Юрий Фролов

Великая сталинская империя

Сталин. Рожденный компартией

Многоликий Янус социалистической империи — XX столетие в результате его политических и экономических катаклизмов выдвинуло ряд выдающихся политиков. Но даже в конце века в их числе особо выделяется личность Иосифа Виссарионовича Сталина (Джугашвили), поскольку результаты его правления сказываются в СНГ и сейчас, даже когда нет СССР. И будут сказываться десятилетиями в XXI веке. Этой значимостью он, как государственный вождь, и войдет (уже вошел) в историю не только СССР, но и всего человечества. Для миллионов стареющих людей и в конце XX столетия Сталин — создатель своей партии, основатель одной из величайших империй XX в. — Советской Сталинской империи.

«Основное психологическое свойство Сталина, которое дало ему решительный перевес, как сила делает льва царем пустыни, — это необычайная, сверхчеловеческая сила воли, — писал в 1939 году в своем дневнике Федор Раскольников, — Он всегда знает, чего хочет, и с неуклонной, неумолимой методичностью постепенно добивается своей цели… В тиши кабинета, в глубоком одиночестве он тщательно обдумывает план действий и с тонким расчетом наносит внезапный и верный удар. Сила воли Сталина подавляет, уничтожает индивидуальность попавших под его влияние людей. Ему легко удалось «подмять под себя» не только мягкого и слабохарактерного М. Калинина, но даже таких волевых людей, как Каганович. Сталин не нуждается в советниках, ему нужны только исполнители. Поэтому он требует от ближайших помощников полного подчинения, повиновения, покорности, безропотной рабской дисциплины. Он не любит людей, имеющих свое мнение, и со свойственной ему грубостью отталкивает их от себя. Он мало образован… У него нет дальновидности. Предпринимая какой-нибудь шаг, он не в состоянии взвесить его последствий. Он не предусматривает события и не руководит стихией, как Ленин, а плетется в хвосте событий, плывет по течению. Как все полуинтеллигенты, нахватавшиеся обрывков знаний, Сталин ненавидит настоящую культурную интеллигенцию: партийную и беспартийную в равной мере… Он знает законы формальной логики, его умозаключения логически вытекают из предпосылок. Однако на фоне других, более выдающихся современников, он никогда не блистал умом. Зато он необычайно хитер.

В искусстве «перехитрить» никто не может соревноваться со Сталиным. При этом он коварен, вероломен и мстителен. Слово «дружба» для него пустой звук. Он резко отшвырнул от себя и послал на расправу такого закадычного друга, как Енукидзе. В домашнем быту Сталин — человек с потребностями ссыльнопоселенца. Он живет очень скромно и просто, потому что с фанатизмом аскета презирает жизненные блага: ни жизненные удобства, ни еда его просто не интересуют. Даже в друзьях не нуждается».

Приведены наиболее образные, характерные мнения людей, отражающие диаметрально противоположные точки зрения на мрачный, могучий и цельный характер Сталина и его волевую государственную политику, неизменно сопровождающуюся коварством (которое некоторые принимали за тонкую тактику во имя идеи и за политическую гибкость) и беспощадностью не только к тем, против кого у него зарождалось малейшее необоснованное подозрение, но и к открытым, честным оппонентам по партии на заре его политического восхождения в начале 20-х годов (о последних он помнил до тех пор, пока почти всех полностью не уничтожил в конце 30-х годов). Сталин в отличие от двуликого Януса — многолик. И поэтому искусству его научила тяжелая жизнь и жестокая политическая борьба.

Распад Российской империи. Становление и укрепление партаппарата

В марте 1917 года Российская империя рухнула, не выдержав экономических и военных тягот Первой мировой войны. В тот момент царили хаос и неразбериха, временная власть ничего не могла поделать с состоянием дел в стране, разные политические силы в течение последующих нескольких лет разрывали страну на части. В это же благодарное время из длительного подполья, ссылок и эмиграции к людям выходят лидеры партии РСДРП — ее большевистского крыла. В апреле Ленин возвратился в Петроград, произнес свои знаменитые «Апрельские тезисы», окружил себя Зиновьевым, Каменевым, Троцким. Сталин пока немного отодвинут на второй план. Он полностью поддерживает практичную ленинскую политику по укреплению большевистской власти на местах — в то время это были местные Советы. Сталин продолжал работу с партийными организациями и редактировал «Правду». Он завоевал уважение и доверие простых членов партии и на седьмой конференции стал третьим после Ленина и Зиновьева. На этой же конференции Сталин выступил с докладом по национальному вопросу. В это же время Временное правительство обвиняло большевиков в попытке уничтожить революцию и вызвать анархию в стране. Министерство юстиции опубликовало документы, утверждающие, что Ленин и другие лидеры большевиков являются немецкими агентами. Но вновь Сталин пришел на помощь Ленину. Под охраной Сталина и Аллилуева Ленин был переправлен в более надежное место, в Сестрорецк.

Сталин защищает Зиновьева и Каменева от исключения из рядов партии, на чем настаивал Ленин, когда они в состоянии паники выразили свое несогласие с вооруженным восстанием в прессе. Сталин это делал не из примирения с ними, а потому, что считал: исключение двух известных деятелей может вызвать раскол в партии.

24 октября 1917 года началось восстание. К вечеру все было закончено. Произошел молниеносный, практически бескровный захват Петрограда. То, что Ленин и Сталин во время восстания находились в тени, не было поставлено им в вину. Возможно, это был тактический ход, чтобы в случае поражения они могли продолжить борьбу. Однако восстание победило. Ленин прибыл в Смольный. Прибыл туда же и Сталин. И эти два человека, ответственные за судьбу России, начали учиться познавать подлинную сущность власти.

Никто в то время не видел в Сталине будущего главу советской России. Все отмечают его скромность, умение себя достойно вести, заботу о партии и успехах революции. Никаких стремлений к власти.

Начался следующий этап в жизни Сталина, в котором он утвердится как государственный деятель. Сталин принимал непосредственное участие во всех основных событиях того времени. Он оказывал поддержку Ленину при заключении мирного договора с Германией. Был членом комиссии по подготовке и разработке проекта первой Конституции, принятой в июле 1918 года, принимал участие в создании советских республик.

Ян Грей верно заметил, что Ленин очень нуждался в Сталине. Даже кабинет Сталина находился рядом с ленинским. Большую часть дня Сталин работал вместе с Лениным. В правительстве Сталин являлся комиссаром по делам национальностей. Он очень серьезно от носился к своей работе и многое сделал для образования СССР. Вместе с тем он становится свидетелем и участником многих дискуссий, споров, инициированных Троцким, Бухариным, Зиновьевым и другими «образованными» членами правительства. Первое, что очень поразило его, поведение Троцкого при заключении мирного договора с Германией в Брест-Литовске. Тогда он их просто сорвал, и Германия начала наступление на широком фронте, Троцкий спровоцировал дебаты на заседании правительства. Упустив выгодный момент, советская Россия вынуждена была принять более жесткие условия мира. Троцкий, не желая понять сложности положения, проголосовал против, выдвинул лозунг — «Ни мира, ни войны!». А Бухарин настаивал на продолжении священной революционной войны до последнего человека.

Они поставили на грань раскола и партию, и страну. Чтобы спасти революцию, ЦИК проголосовал за принятие немецких условий мира. Сталин надолго запомнил безответственность двух деятелей революции.

Зодчие коммунизма. Художник Евгений Кибрик

Не успели они пережить это потрясение, как страна оказалась втянутой в гражданскую войну. Сталин принимал активное участие и в заготовках продовольствия, и в борьбе с коррупцией, и саботажем в Царицыне, в организации его обороны. Несмотря на все трудности, разногласия с Троцким и свои ошибки, сумел отстоять Царицын. В ноябре 1918 года Сталин назначается председателем Военного Совета Украинского фронта. Освобождает Харьков, затем Минск. Вместе с Дзержинским быстро и решительно устраняет критическое положение под Пермью. Летом 1919 года он организует отпор польскому наступлению. При поддержке Сталина была создана I Конная армия во главе с Ворошиловым и Щаденко, ставшая легендарной. Престиж Троцкого во время войны, особенно к концу ее, пошатнулся, и Ленин стал больше полагаться на Сталина, который являлся полной противоположностью Троцкому. Он редко выступал перед войсками, а если и говорил, то простыми, доходчивыми словами. Реалист, он всегда правильно оценивал людей и обстановку. Был спокоен и уверен в себе. Требовал выполнения приказов, правда, сам, иногда не подчинялся им. Но он очень хорошо понял, что фигура Верховного главнокомандующего, пользующаяся беспредельной властью, очень важна для достижения победы. И никогда не забудет этот урок. 27 ноября Троцкий и Сталин были награждены орденами Красного Знамени. Ленин одинаково и достойно оценил их заслуги.

