но после недельной примерно раскачки человечества и всевозможных дебатов ученых, а также высокопоставленных политических персон дело помаленьку пошло. Началось с манифестаций граждан по всему миру, становящихся день ото дня многолюднее и решительней, политики, самые ушлые, смекнув, как обычно, возглавили перспективные народные движения, отбросив к чертям собачьим свою насквозь фальшивую политкорректность, без крови, разумеется, не обошлось, да много без чего не обошлось.

— No Pasaran! (а это, если кто не знает, вовсе даже не по-английски) — скандировали исступленно многотысячные людские стада, маршируя с одинаковой решимостью как по городам, так и по сельской местности, расшугивая последних зазевавшихся глобалистов, будто крыс.

Однако не только предупреждение, поступившее неизвестно от кого, так всколыхнуло народные массы, а еще и глобализация — такая самодовольная и сытая, пышно празднующая и празднующая свою, как ей казалось, блистательную победу, когда абсолютное большинство людей никак, хотя бы в душе, не может и не хочет примириться с этой грандиозной обезличкой всего на свете, мучается и страдает в окружении совершенно чужих и чуждых лиц, обычаев и морально-нравственных стандартов — достала, допекла всех!

Кроме того, перемешанным самым вульгарным образом человеческим атомам ничто не было по-настоящему дорого в местах, куда забросил их злой рок. И они с легкостью соглашались переместиться еще куда-нибудь, но чтобы уж там все вокруг были свои и была перспектива, хотя бы отдаленная, назвать однажды это место Родиной…

Так слаженно человечество еще не действовало никогда. Хотя, конечно, понимало, что жуткие конфликты из-за того, что кому-то досталась земля более плодородная и более богатые недра, а кому-то — наоборот, в будущем неизбежны. И многое другое понимало. Но пока задумываться об этом не хотело. Будет еще время. Если будет.

И мир стал многополярным. Хотя при этом все равно везде сохранилось определенное количество чужаков. Всякие же могут быть у людей обстоятельства. И никто за этими чужаками не думал охотиться, как недавно — за глобалистами, потому что все прекрасно понимали: совсем-то без чужих тоже нельзя! Они, наоборот, необходимы, чтобы бодрить коренное население и вносить свежую струю.

И сразу было отмечено чуткими приборами, что угол наклона оси меняться перестал. А потом и пополз в обратную сторону. Медленно, однако — пополз.

Кроме того, евреи наконец-то обрели территорию, на которую никаких исторических притязаний ни у кого не могло быть. В Антарктиде. Там, правда, ничего пока не росло, но зато был очень теплый климат и практически нетронутые недра, так что в скором времени получился истинный Эдем. А палестинцев разместили на другом конце планеты. И еще некоторые народы, давно требовавшие суверенитета, получили по куску нового континента.

И, в конце концов, благодарное человечество воздало дань заслуженного уважения в первую очередь Иванушке, потому что его имя попало в Интернет, а во вторую — и деду, воспитавшему юного гения. Они на всех памятниках так вдвоем и были. Дед — сидячий, а Иванушка — подле него. Стоя и одну руку на плечо возложив, а другую — воздев. В общем, как Минин и Пожарский. Да еще Иванушку сделали своим почетным членом почти все научные академии мира. И мантии прислали. Да еще одна конфессия причислила к лику святых. А другие не успели. Могли бы и — позже? Да нет, знать, не могли. Знать, не положено.

Однако свой привычный образ жизни нашим героям и после всего этого удалось сохранить. Как и все прочее. Потому что им, находящимся на своей исторической и какой угодно Родине, даже менять местожительство не пришлось.

11. ПУЩЕННАЯ В БЕЛЫЙ СВЕТ

Жили-были в одном довольно скучном, но зато почти что самом безопасном, в смысле природных катаклизмов, месте нашей планеты Иванушка и дед, горя, в общем и целом, не зная. Точнее, благополучно и с честью преодолевая любые напасти, поскольку оба были только с виду простоваты и даже, возможно, малость придурковаты, а на самом-то деле — пацаны реальные и порой страшно башковитые. Особенно Иванушка, который обещал с годами вырасти в самого настоящего Царевича. Ну, а дед уж в силу возраста ничего такого, понятно, не обещал, мечтая лишь увидеть внука взрослым и счастливым.

И вот однажды пристал Иванушка — сделай да сделай, дед, настоящий лук, какой у всех порядочных Иванов Царевичей имеется. И, само собой, — колчан со стрелами.

А у деда к тому моменту уже был печальный опыт. Он увидел как-то у больших пацанов рогатки, и до того эти рогатки несерьезные да просто неправильные были, что деду стало жаль явно умирающей вековой традиции, и он сам, не дожидаясь, когда Иванушка попросит, сделал классную рогатку. Из которой не просто — в белый свет пулять, а вполне серьезно охотничать. На воробьев, на кошек, а если жалко тех и других — по бутылкам можно. Вроде как — стендовая стрельба.

К счастью, Иванушка тогда глаз никому не вышиб, а только — одно маленькое стекло у соседей в кухне. Зато уж настыдили деда… Все кому не лень. И в основном сомнения относительно здоровья дедовой головы высказывали. Мол, конечно, что старый — то малый. И ведь не возразишь ничего по сути. И не объяснишь, что возраст тут ни при чем, что мы всегда такими были. А объяснишь — так тем хуже.

И стал дед всяко изворачиваться. Мол, луками теперь только полные дикари на островах Полинезии да затерявшиеся в джунглях африканские пигмеи пользуются. А так лук безнадежно и навсегда устарел.

А Иванушка — свое. Знает, что все равно по его, в конце концов, выйдет.

А дед ему, чуть не плача:

— Слушай, внук, у тебя и дома, и здесь оружия всякого — арсенал! И автоматического стрелкового с лазерными прицелами, и гранаты всех систем. Средних размеров пехотное подразделение вооружить можно. Стыдно же будет — с луком-то. Засмеют же!

А Иванушка:

— Сделай, говорю, мне лук! И колчан со стрелами.

— Может, лучше — воздушного змея?

— Давай — змея. Но потом все равно — лук.

— Да на фига он тебе?!

— А — вот…

И дед наконец начал догадываться. Парень-то — в пору входит. Семь лет уж через пару месяцев стукнет… Как, однако, время летит… Видать, надумал внук личную жизнь начать устраивать. Да не как-нибудь примитивно и обыденно, а так, чтоб… Подобающе, в общем. Как Иваны Царевичи да Иванушки Дурачки, которые многих царевичей умней, обычно поступают. Сам же давеча ему — очередную сказку про такое-эдакое впаривал. Вот и…

А не рановато ли? Да, пожалуй, нет. Девки-то нынче чуть не с пеленок порочные… Куда-то придем… К тому ж «начинать устраивать» — это ведь не жениться еще!.. Нет, впрямь — пора…

— Ладно, внучек, будь по-твоему. Но если опять начнешь стекла бить, то лучше я сразу — опять в маленькую серую птичку…

— Стекла бить не буду.

