Анна Никольская

Порожек

Глава 1

Мой Лидочек так уж мал

За столом сидит девочка в оранжевых тапочках и ковыряет ложкой манную кашу.

«Вот неблагодарная!» — думает девочкина мама и беззвучно растягивает рот.

Она сосредоточенно глядит в круглое зеркальце и красит губы. Тем временем девочка берёт пробу фунта на поверхности Луны. Давно остывший фунт прилип к ложке, и гравитация на него не действует, как и на Луне.

— С эдой баловаться — стыд и грэх, — бросает мама, дорисовывая растянутую в «Э» губу.

— Дети — цветы жизни. Они не грешат, — говорю я (девочка — это именно я) и пробуравливаю в Луне кратер. Ложка глухо утыкается в дно, и кратер получается гораздо мельче, чем я задумывала.

— Мишук, повлияй, — говорит мама, целуя меня в макушку.

Пахнет от неё «Арабикой» и духами, которые подарил папа на Восьмое марта. Мама говорит, что у папы никакого воображения, поэтому коробок с духами у нас дома целый комод. Когда никого нет, я достаю их и строю Пизанскую башню прямо на коленках.

— Behave[1]! — доносится из прихожей, и за мамой хлопает дверь.

Мама работает переводчиком на заводе сухих строительных смесей. Его продали американцам, и с тех пор, как мама побывала в Аризоне, она мечтает переехать туда всей семьёй.

— Ты должна питаться, — начинает влиять на меня папа. Он продырявил пальцем «Российскую газету» и теперь глядит через отверстие одним глазом. Дырка вышла как раз посередине лба какого-то мужчины в галстуке. Над мужчиной написано «У НАТО открылся третий глаз». Папе очень смешно, а мне не очень. Но я всё равно смеюсь, чтобы сделать ему приятное. Тогда, возможно, он забудет про кашу.

— Давай, а то я на работу опаздываю, — папа откладывает в сторону газету и делает серьёзное лицо.

— Я не ем грунт. Тем более холодный и с комочками.

— Ладно, — соглашается папа, поглядывая на часы. — В обед скушай борщ и «Ласточкино гнездо». Приеду — проверю.

Первый раз «Ласточкино гнездо» я попробовала на ужин в продлёнке. А до этого я думала, «Ласточкино гнездо» что-то такое воздушное и карамельно-ванильное. Как «Птичье молоко». Я мечтала о нём целых три недели — с того момента, когда однажды вечером мама читала папе распечатку меню, решая, отдавать меня в продлёнку или нет. Помню, засыпая под ссору родителей, задушенную кухонной дверью, я думала о том, как буду сидеть на низком стуле среди продлёнковцев и есть «Ласточкино гнездо». И между нами, тремя-четырьмя посвящёнными, возникнет тайна. Мы никогда не откроем её остальным детям — которых забрали родители и которые не ели «Ласточкиного гнезда». Пускай у нас нет бабушек с маленькими добрыми, как у пекинеса, глазами или папиных шофёров, которые заберут нас вовремя. Зато во время морковной запеканки на полдник мы будем смотреть на несчастных непосвящённых с сочувствием и перешёптываться. Мы будем знать, что ожидает нас вечером, и давиться этим сладким ожиданием…

Моя ванильная мечта оказалась говяжьей котлетой. Хотя некоторая интрига в виде засунутого в котлету яйца всё-таки оставалась. Как яйцо из курицы попадало в говядину, я не понимала, но спросить из-за своей болезненной застенчивости не могла даже у нянечки Зинаиды Григорьевны.

В тот вечер, когда я решилась рассказать маме про яйцо, она расплакалась и опять поругалась на кухне с папой. А потом стала регулярно готовить мне «Ласточкино гнездо» и даже показала, как этот делается. Интрига пропала, а потом из холодильника пропали пиццы, сосиски и блинчики глубокой заморозки. В нашей семье настала эпоха борщей и расстроенных от недосыпа маминых нервов, которые не берегли ни я, ни папа. Впрочем, продлёнка уже давно в прошлом.

— Пап, а когда мы в зоопарк поедем? Ты ещё на прошлый день рождения обещал, — говорю я, шлёпая остатки лунного фунта в миску Чучика.

Чучик — наш ризеншнауцер, он вечно голодный и ничуть не прихотливый. Чучик сметёт и кашу с комочками, и даже трёхдневный борщ с кружками жира.

— В субботу. Вот допишу программу, и сразу в субботу поедем, — отвечает папа из прихожей.

— В эту? — уточняю я, зная своего папу.

Папа программист и работает в режиме дедлайна. Обычно его дедлайн — это вечер пятницы по московскому времени, а точнее — наша глубокая субботняя ночь.

— В следующую, — в прихожей чмокает замок, и я остаюсь одна, если не считать Чучика.

Мама говорит, одиночество плохо влияет на психику, но я люблю одиночество. В него можно закутаться с ног до головы, как в папин махровый халат после купания, чтобы торчала одна макушка. В одиночестве безопасно и уютно. Наверное, так бывает, когда сидишь на облаке и потягиваешь молочный коктейль. Мамин психотерапевт называет это «зоной комфорта», которую необходимо планомерно расширять, дабы не ограничивать личностный и профессиональный рост.

А ещё в одиночестве ты никому не мешаешь. Ни маме с подработкой на дому, ни папе с «Героями-5», ни вечно спешащей тёте Оле — моей крёстной, ни Чучику — грызть его говяжий мосол.

Глава 2

Тётя Оля "кусается", а потом кусают её

— Чучик, отстань! Колготки последние порвёшь! — кричит тётя Оля, напрасно отбиваясь от любвеобильного Чучика. Уж если он задумал облобызать кого, так сделает это непременно.

Сколько себя помню, а это лет, наверное, семь — помню я себя с тех пор, как в три года пошла в ясли, — колготки у крёстной всегда были в дефиците. С помощью обыкновенных ножниц старые тёти-Олины колготки необыкновенным образом превращались в лосины, гольфы и майки-алкоголички, в зависимости от места расположения дыры. Ещё колготками тётя Оля утепляла садовые деревья на зиму, укрепляла расшатанные шурупы в диване, самостоятельно наращивала стоптанные каблуки, делала капроновые ручки к рабочим инструментам дяди Коли и хранила в колготках веник. А однажды крёстная подарила мне на день рождения шапочку из старых колготок, отделанную кусочками цигейки. От шапочки я была в восторге, но мама отобрала её и спрятала на антресолях.

Когда тётя Оля приходила к нам в гости, она всегда отчитывала маму за неумение вести хозяйство и обзывала транжирой.

Сейчас, за чашкой кофе, крёстная бушует по поводу нового маминого приобретения — кофе-машины с цветным сенсорным дисплеем и технологией Touch Screen.

— С ума сошла! Это же сумасшедшие тыщи! Тебе что, самой лень кофе сделать? Я вон вчера на оптовке зёрна купила за очень недорого. Домой пришла, мельничкой смолола, в турочке сварила, — красота! А эта твоя бандура сенсорная только место в кухне занимает.

— Зато можно одновременно две чашки латте приготовить, — мама с любовью гладит бандуру по гладкому боку, и во мне шевелится ревность. Мама меня так никогда не гладит, и я автоматически встаю на сторону тёти Оли.

— Папа ругаться будет, — я слизываю с латте пенку и заглядываю крёстной в глаза. В них ликование.

— Пускай попробует! — с пол-оборота, по меткому папиному выражению, заводится мама. — Я её на кровные премиальные, между прочим, купила.

— Лучше бы ты себе мозг запасной купила, — возражает крёстная. — А заодно и Мишуку своему! Ты ему давно уже весь мозг вынесла. А оптом, глядишь, дешевле выйдет.

— Оля, не ругайся при ребёнке.

