Джон Катц

Год собаки

Введение:

совершенная гармония

Это случилось, когда я учился в четвертом классе. Мы жили тогда в Провиденсе, штат Род-Айленд. Однажды морозным зимним утром я поднялся до рассвета и, не обращая внимания на холод, отправился в школу. Мне хотелось быть первым в очереди.

Накануне школьный сторож пообещал отдать щенка в хорошие руки.

Несколько часов прождал я перед школой, дрожа на пронизывающем ветру. Потом отстоял свое первое место от пары здоровенных шестиклассников. И вернулся домой с картонной коробкой, в которой свернулся клубком малыш Лаки. Я был на седьмом небе от счастья.

Я уже совсем не помню, что он был за пес. Лаки прожил у нас всего несколько недель. Потом заболел чумкой и однажды исчез. Родители сказали мне, что он заболел и теперь лечится в деревне, на ферме, где собаке не нужно целый день сидеть в четырех стенах.

Шли недели. Я не давал родителям покоя, умоляя съездить навестить Лаки. Наконец отец сказал мне, что пес «очень серьезно болен» и на ферме ему придется остаться надолго, может быть, навсегда. А потом повел меня в кафе-мороженое «Ригнис» на Хоуп-стрит и купил мое любимое ежевичное мороженое. Отец редко меня баловал, а уж подарки мне делал только по особым случаям. Мы сидели и ели мороженое. Отец молчал, я — тоже.

Я был мал, но вовсе не глуп. Прошло несколько лет, прежде чем я позволил себе снова полюбить собаку.

Следующим стал Сэм — первая по-настоящему моя собака. Бассет-хаунд с несгибаемой волей, постоянно воевавший с моей матерью по трем вопросам: где спать (в моей кровати), где дремать днем (на новом диване в гостиной) и что есть (все, до чего можешь дотянуться).

Сэм был бесстрашным псом. Каждый вечер, подъезжая к дому, мама видела в окне гостиной Сэма, уютно разлегшегося на новеньком диване. Когда она вбегала в дом, Сэм уже как ни в чем не бывало сидел на полу. Конечно, это ее не обманывало: начиналась брань, крики и шлепки свернутой газетой. Меня поражало, как стоически Сэм принимает наказание: он никогда не убегал, не прятался, даже не опускал голову… и продолжал спать на диване.

Однажды в пятницу вечером, когда за нашим новым обеденным столом собралось человек пятнадцать родственников, Сэм преспокойно вошел, встал на задние лапы, передние положил на стол, схватил с тарелки горячий ростбиф и бросился наутек. Здесь надо заметить, что новый стол стоял на новом восточном ковре, на который матушка откладывала деньги в течение нескольких лет.

Судя по всему, Сэм намеревался донести трофейный ростбиф до подвала — дверь его была всего в нескольких метрах — и там съесть сколько успеет, пока его не нагонят хозяева. Однако этот план провалился.

Яростно вопящая матушка настигла его в дверях кухни. Дальше началась погоня. Сэм носился вокруг стола, волоча за собой мясо и оставляя жирный след на новеньком ковре. В конце концов мой старший брат догадался преградить ему путь стулом. Но Сэм принял поражение с достоинством. Все взвесил, все рассчитал, прикинул возможные последствия — и, проиграв, встретил проигрыш как должное. Да, в жизни я не встречал другого такого же отважного пса.

Когда я учился в старших классах, наша семья переехала в Нью-Джерси. За несколько дней до переезда Сэм вдруг исчез. Мать долго не хотела говорить мне, что с ним сталось. Наконец рассказала: сначала она попыталась отдать его соседу — но там он перекусал всю семью (зная Сэма, охотно в это верю). Тогда она подыскала ему ферму на севере Род-Айленда. Теперь, заключила она, Сэм свободно бегает по полям и лугам. Ему там хорошо, он счастлив.

Может быть… и все же как я жалел, что не смог с ним попрощаться!

Были и другие. После свадьбы у нас с женой появилась рыжая, похожая на лису дворняжка по кличке Бин. Многолетняя верная спутница, она все же была скорее собакой жены, чем моей. Был и Кларенс, угрюмый золотистый ретривер, купленный — неожиданно для меня самого — на распродаже щенков: он был нелюдимым и раздражительным, часто болел, но я все равно его любил.

Чудеса случаются не слишком часто. Редко бывает, что человеку достается собака, которая абсолютно подходит ему по характеру и темпераменту; еще реже — что у хозяина находится время постоянно с ней заниматься, что между ними возникает глубокая связь. К весне 2000 года у меня было уже две такие собаки. Два настоящих, чистокровных палевых лабрадора.

Все сложилось как нельзя лучше. Я работал дома — писал. Обе псины оказались внимательными, сообразительными, спокойными и любящими. Кроме того, у обоих было редкое достоинство, присущее многим лабрадорам, — они не требовали постоянного внимания, а обладали способностью погружаться в размышления и надолго «уходить в себя», позволяя мне побыть наедине с собой.

Пожалуй, не могу припомнить между нами ни единой ссоры, ни одного недоразумения. Мы подходили друг другу, словно элементы головоломки. Джулиус и Стенли, красивые, верные, независимые и преданные, воплощали в себе благороднейшие качества своей породы.

Первым появился Джулиус. Мы с женой подарили его дочке. Право, не знаю в жизни родителей более счастливой минуты, чем когда вручаешь своему малышу маленький пушистый комочек с широко распахнутыми глазами — щенка. До сих пор помню лицо дочери: порой я забываю, какой сейчас день недели, но изумление и восторг в ее глазах не забуду никогда.

Итак, собаку я купил для дочери, но через некоторое время она увлеклась компьютерными играми, потом — коллекционированием кукол в пышных нарядах, и как-то вдруг оказалось, что выводить щенка на улицу морозным зимним утром приходится мне. Так Джулиус стал моим псом. Мы привязались друг к другу сразу — и навсегда.

Год спустя заводчик Джулиуса позвонил мне и пригласил нас с дочкой приехать посмотреть на новый помет. «Просто посмотрим», — заверил я недовольную жену. Разумеется, домой мы вернулись с золотистым крохой Стенли. Джулиус вначале встретил нового питомца подозрительно и недоверчиво, боясь увидеть в нем соперника, но уже через пару дней два лабрадора полюбили друг друга так же крепко и беззаветно, как я их, а они — меня и всю нашу семью, да и всех, с кем им приходилось иметь дело.

Наши отношения с самого начала сложились счастливо и с годами становились все крепче. За несколько дней оба пса выучили всю собачью премудрость: где спать, что есть, как вести себя в доме. Наши стили жизни, если можно так выразиться, полностью совпадают. Оба лабрадора не любят суеты и зряшной беготни, оба презирают обычные собачьи занятия — охоту на кроликов и белок, копание в земле и порчу мебели, — предпочитая вместо этого ласкаться к соседским детям, наблюдать за тем, что происходит в мире, или просто лежать у моих ног и размышлять о чем-то своем.

Утром никто из собак не шевелится, пока я не заворочаюсь под одеялом: только тогда они прыгают ко мне в постель за утренней порцией ласки. Пока я встаю и одеваюсь — тихо и смирно сидят под кухонным столом, пожирая гипнотическим взглядом пустые миски, словно надеются, что там сама собой образуется еда.

После завтрака мы отправляемся на неторопливую прогулку по нашему приветливому пригороду. Каждое бревно, каждый камень на дороге надо внимательно исследовать. Это единственный вопрос, в котором мои псины не признают компромиссов: пока все сверху донизу не осмотрят и не обнюхают, с места не сдвинутся. И пусть мимо хоть кролик пробежит (как порой и случается) — даже глазом не моргнут!

Примерно с полчаса Джулиус и Стенли занимаются своими собачьими делами, а я тем временем обдумываю предстоящий день, размышляю о том, что и как сегодня напишу. Тишину и спокойствие наших ранних прогулок нарушают лишь друзья и поклонники — от приятелей-собачников до водителей школьных автобусов.

Хотя лабрадоры — охотничья порода, дождя и снега мои неженки не переносят: чуть с неба закапает — мчатся под ближайшее дерево, а оттуда, поджав хвост, трусят домой.

Наступает время работы. Я готовлю собакам по сандвичу: две большие собачьи жвачки из воловьей кожи, а между ними — толстый слой арахисовой пасты. Джулиус и Стенли несут свое угощение на задний двор и неторопливо, с достоинством воздают ему должное.

Поели — теперь можно и поспать. В теплую и ясную погоду собаки большую часть утра предпочитают дремать во дворе. Если день пасмурный — они приходят ко мне в кабинет и укладываются под столом, один у левой ноги, другой у правой. Если захочу, могу погреть ноги в их густой шерсти — они возражать не станут.

Мне никогда не приходилось повышать голос на собак или выгонять их из комнаты. Джулиус и Стенли — на редкость удобные компаньоны. Заслышав мелодичный сигнал, возвещающий о загрузке компьютера (я непоколебимый приверженец «Макинтоша»), они падают на пол, словно подстреленные, и не двигаются, пока я не выключаю монитор — только тогда неторопливо и аккуратно встают, готовые к новой прогулке.

Приблизительно через год нашей совместной жизни Джулиус и Стенли стали неотъемлемой частью нашей семьи, так что мы уже не мыслили себя без них. Для писателя два тихих и терпеливых компаньона — настоящее благословение божье. Псы охраняют меня от одиночества и не дают мне засиживаться за письменным столом. После обеда мы обязательно проходим тем же неторопливым шагом еще пару-тройку километров.

За день Джулиус и Стенли получают немало собачьих лакомств, свиных ушей, сушеных и пахучих говяжьих внутренностей; а сколько собачьего печенья и разных лакомых кусочков — не пересчитать.

Конечно, я их балую, но мне для этих ребят ничего не жалко, как и им — для меня. Я стараюсь вознаградить их за любовь и преданность, хотя прекрасно понимаю, что это и не нужно и невозможно.

Есть у них любимые и нелюбимые занятия. Джулиус, несмотря на свое охотничье происхождение, настолько равнодушен к дикой природе, что способен задремать в шаге от кроличьей норы в саду. А Стенли обожает гонять мячик и по нескольку раз в день тянет меня за штанину и покусывает за мягкое место, приглашая присоединиться к любимой игре.

Очень редко, но бывает, что кто-нибудь из псов, следуя вековым инстинктам, которыми лабрадорам предписано самим добывать себе пищу, раскурочивает мусорное ведро и растаскивает помои по всему дому. А стоит оставить собак в доме одних, как они принимаются таскать одежду и обувь. Чаще всего воруют пушистые шлепанцы жены и укладываются спать с ними в обнимку.

Наши местные законы предписывают выгуливать собак только на поводках; однако много лет прошло с тех пор, как я в последний раз надевал поводки на Джулиуса и Стенли. Они просто не дают к этому повода. Все ребятишки по соседству знают моих псов и машут нам руками из окон и из-за заборов, когда мы выходим на прогулку. Немало людей признавались мне, что, поглядев на Джулиуса и Стенли, решались завести собаку.

Наступает вечер, собаки получают ужин. Насытившись, они устраиваются спать, каждый в своем углу, и засыпают глубоким, мирным сном.

Спустя некоторое время, когда Стенли исполнилось семь лет, а Джулиусу восемь, мы научились понимать друг друга без слов. Порой мне казалось, что собаки читают мои мысли. Все, что нужно Джулиусу, — жить, гулять, играть рядом со мной. Стенли, кроме этого, любит поплавать в пруду и погонять мячик. Они получали все, чего хотели. И я тоже.

За многие годы мне встретилось немало собак, но Джулиус и Стенли стали первыми, с которыми у меня установились столь безоблачные отношения. Для них я стал не просто хозяином, а другом. Мы сошлись так близко, как только могут сойтись мужчина средних лет и два его пса. Может быть, даже слишком близко.

Джон Стейнбек написал как-то, что с возрастом человек начинает бояться перемен, даже перемен к лучшему. Меня этот страх обошел стороной. Я люблю перемены, а они любят меня. Перемены преследуют меня с точностью самонаводящейся бомбы, являясь ко мне в самых разнообразных видах и формах — смена работы, рождение ребенка, покупка домика в горах… А порой перемены приходят на четырех лапах, виляя хвостом.

Знакомство в Ньюаркском аэропорту

Он был двухлетним бордер-колли австралийского разведения, хорошо воспитанным и дрессированным, но с трудной судьбой и большими психологическими проблемами. Он участвовал в соревнованиях по обидиенсу на юго-западе США. Но что-то пошло не так, заводчица была вынуждена забрать его у хозяев и теперь подыскивала ему новый дом. Ему очень нужен друг, сказала она. Вот и все, что я знал о Девоне, когда ехал забирать его в аэропорт Ньюарка.

Две замечательные собаки у меня уже были, да и не связанных с собаками забот хватало, поэтому я не горел желанием брать третьего пса. Однако заводчица Девона была моей давней знакомой. Она написала мне, прочитав мою книгу «Бегом в горы», главными героями которой стали Джулиус и Стенли, и с тех пор мы регулярно переписывались по электронной почте.

Я знал, что Диана горячо переживает за всех своих собак и не теряет их из виду и после того, как они покидают ее питомник.

Она позвонила мне, и мы проговорили несколько часов. Диана повторяла, что не хочет на меня давить, но что-то подсказывает ей: этот пес должен стать моим. Мы с ним друг другу подходим.

Я уже много лет интересовался бордер-колли: читал книги про них, такие, как «Таланты бордер-колли» Джанет Ларсон, проглядывал веб-сайты, где владельцы собак публиковали забавные и трогательные истории о поведении своих любимцев, даже состоял в переписке с несколькими заводчиками. Все в один голос уверяли, что они — собаки необычайно умные, но своеобразные и нелегкие в обращении.

И еще все, с кем я советовался, сходились в одном: если у вас нет по крайней мере нескольких гектаров свободной земли, и не думайте заводить овчарку. А я жил в Нью-Джерси, и все мои земли ограничивались задним двориком… кстати, я не забыл упомянуть, что в доме у нас уже жили два лабрадора? Словом, как ни хотелось мне завести бордер-колли, разумом я понимал, что в моих обстоятельствах это станет сущей глупостью, да к тому же и опасной.

Диана в самом деле не давила на меня, однако была настойчива и неутомима. Девон, говорила она, особая собака и нуждается в особой заботе. Он умнейший зверь, сообразительный, волевой, но сейчас он в глубокой депрессии. По моим книгам, по описанию Джулиуса и Стенли, по рассказу о моей уединенной хижине в лесах на севере штата Нью-Йорк — настоящем рае для пастушьей собаки — она поняла, что я смогу отнестись с пониманием к самому необычному поведению собаки. А Девон в самом деле необычный пес.

Несколько недель прошло в переговорах. Наконец Диана погрузила пса в самолет и отправила из Лаббока, штат Техас, на восток, навстречу новой жизни. И вот теплым весенним вечером я стоял у терминала багажного отделения «Америкен эрлайнз» и ждал Девона.

Я нервничал, вспоминая предупреждения заводчицы и писательницы Ларсон. В своей книге она говорит о бордер-колли: «Дикий, или „волчий“, тип поведения для них обычен и, по-видимому, передается генетически вместе с навыками охраны скота. Это означает, что в качестве домашнего любимца овчарка может быть ненадежна и даже опасна. Помните, что они выведены как пастушья порода: в горах или в болотах от них вовсе не требовалось дружелюбие к незнакомцам. Поэтому не удивляйтесь, если ваша овчарка будет бояться незнакомых людей или видеть в них врагов».

Живу я в густонаселенном пригороде в двадцати четырех километрах к западу от Нью-Йорка. Гор и болот там, мягко говоря, немного. Бордер-колли, впрочем, тоже.

Почитав специальную литературу, я пришел в уныние. Все источники сходились в том, что этой собаке нужен простор. Обычная собачья жизнь в пригороде для бордер-колли невыносима: она не в состоянии сидеть целыми днями взаперти, пока хозяева на работе; она не должна оставаться без дрессировки, тренировок и занятий на свежем воздухе; жизнь рядом с равнодушными и чересчур занятыми хозяевами, которая невротизирует и обычную собаку, бордер-колли попросту сведет с ума.

Случается, читал я дальше, что бордер-колли принимают детей за овец и пытаются сгонять их в стадо, причем могут сильно покусать ребенка. Они — рабочие собаки во всех смыслах этого слова: одиночество им отвратительно, безделье ненавистно. Если хозяин не знает, чем занять собаку, она найдет себе занятие сама.

Бордер-колли увлеченно гоняются за белками, кроликами, бурундуками, автомобилями, грузовиками — словом, за всем, что быстро движется. При этом они могут развивать удивительную скорость. Ни окрик хозяина, ни заборы, ни колючие изгороди, ни машины на дороге — ничто не может остановить бордер-колли, преследующую добычу.

На мониторе в аэропорту я прочел, что самолет Девона задерживается. На сколько — не сообщали. Долгий перелет тяжел для любой собаки; что уж говорить о нервной овчарке с тяжелым прошлым!

О прошлом Девона мне было известно мало. Похоже, он никогда не жил в доме и, в сущности, не имел хозяина — человека, к которому мог бы привязаться.

— У Девона проблемы, — коротко сказала Диана по телефону.

Насколько я понял, его готовили к соревнованиям по обидиенсу, но он не справился с нагрузками и покинул команду. Такое нередко случается со спортивными собаками. Смысл их жизни — в тренировках и соревнованиях: когда они выходят из игры, им становится незачем жить.

Девон тосковал и чах день ото дня.

— Он в отчаянии, — говорила мне Диана. — Ему очень важно знать, что он кому-то нужен.

Заводчики бордер-колли очень хорошо умеют разбираться в людях. При их работе это необходимо — слишком много их питомцев, своеобразных и неистощимо энергичных, не найдя общего языка с хозяевами, оказываются брошенными и ненужными. Поэтому заводчики стараются отдавать собак либо скотоводам, на ранчо у которых овчарки могут заниматься своим прямым делом, либо тем чудакам, что работают дома, например писателям.

Сдается мне, что Диана задумалась о моей кандидатуре, когда я упомянул, что Стенли приглашает меня поиграть в мяч, слегка покусывая за мягкое место. У вас необычное чувство юмора, сказала она, не сомневаюсь, вы оцените бордер-колли по достоинству. Так Девон отправился в путь. Сам не понимаю, почему я согласился на эту авантюру.

Что же теперь будет с Джулиусом и Стенли? Они привыкли к ленивой и беспечной собачьей жизни, полной вкусных косточек, мягких игрушек, прогулок в парке и регулярных поездок в загородный домик, где Стенли плавал в озере, а Джулиус целыми днями лежал у крыльца и мечтательно смотрел в пространство. Они питались высококачественными собачьими кормами, отдыхали на Кейп-Коде, гуляли четыре-пять раз в день, постоянно общались друг с другом — и платили за все это лишь любовью и преданностью.

Вечером я оставил Джулиуса и Стенли во дворе. Пусть познакомятся с Девоном на открытом месте — может быть, это поможет собакам меньше нервничать и убережет их от неприятных эксцессов.

— Ребята, — сказал я им, — я сейчас привезу сюда нового пса по имени Девон. Он, может быть, будет немного странно себя вести. Будьте с ним терпеливы.

Джулиус и Стенли преданно смотрели на меня и виляли хвостами, они как будто говорили мне: «Конечно, мы будем с ним терпеливы!»

Я взял с собой миску, флягу с водой и коробку собачьего печенья, новый голубой поводок и ошейник, к которому уже прикрепил табличку с кличкой Девона и своими телефонными номерами.

Я волновался, нервничал, не находил себе места, чувствовал, что совершаю глупость. И то, что Диана обещала принять пса обратно, если мы с ним не найдем общего языка, вовсе меня не успокаивало.

Самолета я прождал час. Еще через полчаса после приземления — в девять вечера — я наконец увидел двоих грузчиков, волочивших по полу большую собачью переноску. Переноска тряслась, дергалась во все стороны и с шумом билась о кафельный пол. Пластиковый контейнер был огромным, с вентиляционными отверстиями по бокам; спереди его закрывала металлическая решетка, на крышке был закреплен конверт со всеми документами собаки и разрешением на перевозку. Сквозь решетку я заметил скомканное одеяло — последний остаток былой жизни Девона, — пустую миску и обрывки газеты.

Больше почти ничего разглядеть не удавалось — лишь смутно виднелось какое-то крупное черно-белое существо, свирепо бросавшееся то на решетку, то на стены переноски. Грохот стоял такой, что я невольно поморщился. Ясно было, что Девону не терпится выйти на свободу.

— Эй, Девон! — позвал я.

Никакого ответа.

Я показал удостоверение личности, подписал багажную квитанцию и, подхватив переноску, поволок ее к стене, где народу было чуть поменьше.

В Ньюаркском аэропорту всегда людно, но в этот вечер там творился настоящий бедлам: из-за нелетной погоды по всему Восточному побережью откладывались и отменялись вылеты. Повсюду громоздились горы багажа, носильщики громко рекламировали свои услуги, в дверях полицейские орали на невнимательных водителей, хрипел громкоговоритель, над головой со страшным гулом взлетали и садились самолеты, вокруг сновало множество людей — словом, обстановка была не из самых приятных.

Я припарковал свой фургон в нескольких сотнях метров от входа. План у меня был такой: открыть переноску, надеть на Девона поводок, вывести его на улицу, держа переноску в другой руке, а дальнейшее знакомство отложить до автостоянки, где и потише, и поспокойнее. Девон бушевал по-прежнему: разглядеть его морду мне пока так и не удалось.

— Девон! — позвал я. — Девон, мальчик, я сейчас открою дверь. Не бойся. Все будет хорошо.

Дикие прыжки и метания вдруг прекратились: прямо передо мной оказалась пара испуганных чернильно-черных глаз. В их взгляде читались сила, отвага и безумный страх. Я опустился на колени, отодвинул задвижку — и дверца распахнулась мне навстречу. Клубок черно-белой шерсти сбил меня с ног, опрокинув на спину, и бросился прочь, в толпу. Когда я поднялся, Девон уже исчез из виду — о том, куда он направляется, можно было судить лишь по крикам и визгу до полусмерти перепуганных пассажиров.

Вшестером — я, двое грузчиков и трое очень недовольных полисменов — мы полчаса ловили Девона, в панике метавшегося по переполненному терминалу.

Полицейские в аэропорту, как выяснилось, не слишком-то любят собак. Они предупредили, что, если Девон собьет с ног какую-нибудь старушку или покусает ребенка, мне придется за это ответить.

— Мне приходилось видеть, как и гораздо более спокойные собаки кидались на людей, — пробормотал один из них.

Девон в испуге прыгал с одной багажной «карусели» на другую. Видимо, он искал путь к спасению — или хотя бы что-то знакомое, — но не находил ни того ни другого.

Стоило нам приблизиться к нему, как он разворачивался и кидался прочь, в толпу. Я опасался, что он обнаружит дверь и выбежит на просторную темную автостоянку, где поймать его будет куда сложнее. Выезды с автостоянки ведут на дорогу, где его легко может сбить машина, а если ему повезет и он без приключений перейдет дорогу, то растворится среди заводов, складов и ангаров, окружающих аэродром. Я громко звал его по имени. Но он словно не слышал.

Наконец нам удалось загнать его в угол возле киоска аренды автомобилей. Я медленно приближался к нему, справа и слева за мной следовали полицейские.

Подойдя к Девону на расстояние нескольких метров, я опустился на колени. Теперь я мог разглядеть его как следует. Девон оказался довольно красив — стройный, черный, с узким носом, белой грудью и белой полосой-молнией на лбу. Его бездонные черные глаза были невыразимо печальны. Бока тяжело вздымались — от страха, от усталости, может быть, и от жажды. Чтобы ему помочь, я должен был как-то завоевать его доверие.

Для бордер-колли очень важен зрительный контакт. Об этом пишут во всех книгах: именно глядя глаза в глаза, овчарка подчиняет себе овец. Может быть, это поможет? А если и не поможет — пауза в несколько секунд даст мне возможность подобраться ближе и схватить его. Я видел, как он измеряет взглядом расстояние до меня, до полицейских, до держащихся позади любопытных зрителей.

Он же дрессированный пес, подумал я. Он должен знать команды.

— Девон, сидеть! Девон, сидеть! — приказал я негромко и спокойно. — Я — твой новый друг. Со мной ты будешь жить. Все хорошо. Все хорошо. Сидеть, Девон. Сейчас поедем домой, — повторял я все так же, твердым и успокаивающим тоном, надеясь, что это его успокоит. Я и сам тяжело дышал и обливался потом.

Осторожным плавным движением, чтобы не напугать собаку, я вытащил из кармана брюк собачье печенье. Взгляд Девона метнулся ко мне, затем к печенью. Я положил лакомство на пол и подтолкнул к нему. Девон не двигался, глядя на меня почти с презрением. Неужели я вообразил, что его можно так дешево купить?

Я почти видел, как напряженно работает его мозг. Бежать? Оставаться на месте? Сможет ли он проскочить мимо всех этих людей? На мгновение взгляд его остановился на багажной «карусели». Может быть, это путь к свободе? А в следующий миг он немного расслабился, как будто понял, что ему не сбежать, и покорился неизбежному. Я подползал все ближе, продолжая тихо разговаривать с псом: чувствовал я себя как человек, которому поручили вести переговоры с террористами.

— Сидеть, — повторил я тверже, подняв руку. — Сидеть, Девон. Все хорошо.

Теперь он смотрел прямо на меня, и в глазах его страх сменился любопытством. Задумчиво склонив голову набок, пес оценивал меня и мою технику. Теперь он, несомненно, слушал меня и понимал.

Я подобрался к нему вплотную и, протянув руку, осторожно почесал его за ушами. Он позволил мне это сделать. Копы попятились назад. Вдруг где-то в толпе вскрикнул ребенок. Девон насторожился, в глазах вновь вспыхнул страх, но я снова почесал его за ушами и похлопал по спине. Затем нащупал на нем ошейник и пристегнул поводок к стальному кольцу. Девон не вырывался, не пытался убежать — только неотрывно смотрел на меня.