— Что ж… Однако если выйдет не так — не обессудь. Мы в «полинезиях» не обучались. Сделаю, как умею. А вот колчан… Колчан вообще не умею. Мы без колчанов замечательно обходились.

— Колчан, так уж и быть, не делай, — неожиданно легко согласился внук на компромисс.

— Но придется тебе терпением запастись…

И работа закипела. И дед уж постарался, ни в чем не схалтурив. Полдня в лесу разыскивал можжевеловую палку нужной длины и толщины да чтоб еще прямая. Насилу нашел. Сушил эту палку несколько дней, хотя видно было, что запас терпения внуку удалось скопить не очень большой. Да и у самого-то деда с терпением всю жизнь не ахти.

Великолепная тетива получилась из капронового, что ли, шнурка. В дедовом детстве таких веревочек еще не существовало. И когда загибал — не сломал, хотя такая опасность всегда более чем реальна. Ведь хочется как следует загнуть, а не то что…

А вот со стрелами намучился дед. Он их в детстве выстругивал ножиком из расколотой предварительно доски. Из такой доски, которая ровно раскалывалась. Конечно, теперь у него в хозяйстве был инструмент и более прогрессивный, чем ножик, но дед решил ничего в отработанной технологии не менять. Во избежание дополнительных проблем. Мол, пусть не быстро, но — наверняка. И нечего тут мудрить.

Он, выстругав кое-как только одну стрелу, уже завалил стружкой весь двор. А надо ж было — хоть несколько.

Впрочем, и одну-то еще предстояло до конца довести. Для чего требовался наконечник, который изготавливался из консервной банки. Но тоже дед несколько банок перепортил, прежде чем у него получилось более-менее. Да и то… Между тем когда-то — запросто. А теперь — не загибается жестянка, как надо, и все тут! Видать, какой-то был технологический прием, но забылся напрочь. И руки, которые якобы могут что-то такое помнить помимо головы — нет.

Видать, слишком много времени прошло. Вот если бы дед сыну своему луки мастерил, то, может, теперь было легче. Но у деда сыновья вообще никогда не получались.

Наконец была готова и стрела. И внук незамедлительно приступил к баллистическим испытаниям. Сперва — на втыкаемость и на целкость. Стрела легко вонзилась в нужную доску забора, и даже ее кончик вибрировал по-настоящему. Тогда Иванушка вышел на улицу и запулил вертикально. На — взлетаемость. Стрела взлетела высоко и упала на лужайку возле дома, довольно глубоко уйдя в грунт. Потом был выстрел на улетаемость. И стрела улетела далеко. Так что ее не удалось найти.

Однако за это время была готова — вторая. Мастерство росло не по дням, а по часам, и руки, кажись, все-таки что-то помнили.

Вторая стрела упала к соседям в огород, Иванушка и дед очень вежливо попросили соседей поискать, соседи нашли, но предупредили, укоризненно глядя деду в глаза, что — первый и последний раз. Поэтому когда стрела упала к ним на крышу, дед кротко вручил внуку — третью.

— Иди-ка ты, Иванушка, уже в чистое поле. Ты ведь туда собирался. А я сделаю тебе еще пару штук, и все. Видишь, мозоль какая. Кровавая. Щ-щас прорвется, дак…

И пошел Иванушка в чистое поле. В смысле, на пустырь, где раньше стояла какая-то воинская часть, которую потом расформировали и военные, побросав весь хлам, разъехались кто куда, но оставшееся пространство, наверное, так и числилось за их ведомством. А дед, доделав стрелы и прорвав-таки мозоль, пошел отдыхать, потому что устал, как собака.

Но только он задремал, слышит — Иванушка. Да и не один. С девушкой годов пяти. Принцесса не принцесса, но — ничего. Во всяком случае, одета чистенько, и сопли под носом не блестят. И, кажется, некурящая. Хотя что из нее вырастет, с определенностью, конечно, не скажешь, однако — не лягушка-квакушка, точно.

— С кем это ты, Иванушка?

— Дед! — А у самого глаза — «по семь копеек». — Дед, это — Лиза!

И дед аж вскочил на диване. Но тут же охнул, за поясницу схватился, в глазах потемнело.

— Лиза — это! — повторил внук, думая, что дед все позабыл.

Но дед ничего не позабыл. Бедную Лизу из Антарктик-Сити, которая им обоим очень нравилась, но с которой ни у деда, ни у внука ничего серьезного в силу возрастных причин быть не могло, никогда ни на миг не забывал.

— Вижу, — молвил наконец дед, когда боль слегка отпустила. — Проходи, Лиза. Сейчас мы будем пить какао. Ты любишь какао, Лиза?

— Не знаю. Мы дома его почему-то не пьем, — ответила смущенно девочка, но прошла в комнату.

И деду все в ней понравилось. И голос, и смущение, и непосредственность, с которой она в чужой дом вошла. К мужчинам. Хотя на ту Лизу она нисколько не походила. Ну, нисколечко. Потому что имела типично азиатский тип внешности и фамилию «Судзуки». Лизавета Судзуки. В чем после всемирного Потопа ничего странного нет. Как и во многом другом.

Сели пить какао. Стали разговаривать. Дети — просто так, а дед — чтобы все разузнать и выведать. А потом выводы сделать. И обобщения, если получится.

— Дед, я две стрелы потерял. Но последняя — вот! Лиза подобрала. Я, представляешь, чуть ее не подстрелил!

— Это большое счастье, что — чуть. А то нам бы… Мог бы и международный скандал выйти… Лиза, а у тебя наше гражданство есть?

— Откуда? — девочка тяжко вздохнула. Как маленькая, уставшая от жизни старушка.

— А что — так?

— Да мама с папой пробовали, но это очень-очень сложно. И если даже — то нескоро.

— Хм-м… Точно. У нас, как говорится, имеет место быть… А кто твои мама с папой, девочка, в смысле, чем занимаются?

— Папа — инженер. А мама — учительница. В школе японский преподает. Только, говорит, часов мало, поэтому и денег…

— Но папа-то хорошо зарабатывает?

— Папа — хорошо! Но тоже мало.

— Ясно. Все ясно… А что поделаешь — трудные времена. Может, скоро полегче станет… Извини за бестактность, но многие ваши назад уехали, когда мы земную ось правили…

— Нам тогда не хотелось. Но теперь, наверное, уедем скоро. Правда, пока окончательно не решили, но…

— Уедете? — вздрогнул Иванушка.

— Еще не точно…

— Да, от вашей прекрасной страны мало осталось. Мы, правда, чисто по-русски поделились с вами как с погорельцами, чем могли, хребет Сихотэ-Алинь — чуть не весь, что поболе несчастных Курил, а про нас все равно… Хотя — замнем…

— От нашей прекрасной страны, которая была и так небольшая, остался один архипелаг. Вроде Курил бывших. А Сихотэ-Алинь… Нет, спасибо, конечно, только там все чужое… Так, во всяком случае, папа с мамой говорят. А они мне добра желают… — Пожалуй, это была и впрямь маленькая, но изрядно пережившая старушка. Каких немало и в иные, более стабильные времена.

— Но зачем же вы — тогда?

— Как, разве вы не слышали?!