Опыт гражданской войны оказал большое воздействие на Сталина. Во-первых, он позволил ему узнать самого себя и свои способности. Впервые в жизни он взял на себя такую ответственность и справился с ней. Он понял, что идеи партии должны воплощаться, невзирая на человеческие жертвы. Он видел, как тысячи людей умирали ради того, чтобы жила партия.

Старая коммунистка Р. Б. Лерт писала: «Революция была необходима в такой стране, как Россия, и эта революция не могла обойтись без насилия. Нельзя было победить в гражданской войне без массового террора, без насилия над офицерами, над кулаками… Разгорелась действительно смертельная борьба, и если бы коммунисты не победили, их всех вырезали бы белые. Но мы, как революционная партия, допустили ошибку, когда представили революционное насилие не как печальную неизбежность, а как подвиг. Массовое насилие, террор, даже «красный», все равно остаются злом. Пусть это зло временно необходимо, но это все-таки зло, а между тем, его скоро стали представлять как добро. Мы стали думать и говорить, что все, что полезно и необходимо для революции, — это добро, это нравственно. Но такой подход к оценке событий неверен в принципе. Революция несла с собой не только добро, но и зло. Избежать насилия в революции было невозможно, но нужно было понимать, что речь идет о временном допущении зла в нашу жизнь и в нашу практику. Романтизировав насилие, мы продлили ему жизнь, мы сохранили его даже тогда, когда оно стало уже совершенно излишним, стало абсолютным злом… Непротивление злу насилием — это не наша философия, она во многих случаях может лишь помочь торжеству зла. Но, применяя и весьма крутые средства, мы не должны были менять моральную оценку этим актам насилия».

Председатель ЦИК М. И. Калинин писал: «…война и гражданская борьба создали громадный кадр людей, у которых единственным законом является целесообразное распоряжение властью. Управлять для них — значит распоряжаться вполне самостоятельно, не подчиняясь регламентирующим статьям закона».

Победа в гражданской войне досталась страшной ценой. Россия потеряла 27 миллионов своих граждан — и «белых», и «красных», но основная масса погибших — мирное население — от голода и болезней. Страна лежала в развалинах, нищая экономика полностью разрушена, народ голодный. Крестьяне были недовольны изъятием излишков продуктов, росло недовольство и среди рабочих. Перед Лениным и его комиссарами встал вопрос о восстановлении народного хозяйства. Начались споры о путях строительства социализма в России. Никто не знал из этих теоретиков — как, какими методами строить его. Ленин вначале принял систему военного коммунизма. Троцкий фанатично отстаивал эту систему. Он мечтал управлять полностью милитаризованным обществом. По его настоятельному требованию 3-я армия была переименована в Первую революционную армию труда.

В этот период Сталин активно поддерживает Ленина. Если многие члены партии решительно протестовали против возврата к капитализму, когда Ленин объявил о новой экономической политике, то Сталин решительно защищал нэп. Сталин мастерски руководил аппаратом, Ленину не слишком правилось заниматься административными вопросами. Троцкий видел себя оратором, теоретиком, но не администратором. Зиновьев, Каменев, Бухарин посчитали ниже своего достоинства занятие аппаратом. Сталина они считали «серой посредственностью», вот и доверили ему, как им казалось, совсем посредственную работу. Но не учли, что он относился ко всем поручениям ответственно, поэтому хорошо продумал, как должен развиваться и функционировать аппарат, чтобы поддерживать абсолютную власть центра. Заявление Ленина о том, что партия является руководящей и направляющей силой в советском обществе, требовало создания сильного и эффективного механизма управления и контроля. Сталин понял, как административные и организационные вопросы неразделимы и важны для сплочения партии.

С этого момента и начинается создание нового управления по типу имперской бюрократии. Ключевая роль в создании обширного партийного аппарата принадлежит Сталину. Он один из всех руководителей имел опыт, знания и терпение для такого рода работы. Кроме этого, именно понимание роли грамотной расстановки кадров на ключевых позициях во всех партийных структурах сыграло решающую роль в укреплении власти Сталина. На X съезде партии Сталин выступил с докладом «Очередные задачи партии в национальном вопросе».

Он призвал к борьбе с великодержавным великорусским шовинизмом, как главной опасностью, и к борьбе с местным национализмом.

Благодаря этому выступлению он сумел усилить свое влияние среди коммунистов с умеренными центристскими взглядами на национальный вопрос как в русской партверхушке, так и в окраинных организациях страны. Это способствовало приобретению дополнительных союзников в партийных рядах. Делегаты съезда признали, что Сталин не только разбирается в национальном вопросе, но и способен развить и обосновать теоретическую базу. Это в немалой степени сыграло роль в расширении его власти, что и произошло относительно быстро.

Путь Сталина к вершине власти

В 1921 году здоровье Ленина ухудшилось. 3 апреля 1922 года Пленум ЦК партии назначил Сталина Генеральным секретарем. Задачей Генсека определили — координировать работу сложного партийного аппарата. В.М.Молотов и В.В.Куйбышев были назначены его помощниками.

Фактически Сталин стал руководителем партии большевиков, являясь членом ЦК, Политбюро, Секретариата — тесно взаимосвязанных органов, контролирующих все стороны жизни партии.

После XI съезда партии Ленин почувствовал себя совсем плохо. 26 мая 1922 года у него случился инсульт с частичным параличом правой стороны и потерей речи. Народ был потрясен случившимся. На протяжении столетий русский народ всегда видел в одном человеке своего властелина, олицетворяющего в себе правительство и государство. Для него Ленин был царем, народ нуждался в нем.

Страшным ударом это было и для партии. Он ее создал, она с ним ассоциировалась, и считалось, что без него не может быть и партии. Кому-то одному, как бы своему заместителю, Ленин власть не доверил. Он просил Зиновьева, Каменева и Сталина обеспечить коллективное руководство в Политбюро. Зиновьев в это время был главой парторганизации Петрограда, Каменев — возглавлял парторганизацию Москвы, Сталин — руководитель и организатор партаппарата. Троцкого не включили в это «коллективное руководство», опасаясь его диктаторских замашек и склонность к провокационным оппозиционным выступлениям.

Ленин к осени поправился и вернулся к работе, но он сильно изменился. И до болезни он проявлял себя, как самодержавец, то теперь стал более сварливым, придирчивым и непредсказуемым. Судьбе было угодно распорядиться, чтобы он уничтожил царский режим, возглавил революцию, начал строить новое общество, и вдруг — поделиться властью с кем-то… Он на это не рассчитывал и не думал. От жадности он даже заместителя не имел и никого вместо себя не подразумевал. Наоборот, он написал так называемое завещание, в котором всех представил неспособными к руководству партией вместо него. С болезнью он понял, конечно, что власть уходит из рук и он не сможет к ней вернуться никогда, как бы члены Политбюро не оберегали его от работы, но он ничего не сделал, чтобы оставить после себя преемника. В таком сложном экономическом и политическом положении находилось государство, а он, властолюбец, побоялся кого-то подготовить и передать ему власть спокойно, без передряг.

Власть Сталина в это время укрепляется, авторитет его среди членов ЦК расширился. Он занимался созданием национальных союзных республик и объединением их в единое государство — Союз Советских Социалистических Республик. 30 декабря 1922 года на I Всесоюзном съезде Советов было принято историческое решение об образовании нового государства. В апреле 1923 года Сталин имел большой успех на XII съезде партии. Он поддержал предложение Ленина увеличить количественный состав ЦК, чтобы усилить контроль над Политбюро. Это позволило ему провести в состав ЦК своих единомышленников и этим самым укрепить свое влияние в ЦК. Слияние Рабкрина и ЦКК дало ему возможность опираться на партработников, которым он доверял. Сталин поддержал нэп, и съезд осудил тех, кто звал пойти в кабалу к Западу и на его подачки строить социализм.