Поводок, как видно, его успокоил — казалось, он наконец понял, что происходит и что от него требуется. Он должен идти со мной. Что ж, хорошо. Полицейские, с облегчением вздохнув, вернулись к своим делам. Я тоже перевел дух: по крайней мере никто не пострадал.

В толпе зрителей страх постепенно сменялся восхищением и симпатией: до меня долетали похвалы красоте Девона. Я громко объяснил, что пес приехал из Техаса, что он первый раз в жизни летел на самолете и меня тоже видит впервые. Несмотря на худобу — весил он, должно быть, килограммов восемнадцать-двадцать, — Девон и в самом деле был изумительно красив.

Я взял поводок в левую руку, а правой потянулся за переноской. Девон беспокойно «затанцевал» на месте: как видно, с переноской он больше не хотел иметь ничего общего.

— Рядом! — скомандовал я.

Особого действия это не оказало. Однако Девон больше не пытался сбежать. Неудивительно, ведь, кроме меня, у него здесь никого и ничего не было.

Вместе мы вышли на улицу и прошли мимо рядов автомобилей к моему фургону. Поначалу Девон беспокойно оглядывался кругом, рвался то туда, то сюда, но через некоторое время успокоился и потрусил рядом со мной, соблюдая мою скорость и вместе со мной поворачивая — признак хорошо выдрессированной собаки. Возможно, его просто учили другим командам, подумал я.

Я отпер заднюю дверь фургона, поставил внутрь огромную переноску, затем, не выпуская из рук поводка, открыл переднюю дверь. Теперь Девона одолевало любопытство. Он все вокруг подмечал, чутко реагировал на каждый звук, вглядывался в огни, поворачивал голову вслед людям и автобусам. И снова меня поразил его живой, необыкновенно выразительный взгляд.

Я вытащил флягу и собачью миску и налил ему воды. Он жадно выпил все до капли. Затем я присел рядом с ним на мостовую. Странное это было знакомство — на обочине дороги, по которой проносились автомобили, в безобразном желтом свете фонарей, — но Девон больше не боялся. Я предложил ему еще одно печенье, и он его принял. Потом еще два. Потом осторожно протянул руку и почесал ему голову. В первый раз за вечер уши его встали торчком.

— Девон, приятель, послушай меня, — негромко заговорил я. — Все будет хорошо. Все будет хорошо.

Я чувствовал его растерянность и уныние. Но чем я мог ему помочь? Пока — только чесать за ухом и давать одно печенье за другим. Он брал угощение, не сводя с меня внимательных, настороженных глаз. Чувствовалось, что он оценивает меня, как и я его.

— А сейчас мы сядем в машину и поедем домой, — говорил я. — Не знаю, что у тебя в прошлом, но теперь все это позади. С тобой все будет хорошо. Я работаю дома, я все время буду с тобой. Ты будешь часто гулять, будешь есть вкусную еду. А я буду с тобой внимательным и терпеливым. Я о тебе позабочусь. Поверь мне, Девон, хорошо?

Я протянул руку — и он осторожно ее лизнул.

Я открыл дверь, и Девон вспрыгнул на сиденье так, словно уже миллион раз это проделывал. Я немного приоткрыл окно, и он тут же высунул нос наружу. Его любопытство играло мне на руку: отсюда, из окна машины, освещенный тысячью огней аэропорт уже не пугал, а притягивал. Девон то поворачивал голову ко мне, то снова оборачивался кокну. Я понимал, что в голове у него вертятся вопросы: кто этот человек? Что это за место? Куда мы едем?

— Все хорошо, — повторял я. — Все нормально. — И кажется, он начинал мне верить.

Четверть часа спустя мы подъехали к дому. Лабрадоры радостно прыгали на забор, вилянием хвостов приветствуя мое возвращение. Вышел Девон. Опустив голову и прижав уши, он приблизился к лабрадорам. Трое псов осторожно обнюхались. Джулиус смотрел на меня с сожалением и заботой; во взгляде Стенли, более самоуверенного и резкого из двоих, чувствовался явный скептицизм.

Прежде чем знакомить Девона с Полой, моей женой, и показывать ему дом, я решил вывести его на прогулку. Несколько сот метров он прошел со мной совершенно спокойно, уткнув нос в землю и обнюхивая мостовую. В первый раз за вечер я расслабился. Тихая пригородная улочка, усаженная деревьями, по сравнению с шумным аэропортом казалась настоящим раем.

Однако, как выяснилось, расслабляться не следовало: вдруг поводок, резко дернувшись, вырвался из моей руки — и Девон исчез. Я оглядывался кругом, но не видел никаких следов собаки — пока вдруг, бросив взгляд на проезжавший мимо мини-вэн, не обнаружил пса у него на крыше!

Я не верил своим глазам. Да и как поверить? Ведь собаки не летают!

Я бросился в погоню, размахивая совком для закапывания собачьих экскрементов и громко крича:

— Эй! Эй, стойте! Стойте, у вас собака на крыше!

Фургон начал замедлять ход — видимо, водитель заметил меня в зеркале заднего вида. Уж не знаю, что он подумал, увидев, как по ночной улице, отчаянно вопя и размахивая совком, бежит за ним немолодой и довольно крупный мужчина, но автомобиль начал набирать скорость.

Боже милостивый! — думал я. Как же ему удалось туда забраться?

Я остановился и заорал во всю силу своих легких:

— Девон, ко мне! Быстро!

На этот раз я не умолял, а приказывал. И это подействовало: легко, словно с детского стульчика, Девон спрыгнул с крыши фургона и приземлился на тротуар.

— Сидеть! — завопил я.

Он сел, удивленно глядя на меня, словно не мог понять, из-за чего поднялся такой шум. Затем отвернул морду, словно смущаясь или боясь, что я его ударю. Я взял его за поводок, и мы двинулись к дому.

Так начался для меня Год собаки.

Водоплавающие лабрадоры

Из-за забора, огораживающего наш задний дворик, с интересом следили за развитием этой драматической сцены Джулиус и Стенли.

Оба они в то время были очень красивы — крупные, мускулистые, с прекрасной шерстью, с глубокими темными глазами. Когда я, еще не оправившись от пережитого потрясения, вел Девона к дому, мне пришло в голову, что теперь у меня появилась возможность познать собачий характер с разных сторон. Если Девон — нервное, беспокойное создание, то Джулиус и Стенли — образцы миролюбия, безмятежности и легкости нрава.

Когда я думаю о своих лабрадорах, чаще всего мне вспоминаются летние дни на пляже Национального парка Кейп-Код. Волны с легким шипением набегают на песок, над головой пронзительно кричат чайки. На горизонте тихо скользят гигантские теплоходы и скромные рыболовецкие суденышки. Заходящее солнце окрашивает бурые дюны теплым янтарным цветом.

Водить собак на общественные пляжи запрещено правилами, однако люди все равно их приводят — как правило, в конце дня, когда и семьи с детьми, и работники службы надзора расходятся по домам. Все собаки, которых я встречал там, были хорошо воспитаны, добродушны и дружелюбны — таких приятно брать с собой в отпуск, такого пса можно без всяких опасений привести на общественный пляж.

Скажу не хвастаясь: мои ребята в этой компании были самыми статными и внушительными. Никто другой не умел с такой ленивой грацией развалиться на песке — точь-в-точь как их далекие предки лежали, поджидая хозяев-рыбаков, на берегах Ньюфаундленда (но вовсе не Лабрадора: не знаю, из каких соображений этой породе поменяли название).

Немало посетителей пляжа с восхищением любовались Джулиусом и Стенли — и, должно быть, ждали, что вот-вот, устав от безделья, эти красавцы прыгнут в воду и смело поплывут в открытое море…

Увы, ждали они напрасно.

В моих воспоминаниях эти живописные сцены окрашены горечью разочарования. Мы с Полой ходим на этот пляж почти всю жизнь. Особенно любили мы приходить сюда вместе с дочкой — в сумерках, когда на дюны ложатся самые длинные тени и крики чаек особенно пронзительны в предвечерней тишине. Но этот же задумчивый час становился порой нашего ежегодного унижения. Ибо именно в это время на берег моря являлись вместе со своими хозяевами почти мифические существа — водоплавающие лабрадоры. Они появлялись словно из ниоткуда — огромные, черные и шоколадные, с гладкой шерстью и необъятной грудью, спокойные и уверенные в себе.

Не тратя времени на щенячьи игры, они направлялись к воде, а их хозяева, такие же спокойные и уверенные в себе, оставались на берегу, зная, что их собаки делают то, для чего предназначены природой.

Так и случалось. Как бы ни был силен прибой, как бы ни бушевали волны, лабрадоры бесстрашно бросались в воду, чтобы принести своему господину и повелителю брошенный мяч, или палку, или какую-нибудь деревяшку, плавающую в воде. Затем плыли обратно с добычей в зубах, величественно выходили на берег, отряхивались, обдавая все вокруг облаком соленых брызг, клали добычу у ног хозяина и преданно ожидали продолжения игры.

Я смотрел на них с уважением. Многие поколения заводчиков старательно выводили этих собак, оттачивая их инстинкты, добиваясь абсолютной верности и бесстрашия.

Джулиус и Стенли тоже не сводили с них глаз, завороженные этими величественными созданиями. Поначалу я надеялся, что это зрелище пробудит в них спящие инстинкты. Ничего подобного! Мои псы наслаждались представлением, словно зрители в цирке, им и в голову не приходило самим выйти на арену!

Я не уставал любоваться водоплавающими лабрадорами — их мощью, сосредоточенностью, изяществом, с которым они выполняли свою задачу, их глубокой и очевидной связью с хозяевами. Ни встречный ветер, ни сильный прибой их не пугали: снова и снова они разрезали грудью волны, возвращались с добычей и пускались обратно в плавание, и казалось, что это может продолжаться вечно.

Хозяева смотрели на них с радостью и гордостью. В самом деле, приятно чувствовать, что твой пес — не просто домашний любимец, но честь и слава своей породы, живое напоминание о тех временах, когда от отношений человека и собаки часто зависело не только благополучие всей семьи, но и сама жизнь.

Как хотелось бы и мне бросать в море мячик или палку — и смотреть, как мчится за ними суровый и мощный лабрадор! Но день за днем, лето за летом мы с женой и дочерью, Джулиусом и Стенли оставались лишь зрителями.

Однажды, еще почти щенком, Джулиус попробовал войти в море. Осторожно, словно старушка на пляже в Майами, попробовал воду лапой и тут же отскочил — холодно, да еще и волны!

Чего я только не придумывал, чтобы заманить Джулиуса в воду, каких игрушек для него не покупал — и вспоминать не хочется. А он только вилял хвостом и грустно на меня смотрел. Случалось, я даже сам плавал за игрушкой или мячиком, надеясь, что он начнет мне подражать. «Какая хорошая собачка!» — восклицала, заливаясь смехом, дочь; в то время она начала подвергать сомнению родительский авторитет. Но и это не помогало. Самое большее, на что изредка соглашался Джулиус, так это на то, чтобы намочить в воде лапы, да и то на его морде яснее ясного читалось, что он делает это только ради меня.

Кроме того, ему это просто неинтересно. Джулиус не гоняется за мячом. Да и вообще играть не любит. И что с того? Я люблю его таким, какой он есть. Много ли вы знаете собак, способных лежать у ног хозяина три-четыре часа, пока он стучит на компьютере?

Стенли не столь безнадежен: он любит погонять мяч, да и от плавания не отказывается. Но — только в бассейне. Или в пруду, или в озере. Главное, чтобы не было волн. Он охотно входит в полосу прибоя, но при встрече с первой же волной разворачивается, бежит обратно на берег и с чувством исполненного долга засыпает. Пусть вокруг ныряют и резвятся хоть целые стаи водоплавающих лабрадоров — на здоровье. Но ему-то что за дело до старинных лабрадорских традиций?

При этом вид у обоих наших ребят просто царственный. Случайные зрители уверены, что они отдыхают в перерыве между заплывами. Не раз прохожие хвалили моих псов за выдержку: какие молодцы, смирно сидят на бережку и в воду не прыгают, несмотря на все искушения! Спасибо, отвечаю я. Да, они у меня очень дисциплинированные.

Они сидят, и я тоже сижу. Читаю что-нибудь, любуюсь морем. Опустив руку — правую или левую, — чувствую под пальцами кудлатую собачью шерсть, и теплый собачий язык лижет мою ладонь. Джулиус и Стенли задумчиво наблюдают за тем, как носятся по берегу и прыгают в море их собратья. Времена меняются, и моим псам уже нет нужды бегать и прыгать, как их предкам. Они у меня — интеллектуалы, мыслители и мечтатели, и размышления о состоянии вселенной интересуют их больше любых палок и мячей.

Несколько недель мне не давали покоя размышления о том, что привнесет в нашу тесную компанию третий пес. Все, с кем я разговаривал — жена, соседи, заводчики, — считали, что ничего хорошего из моей затеи не выйдет. Две собаки — пара, три — уже стая. А в стае неизбежно соперничество и выяснение отношений.

У Джулиуса со вторым лабрадором проблем не было — скорее всего, потому, что у Джулиуса вообще не было проблем никогда и ни с кем. Стенли был более «крутым»: от него можно было ожидать, что он станет защищать свое место в иерархии. Других собак он не задирал, но и особой любви к ним не испытывал, проявляя привязанность только к Джулиусу, да еще к своей сестре Салли, жившей в двух кварталах от нас.

Но в любви к людям оба они не знали себе равных. Джулиус стал для меня настоящим другом; его верность и постоянство — якорем в моей беспокойной и переменчивой жизни. Всякий раз, глядя на него, я улыбался.

Стенли — не столько задушевный друг, сколько товарищ по играм. С ним мы боролись, играли в перетягивание каната. Со временем он полюбил гоняться за мячом, в том числе и по соседским лужайкам, но надо сказать, что наши соседи относились к нему удивительно терпимо.

Другие собаки относились к ним с уважением и редко их задирали. Если же такое случалось, мои псы явно удивлялись — и отступали, не желая ввязываться в ссору. Когда к ним подходил ребенок — даже совсем маленький, — псы садились, виляя хвостом, охотно позволяли себя гладить и чесать за ухом и сами в свою очередь лизали своего маленького приятеля. В теплую и ясную погоду наши прогулки растягивались надолго: взрослые и дети выходили из домов, чтобы поздороваться, погладить собак, угостить их чем-нибудь вкусненьким, пройтись немного вместе с нами. Почтальон и водители мусоровозов стали нашими лучшими друзьями.

Порой я задумывался о том, откуда у моих псин такое необыкновенное миролюбие. Что это — мудрость или туповатость? Как бы там ни было, ни разу за всю свою жизнь ни единому живому существу они не причинили — и даже не попытались причинить — ни малейшего вреда.

Зачем же разбивать эту чудесную пару, вводя в нее овчара-невротика с переизбытком энергии и заниженной самооценкой? Зачем этот странный пес летел ко мне из Техаса, когда у меня уже есть две чудесные псины, которых я люблю всей душой и с которыми отлично уживаюсь? Зачем нам «приемыш» — трудный, порывистый, непостоянный? Все было так хорошо, зачем же все портить?

Мне частенько случалось действовать, не подумав. Так я не раз менял работу, так купил хижину-развалюху в глуши на севере штата. «Порывистый и непостоянный» — это ведь не столько про Девона, сколько про меня.

Может быть, дело в том, что я страшусь застоя — состояния, когда тело еще живет, а ум застыл в неподвижности. Когда я слышу, как люди жалуются на упадок цивилизации, на то, что за молодежь нынче пошла, какую ужасную и вульгарную музыку она слушает, как смущает и пугает их Интернет, и так далее, и тому подобное, я понимаю: передо мной человек, мозги которого покрылись ржавчиной. Смерть страшна, но гораздо страшнее остановка в развитии — смерть духа. Думаю, этот страх толкает меня навстречу все новым и новым приключениям.

Взять хотя бы рождение и воспитание ребенка. Это событие преобразило всю мою жизнь. Мне нравилось быть отцом, я гордился своими отцовскими достижениями и прежде всего, конечно, своей замечательной дочуркой. Но дочка выросла и уехала в колледж, а я вдруг ощутил, что мне чего-то недостает. Может быть, новых детей?

Джулиус и Стенли научили меня любить и понимать собак. Животные, конечно, не дети, однако им тоже нужны любовь, забота, разумное и умелое воспитание. Они полностью зависят от меня, и я отвечаю за их благополучие. Однако эти отношения двусторонни: у них тоже есть обязанности, и моя задача — объяснить им, что и как они должны делать, и научить мне повиноваться.

Я всегда полагал, что свои способности и таланты нужно развивать, даже если они проявились ближе к концу жизни. Я умею обращаться с собаками — так почему бы не подарить несчастному, одинокому псу покой и любовь, которых заслуживают все живые создания?

Рядом с собаками я счастлив. Порой мне бывает трудно довериться человеку, в то время как собакам я доверяю безоговорочно. Они на все готовы ради меня, а я — ради них. Вот что главное. А то, что мы относимся к разным биологическим видам, не имеет значения.

Лишь через год после безвременной кончины золотистого ретривера Кларенса я решился снова завести собаку. К тому времени я отказался от журналистской карьеры и начал писать дома. В моем подвальном кабинете мне порой бывало одиноко, и, желая обдумать следующую главу или поразмыслить над какой-нибудь новой идеей, я обыкновенно выходил прогуляться по окрестностям. Не раз мне случалось выходить на прогулки по три-четыре раза в день. Чем не идеальные условия для собаки?

История Кларенса весьма поучительна. Я решил подарить маленькой дочке щенка и заехал по дороге домой в пригородный зоомагазин, соблазнившись гордым (хоть и не имеющим ничего общего с действительностью) указанием на «Американский кинологический клуб» в его названии.

Это был рискованный и достаточно безответственный шаг. Собака входит в семью на долгие годы: ей предстоит общаться не только с вами, но и с вашей женой, детьми и соседями. Она будет жить в вашем доме, постоянно находиться у вас на глазах. Но лишь очень немногие люди (я сам научился этому далеко не сразу) подходят к покупке собаки ответственно. Щенки, купленные в зоомагазине, часто являются плодами близкородственного скрещивания; их здоровье, наклонности и темперамент предугадать невозможно.

Кларенс во многом был отличным псом, но, к сожалению, у него были большие проблемы со здоровьем и темпераментом. Он боялся детей и незнакомцев, страдал аллергией буквально на все и в конце концов умер молодым.

В следующий раз я решил принять решение более ответственно: прежде чем приобрести собаку, прочитал немало книг, побеседовал со специалистами, просмотрел соответствующие сайты в Интернете.

Мне хотелось найти пса, подходящего мне по темпераменту и инстинктам, пса, с которым я смогу сойтись, с которым у нас установятся дружеские и уважительные отношения. Свою часть задачи я выполню, однако я хотел быть уверенным, что и пес выполнит свою часть сделки. А значит, мне нужен был заводчик, знающий меня, знающий своих собак, способный подобрать мне такого щенка, который подходит мне, и, если что-то пойдет не так, готовый быть рядом и помочь. И я начал поиски.

«Своих» заводчиков я нашел в получасе езды на север от Нью-Джерси. Договорился о встрече. Прежде чем показать мне собак, заводчики — ветеринар и его жена — усадили меня в гостиной и буквально забросали вопросами. Я привез с собой дочь Эмму. Пола не поехала — у нее были другие дела.

Где ваша жена? — спрашивали они. (Работает.) А она хочет собаку? (Да, но мы договорились, что кормлением, прогулками и воспитанием пса буду заниматься в основном я.) Сколько у нас детей? Были ли у меня раньше собаки; если были — с какими проблемами я сталкивался? Как устроен мой ежедневный распорядок? Считаю ли я нужным дрессировать пса? Как отношусь к кастрации?

Супружеская пара с удовлетворением услышала, что работаю я дома, люблю гулять и что у нас есть задний двор, огороженный высоким прочным забором. Еще больше понравилась им моя готовность уделять много времени и внимания дрессировке пса. Так мне вручили четырехмесячного Джулиуса. Щенку мы сразу понравились: он облизал меня и Эмму, а затем, оказавшись у меня на руках, свернулся калачиком и уснул. Домой мы приехали втроем.

Когда Джулиус прижился в доме, усвоил наши правила и повзрослел настолько, чтобы стать для нового щенка хорошим старшим товарищем, я купил второго лабрадора. Так у нас появился Стенли. Ни с тем, ни с другим не было никаких проблем — разве что Стенли однажды, еще в детстве, сжевал угол ковра в прихожей.

Я много часов посвятил дрессировке — учил Джулиуса и Стенли не выбегать на дорогу, по команде вставать, садиться, идти рядом, слушаться команды: «Брось!» (последнее особенно важно для охотничьих собак, обожающих хватать любые движущиеся предметы). Все команды они выполняли быстро и без возражений — и при этом никогда не забывали вилять хвостом!

И сейчас, когда мы с Девоном вошли во двор, они завиляли хвостами, приветствуя хозяина. Драматическая сцена в аэропорту и прыжок на крышу фургона были еще свежи в моей памяти; но Девон, казалось, успокоился, любопытство взяло в нем верх над страхом. Я спустил его с поводка.

Джулиус и Стенли внимательно смотрели на нас, понимая, что происходит что-то важное. Быть может, они ощутили мое волнение. Шерсть на загривке у Стенли встала дыбом. Джулиус подошел и неторопливо лизнул мне руку; Девона он как будто и не заметил. Однако открытой враждебности между лабрадорами и овчаркой не было; скорее, новые знакомые исподволь присматривались друг к другу.

Я открыл дверь дома, и лабрадоры с радостным лаем бросились внутрь. Однако Девон их опередил: в два прыжка он взлетел по лестнице, влетел в гостиную, обнюхал все углы — лабрадоры смотрели на него с изумлением, — метнулся на кухню, вскочил на стол, спрыгнул обратно, снова понесся в гостиную… и все это — с такой скоростью, что я и глазом моргнуть не успел!

Похоже, нам всем предстояли нелегкие времена.

Старина Хемп и старина Кэп

Выглядел Девон не лучшим образом: исхудалый, костлявый, с всклокоченной и свалявшейся шерстью, с нестрижеными когтями. При каждом новом впечатлении в огромных темных глазах его просыпался страх. Он вызывал и уважение, и сострадание: наряду с умом, гордостью и несгибаемой волей в нем чувствовалось одиночество, неуверенность в себе, тревога и отчаяние. Глаза его порой казались мне бездонными колодцами, полными скорби.

По-видимому, Девон не был забит и запуган; его страдания были чисто моральными. Он чувствовал себя никому не нужным, выброшенным из жизни, словно безработный, проваливший несколько собеседований подряд. Однако некоторые предметы — палки, метлы, шланги — наводили на него ужас. Завидев их, он дрожал и забивался в угол.

Да, я все понял правильно, заверила меня в телефонном разговоре Диана. Она и сама это заметила — поэтому так старалась найти Девону новый дом.

Передо мной, объяснила она, стоит нелегкая задача. Во-первых, я должен буду убедить Девона, что люблю его и никогда не брошу. Во-вторых, мне будет необходимо заставить его признать мое первенство, однако бережно, чтобы не нанести его психике новую травму. И это еще не все: мне нужно будет научить его спокойно и мирно жить в Нью-Джерси, вместе с другими членами нашей семьи — и хвостатыми, и двуногими. Дело осложнялось сильной волей Девона. Признаюсь, я опасался, что задача окажется мне не под силу.

В тот первый вечер он беспрерывно пил воду. Все еще тяжело дыша, метался из комнаты в комнату; утыкался головой в колени то мне, то Поле; подбегал к лабрадорам и тревожно их обнюхивал. Вспрыгивал на стулья и диваны, носился вверх и вниз по лестнице.

Джулиус и Стенли наблюдали за ним с величайшим изумлением — только синхронно поворачивали головы, когда этот вечный двигатель на полном ходу в очередной раз проносился мимо них.

Уж не свихнулся ли он? — тревожно думал я. В книгах о бордер-колли рассказывается немало ужасов о том, как от безделья эти энергичные собаки теряют рассудок.

Пес носился по дому кругами, не в силах остановиться: к задней двери, снова к передней, к миске с едой, к миске с водой, в гостиную и снова на кухню… Однако я заметил, что он неизменно возвращается ко мне.

Мне пришло в голову: а не выйти ли нам всем прогуляться? Надев на Девона поводок, я вывел его на улицу вместе с Джулиусом и Стенли. Все еще озадаченные и сконфуженные лабрадоры, как обычно, двинулись вперед. Девон носился вокруг меня кругами, дергая поводок то вправо, то влево. Порой он как будто успокаивался и переходил на шаг, но в следующий миг снова начинал рваться прочь. Странно, думал я, что участник соревнований по обидиенсу настолько непривычен к поводку.

Усталые до предела, мы поднялись наверх и начали готовиться ко сну. Джулиус и Стенли улеглись на свои деревянные лежаки. Я подошел и погладил каждого: Джулиус лишь смерил меня укоризненным взглядом, Стенли же старательно притворялся, что никакого Девона нет, быть может надеясь, что к утру он исчезнет. Когда Девон подошел к нему слишком близко, молчаливый и миролюбивый Стенли низко, угрожающе зарычал.

Однако собственные интересы у лабрадоров всегда стояли на первом месте. Кого бы я ни привел в спальню, из-за этого они не собирались отказываться от ночного сна.

Девон не ложился: он стоял у моей кровати, ожидая приказаний.

— Ложись, Девон, — сказал я.

Он послушно выполнил команду. Но ни он, ни я в эту ночь почти не спали. Мой сон был прерывист и беспокоен; и всякий раз, открыв глаза, я встречался с пристальным взглядом его глубоких черных глаз.