— Что? — это Иванушка и дед спросили хором.

— Как что? Ну, вы даете! У нас же там теперь — микадо опять!

— Это что? — ляпнул Иванушка, столь явно выказав свое невежество, что дед аж болезненно поморщился.

— Ваня, так шутить глупо! — почти что прикрикнул он на внука и, чтобы внук его правильно понял, быстро добавил: — Про микадо, про то, что у вас восстановлена монархия, мы, разумеется, знаем и сердечно рады. Но просто нам показалось, что ты про другое сказать хотела, ведь про микадо сейчас весь мир только и говорит.

— Я лишь хотела добавить — но об этом вы тоже, значит, слышали — что микадо приказывает всем японцам… Потому что Родина…

— Ясно, Лиза, все ясно. Святое дело. Конечно. Раз сам микадо…

— Ой, мне домой пора, меня родители потеряют!

— Да-да, конечно, Иван, проводи Лизавету. Приятно было познакомиться, заходи к нам еще, девочка.

— Можно?

— Нужно.

— Хорошо. Если только родители мне сейчас не запретят.

— Так уж постарайся, чтоб не запретили!

— Обязательно. До свидания, дедушка.

— До свидания, внучка…

И молодежь ушла, но у деда весь сон пропал, мысли всякие тревожные да не особо веселые одолевать начали…

«Конечно, это, должно быть, очень тяжело, когда все вокруг чужое и все чужие. Сам, правда, на собственной шкуре не испытал, но чувствую. А глобалисты хотели — через колено. Какое счастье, что не вышло…»

А Иванушка между тем довел новую подружку до ее дома, оказалось, что они в пятиэтажке снимают однокомнатную, где, кроме Лизы, мамы и папы, еще два братика-близнеца годовалых. И все — японцы!

Иванушка мужественно довел Лизу до двери квартиры, потому что именно в подъездах любят шалить ужасные злые маньяки, открыл Лизин отец — щуплый невысокий очкарик, а за его спиной маячила миниатюрная мама, будто сошедшая со старинных японских акварелей времен Хокусая, что ли. Тоже в очках. Оба, однако, обрадовались с чисто местной непосредственностью. Стало быть, она, непосредственность, не такая уж местная. Оба, значит, уже начинали беспокоиться.

— Это — Иванушка, — сказала Лиза родителям, — мы с ним сегодня случайно познакомились и уже подружились.

— Здравствуй, Иванушка! — сказал Лизин папа. — Меня зовут дядя Игорь. — И пожал Иванушке руку. Его рука показалась Иванушке очень сильной. Хотя и маленькой.

— А меня — Мария Ивановна, — сказала мама и улыбнулась.

Улыбнулся и дедов внук, но ничего не сказал, только молча удивился, что всех по-русски зовут.

Он, вообще-то, имел твердое намерение только проводить новую подружку и немедленно уйти. Однако когда его пригласили на чай, он вспомнил, что Лиза-то какао у них пила, и, чуть поколебавшись, решительно шагнул внутрь. Сразу разулся, конечно, понятия не имея, что у японцев тоже есть обычай разуваться, чем доставил хозяевам явное удовольствие. Но неужто они, живя здесь уже довольно долго, до сих пор не замечали, что русские им хотя бы в этом ничуть не уступают? Наверняка замечали. Но, должно быть, это их продолжало умилять…

Чай оказался таким, какой Иванушка и дома пил, но в то же время — совсем не таким. Гораздо, гораздо вкуснее. И подумалось: а ведь будь у них под рукой своя японская вода да все остальное, то каким бы получился чай? И еще подумалось, что и наши бы люди, имея возможность пить такой напиток, тоже, может, сделались трезвыми, как японцы. Но тут же встали перед глазами противные дядьки да тетки, день и ночь неприкаянно слоняющиеся по поселку, которых после Потопа совсем не стало, но со временем откуда-то опять появились — они б тогда наверняка так же ханыжили насчет чая и все равно на работу не ходили.

А вот печенье, которое к чаю подали, Иванушка не любил. Они с дедом такое никогда не покупали. А покупали дорогое и рассыпчатое…

Таким образом, побывав в гостях, Иванушка, по обыкновению, и десятка слов не сказал вслух, но подумать успел о многом. Хозяева же решили, что мальчик этот очень хорошо воспитан — заметил, что за ширмой годовалые близнецы спят, и моментально сообразил, как следует себя вести. И не стали запрещать своей дочке с ним дружить. Потому что должен же у нее быть какой-то круг общения.

— Дед, — спросил Иванушка с порога, — а почему они все по-русски называются?

— Это, как им кажется, должно нравиться нам, — не задумываясь, ответил дед, — да еще они уверены, что мы их настоящие имена будем обязательно и даже нарочно коверкать. Хотя имена-то у них… Вот у монголов — да! Язык сломаешь. Был у меня в институте приятель — Алдаберген Букей. Так я почти уверен, что никакой он не Букей, но — на порядок заковыристей. А японские — семечки. Кстати, брать себе русские имена — не только японская причуда. Многие и, что характерно, чаще всего азиаты этим грешат. Европейцы — редко.

— А-а-а… — сказал Иванушка и тоже стал раздеваться.

Но дед-то намеревался основательно с внуком побеседовать! И о вещах куда как серьезных. Так что пришлось допытываться. Впрочем, как обычно.

— И что вы там делали?

— Чай пили, чего еще в гостях делают?

— А о чем говорили?

— Ни о чем.

— Совсем-совсем?

— Совсем-совсем. Там же за ширмой мелкие спали.

— Тогда конечно… И как вы теперь будете? С Лизой-то.

— По-моему, я произвел на них хорошее впечатление. Так что — будем как-нибудь, наверное…

— Это хорошо. Мне Лиза тоже понравилась. Серьезная мадемуазель. Не то что наши некоторые. Только ты, Иванушка, не очень-то… Они ж скоро уедут.

— Может, еще раздумают.

— Вряд ли.

— Будет плохо. Очень плохо. Я даже не знаю…

И дед понял, что его любимый внук серьезно влип. И если он по натуре тоже однолюб — а это, скорей всего, так, то — беда. И надо как-то, что-то… Может, не поздно еще…

— Я, Иванушка, конечно, не вправе вмешиваться в твою личную жизнь, однако, видишь ли… Очень уж мы и они — разные! До такой степени разные, что у нас — «гора», а у них — «яма». Мы — чужие им. Они — чужие нам. И в таких случаях редко что-то хорошее выходит.

— Да ну! — отмахнулся внук. — Шовинизм какой-то. Пережиток. Все люди — братья.

— А земная ось? Или уже забыл?

— Прекрасно помню. Но отдельные случаи ничего не решают. И мой случай — отдельный.

— Отдельный? А представь, Иванушка, что вот бы у нас тут тоже свой микадо вдруг выискался! И кинул бы какой-нибудь клич. От имени Родины, само собой. И мы бы все — как стадо баранов… Можешь ты такое представить? Я — нет.

— А я — запросто. Хотя, допустим, лично ты на этот клич не побежишь. И я не побегу. Но бараны-то найдутся и у нас. Сколько угодно.