21 января 1924 года В. И. Ленин умер, так и не указав своего преемника. Эмоциональная тревожная волна охватила страну. Глубокое религиозное чувство русских нашло выражение в погребальных песнях, стихийно родился культ Ленина. Настроение народа отразилось в решениях ЦК. Годовщина смерти объявлялась днем траура. Петроград переименовали в Ленинград. В Москве и других городах устанавливаются памятники вождю. Было решено бальзамировать тело Ленина и соорудить Мавзолей у Кремлевской стены на Красной площади. В газете «Правда» Бухарин выступил со статьей «Осиротевшие». Троцкий находился на Кавказе и счел для себя нужным не присутствовать на похоронах. В обращении ЦК звучали те же интонации и выражения о вожде мирового коммунизма, любви и гордости международного пролетариата…

Особое впечатление на народные массы произвела прощальная речь Сталина на траурном заседании II Всесоюзного съезда Советов 26 января… Эта клятва верности и преданности партии Ленина, коммунистическая по терминологии, была православной по духу, вызывала в памяти повторы и ритмы литургии. Партийным руководителям-евреям речь казалась театральной и фальшивой. Но другим руководителям, а особенно народным массам, поэзия и музыка православной службы были понятны и являлись частью их жизни.

«Товарищи! Мы, коммунисты, — люди особого склада. Мы скроены из особого материала. Мы те, которые составляем армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина. Нет ничего выше, как честь принадлежать к этой армии. Нет ничего выше, как звание члена партии, основателем и руководителем которой является товарищ Ленин… Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам высоко держать и хранить в чистоте великое звание члена партии. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним твою заповедь!.. Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить единство нашей партии как зеницу ока. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним и эту твою заповедь!..»

Сталин, конечно же, искренне верил Ленину, искренне оберегал его во время болезни, искренне произносил клятву вождю. Он глубоко уважал Ленина — толкователя марксизма, руководителя, создавшего партию, сумевшую захватить власть. Но близкие товарищи — Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин и другие — впоследствии стали говорить о неискренности Сталина, ибо Ленин к нему последнее время неуважительно относился. Сами они были не искренни — это точно. А так называемое завещание Ленина, за которое стали выдавать последние письма и записки Ленина — не что иное, как просто стремление желаемое выдать за действительность. Правильно Троцкий в воспоминаниях своих утверждает, что никакого завещания не было. Властолюбец Ленин, даже умирая, не смог допустить, что кто-то, а не он будет властвовать в стране. Правильно Сталин на Пленуме ЦК в октябре 1927 года ответил всем, кто спекулировал этим завещанием в своих нападках на него: «Характерно, что ни одного слова, ни одного намека нет в «завещании» насчет ошибок Сталина. Говорится там только о грубости Сталина. Но грубость не есть и не может быть недостатком политической линии или позиции Сталина… Да, я груб, товарищи, в отношении тех, которые грубо и вероломно разрушают и раскалывают партию…»

Поведение Ленина в последние месяцы его жизни глубоко обижало и удивляло Сталина. Прослужив верой и правдой Ленину и делу большевизма двадцать лет, он десять лет работал совместно с Лениным как член ЦК партии. Иногда он выражал несогласие, как Троцкий и другие. Но он имел свою точку зрения. Ленин никогда не предъявлял ему обвинений. Их отношения основывались на доверии и преданности общему делу, он никогда не думал сместить Ленина или подорвать его авторитет. А наградой за преданность оказалась злобная кампания, направленная на подрыв его положения в партии. Для Сталина это казалось страшным предательством.

Именно общаясь с Лениным и его соратниками по загранице, Сталин во многих принципах отступил от своей природной нравственности. Многие исследователи представляют Сталина чуть ли не родившимся со звериным оскалом. Но это ведь не так. Так зачем же ерничать? Почему так предвзято трактовать его детство, революционную деятельность, выдавая обычные ошибки за коварство и карьеризм прямо с пеленок? Нет. Сталин как раз и увидел в рядах партии революционеров-профессионалов коварство, предательство и жестокость. И в этой атмосфере стали развиваться его отрицательные черты. Среди партийцев никогда не было постоянного доброжелательного отношения друг к другу — всегда скрытое или явное злобное соперничество, зависть, низкая политическая культура, невежество, грубость. Сталин, воспитанный на религии христианства, отверг ее и начал постигать в рядах партии навыки «экспроприации» чужого богатства. Кстати, по указанию Ленина проводилась эта «экспроприация». Ленину за границей надо было на что-то жить, надо было на что-то содержать целую армию революционеров-профессионалов, издавать газеты, путешествовать по Европе. Сталин верил в Ленина, как в Бога. Он отступает от веры в Бога, от его заветов — не убий! не укради! — и переходит в веру в Ленина, не в марксизм, а именно Ленина. И был верен ему. Это Ленин его предал. Склоки, сплетни, высокомерие — вот атмосфера среди «ленинцев», лицемеров и предателей, которые тут же стали претендовать на роль Ленина. Сталин взялся создавать культ Ленина, поддерживать и развивать его, чтобы не дать этим интеллигентам заплевать Ленина, затереть его, принизить его роль в революции и не вознести себя выше небес. Сталина даже они упрекали в том, что он начал кампанию по созданию культа Ленина, но культ этот возник как стихийное выражение чувств народа. Просто Сталин понимал народ и поддержал его в этом чувстве.

«Православное учение оставило глубокие корни в нем. Хотя он не был верующим, но и не был до конца атеистом. Сталин верил в судьбу. Была какая-то религиозность в его вере в большевизм и Россию», — пишет Ян Грей.

После похорон Ленина тройка — Зиновьев, Каменев, Сталин — продолжала коллективное руководство, и никто из нее не предпринимал попытки сделать открытый шаг к принятию руководства на себя. Коллективное руководство считалось идеальной формой руководство, но ненадолго. Зиновьев считал себя преемником вождя, так как он был при жизни Ленина в более дружеских отношениях с ним. Это был высокий, крупный мужчина, очень способный оратор. Каменев — красавец бородатый — тоже был способным человеком, но с очень мягким характером. Рыков — председатель Совнаркома после Ленина — был сильной личностью, его любили члены партии, но преемником никак не считали. Троцкого не любили, за редким исключением, почти все, кто с ним работал. Признавали его способности все, но боялись его, как возможного Бонапарта, способного уничтожить революцию. Боязнь Троцкого заставила Зиновьева и Каменева объединиться в борьбе против него.

«Сталин в то время не считался соперником! — пишет историк и биограф Сталина Ян Грей, — Ненавязчивый, спокойный, скромный, он был партработником, отвечающим за организационные и административные вопросы, к нему очень легко было попасть на прием, он внимательно и терпеливо выслушивал посетителей, спокойно попыхивая своей трубкой. Терпение его было огромным, за что ему были благодарны многие члены партии. Он был очень сдержанным, немногословным человеком, который всегда выполнял то, что обещал. Только изредка Сталин делился своими впечатлениями и мыслями с ближайшими друзьями. Он в большей мере обладал талантом немногословия и в этом отношении был уникальным человеком в стране, в которой все слишком много говорили. Во время гражданской войны он нес на своих плечах большую ответственность, подвергая жизнь опасности, и за это партия оказала ему доверие. Он был справедливым и жестоким, но не таким грубым, как Ворошилов и Буденный. Он воспринимал критику с чувством юмора и, даже, борясь с оппозицией, был менее суров, чем Ленин или Зиновьев. При обсуждении вопросов на Политбюро он всегда стремился к нахождению приемлемых для всех решений. Даже Троцкий отзывался о нем в то время как о «храбром и искреннем революционере».