— Господи Иисусе наставничек мой предобрый! — точно крыльями, взмахивает большими руками крёстная. — О ребёнке она вспомнила! Да этот ребёнок тебя в сто крат мудрей будет! Я ей «Домоводство» под редакцией Блинова принесла, сельхозгизовское ещё издание. Так она его в два дня одолела! Да у неё в шкафу книг больше, чем мы с тобой за всю нашу проклятущую жизнь прочитали!

— Зачем ей «Домоводство»? — спрашивает мама и тут же об этом жалеет.

— А кто Муравьёв с тараканами с вашей кухни изгвазданной выведет? Может, твой компьютерный гений? Или он только на виртуальные подвиги способен? Поди, и зарплату виртуально в его крысиной конторе выдают?

— А мы с папой в зоопарк в субботу поедем.

— В виртуальный! Ещё на день рождения ей обещал — собственными ушами слышала. Но ничего, Лидочек, обещанного три года ждут. Недолго тебе осталось — годика два ещё перекантуйся без зоопарка, а там, глядишь, самой расхочется на зверюшек за решёткой смотреть. Ты девочка сердобольная, в нашу породу уродилась, не чета папаше вашему — бездушному сухарю.

— Оставь Мишука в покое, пожалуйста, — мама всегда встаёт на защиту папы, когда его нет рядом. — Капуччино хочешь?

— А фетуччини у тебя не завалялось с равиолями? Или вы пельменями из собачатины ребёнка пичкаете? У вас же времени-то на Лидочка нет, вы же всё по италиям с америками путешествуете, Марко Поло нашлись! Бандуры покупаете! Лидочек, пойдёшь ко мне жить? Мы с тобой рукоделием будем заниматься, Чебурашек из желудей лепить, смешариков из колготок нашьём, а?

— Спасибо, тётя Оля, я дома поживу. Нам с Чучиком вдвоём весело.

— Весело им! Ребёнок нелюдимом растёт, аутистом недоразвитым. Ты её к неврологу водила? К Галине Викторовне?

— Нет ещё. Там очередь на три месяца вперёд расписана.

— Ещё бы! Галина Викторовна — золото, а не доктор! Светоч рефлексотерапии — и не таких ставила на ноги. Ладно, я ей сама вечером позвоню, чтобы без очереди вас приняли. Мы в баню вместе по воскресеньям ходим, я её вениками берёзовыми снабжаю. Николай на всю зиму заготовил — первый сорт веники. Ой, совсем забыла: ты отростков-то мне дашь?

— Каких?

— Сосцевидных! — злится тётя Оля. — От ампельной герани, которую ты из Рима контрабандой вывезла.

— А, ну конечно. Возьми там — на подоконнике в Лидиной комнате.

Тётя Оля удаляется, а мы с мамой, как два заговорщика, делаем себе украдкой по капуччино. Я жму на экран, и из носиков умной кофе-машины одновременно льются два ровных столбика. В толстых керамических чашках, которые шли к бандуре в подарок, прямо на наших глазах растут пенные шапки. Мама улыбается, и я тоже улыбаюсь.

— Ой, ёжкин кот! — доносится из моей комнаты вопль крёстной.

— Оля, что случилось?! — мама бросается в коридор, задевая рукавом новую чашку. Она стукается об пол и разваливается на четыре толстых куска, обдавая нас с Чучиком молочно-кофейными брызгами.

— Пчела, свинья, укусила! — орёт тётя Оля. — Откуда у вас пчёлы посреди октября?

Я смотрю на изгвазданного Чучика, а Чучик смотрит на таракана, пытающегося вброд перейти капуччиновую лужу.

Глава 3

Лучик света

— Лидочек, занимаешься? — оживает трубка маминым голосом.

— Угу.

— Good girl! Я сегодня задержусь, у папы тоже аврал, ты нас не жди, ужинай сама и ложись.

— Угу.

— Там суп на подоконнике, разогреешь в микроволновке, только под крышечкой, чтоб не оттирать, как в прошлый раз, и компот я утром сварила. Поешь, в холодильник спрячь, а то — ферменты. Поняла?

— Угу, — я повинуюсь, зная, что больше всего на свете мама боится ферментов и брожения.

— Ну что ты заладила: «угу да угу»? — досадует трубка. — В воскресенье в лес поедем на дяде Коле, за груздями, там белочки, воздухом подышишь.

«Интересно, а дома я чем дышу?»

— А Чучик?

— И Чучика возьмём, если дядя Коля разрешит.

— Он уже лужу сделал…

— Дядя Коля? — ужасается трубка и тут же меняется в голосе: — One moment, — я слышу, как мама приглушённо говорит с кем-то по-английски. Наверное, с Брайаном — главным инженером из Феникса.

— Лидочек, мне бежать надо. Ты Чучика запри, вечером папа погуляет. Behave![2] — говорит трубка и опять становится молчаливым куском пластмассы.

Я открываю «Хрестоматию по литературному чтению для 4-го класса» и начинаю заниматься. Школу я не посещаю. Вернее, посещаю, но только иногда. В основном на праздники — Новый год или Восьмое марта, когда в классе, к которому я прикреплена, устраивают утренники. Утренники я не люблю, потому что на них надо рассказывать с выражением стихи, а потом участвовать в чаепитии. В классе сдвигают парты так, что получается один длинный неровный (потому что все парты разной высоты) стол, и укрывают его тетрадными листами. Девочки достают из рюкзаков выпечку, а мальчики — их в нашем классе трое: Панкратов, Котов и Кожубей — выпечку не едят, а играют ею в пиратов Карибского моря. Однажды на Двадцать третье февраля Котов попал мне выпечкой в глаз. Все смеялись, и я тоже смеялась вместе со всеми, хотя мне не хотелось. Но при людях часто приходится делать не то, что хочется, а то, чего от тебя ждут. Не смеялась только Анна Емельяновна. Она сказала, что у Котова сердце мохом обросло, и поставила ему «неуд» за поведение в третьей четверти.

С тех пор с Котовым я не разговариваю, зато он мне часто снится. В таких снах меня вызывают отвечать к доске или на сцену, рассказывать стихи. Я не могу двинуться с места, как будто меня приклеили к стулу. Во сне мне стыдно, жарко и я задыхаюсь, потому что все на меня смотрят и ждут, когда я наконец встану и открою рот. Но я не могу. А потом Котов кидает в меня выпечку, которая на лету превращается в стаю ворон, и я просыпаюсь. Наутро оказывается, что ночью у меня был приступ. Тогда мама берёт на работе отгул и сидит дома. В такие дни я бываю счастливой, поэтому приступа я всегда жду с нетерпением.

«Хрестоматию» я прочла ещё летом, потому что школа, в лице Анны Емельяновны, учебной литературой обеспечила меня впрок. Анна Емельяновна приходит по вечерам три раза в неделю и занимается «в щадящем режиме», по часу двадцать. После уроков, если мама дома, они пьют на кухне кофе и Анна Емельяновна вводит маму в курс школьных дел. Она коротко рассказывает про ребят, а потом подробнее — про отца Иры Пироговой, депутата народной Думы. Он постоянно попадает в какие-то «грязные истории», и слушать про выборы в народные депутаты гораздо интереснее, чем про выборы старосты класса.

«Рассказ об отсутствующем» Льва Кассиля мне не нравится. Так всегда: если задано в школе — читать неинтересно. Гораздо интереснее самой взять из шкафа первую попавшуюся книгу и читать, пока не придёт мама или массажист. Однажды я взяла пятый том Солженицына и дошла до страницы 97. Но на 98-й в мою комнату зашёл папа за степлером и со словами: «Дочь — ты уникум, но не до такой же степени» — поменял «Архипелаг Гулаг» на «Вредные советы» Остера.