— Увы, найдутся. Но эти-то, Судзуки твои, баранами точно не выглядят. Однако — едут. На клич. Как это объяснить с помощью нашей логики?

— Никак.

— Вот. А разные логики, это — как разные планеты. Пропасть!

— Да, может, не уедут они!

— Может. Давай спать.

— Давай.

И они выключили свет, Иванушка отвернулся к стене, дед — в противоположную сторону, и стали спать. Даже без обычной сказки. То есть внук засопел почти сразу — может, надеялся увидеть во сне свою Лизу, а дед, по обыкновению, еще долго-долго не мог уснуть. Его одолевали думы.

Иванушка больше лук даже в руки не брал. Вот до чего дед заморочил ребенка своими сказками — с девчонкой по-нормальному не познакомиться! И этот же самый дед еще пытается кого-то…

Все лето Иванушка и Лиза были, можно сказать, неразлучны. И никакого внимания не обращали на пытавшихся дразниться. Вековечное «жених и невеста поехали по тесто…» их, похоже, ничуть не волновало. Хотя еще совсем недавно Иванушка убежденно говорил деду: «На фиг! Никогда я ни в кого не влюблюсь — дурак, что ли!» Правда — несколько позже: «Жениться мне, вообще-то, неохота. Но раз все рано или поздно женятся, то, наверное, придется когда-то и мне… Но ты не думай, дед, я спать все равно с тобой буду. Всегда…»

А теперь дед глядел и думал: «Ишь ты — каков! Ноль внимания на всех, фунт презрения! Я в его годы так не мог. „Царевич“, да и только!»

А потом пришлось прощаться. В присутствии взрослых, конечно. Лиза все же всплакнула. Хотя и сдержанно. Иванушка тоже обронил две скупых мужских слезы. Одна из правого глаза выкатилась, вторая — из левого. Но не целовались. Даже в щечку.

И Судзуки уехали.

А внук затосковал. Как-то явно не по-детски. На рыбалку не хочет, с пацанами гонять мячик не хочет, к родителям не хочет, сказок не хочет. Дед склеил великолепного бумажного змея, раскрасил его и украсил на японский манер, объяснил, что именно Япония — родина данной детской и недетской забавы, хотя, возможно, Китай, но это ж рядом, сам этого змея в небо запустил, дети со всей округи сбежались, а Иванушка — как будто из вежливости только. То есть без интереса и ожидавшегося блеска в глазах, который в иное бы время — непременно.

— Иванушка, а давай письмо Лизе отправим! — предложил дед.

— Давай! — И в глазах тут же маленько вроде бы блеснуло. — А как?

— Просто! Берем вот эту бумажку, на нитку ее вот так делаем, слюнями склеиваем, и… Понеслось!

— А-а-а, по шутке… — протянул разочарованно, и все. И нет никакого блеска…

Разумеется, посылалось и настоящее письмо в Японию. Обыкновенно, по старинке. Иванушка как раз писать уже немного научился, правда, мысли излагать — пока не очень, но дед-то на что. Но либо их письмо не дошло, либо ответное в долгой дороге затерялось, либо еще какая неувязка — ни ответа, ни привета, как говорится…

Да уж, конечно, они бы, как все нормальные люди, прежде всего электронной почтой воспользовались либо того проще — по сотовому звякнули, сколько бы это ни стоило, либо — «сэмэску», мол, как добрались, как здоровье, что с погодой у вас там? Мол, ждем ответа как соловей лета. Но вся-то и закавыка в том, что Япония в данный период времени была далеко не та, что до Потопа, при котором одни страны пострадали очень сильно, другие — средне, а некоторые — мало. Японии же досталось чуть ли не больше всех. Она не только почти полностью утратила свою историческую территорию — это ей, напомним, в значительной степени компенсировали — и лидерство в мировой экономике, но и политические проблемы нажила такие, что не дай Бог никому, отчего, в сущности, опять погрузилась в свое экзотическое средневековье, в забытый, казалось бы, изоляционизм впала. Более того: сихотэалиньская часть — Новая Япония, как ее стали именовать — тяготела к мировому сообществу, а исторические остатки, где и объявился новый микадо, — наоборот. Отчего — почти что гражданская война. То есть — не полномасштабная с «кольцом фронтов», но все равно…

Так что — ни электронной почты, ни сотовой связи. И это — с Японией…

Так что Иванушка, приготовившись, видимо, к длительной да изнурительной осаде, только-только на пробу «закинул удочку»:

— Дед, а не сгонять ли нам в Японию?

Дед хотя и вздрогнул, но явно обрадовался, потому что внук, можно сказать, погибал на глазах, и требовалось его срочно любыми способами спасать, но ничего путного в голову не приходило и не приходило.

— Не вижу, почему бы нам с тобой не сгонять в Японию! — ответил дед, ни секунды не колебавшись, чем, во-первых, очень удивил внука, а во-вторых, мгновенно зажег в его глазах долгожданный блеск.

— Ты — серьезно?

— Конечно. Тем более что Япония — не Антарктида. Не растает. Но и продолжать тонуть вряд ли надумает — сколько можно.

— Так ведь — тоже далеко. И дизель-электроходы туда не плавают. И Президент твой давно уж… Только ведь — самолетом. Но летают ли туда коммерческие рейсы?

— Летают — не летают, не имеет значения. Все равно денег таких нет, чтобы самолетом — на край света.

— Тогда — как? Пешком?

— Можно и пешком. Ты же, помнится, однажды — в стальных кроссовках, да с чугунным посохом…

— Ну, это когда было! Да и долго так-то.

— Долго. Поэтому — на мотике сгоняем! «Ёшкин конь»-то на что?

— Тоже — не быстро. Да и доедет ли «Ёшкин конь»?

— Удивляюсь, почему ты до сих пор не понял, что «Ёшкин конь» хоть докуда доедет. Были бы запчасти. А они есть!

— Не быстро! — повторил Иванушка.

— А куда нам особо торопиться-то? Или уже — перехотел?

— Вот еще! Не перехотел я. И никогда не перехочу.

— Тогда — спать! Утро вечера мудренее! А утром, по холодку, и рванем!

— Ур-р-ра, спать!

И они утром рванули. По холодку. И гнали, не останавливаясь, километров сто пятьдесят. Только «шуба заворачивалась». Словно передумать боялись…

И опять — «скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается». Ехать пришлось и впрямь ужас как долго. Потому что дорога-то через всю Евразию так толком и не построена. В смысле, по документам и заявлениям правителей она давно и успешно функционирует, но на деле попадаются такие участочки, что уж лучше бы их не было, и водители гоняли кто во что горазд, не питая пустых надежд, а рассчитывая лишь на свое мастерство да крепость матчасти.

Зато — масса увлекательных приключений да впечатлений. Множество новых знакомств с интересными и бывалыми людьми.

Вот, например, едут-едут, глядь — опять очередной «кирпич». И стрелка — «объезд». Что ж, поехали по стрелке. Ехали, ехали, а потом вдруг спохватились: куда остальной-то транспорт подевался?! И поняли — заблудились. Где-то своротку проглядели. Назад? Ну — нет, такой моды, чтобы — назад, они сроду не имели, только — вперед! Ведь колея есть, значит, она куда-нибудь да приведет.