До 1921 года он не предъявлял прав на лидерство. Был горд, легко поддавался раздражению, но не имел личных амбиций. После отхода Ленина от дел у него, как и у многих других, появляются мысли о будущем партии где-то в 1922 или в 1923 году. Сталин серьезно стал думать, что ему необходимо взять руководство на себя в интересах будущего партии и коммунистической России. А, приняв такое решение, он добивался своей цели настойчиво, методично, упорно».

«Победа социализма в одной стране». Строительство новой имперской России

В Политбюро и ЦК партии развернулись жестокие идеологические дискуссии. Каждый из претендентов доказывал, что он является наиболее истинным последователем Ленина, чем его соперники. Вначале Зиновьев, Каменев и Сталин выступили совместно против Троцкого и троцкизма. Сталин подготовил несколько лекций об основах ленинизма и выступил в коммунистическом университете в Москве. Он подчеркивал важность единства партии, дисциплины, руководящую роль ВКП(б) как вождя масс, острую необходимость прочности союза рабочего класса и крестьянства. Все, о чем он высказал в своей клятве Ленину, он потом отстаивал в борьбе с троцкизмом.

Позиции Сталина резко усилились после XIII съезда партии. Поддержка большинства ЦК и ЦКК и контроль за деятельностью партаппарата делали его позицию очень прочной. Когда возникло так называемое «завещание» Ленина, то для Сталина было очень неприятно, даже страшным ударом, узнать о личной враждебности Ленина к нему. Он пережил унижение от обвинений Ленина и от того, что принял участие в обсуждении мер, которые нужно было принять по этому ленинскому опусу. Если бы съезд не проигнорировал мнение вождя, то его могли бы вообще убрать из Политбюро при такой активной драчке за власть. Возможно, он вздохнул с облегчением, когда было принято решение не публиковать эти записки Ленина. Но, тем не менее, самолюбивый Сталин подал заявление с просьбой освободить его от занимаемой должности. Некоторые биографы рассматривают этот шаг лицемерным, дескать, он был уверен, что его оставят на месте Генерального секретаря ЦК. Даже если он и был уверен, что поступил правильно, по совести. При голосовании все могло произойти. Попытки Ленина подорвать авторитет Сталина провалились, вернее сказать, попытки Крупской отстранить Сталина в отместку за его грубость, как она считает, при обращении с ней. Но пусть бы Крупская честно сказала, что же Ленин там назавещал по методам строительства социализма, а не раскручивала склоки. Игорь Бунич пишет, что настоящим «завещанием надо считать не эти склочные записки, а секретный циркуляр от февраля 1923 года, где подробно перечисляются все обреченные в самом ближайшем будущем на поголовное физическое истребление, потому что именно Ленин утверждал, что с построением социализма будет усиливаться классовая борьба. И приводит этот секретный циркуляр, по которому подлежат поголовному физическому истреблению:

1. Все бывшие члены дореволюционных политических партий.

2. Все бывшие члены монархических союзов и организаций,

3. Все бывшие члены Союза Независимых Земледельцев, а равно члены Союза Независимых Хлеборобов в период Центральной Рады на Украине.

4. Все бывшие представители старой аристократии и дворянства.

5. Все бывшие члены молодежных организаций (бойскауты и другие).

6. Все националисты любых оттенков.

7. Все сотрудники бывшего Министерства внутренних дел; все сотрудники охранки, полиции и жандармерии, все секретные агенты охранки и полиции, все чины пограничных стражей и т. д.

8. Все сотрудники бывшего Министерства юстиции: все члены окружных судов, судьи, прокуроры всех рангов, мировые судьи, судебные следователи, судебные исполнители, главы сельских судов и т. д.

9. Все без исключения офицеры и унтер-офицеры царской армии и флота.

10. Все офицеры, унтер-офицеры и рядовые Белой армии и регулярных белогвардейских формирований, петлюровских соединений, различных повстанческих подразделений и банд, активно боровшихся с советской властью. Лица, амнистированные советскими властями, не являются исключением.

11. Все гражданские сотрудники центральных и местных органов и ведомств белогвардейских правительств, армии Центральной Рады, Гетманской администрации и т д.

12. Все религиозные деятели, епископы, священники православной и католической церкви, раввины, дьяконы, монахи, хормейстеры, церковные старосты…

Партия Ленина-Сталина. Советский плакат

13. Все бывшие купцы, владельцы магазинов и лавок, а также «нэпманы».

14. Все бывшие землевладельцы, крупные арендаторы, богатые крестьяне, использовавшие в прошлом наемную силу. Все бывшие владельцы промышленных предприятий и мастерских.

15. Все лица, чьи близкие родственники находятся на нелегальном положении или продолжают вооруженное сопротивление советскому режиму в рядах антисоветских банд.

16. Все иностранцы независимо от национальности. Все лица, имеющие родственников и знакомых за границей.

17. Все члены религиозных сект и общин (особенно баптисты).

18. Все ученые и специалисты старой школы, особенно те, чья политическая ориентация не выяснена до сего дня.

19. Все лица, ранее подозреваемые или осужденные за контрабанду, шпионаж».

Именно эти документы, а не жалкую записку, рекомендовавшую не выбирать Сталина «генеральным секретарем», нужно считать настоящим политическим завещанием Ленина. Если уж решили оставаться и строить Союз социалистических государств, то вот вам единственная методика, но которой вы можете этот Союз построить.

После выступления Сталина на XIII съезде партии авторитет его упрочился. Развернулась жестокая оппозиционная дискуссия о путях построения социализма. Сталин понял, что такого плана нет ни у Ленина, ни у Зиновьева, ни у Каменева, только Троцкий предлагал построить милитаризированный социализм. Затем вокруг' нэпа развернулась не менее жесткая дискуссия. Бухарин и правые большевики выступали за максимум уступок крестьянству. Сталин склонялся к политике соглашательства с крестьянством. Его практический ум исходил из реальных на то время экономических условий.

Хотя он не любил крестьян за консервативный буржуазный образ мыслей и навязчивую идею частной собственности. Не хотел он поощрять и кулака, который мог стать ставленником капитализма в деревне. Рой Медведев отмечает, что эти споры носили мелочный характер, что взгляды оппонентов часто расходились по мелочам, но дискуссии не прекращались, отвлекая партию от восстановления народного хозяйства.

Попытка Крупской еще раз подорвать авторитет Сталина, передав «завещание» в печать на Запад, не получила поддержки коммунистов в стране. На XV партконференции был окончательно разгромлен троцкистско-зиновьевский блок. Выступление Троцкого воспринято было, как анекдот, прерывалось смехом и криками. Зиновьев подхалимничал и просил прощения за ошибки. В эти годы Сталин обошелся с ними мягко: и тот и другой имели возможность работать в ЦК, правда, не на своих высоких постах, где они только мешали поднимать страну из руин, своими спорами наносили огромный вред партии.

Основным вопросом конференции была новая теория Сталина «победы социализма в одной стране». После гражданской войны и смерти Ленина наблюдался спад в русском революционном движении. Нужна была новая идея, чтобы вдохновить русский народ взяться за выполнение сверхчеловеческой задачи и повести свою страну от Октябрьской революции к социализму и коммунизму. Таковой и стала теория о возможности победы социализма в одной стране. Она нашли широкую поддержку по всей стране, подняла авторитет партии и революции, явилась декларацией независимости от Запада и верой в то, что сама сможет построить свое будущее. Отсталая Россия станет передовой державой и центром всей цивилизации.