Всю ночь до самого утра Девон не отрываясь смотрел мне в лицо.

Сразу начались проблемы с прогулками. Ясно было, что я не смогу выгуливать трех псов одновременно, особенно если один из них — Девон. Ему нужно много двигаться, однако гулять четыре раза в день с ним и еще три раза с лабрадорами я просто не смогу. Лучше всего, конечно, научить Девона гулять без поводка, но после первого вечера это казалось опасным.

Мои лабрадоры гуляли без поводка со щенячьего возраста и давно уже не гонялись ни за чем, кроме солнечных зайчиков в траве. Но Девону всего два года, его переполняет энергия: кроме того, у него сильно развиты охотничьи и пастушьи инстинкты.

Он оказался намного более беспокойным, чем я ожидал, — настоящий комок нервов, взрывчатая смесь любопытства и упрямства. Все новое его тревожило и пугало — но, увы, не настолько, чтобы он подчинялся из страха или старался мне угодить. С чего, спрашивается, Диана взяла, что мы с этим дикарем подойдем друг другу?

Я не хотел, чтобы из-за присутствия Девона страдали Джулиус и Стенли. Если они будут недовольны и несчастны, пообещал я себе, с Девоном придется расстаться. Я не стану ради него предавать старых друзей.

Поэтому на следующее утро я вывел всех собак на задний двор, затем закрыл калитку на задвижку и вышел на улицу вместе с лабрадорами, оставив Девона во дворе. И что же? Не успел я дойти до угла, как почувствовал сзади какое-то движение и, обернувшись, обнаружил, что Девон сидит на тротуаре и смотрит на меня.

Может быть, я забыл закрыть за собой калитку? Нет, она закрыта. Как же пес выбрался наружу? Неужели перепрыгнул через забор? Ведь подкоп за несколько секунд не сделаешь!

Я протянул руку к его ошейнику; он отпрыгнул. Никогда прежде я не видел, чтобы собака двигалась с такой скоростью! Девон метнулся в сторону, ракетой вылетел на перекресток и помчался прямиком к зданию начальной школы в соседнем квартале.

Загнав Джулиуса и Стенли во двор, я, с поводком в одной руке и совком в другой, бросился за Девоном. Еще издали донеслись до меня крики и отчаянные автомобильные гудки. Тяжело дыша и обливаясь потом, я прибавил шагу.

У здания остановился школьный автобус: Девон прыгал перед ним, свирепо лаял, сверкал глазами и кусал шины. Как видно, он пытался загнать автобус в стойло.

— Девон, не надо! — завопил я, из последних сил бросаясь к нему. — Это не овца! Это не овца!

Водитель автобуса кричал на Девона и давил на гудок. Позади него слышались вопли детей и родителей. Но Девон, занятый шинами, ни на что не обращал внимания. Я подбежал к нему, крича: «Прекрати!» Он продолжал лаять как сумасшедший. Не зная, как еще привлечь его внимание, я пнул его по заду. Девон обернулся; когда он узнал меня, глаза его осветились удивлением и радостью — он явно приглашал меня присоединиться к забаве. Уши у него наконец-то встали торчком; впервые я видел его счастливым. Но скоро он понял, что я его счастья не разделяю.

Я пристегнул поводок и потащил Девона прочь, на ходу выкрикивая извинения водителю, детям, их родителям и всем окружающим.

— Он — пастушья собака, — объяснял я. — Как в фильме «Бейб». Он работал. Понимаете? Ему показалось, что автобус — это большая желтая овца… — И улыбался так широко и заискивающе, как только мог.

Как ни в чем не бывало мы отошли прочь, завернули за угол, и почти бегом бросились искать убежища в ближайшем парке. Я присел на скамью: Девон стоял передо мной, тяжело дыша и глядя виновато. Уши у него снова опустились.

Я с трудом переводил дух и думал о том, что за время этого приключения он несколько раз побывал на волоске от смерти.

— Девон, — заговорил я устало. — Какого черта ты вытворяешь? Пасти автобусы нельзя! И убегать от меня нельзя! Нельзя убегать, понятно?

Девон привстал на задние лапы и, опершись о мои колени, потянулся лизнуть меня в лицо. Я обнял его, и в первый раз за наше знакомство он завилял хвостом.

Я хотел сказать, что никогда его не брошу, но вовремя остановил себя. Пока что я этого обещать не могу. Не стоит давать обещание, не будучи уверенным, что сможешь его выполнить, особенно собаке, которая смотрит на тебя так, словно все понимает.

Собаки не понимают, о чем мы говорим (впрочем, насчет Девона я не уверен), но всегда знают, на чьей мы стороне. Я хотел как-то дать Девону понять, что люблю его и беспокоюсь о нем. Хотел, чтобы он простил меня за тот пинок. Собачники — не святые, и каждому хозяину случалось терять самообладание, особенно в сложных и опасных ситуациях. Тем более что я от природы особой терпеливостью не отличаюсь. Однако постоянно кричать на собак или бить их не стоит, хотя бы потому, что это на них не действует, не говоря уж обо всем остальном.

Следующие несколько дней всякий раз, когда, уезжая из дома, я смотрел в зеркало заднего вида (после того как Девон вспрыгнул на стол и скинул на пол телефон с автоответчиком, дома мы решили его не оставлять, а оставляли во дворе). Меня ожидала одна и та же картина: пес преспокойно сидел на тротуаре по эту сторону запертой калитки. Я не мог понять, как ему это удается?

Я пробовал его перехитрить. Оставлял Девона на заднем дворе, садился в машину, подъезжал к парадному входу, вбегал в дом и бросался к окну в надежде увидеть, как он выбирается на улицу. Бесполезно: Девон спокойно сидел во дворе и смотрел на меня невинными глазами.

Однажды после такого эксперимента я сел в машину, проехал квартал, а затем вышел из машины и тихонько отправился домой пешком.

Двор у нас огорожен выбеленным деревянным штакетником. В окно я увидел, как Девон просовывает нос поочередно в каждую щель между планками. Вот он нашел болтающуюся планку — и усердно заработал носом, сдвигая ее в сторону. Затем протиснулся в щель и — клянусь, я видел это своими глазами! — вернул планку на место, скрывая следы своего побега. Оказывается, он умеет прятать улики!

Я с воплем бросился к задней двери. Довольно глупо с моей стороны: ругать пса имеет смысл, только когда ловишь его на месте преступления — несколько минут спустя он уже не понимает, за что на него сердятся. Но мне казалось, что этот пес поймет! Девон встретил мой гнев вызывающим взглядом. На морде у него ясно читалось: «Оставил меня одного — что ж, пеняй на себя!»

Девон жаждал любви, но одновременно стремился к независимости. Никакие испытания не убили в нем гордость и стремление к свободе.

Мне вспомнилось описание бордер-колли, приведенное в книге Джанет Ларсон: «Со знакомыми он благороден, с незнакомыми свиреп и не позволяет подкупить себя ласками… Днем его черная шкура наводит страх на воров, ночью — позволяет ему сливаться с окружающей тьмой и делает его невидимым для волков и скотокрадов». Неужто я всерьез надеялся, что такую собаку удержит какой-то штакетник?

Все современные бордер-колли, по словам Ларсон, ведут свое происхождение от двух псов. Один из них — Старина Хемп, знаменитый чемпион конца XIX века. Он начал побеждать на состязаниях пастушьих собак в годовалом возрасте и оставался чемпионом до конца жизни — случай среди собак неслыханный. Старина Хемп умел обращаться с овцами, но с людьми был суров и неласков: в его повадках ярко проявлялись исконные черты шотландских овчарок — резкий, угрюмый нрав и неприязнь к чужакам.

Второй предок нынешних овчарок, Старина Кэп, выращенный в 1900-х годах заводчиком по имени Джеймс Скотт, отличался более мягким нравом. Ему-то и обязаны улучшением темперамента современные овчарки, по крайней мере некоторые из этой породы.

«Гены этих двух собак, — заключает Ларсон, — несут в себе все ныне живущие бордер-колли».

Интересно, как отреагировал бы Старина Хемп, если бы не очень молодой грузный человек с совочком в руках приказал ему оставаться во дворе? Всякий раз, глядя на Девона, я задумывался о его знаменитых предках. А что сделал бы Старина Кэп?

Я, разумеется, прибил болтавшуюся штакетину. На следующий день Девон обнаружил еще одну: а потом еще, и еще, и еще. Я прибивал их на глазах у Девона, приговаривая строго и внушительно: «Нельзя убегать со двора! Нельзя!»

Девон смотрел на меня с явной иронией. В тот же день, вернувшись с прогулки с Джулиусом и Стенли, я обнаружил его на лужайке перед парадным крыльцом. Этот прохвост научился открывать дверь веранды!

Я понял не сразу, что у нас с Девоном возник серьезный личный конфликт, состязание воль и самообладаний, — конфликт тем более драматический, что лишь один из участников понимал, как он может затянуться и к каким последствиям способен привести. Устав расшатывать забор, Девон перешел к подкопам. Выяснилось, что он способен проделать подземный лаз буквально за несколько секунд.

Я снова попробовал запирать его в доме, но всякий раз, возвращаясь домой, находил все новые признаки неуважения к моему авторитету: открытые шкафы, собранную в кучу обувь, батон хлеба на кровати. Девон не делал пакостей, не портил вещи — просто давал понять: он не станет мириться с тем, что его оставляют одного.

Несколько раз Девон перепрыгивал через забор — просто чтобы дать мне понять, что он на это способен. Я так и не узнал бы, как он оказался на тротуаре, если бы мне не рассказал сосед.

Наконец я понял: запирать Девона во дворе бессмысленно. Так или иначе он всегда оттуда выберется. Единственный способ его остановить — сделать так, чтобы ему не хотелось удирать.

Он был решителен и бесстрашен, как генерал Роберт Ли. Даже Ли сдался, увидев перед собой огромную армию. Но я на армию совсем не похож — покорится ли мне Девон?

Прогулку с Джулиусом и Стенли можно изобразить в виде двух прямых линий. Схема прогулки с Девоном напоминает диаграмму сложного футбольного матча — сплошные безумные круги и стрелки, указывающие во все стороны. Пройдя несколько метров спокойно, Девон вдруг начинал носиться вокруг меня или рваться в сторону.

Любопытство побуждало его сворачивать на каждую встречную дорогу и тропинку, обшаривать каждый куст — быть может, он надеялся найти там заблудившуюся овцу? Он никогда не шел со мной рядом — всегда убегал вперед и возвращался. Скоро я понял, что он меня «пасет», не выпуская из виду. Никогда он не убегал слишком далеко, но и никогда не останавливался.

Прежде чем начинать воспитание, мне нужно было установить с ним эмоциональную связь. Для этого я решил использовать щетку. Однажды утром мы с Девоном отправились в ближайший парк. Нашли скамейку в уединенном уголке, вдали от других собак, детей, машин, грузовиков, — словом, там, где ничто не отвлекало нас друг от друга.

Я предложил Девону пару печений: он обнюхал и отказался. Тогда я сел и, достав из кармана щетку с металлическими зубьями, принялся неторопливо и нежно расчесывать ему шерсть. Наклонившись к нему, я чесал ему спину, лопатки, бока, ляжки, грудь. Девон, прикрыв глаза, медленно вилял хвостом: впервые я видел его спокойным и умиротворенным. Моя забота пришлась ему по душе.

Как ни удивительно, этот комок нервов и неукротимой энергии на поверку оказался нежнейшим существом. Скоро он начал после расчесывания класть лапы мне на плечи, как будто обнимая — и я обнимал его в ответ.

— Все хорошо, мальчик, — повторял я снова и снова. — Теперь все будет хорошо.

Скоро при словах «Девон, пойдем причешемся» он уже вскакивал и бежал к задней двери, прекрасно понимая, куда мы идем.

Я заметил, что по дороге в парк он не носится кругами, не гоняется за машинами и не рвется с поводка. Он степенно вышагивал со мной рядом, очень довольный собой и, быть может, тем, какого простофилю заполучил себе в хозяева.

В такие минуты мы ощущали первые признаки привязанности друг к другу. Я видел, что нужен Девону, и готов был на все, чтобы сделать его счастливым.

Конечно, мы не могли сидеть в парке целыми днями, так что скоро я перешел к следующей стадии своего предприятия — начал громко и преувеличенно хвалить Девона буквально за все. Прошел ли он десять метров по прямой, съел ли ужин из своей миски, не залезая в миски лабрадоров, подошел ли на зов или просто немного посидел спокойно — я демонстративно повторял, словно мантру: «Молодец, Девон, молодец, ты хороший пес!»

Пара дней постоянного поощрения — и Девона было не узнать. Он расправил плечи, уши встали торчком. Черная шкура благодаря постоянному расчесыванию приобрела блеск. В глазах начали мелькать смешливые искорки. Не без удивления я обнаружил, что Девон в самом деле очень красивый пес. Когда мы с ним выходили на прогулку, прохожие любовались им не меньше, чем моими лабрадорами.

Девон никогда не знал того, что Джулиус и Стенли получали с рождения — внимания, одобрения и дружбы. Я понимал, что, прежде чем навязывать ему свою волю, я должен был завоевать его доверие.

Мало на свете вещей, ненавистных бордер-колли более, чем вынужденное безделье. Им необходимо бегать, видеть что-то новое, пробовать на вкус все, что попадет в зубы, рыть норы, присматривать за тем, кто приходит и кто уходит. У них есть интеллект, который нужно чем-то занимать. Если вокруг не происходит ничего интересного, они начинают скучать и изобретают себе неприемлемые, а порой и опасные развлечения. Девон практически мгновенно осваивал любую дверь (в том числе и двери шкафов), а на рытье ямы размером с бомбовую воронку у него уходило лишь несколько минут. Я понимал: если не найти ему занятие по душе, он превратится в опасного невротика.

Кроме того, от Старины Хемпа Девон унаследовал ярко выраженные охотничьи и пастушеские инстинкты. На прогулке, стоило грузовику или шумному автомобилю проехать мимо нас, Девон кидался за ним, едва не вырывая у меня из руки поводок. Чем больше была машина, чем сильнее шум, тем неотразимее соблазн. Особенно действовало на Девона обаяние мусоровоза.

Идеально было бы тренировать его на прогулках, одновременно развивая в нем уверенность в себе. Но кого и как пасти в тихом пригороде в Нью-Джерси? Нельзя же позволять Девону гоняться за всем, что ему захочется догнать!

Всякий раз, как он начинал рваться в погоню за автомобилем, я громко кричал или бросал совок на асфальт (собаки не выносят металлического лязга). Я старался как можно больше шуметь — «изображал медведя», как сам это называл. Пусть Девон поймет, что я больше и сильнее его, что есть на свете вещи поважнее, чем его желание пасти грузовики. Один или два раза даже пришлось пнуть его ногой. Я готов проявлять либерализм во многих вопросах, но не тогда, когда мой пес рвется на проезжую часть.

Кроме того, нам требовалось установить взаимопонимание. Хотелось надеяться, что мы с Девоном вскоре станем лучшими друзьями (и уже сейчас было видно, что я страшно его избалую!). Однако в наших отношениях не было и не могло быть равенства.

Собаки — стайные животные. Им необходимо четко понимать свой ранг в «стае», и в паре «собака — человек» собака не может быть вожаком. Если вам не удастся утвердить свое лидерство, то вы не облегчите жизнь собаки, а обречете ее на постоянную растерянность, разочарованность и деструктивное поведение.

Дело осложнялось возрастом Девона. Два года, предупредила меня Диана, для овчарки возраст подростковый, когда даже самая спокойная и прекрасно воспитанная собака начинает подвергать сомнению все правила и проверять на прочность запреты. К тому же очень возможно, что прежние хозяева поощряли в Девоне те самые инстинкты, которые я стремился сдержать или хотя бы направить в иное русло. К счастью, мы нашли изобретательное, хоть и весьма нетрадиционное решение проблемы.

В парке, куда мы ходили причесываться, была ограда, идущая параллельно улице с умеренным движением. Мы располагались примерно в ста метрах от ограды. Когда до нас доносился шум машины или грузовика, Девон припадал к земле в типичной позе пастушьей собаки: хвост опущен, в глазах, устремленных на хозяина, — ожидание приказа. Как только машина появлялась в поле зрения, я вопил:

— Давай, Дев, лови ее!

Очень важно было кричать во весь голос и с искренним азартом: пусть Девон чувствует, что делает по-настоящему важное дело.

По моей команде пес ракетой подлетал к забору и пускался вдоль него вскачь. Забор (высокий и крепкий — не переберешься!) шел параллельно улице на протяжении примерно ста метров. Девон добегал до поворота и обратно по длинной дуге возвращался ко мне.

После полудюжины таких пробежек он, можно сказать, улыбался во всю морду — и остаток дня у нас проходил спокойно. Девон не носился как очумелый, не кидался на все, что движется, и даже порой, совсем как лабрадоры, дремал во дворе под лучами весеннего солнышка.

Прохожие, водители, рабочие городских служб, дети, другие владельцы собак часто останавливались полюбоваться на Девона. Порой по вечерам ребятишки с соседних улиц стайками сбегались «посмотреть на собаку, которая так быстро бегает». Один паренек даже прозвал Девона «гонщиком» и подарил мне секундомер.

Джулиус и Стенли с удовольствием принимали участие в наших прогулках. Они обнюхивали окрестности, получали свою долю приветствий, поглаживаний и похлопываний, затем растягивались на травке и дремали в свое удовольствие, подставляя белые бока ласковому солнцу. Стенли считал нужным бегать, только когда гонялся за мячом, а Джулиус вообще не видел смысла в беготне.

Девон быстро понял мою идею и принял ее с энтузиазмом. За забором у дороги он мог вволю удовлетворять свои пастушьи инстинкты, не подвергая опасности никого — в том числе и самого себя. Я начал понимать, что он и вправду очень умен. Девон сразу смекнул, что в парке гоняться за добычей можно, а во всех остальных местах — нельзя, и перестал рваться с поводка во время прогулок.

Эта «работа» стала для нас прорывом. Связь между нами укрепилась, и Девон начал реагировать на мои команды. Мое изобретение позволило его энергии выплескиваться позитивно и конструктивно, никому не причиняя вреда. В сущности обратило его мощные инстинктивные стремления в веселую и безопасную игру.

Конечно, «достижения» Девона никогда не появятся на обложках собаководческих журналов или в телепрограммах канала «Дискавери», но мы к этому и не стремимся.

Однако исцеление Девона требовало огромных затрат времени и сил. Девон жил с нами всего неделю, а мои силы были уже на пределе — и неудивительно: каждый день мне приходилось гулять с собаками по четыре, а то и по пять раз! Лабрадоры скучали в одиночестве, работа и домашние дела полетели псу под хвост. Девону предстояло многому научиться, но мы еще и не начинали тренировок. А главное, я по-прежнему не был уверен, что этот пес нашел здесь свой настоящий дом, что он будет здесь счастлив, что я смогу взять на себя ответственность за него.

Настало время ехать на север штата Нью-Йорк, в мою хижину, где собаки могут спокойно бегать по округе, где Джулиус будет целыми днями предаваться созерцанию, а Стенли — гоняться за мячиком и плавать в пруду. И мы отправились в путь — тесная мужская компания: три пса, не считая их хозяина.

На вершине горы

Вдали от городского шума нам предстояло укрепить эмоциональную связь друг с другом. Прежде чем начинать тренировки, необходимо было выстроить отношения доверия и любви. Кроме того, нам необходимо было место без машин, грузовиков, автобусов и заборов, — место, где овчарка сможет расслабиться, где мне не придется постоянно кричать на пса, где мы оба сможем спокойно вздохнуть и неторопливо продолжить знакомство.

И что с того, что в моей лачужке едва хватает места для двух лабрадоров и одной овчарки? Что с того, что поблизости нет ни дорог, ни человеческого жилья? Что с того, что пол застелен дерюгой, углы дома оплетены вьюнками, а по углам скребутся мыши? Зато с порога открывается потрясающий вид на долину, которая доходит до самых Зеленых гор в Вермонте. И собаки там могут свободно носиться по окрестностям и исследовать все, что привлечет их внимание. Там Девон сможет наконец отдохнуть, расслабиться и как следует познакомиться с нами всеми.

Так что я загрузил собак в фургон, бросил в багажник новую лежанку и богатый запас собачьих лакомств — и мы отправились на север, на вершину горы.

Не могу представить свою гору без Джулиуса и Стенли. Они стали для меня такой же частью пейзажа, как деревья и ручьи.

Однажды это горное убежище, можно сказать, спасло мне жизнь. Я купил его, несмотря на возражения Полы, справедливо заметившей, что на приведение в порядок этого ветхого домишки уйдет целое состояние.

Но вот однажды случилось так, что этот дом оказался мне очень нужен.

Мне исполнилось пятьдесят: обожаемая дочь уехала учиться, работа перестала меня удовлетворять, в нашем тихом пригороде я все чаще чувствовал себя как в ловушке. Впервые мы с лабрадорами приехали сюда в середине лета 1997 года и до самой зимы пытались привести дом в божеский вид. Какие только напасти на нас ни обрушивались: мыши, еноты, белки, москиты, кусачие мухи и множество других.

С первого дня Джулиус присмотрел себе отличное местечко на самой вершине горы, прямо за порогом. Выйдя из машины, он немедленно направлялся к своему любимому месту и плюхался туда. С этого наблюдательного пункта он часами смотрел на гору Равновесия, возвышающуюся в двадцати пяти — тридцати километрах от нас, и на ястребов, кружащих над долиной. Кажется, больше всего ему нравилось, что здесь никто ничего от него не ждет и не требует, здесь, на вершине горы, ему достаточно просто быть самим собой.

Из нас троих Джулиус, безусловно, был самым духовно продвинутым существом: безмятежный, задумчивый созерцатель бытия, всегда в согласии с самим собой и со всем окружающим. Он воплощал в себе те качества, о которых я всегда тщетно мечтал: он никому не делал зла, ни от кого не ждал зла, излучал любовь и счастье. Внизу, в долине, протекала перед ним жизнь дикой природы — кролики, лисы, еноты. Джулиус смотрел на них одобрительно. Когда в каких-нибудь пяти метрах от него из леса выходил олень, Джулиус удивленно вскидывал голову, порой едва слышно фыркал, но чаще молча смотрел, как олень склоняет свою гордую голову и принимается щипать траву.

Джулиус обожал свой наблюдательный пункт; я убрал оттуда ветки и посадил траву, чтобы ему было удобнее, и окрестил это место «точка Джулиуса».

Стенли, более живой и энергичный, предпочитал активные развлечения. Больше всего он любил плавать в реке Баттенкилл или в близлежащем озере, гоняясь за своей любимой игрушкой — резиновым надувным мячом с привязанным к нему коротким нейлоновым шнуром. Пусть покорять моря ему было не суждено, в прудах он был чемпионом! Я забрасывал мяч так далеко, как только мог, и Стенли отправлялся за ним, разрезая волны грудью, словно фрегат. Сперва он описывал вокруг мяча широкий круг, затем хватал его за желтый шнурок и тащил на буксире к берегу. В такие минуты я гордился его настойчивостью и решимостью.

Случались у нас и опасные приключения — и на воде, и в лесу.

Однажды, в последние дни зимы, Стенли, догоняя мяч, выбежал на лед замерзшего озера и провалился в полынью. Он пытался выбраться, но тонкий лед ломался под его лапами. Поначалу я подбадривал его криками; но он все не мог выбраться, и я видел, что он теряет силы. Еще немного — и он соскользнет под лед, и больше я его не увижу!

Медлить было нельзя. Я сбросил сапоги, пробежал несколько шагов по льду, затем лег на живот и пополз, громко подбадривая пса, — и, как и он, провалился под лед.

К счастью, в этом месте оказалось мелко — я мог встать. Мне удалось вытащить Стенли на твердый лед и выбраться самому.

Но обратная дорога до машины — каких-то полкилометра — растянулась для меня на целую жизнь; я понимал, что нам грозит обморожение.

Другой, еще более драматичный, случай произошел с нами весной, когда я, взяв с собой обоих псов, пошел посмотреть на разлившийся Баттенкилл. Вода вышла из берегов не меньше чем на дюжину футов. Стенли, как обычно, захотел поплавать за мячом — и я, не понимая, как быстра и опасна может быть разлившаяся река, бросил мячик в воду.

Стенли кинулся за ним. Почти сразу лапы его запутались в ветвях прибрежных кустов; мощное течение сбило его с ног и потащило на середину реки, туда, где мчался бурный поток.

Я бросился следом. Сразу погрузился по грудь: жгучий ледяной холод пробрал меня до костей. Ноги мои заскользили по мокрой грязи, и я упал, запутавшись в том же переплетении корней и ветвей.

Стенли был рядом: испуганный, он отчаянно боролся с течением. Я схватил его и тут обнаружил, что не могу двинуться с места. Ноги мои быстро немели и теряли чувствительность, а течение — даже здесь, у самого берега — неслось с пугающей силой и скоростью. Стенли пока держался на воде, но я чувствовал, что силы его на исходе. Не выпуская его из рук, я попытался высвободить застрявшую ногу. Но ничего не получалось.

Онемение распространялось уже по всему телу. Еще несколько минут — и передо мной предстанет страшный выбор: отпустить Стенли или замерзнуть. И даже если я позволю ему утонуть, вполне возможно, что это меня не спасет. Что скажет Пола? А друзья? Неужели я никогда больше не увижу родных из-за какого-то золотистого лабрадора? И все же бросить Стенли я не мог.

Я забился в ловушке, отчаянно цепляясь за перепуганного Стенли, и вдруг раздался громкий всплеск, что-то огромное и тяжелое рухнуло мне на голову, и в плечи больно впились собачьи когти. Джулиус, смотревший на нас с берега, прыгнул в воду — первый и единственный раз в жизни — и «приводнился» прямо на меня!