А темняться стало. Придется опять — палатку, костер. Эта романтика, конечно, давно поперек горла, но что поделаешь. Но тут, по счастью, у дороги избушка. На курьих ножках, натурально. Ничего подобного они еще не видели, но слышать-то, само собой, слышали сто раз, и знают — как надо.

— Избушка-избушка, встань ко мне передом, а к лесу задом! — крикнул Иванушка что есть мочи. И загудели под избушкой невидимые электромоторы, и повернулась избушка. Но только они на крыльцо ступили — она! Баба-яга здешняя. На Светку с острова Непьяного нисколько не похожая, но, небось — тоже… Ишь, подбоченилась и глядит сурово.

— Кто такие? Откуда? Зачем? И с какой стати я должна вас в избушку пускать да прислуживать?

— А ты, баушка, прежде чем допрос вести, баньку нам истопи, потом накорми-напои да постель постели и — тогда уж! — шалея от собственной наглости, заявил дед, а сам думает: «Неужто и это сработает?»

Сработало!

— Шляются всякие… — проворчала баба-яга и пошла баню топить. Вот она — сила традиции народной!

Помылись-попарились ребята наши в древней баньке, в чистое белье переоделись, а грязное на лавке бросили — постирает, поди, как положено — в избу зашли, а на столе щи жирные дымятся, для деда стопарик налит, для внука — бутылочка «Пепси». Попили-поели — на пуховике — дома такого отродясь не бывало — развалились вольготно. Лафа! Так бы и ни в какую Японию… Тут, небось, кругом в речках-озерах рыба непуганая, грибы небраные…

— Бабушка, а почему у вас телевизор так плохо показывает? — спрашивает Иванушка.

И только тут дед видит в углу телевизор, который — действительно…

— Пес его знает, Иванушка! Наверное, — другой надо. Хотя и этому всего два года, но так, должно быть, нынче делают, чтобы у потребителя деньги лишние случайно не завалялись…

— Дед! Де-е-д!

— А? Чего?

— Дрыхнешь уже! А по существу заданных нам вопросов кому отвечать?

— М-м-да… Сморило… Старость…

— Дед, у бабушки, похоже, с антенной что-то. Сползай-ка на крышу, погляди! А я пока, так и быть, — на вопросы…

— На крышу?! Сейчас?!

— А когда еще? Утром уедем же.

— Ох-хо-хонюшки-хо-хо, грехи наши тяжкие!.. Щ-щас.

И полез дед на крышу — антенна впрямь в лежачем положении находилась, закрепил ее подручными средствами, назад спустился, а там телевизор кажет, как новый, но баба-яга и его внук на «ящик» — ноль внимания, потому что один рассказывает про свою Лизу, а другая вся уревелась. Она-то думала, что такие шекспировские страсти могут позволить себе только те, которые с жиру бесятся, и уже не шибко сочувствовала несчастным, притом иностранным богачам, а тут — сама жизнь! Наша, простая, русская. Правда, и нерусская немного тоже, но оттого — даже жальче. Ведь — дети еще, а — уже…

Наутро, когда путешественники чуть свет, наскоро позавтракав, собрались дальше ехать, баба-яга дала им в дорогу не только положенные по регламенту пирожки-подорожники, но и клубок пряжи, чтоб он впереди катился — выезд на тракт указывал, да пару аптечных пузырьков в придачу.

— В этом, — сказала она деду, — «вода живая», а в этом — «мертвая». Как пользоваться, небось, знаешь. Да понюхай оба сейчас же, чтобы не перепутать!

Дед понюхал — «живая вода» сильно воняла серой, ну, в смысле, сернистым ангидридом, а «мертвая», наоборот, шибала аммиаком. Хорошие запахи. В смысле, хорошо запоминаются.

Замотали волшебные препараты в тряпицу, чтоб целей были, баба-яга деду руку крепко, по-мужски, пожала, а Иванушку обцеловала всего. И махала, махала им платочком вслед…

Долго ли, коротко ли, проехали они всю свою страну и в океан передним колесом уперлись. Куда? Казалось бы — не вопрос. Прямо, конечно, на Японские острова. Лиза ведь там. Но дед Иванушку переубедил. Мол, теперь уже точно спешить нельзя. Наступает самое трудное и ответственное. Поэтому надо с Новой Японии начать. Она все-таки на бывшей нашей территории находится и хочет вместе со всем человечеством… И она не любит микадо, который нам тоже сомнителен… В общем, во внутренние дела мы, само собой, встревать не станем, но там нам будет легче понять, как действовать в Старой Японии.

И они повернули влево. И приехали, куда намеревались. И там действительно немало разузнали. Затем «Ёшкиного коня» угнали на свалку, потому что запчасти кончились, простились с ним, как с боевым товарищем, до конца испонившим свой долг, взяли с собой только кое-какие пожитки да Иванушкин меч на всякий случай и сели на морской паром. И вскоре оказались, считай, на месте.

А та-а-м…

А там какой только экзотики не навидались! Экзотика же и не позволила сразу мчаться к Лизавете. Потому что опять расплодившиеся в Японии древние огнедышащие драконы да еще сравнительно недавно впервые объявившиеся годзиллы — и пластмассовые, и такие — просто проходу не давали никому. Не дали они проходу и вновь прибывшим Иванушке с дедом.

Только наши путешественники выгрузились с парома на первом островке архипелага, так те сразу — со всех сторон. Как оводы, только очень большие. И давай Иванушка, по старой памяти, мечом своим над головой вращать. И дед — под этот как бы зонтик. А рука-то у Иванушки — не забыла! Да к тому же он дома последний год в секции каратэ занимался.

Отмахались. А тут со всех сторон — местные. Японцы, в смысле. Простые крестьяне. Потешные такие, как в фильмах Куросавы, что ли. Кланяются и лопочут, и лопочут и кланяются. Благодарят, значит. Само собой, деду саке подносят, Иванушке — рисовые шарики.

Потом их на утлой лодчонке, джонке, кажется, на следующий остров перевозят, и там все повторяется. Потом — третий остров, четвертый. И все уверяют, будто это кратчайшая и единственная дорога на остров, где живет уважаемое всей Японией семейство Судзуки, одним из членов которого действительно является девочка по имени Лиза-сан.

В общем, много островков посетили внук с дедом, много драконов и годзилл истребил Иванушка, за что местное население то ли в шутку, то ли всерьез прозвала Иванушку «Сегуном», а деда, соответственно, «Сэнсэем», пока наконец наши герои не сообразили, что фамилия «Судзуки» — примерно как у нас «Иванов», и что японцы их водят за нос. Хорошо еще, что Иванушка и дед так-таки не дали втянуть себя в здешние идеологические разборки…

А все же на одном из островов они, уже начавшие отчаиваться, нашли-таки искомое. Нашли место, где еще недавно жила нужная им семья, но застали только дымящуюся кучку — все, что осталось от фанерного да бумажного домика несчастных Судзуки.