Это и была суть теории Сталина — в отличие от Троцкого, который доказывал, что успех русской революции будет зависеть от поддержки ее революциями на промышленном Западе, а коль на Западе не произошли революции, то и в России она умрет. Сталин был русский националист. Он выступал против концепции Троцкого. Россия никогда не зависела от других стран и создавала собственную культуру и цивилизацию, взяв только то от других стран, что было необходимо для дальнейшего развития и пользы. И эта русская культура и цивилизация в то время считалась выше любой другой. Сталин понимал это больше других интеллигентов-евреев и болтунов, которые не смогли понять русский народ. Роль России — управлять миром и быть ведущей — была заложена в русской традиции и передавалась из поколения в поколение. Сталин даже не соглашался с Лениным, который считал, как основополагающее, зависимость русской революции от мировой революции, или, по крайней мере, от революций в промышленно развитых странах. Сталин поначалу соглашался с Лениным и даже Троцким. Но появились сомнения в этих ленинско-троцкистских умозаключениях, когда на Западе революции не произошли и в обозримом будущем не ожидались. Он понял раньше и лучше этих теоретиков, что русская революция не должна потерпеть крах и топтаться на месте, ожидая, пока создадутся условия в мире для ее развития. Выхода не было, надо было развиваться в существующих условиях. Он очень внимательно и много читал Ленина, других теоретиков и наткнулся на статью, написанную Лениным в 1915 году. В ней была заложена мысль новой теории. Ленин писал тогда, что революции могут не произойти сразу во всех капиталистических странах в силу неравномерности их развития, что революция вообще может произойти только в одной стране. Он не имел в виду Россию конкретно, а только теоретизировал. Сталин, опираясь на это, разработал концепцию «победы социализма в одной стране».

Троцкий ее отверг, Зиновьев и Каменев без особого энтузиазма согласились внести ее в резолюцию съезда в декабре 1925 года. Тогда она не вызвала бурной поддержки у делегатов, но была одобрена. В январе 1926 года Сталин написал работу «К вопросам ленинизма». В ней он ответил на критику этой концепции оппозицией и указал на основные трудности на пути построения социализма в одной стране — экономическая отсталость, капиталистическое окружение, опасность новой интервенции против Советского Союза. И обосновал планы на социалистическую индустриализацию и построение социалистического общества. Но в мае 1927 года оппозиционеры Троцкий, Зиновьев, Каменев вновь возобновили свои нападки на Сталина и курс партии. Поводом послужили события в Китае и в Англии. Убийство китайских коммунистов войсками Чан Кай-ши оппозиционеры расцепили как попустительство во внешней политике, разрешающей союзы с некоммунистическими режимами. А в Англии был произведен обыск в Торгпредстве СССР и найдены доказательства подрывной коммунистической деятельности. Английское правительство разорвало дипломатические отношения с Россией. В Москве ошибочно поняли это как первый шаг перед объявлением войны. Оппозиционеры тут же потребовали смены руководства. Этот их предательский шаг и явился последней каплей терпения Сталина. Надо было предпринимать решительные меры против них. На Пленуме ЦК Сталин потребовал исключения их из партии.

Это и было подлинным появлением Вождя, хотя произошло он достаточно спокойно, медленно, осторожно, мягко.

Незадолго до XV съезда партии Сталин принял очень важное решение. Оно пришло к нему не сразу, а постепенно, выкристаллизовываясь со страшной неизбежностью из-за тяжелого положения в стране. Это решение требовало смелости, решительности и фанатичного убеждения и веры, что судьба Советской России зависит от него. Решение, ввергшее страну в эпоху индустриализации и коллективизации. Сталин решил, что альтернативы этому нет. Промышленность отсталая, крупных предприятий почти нет; сельское хозяйство примитивное, урожай непредсказуемый. Коммунистическому правлению угрожают капиталистические державы, которые, как будут готовы, нанесут удар, уничтожат партию, завоевания революции и поработят народ.

Необходимо было поднимать промышленность, сельское хозяйство. На первом плане было создание военной мощи, чтобы Советская Россия (как когда-то Петровская) стала равной среди сильных государств. Народ тоже испокон веков гордился мощной Россией, и в этом он был надежным помощником тому, кто сейчас возьмется за воскрешение ее былой славы.

Сталин начал думать о себе как об исполнителе этой миссии. Он сам выбрал себе роль лидера, так как никто из других партийных руководителей не смог бы этого сделать, а еще потому, что у него созрело мнение, будто на него возложена миссия руководить Россией. Коллективное руководство — слабое руководство. Он должен повелевать как великие цари, но пока у него не было необходимой для этого власти.

Только при такой сильной власти народ примет и поймет его, будет признавать как вождя и правителя государства. Так думал Сталин — и правильно думал. Вот только методы избрал жестокие, но как показывает история тех лет, у него и другого выбора не было, и примера не было.

Сталин утвердился в решении взять власть в советской стране и утвердить единоличное правление именно в это время, когда позиции его в партии укрепились и когда он убедился, что болтовня интеллигентов в ЦК может утопить страну в разговорах, спорах, дискуссиях и сделать ее легкой добычей для любого агрессора; что революцию с такими огромными человеческими жертвами надо спасать от демагогов; что иного пути, как строить социализм в одной, окруженной капиталистами стране, нет; что только через насилие и жестокость можно построить такую державу и для этого иметь новую партию, новый народ, новых строителей коммунизма, а не слабовольную, говорливую интеллигенцию, надо иметь мощную армию, сильную экономику и сильный духов народ. Где все взять? Казна пустая. Врагов советской власти хоть отбавляй. Армии нет. И Сталин избирает путь насилия, указанный Лениным.

Методы, с помощью которых товарищ Сталин строил свою державу на пепелище уничтоженной России, общеизвестны. Педантичность и последовательное выполнение всех заветов Ленина. Иосиф Виссарионович был верным учеником Ленина, следуя букве и духу заветов своего учителя, и не позволял себе, в сущности, никаких импровизаций и отсебятины. Он был слаб в теории социализма и сознавал это. Поэтому в начале 1940-х годов, если кто-нибудь оставался жив из указанных в списке категорий населения, то только за колючей проволокой.

Сталин созидал, строил новую Россию, новую империю. И на это созидание он направил всю свою энергию, знания, опыт. А это все он заимствовал у Ленина и его соратников. Эта «серая посредственность», какой они считали Сталина, научилась у них жестокости, проявленной ими в годы гражданской войны, в борьбе с эсерами, меньшевиками, со всеми, кто оказывал сопротивление большевикам, они были безжалостны.

Сталин всегда и везде был способным учеником, уроки Ленина он выучил на отлично. Мало того, он воплотил их в жизнь тоже на «ОТЛИЧНО». Он не разрушал государства, а создавал его. Он был заинтересован в притоке ценностей в страну, а не в вывозе их. Он стал искать золото партии, которое чекисты эшелонами отправляли в центр со всех уголков России, грабя всех, у кого только можно было взять что-либо ценное. Ленин унес эту тайну с собой, так и не рассказав, где же золото партии. И Сталин его не обнаружил в казне. Второе: он стал создавать новую партию новых большевиков, поскольку партия Ленина оказалась и немногочисленной, и совершенно неспособной, как и Ленин, что-либо созидать.

«Крикливая, лохмато-бородатая банда в кожанках, жадная и вечно пререкающаяся с руководством, связанная бесчисленными нитями с не менее темными зарубежными организациями, постоянно мечтающая перенести центр мировой революции из такого некультурного и грязного места, как Москва, куда-нибудь в Берлин или Париж, куда они под тем или иным предлогом катались по три раза в год — такая партия могла уничтожать и грабить, но построить что-либо серьезное — даже концлагерь — не могла. А потому должна уйти со сцены и уйти быстро, оставив только кусочек своего названия новой партии, которую товарищ Сталин мыслил создать наподобие ордена меченосцев, но с гораздо более строгой дисциплиной», — очень верно заметил И. Бунич.