С папой мы видимся редко, даже реже, чем с мамой. По традиции завтракаем мы вместе. У папы на завтрак бутерброд и «Российка», у меня — лунный грунт. С работы он возвращается, когда я уже в постели. Папа заглядывает в мою комнату, прорезая её лучиком света из прихожей, и, стараясь не шуметь, на цыпочках подходит к кровати. Он присаживается на корточки и целует меня в лоб. Папа уверен, что я давно сплю.

Но засыпаю я лишь тогда, когда за папой исчезает лучик света.

Глава 4

Вместе

Мы редко собираемся дома все вместе. Настолько редко, что я не помню, когда такое случалось в последний раз. И завтраки тут не в счёт. По субботам мама уезжает заниматься английским с близнецами Авдием и Гордеем Незнаменко. Близнецы живут за городом, в особняке колониального стиля, и за мамой присылают большую машину. Каждый раз перед выходом мама просит меня не забыть сфотографировать фламинго, потому что это её любимая птица. Мама думает, что мы с папой поедем в зоопарк. Но всякий раз у папы на работе случается аврал или у кого-нибудь из папиных друзей летит «винт». Папа безотказный, и зоопарк переносится на следующую субботу.

По воскресеньям папа ходит в качалку, а маму навещает тётя Оля. Но сегодня необычное воскресенье: все дома, а тётю Олю положили в больницу с придатками. С утра мы договорились с мамой испечь шарлотку, но потом она передумала и сказала, что будем генералить. Папа сразу засобирался в качалку, но не тут-то было. Мама, с механической шваброй наперевес, преградила ему путь к отступлению.

— Доставай стремянку, надо лампочку поменять. Заодно плафоны протрём — мухи всё засидели. Ребёнок скоро ослепнет!

— Типун тебе на язык, — вздыхает папа и лезет в кладовку. Он тут же спотыкается о новый бесшумный пылесос, а на голову ему валится коробка от пылесоса.

— Осторожно! — кричит мама. — Пальто не порви! — отодвинув папу в сторону, она хватает с вешалки пальто и пристрастно его осматривает. — Ну вот, полюбуйся, Лидочек, опять моль попортила! — говорит мама жалобно.

Я любуюсь изо всех сил, но ничего такого не замечаю. Тогда мама выворачивает наружу карман и с гордостью демонстрирует нам с папой дыру, засунув в неё растопыренные пальцы.

— Я тебя сколько раз просила, чтобы «Молемор» купил?

— Было бы из-за чего переживать, — примирительно улыбается папа. Он чувствует за собой вину. — Зашьёшь, и всего-то делов!

— Рот тебе надо зашить. «Делов»! — передразнивает мама. По образованию она филолог.

Папа молча достаёт из недр кладовки стремянку и торжественно несёт её ко мне в комнату. Мы с мамой идём следом. Вернее, это мама идёт, а я еду в коляске и, как водится, застреваю у порожка. Мама бросает на папу испепеляющий взгляд и поджимает губы:

— Видишь, Лидочек, какой у нас папа заботливый! Мы его просим-просим, просим-просим: убери, Мишук, порожек! Сделай милость, Христа ради. Так нет, Мишук лучше к соседу пойдёт компьютер починит, чем родной дочери поможет. А дочери порожек этот всё равно что индейцу Большой Каньон в Аризоне. Ну, ничего! Мы с тобой сами сильные, правда? Вот сейчас мама на кухню сходит за пилой и выпилит этот порожек к чёртовой матери!

Мама и вправду идёт на кухню, возвращается с небольшого размера пилой и демонстративно засучивает рукава.

— Не выдумывай, — говорит папа. — Тут надо всю коробку переделывать, к специалисту обращаться.

— А ты о чём думал вместе со специалистом своим, когда двери устанавливали?

— Подожди, я сейчас позвоню им, — суетится папа.

— Куда? Воскресенье сегодня — кончились специалисты. Плафоны лучше снимай.

Папа покорно выкручивает из люстры плафоны, передаёт маме, мама протирает их мокрой тряпочкой с крахмалом, а следом я — уже сухой. Получается конвейер, как у мамы на заводе. И от этого конвейера, а точнее, от того, что мы все вместе, как в рекламном ролике про печенье, мне становится ужасно весело, и я говорю:

— Мам, пап, ну не ссорьтесь! А к порожку я уже привыкла. Я об него мускулатуру рук тренирую, нам на ЛФК показывали.

— Правильно, Лидочек, — одобряет папа. — Что не убивает, то делает нас сильнее.

Тут мама выходит из комнаты, и я слышу, как в ванной начинает шуметь вода. Но скоро мама возвращается, и мы все вместе, дружно снимаем с карниза шторы. Точнее, это папа снимает, а мы с мамой командуем. Глаза у мамы при этом почему-то красные, наверное, от пыли.

— Надо будет как-нибудь книги перебрать, — говорит она, осматривая мой шкаф. — Солженицына с «Дружбой народов» к Ольге на дачу отвезём.

— Правильно, — подхватывает папа. — Я тут как раз на развале большую детскую энциклопедию приглядел. За копейки буквально.

— Всё бы тебе на ребёнке экономить, — ворчит мама. — Двигай шкаф лучше — пропылесосить за ним надо.

— Не надо! — кричу я и, круто развернув кресло, загораживаю маме дорогу.

— Ты что?

Мама смотрит на меня с недоверием, но всё-таки соглашается. В это время в комнату заходит Чучик, кладёт на только что пропылесошенный ковёр говяжий мосол, и мы дружно начинаем отчитывать Чучика за плохие манеры.

Глава 5

Зашкафье

Зашкафье я обнаружила совершенно случайно — два года назад. Я хотела протереть за шкафом пыль, сунулась — а там они. Они сначала ужасно меня испугались, да и я, признаться, тоже.

Но с тех пор мы очень подружились. Теперь я даже и не знаю, как бы жила, если бы не они. Я же дома-то в основном одна, если не считать Чучика. А с ними весело. Иногда они со мной даже в больницу выбираются — за компанию. Или к бабушке в гости, правда, редко.

С ними хорошо. Как-то спокойно.

И ещё я с ними чувствую себя живой.

Глава 6

Ноги у хвост… главное — крылья!

Напротив меня сидит коричневая старушка, похожая на печёную картофелину У неё мутные синие глаза, вокруг шеи фонендоскоп, а пальцы — все в конопушках и кольцах. На некоторых их даже по два. Это Галина Викторовна — любительница тёти-Олиных веников и светоч неврологии.

Галина Викторовна пристально изучает меня своими синими буравчиками, а потом переключается на толстую амбулаторную карту с матерчатым (тоже синим) корешком в горошек.

— …Компрессионный перелом позвонков Th3-Th6, ушиб спинного мозга… нижняя параплегия… вялый тип поражения… — скрипит она монотонно.

— В три с половиной года мы с горки упали, — говорит мама, и лицо у неё такое же, как у Чучика перед поркой за лужу. — Воспитательница недоглядела, толкнули ребятишки… После операции нас в отделение реабилитации спинальных больных перевели, потом — в неврологическое…

— Актовегин назначали? — не отрываясь от карты, спрашивает Галина Викторовна.

— Да. Трентал тоже, прозерин, витамин B_12 в мышцу… — скороговоркой отвечает мама, похожая на прилежную ученицу.

К врачам я хожу так же часто, как к себе домой. Каждую неделю мама берёт на заводе машину с водителем и везёт меня в детскую поликлинику, психоневрологический диспансер, к гомеопату или в диагностический центр на анализы. Поэтому врачей, в отличие от того же Котова, я не боюсь. Со временем я даже стала замечать, что с врачами мне общаться гораздо проще, чем с остальными. Во врачах нет того, что отталкивает от окружающих, — жалости. Когда я чувствую к себе жалость, мне бывает стыдно. У врачей на лицах за всю жизнь я видела два выражения: желание помочь и равнодушие.