И душераздирающая история о том, что здесь произошло, не заставила себя ждать. Оказалось, что дядя Игорь был в этом селении как бы доверенным лицом императора. И партизаны, сражавшиеся за Новую Японию, ему долго грозили. И вот привели свой приговор в исполнение. Правда, из людей в огне погибли только дядя Игорь с Марией Ивановной, а Лизу, сильно обгоревшую, но живую, вытащили из огня соседи, а подросшие мелкие вообще не пострадали, потому что гостили у родни на другом конце селения. Это все удалось Иванушке с дедом понять из слов опять же соседей — японский-то им обоим уже стал немножко как бы родным за время скитаний.

Затем появились близнецы, которые, как ни странно, Иванушку сразу узнали. И повели. И привели в какую-то пещеру, где по стенам горели да чадили факелы, а посреди пещеры на массивных цепях был подвешен хрустальный гроб, а в гробе том лежала она. Лиза. Лежала в коме. Обгоревшая. Так что больно было глядеть.

(Потом уж Иванушке с дедом рассказали, что это такой старинный японский обычай: того, кто — в коме, кладут в хрустальный гроб на трое суток и ждут, что будет. Если человек из комы выходит, его из гроба вынимают и лечат. А если не выходит — тоже вынимают, но не лечат, а сразу закапывают. Нипочем бы ни Иванушка, ни дед не поверили раньше, что в Японии есть подобный обычай, но теперь, когда на месте самой передовой в мире медицины — одно сплошное мракобесие, чему угодно поверишь…)

— Давай! — сказал Иванушка глухо.

— На, — сказал дед, — сперва — из этого, потом — из этого.

И побрызгал Иванушка сперва «мертвой водой», и Лизины ужасные ожоги тотчас бесследно исчезли, потом побрызгал «живой», и Лиза сделалась краше прежнего, однако — нет. Не встает. И тогда Иванушка, уже чисто от себя, наклоняется и целует Лизу в уста сахарные. После чего ей уж некуда деваться. И происходит наконец необходимое чудо.

Хотя — разве меньшее чудо, когда вдруг чужой-чужой становится своим-своим, ближе самого близкого?!

Но, может, этого и хотели глобалисты?

Ах, если бы!..

— Как же я долго спала! — говорит Лизавета по-русски и потягивается.

— Не так уж, — отвечает Иванушка, помогая девочке выбраться из хрустального ящика.

А тут подает голос один из близнецов. Он говорит по-своему:

— Так и быть, чужеземец. Можешь забирать нашу сестру. А мы к вам в гости будем ездить… — А глаза-то у обоих близнецов уже вполне самурайские — суровые, пронзительные, узкие. Но и грустные, конечно. Как в фильме «Семь самураев»…

— Может, и вы — с нами? — спрашивает Иванушка тоже по-ихнему.

— Не-е, нам надо за родителей поквитаться. И у нас тут родня. И, наконец, мы нужны микадо…

Иванушкины родители, когда им все рассказали, порадовались за Лизу, что у нее такие рассудительные да мужественные братья-самурайчата растут, ее, не колеблясь нисколько, удочерили, что само по себе было очень не просто и в какой-нибудь другой стране, может, вообще бы не выгорело. И стала Лиза Иванушке как бы сестрой. И его родной сестре Даше — тоже. И Даша, как ни странно, никаких ревностей устраивать не стала, а отнеслась к изменению состава семьи философски.

— А дальше-то — как? — спросил дед, когда приехал в город отметить событие.

— Сам это все устроил, а теперь спрашиваешь? — не утерпев, съехидничала дедова дочь.

— Дак…

— «Дак-дак»… Дальше видно будет!

— Дак я хотел еще сказать, что это все никак не устроишь. Этому всему можно только мешать, или не мешать, или всем сердцем сочувствовать. Дак я — последнее делал…

— Само собой, кто б сомневался!

12. ТОТ, КОТОРЫЙ НУЖЕН

Жили-были на белом свете Иванушка и дед. И вот, значит, как-то глубокой уже осенью, когда все добрые хозяева с этим давным-давно управились, наши ковырялись в огороде. Грядку для озимого чеснока делали или что. В смысле, ковырялся, конечно, дед, а Иванушка просто как бы на прогулке находился — носился по огороду, камнями, которые каждый год выпахиваются и выпахиваются из недр, по разным попадавшимся на глаза целям пулял — и то польза — а с некоторыми камнями, которые казались ему необычными и, может быть, даже драгоценными, к деду то и дело приставал — от работы отвлекал — дескать, а этот, дед, как называется, а этот? Будто дед у него, помимо прочего, еще и по минералогии спец.

Так что работа ни шатко, ни валко шла, ее было, вообще-то, на час-полтора, если взяться по-нормальному, но растянулась — аж до обеда. И не столько потому, что Иванушка отвлекал ерундой всякой, но больше потому, что, сказать по правде, деда от такой работы с некоторых пор, как говорится, с души воротило. Как и от большинства других подобных. Более того, он даже с любимой некогда рыбалкой давно завязал бы, но внуку отказывать не умел. И, в общем-то, уже совсем мало оставалось на свете дел, которые делал этот дед пусть не в охотку, но хотя б не через силу. Не превозмогая себя, не ломая через колено, как говорится…

Но огород забросить как-то не решался. Соседей боялся, которые этого ни за что не поймут и будут постоянно капать на мозги, мол, из-за него и только из-за него всем порядочным земледельцам никак не удается одержать окончательную победу над сорняками. Хотя так-то дед уже давно никого и ничего не боялся, в том числе смерти самой, но соседи… Традиции… Общественное мнение…

И вдруг, когда уж муторное это дело к счастливому завершению шло, лопата звякнула. Но ничего, кроме легкой досады, дед, конечно, не почувствовал. С какой стати. Тут копано-перекопано тыщу раз. И даже однажды менты весьма добросовестно потрудились, дай им Бог здоровья, успешного продвижения по службе и на взятках не попадаться… Однако и лишку не брать!

То есть дед и мысли не допускал, что на его огороде можно раскопать нечто неожиданное. Но очередной каменюка никак не выворачивался что-то. Видать, здоровый. Пришлось его по кругу обкапывать. За что такое наказание? Ведь уж совсем дело к концу шло, к счастливому освобождению.

Камень был округло-продолговатый. Так они все в этом смысле уникальны — похожих друг на друга не попадается, но все до единого непременно похожи на что-нибудь или даже на кого-нибудь. Да если еще одарил Господь развитым воображением и неистребимо романтичной натурой…

— Иванушка, подь-ка сюда!

— Чо? — внук — тут как тут.

— Глянь, чего мне попало. Как есть — амфора древнегреческая. Будто галера с грузом тут три тыщи лет назад потонула… Ой, да это, кажись, и впрямь посудина какая-то!

— Ну-ка, ну-ка, пусти, дед!

— Щ-шас… Щ-щас… Вот!

И дед, поднатужившись, извлек-таки на белый свет. Целиком.