Далее Сталин осторожно подвел всех к коллективизации и индустриализации. Он никогда не испытывал благоговейного страха перед намеченными перспективами, он уже мыслил широкомасштабно, или, как бы он сказал, в масштабах России. Он предвидел, что произойдет в стране в результате насильственной коллективизации ста миллионов крестьян. Это означало возврат к жестокостям и ненависти времен гражданской войны, только в более широком масштабе. Сомневаясь, чувствуя нерешительность, он все-таки готовился к этим испытаниям. Основополагающим был вывод Сталина о том, что коммунизм в России можно построить не призывами и воспитанием масс, а насильственными методами. Партия должна привести людей к социализму, и, только узнав новый образ жизни, они поверят ему. Сталин понимал, что вначале его политика принесет людям большие страдания. Он объявил войну огромной массе народа, а в войне неизбежны жертвы, зато победа вознаградит сторицей. Он презирал Бухарина и других, которые уклонялись от опасности и боялись жертв… Готовясь втянуть страну в водоворот этой страшной революции, Сталин прекрасно видел трудности, которые его подстерегали. Опасность грозила и ему лично, и его политике, которую, как он полагал, мог выполнить только он. Всенародное восхваление не прибавляло ему ощущения безопасности, он чувствовал, что его могут предать. Сталин не доверял своим почитателям, особенно из близкого окружения. И это подтверждается всей его жизнью. Создавая свою новую партию, он безжалостно расстрелял всех соратников, — Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова, Крестинского, Троцкого, Пятакова и тысячи большевиков, он заставил строить коммунизм всех врагов Советской власти, поместив их в сотнях ГУЛагах по всей России, где велись великие стройки коммунизма, не доверяя командному составу армии, он уничтожил или отправил на стройки коммунизма тысячи командиров Красной Армии, расстреляв всех маршалов, кроме Ворошилова и Буденного. В то же время Сталин сделал почти невозможное — подготовил за короткий срок молодых специалистов для промышленности, сельского хозяйства, здравоохранения, системы образования, военных для новой армии.

…Прошло 10 лет — микросекунда в масштабе истории — и ошеломленный мир с ужасом, смешанным с восхищением, вынужден был признать, что стал свидетелем чуда. И хотя это чудо было очень милитаризовано, но от этого отнюдь не становилось менее впечатляющим. В это время 303 дивизии уже находились под ружьем. 23 тысячи танков, включая невиданные в мире бронированные чудовища с дизельными, а не бензиновыми моторами, сводились в стальные, все сокрушающие армады. 17 тысяч самолетов, включая модели, по меньшей мере, не уступающие лучшим западным образцам, плотными строями бесчисленных эскадрилий бороздили небо, элегантно перестраивались на лету в огромный лозунг: «Слава великому Сталину!». 40 тысяч артиллерийских стволов и секретные реактивные минометы готовы были смести все, что лежит на дороге к победе коммунизма в мировом масштабе. 220 подводных лодок — больше, чем у всех стран в мире, вместе взятых, — эскадры новейших эсминцев и крейсеров, строящиеся в лихорадочной спешке суперлинкоры наглядно давали понять стареющим морским державам, что солнце их славы давно миновало зенит. Заводы, выплавляющие стали и чугуна на душу населения больше всех в мире, бесчисленные конструкторские бюро, лаборатории, научно-исследовательские институты, разрабатывающие новые виды оружия, вплотную подошедшие к ядерному огню и реактивному движению.

Откуда все это началось? Откуда появились сотни тысяч, миллионы инженеров, исследователей, конструкторов, штурманов, механиков, водителей танков, командиров кораблей, флотских штурманов, электриков, минеров, артиллеристов, инженеров-механиков надводного и подводного флота, специалистов по металлургии сверхпрочных сплавов, сверхпроводимости, плазме, радиотехнике и радиолокации?

Речь идет не о том, какой ценой и для чего все это создавалось, а о том, как это возможно было создать за столь короткий срок! Сталин и созданная им партия новых «меченосцев» продемонстрировали свою организационную мощь и невероятную работоспособность.

За период сталинского правления было взорвано и уничтожено более 60 тысяч храмов, но построено примерно такое же количество стадионов и дворцов культуры. Постоянно набирающий силу террор оттачивал дисциплину работы и быта. Почти все партийное «офицерство», включая и «генералитет», методично уничтожалось или бросалось в жернова ГУЛага, заменяясь новым, еще более беспощадным и преданным вождю. Номенклатура цементировалась, возводя непроницаемую стену между собой и уничтожаемым народом.

Царь Иосиф Грозный. Культ личности

В 1929 году торжественно отмечалось пятидесятилетие Сталина. Вся страна была увешана портретами Сталина, в каждом городе на площади — скульптура или памятник вождю, в общественных местах — бюсты. После смерти Ленина Сталин подарил своему народу нового бога — себя, выставив по всей стране свои памятники. Его портреты висели во всех кабинетах предприятий, учреждений, общественных организаций. Партийные организации, коллективы заводов и фабрик, трудящиеся со всех уголков страны слали ему приветственные телеграммы, на улицах и собраниях, посвященных этой дате, звучал лозунг: «Сталин — это Ленин сегодня». Имя Сталина, его портреты стали неотъемлемой частью повседневной жизни людей наряду с портретами Ленина. Начался культ Сталина. Партаппаратчики, поставленные Сталиным на местах в Москве и городах всего Советского Союза хвалили и превозносили Сталина, пристально следили, чтобы так же все население хвалило и воспевало его, вождя. Генерального секретаря партии. Сталин поставил их на эти посты, и они делали все, чтобы его власть и авторитет распространились по всей необъятной стране. И усилия Кобы возымели результат, которому поражаются. Через десятилетия после его смерти и еще долго будут удивляться.

«Люди испытывали чувство облегчения и признательности: наконец-то в России появился сильный руководитель. Пятисотлетние традиции возродились, появился сначала культ Ленина, а затем и Сталина, который он сам и поощрял», — отмечает Ян Грей. Да, культ Сталину был нужен, чтобы поддерживать свой авторитет в партии и народе. Но сам активного участия в его развитии не принимал. Ему не было присуще ярко выраженное тщеславие, он не терпел низкопоклонства.

А вскоре был застрелен С. М. Киров. Сталин любил и уважал его, Его смерть просто потрясла его. Сталин не принял версию маньяка-одиночки, ищущего личного отмщения и выражающего личный протест. В каждом таком акте он видел заговор врагов, измену и предательство. Он не колебался в том, что Киров был убит по политическим мотивам и жестоко отомстил за его смерть. Ответом на этой убийство стала кампания террора в стране и чистка партии. Сталин и его единомышленники найдут всех врагов и уничтожат всех до единого. Правда, Сталин отдавал при этом отчет, что пострадают в этой кампании и невинные люди, но такие жертвы необходимы и неизбежны, считал Сталин, и ничто не могло его остановить.

Так же, как и коллективизация и индустриализация, этот массовый террор, конечно, неоправданный ничем, является мрачной страницей сталинского правления. Сталин замахнулся плетью над всем народом, над каждым советским гражданином. Страх смерти, неожиданной и неоправданной, поселил Сталин в душу каждого советского человека, до сих пор он гнетет и унижает людей. Сталин выпотрошил партию, очистил правительственные учреждения, арестовал миллионы людей. Свирепствовал террор четыре года! Одержимый ленинской идеей усиления классовой борьбы по мере строительства социализма, Сталин был убежден, что существующую или потенциальную оппозицию необходимо вырывать с корнем и уничтожать только с одной целью — сохранить единство, монолитность партийных рядов, а значит сохранить завоевания революции, сберечь верность заветам Ленина, сберечь и Россию. Одновременно у него росла убежденность в своей роли вождя, человека истории, которому судьбой предназначено выполнить поставленные цели — воплотить марксистские фантазии Ленина в жизнь.