Джулиус спас нас обоих: этот болезненный толчок помог мне освободиться из ловушки. Я оттащил Стенли подальше от бурного течения; там он высвободился из моих рук и добрался до берега самостоятельно. И Джулиус, развернувшись, преспокойно, словно бобер, всю жизнь проживший у воды, поплыл к берегу. «Ах ты мошенник, — подумал я, — да ведь ты все это время умел плавать!»

Другой случай окончился не столь удачно. Прогуливаясь зимним утром по нашему обычному маршруту, я начал подниматься на крутой склон и вдруг упал. Должно быть, поскользнулся, сказал я себе, поднялся на ноги, попытался идти — и снова рухнул. Сам не знаю, почему мне не сразу удалось понять, что произошло: отказала левая нога. Она не двигалась, я ее не чувствовал и не мог на нее опереться.

Свои ноги я всегда принимал как должное. Когда вдруг, на пятидесятилетием рубеже, одна из них меня предала — это было по-настоящему страшно.

Теплый нос Джулиуса встревоженно ткнулся мне в лицо. Я погладил пса — и вдруг почувствовал, что готов разрыдаться. Что со мной случилось? Я не представлял своей жизни без пеших прогулок: ходьба была для меня и спортом, и отдыхом, и способом привести в порядок мысли.

И вдруг мой Джулиус завыл. Никогда еще я не слышал такого пронзительного, скорбного собачьего плача. Он выл, подняв морду к небу, еще не понимая, что произошло, но сразу почувствовав: случилось нечто очень серьезное. Встревоженный Стенли подбежал и облизал мне лицо.

Я перекатился на четвереньки и с трудом поднялся, цепляясь обеими руками за ограду. Кое-как мне удалось добраться до дома. Джулиус не отставал от меня ни на шаг.

Сейчас я ношу на ноге две ортопедические скобы, на ступне и на лодыжке. У меня повреждено ахиллово сухожилие и — по словам ортопеда, из-за какой-то давней незамеченной травмы — невосстановимо деформированы кости голени. Наступать на ногу больно. Но я по-прежнему хожу, и не только по асфальту, но и по лесным и горным тропам. А когда мне случается упасть, над тропой разносится скорбный плач Джулиуса. Он все понимает, этот пес.

Но по большей части наша жизнь на горе была мирной и спокойной. Зимой, в холода, мы целыми днями сидели у большого кирпичного очага. Летними ночами в горах прохладно, и не раз, просыпаясь утром, я обнаруживал у себя в кровати двоих мирно спящих лабрадоров.

Порой, поднявшись до зари, мы вместе выходили посмотреть, как встает над Зелеными горами солнце: мы сидели в росистой траве, я попивал горячий кофе, ребята грызли собачье печенье, и разноголосые птицы приветствовали нас своим щебетом.

Здесь мы всегда были вместе — как три мушкетера.

Теперь мы вернулись сюда вместе с новобранцем — нашим д’Артаньяном. Первые несколько дней прошли спокойно и счастливо: Девон бродил по взгорьям, гонялся за бурундуками, исследовал тропы и проселки. Я нашел неподалеку школьную спортивную площадку, на которой он, как и дома, мог «гоняться» за грузовиками из-за забора.

Однажды утром я решил вывезти накопившийся мусор на окружную свалку. Девона вместе с лабрадорами я оставил на улице. Лабрадоры давно привыкли к моим коротким отлучкам, но с Девоном все было куда сложнее, и, прежде чем сесть в машину, я несколько раз повторил ему: «Сидеть!» — подкрепив команду красноречивыми жестами.

Отъехав на несколько десятков метров, я выключил мотор, осторожно вышел из машины и засел в засаде в придорожных кустах. Несколько минут сцена действия пустовала, а затем на крутом склоне, прямо у меня над головой, из кустов показался Девон. Двигался он осторожно и бесшумно. Моя хитрость сработала.

Я вскочил и кинулся к нему, громко топая, швыряя ветки и крича:

— Нельзя! Плохой пес! Стоять! Домой!

Он бросился к дому. Я бежал за ним, не переставая грозно кричать.

— Я тебя знаю, нахальный сукин сын! — бушевал я. — Я велел тебе сидеть дома — значит, сиди, черт бы тебя побрал!

Еще дважды я так же отъезжал от дома, выключал мотор и ждал. Но «адский пес» не показывался. А когда я возвращался домой, он сидел там же, где я его оставил. Явный прогресс!

Обрадованный, я доехал до свалки — это заняло каких-нибудь десять минут, — выкинул мусор и повернул к дому. Моя хижина стоит на вершине горы, в конце дороги длиной примерно в полтора километра, идущей по крутому горному склону. Едва я свернул на эту дорогу, как увидел, что из-за угла какого-то амбара воровато выглядывает очень знакомая мне черная морда с белой «молнией» на лбу. Девон! Позволил мне попасться в расставленные для него сети, заставил поверить, что моя детская уловка на него подействовала, а едва я уехал — отправился гулять по горе!

Я резко затормозил и выскочил из машины. Увидев меня, он немедленно скрылся.

— Девон! — завопил я. — А ну иди сюда!

Клубок черно-белой шерсти метнулся вверх по горе и исчез в высокой траве.

Я взлетел на вершину, оставляя за собой клубы пыли, так быстро, как только позволял мой старенький «трупер». Девон уже сидел на траве у порога, между Джулиусом и Стенли. Все трое приветливо виляли хвостами. Только Девон что-то очень уж тяжело дышал.

На следующее утро я решил выпустить всех троих на улицу. Мне часто случалось работать по нескольку часов без перерыва, а они в это время спали, бродили по лугам, размышляли, гонялись за бурундуками — словом, занимались тем, что им нравилось, в соответствии со своими склонностями. Я никуда не уезжал, так что у Девона не должно было возникнуть желания бежать за машиной и, следовательно, не было причин убегать.

Десять минут спустя я вышел проверить, чем занимается троица. Девона не было. Я позвал его: он не шел. Я вышел на дорогу, осмотрел ближайший луг — никаких следов. С привычным страхом я бросился в лес, громко выкрикивая его имя. Ответа не было.

Я сел в «трупер» и объехал всю гору вдоль и поперек, крича: «Девон! Девон!» — пока не охрип. Девона не было.

Час спустя, обливаясь холодным потом, я вернулся в хижину. В этой глуши испуганный пес может много километров пробежать, не встретив по дороге ни дома, ни человека. К ночи Девон окажется в незнакомом месте, перепуганный до смерти и совершенно одинокий. Сбудутся его худшие страхи. Ну почему я не привязал его или не запер в доме? — в отчаянии спрашивал я себя.

Два часа спустя я вышел из дому и, не знаю уж в какой раз, принялся звать Девона. И вдруг из кустов донесся какой-то шум — и навстречу мне вылетел Девон, грязный, взъерошенный, ощетиненный. Он был так же рад меня видеть, как и я его: громко лаял, энергично вилял хвостом и все подпрыгивал, стараясь лизнуть меня в лицо. Я крепко обнял Девона, не в силах его бранить. Он был так рад, что попытался даже облизать Джулиуса и Стенли — но те бросились искать спасения ко мне.

До конца дня Девон не отходил от меня. Есть старое изречение: «Иногда стоит заблудиться, чтобы понять, что значит вернуться домой». Нам обоим стало ясно: мы не хотим потерять друг друга. Это происшествие, хотя и неожиданное и неприятное, создало между нами ту самую нерасторжимую связь, о которой я мечтал.

В этот миг я понял, что ни за что не отошлю его назад. Это сломает и его, и меня. Значит, нужно научиться с ним жить. Мне понадобится много терпения и труда, но я это сделаю.

Снова в Нью-Джерси

Мы вернулись в Нью-Джерси. Девон не отходил от меня и всячески демонстрировал мне свою привязанность — он оказался удивительно ласковым псом. Однако он по-прежнему вспрыгивал на столы, сбрасывал вещи на пол, опрокидывал и переворачивал мебель. А однажды бросился на застекленную дверь с такой силой, что не только разбил стекло, но и погнул свинцовую раму.

К своей миске он большого интереса не проявлял, зато постоянно покушался на собственность Стенли и Джулиуса. Он отобрал у Стенли лежанку, таскал у него собачью жвачку, занял его любимое место в гостиной. Больше всего меня беспокоило то, что Стенли не защищался. Может быть, не хотел обижать нового товарища, а может быть, на оборону ему просто не хватало сил. В последнее время он постоянно выглядел усталым, на прогулках тащился позади нас и часто ложился отдохнуть. Может быть, думал я, для него утомительно даже смотреть на Девона.

В сущности, гулять вчетвером для нас стало невозможно. Мы растягивались почти на сотню метров: Девон рвался с поводка и стремился вперед, Джулиус пыхтел позади, Стенли отставал еще сильнее. Прогулки больше не доставляли удовольствия ни мне, ни собакам: мне постоянно приходилось кричать то на Девона, чтобы он не спешил, то на лабрадоров, чтобы они поторопились.

В очередном разговоре с Дианой я рассказал, что у нас с Девоном пока не все идет гладко. Она не удивилась.

— Он очень похож на свою мать, — усмехнулась она. — Такой же волевой и упрямый.

Мало того, наконец-то встретив человека, к которому он смог привязаться, Девон теперь никуда не хотел меня отпускать. Может быть, бедный пес боялся, что я не вернусь, а может быть, просто не желал терпеть, что на него не обращают внимания.

С помощью Дианы мне удалось понять, что Девон видит во мне что-то вроде новой жизненной задачи, с которой он должен справиться. В наши отношения он вкладывал всю свою гордость, упрямство, ум и эмоциональность. Меня не оставляло ощущение, что Девон, как и я, обдумывает наши проблемы и пытается по-своему мне помочь.

— Нельзя позволять собаке делать все, что ей вздумается, — предупредила меня Диана. — Либо ты сумеешь убедить его, что главный в доме — ты и что ты его не покинешь, либо вам с ним придется расстаться. Так что же, попробуешь?

Я понял: настал решающий момент для нас обоих. Нынешнее неустойчивое положение не может длиться вечно. Это невыносимо для всех: для Девона, лабрадоров, Полы, для меня самого. На вершине горы мне казалось немыслимым отослать Девона обратно. Но здесь, в Нью-Джерси, жизнь намного сложнее, и я чувствовал, что теряю уверенность.

Но в одном я не сомневался: несмотря на то что с этим беспокойным созданием я познакомился всего десять дней назад, я успел его полюбить. Еще немного — и выбора не останется: я просто не смогу с ним расстаться.

Диана предложила мне выход: если я чувствую, что не в состоянии с ним справиться, что ж, сейчас самое время отослать его обратно в питомник. Я тут же представил новое путешествие в Ньюаркский аэропорт, представил, как запихиваю перепуганного, отбивающегося Девона в ненавистную ему переноску, как грузчики волочат его прочь… Картина не слишком приятная.

Несколько секунд я молчал.

— Вот что, — сказал я наконец, — я не стану даже думать о том, чтобы отсылать его назад, пока не сделаю все, что в моих силах.

— Будет трудно, — предупредила Диана. — Тебе предстоит настоящая проверка на прочность — испытание воли, в котором победит сильнейший.

Теперь мы созванивались по нескольку раз в неделю. Никогда Диана не проявляла нетерпения, не отказывалась ответить на мои вопросы, дать совет, обсудить новую стратегию. Я понимал, что она не меньше меня хотела, чтобы Девон нашел себе новый дом.

Некоторые проблемы Девона, по ее мнению, были последствием его неудачной спортивной карьеры. Он держался упрямо и вызывающе, командам подчинялся, но с видимой неохотой.

— Когда Девон признает в тебе главного, — объясняла Диана, — он перевернется на спину и подставит тебе живот. Это жест подчинения. Если он это сделает — значит, ты победил. Но если нет…

Я купил короткий поводок и две цепи: одну — Девону на шею, другую — чтобы подавать звуковые сигналы во время тренировок. Закончил все неотложные дела, а прочие отложил на потом, чтобы ничто не отвлекало меня от приближающегося поединка.

Девон, кажется, тоже чувствовал, что близится решающий миг, и не находил себе места. Когда наступало время прогулки, он мчался к дверям и вылетал во двор, не дожидаясь меня, а порой и выбегал на улицу, пугая людей или других собак. Он снова начал рваться вслед за машинами и автобусами, причем порой дергал поводок с такой силой, что я падал или с криком боли хватался за свою больную ногу. И все с большей неохотой он выполнял простые, хорошо знакомые ему команды: «стоять», «сидеть», «лежать».

Чем упорнее я настаивал на своем, тем больше он упрямился. Диана об этом предупреждала: мне предстоит поединок воль, и победа достанется тому, кто упорнее и терпеливее.

С началом «кампании» я стал с Девоном суровее и настойчивее. Теперь, если он не подчинялся приказу сидеть, я со звоном бросал к его ногам цепь. Если он и тогда не слушался — клал ладонь ему на «корму» и с силой надавливал, заставляя его опуститься. Девон все больше возмущался и злился: возможно, наши тренировки неприятно напоминали ему прошлые неудачи и расставание с прошлыми хозяевами.

Один раз, когда я надавил на его заднюю часть, заставляя сесть, он схватил мою руку зубами. Я шлепнул его по заду открытой ладонью так сильно, что у меня заболела рука. Затем снова толкнул вниз, и он снова схватил меня зубами. Я опять его шлепнул. Так повторилось три раза, и наконец он сел — медленно и неохотно. Но я был недоволен собой: я кипел от ярости и, главное, чувствовал, что такая тактика ведет меня в тупик.

На следующее утро после того дня, когда я побил Девона (он, кстати, и не поморщился — может быть, даже и не заметил), я встал в половине седьмого, когда улицы еще пусты. Стояло прохладное весеннее утро.

Я дал Девону команду «рядом». Несколько шагов он спокойно прошел рядом, затем начал меня обгонять. Характерное поведение: даже подчиняясь, Девон ухитрялся незаметно настаивать на своем. Сила его воли одновременно и восхищала меня, и приводила в ярость. Я любил его и восхищался им, несмотря ни на что.

Вот и сейчас я наклонился, чтобы его приласкать. Но в этот миг он рванулся, вырвав у меня из руки поводок — для пса средних размеров он необыкновенно силен, — и бросился на проезжую часть, наперерез маленькому частному школьному автобусу.

Он выскочил прямо под колеса. Водитель ударил по тормозам, шины завизжали по асфальту, я услышал, как в автобусе кричат дети.

Нельзя было сомневаться, что Девон сделал это намеренно. Он не был идиотом; он прекрасно знал, что выбегать на улицу нельзя — над этим мы работали по десять раз в день с самого его приезда.

Я подбежал к нему, схватил поводок и, извинившись перед водителем, потащил Девона обратно на тротуар.

— Нельзя! Нельзя! Плохой пес! — проговорил я громко и сурово, схватив его за шкирку. Затем присел рядом с ним и заговорил спокойно, но настойчиво, глядя ему в глаза: — Послушай, приятель, лучше нам договориться раз и навсегда: ты меня слушаешься. Иначе здесь останется только один, и это будешь не ты. Понимаешь меня?

Девон смотрел на меня внимательно и задумчиво. «Как донести до него, — в отчаянии спрашивал я себя, — что это не какая-то идиотская тренировка по обидиенсу, что от него сейчас зависит, сможет ли он остаться здесь и стать моей собакой?»

Мы пошли дальше. На этот раз Девон никуда не удирал, а чинно вышагивал рядом со мной. Я снова наклонился, чтобы его погладить и приласкать — позитивное поощрение; и снова выяснилось, что он просто ждал подходящего случая.

Он рванулся — и снова скрылся из виду, больно хлестнув меня поводком по пальцам. Он снова гнался за школьным автобусом, который был больше и громче предыдущего. На сей раз его внимание привлекла передняя шина. Это было по-настоящему страшно. До столкновения оставались считаные секунды — однако каким-то чудом автобус проехал мимо, не задев Девона.

Было что-то первобытное в вызове, который бросал мне Девон, даже рискуя собственной жизнью. Чистый бунт, сопротивление ради сопротивления.

Но, черт побери, не для того я привез его в Нью-Джерси, чтобы он погиб под автобусом!

В этот момент я не мог мыслить рационально. Честно говоря, не мыслил вообще. Не вспоминал ни руководства по дрессировке, ни книги о бордер-колли, ни добрые советы Дианы. Не полагался ни на собственный опыт, ни даже на инстинкты. Мы с ним оказались в доисторической эпохе: пещерный человек и его полуприрученный зверь.

Автобус с ревом промчался мимо — водитель даже не заметил собаки, — а Девон остановился посреди улицы, глядя на меня гордо и вызывающе, словно говоря: «Ну-ка, посмотрим, что ты теперь со мной сделаешь?»

Я кинулся на него, как медведь. Схватил одной рукой за ошейник, а другой за ляжку, и швырнул на полтора-два метра — на поросший травой газон. Легкий и ловкий, он приземлился на четыре лапы, отбежал на несколько метров и остановился. Я кинул в него совок: мне хотелось, чтобы совок со звоном упал на асфальт перед его носом, но промахнулся и попал Девону в плечо. Затем в него полетела цепь. Я орал, ругался, бранил его последними словами. Какая там тренировка! Это была чистая ярость, — ярость, какой мне не случалось испытывать уже много лет.

Я дохромал до тротуара, запнулся о бортик и упал на колени. Девон стоял и смотрел на меня. Я с трудом поднялся, подбежал к нему, пнул его в бок, ткнул носом в куст.

— Ты что, скотина, не понимаешь? — вопил я, задыхаясь, багровый от ярости. — Нельзя выбегать на улицу! Нельзя, мать твою!

В это время напротив нас остановился зеленый фургон «субару». Открылось окно. Внутри сидели женщина и девочка, наверное, лет десяти.

— Прошу прощения, — неприязненно проговорила женщина, — но моя дочь возмущена тем, как вы обращаетесь с собакой.

— Леди, не лезьте не в свое дело! — рявкнул я.

Теперь щеки мои пылали от стыда. Не припомню, чтобы я когда-нибудь прежде орал и матерился на людях, тем более в присутствии детей!

В любое другое время я извинился бы, а затем спокойно объяснил, в чем суть проблем с Девоном. Но… Но… только не сейчас! «Моя дочь возмущена» — ничего себе! Заглянула бы она вместе с дочерью ко мне домой, посмотрела бы на импортный корм, лежанки, собачьи жвачки, мячи, надувные игрушки! Попробовала бы сама приучить этого сукина сына подчиняться командам!

Я гневно повернулся к Девону.

Он лежал на спине, подняв все четыре лапы и поджав хвост, с плотно прижатыми к голове ушами.

Я замер на месте. Оба мы дрожали: не знаю, кто из нас был больше потрясен. Несколько дней назад, в разговоре с Дианой, я принял решение. Теперь Девон принял свое.

Я сразу понял: произошло нечто необычайно важное. Девон преобразился. Жалко было смотреть на его прижатые к голове уши и заискивающий взгляд. Он сражался долго и отважно — и теперь я должен был принять его капитуляцию, не унижая его и не причиняя ему боли.

Я медленно подошел к нему, присел рядом, перевернул его на живот. Он подполз и положил голову мне на колени. Чувствовалось, как постепенно оставляют его страх, смятение и гнев.

Теперь я доверял ему полностью. Для гордого пса, в крови у которого сотни лет независимости, перевернуться на спину в знак подчинения и покорности — серьезное испытание. Он не стал бы играть такими жестами.

Я обхватил ладонями его морду и прижал к своей щеке. Он осторожно лизнул меня в лицо — раз, другой, затем еще и еще раз. Сперва медленно и нерешительно, а затем все энергичнее начал вилять хвостом.

Мой гнев улетучился без следа. Честно говоря, мне было очень стыдно. Я нарушил все свои принципы.

— Все хорошо, мальчик, — говорил я ему. — Я тебя люблю. Ты дома. Теперь все будет хорошо. Обещаю, я никогда тебя не брошу. — И, погладив его по голове, добавил: — И вот тебе еще одно обещание: как только все у нас образуется — непременно найдем тебе где-нибудь настоящих овец, чтобы ты их пас. Обязательно найдем. Клянусь.

Мы поднялись на ноги и устало побрели домой.

С тех пор поведение Девона разительно изменилось: казалось, в этой битве родился другой пес. Причины этого были очевидны: Девон понял, что у него есть «вожак», которому он обязан подчиняться. Он осознал свое место в стае. Это, по-видимому, его успокоило, снизило его тревогу. Мне кажется, он понял мое обещание, данное теперь свободно и сознательно, и больше не страшился за свою судьбу. Что бы ни случилось дальше, пес обрел дом и хозяина.

Его уважение или по крайней мере послушание я завоевал примитивным, глубоко чуждым мне самому способом. Однако наша ссора помогла ему избавиться от чего-то, что ему мешало, — старых страхов, сомнений, может быть, боязни быть снова отвергнутым. Мы дошли до предела, он заглянул за край пропасти — и решил мне довериться, так же как я решил его полюбить.

Конечно, не прошло и нескольких часов, как Девон дал мне понять, что вовсе не подчинился целиком и полностью. Некоторые наши конфликты, в сущности, только начинались. Но генеральное сражение было окончено.

С того дня мы почти повсюду гуляли без поводка. Девон больше не удирал от меня и не выбегал на проезжую часть. Ни разу больше он не напугал ребенка, не погнался за школьным автобусом и неизменно откликался на первый же мой зов. Ни разу не перепрыгивал через забор, не делал подкопов, не пытался расшатывать штакетины. Не разбил ни одного окна. Ему больше не хочется от меня убегать.

Напротив: он меня обожает. Я — его вожак, брат, товарищ. Он может смотреть на меня часами и всегда, когда это возможно, старается держать меня в поле зрения. Когда я пишу в кабинете, он часто сидит во дворе, куда выходит мое окно, и смотрит на меня. Общаемся мы жестами и началами фраз — договаривать до конца мне почти не приходится. Он всегда понимает, куда мы идем, должен ли он идти со мной или оставаться дома, можно ли ему бегать.

Когда мы сидим дома, он устраивается у дверей комнаты — охраняет хозяина. Стоит мне крикнуть, выругаться, что-нибудь пробормотать, издать любой необычный звук, просто уронить что-нибудь — и в мгновение ока он оказывается рядом, готовый служить, оберегать и защищать.

Он знает, что я хромаю, и всякий раз, когда мне случается споткнуться или упасть (а такое бывает довольно часто), немедленно подбегает, взволнованно суетится вокруг меня, лижет руки, старается помочь. Он напоминает мне Лесси. Если когда-нибудь со мной случится беда, я не колеблясь прикажу: «Девон, мальчик, беги позови на помощь!» И не сомневаюсь, он бросится прочь, залает у первых же дверей, приведет ко мне первых же встреченных прохожих. Быть может, это просто фантазия. Но, возможно, однажды мне придется это проверить.

Теперь я гораздо лучше узнал Девона. Под маской непокорного бунтаря скрывается добрая душа, щедрое, отзывчивое и нежное сердце.

Покончив со своими страхами и комплексами, он стал спокойным и благовоспитанным псом. Теперь понятно: он с самого начала понимал, что от него требуется, просто не видел причин подчиняться моим желаниям. Он больше не прыгает на столы, не сбрасывает на пол телефон, не бегает, как безумный, по дому. Ест только из своей миски, Стенли оставил в покое, а за Джулиусом неустанно наблюдает и, кажется, им восхищается. Но он не потерял ни гордости, ни неукротимости. Девон по-прежнему рабочий пес.

Старина Хемп и Старина Кэп смотрят на Девона с небес и наверняка гордятся таким потомком.

Люблю, люблю, люблю

На прогулках Стенли по-прежнему отставал от нас, и не случайно. Наш чудный пес болен — и болен смертельно. Так сказал нам ветеринар.

Поначалу мы не могли в это поверить. Стенли исполнилось семь лет, но он по-прежнему был по-щенячьи весел и игрив, и глаза его блестели все той же радостью жизни.

Доктор Бренда Кинг — отличный ветеринар: опытный, прямой и надежный. Она очень любит собак и во время приемов часто больше разговаривает с ними, чем с их хозяевами. Ее диагнозы и рекомендации обычно коротки, но дельны и полны смысла.

Стенли был у нее уже не впервые. Он поздоровался, ткнувшись носом доктору в руку, и охотно пошел вместе с ней к рентгеновскому аппарату — только немного обеспокоился, когда увидел, что я остаюсь ждать его в кабинете. Немного погодя доктор Кинг вошла и прикрыла за собой дверь. Дурной знак. Она хорошо знала моих собак и всегда питала к Стенли особенную слабость.

— Новости у нас неважные, — проговорила она суховатым «докторским» тоном, однако глаза выдавали ее истинные чувства. — У Стенли нарушение сердечной деятельности, и оно прогрессирует.

Впервые она заметила перебои в сердечном ритме несколько месяцев назад, но тогда они были слабыми и не влияли на самочувствие пса, а значит, и не требовали специального лечения. Но сейчас исследование показало совсем иную картину. Кроме того, продолжала она, рентгеновские лучи выявили второе заболевание — подозрение на тяжелую дисплазию бедра, часто поражающую лабрадоров и золотистых ретриверов. При беге или долгой ходьбе у Стенли начинает болеть нога. Эта болезнь будет прогрессировать, и через некоторое время он станет хромым.

— Удивительно, что он все еще гоняется за мячом, — добавила доктор Кинг.

Я подавленно кивнул, думая про себя, что Стенли будет гоняться за мячом до последнего издыхания.

Гораздо больше тревожила и меня и врача быстро прогрессирующая болезнь сердца. Мы договорились, что я привезу Стенли в клинику еще пару раз, один раз — утром после сна, другой — после прогулки. Мы проведем все необходимые проверки, чтобы убедиться.

С каждым следующим посещением новости становились все хуже. У Стенли отказывало сердце. Исход был ясен без слов, и доктор Кинг даже не пыталась ободрить нас или внушить надежду.