— Точно, посудина. Не иначе, — кто-то из соседей. Шутники, бляха…

— Шутка? — Иванушка осторожно потрогал находку. — Не-е-е…

Но дед уже и сам сообразил, что первая его мысль — ошибочна. И попросту абсурдна.

— Пожалуй, Иванушка, пожалуй… Таких соседей у нас никогда не было, нет и уже не будет. Нашим соседям и в головы бы не пришло. Но если бы пришло — куда там! Лучше удавиться, чем такими реликвиями разбрасываться!

— А как это называется? Кувшин? Горшок?

— В принципе, можно, наверное, сказать и так, и так. Но по-нашему это, пожалуй, ладка. От слова «ладья». Или — корчажка. Гончарное изделие. В нем, к примеру, очень хорошо солить грузди.

— Какая ж тогда реликвия?

— Ну, не скажи, внучок! Были когда-то в нашей округе пара гончарных мастерских, но закрылись давным-давно. Когда я был таким, как ты сейчас. Так что теперь хоть амфора, хоть ладка, хоть эта… Хоть кринка — все реликвии. А ладку даже я, даже ради хохмы соседям бы — ни за что! И вот эту мы с тобой сейчас от земли очистим, и домой отнесем, и помоем, и на будущий год, если живы будем, в нее — грузди. И ты попробуешь, и тебя за уши не оттащишь!

— Уж это — вряд ли. Обломаешься, дед! Я грузди не ем, я их только искать люблю. Продавать — тоже нормально, когда берут…

— Вот то-то и оно, «сегун» Иванушка! Торопишься скорее взрослым стать да жениться на Лизавете-сан, а того не возьмешь в толк, что взрослые едят все!

— Ой, а ты сам-то? Кальмаров-то?

— Кальмары и прочая экзотика под это не подпадают.

— Хитрый…

Деду пришлось всю свою силу воли, вернее, то, что от нее осталось, мобилизовать, чтобы грядку доделать. И грядку он доделал, и бока прихлопал, и чеснок посадил, напряженно размышляя, откуда все-таки — взялось? И только одно предположение казалось достаточно правдоподобным: значит, как и камни, — из недр. Из палеолитического слоя, типа. В ходе некоторого естественного процесса выдавливания.

И только потом они с Иванушкой с огорода пошли во двор и в бочке с водой гончарное изделие обмыли, на боку изделия обнаружилась арабская вязь. Или значки еще более древней письменности.

— Чо пишут? — Иванушка, изнывая от любопытства и нетерпения, выглядывал из-под дедовой руки.

— Не по-нашему.

— И не по-английски?

— Тем более.

— А по — чьи?

— По-арабски вроде. Или вообще по-шумерски…

— По-шумахерски, ты хотел сказать?

— Да какие шумахеры в то время!

— А оно — не пустое?

— Судя по весу — нет.

— Тяжело?

— Тяжеловато.

— Там золото, дед!

— Ну, как нет-то! Пиастры.

— А потряси!

— Тряс уже. Ничего не звенит и не булькает.

— Ну, давай же уже открывать!

— Давай. Отверткой, что ли, поддеть…

Горловина посудины была широкая, а ниже шло сужение, а еще ниже — опять расширялось почти сферически. И крышка была утоплена ниже узкого места. Значит, крышка должна быть мягкой, но упругой. То есть пластмассовой. Что, конечно, абсурд.

И тем не менее, когда, порядком намучившись, — что-то удержало деда от того, чтобы крышку просто раскурочить — они таки добились, чего хотели, оказалось — да, именно пластмасса. Однако им уж к тому моменту было не до подобных мелочей. Поскольку наконец-то увидели содержимое. И оно более всего походило на ртуть.

— Ртуть! — первым сказал Иванушка. — А я-то размечтался, что сейчас Хоттабыч вылезет…

— Ртуть? — усомнился дед. — Не знаю… Ртуть, по-моему, тяжелей. Но, с другой стороны, при такой температуре только она бывает жидкой… Кстати, у меня и у самого такой рассказ есть. В книжке напечатан. Научишься читать — прочтешь…

— Давай немножко отольем. Во что-нибудь.

— А если все же — ртуть? Она ведь ядовитая, говорят.

— Позвоним в «СПАС». Приедут, сделают эту… Как ее?

— Демеркуризацию.

— Ага. Мы ж не виноваты. Мы ж не нарочно.

— Давай блюдце, что ли…

Но случилось непредвиденное. Дед только чуть-чуть налил в блюдце и попытался перестать лить, но не тут-то было. Он посудину-то вернул в вертикальное положение и даже поставил на стол, но струйка не прервалась и продолжала вытекать, вопреки всем природным законам. И блюдце переполнилось, и жидкость потекла на пол, где стала быстро образовываться обширная блестящая лужа, а Иванушка и дед только глядели на происходящее, как зачарованные, не предпринимая никаких попыток остановить процесс.

Между тем лужа перестала растекаться вширь, а начала — что выглядело совсем уж фантастичным — растекаться вверх, образуя некую пространственную форму!

— Терминатор! — первым догадался Иванушка.

— Терминатор-два, — внес уточнение дед.

— Да какая разница! Клево…

— Точно, сейчас оно нам…

Получившееся в итоге существо, однако, знакомых по кино терминаторов напоминало мало. Оно, когда окончательно сформировалось и утратило металлический блеск, оказалось бородатым мужчиной лет пятидесяти, но не голым, а одетым. Правда, в шелковые необъятные шаровары, рубашку свободного покроя, тюрбан, причудливо расшитые домашние тапочки без задников, но с загнутыми носами.

— Все-таки — Хоттабыч! — зачарованно прошептал Иванушка, однако ни малейшего страха он, пожалуй, не испытывал.

— Как ты сказал? — на чистейшем русском переспросил бородач. — Хоттабыч? Нет. Меня зовут Вакхид из Хафарсаламы. Можешь говорить просто — дядя Вакхид. А тебя — как?

— Иванушка. А это — мой дед.

— Здорово, дед.

— Здорово, Вакхид.

— Значит, раскопали, ребята?

— Да вот… Раскопали.

— Ну и хорошо. Когда-то должно было случиться. Какой у вас год-то сейчас?

— Двухтысячный! — поспешно выпалил Иванушка, обрадовавшись, что может на равных участвовать в разговоре взрослых.

— От Рождества Христова, — счел необходимым уточнить дед и правильно сделал.

— Слышал о таком, слышал! — обрадовался хафарсаламеянин. — Сторонником его учения, правда, я не был, но зато можно довольно точно сориентироваться…

— Ты, очевидно, магометанин? — попробовал угадать дед и попал пальцем в небо.

— Вот про это, извиняюсь, не слышал ничего. Я, видите ли, жил в те же времена, когда и ваш Христос. Вернее, чуть позже, а то б, может, имел удовольствие лично познакомиться.

— Ну, если в те времена, то — ясно. Это задолго до Магомеда было, — блеснул-таки эрудицией дед, показал образованность. И решительно отмел диагноз, поставленный было самому себе. Ну, действительно, какая может быть белая горячка и откуда, если уже который год — ни капли.