Изучение истории России оказало воздействие на его жесточайший террор в стране, на его беспощадное отношение к человеку вообще. Как и всякое Новое Царство Сталинская империя должна была быть скреплена кровью. Периоды правления Ивана Грозного и Петра Великого он знал досконально. Царь Иван известен жестокими методами владычества и опричниками, которые представляли его службу безопасности. Самодержавцы Иван и Петр были предтечи, с которых Сталин брал пример. Они были частью русской традиции. Еще Ленин последовал их примеру, когда, развязав красный террор, построив исправительно-трудовые лагеря, потребовал жестокого подавления всех оппозиционных групп. Иван и Петр всю свою энергию употребили на преобразование России в сильное, передовое государство и без всяких сомнений жестоко применяли власть. Петр создал легкую и тяжелую промышленность в России, сделал первые шаги по организации эффективного административного руководства, провел общеобразовательные и социальные реформы. Сталин проводил подобную, но с более широкими целями, революцию в жизни России. И в то же время разделял убеждение Петра в том, что людей необходимо тянуть в новую эпоху. Если же их оставить в покое, они будут жить в соответствии со старыми традициями и укладом, Иван Грозный — первый русский царь, боровшийся за установление абсолютной власти самодержца и создание сильной России, был очень близок по духу Сталину. Царь Иван был окружен заговорщиками и предателями: княжескими семьями и боярами. Чтобы уничтожить своих врагов, он прибегал к террору. Этот пример вдохновлял Сталина на беспощадную борьбу с оппозицией. Подогревая в себе навязчивую идею, что его великому проекту грозят опасности, он видел врагов и в своем окружении. Он уже верил в то, что люди, не поддержавшие его и критикующие его политику, — союзники империализма и потенциальные разрушители новой Советской России. Троцкий для него являлся таким же злейшим врагом, как Курбский для царя Ивана. Троцкий был интернационалистом и космополитом и, хотя жил на маленьком острове Принкипо, представлял реальную угрозу. Сталин с подозрением относился и к видным членам партии — старым большевикам, среди которых было много сторонников Троцкого. Многие из них не приняли методов, используемых Сталиным для выполнения первого пятилетнего плана. Но у них не было собственной программы, и они поддерживали сталинскую линию. Они не представляли непосредственной угрозы. Кроме того, они боялись Сталина. Однако влияние, которое они оказывали на молодых, было велико, и Сталин от носился к ним с подозрением. Убийство Кирова вынудило его действовать. Он не мог терпеть членов партии, которые активно или пассивно боролись против него. Их надо ликвидировать. А на их место придут молодые образованные люди нового поколения, преданные до конца ему.

Но тут тонкость еще и в том, что репрессии происходили в стране, которая претендовала на «рай» для трудящихся. А это было явное несоответствие. По этому поводу Жозеф Фуше, начальник тайной полиции при последнем французском короле и в годы Великой революции, заметил с цинизмом: «в каждом просвещенном государстве и тюрьма должна иметь приличную вывеску, своим видом свидетельствующую и заверяющую прохожего, что «постояльцам» тюрьмы живется не так уж плохо». Знал ли этот афоризм Сталин — неважно. Важно то, что он понимал необходимость такой «вывески» для всего СССР.

Иуда Троцкий и его отпрыск. Карикатура Бориса Ефимова

В 1936 году на VII Всесоюзном съезде Советов была создана комиссия по разработке проекта новой Конституции, которая должна быть «самой справедливой в мире». Сталин в должности председателя возглавил комиссию. Вскоре проект Конституции представили на всенародное обсуждение, и потом она вошла в жизнь советскою народа под названием «Сталинской». В это время страна жила как бы в двух измерениях. С одной стороны, по утверждению Сталина, в стране победил социализм, введена вроде бы демократическая система, Конституция предоставила широкие нрава гражданам и большую социальную защиту трудящимся. Шла мирная жизнь, люди учились, жажда к знаниям была большая, грудились, ставили рекорды, рождались дети, создавались семьи, люди были веселые, трудовой энтузиазм в буднях великих строек приносил радость и удовлетворение, пелись песни: «Нам ли стоять на месте, в своих дерзаниях всегда мы нравы…» А по ночам в стране энтузиастов проводились аресты, продолжалась чистка партии, чистка народа от его врагов. Утром же вновь все притворялись счастливыми энтузиастами и под марш энтузиастов строили теперь вторую фазу коммунизма. Сталин сам жил двойной моралью и воспитывал это в новом поколении советских людей. Фактически он жестоко обманул народ, записав в Конституции широкие права граждан, в жизни реальной лишив каждого этих прав, ведь каждый ночью мог стать врагом и уйти в небытие по другим, тоже сталинским правам.

Для чего начались все эти публичные процессы над врагами народа? 8 августа 1936 хода состоялся процесс над «шестнадцатью» старыми большевиками — Каменев, Зиновьев и другие обвинялись в организации тайного террористического центра под руководством находящегося за границей Троцкого. Как же тщательно все было продумано! Сталин понимал, что многие могут не поверить, будто соратники Ленина стали врагами Советской власти, революции, которую они же сами организовывали и проводили. Поэтому Сталин требовал полной достоверности на процессах, убедительных доказательств. Цель Сталин ставил одну — освободиться от старых большевиков, пересмотреть революционные традиции, да так, чтобы никто не сомневался в их вражеских действиях, чтобы руководители молодого поколения были образованными людьми и имели нужное для дальнейшего строительства социализма и процветания России мировоззрение. Сталин поставил задачу — найти нового героя для этого поколения советских людей. Ведь они, революционеры, воспитывались на примерах революционеров-убийц. Убийцы царя Александра II и других царских сановников и даже те, чьи попытки убийств закончились неудачно, как случилось с братом Ленина, были героями для революционеров, им подражали, с них брали пример. Каждый молодой человек знал, как они вели себя на суде, как жили и как приняли смерть. Сталин сам с детства восхищался героем романа «Отцеубийца» Кобой и даже партийную кличку себе взял — Коба. Вот эту традицию Сталин решил поменять. Дать другого героя — в школах поощрялась строгая дисциплина, уважение к властям, высокие устремления и достижения, пресса, радио превозносили Стаханова, полярных исследователей, летчиков, Павлика Морозова, предавшего собственного отца в борьбе с врагами, бдительных людей, вовремя обнаруживших врагов и шпионов, вредителей и предателей и, главное, своевременно сообщивших властям.

Поэтому процесс проводился открытым, обвиняемые все сознались в том, что они враги народа и все фантастические обвинения признали верными, раскаивались в содеянном. Процессы были убедительными и не вызывали сомнений в справедливости, в стране и за рубежом поверили в правдивую борьбу Сталина с врагами. Все участники процесса были приговорены к смертной казни и расстреляны.

Кампания по очистке народа от шпионов и предателей усилилась по всей стране. Забитые пропагандой, увлеченные героизмом борьбы с врагами, люди, боявшиеся за свою жизнь, выстраивались в очередь в НКВД, терпеливо ждали, когда они смогут оформить донос на соседа, коллегу по учебе или работе, просто знакомых, родных и даже близких родственников. Сталин и его единомышленники разве не понимали, что доносительство, террор разлагает нацию, ведет к деградации народа? Может быть, они внутренне и понимали, но доносительство возвели в ранг героизма, патриотизма и преданности народу и Сталину. Сталин не предполагал, что насаждаемое нравственное уродство приведет к массовому предательству советских людей в годы Великой Отечественной войны. Но доносительство всячески поощрялось властями — сколько невинных людей отправили на смертельные стройки коммунизма, где они превратились в лагерную пыль. Это величайшие и ошибка, и преступление Сталина против народа. Причем осознанно совершаемое предательство народа и преступление.

Жестокость и бесчеловечность Сталина обнажила смерть его друга Серго Орджоникидзе, Он один прямо выступал против террора в стране, указывал на ошибочность избранного пути террора. Сталин же был одержим теорией Ленина. Он по-прежнему с большой уверенностью говорил о том, что пока существует капиталистическое окружение, будут и враги, и предатели, и саботажники, и чем весомее будут успехи Советского Союза, тем больше усилий станут прилагать классовые враги и капиталисты, чтобы уничтожить его: «Необходима постоянная бдительность, чтобы уничтожить таких людей, под каким бы флагом они не выступали, будь-то Троцкий или Бухарин». Он как инъекцию, как вирус ввел подозрительность в жизнь страны, народа и, прежде всего, в свою жизнь. В таком удушливом моральном состоянии страна встретила гитлеровское нашествие.

В конце мрачного периода террора положение Сталина было как никогда прочным и стабильным. Он слыл уже отцом и вождем народа. В народе его не отождествляли с репрессиями, наоборот, поддерживали его. Это, как во времена правления Ивана Грозного в XVI веке ругали бояр за зверства, а позднее царских сановников, но не царя, так и Сталина не обвиняли в уничтожении своего народа. Считалось, что он не знал о преступлениях, творимых НКВД. Илья Эренбург писал после смерти Сталина: «Мы думали, что Сталин не знал о бессмысленном уничтожении коммунистов, советской интеллигенции». Но Сталин, тем не менее, добился поставленной цели. Он ликвидировал старое поколение революционеров и интеллигенции, оставив в живых только абсолютно преданных и необходимых ему людей, — то есть новую, теперь уже чистую партию. Росла новая советская элита — молодая, напористая, преданная Сталину. Пусть даже это новое поколение было неопытное, запуганное годами террора и репрессий, боялось брать на себя инициативу и ответственность, однако оно было отобранное и подготовленное, это были настоящие сталинцы. А опыт был у него, Сталина, и этого было достаточно на всю страну.