— …Массаж структурирующий делаем два раза в неделю, ЛФК, тепловые процедуры…

На лице Галины Викторовны равнодушие. Мне тоже скучно, и я рассматриваю её брови.

Они совсем тоненькие — в ниточку и не шевелятся, даже когда Галина Викторовна хмурится. А хмурится она с тех пор, как заговорила мама. Уж если мама начинает говорить, её не остановишь. Наверное, Галина Викторовна об этом догадалась и поэтому она хмурится.

— …Курс иглотерапии в январе прошли…

Неожиданно я понимаю, что брови у Галины Викторовны нарисованные, и мне становится страшно. Я вдруг представляю себя в девяносто девять лет (мне почему-то кажется, что Галине Викторовне девяносто девять лет). Вот я сижу в бане вся коричневая, как картофелина, и мои карандашные брови плавятся и стекают по лбу вниз. А вокруг здоровые, розовые женщины с прилипшими к попам листиками машут вениками и кричат тёти-Олиным голосом:

— А ну, поддадим-ка пааару!

— …И потом, она занимается ежедневно, садится в постели…

— Не ленишься? — спрашивает Галина Викторовна, выдёргивая меня из бани прямо в кабинет невропатолога. — Это хорошо. А потная почему? Синдром белого халата?

В бане я и вправду успела вспотеть, но не объяснишь же это сходу Галине Викторовне. Поэтому я молчу, и за меня отвечает мама:

— Вообще-то, докторов мы не боимся.

— Аппетит? Сон?

— Спим хорошо. А вот с едой проблемы, — говорит мама извиняющимся тоном.

— Ну, вы делайте скидку на возраст. Заключение психиатра не вижу. А, вот, нашла…

Розовые женщины гремят тазами в седой от пара помывочной. Они окатывают лавки кипятком, смеются раскатистым эхом, снова наполняют из плюющихся кранов тазы, и с остервенением намыливаются.

Вообще-то, в бане первый и последний раз я была в три года. Но этот поход мне запомнился на всю жизнь. Помню, как тётя Оля намазала меня мёдом и посадила на горячую скамью у самой каменки. Мне было нестерпимо жарко и хотелось плакать, тогда я придумала игру. Я высовывала наружу язык и облизывала верхнюю губу — сладкую от мёда. Так мои муки в парилке проходили быстрее, и можно было идти в бассейн.

Галина Викторовна моет руки, и начинается осмотр. Меня пальпируют, проверяют рефлексы, измеряют артериальное давление…

Бассейн — моё любимое воспоминание из прошлой жизни. Плавать меня с самого рождения учил папа. Он набирал вычищенную содой ванну, надевал на меня шапочку с вшитыми брусками пенопласта и со словами: «Запускайте Берлагу!» погружал меня в воду. Точнее, погружалось только моё тело, а голова в шапочке оставалась на поверхности.

— Я вам курс электромиостимуляции назначаю, — говорит Галина Викторовна. — А вот это — три раза в день после еды, — она размашисто чиркает рецепт. — Спастика должна снизиться, кровообращение улучшится.

— Галиночка Викторовна, ну а как вообще? — заискивающе спрашивает мама.

Позднее я абсолютно бесстрашно и совершенно самостоятельно научилась плавать в ванне. Больше всего мне нравилось ощущение невесомости, которое я испытывала в воде. Наверняка так чувствовали себя американские астронавты, высадившиеся на Луне…

— …Сами понимаете, что в идеале реабилитационная программа осуществляется круглосуточно. Милочка, чем-то надо жертвовать… Карьера, работа, я всё понимаю, но девочка замыкается, ей необходимо…

С тех пор, как я не хожу, у меня часто повторяется один сон. Сначала я плыву. В той самой бане. Я стою у бортика бассейна, потом резко отталкиваюсь и плыву. Я рассекаю воду живыми ногами. Тело мне подчинено, как толща воды подчинена отточенным, слаженным движениям моих рук и ног. Я — дельфин.

— …В школу силком, через «не хочу»… придумала себе какое-то Зашкафье… — доносится мамин голос.

Я выталкиваю своё гладкое, упругое тело из воды и лечу. Потом снова погружаюсь, но уже не глубоко. С каждым толчком я пролетаю всё дальше и выше над водой, быстрее, не окунаясь, а задевая поверхность животом.

— …Отсутствие контакта с людьми, в особенности со сверстниками, влияет на нормальную мыслительную деятельность… практически все пациенты погружаются в депрессивное состояние… а конечный результат полностью зависит от настойчивости пациента, сохранности воли… формирования мотивации к развитию её способностей в целом и двигательного навыка в частности… а творчество — это хорошо…

На месте плавников прорезаются крылья. Взмах, второй, и я планирую — мне больше не нужны ноги. В полёте они ни к чему. Они исчезли, пропали, отвалились, как отваливается хвост у ящерицы. Всё, что мне надо, — крылья. Могучие и дающие свободу.

— …В принципе, акупунктура не повредит. Давайте попробуем. А пакетик свой уберите. Ни к чему это.

Глава 7

Ссора

Ссоры в нашем доме не редкость, поэтому я знаю в них толк. Для себя я разделяю ссоры на три вида, в зависимости от уровня их сложности.

К первому, наименее безболезненному, относятся ссоры за завтраком, во время уборки или просмотра телевизора. Словом, в те редкие моменты, когда все мы в сборе. Это бывает не так уж часто, поэтому внутренний дискомфорт испытывает в это время каждый член семьи. Ибо, как сказал бы мамин психотерапевт: «Происходит вторжение в личностное пространство индивида без учёта потребности последнего в такого рода вмешательстве». Однако такие ссоры протекают довольно мирно и заканчиваются быстро и полюбовно. В крайнем случае, пульт от телевизора, транслирующего матч «Зенит-Спартак», летит в папу, а мы с мамой идём укладываться спать.

Ко второму виду под кодовым названием «Кухонная дверь» относятся ссоры, происходящие между мамой и папой наедине в запертой кухне. Даже если такая ссора начинается в коридоре, в спальне или в детской, заканчивается она на кухне. Потому что на каком-то этапе, когда обыкновенный разговор на повышенных тонах переходит в мамин или папин крик, родители, не сговариваясь, бегут в кухню и закрывают её на шпингалет изнутри. В это время они похожи на жителей израильского города Хайфа, укрывшихся в бомбоубежище. Мама с папой думают, что этого достаточно, чтобы я не стала свидетелем сцены и моя расшатанная психика не пострадала ещё больше.

На самом деле я слышу всё до единого слова, даже когда изо всех сил стараюсь не слушать. Ругаются они из-за того, что папа опять не вызвал установщика дверей, чтобы тот выпилил порожек. Или вместо того, чтобы везти меня в зоопарк, всю субботу чинил соседский принтер. В таких случаях помогает только моя ортопедическая подушка, которую я кладу на голову и сжимаю по бокам так, что получается домик. Я сижу в домике со звуконепроницаемыми стенами и разговариваю с зашкафцами. А потом я незаметно засыпаю, потому что знаю: ночью мама с папой помирятся и утром всё будет хорошо.

Третий вид — самый тихий и самый опасный. Такие ссоры сразу начинаются на кухне за закрытыми дверями. Так происходит у политиков, которые хотят посекретничать втайне от мировой общественности. И поэтому я никогда не знаю, из-за чего в таких случаях ссорятся мама с папой. Обычно они не кричат, не ругаются и не обзывают друг друга «увальнем» и «эгоисткой». Они спокойно беседуют, и мне ничего не слышно, кроме приглушённого, бесстрастного «бу-бу-бу», даже если я сижу в коридоре. И от этого «бу-бу-бу» мне становится очень страшно, потому что я знаю: сейчас дверь откроется и в коридор с бледным лицом выйдет папа. Он пройдёт мимо, меня не заметит, наденет ботинки и уйдёт. А мама будет сидеть на кухне и курить забытые тётей Олей сигареты «ПЁТР I». Папа не вернётся ни ночью, ни на следующее утро. Он вообще может не вернуться, если только мама сама его не найдёт и не приведёт обратно. Папа уходил три раза, и три раза мама его возвращала.