В жизни собачника бывают два трудных решения. Одно — покупать ли собаку, и если да — какую, где и у кого. Второе решение неизмеримо тяжелее: ты должен решить, когда усыпить своего любимца. Некоторые люди стремятся поддерживать жизнь своих питомцев до последнего; некоторые и себе выбирают такую же судьбу. Буду откровенен: я к таким не отношусь.

Бренда Кинг сказала мне однажды, что самое сложное в работе ветеринара, как и в жизни собачника, — необходимость решать за животных. В отличие от людей, собаки не могут решить, что им нужно, и настоять на своем. Лишь некоторым везет: они живут с людьми, которые знают их, борются за них, обращаются с ними гуманно и думают прежде всего об их интересах.

— Вам необходимо понять не только чего хочет сама собака, — в своей обычной суховатой манере объясняла мне доктор Кинг, — но и что будет для нее лучшим выходом. За вас этого никто не сделает.

Такое решение нельзя принять мгновенно, по наитию. Оно должно было вырасти из десятилетий моего жизненного опыта, из миллионов факторов, сформировавших мою личность и взгляд на мир. Это было огромное, пугающее решение. Тем более пугающее, что я очень любил Стенли — ласкового и игривого пса, рядом с которым мир для меня становился добрее и светлее.

Чего я хочу? Чего хочет сам Стенли? Что будет для него наилучшим? Наверное, умереть так же легко и счастливо, как жил. Захочет ли он превратиться в калеку? Страдать от сердечных приступов или судорог? Доживать свой век беспомощным инвалидом, с тоской и завистью глядя на своих здоровых друзей?

Не знаю, и никогда не узнаю, правильно ли я поступил. И никто мне наверняка не скажет. Но у меня было ощущение, что я поступаю правильно, что именно этого хотел бы от меня сам Стенли.

Милый мой Стенли! Каждое утро он забирался к нам в постель и сворачивался клубком между мной и Полой, ожидая обычной порции ласки. Всякий раз, бросая на него взгляд, я невольно начинал улыбаться. Стенли, добрый, простодушный и счастливый. Сколько в нем было детского, щенячьего умения бескорыстно наслаждаться жизнью! Право, я не знаю другого такого пса. За его погонями за мячом, на земле и на воде, можно было наблюдать вечно — столько азарта, увлечения и невыразимого удовольствия он вкладывал в эту нехитрую игру.

Милый мой Стенли, покоритель рек и озер! Как случилось, что тебя подвело твое щедрое сердце?

В тот день, когда доктор Кинг в третий раз сообщила мне дурные вести, Стенли подошел ко мне после обеда и положил голову на колени, виляя хвостом. Я не удивился: он обеспокоился, почувствовав, что я несчастен. Я почесал его за ухом — ему это особенно нравилось.

— Мне кажется, лучше всего будет его усыпить, — с трудом выдавил из себя я. — Что скажешь?

Пола кивнула.

— Если об этом говорит такой заядлый собачник, как ты, значит, это в самом деле лучший выход.

Другие варианты были для меня неприемлемы. Ограничить Стенли в прогулках — значит обречь его на тоскливую, безрадостную жизнь. А если не ограничивать, однажды он свалится от сердечного приступа на прогулке или в водной погоне за мячом — и умрет мучительно, в судорогах, а я буду стоять над ним и ничем не смогу ему помочь…

— Жизнь Стенли прожил счастливо, — сказал я доктору Кинг. — Пусть так же и уйдет.

Она согласилась, добавив: хотелось бы ей, чтобы больше ее клиентов разделяли мою точку зрения. Нет ничего тяжелее и печальнее, чем поддерживать в дряхлых или безнадежно больных собаках еле теплящуюся жизнь. Она упомянула немецкую овчарку, которой пришлось ампутировать задние лапы; хозяин возил ее на тележке. Понятно, что хозяину трудно расстаться с любимым животным, но, когда в жизни собаки нет больше ни цели, ни радости, продлевать ее дни — значит обрекать ее на бессмысленные мучения.

Я не хотел, чтобы Стенли так страдал. Но прежде, чем с ним проститься, хотел в последний раз свозить его в горы. Это мне решать, ответила доктор Кинг.

Самое печальное было то, что Стенли по-прежнему наслаждался жизнью. Я хотел, чтобы и ушел он так же — счастливым, не зная ни боли, ни страха, ни унизительной слабости.

Мы назначили усыпление на следующую неделю. Доктор спросила, хочу ли я кремировать тело, и я ответил согласием. Пепел Стенли, думалось мне, я развею в горах: в лесах, на лугах, в водах Баттенкилла, где он так любил плавать и где мы оба однажды едва не расстались с жизнью.

Несколько дней спустя я отправился со всеми тремя псами в горы. Поразительна была разница между этой и предыдущей поездкой! Девон превратился в образцовую собаку: не отходил от меня ни на шаг и буквально пожирал глазами. Мне кажется, он понимал, что я чем-то расстроен, и решил на время отказаться от шалостей и озорных выходок. Ни разу за все время он не убегал из хижины.

Я хотел устроить Стенли праздник, что-то вроде торжественных проводов. Конечно, настроение у меня было вовсе не праздничное: несколько раз случалось, что, глядя на него, я не мог сдержать слез. Бедный пес подбегал, чтобы меня утешить, не понимая, что от этого мне становится еще хуже. Но я старался взять себя в руки, понимая, что еще успею предаться скорби, когда моего милого друга не будет рядом. А сейчас надо думать не о себе и своем горе, а о нем.

В «прощальный день» я вывел двоих других псов наружу, а для Стенли приготовил огромную сочную говяжью вырезку. Бедняга не мог поверить своему счастью. На десерт он получил три больших собачьих печенья с говядиной. А потом мы вышли на вершину горы.

Джулиус и Девон лежали бок о бок, наблюдая за долиной. Девон был необычайно тих и спокоен — быть может, чувствовал, что происходит нечто необычное?

Я подбросил в воздух любимый мячик Стенли — старый, изжеванный, синий, в форме трапеции, что прыгал и подскакивал под самыми неожиданными углами, за которым Стенли гонялся с особым и неизменным энтузиазмом, прыгая, лая и рыча от азарта охоты.

У этого мяча была своя история. Лет ему было почти столько же, сколько и самому Стенли, и с самого детства он был у пса любимой игрушкой. Не сосчитать, сколько раз Стенли приносил его мне — в любую погоду и на любой территории.

Однажды мяч закатился в колючие кусты, и, когда Стенли полез туда за ним, колючка вонзилась ему в глаз. Пришлось срочно вести его в центр неотложной помощи животным, где колючку извлекли. Едва поправившись, Стенли вернулся на это место и нашел свой мяч. В другой раз мяч потерялся в снежных сугробах в парке. Оба пса, вся наша семья и еще несколько добровольцев из числа соседей искали его по всему парку — безуспешно. Но когда пришла весна и снежный покров начал таять, Стенли вернулся и нашел под снегом свой мяч.

Очень любил Стенли приносить мячи в зубах к канализационным люкам, бросать туда и смотреть, как они падают. Его любимый синий мячик — теперь изжеванный, изгрызенный и совсем потерявший форму — я старался уберечь от этой участи и никогда не бросал его поблизости от открытых коллекторов. Но однажды, зимним утром, я об этом забыл. Прежде чем я успел сообразить, что совершил ошибку, Стенли с мячом в зубах подбежал к люку (мне кажется, эти люки напоминали ему норы, в которых обитают еноты и прочая интересная живность) и бросил туда свою любимую игрушку. Мяч, отскочив от крышки люка, снова оказался наверху… я протянул к нему руку — но не успел: он свалился в люк.

С тех пор каждый день, всякий раз, как мы проходили мимо коллектора, Стенли заглядывал туда, затем поворачивался и умоляюще смотрел на меня. Но что я мог сделать? В довершение нашего горя выяснилось, что такие мячи больше не производят. Скорби Стенли не было предела.

Прошло несколько месяцев: и вот однажды, после бурной утренней грозы, когда мы с ребятами проходили мимо этого люка, Стенли вдруг бросился к нему, восторженно лая и махая хвостом. Я поспешил за ним — и, к величайшему своему изумлению, увидел, что в коллекторе, на поверхности мутной воды, подпрыгивает наш синий мячик!

По-видимому, мяч пролежал в коллекторе все эти месяцы. Сильные дожди, продолжавшиеся несколько дней подряд, вынесли его почти к самой поверхности земли.

Стенли, подпрыгивая от возбуждения, смотрел на мячик, потом на меня.

— Стенли, это же канализация! — умоляюще проговорил я. — Ты представляешь, как он теперь пахнет? И вода там холодная…

Но оба мы понимали: отвертеться мне не удастся.

Я нагнулся и попытался подцепить мячик совком. Стенли поощрял меня радостным повизгиванием. Однако ручка совка оказалась слишком коротка; к тому же мячик подскакивал на волнах вверх-вниз, и поймать его не удавалось.

Вздохнув и выругавшись, я в своем непромокаемом плаще лег на асфальт и принялся шарить совком в коллекторе. Грязная, дурно пахнущая вода брызгала на меня. Несколько раз мне почти удавалось подцепить проклятый мяч, но всякий раз он ускользал. Стенли следил за моими действиями с неослабным вниманием. Джулиус сидел под дождем, жалобно глядя на нас, словно хотел сказать: «Может, пойдем уже, а?»

Не знаю, долго ли я пролежал на дороге под дождем, когда вдруг заметил над собой мигающие красные огни. Подняв голову, я обнаружил перед собой полицейскую машину. С другой стороны уже подъезжала «скорая помощь». Дверца распахнулась, я увидел перед собой ботинки патрульного.

— Добрый день! — сказал полицейский.

— Утро доброе, — устало откликнулся я, шаря в коллекторе совком и соображая: не совершил ли я чего-нибудь незаконного?

И в этот самый момент мне удалось подцепить мяч!

— С вами все в порядке? — спросил полицейский.

После всего этого я не мог упустить мяч! С трудом удерживая совок в горизонтальном положении, я стал осторожно поднимать руку.

— Конечно, — невозмутимо ответил я. — Все отлично. А что, собственно?

«Скорая помощь» остановилась, из нее выскочили двое парамедиков и бегом бросились ко мне.

— Видите ли, сэр, — слегка смутившись, объяснил полицейский, — сейчас половина седьмого утра, идет дождь, а вы лежите на дороге, уткнувшись в канализационный люк.

Тем временем я триумфально поднялся на колени, держа перед собой в вытянутой руке совок, а в нем — ура! — мяч. Разумеется, брать его в руки я не собирался, пока не пропарю в кипятке как минимум полчаса.

— Мой пес потерял свой любимый мячик, — кротко объяснил я.

Парамедики поведали, что их вызвала соседка, увидевшая меня в окно. Заметив, что я лежу посреди дороги, она вполне разумно заключила, что у меня сердечный приступ, и позвонила в службу спасения.

Что тут было сказать? Я всех поблагодарил, заверил, что я совершенно здоров, и, сгорая от стыда, повернул к дому.

— Хотел бы я быть вашим псом, — пробормотал патрульный, залезая обратно в машину.

Вместе с довольным Стенли и недовольным Джулиусом мы вернулись домой, где я тщательно прокипятил мяч.

Этот самый мячик я и взял с собой в горы. И сейчас, выйдя за дом, я бросил его Стенли — недалеко, совсем не так, как прежде — и он радостно устремился за ним и принес его мне в зубах. К ловле мяча он всегда относился очень серьезно.

Немного погодя мы отправились в Меркский лес, где больше всего любил гулять Стенли. Что-то в этом лесу его особенно привлекало: он бегал между деревьями, лая от восторга, приносил мне ветки, а порой — мертвых мышей и птичек.

Джулиуса и Девона я оставил в фургоне, а сам вместе со Стенли углубился в лес. Я присел на бревно; он подошел и положил голову мне на колени. Мы обнялись и долго-долго не могли разжать объятий. Потом мы навестили другие любимые места Стенли — Баттенкилл и озеро. Я бросал ему мячик, и он гонялся за ним, но, как только Стенли начинал задыхаться, мы прекращали игру. Я хотел запомнить его здоровым и полным сил.

К вечеру Стенли совершенно выдохся и без сил рухнул на свою лежанку; однако все еще вилял хвостом, а когда я подошел его обнять, даже умудрился лизнуть меня в лицо. Заснул он около полуночи.

Он мирно спал, а я смотрел на него, чувствуя, что глаза мои наполняются слезами. Как хотелось мне, чтобы он умер в своей постели! Как стремился я избавить его и себя от надвигающегося ужаса следующей недели!

Я зарабатываю на жизнь рассказами о том и о сем, так что, казалось бы, должен всегда уметь найти нужные слова. Но описать, что я чувствовал тогда… Нет, не могу. Не хватает слов. Боль, скорбь, страх перед неминуемым — и благодарность Стенли за то, что его любовь и дружба скрашивали мою жизнь все эти семь лет.

На закате все мы отправились на прогулку по горам — последнюю прогулку Стенли. Побывали на его любимой лужайке, где он с таким удовольствием нюхал цветы и траву и любовался птицами. Сколько прекрасных часов провели мы здесь втроем! Мы сидели на траве, перекусывали, любовались горными просторами, и легкий западный ветерок ласкал мне лицо и ерошил собачью шерсть.

Когда мы вернулись, я предложил Стенли мячик — но он посмотрел на него равнодушно, отправился к себе на лежанку и не сходил оттуда до следующего утра — молчаливое подтверждение того, что я принял правильное решение. И все же мне было больно. Невероятно больно.

Что ж, по крайней мере мы постарались устроить Стенли достойные проводы.

Четыре дня спустя, в восемь утра, я отвез Стенли в клинику доктора Кинг. Медсестра спросила, хочу ли я присутствовать при инъекции. Разумеется, я ответил «да» — не мог же я оставить Стенли умирать в одиночестве!

Доктор Кинг молчала.

— Вы уверены, что мы поступаем правильно? — спросил я ее еще раз.

Она молча кивнула. Оба мы понимали: чем меньше слов, тем лучше.

Я сел рядом с ним на пол, прижал его к себе, положил рядом его любимый синий мяч. Доктор Кинг набрала в шприц желтое анестезирующее средство и сделала ему укол. Через несколько минут он перестанет что-либо чувствовать, объяснила она.

Меня охватила отчаянная паника. Что, если все отменить? Может быть, еще не поздно? Но усилием воли я подавил в себе страх.

— Спасибо тебе, — говорил я, крепко обнимая Стенли. — Спасибо, что был рядом со мной.

Стенли забеспокоился. Попытался подняться на ноги — но лапы его не слушались. Он выглядел растерянным, не понимал, что происходит: должно быть, перед глазами у него все качалось и плыло. Он несколько раз лизнул мне руки, потом начал кашлять и дрожать.

— Я люблю тебя, друг. Люблю тебя. Люблю. Люблю, — повторял я, задыхаясь от слез.

Зрачки его расширились, и он рухнул на пол, распластавшись и как-то неестественно разбросав лапы. Я уложил его как следует, мне хотелось, чтобы он ушел с достоинством. Как жаль, что в последний путь он отправлялся не на залитой солнцем лужайке, а на холодном, скользком, крытом линолеумом полу! Но, наверное, Стенли было уже все равно: едва ли он понимал, где он.

Через несколько минут в кабинет вошла доктор Кинг с другим шприцем и спросила, готов ли я. Я кивнул. Она сделала укол, и я положил руку на грудь Стенли, чтобы слышать, как остановится его благородное сердце.

Доктор Кинг приложила к мохнатой груди Стенли стетоскоп.

— Все кончено, — сказала она.

Я поцеловал его в нос, потрепал по голове и вышел из кабинета.

Я знал, что в приемной толпится очередь: в ней могут быть и дети, и незачем им видеть мое горе. Поэтому у дверей я остановился, глубоко вдохнул, собрался. Медсестра молча протянула мне пачку бумажных носовых платков. Я попрощался с ветеринаром; доктор Кинг, серьезная и печальная, ответила мне молчаливым кивком.

В приемной я увидел обычную толчею; в дальнем углу маленькая девочка тревожно прижимала к себе щенка с гноящимися глазами.

Я улыбнулся ей.

— Не беспокойся, — сказал я. — Вот увидишь, доктор Кинг вылечит твоего щенка.

Собачья гостиница

Вскоре после появления Девона я получил довольно заманчивое предложение от Миннесотского университета: прочесть у них осенью курс лекций о своих взглядах на технику и культуру.

Причиной приглашения послужила колонка, которую я веду регулярно на своем сайте. В выпуске, о котором идет речь, я рассуждал о том, что мы, американцы, разрабатываем все новые мощные технологии, но совершенно не задумываемся о том, как их применять. (Теперь, задумавшись об этом, понимаю, что часто люди примерно так же покупают собак.)

Мне нравились и Миннеаполис, и Сент-Пол, и я давно ждал случая получше узнать оба эти города. Университет мог заключить со мной договор на семестр, или на половину семестра, или всего на месяц. Так или иначе, перспектива провести несколько недель в беседах со студентами об Интернете и других новых технологиях меня весьма прельщала.

Предложение пришло от профессора Кэтлин Хансен из отдела по связям с общественностью. Кэтлин, как скоро выяснилось, принадлежала к тем людям, которым очень трудно сказать «нет». Чаще всего они просто не принимают отказа. Обычно я стараюсь держаться подальше от академической среды — политика меня пугает; но меня всегда тянуло к преподаванию, а небольшой срок работы гарантировал, что я смогу вовремя смыться.

И все же я не мог принять это предложение. У меня новая собака, объяснил я Кэтлин. Бордер-колли с трудной судьбой. Я его, можно сказать, спас. Он только-только начал мне доверять, только поверил, что я его не брошу. Нельзя оставлять его сейчас. Просто нельзя.

— Так возьмите его с собой! — ответила Кэтлин. — Мы найдем для вас квартиру, куда пускают жильцов с собаками, и, может быть, даже выхлопочем вам разрешение брать его с собой на лекции.

Хм… Поездка с нашим Адским Псом через всю страну либо сделает наши отношения крепче цемента, либо полностью их разрушит.

— А что, если бы он был терапевтической собакой?

— А он действительно терапевтическая собака?

— В сущности, да.

Говоря технически, так оно и было. Хотя Девона прежде всего готовили к соревнованиям по обидиенсу, проходил он и тренировку терапевтической собаки, работающей в больницах с жертвами инсультов и других заболеваний. Я даже возил его однажды в Реабилитационный институт Кесслера, где поправлялась после операции моя старая приятельница и завзятая собачница Пэт: ей не терпелось посмотреть на Девона, и она выхлопотала у врачей разрешение встретиться в холле со мной и с ним.

Я к этой идее отнесся скептически: неизвестно еще, что может натворить наш Адский Пес в больнице! Но Пэт умоляла ее порадовать, так что я надел на Девона поводок, провел его через автостоянку и ввел в холл. И снова мне довелось стать свидетелем удивительного преображения своего пса.

В холле в креслах-каталках сидели трое пациентов, двое из них — после ампутаций. Все они, как заранее объяснила мне Пэт, отчаянно скучали без своих домашних питомцев и очень хотели посмотреть на Девона. Осторожно, придерживая его на коротком поводке, я повел его к больным.

Девон подошел к первому креслу и лег на пол. Пожилая пациентка погладила его, а он в ответ лизнул ей руку и завилял хвостом. Затем перешел ко второму креслу и там повторил то же самое: не прыгал, не вставал на задние лапы, а лег на пол, спокойно позволил себя приласкать, раз-другой лизнул своего нового поклонника и пошел дальше. Когда из лифта появилась Пэт, он и с ней повел себя так же.

Так, значит, он и в самом деле лечебная собака! Обидно думать, сколько сил и нервов я мог бы сберечь, если бы догадался купить себе кресло-каталку и разъезжать в нем по окрестностям!

В больнице Девон показал себя таким милым и благовоспитанным животным, что медсестры пригласили меня пройтись по палатам и показать его другим больным. Девон держался с удивительным тактом и пониманием. Если кто-то не мог дотянуться до его головы, Девон приподнимался и клал голову ему на колени, чтобы его погладили.

Похоже, нахальным и неуправляемым он бывал только с теми, кто пытался им командовать.

Так началась новая фаза наших отношений. Теперь я брал Девона с собой повсюду — отправляясь к зубному врачу, в книжный магазин, на лекцию в Принстон. Девон любил бывать вместе со мной в новых местах, получать новые впечатления, вызывать восторженные ахи и охи зрителей. С каждым таким походом он становился все более спокойным и уверенным в себе, все лучше себя контролировал. Кажется, впервые он начал понимать, что он красавец, что людям нравится ласкать его, гладить и с ним разговаривать. Я почти что слышал его мысли: «Правда, овец здесь нет — но мне и без них неплохо. Я хожу, куда хочу, вокруг все время новые люди, и я им нравлюсь! Удивительно, но я в самом деле им нравлюсь!»

Через два дня после нашего разговора Кэтлин Хансен позвонила снова.

— Я переговорила с администрацией, сказала им, что вы хотите брать с собой на занятия лечебную собаку, и они согласились, — сообщила она.

И я снова понял: эта женщина способна добиться всего, чего захочет!

Поначалу я рассчитывал, что Джулиус и Стенли останутся дома, с Полой. Им вполне хватает общества друг друга, так что Поле они докучать не будут. А потом, вскоре после того, как я дал согласие в октябре отправиться в Миннесоту, остался один Джулиус.

Он был полной противоположностью Девону — флегматичный, терпеливый, очень привязанный к Поле, вполне довольный своим местом в жизни. Мне очень не хотелось его покидать (ему уже случалось оставаться без меня, но в первый раз он остался еще и без Стенли), но в конце концов мы решили, что это лучший выход. Мы с Девоном отправимся на поиски приключений, а Джулиус пусть остается там, где ему удобно и комфортно.

Однако, как я сказал Кэтлин, была еще одна проблема: я не хотел запихивать Девона в переноску и везти на самолете. Нетрудно было представить, как он это воспримет. Не беда, ответила она, университет арендует для вас машину.

Осталось разрешить лишь квартирный вопрос. Как выяснилось, ни в Миннеаполисе, ни в Сент-Поле почти не было предложений краткосрочной аренды жилья для людей с домашними животными. После долгих поисков университет нашел для нас лишь один вариант — огромный многоквартирный комплекс в северо-западном пригороде под названием Плимут, где квартиры сдавались корпоративным служащим, приезжающим в город в командировки, военным и другим временным жильцам. Квартира была далека от идеала, но ничего, решил я, как-нибудь выживем.

В конце сентября мы с Девоном погрузились в маленький арендованный «олдсмобил» и двинулись по шоссе 1–80 на запад, в Миннесоту.

Путешествие, как ни странно, прошло очень приятно. Я положил на заднее сиденье лежанку Девона; там он и провел большую часть пути. Порой он клал голову мне на плечо и смотрел, как несется нам навстречу шоссе, или коротко гавкал вслед проносившимся мимо грузовикам. А на остановках мы не только подкреплялись и заправляли машину, но и гуляли — я помнил, что Девону необходимо движение.

К этому времени он уже никогда и ни за чем не бегал, если не получал от меня специального сигнала — взмаха рукой и слов: «Взять, мальчик!» Тогда он срывался с места, с лаем отбегал от меня примерно на сотню метров — или до конца лужайки, — а затем еще быстрее, совсем как Старина Хемп, мчался обратно.

На остановках он выпрыгивал из машины, пробегал несколько шагов, затем останавливался и оборачивался ко мне. Если я говорил «нет», мы просто смотрели на проезжающие мимо автомобили. Если же я весело отвечал «да», он немедленно припадал к земле в классической пастушьей позе: голова и хвост опущены, глаза устремлены к горизонту, все тело напряжено, в любой момент готовый прыгнуть и устремиться в погоню.

Любимой его добычей оставались большие, оглушительно рычащие грузовики. Я держал руку в позиции «сидеть», а он не сводил с меня глаз, пока грузовик не подъезжал совсем близко. Тогда я взмахивал рукой и говорил: «Давай!» или «Взять!». Вмиг Девон снарядом срывался с места, мчался так, что под ним не видно было ног, затем разворачивался и, сияя от счастья, бежал обратно.

Думаю, так он не веселился бы даже где-нибудь в северном Уэльсе, присматривая за стадом.

В первую ночь мы остановились на ночлег в мотеле Ховарда Джонсона в Коламбусе, штат Огайо. И здесь Девон обрел свой рай.

Мотель располагался прямо на шоссе, узкая лужайка перед ним была отгорожена от дороги огромным забором. И вдоль этого забора один за другим проносились мимо нас, кажется, самые большие и громкие грузовики на свете!

Не меньше часа мы с Девоном просидели на лужайке: я выслеживал гигантскую рычащую добычу, а Девон по моему сигналу бросался в погоню — и возвращался хоть и ни с чем, но неизменно довольный.

Когда стемнело, мы неохотно вернулись в мотель, и я позвонил Поле.

— Чудесно провели вечер, — сообщил я. — Охотились за трейлерами на 1–80. Довольны, но страшно устали и отправляемся спать.

Наступило долгое молчание.

— Рада за вас обоих, — сказала наконец моя жена. — Похоже, путешествия в самом деле расширяют кругозор.

После этого мы выбирали мотели тщательно, обращая особое внимание на такое удобство, как забор вдоль дороги и лужайка за ним. Девон очень быстро привык к жизни в мотелях. Он ждал, пока я засну, а затем забирался ко мне в постель. Проснувшись, я всякий раз обнаруживал его у себя под боком. Он был спокоен и счастлив — а я всякий раз, взглянув на него, благодарил судьбу за то, что в мою жизнь вошел этот пес.