— А что вы можете, дядя Вакхид? — не утерпел-таки Иванушка, и дед посмотрел на него укоризненно, однако не придумал, чем смягчить этот, как ему показалось, несколько бестактный прямой вопрос.

— Что могу? — бородач вдруг улыбнулся неожиданно мягкой и даже смущенной улыбкой. — Так ведь я, собственно, Тот, Который Нужен. Это означает, что я делаю все, что нужно, но ничего не могу сделать по заказу.

— Как это? — Иванушка даже не попытался скрыть разочарования.

— Это значит, что, если бы ты сейчас, упаси Бог, умирал, я бы тебя спас. Но если бы ты попросил у меня богатства и власти, то я бы даже при большом желании — не смог… Конечно, дело намного сложнее, и чтобы понять все-все, надо, Иванушка, прожить хотя бы столько, сколько твой дед прожил, а лучше — сколько я. И ничего с этим не поделать…

После таких слов Иванушка мгновенно утратил всякий интерес к человеку из корчаги, или как она называется, начал поминутно зевать, и дед постелил постель, пообещав скоро присоединиться и, как полагается, очередную сказку хотя бы тезисно изложить. Но внук, чего с ним обычно не случалось, уснул почти мгновенно, не дождавшись ни деда, ни его «тезисной» сказки.

А дед и Вакхид из Хафарсаламы под бутылочку «Особой», которая всегда стояла в холодильнике на случай неожиданных гостей, просидели чуть не до утра. Вакхид рассказывал про свое время, дед — про свое. И обоим было чрезвычайно интересно общаться.

Деду даже подумалось, что такого все понимающего собеседника у него никогда в жизни не было. Не считая, разумеется, Иванушки. И как жаль, что не познакомился он с Вакхидом в молодости, может, не угораздило бы столько глупостей наделать. А когда водка кончилась, дед опять загрустил. Вернулся в то состояние, которое в последние годы становилось все более привычным.

— Устал я, Вакхид, как же я устал!

— Понимаю.

— Мне ужасно скучно.

— Понимаю.

— И я совсем-совсем ничего не хочу!

— Понимаю.

— А другие не понимают. Говорят, придуриваю. Говорят, в мои годы нужно еще… А у меня стойкое ощущение, что мне уже — сто лет. Или даже тыща.

— Я понимаю, почему другие не понимают. Это, в общем-то, обычное дело, когда не понимают.

— Но я б хотел — по-человечески, и не теряя достоинства, и никого не обременяя… И я уже, кажется, вполне готов. Вот только Иванушка…

— Понимаю. И хочу предложить вариант. Ведь это ты раскопал… Как она у вас называется?

— Ладка. Корчага…

— Пусть будет ладка. Ты ее раскопал, ты меня выпустил. Значит, тебе и — на мое место. Отдыхать. А мне — на твое.

— Ишь ты! Ну, нет! Я… Я, оказывается, не готов. Хоть режь меня.

— Не готов — так не готов. Закопаешь обратно, и вся недолга.

— А — ты? Тебе, что ли, — не надоело?

— Так ведь это был только миг!

— Ми-и-г?

— Миг. Ну, так что, закопаешь?

— Постой-постой! Дай сообразить… Значит, ты Тот, Который Нужен… И если я — на твое место, то я стану Тем, Который Нужен? А ты — мной? И мой внук подмены не заметит?

— Заметит. В том смысле, что этой унылой твоей рожи он больше не увидит, а увидит веселого, жизнерадостного, гораздого на выдумки деда. Того, каким ты был, когда только-только в полной мере дедом себя ощутил.

— А я?

— А ты отдохнешь. Один миг. Всего…

— Черт подери, я согласен! Как это сделать?

— Элементарно: садись задницей на мою корчагу, как на унитаз, и все. Ты утечешь в нее, а мне останется только — крышку. Молодец, что крышечку не испортил…

— Ну, давай! Пока я не передумал.

И поменялись они одеждой, и дед совсем уж было сел, но «посреди дороги» остановился.

— Слушай, Вакхид, может, скажешь напоследок, что на корчажке-то написано?

— Давно б спросил. Ничего таинственного. Написано: «Закопаешь — не найдешь».

— И — все?

— Все.

— Тогда — пока…

И дед, опустившись на удобное широкое «сиденье», мгновенно почувствовал всего себя текучим, как ртуть. Сделалось на миг страшно-страшно, но сразу же за этим сделалось никак…

А бывший Вакхид из Хафарсаламы закупорил гончарное изделие крышкой, и сделался Иванушкиным дедом, и пошел спать. Он очень осторожно подвинул внука, чтоб самому лечь, но то ли еще не приноровился, то ли внук так чутко спал. В общем, Иванушка проснулся. И сразу:

— Дед, рассказывай скаху! Длинную и страшную!

— Да ты что — уж давно ночь!

— Рассказывай!

— Ну, ладно. Слушай… — И обреченно завел свою волынку: «Жили, значит, были на белом светике…»

А утром они пошли в ближайший лесок, где дед за пять минут вырыл глубокую, метра на полтора, яму, и зарыли древний сосуд.

— Дядя Вакхид решил отправиться дальше, — так объяснил это дело дед, — ему не поглянулось у нас. А мы завтра, давай-ка, пока озера не встали, сгоняем за щукой — у щуки сейчас самый жор!

— Ты ж говорил, что уже — старый!

— Был старый — стал молодой.

— Ур-р-ра!

А когда они уже подходили к дому, оживленно обсуждая предстоящую поездку, Иванушка вдруг резко остановился.

— Дед, а ведь я бы сейчас не нашел то место, где мы только что зарыли…

— Поразительно, однако и я бы не нашел…

Про себя же, рассеянно улыбаясь, дед подумал: «Да я ведь, ей-богу, и впрямь еще парень хоть куда!» А также он подумал: «Конечно, Иванушка скоро перестанет во мне нуждаться, как теперь нуждается. Но ничего, на подходе следующие внуки…»

КОНЕЦ — ДЕЛУ ВЕНЕЦ

После этой сказки внук в потемках потрогал меня за нос, пощупал боевой шрам на щеке, украшающий меня с десятилетнего где-то возраста, и, вздохнув протяжно, заснул-таки.

Февраль, 2008.

Content

Александр Чуманов
ДЕДские народные сказки, или Были-небыли про то, где были — не были

ПРЕДИСЛОВИЕ

1. ГРУЗДИ ПО-ОЛИГАРШЬИ

2. ТАКОЕ

3. ВОЕННАЯ ТАЙНА

4. СЕРАЯ ПТИЧКА С КРАСНЫМ ПЯТНЫШКОМ ВО ЛБУ

5. РЫБКА МАЛА — ДА ВЕЛИКА

6. КАФИНЭ

7. DISCOVERY, DISCOVERY…

8. ОПЕРЕДИВШИ, ОПОЗДАВ

9. ПЕНСИОНЕР ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ ТАКОЙ-ТО

10. «NO PASARAN», ИВАНУШКА!

11. ПУЩЕННАЯ В БЕЛЫЙ СВЕТ

12. ТОТ, КОТОРЫЙ НУЖЕН

КОНЕЦ — ДЕЛУ ВЕНЕЦ