Сегодня — четвёртый.

Вечером мама разбила своё любимое круглое зеркальце и сказала, что это к беде. А я сказала, что суеверие — это «грэх». Я хотела рассмешить маму, но она не засмеялась, а стала собирать по кухне осколки. Они были такими крошечными, просто микроскопическими, и собрать их нельзя было даже веником, обёрнутым в колготки. Тут вернулся с работы папа и сказал:

— Зря мы, что ли, моющий пылесос в кредит взяли? Лучше бы я камень с видюхой поменял. Всё равно на кухне как был первозданный хаос, так и остался. Нас муравьи скоро из квартиры выселят.

Вот так говорит мой папа и смеётся. Мама молча дометает кухню и ставит в микроволновку «Ласточкино гнездо». Потом она достаёт из холодильника банку горошка, берёт консервный нож и пытается её открыть. Нож у нас ещё от бабушки — старый и тупой, он срывается, и мама ранит указательный палец.

— Нет чтобы с кольцом «Easy Open» купить, всё норовишь сэкономить, чтобы тебе на камень хватило, — говорит мама и суёт палец под холодную воду. — У меня у самой скоро камни в почках появятся от такой жизни.

— А по-моему, нормально живём, правда, Лидочек? — папа заговорщически подмигивает, предчувствуя наступающую грозу.

— Ничем не хуже, чем в Аризоне, — поддакиваю я. — Даже кофе-машина есть, как в любом уважаемом офисе США, — я цитирую маму.

— Мишук, ты понимаешь, что всё в тебя упирается? Документы готовы, рабочие визы, считай, у нас в кармане. Ты только представь, какие горизонты открываются!

— Перед тобой они открываются, — поправляет папа. — А я что в твоей хвалёной Аризоне делать буду? Язык мне никогда не выучить — это раз…

— Да программисты твоего уровня там нарасхват! — мама напрочь забывает о пальце. — Английский вместе с Лидочком выучишь, тебе даже на курсы ходить не придётся. Я ведь кандидат педагогических наук как-никак, а потом, языковая среда…

— Я как мать брошу? — папа пускает в ход тяжёлую артиллерию. — Ей год, максимум два осталось с её-то сердцем. Я потом себе никогда не прощу… В случае чего некому даже похоронить будет.

— Мы Марию Аркадьевну к себе заберём. Устроимся, обоснуемся, и сразу за ней вернёшься. А потом, вот положа руку на сердце, чем ты ей тут можешь помочь? Раз в неделю залетишь, как сквозняк в форточку, продукты в холодильник выкинешь, думаешь, ей легче от такой всепоглощающей сыновней любви? А там она с нами будет жить, с Лидочком заниматься, глядишь, и ишемия пройдёт. У нас же все болячки от неустроенности нашей, от дефицита любви.

— Только не надо в мои отношения с матерью лезть, — злится папа. В микроволновке в это время взрывается «Ласточкино гнездо», но никто не обращает на это внимания. — И вообще холодная война не за горами. У них там вон что творится — кризис! Скоро Штаты страной третьего мира станут, а мы всё в рот им заглядываем! Короче, я говорю «нет», а там сама решай, что тебе дороже.

— Что мне дороже?! — взвизгивает мама, но тут же берёт себя в руки. — Лидочек, давай-ка в комнату, уроки делать. И дверь прикрой.

Я смотрю на побледневшего папу и послушно выезжаю из кухни, прикрывая за собой дверь. Здесь ключевое слово — «прикрывая». Вернее, приставка «при». Благодаря ей в кухонной двери остаётся еле заметная щёлка, через которую слышно всё, если сидеть в коридоре.

Именно так я и делаю. Я знаю, что подслушивать нехорошо, точнее, подло. Не перед кем-то, а перед самой собой. Но уроки сделаны, и можно притвориться, что в коридоре я оказалась случайно. Чтобы поболтать с Чучиком, например. Тогда подлость внутри замолкает.

«Когда они ссорятся, — мысленно говорю я навострившему уши Чучику и глажу его по голове, — когда папа с мамой ссорятся, я должна быть рядом. Не знаю точно почему, просто кажется, пока я рядом, они будут вместе. Пускай ругаются друг на друга, кричат, зато никто никуда не уйдёт. Когда я рядом, я как будто контролирую их. При желании я даже могу заехать в кухню, улыбнуться и сказать: „А давайте лучше пить чай!“ И, конечно, они тут же поймут, как это глупо — ссориться, когда мы все вместе, и перестанут, и мы сядем пить чай».

— Что мне дороже? Дочь родная, представь себе! Ты хоть понимаешь, что это её единственный шанс, или не понимаешь?

— Не утрируй. У нас прекрасные врачи, оборудование импортное, программы реабилитационные, лекарства какие угодно теперь купить можно.

Мама какое-то время молчит, а потом говорит так тихо, что я еле слышу:

— Когда я в Фениксе на той выставке, посвящённой инвалидам, была, я там много обычных семей видела. К одной подошла, спрашиваю: «Почему вы, здоровые люди, пришли и привели сюда троих детей?» А они: «Наши дети должны знать, что государство сделает всё, чтобы помочь им, если вдруг случится несчастье». Вот ты её в зоопарк уже год отвезти не можешь, а я каждый раз себя в «зоопарке» ощущаю, когда мы на улицу выходим. Когда Лидочка, как обезьянку, с ног до головы разглядывают, знаешь, с жалостью или с любопытством. А если кто видит, что не могу провезти коляску или в сугробе застряла, будут стоять, смотреть, чем там дело кончится. Вывалю я ребёнка на землю или нет…

Когда наглости набираюсь или Лида упрашивает, в «Макдональдс» заезжаем — у них вход вровень с мостовой, ступеней нет. Так никто не сядет за наш столик, даже если свободных мест больше нет. Дико… И дело тут даже не в ступенях, а в других порогах. Душевных.

Ты когда в Ярославле был, я Лидочка на День города возила, салют показать. К нам милиционер подходит и говорит: «У людей праздник! Зачем же вы так? Настроение всем портите»…

Знаешь, что invalid в английском даже не существительное? «Нелогичный» переводится. Нашего «инвалида» тоже, конечно, перевести можно. Cripple, например, — разве что с «Нигером» сравнимо. Обзывалка, которую злые подростки вслед бедному мальчику на костылях кричат в душещипательных романах. У американцев тоже существительные есть, но вот инвалида там называют disabled person — «человек с ограниченными возможностями». Но сначала человек, ты разницу чувствуешь? И политика у них такая, что человека, обделённого самым главным в этой жизни, обделять ещё чем-то — просто преступление…

Какое у неё тут будущее? Где она учиться будет, работать, в конце концов? На завод наш в лучшем случае пойдёт, в сборочный цех — детали скручивать, это с её-то творческими способностями. Пойми, здесь перспективы нет никакой, нет надежды, прости за банальность, на светлое будущее. У нас можно нормально жить, если ты здоров и прилично зарабатывать способен. Лидочку здесь делать нечего…

Мне Брайан, главный инженер наш, рассказывал про коллегу своего. Тот спину сломал, так босс построил пандус для коляски и лифт специальный пустил. А если бы его уволили, или лень было пандус делать, или жалко денег на специально оборудованную кабинку в туалете, то босса засудили бы.