Жилищный комплекс, где нас поселили, я немедленно прозвал «собачьей гостиницей». Располагался он в сорока километрах от Миннеаполиса — расстояние немалое, и немалая жертва, принесенная мною ради пса, даже такого, как Девон. Комплекс многоквартирных домов представлял собой нечто вроде гостиницы для временно проживающих: командированных, военных, которых перебрасывали с одного места на другое, и тому подобное. Никто не собирался оставаться здесь надолго. Единственное, что связывало нас всех, — собаки.

Комплекс простирался на несколько километров, и собаки были здесь повсюду: дремали на балконах, лаяли из-за дверей, гуляли по лужайкам и берегам близлежащего озера, бегали по островкам пожелтелой травы. Собаки встречались здесь буквально на каждом шагу: одни — с поводками, другие — нет. Немало было среди них крупных рабочих псов, явно непривычных к жизни в квартире. Большую часть времени они лаяли на других собак.

Самым радостным сюрпризом для нас стало озеро, по берегам которого Девон бегал без поводка. Более того, в соседнем парке обнаружился длинный забор, идущий вдоль шоссе, по которому в любое время суток с грохотом проносились грузовики. Девон гонялся за ними до изнеможения.

Меня поражала его способность адаптироваться к совершенно новым условиям. Утром, после прогулки, мы отправлялись в Миннеаполис и ставили машину в университетский гараж. На другой стороне улицы, в трех кварталах от здания, где я читал свой курс, имелось кафе, где подавали кофе, пирожные и сандвичи. Я привязывал Дева к столбу, заходил внутрь и заказывал завтрак навынос; тем временем вокруг Девона собиралась восторженная толпа почитателей — каждому хотелось его погладить, потрепать и приласкать. Девон обожал внимание. Не раз я замечал, как он смотрит через окно на меня, ловит мой взгляд, словно спрашивает: «Все нормально? Мне можно повеселиться?»

Однажды в дождливый день, заметив, что Девон снаружи мокнет под дождем, хозяин кафе упрекнул меня за то, что я не беру его с собой внутрь. Так Девон стал чем-то вроде талисмана этого места: он переходил от столика к столику и здоровался с посетителями. Я не уставал поражаться его уму и такту. Никогда Девон никому не навязывался: он подходил к столику, садился и ждал и, если его не подзывали, просто шел дальше.

Мы с Девоном многим обязаны Миннесотскому университету. И от студентов, и от профессоров мы видели только самое теплое и дружеское отношение. Дев обзавелся в университете множеством поклонников.

С полдюжины людей предлагали погулять с ним, когда я занят или читаю лекции. И этот удивительный пес, всего каких-нибудь два месяца назад готовый выпрыгивать вслед за мной в окно, теперь спокойно уходил гулять с незнакомцами. Кажется, особенно ему нравились женщины. А потом мои добровольные помощники с восторгом рассказывали о его дружелюбии, добродушии и о том, как занимают его ленивые, откормленные кампусные белки.

В аудитории, едва я начинал говорить, он растягивался на полу и засыпал. В обед мы отправлялись на прогулку по парку, расположенному на берегах Миссисипи: здесь Девон мог вволю побегать и размяться. Затем мы возвращались ко мне в кабинет: я работал, а Девон сворачивался в уголке на собачьей лежанке, которую я ему здесь поставил.

Кажется, он сам не верил своему счастью. Целыми днями он со мной, каждый день видит что-то новое, за ним ходит толпа почитателей. Вернувшись в «собачью гостиницу», он сидел во внутреннем дворике, дышал прохладным вечерним воздухом. По вечерам во дворик высыпали собаки всех пород, размеров, расцветок и характеров: пудели, овчарки, пойнтеры, таксы, маленькие визгливые терьеры — вся эта разнокалиберная свора лаяла и скулила, и порой в этом нестройном хоре раздавалось и басовитое гавканье Девона.

За весь этот месяц мы, кажется, не разлучались больше чем на двадцать-тридцать минут. Я скучал по Поле и Джулиусу, да и к своим студентам привязался сильнее, чем ожидал. Однако путешествие в Миннесоту стало счастьем для нас обоих.

Оно укрепило нашу связь, научило нас доверять друг другу. Девон показал мне пример терпения и верности — и взамен нашел дом и друга. А я в «собачьей гостинице», рядом с верным и благородным псом, слишком хорошо знающим, что значит потеряться и вновь найтись, кажется, начал вновь обретать давно потерянную веру.

Даже в Миннесоте я продолжал регулярно созваниваться с Дианой и рассказывать ей о прогрессе в поведении Девона. Она слушала меня с неизменным интересом и удовольствием. Наши погони за грузовиками из-за забора представлялись ей слишком рискованной игрой: может случиться, говорила она, что Девон забудется или неправильно поймет команду и вылетит на улицу — с овчарками такое случается.

Тем временем у Девона появилось новое развлечение: его внимание привлекли дикие гуси.

Гуси на Среднем Западе откормленные и нахальные. Многие из них даже не трудятся улетать на зиму — зачем, когда у людей есть помойки, а на помойках так легко отыскать всякие-разные вкусности? Миннеаполис — прекрасный город, но, честно говоря, гусиные экскременты, толстым слоем покрывающие большую часть лужаек, особенно возле озера, его не украшают.

Однажды днем, когда мы с Девоном гуляли в парке, к нам подошли несколько родителей с детьми и спросили, верно ли, что Девон — бордер-колли. Они кое-что слышали о бордер-колли, осторожно продолжали родители. И вот в чем проблема: детям негде поиграть в футбол, потому что все футбольные поля возле комплекса буквально усеяны гусиным пометом. Гуси становятся все наглее: скоро они, пожалуй, вовсе выживут отсюда людей. Не разрешу ли я Девону их отпугнуть?

Конечно, ответил я. Почему бы не попробовать, например, завтра утром, тем более что это суббота?

Мне и самому было любопытно, способны ли инстинкты Девона, до сих пор лишь осложнявшие мне жизнь, сослужить людям полезную службу. Не раз приходилось слышать истории о том, как отчаянно дикие гуси защищают свои гнездовья от людей и собак. Интересно, как поступит в такой ситуации Девон?

На следующее утро мы торжественно отправились выполнять возложенную на нас миссию. На поле, у забора, нас ждали люди, подходившие к нам вчера, а с ними — другие родители, тренеры и игроки. Прямо перед нами, примерно в пятидесяти метрах, толклись, должно быть, сотни две крупных, жирных, нагло гогочущих гусей. Если они и заметили нас с Девоном, то виду не подали и, во всяком случае, явно не собирались трогаться с места.

Девон удивленно взглянул на меня, затем на забор, по ту сторону которого он обычно гонялся за автомобилями. На толпу он поначалу не обращал внимания. Но вот кто-то из детей начал подбадривать его криками: «Давай, Девон! Давай, Девон!» Услышав это, Девон принял, как я это называю, «охотничью стойку»: он припал к земле, низко опустил голову и приготовился прыгнуть.

Я тоже решил его «завести».

— Ну что, готов? Готов? Готов? — спрашивал я, стараясь, чтобы с каждым разом голос звучал все более возбужденно.

Теперь Девон был готов к работе: он напрягся всем телом, покосился на меня, затем снова устремил взгляд вперед. Гуси громко закричали, и это, кажется, в первый раз привлекло его внимание. Вокруг нас собиралось все больше родителей и детей. Я чувствовал: опозориться нельзя.

— Давай, друг, — прошептал я Девону. — Старина Хемп смотрит на нас. Не подведи.

Он тряхнул головой, понимая, что я чего-то от него хочу, но пока не понимая чего. В глазах его я читал готовность выполнить любой мой приказ — только бы понять, что от него требуется!

Но, когда группа гусей начала двигаться, Девон начал понимать. В конце концов, больше всего на свете он любил за кем-нибудь гоняться! Он присел еще ниже; глаза его с необыкновенной быстротой скользили от гусей к моей поднятой руке и обратно.

— Готов? Готов, мальчик?

Наконец я махнул рукой и завопил:

— Девон, ВЗЯТЬ!

Он рванулся с места прежде, чем я успел договорить, взметая на своем пути клубы пыли. Обогнул стаю гусей по широкой дуге, словно присматриваясь и выверяя свои действия. Гуси развернулись к нему, и двое из них, подтверждая свою репутацию, приготовились защищаться.

Что ж, остается только пожелать им удачи, сказал я себе, вспомнив собственные бесконечные сражения с Девоном. Я видел, что их нахальство его по-настоящему разозлило. Он начал яростно лаять, затем метнулся к двум вожакам, проскользнув у них за спиной, отрезал их от стада и повернулся лицом к остальным.

На кону стояла честь всего рода бордер-колли. Мне чудилось, что над футбольным полем парит призрак Старины Хемпа.

Вдруг мой пес развернулся и атаковал вожаков стаи. Увидев черно-белый клубок шерсти, несущийся на них со скоростью ракеты, гуси поняли, что драться им вовсе не хочется, и взмыли в воздух. С торжествующим лаем Девон бросился на остальных.

На поле началась страшная суматоха: крики, заполошное гоготание и хлопанье крыльев.

— Ура, Девон! Молодец, Девон! — взлетел над полем хор детских и взрослых голосов.

Девон в последний раз презрительно гавкнул и помчался через поле ко мне, виляя хвостом. Уши его стояли торчком, грудь высоко вздымалась: передо мной был счастливый пес, выполнивший свою задачу и готовый принять заслуженную хвалу и награду. Я угостил его собачьим печеньем, почесал за ухом и сказал, что он необыкновенно умный и храбрый пес, настоящая гордость своей породы.

Мы отправились домой, где я немного поработал, а после игры снова вернулись на поле. Гуси возвращались еще четыре или пять раз — не могу сказать, те же самые или другие, — но теперь Девону поощрений не требовалось. Оказавшись на краю поля, он немедленно принимал боевую стойку. На третий раз, чтобы очистить поле, ему понадобилось не больше минуты. Это оказалось еще интереснее, чем гонять грузовики, хотя иной раз он и бросал задумчивый взгляд в сторону шоссе.

Так мы начали дважды в день (а по выходным — и чаще) навещать футбольное поле. Гусиного помета становилось все меньше, а поклонников у Девона — все больше. Представляю, как скучали по нам в «собачьей гостинице», когда мы уехали домой!

Я позвонил Поле, чтобы рассказать о нашем триумфе. Однако не стал говорить ей, что в последней беседе с Дианой она рассказала мне кое-что интересное. В ее новом двенадцатинедельном помете есть один щенок — очень славный: красивый, добрый, необыкновенно ласковый. Но, к сожалению, он страдает дефектом зрения, специфическим врожденным заболеванием, поражающим некоторую часть собак этой породы. Дефект выражен слабо, возможно, он не повлияет на его зрение, однако это означает, что ни для выставок, ни для разведения пес не годится, и сейчас Диана подыскивает ему дом.

Конечно, вряд ли я соглашусь взять еще одну собаку, и все же она не может отделаться от мысли о том, каким хорошим товарищем стал бы этот щенок для Девона. Он тихий, миролюбивый, совсем не лидер по характеру. Для Девона он был бы подходящим товарищем, он не стал бы подвергать сомнению его авторитет. Но нет, нет, она понимает, что для меня это слишком сложно. Пожалуй, она оставит щенка себе.

«Понимаешь, — написала она в электронном письме, — встречаются иногда такие собаки, с которыми заводчик просто не может расстаться».

И прислала фотографию — просто чтобы я взглянул.

Что за дьявольская хитрость! Разумеется, Диана прекрасно понимала, что произойдет, как только я увижу эту взъерошенную мордаху с огромными, изумленно распахнутыми глазищами.

Но… еще одна собака? Да ни за что! Только что опытным путем я установил, что три пса в доме — это уж слишком! И все же… я уже знал, как его назову. Едва я взглянул на него, как само собой придумалось имя. Гомер. Конечно же, он Гомер!

«Жаль, но я в самом деле совершенно не могу брать сейчас щенка», — написал я, и Диана ответила: конечно, конечно, она все понимает. Она просто размышляла вслух.

Я спросил — просто из любопытства, разумеется, — как, по ее мнению, уживется щенок с Джулиусом и с Девоном, который только-только начал ощущать себя в безопасности. Что ж, ответила Диана, она уверена, что Джулиус возражать не будет. Если уж он Девона не испугался, конечно, не испугается игривого и ласкового малыша!

И она нарисовала мне такую картину: я работаю, Джулиус, как всегда, дремлет у моих ног, а Гомер и Девон носятся по двору, роют норы, играют друг с другом. Двум овчаркам всегда найдется чем заняться вместе, так что мне не придется уделять им много времени. А Девон научит Гомера всему, что должен уметь настоящий бордер-колли.

В ее словах была неоспоримая логика. Я стремился к тому, чтобы Девон бегал и играл до изнеможения, но чаще случалось наоборот — первым выдыхался я сам. Быть может, нам стоит разбиться на пары: я — с Джулиусом, Гомер — с Девоном. Пожалуй, в этом будет смысл. Однако дрессировка… и клочья собачьей шерсти на одежде… и счета от ветеринара… и прогулки…

Всю дорогу домой я размышлял об этом, но так и не принял решения. Через три недели после возвращения я отправился в Чикаго на съемки «Шоу Опры Уинфри», где мне предстояло рассказывать о своей книге «Бегом в горы». За неделю до того продюсер Опры вместе с командой операторов приехал в нашу горную хижину, чтобы снять меня, Полу, Девона и Джулиуса. На пленке мы гуляли по лугу и вдоль озера.

Во время шоу Уинфри внимательно смотрела пленку. Когда начался перерыв на рекламу, она склонилась ко мне и заговорила с удивительной теплотой и открытостью:

— Какие прекрасные у вас собаки! — По тону, каким это было сказано, я сразу опознал в ней собачницу. — У меня тоже есть парочка. А это бордер-колли?

Я коротко рассказал ей историю Девона. Легко было понять, почему Уинфри так популярна: она из тех людей, которым хочется доверять. Не теряя времени, я решил спросить у нее совета.

— Госпожа Уинфри, — обратился я к телевизионной жрице, — та заводчица, у которой я взял Девона, сейчас предлагает мне щенка. Говорит, он очень милый и ласковый. Не знаю, что делать: мы сейчас совсем не можем обзаводиться третьей собакой…

Она внимательно посмотрела мне в глаза — и я понял, что не смогу ей солгать.

— А вы хотите его взять?

— Ну… да. Сам не понимаю почему, но очень хочу.

— Так возьмите его, Джон, — решительно ответила она. — Если вы действительно этого хотите — сделайте.

Пауза кончилась, камера повернулась к нам, и мы вернулись к интервью.

После шоу я бросился к телефону, чтобы позвонить Поле. Она уже слышала о щенке, но я уверял ее, что все это чистые фантазии. Она, однако, мне не верила, и, как выяснилось, была права.

— Милая, у меня отличная новость, — сообщил я. — Опра посоветовала нам взять щенка!

— Что?

— Опра! Опра Уинфри только что сказала, что мне стоит взять щенка, если я действительно этого хочу. А я действительно хочу!

— О боже! — только и ответила моя жена.

Встреча и прощание

Вспомнив нашу первую встречу с Девоном, я попросил Диану отправить Гомера самолетом в Олбени — небольшой и довольно тихий аэропорт. Там, думалось мне, наше знакомство пройдет спокойнее. А сразу после знакомства мы поедем в горы, где ему будет легче освоиться.

Я не ожидал никаких трудностей. Диана рассказывала, что у Гомера спокойный, веселый и добродушный нрав; за всю свою шестимесячную жизнь он не испытал никаких серьезных потрясений. Он не станет ссориться с Девоном или подвергать сомнению его авторитет. Борьба за власть Гомера не интересует.

— Он один из немногих псов, в которых даже Девон не увидит никакой угрозы, — обещала Диана.

Джулиус меня не беспокоил. С возрастом он становился все спокойнее и флегматичнее. Теперь ему хватало одной утренней прогулки; потом он мог спокойно дремать весь день, довольный тем, что мы с Полой рядом. С ним, думал я, проблем не будет.

Итак, ноябрьским вечером я посадил Девона в «трупер», и мы отправились в аэропорт Олбени, расположенный примерно в часе пути от моей лесной хижины. Девона я оставил на заднем сиденье, а сам пошел знакомиться с новичком.

На этот раз переноска не дергалась в руках у носильщиков. Женщины-багажные служащие, выкатившие ее мне навстречу, заглядывали внутрь и умильно ворковали.

— Какой лапочка! — говорили они. — Все старается нас лизнуть. Ну что за прелесть!

Я открыл переноску — щелк! — и просунул руку внутрь. Гомер забился в угол. Что-то во мне его напугало: он дрожал. Я дотянулся до него, пристегнул к ошейнику поводок и осторожно потянул его к выходу. Яркие огни, багажная «карусель» и огромный незнакомец в бейсболке «Янки», как видно, привели щенка в ужас. Я взял его на руки, а какой-то добрый самаритянин, наблюдавший за нашей драматической встречей, предложил понести переноску.

В Гомере меня больше всего поразили — и продолжают поражать — глаза: огромные, яркие, необыкновенно выразительные. В остальном вид у него был далеко не такой впечатляющий, как у Девона. Вместо гладкой блестящей шкуры — взъерошенная щенячья шерсть. Девон немного походил на волка, Гомер — скорее на лисичку. В Девоне с первого взгляда чувствовалось благородство, гордость, несгибаемая воля; Гомер, казалось, был создан для того, чтобы беззаботно бегать и играть. Девон был красив, даже величествен; к Гомеру куда больше подходило слово «милый».

Однако он, как и Девон, с интересом оглядывался по сторонам, жадно впитывая все новое и незнакомое, что представало его взору.

Выйдя на улицу, я поблагодарил своего благодетеля и повел робеющего Гомера на поводке к фургону, чтобы познакомить его с новым товарищем. Какой разительный контраст с прибытием Девона! — думал я.

К другим собакам Девон, как правило, был равнодушен. Ни разу он не нападал на чужих собак, хотя иной раз гавкал на тех, кто чересчур нахально лез ему в самую морду. Тем более поразило меня то, что произошло дальше.

Едва я открыл дверцу фургона, как Девон с рычанием вылетел наружу, опрокинул Гомера и попытался вцепиться ему в горло. Гомер отчаянно завизжал.

Я отшвырнул Девона пинком. Он воззрился на меня в ярости, вполне мне понятной. Его мысли были ясны, как книга: «Знаю, что ты задумал, — как бы говорил он. — Так вот, имей в виду: пока я жив, эта малявка не войдет в нашу машину, в наш дом, в нашу жизнь! Я заслужил место рядом с тобой — а для него здесь места нет и не будет!»

Гомер (у него, как я скоро узнал, имелась склонность драматизировать события) продолжал визжать и скулить так, словно его режут. Я взял его на руки и посадил на одеяло, расстеленное на переднем сиденье, потом перегнулся назад и на всякий случай пристегнул Девона к ручке дверцы. Девон сердито зарычал, и Гомер снова взвизгнул.

Повернувшись к Девону, я взял его обеими руками за морду и объяснил ему решительным полушепотом, что этот щенок теперь будет жить с нами и Девону лучше с этим смириться, а если я услышу еще хоть один рык, то пусть он пеняет на себя. Девон наградил меня убийственным взглядом: он все понял, но сдаваться не собирался.

Гомер, успокоившись, свернулся клубочком на одеяле и принялся грызть маленькие щенячьи печенья. Всю обратную дорогу я гладил его по голове, а Девон со своего места пожирал нас обоих сердитым взглядом.

Добравшись до хижины, я вывел обоих псов из фургона. Девон немедленно снова попытался броситься на Гомера; тот завизжал, а я заорал на Девона. Джулиус, с нетерпением ожидавший нашего возвращения, встретил малыша тепло и радостно. Гомер, существо отнюдь не глупое, немедленно проникся к нему симпатией и через несколько минут уже хвостом ходил за ним.

Когда мы вышли на прогулку, Гомер бегал вокруг Джулиуса и все старался спрятаться у него под брюхом. На меня и на Девона он поглядывал с почти что равным ужасом.

Словом, все оказалось не так просто, как я надеялся. Когда мы вернулись домой, Гомер весело бросился ко мне — и вдруг застыл. Оглянувшись, я увидел позади себя Девона: он припал к полу, словно готовился прыгнуть, и не сводил со щенка настороженных глаз. Я выгнал Девона на улицу, затем сел на ковер и стал ждать.

Поколебавшись, Гомер нерешительно подполз ко мне и лизнул мне руку. Я почесал ему живот и угостил собачьим печеньем. Джулиус — у него всегда было благородное сердце — тоже подошел ободрить и успокоить новичка. Ему не приходилось опасаться за свое место в мире: его любили с самого рождения.

Но Гомер боязливо оглядывался вокруг в поисках Адского Пса. К счастью, он не видел того, что видел я: за стеклянной дверью стройный силуэт Девона в лунном свете. Девон не отрывал глаз от Гомера; должно быть, подумалось мне, он считает меня предателем.

Гомер оказался совсем другим.

Жизнь с Девоном была полна неожиданностей. Никогда не знаешь, чего от него ожидать: сейчас он виляет хвостом и лезет «целоваться», а через минуту выкинет какую-нибудь штуку. Он по-прежнему, хоть и не так часто, подвергал сомнению мой авторитет — и даже когда выполнял команды, предпочитал выполнять их как-нибудь по-своему.

Гомер был не таков. У него не было ни малейшего желания сражаться — ни со мной, ни с Девоном. Чтобы заставить его повиноваться, не требовалось ни кричать, ни бросать на землю совок или цепь, он охотно слушался меня, и все, что ему было нужно, — четкое и понятное объяснение, чего я от него хочу.

Дважды в день я оставлял Девона дома и на четверть часа выводил Гомера в парк, на занятия. Когда мы возвращались, Девон находил какой-нибудь способ выразить свое недовольство. Не раз я находил то пару вилок из кухонного стола на диване в гостиной, то диванные подушки — на полу, то ботинки в прихожей оказывались свалены в кучу. Старый прием, значение которого было мне уже хорошо известно: «Не оставляй меня одного — а то пожалеешь!»

Девон удивительно четко сознавал пределы допустимого. Он никогда не ломал и не портил вещи — и никогда не давал себя поймать. Он был неуязвим: да, в сущности, и наказывать его не требовалось — он ведь не причинял никакого вреда. Если бы все собаки сообщали хозяевам о своем недовольстве лишь такими способами, думаю, жизнь собачников стала бы намного легче.

Однако меня беспокоила его неприязнь к Гомеру. Скоро Гомер перестал подходить ко мне, когда я смотрел телевизор, и запрыгивать по утрам ко мне в постель. Однако на прогулках, когда я наклонялся, чтобы его погладить или потрепать, он прыгал и повизгивал от радости. Как и Девон, он старался не выпускать меня из виду, ходил за мной из комнаты в комнату. Однако сесть рядом со мной опасался, страшась злобных взглядов, которые бросал на него Девон.

Диана советовала мне надавить на Девона.

— Плохо, что он не позволяет Гомеру к тебе подходить, — предупредила она. — Кому можно, а кому нельзя сидеть рядом с тобой — решать только тебе.

Диана так же добавила, что Девон всегда будет в нашей «стае» доминантом, вторым после меня. Как доминанту, ему полагаются определенные привилегии: он вправе первым приниматься за еду, выбирать себе лучшие куски и самые интересные игрушки. Но я — вожак, и никто не должен диктовать мне свою волю.

По крайней мере с Джулиусом у Гомера никаких проблем не было. Эти двое, что называется, влюбились друг в друга с первого взгляда. Отношения у них сложились дружеские и ласковые, как у дедушки и внука. Когда Девон бросал на Гомера злобный взгляд или отбирал у него игрушку, Гомер ретировался и бежал за утешением к Джулиусу. Словом, они стали закадычными друзьями.

Порой мы с овчарками уходили гулять на два-три часа и оставляли Джулиуса дремать во дворе. Часто, вернувшись, мы обнаруживали, что за это время он даже не шевельнулся. Он становился все ленивее и флегматичнее; должно быть, это возраст, думал я.

А у нас с Девоном началась война из-за Гомера. Гомер перестал подходить на мой зов: это было недопустимо, а на улице — и опасно. Но, когда я надевал на него поводок, «подтягивал» к себе, а затем вознаграждал похвалой и угощением, Девон свирепо бросался на нас и один раз даже цапнул Гомера, за что получил по голове свернутым журналом. В Гомере он чувствовал угрозу своему с таким трудом завоеванному положению — и готов был защищаться любыми средствами.

Гомер определенно был пацифистом по натуре: страшно боялся конфликтов и готов был на все, чтобы их избежать. Скоро он начал убегать и прятаться, когда я звал его гулять или хотел расчесать ему шерсть — определенно для того, чтобы угодить Девону. Я оказался в сложном положении. Если я сдамся, то потеряю свой авторитет и Девон вообще перестанет меня слушаться. А если буду настаивать на подчинении — рискую превратить новичка в невротика.

Я решил прибегнуть к новой стратегии: как только Девон начинал демонстрировать Гомеру свою силу, даже просто смотрел угрожающе, я выгонял его во двор, где он не мог видеть, что происходит. Это иногда помогало.

Заниматься мы начали вместе, чтобы Девон мог показать новичку, как выполнять команды. В правой руке я держал цепь, а левую вытягивал в положении «сидеть»: стоило Девону угрожающе двинуться к малышу, как я со звоном швырял цепь на землю перед его носом. Поначалу Гомера это пугало до смерти, но, как я сказал, он был сообразителен и через неделю-две понял, что кричу и гремлю я на Девона, а не на него, а его, наоборот, защищаю.

Постепенно малыш становился смелее, активнее и увереннее в себе. Он по-прежнему побаивался Девона, но день ото дня его страх отступал. Теперь, когда я звал его, он бросался ко мне, самозабвенно виляя хвостом — живая аллегория собачьего счастья.

У него появились друзья среди соседей. Как и Джулиус, он отличался обаянием и вызывал всеобщую симпатию. В наших отношениях с Девоном наступило что-то вроде перемирия: напряжение оставалось, но открытая борьба подходила к концу.

Приближалась зима, и я все чаще замечал, что Джулиус уже не тот, что прежде. На прогулках он ходил так медленно, что порой мне приходилось выгуливать его в одиночку. Со мной он был по-прежнему ласков и игрив, но не стремился выходить из дома и, казалось, ощутимо терял силы. Я начал понимать: дело не в старости.

В декабре, полный дурных предчувствий, я повез его к ветеринару. Новая беседа с доктором Кинг — и новый страшный диагноз: рак толстой кишки. Тот же холодный пол, те же прощальные объятия. Когда доктор Кинг и медсестра делали ему укол, Джулиус порывался лизнуть им руки.

— Глупый ты пес, — проговорил я дрожащим голосом, положив его голову к себе на колени. — Прекрати лизаться. Неужели ты не понимаешь, что тебя убивают?

Гладя его по голове и стараясь не плакать, я тихо рассказывал Джулиусу, что, если есть на свете рай, он, конечно, заслужил там местечко. Он будет вечно лежать на вершине горы и смотреть вниз, в цветущую долину. А вокруг будет множество цветов, так что он сможет нюхать их, даже не вставая. Всегда будет светить солнце. И еще там будут горы собачьих чипсов с арахисовой пастой; съешь один — на его месте тут же появится новый.

А внизу, в зеленой долине, на глазах у Джулиуса будут заниматься своими делами лисы, кролики, олени и еноты. Но между ними и Джулиусом будет течь глубокая и быстрая река. Зачем? А для того, чтобы он не чувствовал себя обязанным гоняться за дикими зверями или вообще как-то на них реагировать. Пусть он свободно созерцает жизнь и размышляет о ее тайнах.

И конечно, дети. Толпы маленьких детей, которых он так любит. Каждый день они будут выстраиваться к нему в очередь: больные дети, дети, которых укусил какой-нибудь глупый пес, дети, которые боятся собак или просто никогда не видели собаку вблизи. Пусть подходят к нему — робко, цепляясь за руку отца или матери. А он — как всегда, осторожно и плавно, чтобы их не напугать, — будет подниматься на задние лапы и лизать их в щеки. И пусть каждый ребенок, которому выпадет обнять Джулиуса, навсегда полюбит собак.

Еще я сказал, что Стенли тоже будет там, в собачьем раю; старые друзья встретятся снова — и уже никогда не расстанутся.

Не помню, что я еще говорил. Помню только, что, несмотря на все мои усилия, голос у меня дрожал и прерывался от слез. Но Джулиус этого уже не слышал.

Эмма, моя дочь, позвонила домой и спросила, как я.

— Пустота в сердце, — ответил я. — Страшная пустота — и боюсь, она никогда не заполнится.

Порой я начинал давиться слезами в самые неподходящие моменты: у компьютера, или в машине, или по утрам, когда видел в углу пустую собачью лежанку.

Меня спрашивают: не предполагал ли я, хотя бы подсознательно, что Джулиус и Стенли недолго останутся со мною, когда взял в дом Девона и Гомера? Честно говоря, не знаю. Быть может, сам того не осознавая, я замечал, что они становятся вялыми и медлительными. Но сознательно мысль о скорой смерти лабрадоров не приходила мне в голову. Я не сомневался, что они проживут по крайней мере еще несколько лет: научат новичков всему, что умеют сами, покажут им все свои любимые места в горах. Но вышло иначе, и теперь у меня снова жили только два пса.

Девон порой оглядывался в поисках Джулиуса, но, сказать по правде, был только рад, что теперь мое внимание принадлежит не троим, а всего лишь двоим. Гомер тяжело переживал разлуку. Целыми днями он бродил по дому в поисках своего друга. Я брал его к себе на колени; не знаю, утешало ли это его, но меня утешало точно. Первая потеря, которую мы оплакивали вместе, связала нас прочными узами. Постепенно я заметил, что Гомер старается держаться поближе к Девону, а тот уже не косился на него свирепо, как на врага, и порой даже снисходил до того, чтобы его лизнуть. Кажется, мы снова становились «тремя мушкетерами».

Как и друзья, и любимые, собаки отмечают периоды в человеческой жизни, связывая одну эпоху с другой.

Джулиус и Стенли жили со мной в те годы, когда, бросив работать на медиакомпании и крупные коммерческие фирмы, я сделался одиноким писателем. Для нелюдимого одиночки псы стали отличными товарищами, хотя, конечно, человеческое общество заменить не могли. Невозможно было отплатить им за все, что они для меня сделали.

Когда в твою жизнь входит такой пес, как Девон, дни становятся настолько насыщенными, что память об этих дружелюбных и нетребовательных созданиях легко меркнет. Девон занимает очень много места: он — благословение и проклятие, его просто невозможно не замечать.

Например: через пару месяцев после появления Гомера, вернувшись домой из кино, мы с Полой обнаружили, что холодильник распахнут настежь. Из холодильника исчезла жареная курица, купленная в супермаркете и упакованная в пластиковый контейнер, который не так-то легко открыть. Хм… очевидно, кто-то позабыл плотно закрыть дверцу, а кто-то другой этим воспользовался. И мы догадывались кто.

В кухне я курицу не обнаружил. Девон при нашем появлении удрал наверх так бесшумно, что я бы его и не заметил, если бы в дверном проеме не мелькнул кончик хвоста. Я обыскал столовую и спальню — ничего. Но что-то высовывалось из-под черного кресла в гостиной. Нижняя часть контейнера! И — никаких следов курицы.

Опустившись на четвереньки, я обнаружил вторую половинку контейнера под диваном. Без единого следа зубов: контейнер не разгрызли, не разорвали, а просто открыли с такой ловкостью, для которой, как мне прежде казалось, необходимо иметь руки с пятью пальцами.

Курица весила килограмма полтора. Предположим, псу повезло — он нашел холодильник открытым, но как он ухитрился достать оттуда курицу, отнести в другую комнату, открыть контейнер, съесть все до последней косточки, не оставив ни единого следа на ковре, да еще и припрятать улики под мебелью?

Судьба курицы прояснилась на вечерней прогулке. Девон перехитрил сам себя: одного он не учел — у собак все, что попадает внутрь, быстро выходит наружу. Гомеру, как выяснилось, не досталось ни кусочка. Понимая, что куриные кости могут быть опасны, я позвонил доктору Кинг, и она посоветовала проверить кал на кровь. А в следующий раз, уходя из дома, проверять, закрыт ли холодильник.

Два дня спустя я купил на обед несколько тефтелей в таком же пластиковом контейнере и положил их в холодильник. Да, уходя, я проверил, закрыт ли он, да еще на всякий случай припер дверцу табуреткой. Час спустя, когда я вернулся из офиса, табуретка была отодвинута, холодильник открыт, а тефтели исчезли. Контейнер я снова нашел под черным креслом. А Девон при моем появлении поспешно удрал наверх.

Так у нас возникла новая проблема — и серьезная. Мне вовсе не улыбалось прятать еду от вороватого пса.

Особенно обеспокоило меня то, что Девон, вообще говоря, не слишком интересовался лакомствами. Значит, он либо демонстрирует недовольство тем, что его оставляют одного — держу пари, так оно и есть! — либо затеял игру, характерную для скучающего бордер-колли. В самом деле, открыть холодильник (видимо, носом), а потом и пластиковый контейнер (а это-то как ему удается?) — разве это не увлекательная задача?

Я был очень расстроен. В последнее время Девон вел себя почти идеально. Мне казалось, он делает это специально, чтобы мне насолить.

Полу все это скорее развлекало: она поражалась способностям изобретательного пса и заговаривала о том, что нам пора прятать кредитные карточки, ключи от машины и пароли от компьютера.

Значит, новая война. Что ж, мне не привыкать: в борьбе с Девоном я был ветераном, в шрамах и медалях, со множеством воспоминаний.

Я купил несколько бургеров из индейки, положил их в холодильник, надел пальто, вышел во двор и приложил ухо к двери. Несколько минут спустя за дверью раздался легкий, почти неразличимый звук. Я ворвался в дом и бросился на кухню.

Посреди кухни на полу стоял раскрытый контейнер с бургерами, а рядом сидел дрожащий от ужаса Гомер. Сам Девон предпринял тактическое отступление.

Да как он посмел? Я оглядел поле боя, готовясь к сражению… но в этот миг над головой у меня что-то щелкнуло, и кухня погрузилась в темноту. Лампочка перегорела. Вот и говорите после этого, что совпадений не бывает!

Неожиданность погасила мой гнев. Мне подумалось, что Пола права: в самом деле, все это забавно. В конце концов, Девон — бордер-колли, профессор Мориарти среди собак. Хитрые трюки и уловки — часть его жизни. И если я его люблю, должен принимать таким, какой он есть.

Я рассмеялся и сел на пол.

— Не бойся, малыш, — сказал я Гомеру; тот, обрадованный, тут же подбежал меня облизать.

— Девон! Спускайся, хитрец! — позвал я. — Не бойся, я не сержусь!

И в тот же миг Девон слетел вниз по лестнице, буквально снес с дороги Гомера и кинулся ко мне на колени. Мы крепко обнялись, а вокруг нас, не понимая, что происходит, прыгал Гомер.

Что мне оставалось делать? Только рассмеяться и смириться с тем, что ничто уже не будет как прежде. Это было нелегко: я очень скучал по Джулиусу и Стенли, по их спокойствию и надежности. Но их больше нет, а со мной остался этот невозможный пес, которого я люблю всем сердцем.

— Знаешь что? — сказал я ему. — За ловкость и изобретательность ты заслужил бургер.

Я достал из водонепроницаемого пластика бургеры и положил по куску индейки в миски Гомеру и Девону. Гомер радостно набросился на еду; но Девон к ней даже не прикоснулся. Он смотрел на индейку с презрением: очевидно, вся соль для него состояла в охоте.

Этот случай стал вторым переломом в моих бурных отношениях с Адским Псом — переломом к лучшему. Что с Девоном ни делай, он останется Девоном; можно исходить желчью по этому поводу, отравляя жизнь себе и собакам, а можно просто принять его таким, какой он есть.

Я включил компьютер, запустил поисковую программу и заказал на завтра целый набор замков и запоров на всю бытовую технику.

Потом взял две собачьи переноски, поставил их рядом, застелил одеялами, поставил туда воды, положил собачьих лакомств и костей. Получилась тихая, уютная пещерка для Девона и Гомера. Пусть Девон остается таким, как есть, но пусть привыкает и к переноске. Оба скоро полюбили свои «берлоги»: уходя куда-нибудь, мы с Полой запирали их там, и они ничуть не возражали. Я понял, что ругать Девона, читать ему нотации и призывать к порядку бесполезно: надо просто не давать ему возможности хулиганить.

Для Девона каждый день несет с собой новый опыт и новые приключения, и для меня, когда я с ним рядом, тоже. Его любовь и верность несомненны, и порой кажется, что он полностью мне подчиняется. Но это только кажется. Заключать, что он потерял интерес к холодильнику (или ко многим другим вещам), было бы большой ошибкой. Девон из тех парней, что никогда не сдаются.

Собачья жизнь

День у Девона и Гомера начинается в половине седьмого, когда я открываю глаза. Первое, что я вижу, — Девон: он неизменно сидит в паре метров от моей кровати, смотрит на меня и ждет сигнала.

Я взмахиваю рукой, и он тихо, чтобы не разбудить Полу, прыгает на кровать. Кладет голову мне на плечо, лижет мне руку или лицо. Затем глубоко вздыхает и закрывает глаза. Нам хорошо вместе; мы наслаждаемся обществом друг друга. Быть может, он вспоминает наши прежние битвы и радуется, что они давно позади.

Иногда до того, как зазвонит будильник Полы (это происходит в половине восьмого), Гомер потягивается, зевает, поднимается и подходит к кровати с другой стороны. Осторожно поглядывая на Девона, который все еще зорко следит за каждым его движением, он тихонько забирается на кровать, укладывается между мной и Полой и сворачивается клубком — любимая его поза. Несколько месяцев Девон не подпускал Гомера ко мне, но от Полы его никогда не отгонял: неудивительно, что эти двое прониклись друг к другу самой нежной симпатией.

Диана была права: из Девона и Гомера получилась прекрасная пара. Как она и обещала, Гомеру нравится ходить в подчиненных — и прекрасно, потому что Девон не согласился бы ни на что другое. Девон решает, кому что есть; Девон всегда и всюду ходит впереди; у Девона есть привилегии в общении со мной. Гомер со всем этим согласен. Он любит нас обоих и получает от нас ответную любовь, не задевая Девона и не угрожая его положению. Он вошел в нашу семью легко, никого не задев и не отодвинув. Мы с Девоном так хорошо понимаем друг друга, быть может, оттого, что в нем я вижу отражение своей «темной стороны»: что же до Гомера — в нем просто нет ничего «темного».

Все мы спускаемся вниз завтракать — и я доволен, что каждый пес ест из своей миски, не заглядывая в чужую. Девон получает еду первым, из уважения к его статусу.

Иной раз, когда Девон в дурном настроении, он может оттолкнуть Гомера и выхватить из его миски кусок-другой, прежде чем я его оттащу, но, кажется, делает он это лишь для того, чтобы позлить меня и поддержать свою репутацию.

Потом мы с Полой пьем кофе, читаем газеты, разговариваем, а псины отправляются в холл и лежат там, ожидая, пока их поведут гулять. Умные создания прекрасно понимают: сейчас наше время и не стоит нам мешать.

Но вот я встаю: со скрипом отодвигаемого стула они вскакивают на ноги, мчатся через холл и садятся у задней двери. Услышав, как я застегиваю молнию на куртке, Девон начинает возбужденно и радостно лаять.

Бордер-колли из дому не выходят — они вырываются, вылетают, словно заряд из пушки, и делают несколько кругов по двору, проверяя, все ли здесь в порядке. Потом я объявляю, куда мы сегодня пойдем. В последнее время я привык разговаривать с собаками — и часто мне кажется, что они понимают каждое мое слово.

Постепенно мне удалось отучить Девона гоняться за машинами. Диана права: это слишком рискованно. Однажды, забывшись, он может вылететь на дорогу. Но Девон со своей обычной изобретательностью придумал новый вид погони, в котором автомобиль не требуется.

Каждое утро мы доходим до травяной тропинки метров восемьсот длиной, огибающей школьную спортплощадку. Девон приседает в «охотничьей» позе, я командую: «Взять!» — и он кидается бежать по дорожке, добегает до конца, разворачивается и несется обратно. Он гоняется за пустотой, «пасет стадо» там, где никакого стада нет; однако носится до упаду и выполняет свою задачу серьезно и увлеченно. Через полчаса такой беготни язык у него свешивается изо рта, вид смертельно усталый, но довольный. Он удовлетворил свои инстинкты — и счастлив.

Время от времени я повторяю свое обещание: когда-нибудь мы обязательно съездим на ферму, где Девон увидит настоящих овец и сможет их по-настоящему пасти.

Наши прогулки по окрестностям приобрели почти ритуальный характер. Люди останавливаются, выходят из машин, чтобы поздороваться с Девоном и Гомером, хотя, быть может, не так часто, как бывало с Джулиусом и Стенли.

Девон к славе равнодушен, но Гомер радуется за двоих. Как весело приветствует он толпу поклонников, жаждущих с ним поиграть, его погладить или угостить чем-нибудь вкусненьким!

Мы с Девоном скорее одиночки, но благодаря Гомеру мы сделались общительнее, чаще встречаемся с людьми и заводим друзей. Он помог нам смягчиться, выбраться из своих раковин. Мы здороваемся с соседями, которых я прежде не знал по именам; я веду долгие интересные беседы с людьми, с которыми никогда прежде не заговаривал. Прожив полгода с Гомером, я чувствую себя в своем квартале, словно в родном доме: здесь мне все знакомы, я могу свободно обсуждать детей, школу и прочие темы, обычные для пригорода.

Меня неизменно трогает интерес людей к Девону и забота о нем. Мои соседи, многие из которых были свидетелями нашего бурного прошлого, полюбили Девона с первого взгляда. И сейчас, когда мы с ним гуляем, многие выходят нам навстречу, ласкают и угощают Девона, хвалят его и одобрительно замечают, что теперь он стал гораздо спокойнее и воспитаннее. Они стали для него — да и для меня — настоящей «группой поддержки».

Часто Гомер тыкается носом в мой брючный карман, где лежит старый синий мячик Стенли, служащий уже второму поколению. Как только мы выходим на открытое место, я бросаю мяч. Гомер обожает гоняться за мячом, хотя не особенно склонен приносить его обратно. Девон подобное дурачество презирает: разве только когда Гомер очень уж развеселится, Девон отбирает у него мяч и несет мне, как бы давая понять, что он этот трюк выполняет куда лучше некоторых, только не видит нужды хвалиться своими талантами.

Маршруты наших прогулок бывают сложными: мы бродим по окрестностям зигзагами, вновь и вновь возвращаемся на одни и те же улицы. Порой, чтобы парни не скучали, я устраиваю что-то вроде импровизированного обидиенс-шоу.

— Ну-ка, ребята, внимание! — говорю я, затем осматриваюсь, нет ли машин, указываю им на какую-нибудь точку на другой стороне улицы и командую: — Пошли! — И мои псины пускаются наперегонки. — А теперь ко мне, шагом! — командую я, и они неторопливо возвращаются.

Мы гуляем по улицам, осененным кружевной тенью ветвей, заходим в магазины, бываем в парках и на школьных дворах. Иногда по просьбе муниципальных работников мы гоняем диких гусей из парков и с детских площадок.

Прогулка окончена — пора за работу.

Пишу я каждый день, а часто и по вечерам, и псы соблюдают свою часть договора. Если день ясный, я открываю заднюю дверь и выпускаю их во двор. Лучше пусть снаружи гоняются за белками, чем сидят со мной в подвальном кабинете. В пасмурные и дождливые дни они составляют мне компанию: в кабинете у меня имеются и собачьи лежанки, и вкусные лакомства. Но чаще всего они предпочитают спать под столом, у моих ног. Гомер часто дремлет, положив голову мне на ботинок.

Время от времени они отправляются бродить по дому. Зная Девона, я не удивлюсь, если окажется, что, пока я работаю, он наверху, в библиотеке, учит немецкий или собирает что-нибудь сложное из конструктора «ЛЕГО». Или, быть может, обучает невинного Гомера запретному искусству открывания холодильника. Не знаю, я в это время работаю.

Ближе к вечеру мы вместе отправляемся по делам.

Гомер и Девон сопровождают меня повсюду. Вместе со мной они ходят в книжный магазин, к парикмахеру, в автомастерскую, к дантисту, в прачечную — словом, везде, где мне приходится бывать.

Удивительно: на улице мои псы преисполнены энергии, но, стоит зайти в помещение, они превращаются в паинек. В Англии пастухи часто приводят собак с собой в пабы, и те спокойно дремлют под столами. Думаю, и нам в Америке не мешало бы перенять эту традицию — пабы, я имею в виду.

По вечерам мы с Полой часто уходим. Иногда я не запираю псов в переноске — и в этом случае, вернувшись домой, мы получаем «послания» от Девона: открытый шкаф с видеокассетами, диванные подушки на полу, CD-диски на кровати. Холодильник мы теперь запираем на замок.

Нам всегда хорошо вместе: мы играем и работаем, гуляем и упражняемся. Я много пишу, много гуляю, много чешу за ушами, а меня много лижут в ответ. Я бросаю мячик и раздаю собачьи лакомства. Рядом со мной — друзья, которые никогда мне не надоедают.

В хижине в горах нам живется еще лучше: это настоящий рай для овчарок. Когда я начинаю грузить вещи в фургон, Гомер и Девон принимаются в восторге скакать вокруг меня. Девон не раз пытался забраться ко мне в сумку; едва я вынимаю ее из шкафа, он понимает, что это значит.

Собаки устраиваются на заднем сиденье, застеленном старыми одеялами и покрывалами. Там они могут заниматься всем, чем пожелают. Дорога занимает часа четыре; когда мы начинаем подниматься в гору, Девон принимается возбужденно лаять. Добравшись до хижины, я открываю фургон, псы выскакивают и начинают радостно носиться по лужайке.

Одним из подарков, принесенных мне Девоном и Гомером, стала любовь к долгим прогулкам, по несчастной случайности совпавшая с травмой колена. Поэтому, каждый раз приехав в горы, мы первым делом отправляемся бродить по лесам. Если мы выехали рано, то успеваем полюбоваться, как солнце садится за холмы.

Джулиус и Стенли обожали гулять, и те прогулки я всегда вспоминаю с радостью. Наши совместные блуждания были мирными, но недолгими. Уже через четверть часа лабрадоры начинали проситься домой.

То ли дело Девон и Гомер: это просто какие-то вечные двигатели! В лесу им все интересно: они бегают, прыгают, носятся стремглав, обнюхивают каждый куст, каждое бревно, каждый ручеек. Перепелка, полевка, роскошная бабочка — все привлекает их внимание. Их жизнелюбие заразительно. Пожалуй, вот что мне больше всего нравится в бордер-колли: они полны жизни от носа до кончика хвоста. Эти ребята даже меня, завзятого домоседа, превратили в любителя пешей ходьбы!

На вершине горы мы встаем в пять-шесть часов утра и отправляемся на первую прогулку. Я наливаю в термос горячий кофе, вешаю на пояс сотовый телефон — на случай, если неудачно упаду или подверну ногу, — и набиваю карманы собачьими печеньями.

Иногда мы шагаем по высокой траве, иногда пробираемся по глубокому снегу, а порой увязаем в раскисшей грязи. Дорог здесь мало, а машин еще меньше, поэтому собаки вольны бегать где хотят и прекрасно это знают. Здесь нам не нужны поводки, совки, команды — достаточно быть у меня на глазах. Мои псины носятся вокруг меня, а я слежу за ними с радостью и гордостью, какую испытывает отец при виде веселящихся детей.

В горах обаяние Гомера смягчает характер Девона и делает его более игривым, хотя он позволяет себе расслабиться, только когда никого нет рядом.

Гомер носится вокруг дома или по окрестным полям. Стоит Девону приподняться с места, Гомер исчезает под куполом леса или в высокой траве — лишь для того, чтобы показаться несколько минут спустя, насмешливо гавкнуть и снова исчезнуть. Глаза его блестят насмешкой и торжеством. После нескольких месяцев «в загоне» и в постоянном страхе он наконец-то обрел возможность сладкой мести!

Девон срывается с места и мчится за ним. Но Гомер неуловим, словно фигурка в видеоигре. Случается, конечно, что Девон настигает его, хватает за ошейник и валит наземь. Гомер расслабляется, ждет, пока Девон ослабит хватку, и в тот же миг вскакивает и снова пускается бежать.

Так они часами гоняются друг за другом. Наблюдать за ними — истинное удовольствие, и порой я громко смеюсь, глядя на их игру.

Вечера мы проводим мирно: огонь в камине, хорошая книга (или, в летнюю пору, игра в бейсбол по телевизору), бутылка скотча на столе, псины у моих ног. В постели, потушив свет и готовясь заснуть, я часто замечаю, что я здесь не один — на соседней подушке покоится голова Девона, а в ногах у меня свернулся клубочком Гомер. По правилам спать на хозяйской кровати собакам не полагается, но я делаю вид, что сплю, и всех это вполне устраивает.

Однако в морозные зимние ночи мы отбрасываем притворство: вместе ложимся в кровать и заползаем под одно одеяло — трое неразлучных друзей, согревающих друг друга своим теплом.

Жизнь с этими псами не бывает простой, и редко мне удается отдохнуть так, как я отдыхал с Джулиусом и Стенли. Но вместе нам легко и свободно. Мы снова составляем неразлучную троицу: я и двое псов, любящих и любимых. Не могу отделаться от ощущения, что «встречи и прощания» — не просто метафора жизни; во встречах и прощаниях проходит вся наша жизнь.

Сидя на пороге своей хижины, возле любимого места Джулиуса, я размышляю о том, что потерял и что приобрел за этот год. Смерть матери. Отъезд дочери в колледж — понимаю, что без этого не обойтись, но все же она увезла с собой частицу моей души. Утрата связи с несколькими друзьями. Моя хромота. И наконец, Джулиус и Стенли. Все это оставляет в сердце незаживающие раны.

И все же, вновь прокручивая в памяти этот год, я вижу не только потери, но и приобретения. Я вижу, что никакие невзгоды не смогли разрушить наш брак; что моя чудная девочка сделала первый шаг на пути к самостоятельной жизни; что работа приносит мне неизменную радость; что рядом со мной — двое чудесных лохматых друзей, которые отвлекают меня от моих горестей, учат заботиться о других и просто любят — чистой, сильной, ничем не замутненной любовью.

«Овчарки-барби»

Ясным днем в апреле 2001 года мы вместе с Гомером и Девоном отправились в восточную Пенсильванию. Это путешествие я предпринял ради них.

Мы направлялись на ферму Распберри-Ридж, чтобы встретиться с Каролин Уилки — зоопсихологом и специалистом по поведению животных. Для хозяев и заводчиков пастушьих собак эта женщина что-то вроде мастера кунг-фу для адептов боевых искусств. Там, у нее на ферме, я надеялся исполнить обещание, данное Девону, — подарить ему встречу с настоящими овцами.

Я много слышал об Уилки и ее ферме. Уилки обучает собак, используя не угрозы и наказания, а похвалу и поощрение — этот метод, называемый «методикой позитивного подкрепления», завоевывает сейчас все большую популярность. Она не кричит на собак, не бьет их, не пугает громкими звуками — просто объясняет, что они должны делать, и хвалит, ласкает и дает лакомства, когда они все делают правильно.

Мне рассказывали, что с хозяевами собак она сурова, и тех, кто дурно обращается с собакой, давит на нее или чересчур ее балует, сразу выставляет за порог. Но если вы и ваша собака завоевали ее симпатию, у нее на ферме вам откроется древний, мифологический пасторальный мир.