Сейчас у них там даже дома по-другому строят. А заодно старые модифицируют — так, на всякий случай. Бытие определяет сознание. Под инвалидов практически всё везде оборудовано. В одном «IBM» сотни парализованных, слепых, глухонемых и каких угодно ещё программистов, финансистов. В Америке вообще порогов нет, наоборот, — кругом сплошные пандусы. Специальные тротуары, светофоры, места парковочные. Безбарьерная среда! А я эти льготы мизерные месяцами выбиваю, пороги околачиваю.

Там на таких, как Лидочек, смотрят как на равноценного, как на любого нормального ребёнка. Я заходила в специализированную школу. Видела, как дети из автобусов выходят или из машин родительских — кто сам, кто с помощью. Некоторые со стороны выглядят абсолютно нормально, по другим за версту видно, что с ними не так что-то. Но это обычные дети, понимаешь? Кидаются снежками, смеются, рожи корчат. Они учатся в прекрасно оборудованной школе, где преподают специалисты, которых минимум четыре года обучали, как с ними обращаться лучше. Заметь, при всём при этом их не изолируют…

А, что там говорить! У нас народ не такой. Каждый только о себе думает. Пока самого беда не коснётся, тебе это не надо. А пускай каждый задаст себе вопрос: а если в моей семье, а если я сам, не дай Бог, завтра инвалидом стану? Но я вот смотрю на тебя сейчас и понимаю, этот вопрос задавать надо, с рождения начиная…

Пойми ты, никакие экономические показатели, никакой политический вес не скажут о стране того, что скажет кучка счастливых детей с аутизмом или церебральным параличом. Конечно, с переездом наши физические проблемы никуда не денутся, но там она достигнет максимума того, на что способна. Потому что person with disability — это не инвалид. Это человек с набором проблем. Если ему помочь, надежду дать на нормальную, достойную жизнь, он станет ва-ли-дом…

Я статью читала недавно в «Российке» твоей. Читательский соцопрос «Кто должен взять на себя ответственность за инвалида?» и три варианта ответа. Самый распространённый — члены семьи. Второй — власть, третий — общество. И только в одном письме, которое в редакцию пришло, о даре сострадания написано было и о человечности. То есть, в конечном итоге, о счёте, который каждый предъявить исключительно к самому себе должен. Не знаешь, где Ольгины сигареты?

Я слышу, как чиркает зажигалка, а потом папин голос:

— Я всё-таки думаю, здесь нам проще со всем этим справиться. А что там? Неизвестность. И не кури, пожалуйста, в доме ребёнок.

Дверь открывается, и я вижу маму с бледным лицом. Она пройдёт мимо, меня не заметит, обуется и уйдёт. Как всегда, я не успею сказать: «Давайте лучше пить чай». А папа будет сидеть на кухне и курить «ПЁТР I». Мама не вернётся ни ночью, ни на следующее утро.

К папе она не вернётся, даже когда он будет искать её и найдёт.

Глава 8

У бабы Маши

Как говорит моя мама, зависть двулика.

— Чёрная зависть — стимул к разрушению, белая — стимул к созиданию, — обычно говорит мама по телефону тёте Оле. Та жалуется на бухгалтершу из отдела снабжения, которая тётю Олю подсиживает. Потом мама положит трубку, вздохнёт и скажет:

— Никогда никому не завидуй, слышишь? Хотя ты у меня славная девочка, — тут она обнимет меня и поцелует в макушку. — В тебе доброты столько, что на весь Ватикан вместе с Папой Римским хватит.

Мама меня идеализирует. На самом деле я завидую Котову. Да и вообще почти всем одноклассникам. Во-первых, два раза в неделю они ходят на физкультуру и играют в пионербол. А во-вторых, у них есть бабушки. А у Котова ещё и два прадедушки — участника войны. Он про них очень красиво в сочинении «Моя семья» написал: «Я горжусь своими прадедушками Алексеем Петровичем и Порфирием Петровичем, потому что Алексей Петрович был военно-полевым хирургом и спас жизнь Порфирию Петровичу. После войны они нашли друг друга и сдружились по переписке, а их дети потом поженились. До сих пор их дружба — оплот нашей большой и дружной семьи. Я всегда беру с них пример!»

Так написал Котов, а Анна Емельяновна поставила ему четыре за то, что в одном предложении у него два однокоренных слова. Я бы поставила пять, потому что ничего подобного я в жизни больше не слышала. Иногда перед сном я представляю себе, как Алексей Петрович со скальпелем в руке борется за жизнь Порфирия Петровича. А Порфирий Петрович потом отдаёт единственную дочь замуж за сына Алексея Петровича. Так зарождается дружный клан Котовых. Конечно, мало верится в то, что дружбу с Панкратовым и Кожубеем Котов пронесёт через года, но всё равно — это удивительная история. По ней можно снимать кино или телесериал.

У меня нет дедушек и всего одна баба Маша. У бабы Маши ишемическая болезнь сердца, и больше всего на свете она любит телесериалы. В гостях у бабушки я бываю редко, потому что она живёт на четвёртом этаже без лифта. Папа с дядей Колей привезли меня к бабушке два дня назад, наутро после того, как мама ушла из дома. С тех пор мы едим щи с квашеной капустой и сухариками и смотрим канал «Домашний». Сухарики бабушка бросает прямо в тарелку, они разбухают и опять превращаются в тесто.

— Баба, «Интриганка» началась, — ору я бабушке в ухо и до упора жму на стёртую кнопку «Volume».

Баба Маша откладывает вязанье, а я уезжаю на кухню есть суп. Вот уже третий день она вяжет мне шарф из мохера, а мамы всё нет. Шарф получился длинный-предлинный, а мамин абонент недоступен. Такими шарфами, похожими на удавов, обматываются девушки в журнале «Glamour», а мама ушла без перчаток и паспорта. Баба Маша не листает журналов мод, просто она боится бацилл простуды и гриппа. На кухне пахнет кислым и котами, хотя никаких котов у бабы Маши нет. Наверное, от соседей. Я усаживаю Братц и Барби за стол.

— Какие вкусные щи! — подхалимничает Барби. — Я очень люблю бабы-Машины щи.

— А я люблю роллы, — говорит Братц.

Братц мне подарил дядя Брайан, американец с маминой работы, которого я никогда не видела. Мама говорит, что он хороший, редкий человек. А я думаю, что хороший и редкий человек — это папа. Он подарил мне Барби. У неё сразу же стёрлось лицо и разошлось по швам платье, зато она поёт по-китайски.

— Сейчас будут тебе роллы, — я беру коробку с пластилином.

Наевшись, Братц моментально засыпает с открытыми глазами, прямо в кроссовках, а Барби просит рассказать ей на ночь сказку.

— Однажды… — начинаю я.

Снаружи темно. По стеклу вниз ползут разноцветные капли. Это плачет радуга. Она тоже ищет мою маму, но найти не может. Хотя там, наверху, ей видно всё, как пилотам из старого фильма. Из бабушкиной комнаты кричит интриганка:

— Ты погубил меня! Я ухожу! Лучше уйти в никуда, чем всю жизнь страдать от одиночества вдвоём с человеком, который…

Ночью радуги не бывает. А по стеклу, с той стороны ползёт дождь — цветной от фар и уличных фонарей. Мама смешная. Боится темноты и барабашек.

— Лидочек, ты ножницы мои маникюрные не видела? Весь дом обыскала — нигде нет! Точно барабашка завёлся! Помаду новую тоже найти не могу… Я про пуговицы вообще молчу — сами собой отрываются, а пропадают куда, ума не приложу Мишук, позвони в храм, батюшку надо вызвать, квартиру освятить…

— Средневековье какое-то, — ворчит папа. — С коммерческим уклоном. Ты ещё костёр инквизиции на дом вызови. Может, скидку сделают.

— Всё юморишь? А мне в туалет ночью по коридору пройти страшно. На днях хотела дедушкин портрет в ретушь отнести. В альбом заглянула — пусто, только след жёлтый от клея. Кому он понадобился, скажи на милость? Нет, это стопроцентно барабашка… — мама смотрит на меня.