Псы с любопытством и волнением смотрели в окна машины. Они явно чувствовали: приближается что-то важное. Нетерпение снедало и меня.

— Джентльмены, сегодня первый день вашей новой жизни, — объявил я им утром. — Сегодня вы встретите свою судьбу!

Мы свернули к Распберри-Ридж и по гравийной дороге подъехали к воротам. Нашим взглядам предстал сложенный из камня хлев, по обе стороны от которого располагались огромные огороженные загоны. Слышалось блеяние овец: при этом звуке уши у обоих псов встали торчком, а Девон раз или два коротко гавкнул.

Из-за забора выскочила с очень деловым видом американская колли — очень похожая на бордер-колли, но более поджарая и с короткой шерстью — и залаяла, приветствуя гостей. Позже я узнал, что одной из обязанностей Дейва (так его звали) была встреча гостей. Уже немолодой, с сединой в шерсти, он напомнил мне тех первых пастушьих собак, что вывели для охраны своих стад древние римляне.

Внимательно осмотрев моих парней — ухоженных, с круглыми животами и блестящей, тщательно расчесанной шерстью, — Дейв официально вильнул хвостом, фыркнул и побежал обратно к хлеву.

Я знал, что в мире пастушьих собак сейчас кипят страсти. Одни заводчики стремятся воспитывать из овчарок не столько пастухов, сколько домашних любимцев; другие же опасаются, что при выходе этой породы на массовый рынок она утратит свою древнюю роль и древние инстинкты.

Дейв явно был настоящим рабочим псом, и Девон и Гомер, словно почувствовав это, отнеслись к нему с уважением: не задирали и не пытались с ним играть.

У хлева нас встретила Каролин Уилки — стройная женщина, должно быть, лет под сорок, в армейской куртке, замшевой кепке, с энергичным и целеустремленным лицом и с пастушьим посохом в руках. Говорила она мягко, но мало и по делу, не тратя времени на светские беседы.

— Это Дейв, — представила она своего «помощника».

Дейв подбежал ко мне и понюхал мой карман, где хранилось собачье печенье.

— Можно мне его угостить? — спросил я у Каролин, после того как пожал ей руку и представился.

— Конечно, — ответила она. — Он будет вечно вам благодарен.

Я протянул Дейву лакомство с печенкой. Он недоверчиво втянул носом запах, затем перевернулся на спину и лизнул мне башмак.

Каролин перевела взгляд на меня.

— Можно мне кое о чем вас спросить? — заговорила она. — Зачем вы сюда приехали?

Я не совсем понял, что она имеет в виду.

— «Овчарок-барби» мы обычно не принимаем.

И снова я не понял, что значит «овчарка-барби», хотя по тону Каролин догадался, что это отнюдь не комплимент.

— «Барби»?

— Ну, выставочные собаки. От них никакого толку. Пастушьи инстинкты из них старательно вытравляют, так что, как правило, не остается ничего. Не совсем понимаю, зачем вы привезли их сюда.

Вопрос прямой и честный. В самом деле, что мы здесь делаем? Ни Гомер, ни Девон ни разу в жизни не видели живую овцу — и ничего, до сих пор прекрасно без них обходились. Но я дал слово и должен был его сдержать; а кроме того, мне самому очень хотелось это увидеть.

Подумав, я ответил:

— Это вопрос чести.

— Что значит «вопрос чести»? — уточнила Каролин.

Она стояла, опираясь на свой посох; был ясный весенний день, легкий ветерок трепал ее волосы и шерсть собак.

В ответ я рассказал о своем обещании.

— Кроме того, мне кажется, я просто должен подарить им такую возможность, — добавил я. — Оба они — замечательные псы. Они любят меня, а я люблю их и хочу, чтобы хоть на полчаса они ощутили себя настоящими пастушьими собаками, познали то, ради чего мы на протяжении многих столетий растили и разводили их предков. Пусть хотя бы раз в жизни попробуют пасти настоящих овец. Может быть, мой ответ покажется вам странным…

— Это хороший ответ, — кивнув, ответила Каролин. — Но «овчарки-барби»…

Я не терпел, когда при мне пренебрежительно отзывались о моих собаках, так что проворчал, что эти псы родом из Техаса, предки их — австралийцы и, насколько я понимаю, их пастушьи инстинкты остались в целости и сохранности.

— Что ж, посмотрим, — дружелюбно ответила она.

И мы с Гомером и Девоном стали смотреть, как Каролин и Дейв перегоняют овец из хлева в загон, а оттуда по длинной тропе на огороженное пастбище.

Каролин была с овцами добра и терпелива — лишь изредка подталкивала своим посохом какого-нибудь отбившегося от стада ягненка. Она хотела отделить молодых овец и отобрать ветеранов, которых не испугают неумелые действия новых «пастухов». Дейв мгновенно реагировал на все ее команды и выполнял их безукоризненно: снова и снова он кружил вокруг овец, заставлял их идти вперед, терпеливо загонял отбившихся обратно в стадо.

Когда все было готово, Каролин предупредила меня: на пастбище должна находиться только одна собака. От этого зависит и благополучие овец, и наша безопасность. «Наша безопасность?» — удивился я.

Очень важно, продолжала она, чтобы я смотрел не на собаку, а на овец.

— Если они бегут на вас, повернитесь боком, и они вас просто обойдут, — говорила она. — Если начнут вас бодать — падайте. Лучше сломать ногу, чем раздробить коленную чашечку.

Минутку, минутку! Мне что, придется идти за ограду, к овцам? Такого уговора не было!

Разумеется, улыбнулась Каролин. Ведь собака не справится со своей задачей без пастуха. Значит, предстоящее испытание предназначено не только для моих псов.

Я воображал себе все совсем не так. Мне казалось, что отдавать команды будет Каролин, а мне останется только стоять снаружи и любоваться на своих ребят. До сих пор мне как-то не приходилось иметь дело со скотом, и все эти сельскохозяйственные премудрости я представлял себе смутно. По загону бродили около дюжины овец и баранов, и, по правде сказать, были они намного больше и серьезнее на вид, чем я думал. А я и так хромой, и ломать кости или лишаться коленной чашечки мне совершенно не хотелось.

Но повернуть назад было уже невозможно. Уехать — и подтвердить нелестное мнение Каролин об «овчарках-барби» и их слюнтяях хозяевах? Или, что еще хуже, уехать — и нарушить обещание, данное Девону в тот день, когда он едва не погиб под колесами автобуса?

Девона лучше привязать к столбу на небольшом расстоянии от пастбища, посоветовала Каролин. Вдвоем с Дейвом и Гомером мы легко справимся с овцами. И еще, добавила она, держитесь подальше от ворот. Если что-то пойдет не так, ворота станут «горячей точкой».

В Девоне и Гомере, казалось, включились какие-то древние инстинкты. Никогда еще я не встречал в них такого напряженного внимания. Они следили за действиями Дейва как зачарованные, поворачивая головы туда-сюда, словно зрители на теннисном матче. Пастбище, стадо, связь между собакой, пастухом и овцами поглотили их полностью. Глаза их расширились, тела напряглись, даже позы изменились — как будто они вновь встретились с чем-то давно забытым.

Я привязал Девона к столбу, а Гомера взял за поводок и ввел на пастбище, закрыв за собой ворота.

— Помните, — окликнула меня Каролин, — смотрите не на собаку, а на овец.

Она объяснила мне основные пастушьи команды, проиллюстрировав их на Дейве: «сюда» — гнать овец на нее; «вместе» — собрать стадо в компактную группу; «от меня» — обойти стадо с левой стороны; «ко мне» — изменить направление и обойти стадо справа. Команда «шагом» означала, что пес должен замедлить шаг и перейти на легкую, крадущуюся походку. И конечно, удовлетворенное «готово!» (как в фильме «Бейб») возвещало псу, что его работа окончена.

Вот и наступил момент истины.

— Снимите поводок, — сказала Каролин.

Гомер рванулся прочь, как ракета, — прямо к Дейву и к овцам, нервно блеющим метрах в пятидесяти от меня. Можно было подумать, что ему случалось делать это уже сотню раз! Гомер обогнул стадо с другой стороны от Дейва и вместе с ним принялся сгонять овец в кучу, повинуясь командам Каролин.

Дейв свое дело знал! Спокойный, уверенный в себе, он, казалось, управлял овцами одним движением глаз: стоило ему на них взглянуть — и стадо уже бежало, куда ему требовалось, а сам он скромно отходил в дальний угол, ожидая следующих приказов. Но Гомер!.. Куда подевался ласковый, игривый милашка, что каждое утро сворачивался клубком у Полы на подушке! Передо мной был свирепый зверь: он лаял, он рычал, он наскакивал на овец и хватал их зубами за кудрявую шерсть.

— Ух ты! — проговорила Каролин. — Да у него талант!

Гомер, объяснила она мне, использовал все методы, имеющиеся в репертуаре овчарок: язык тела, зубы, «особый взгляд». За моей спиной Девон отчаянно лаял и рвался с поводка: как видно, ему не терпелось попробовать.

Я был совершенно заворожен этим зрелищем. Из самозабвения меня вырвал предостерегающий крик Каролин:

— Следите за скотом! Следите за скотом!

В самом деле, пять или шесть овец, отделившись от стада, бежали прямо к воротам, перед которыми я так глупо торчал, а по пятам за ними несся Гомер. Убраться с дороги я не успевал, так что повернулся боком — и овцы обтекли меня, словно воды Красного моря. Следом за ними пронесся черно-белый клубок шерсти, которого я прежде знал как Гомера.

— Надо его отозвать, — сказала мне Каролин. — Смотрите, язык высунул. — В самом деле язык у Гомера свисал почти до земли. — Это значит, что он устал. Сможете его схватить?

Он сам ко мне подойдет, заверил я и позвал:

— Гомер, мальчик, ко мне!

Гомер обернулся, просительно взглянул на меня, затем перевел взгляд на стадо.

— Ко мне! — позвал я второй раз, более требовательно, и он, сбросив с себя обаяние пастушьего труда, подбежал и встал рядом.

— Отлично! — восхищенно качая головой, проговорила Каролин. — Вы не представляете, как это важно. Самое трудное в обучении новой собаки — ее отозвать. Заставить бросить стадо и вернуться к хозяину. Сумели этого добиться — считайте, половина дела сделана.

Однако, продолжала Каролин, Гомер не подошел ко мне сразу, а это неприемлемо. Хорошая пастушья собака по команде хозяина ложится на землю немедленно, даже если сам пастух стоит далеко от нее. Так что с Гомером еще придется поработать.

И все же он — прирожденный пастух. Свой «экзамен» он сдал на отлично, и Каролин заверила, что будет рада видеть его здесь в любое время и обучить тем пастушьим премудростям, какие я сочту нужными.

Настала очередь Девона, а этому псу ничего не давалось легко. С самого детства ему приходилось бороться за свое место во вселенной.

Если Гомер инстинктивно понимал, что делать, Девон был возбужден, но явно растерян. Когда я крикнул: «Взять!» — он не стал сгонять стадо в кучу, а принялся бегать за каждой овцой по отдельности, стремясь не столько куда-то ее загнать, сколько поживиться клочком шерсти. Там, где Гомер бегал кругами, Девон мчался по прямой; там, где Гомер лаял, Девон нападал. Он нервничал и постоянно поглядывал на меня в поисках одобрения. Даже я видел, что у него ничего не выходит. Разница между действиями Гомера и Девона бросалась в глаза.

Я смотрел на это с тяжелым чувством; мне было жаль Девона. У Гомера прирожденный талант, объяснила мне Каролин, а у Девона, похоже, такого таланта нет. (Странно: к погоне за автобусами талант у него определенно был.) Но это не беда: способности можно развить.

Еще минут десять она внимательно наблюдала, как он скачками носится по пастбищу. Вид у него был очень несчастный: очевидно, он чувствовал, что не знает и не умеет чего-то необходимого и делает совсем не то, что нужно. Весь его вид говорил: «Ну как? Нормально? Или я все испортил?» Время от времени он, оставив стадо, подбегал ко мне и утыкался носом в ногу. Он продолжал охранять — не стадо, а меня. Бока его вздымались, он тяжело дышал, и мне подумалось, что дома, со мной и Полой, он был счастливее.

Как видно, не ему светила пастушья звезда. И все же какой восторг охватил меня, когда я увидел своих овчарок в родной для них стихии!

— Каролин, — проговорил я вполголоса, когда мы вышли из загона, — можно мне это сказать? Всего один раз?

Она удивленно взглянула на меня, затем рассмеялась и кивнула.

Я погладил и обнял каждого из псов.

— Готово, ребята! — объявил я.

Мы закрыли ворота пастбища, загнали овец обратно в хлев, и Девон и Гомер отправились вместе с Дейвом в тенек, где для них были припасены охапка соломы и миска с водой. Пасти овец очень утомительно, объяснила мне Каролин, и после каждого выгона собака должна отдыхать.

Совместная работа в поле сблизила псов: они уже держались, как старые друзья, и Дейв приветливо вилял хвостом. Я достал из кармана и бросил ему еще одно печенье.

Оба моих пса, сказала мне Каролин, прошли испытание успешно. Они могут и должны пасти скот. Она призналась, что не ожидала от «овчарок-барби» таких способностей. Особенно поразило ее, как они идут на зов. Мне следует гордиться собой, добавила она; не всякому хозяину удается создать такую крепкую связь между собой и своим псом. Что ж, я действительно этим гордился.

Гомер, продолжала Каролин, настоящая звезда, его можно хоть сейчас отправлять на соревнования. А Девону, конечно, надо еще потренироваться. Это меня удивило: мне-то казалось, что Девон провалился.

— Гомер прекрасно знает, что делает и зачем, — объяснила Каролин. — А Девон… он не понимает окружающего.

Для Девона, объяснила она дальше, единственный «якорь» в мире — я. Только я разумен, понятен и стабилен; все остальное представляется ему хаосом, в котором невозможно разобраться. Девон не понимает, как устроен мир, не понимает, что делать в мире ему самому, и страшно боится снова потерпеть неудачу. Возможно, тренировки в пастушеском искусстве смогут ему помочь. Он станет более уверен в себе, обретет спокойствие духа.

Слова Каролин заставили меня задуматься. Я чувствовал, что она права, и мне было грустно оттого, что испытания Девона еще не закончены — и, быть может, они не закончатся никогда.

Что ж, если обучение пастушьему делу может помочь Девону разобраться в себе и в окружающем мире, я не имею права лишать его такой возможности. Я записал обоих ребят на занятия и, прощаясь, пообещал Каролин, что пастушеский мир еще услышит о «команде Барби»!

Дней через десять после «вступительных экзаменов», в такой же теплый и ясный солнечный денек, мы трое погрузились в фургон и снова отправились в Распберри-Ридж. Каролин поставила у кораля два стула и скамью. Догадавшись, что я соображаю не так быстро, как Гомер или Девон, она исполняла при мне должность экскурсовода.

Мы трое сели и приготовились слушать. Каролин открыла коробочку, достала оттуда четыре секции пластмассового забора в пять сантиметров высотой, трех пластмассовых овечек, крошечную фигурку пастуха и двух черных собак, очень похожих с виду на бордер-колли.

Аккуратно закрыв коробку, она собрала забор, поставила внутрь пастуха — меня — и собак, между ними расположила в произвольном порядке трех игрушечных овечек. Так началась для нас лекция по пастушьему делу.

Гомер и Девон сидели по обе стороны от меня, завороженные, словно подростки, в первый раз увидевшие «Звездные войны», пока Каролин передвигала фигурки, объясняя, какие позиции мы должны будем занять.

Главное, говорила она, не терять равновесия между работой и хищническими инстинктами. Бордер-колли — близкие родственники волков, и овцы, при всей их глупости, прекрасно понимают, что эти звери — не из одной с ними команды. Поэтому необходимо следить, чтобы ситуация не вышла из-под контроля.

Мне предстоит войти в небольшой загон, по которому беспорядочно мечется примерно дюжина овец. Сперва один пес, затем второй должны обежать загон по периметру. В тот момент, когда пес будет находиться напротив меня, а стадо — между нами, Каролин подаст сигнал, и я должен буду громко похвалить и ободрить собаку. Идея в том, чтобы пес научился занимать позицию по другую сторону от стада.

Все это Каролин показала мне на фигурках. Мне стало не по себе при мысли о том, сколько труда требуется, просто чтобы научить пса занимать правильное место. Что ж, заметила Каролин, я предупреждала, что будет нелегко.

Девона я пристегнул к столбу в нескольких метрах от загона, а сам вошел внутрь, стараясь держаться уверенно. Гомер немедленно принялся носиться вокруг загона безумными кругами: ни минуты он не стоял на месте, то пытался перепрыгнуть через забор, то — подкопаться под него, чтобы добраться до овец. Раз или два он замирал напротив меня — в нужной позиции; тогда Каролин подавала сигнал, и я громко хвалил Гомера. Но он был заворожен овцами, а меня, кажется, не замечал вовсе.

Ничего страшного, успокоила меня Каролин, он ведь еще очень молод. Со временем во всем разберется. Как только он поймет, что не сможет пасти стадо без меня, сосредоточит все свое внимание на мне. Однако к тому времени, когда Гомер начал понимать, что от него требуется, он был совершенно измотан — таким я его еще не видел! Он буквально подполз к миске с водой и рухнул. Я пристегнул его к забору и отвязал Девона.

Я заметил, что, пока Гомер кружил вокруг загона, Девон не отрывал от него глаз: взглядом, который я называю «взглядом хищника», он изучал Каролин, меня, Гомера и стадо. Из всех необычных качеств Девона больше всего поражала и привлекала меня его неутомимая любознательность, горячее желание понять, как устроены те или иные вещи: как открывается холодильник, какие действия предшествуют прогулке, где я прячу собачье печенье.

Он пожирал нас глазами, буквально впитывая все, что мы делаем, и, когда настала его очередь, удивил и Каролин, и меня. Обежав загон широким кругом, он остановился точно напротив меня — именно так, как хотела Каролин.

Каролин подала сигнал, я радостно завопил и захлопал в ладоши, и Девон снова повторил то же самое. Теперь я просто встал позади стада, махнул рукой и крикнул: «На место!» — и Дев поспешил занять свое место напротив меня.

Новая победа «команды Барби»! Однако после следующих двух или трех раундов Девон, кажется, заскучал. Он показал, что на это способен, но теперь самозабвение прошло, и на смену радостному возбуждению пришел страх что-нибудь сделать не так.

— На прошлой неделе я не могла сказать с уверенностью, получится ли у него что-нибудь, — заметила Каролин, когда мы вышли из загона. — Но теперь вижу, что из него может выйти хороший пастух — вопрос лишь в том, хочет ли этого он сам.

У Гомера подобных колебаний не было: Каролин подтвердила свое прежнее мнение: он — «звезда», у него настоящий талант к пастушьему делу, особенно удивительный, если учитывать его молодость.

Как и в предыдущий наш визит, все мы безумно устали, но были возбуждены и довольны — и все трое чувствовали, что в нашу жизнь вошло что-то важное.

Наши отношения изменились. Гомер не был больше робким маленьким щенком, которого любой может обидеть. Он — рабочая собака: в нем появилось уважение к себе, и Девон начал относиться к нему соответственно. Сам Девон в свою очередь больше не пытался «пасти» других собак и практически утратил интерес к машинам. Когда встречаешься с чем-то настоящим, пояснила Каролин, заменители тебя больше не интересуют.

Что же до меня самого, с радостным волнением и трепетом я следил за тем, как мои псы делают то, для чего предназначили их сотни лет племенного разведения, обучения и тренировок. Здесь, на залитом солнцем пастбище, передо мной разворачивались древние, как мир, сцены. После такого начинаешь относиться к своей собаке немного по-другому. Возможно, именно это имеют в виду люди, говорящие об особой связи между рабочей собакой и ее хозяином. Работая вместе, в одном загоне, понимаешь, какое глубокое взаимопонимание должно существовать между человеком и собакой, какое доверие к хозяину необходимо, чтобы по одному взмаху его руки прекратить преследование добычи, чтобы кидаться взад и вперед, повинуясь малейшим движениям его тела.

Но самым важным было для меня то, что я наконец выполнил обещание, данное Девону.

Солнце уже садилось за пенсильванские холмы, когда мы двинулись в обратный путь. Каролин помахала нам на прощание своим посохом, а верный Дейв попрощался с нами заливистым лаем. Наверное, он понимал, что мы сюда еще вернемся.

Я проехал вдоль ограды пастбища, чтобы мои ребята еще раз взглянули на овец.

— «Команда Барби», как же! — проворчал я, почесывая за ушами сперва одного, затем другого пса. — Молодцы, ребята. Я вами горжусь.

И Гомер и Девон заулыбались мне в ответ.

Постскриптум

Взошла луна и залила мою постель в горной хижине ослепительным холодным светом.

Я открыл глаза. Гомер сидел в изножье кровати и смотрел в окно на силуэты деревьев, качающих ветвями на ветру. На стенах и на одеяле плясали тени. Девон лежал рядом со мной; он тоже проснулся — и насторожился, пытаясь понять, что происходит.

Я никогда не пропускаю полнолуние в горах. Вот и сейчас встал, накинул халат поверх фланелевой пижамы, сунул босые ноги в тяжелые ботинки и вышел на вершину горы. В хижине было холодно, но, когда пронзительный ветер ударил мне в лицо, маленькая спальня показалась мне теплой и уютной.

Долина купалась в холодных лунных лучах, и на лужайках плясали смутные тени. Внизу лоскутным одеялом простирались поля и пастбища; кое-где, словно узелки вышивки, виднелись фермы и силосные башни. Если бы полнолуние бывало каждую ночь, я бы, наверное, переселился в горы.

Овчарки, чувствуя, что происходит что-то необычное, не бросились, по обыкновению, охотиться за барсуками. Они понимали: это не обычная прогулка — поэтому шли рядом со мной, ожидая, что же будет.

Луна огромным серебряным блюдом висела над землей. Порой ее лик заволакивали облака. Ветер пробирал меня до костей: зима никак не хотела уступать дорогу весне. Сейчас я завидовал собакам, их нечувствительности к погоде.

Я хлопнул в ладоши и двинулся вниз, в долину. Девон и Гомер ждали этого сигнала: они бросились бегом в открытое поле. Никого не преследовали, не играли, не гонялись друг за другом — просто бегали широкими кругами, наслаждаясь свежим воздухом, простором и собственной силой.

Сам того не сознавая, я остановился на любимом месте Джулиуса. Сегодня днем я развеял прах Джулиуса и Стенли на горе и в долине, некоторую его часть — на этом самом месте. Горсть праха Стенли я сохранил, чтобы развеять его над Баттенкиллом, где мой пес так любил плавать.

Дело в том, что я устал скорбеть. Слишком часто мне приходилось объяснять, где мои лабрадоры и что с ними произошло. Слишком часто я рассказывал об их болезнях и принимал соболезнования.

Вот почему сегодня я развеял их прах, смешав его, чтобы и после смерти лабрадоры оставались вместе. Потом сел на землю и несколько секунд провел в молчании. Овчарки, как всегда, прочли мои мысли. Девон интуитивно понимает, когда мне грустно; он поспешил ко мне и начал лизать мне щеки. Гомер, обычно мало интересующийся чужими переживаниями, тоже подошел и положил голову мне на колени. Я простился с Джулиусом и Стенли: все было сделано, все сказано и пора расстаться с мертвыми и жить дальше.

Год собаки подходил к концу.

Настала пора вернуться к нормальной жизни: больше времени уделять работе, друзьям, прочим моим обязанностям, которыми я в этом году так или иначе пренебрегал. Новые собаки, занятия с ними, скорбные раздумья об ушедших лабрадорах — все это отнимало слишком много времени и сил. Но настало время двигаться вперед.

Почти двенадцать месяцев прошло с тех пор, как в мою жизнь ворвался Девон. Мои псы были верны мне, а я — им. Мы выполнили все данные друг другу обещания. И мне не в чем себя упрекнуть.

Люди часто говорят, что не представляют, как можно, потеряв собаку, завести новую. Понимаю это чувство, но сам его не разделяю.

Когда наступит ужасный день и мне придется проститься с Девоном и Гомером — а это рано или поздно произойдет, ибо, увы, собачий век короче человеческого, — надеюсь, хромота не помешает мне поспешить в Ньюаркский аэропорт за новым четвероногим членом семьи.

И сейчас, сидя на пороге своей хижины в призрачном свете полной луны, я думал о том, что жизнь моя неразрывно связана с жизнью этих четырех псов. Вот двое из них носятся по лужайке, наслаждаясь своей молодостью и радуясь жизни. Вдруг Девон разворачивается, пристально смотрит на меня — и бросается ко мне.

Поняв, чего он хочет, я раскрываю ему объятия. Черно-белый клубок шерсти и мощных мускулов («самонаводящийся снаряд» — назвала его однажды моя дочь) с размаху бросается мне на грудь, лижет в обе щеки. К шкуре его прилипли веточки и сухие листья, огромные выразительные глаза блестят радостью и любовью.

Мы крепко обнимаемся под пронизывающим ветром. Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы — должно быть, от холода. А с лужайки недоуменно смотрит на нас удивленный этими внезапными «нежностями» Гомер.

Нас снова трое, и мы — одна команда. Но это объятие холодной лунной ночью на вершине горы только для нас двоих, для меня и Девона. Оба мы сражались за свою дружбу — и заслужили счастье.

Content

Джон Катц
Год собаки

Введение: совершенная гармония

Знакомство в Ньюаркском аэропорту

Водоплавающие лабрадоры

Старина Хемп и старина Кэп

На вершине горы

Снова в Нью-Джерси

Люблю, люблю, люблю

Собачья гостиница

Встреча и прощание

Собачья жизнь

«Овчарки-барби»

Постскриптум