— Может, призрак?

В самом деле, не расскажешь же маме с её нервами про них. И про то, что именно я снабжаю их всякими интересными вещами, а никакой не барабашка. Хотя с дедушкиным фото я, конечно, переборщила.

— Лидо-очек! — зовёт из комнаты баба Маша. — Лидо-о-о-очек!! Иди сюда-а!

«Иди сюда».

Мне никогда не говорят: «Иди сюда». Папа обращается прямолинейно: «Кати ко мне», тётя Оля виновато осекается: «Лидочек, на минутку…», Анна Емельяновна — педагогически строго: «Давай-ка сама, сама-а», Котов угрожает: «Двигай сюда, белобрысая!». Мама уверена, что Котов в меня влюблён. Сама она никогда не зовёт — подходит молча и целует.

Мама всегда со мной, даже когда она на заводе или в Аризоне. Даже теперь, когда мама ушла из дома, она всё равно со мной. Ведь она ушла не от меня, а от папы. Интересно, а как это — одиночество вдвоём?

Однажды папа услышал, как баба Маша громко звала меня из кухни.

— Мать, пойми, ты обижаешь её. Буль тактичнее…

— Ась? — сказала баба Маша. — Мишук, Лидочка мне позови, пускай прискачет к бабке носки померить.

Бабушка у меня — что надо! Я её очень люблю, хоть она и не участник войны, а в суп кладёт сухари.

— Иди сюда-а!

Еду на зов. Коляска застревает в чёрной паркетной выбоине, из которой выныривает таракан. Он удирает по самому краю вставшей на дыбы паркетины и похож на индейца, улепётывающего от ковбоя по отвесу Большого Каньона. Дёргаю рычаг что есть силы — рука срывается.

— Чёртово колесо! Спасайся, кто может! — кричит таракан зашкафцам и юркает под плинтус.

— Не бойтесь, я не обижу, — я пытаюсь выбраться и никого не задавить.

Но вокруг ни души. Аризонская пустыня. Оглядываюсь по сторонам, ищу их взглядом… Ни-ко-го. Пустыня, пустошь, пустота. Каждый раз привыкаю к ней заново. Душно — кажется, приступ? Ура! Значит, мама снова будет рядом, ведь по-другому же не бывает!

— У девочки богатый внутренний мир… способности воображения, превышающие уровень нормальных детей… спровоцировано травмой… — слышу равнодушный голос Галины Викторовны. — Поражена система коммуникации… выдуманный мир кажется заманчивее реального… необратимые для психики последствия… только любовь, полная самоотдача… Медленно отрываюсь от дна бассейна и взлетаю. Нет, это не бассейн. Море. — Марья Аркадьевна, баба Маша, где Лидочек?.. — прорезаются крылья. Взмах, второй, третий, и я планирую — мне больше не нужны ноги. В полёте они ни к чему. Они исчезли, пропали, отвалились. Всё, что мне надо, — крылья. Свободный бреющий полёт.

— Лида, девочка моя… — мелодия еле слышна, она доносится издалека — кто-то играет на скрипочке. — Потерпи, родная, сейчас пройдёт. Аллё, «скорая»?! — слышу я мамин голос.

Мама всегда со мной.

Глава 9

Пять папиных шагов

Знаете, как Чучик выражает свою любовь? Он кладёт вам на колени голову и, не мигая, смотрит в глаза.

Только что Чучик вошёл в детскую и положил мне на коленки сокровенное — говяжий мосол. Интересно, к чему бы это?

— …Не надо меня во всех смертных грехах винить. Лидочек прекрасно знает, я её никогда не брошу. А что приступы у неё по два раза в месяц, это только тебе неизвестно… — мама в жёлтом платье сидит на подлокотнике дивана и похожа на канарейку на жёрдочке. У мамы скрещены на груди руки и очень бледное лицо.

У мамы бледное лицо, а левый глаз меньше правого. Я всматриваюсь: она не накрасила левый глаз. Моя мама забыла накрасить глаз. Один накрасила, а другой — нет.

— Ты соображаешь, что несёшь вообще? Сначала на трое суток пропадаешь, мы с Николаем все больницы, все морги объездили… — папа ходит из угла в угол, а я считаю его шаги. От ортопедической стул-парты, за которой я занимаюсь с Анной Емельяновной, до Зашкафья ровно пять шагов. Это если широких папиных, а моих семь, наверное.

— …С ног сбились, заявление в милицию написали, что ещё?.. Да, всех подруг твоих обзвонил, одноклассников… Подъезд обегал, не видел ли кто?

— Чтобы соседи прочувствовали, как Михаил из двадцать второй квартиры убивается по загулявшей жене, — лицо у мамы сморщилось, как будто она хлебнула кислого молока. — Такое ощущение, все эти грандиозные поиски века — для галочки. Молодец! Что могу сказать? Дурная голова ногам покоя не даёт. Раньше надо было думать, тогда бы и с ног сбиваться не пришлось.

Папа замирает посередине комнаты:

— Жестокая ты. Двенадцать лет прожили бок о бок, а только теперь понял.

— Вот именно: бок о бок. Душа в душу ты только со своим компьютером жил. А я для удобства была, окружающая обстановка, комфорт и завтрак в восемь тридцать. Что ж ты теперь забегал? Носки чистые кончились?

— Ребёнка бы постеснялась… и посторонних!

— Honey, please come down[3], — тихо говорит мамин американец. Он сидит на диване рядом с мамой, и на ногах у него голубые тапочки. Тапочки ему малы, и вообще вся комната ему мала, потому что с таким высоченным ростом надо в школьном актовом зале сидеть, а не в чужих детских. У американца розовые щёки, и он не знает, куда девать свои большие руки, поэтому гладит Чучика. Чучик не возражает, по-моему, ему даже приятно, предатель.

— Брайан нам не посторонний. За последние полгода он сделал для Лидочка больше, чем ты за всю жизнь!

Мама вдруг взмахивает рукой, и та оказывается в ладони у американца.

— Значит, полгода? — папа прищуривается.

— Только щуриться на меня не нужно. Нам обоим всё давно известно, и тебе, по сути, всегда было всё равно. Ты занял удобную позицию, как у трёх обезьян: «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не желаю знать» или как там?.. Самоустранился. Мне вообще кажется, тебе противопоказано жениться, семью заводить, ребёнка. Ответственность не по плечу, второй раз, боюсь, не выдюжишь.

— Я люблю Лиду, и если хочешь…

— А что ей твоя любовь? Пустой звук — пфу! Знаешь, что такое «люблю»? «Люблю» — это когда в зоопарк по субботам, а по воскресеньям — не в качалку или к соседу, а в цирк или в театр кукольный. «Люблю» — это когда с шести утра в очереди в диагностический за талоном, а потом с подобострастной улыбкой через весь город за льготным рецептом к педиатру, который на твоего ребёнка как на стенку глядит. «Люблю» — это когда каждый месяц «поляну» шофёрам заводским накрываешь, потому что муж на машине по халтуре мотается, а ребёнку — в больницу. «Люблю» — это когда рухнешь после работы в кровать, но перед этим будильник на полчетвертого заведёшь и «Ласточкино гнездо» до утра лепишь. Ещё это когда с начальником ужинаешь, чтобы коляска была не белорусская, а американская. А ещё «люблю» — это когда звонишь домой, чтобы сказать: «Лидочек, я люблю тебя, доченька», а говоришь про обед в холодильнике…

Я смотрю на мамину руку в руке у американца. Никогда раньше не замечала, что у мамы такая маленькая рука, наверное, такая же, как у меня. Мы и варежки можем одну пару на двоих носить. Помню, как давным-давно мы шли с мамой в детский сад, на горку. Было морозно, снег вкусно скрипел под валенками, как сахарная слойка. Мы держались за руки, и варежки у нас были почти одинаковые — со снежинкой. Только у мамы чёрные с белой, а у меня — наоборот. Баба Маша вязала. После того дня я больше никогда не носила валенки — только сапожки ортопедические на молнии. Пальчики у мамы совсем крошечные, а на безымянном — белёсый след от кольца.

— Ладно, закрыли тему. Всё решено, мы улетаем послезавтра. Документы готовы, Лидию я в паспорт вписала. Как устроимся, позвоню, — свободной рукой мама разглаживает на платье жёлтые складки. — Нет, лучше напишу.

— Если ты считаешь, что я дам на вывоз ребёнка согласие, то ошибаешься.

— Твоего согласия не понадобится. Это моя собственная дочь, а документы на развод я почтой вышлю.

— Она такая же твоя, как и моя. И не чья-то собственность, а человек прежде всего. Если понадобится, я костьми лягу, а границу ты с ней не пересечёшь! — папин подбородок дрожит.

— То есть вот так, да? То есть по-хорошему ты не хочешь? Ну конечно, тебя же Лидочкино будущее меньше всего волнует. Ладно, предположим, она с тобой остаётся, чисто гипотетически, разумеется. Ты что с ней делать будешь? На больную маму повесишь? Или няньку наймёшь, а заодно и себе? Ведь ты и сотой доли её проблем знать не знаешь и ведать не ведаешь. Всё я, всё на своём горбу, без продыху, без остановки, о порожки только и спотыкаюсь, которые ты выпилить даже не можешь! Подстелите ему — костьми он ляжет! Комедиант!

— Мама! — вскрикиваю я, чтобы она замолчала.

Судорожно соображаю, что делать дальше. Очень хочу сказать: «Давайте лучше пить чай!», но пить чай с американцем мне не хочется. Папе, наверное, тоже.

— Мама, ты кольцо потеряла.

Точно обжёгшись, мама отдёргивает руку и поправляет причёску. Американец краснеет и поправляет на носу очки:

— Honey, may I say something? Would you, please, translate word by word?[4]

— Что он сказал? — спрашивает папа.

— Хочет поговорить с тобой, я переведу.

— Look, Michael, the situation we are facing now is extremely hard[5]… — начинает Брайан толстым, как труба, голосом. Маму почти не слышно, её голосок растворяется в этом трубном звуке, а слова лишаются смысла. До меня долетают обрывки фраз, которые никак не получается сложить вместе, как в задачке по арифметике про груши и яблоки.

— …Как здравомыслящий человек, понимаете, что в Штатах созданы все условия… должный уход, профессиональная няня, специализированная школа… я обеспеченный человек, будущее вашей дочери… вы с бабушкой будете навещать раз, два раза в год, сколько потребуется… все расходы беру на себя… я люблю вашу жену, что важнее — глубоко уважаю… взаимности не требую, смею лишь надеяться… жертвует ради дочери, понимаю и принимаю…

Кто-то снова играет на скрипочке.

— …К Лидии, как к собственному ребёнку, ни в коем случае не умаляя вашего права… единственный шанс на стопроцентное выздоровление… её поставят на ноги, она сможет ходить — в первую очередь все мы обязаны думать об этом…

Я всё слушаю, слушаю скрипку.

— …Наверное, вы правы. Там ей будет лучше, — доносятся до меня папины слова.

И вдруг у меня получается — груши и яблоки складываются, мне всё становится ясно.

Когда папа с мамой ссорятся, я должна быть рядом. Пока я рядом, они будут вместе. Пускай ругаются друг на друга, кричат, зато никто никуда не уйдёт. Когда я рядом, я контролирую их — ведь всё зависит только от меня.

От меня!

Ни от папы, ни от мамы и даже не от американца с его специализированной школой.

Только от меня.

Ведь даже когда уже всё решили за тебя, даже когда тебя не спросили: «А что ты думаешь? Чего хочешь ты?», забыли спросить или не посчитали нужным, даже тогда всё зависит только от тебя самого.

Всё просто: надо быть вместе, рядом. Мама всегда рядом, значит…

— Однажды в детском саду появилась горка. Её построили зашкафцы — такую высокую-высокую! — громко говорю я и беру с парты свёрнутый в трубку листок.

— Лидочек, что ты?! — мама испуганно смотрит то на меня, то на Брайана.

— Мамочка, я тебя люблю.

— Я тоже люблю тебя, детка… — она пытается обнять меня, но я высвобождаюсь.

— Не надо, не перебивай. И не обижайся, пожалуйста, но я останусь с папой. Дома.

— What did she say?[6]

— Я не хочу в Аризону.

— Лидочек, всё уже решено, мы всё обсудили с Брайаном и с папой, он будет к нам приезжать.

— Нет.

— Honey, what is she saying?

— Пойми, малыш, тебя там вылечат.

— Я никуда не поеду.

— Но почему?

— Здесь дом, здесь папа. Здесь Зашкафье!

— Darling, please translate!

— Нет никакого дома и никогда не было! Дом там, где тебя любят, а папа — тот, кто о тебе заботится, понимаешь? За-бо-тит-ся! И Зашкафья никакого нет! Это твои фантазии, выдумки, вымысел! Господи, да что же в твоей голове творится?!

— Есть! Оно есть! — выкрикиваю я и в доказательство разворачиваю карту Зашкафья, которую мне подарили его жители.

— Move this freaking bookcase! — мама вдруг подскакивает к книжному шкафу и безуспешно пытается сдвинуть его с места.

— Мама, ты их раздавишь!

Брайан налегает своим бурлацким плечом на шкаф, тот с жалким скрипом подаётся, старые петли не выдерживают, стеклянная дверца со звоном разбивается об пол. Вниз, как подстреленные вороны, валятся Солженицын, Мандельштам, Чуковский, Фет… поднимая серое облако. Чучик чихает и затравленно вжимается в угол, а мама в изумлении глядит на чёрный от густой, свалявшейся пыли прямоугольник, усыпанный пуговицами, скорченными огрызками яблок, смятыми фантиками от конфет…

Бутылочные осколки, абрикосовые косточки, канцелярские скрепки, сушки, бусины, обрывки мулине, смятые исчирканные страницы, маникюрные ножницы, мамина помада, зеркало, дедушкина фотография…

— Что это?… — мамины глаза расширяются от удивления. Кажется, ей очень противно. — Что это за гадость?!

И вдруг она начинает топтать, вдавливать, вминать, вонзать свои острые каблуки в улицы, переулки, площади, парки, аллеи, дома. Перепуганные зашкафцы выкатываются из своих убежищ и бросаются врассыпную:

— Спасайся, кто может!

— Выкини эти бредни из головы, ты слышишь меня?! Никакого Зашкафья — здесь только мусор и грязь!

— Не ори на ребёнка!

— Honey, stop it!

Под каблуком, как яичная скорлупа, ломается чей-то домик.

— Не надо, мамочка!

С коленок глухо падает на пол мосол Чучика.

Я вскакиваю и делаю пять широких папиных шагов к Зашкафью.

Примечания

1

Не балуйся!

2

Не балуйся!

3

Дорогая, успокойся, пожалуйста.

4

Дорогая, можно я скажу? Переведи дословно, пожалуйста.

5

Послушай, Майкл, мы оказались в очень сложной ситуации…

6

Что она сказала?

Content

Анна Никольская
Порожек

Глава 1 Мой Лидочек так уж мал

Глава 2 Тётя Оля "кусается", а потом кусают её

Глава 3 Лучик света

Глава 4 Вместе

Глава 5 Зашкафье

Глава 6 Ноги у хвост… главное — крылья!

Глава 7 Ссора

Глава 8 У бабы Маши

Глава 9 Пять папиных шагов

Примечания