Сталин с полной уверенностью и с чистой совестью, с чувством выполненного долга заявил, что Россия стала намного сильнее, а советский народ в результате проведения индустриализации, коллективизации, социальных преобразований и других многочисленных реформ может отразить любую агрессию.

Вот такое безжалостное, жестокое отношение к людям, кадрам, человеку вообще. Двойная мораль, коварство и любовь, возвышение и уничтожение человека, жестокая власть над человеком этого диктатора, панически боявшегося предательства по отношению к себе, к России, к делу его божества — Ленина. А обманутый народ по-прежнему верил своему вождю, по-прежнему доверял ему, но почему-то не задумался, откуда же столько врагов и предателей, откуда они взялись, кто их породил и воспитал? Что же это за страна, где каждый второй, а может и каждый, кроме самого вождя, — враг, шпион и предатель. Какое же было состояние народа, если никто не задумался над этим странным явлением, продолжая фанатично любить и служить своему вождю — вождю, добивавшегося преданности себе и страшно боявшегося своего народа.

Империя «на костях». Власть ужаса и террора

В разгар насильственной коллективизации в армии усилились «крестьянские настроения, сочувствие к подневольным селянам», и в связи с этим был в ОГПУ издан приказ о «вычистке среди комсостава троцкистских и «уклонистских» элементов», то малообразованные, но изворотливые чекисты типа Ягоды восприняли это как сигнал к деланию карьеры. По документам, имевшимся в архиве Ворошилова, за 1920-е и первую половину 1930-х годов из армии были уволены 5 тысяч оппозиционеров. Когда же настало время подавлять среди солдат, младших и средних командиров сочувствие к своим братьям-крестьянам, то тут чекисты и вовсе засучили рукава в стремлении выявить побольше врагов.

Постепенно фальсификация дел ради завышения «разоблачительных показателей» и, следовательно, ради получения наград и должностей становилась нормой действий.

Только с 1 ноября 1929 года по 31 октября 1930 из РККА, пользуясь терминологией особых отделов, «было изъято» 4473 военных кадрового состава и 5600 человек переменного. Когда дело касалось бывших царских офицеров, то тут не ограничивались простым увольнением: их почти всех вскоре арестовали. В конце 1930 года начались аресты среди старых спецов Военной академии имени Фрунзе. По фальсифицированным делам о «заговорах бывшей белогвардейщины» были осуждены более 3 тысяч командиров РККА.

Размаху репрессий в армии способствовало то, что особисты не подчинялись командирам и комиссарам своих соединений, где они служили. Это позволяло им развивать агентурно-осведомительскую работу втайне от комсостава. И таким образом под угрозой сексотов находились старшие командиры, на которых зачастую писались доносы из зависти и стремления занять их должности.

В конце 1933 года у особистов произошел «прокол», вызвавший скандал не только в верхах ОГПУ, но и в ЦК ВКП(б). Дело касалось старшего летчика Вахромеева, которого 5 декабря 1933 года вызвали в особый отдел 209-й авиабригады на Дальнем Востоке и, предъявив ему компромат, заключавшийся в том, что он скрыл свое социальное происхождение (отец Вахромеева был полицейским чиновником, расстрелянным партизанами в гражданскую войну), завербовали его без всякой конкретной цели — «на будущее». Через некоторое время в ходе очередной партчистки особисты бригады по неосмотрительности, забыв о вербовке, предали гласности сведения об отце Вахромеева. Тот, не теряя времени и не дожидаясь расправы над собой, в состоянии отчаяния от подобного предательства особистов 11 марта 1934 года улетел на самолете за границу. И там в отместку рассказал прессе и спецслужбе все, что знал о своей авиабригаде и вообще об авиационных силах СССР на Дальнем Востоке.

Вопрос о случившемся обсудили в ЦК. В результате факты неправильного исполнения осведомителей обобщили, и 7 июля 1934 года появился приказ наркомата обороны, в котором осуждались случаи грубого нарушения указаний ОГПУ о вдумчивом и четком «отношении по обслуживанию армии». Отмечалось, «что каждое неправильное применение столь острого оружия, каким является агентурно-осведомительская работа в армии, каждая непродуманность и ошибка в оперативном использовании имевшихся данных неизбежно приносит политический вред, зачастую непоправимый».

Решением ЦК ВКП(б) был определен новый порядок вызова и допроса военнослужащих особыми отделами. На основании этого решения в приказе ОГПУ, в частности, предписывалось: «Категорически запретить впредь особым отделам ОГПУ вызывать и допрашивать командиров и красноармейцев без ведома и согласования с командиром части». Но о вербовке сексотов без осведомления высших командиров ничего не говорилось. И эта порочная практика продолжала процветать в армии, что было крайне выгодно руководству ОГПУ, знавшему, что Сталин подозревает наличие в войсках и во флоте разветвленного «контрреволюционного, антиправительственного заговора».

Перед сексотами по сути определилась провокаторская задача — «ставить перед наблюдаемыми антипартийные и антисоветские вопросы, чтобы таким путем вылавливать врагов». Ветеран Вооруженных Сил полковник В. Красильников в 1985 году рассказал журналистам самый что ни на есть реальный житейский анекдот на эту тему. В танковой части, где он служил в 1937 году, один командир за короткое время на основе задаваемых ему провокационных вопросов выявил в части трех сексотов.

Обдумав ситуацию, этот командир, ответив на вопросы в соответствии с генеральной линией партии, сам настрочил на стукачей три омерзительных доноса, при этом использовав как истину их провокационные вопросы. Двоих из сексотов вскоре арестовали. Судьба их неизвестна. Но предугадать ее можно. Доносы на уличенных в доносительстве — это тоже своего рода борьба против репрессий и клеветы, хотя и не очень чистоплотным методом. Но тогда некоторые взятые на заметку ОГПУ командиры и гражданские лица отваживались бить пособников террора их же оружием и тем самым подчеркивали свою полную лояльность режиму, хотя бы на время отводили от себя угрозу ареста.

Карательные органы наращивали темпы разоблачения «врагов» в частях, и за 1934 год количество осужденных только из комсостава достигло тысячи человек, Это вызвало тревогу у Ворошилова, но не за судьбу командиров, а за свой престиж и престиж ведомства. Если в войсках столько врагов, то он, Ворошилов, как нарком в скором времени вызовет неудовольствие у Сталина. Тогда Ворошилов выдвинул мнение, что «подобные результаты свидетельствуют прежде всего о слабо поставленной воспитательной работе, но также и о бездушном, формальном отношении некоторых высших и старых начальников к решению вопроса о мерах воздействия на провинившегося командира». Последняя фраза наркома была связана с тем, что все чаще за вредительство в армии особисты стали выдавать простые служебные промахи и ошибки младших и средних командиров. Ворошилов заявил, что при постоянном наблюдении и тесной связи с подчиненными «не может и не должно быть этих сотен трибунальных дел». Тут может показаться, что нарком действительно встал на защиту военных от необоснованных репрессий. Но под напором воли и власти Сталина и его рьяных сторонников Ворошилов вскоре отступил и больше не пытался как-то ограничить беспредел особистов в войсковых карательных операциях.

…Очередная репрессивная волна прокатилась в войсках в связи с убийством С. М. Кирова. Только с 1 декабря 1934 года по 20 января 1935 года (за полтора месяца!) «за открытое проявление контрреволюционных настроений в связи с убийством г. Кирова» органами госбезопасности были арестованы 43 военнослужащих. Из Военно-политической академии уволен 151 человек, многие из которых вскоре были арестованы. Ворошилов тогда последний раз предпринял попытку противодействия массовым репрессиям и издал приказ (3 февраля 1935 года) о повышении ответственности высших и старших начальников за соблюдение революционной законности в частях. В пункте «а» приказа значилось: «предание суду начальствующего состава от командира взвода и выше может быть произведено только с моего разрешения, а в мое отсутствие с разрешения моего первого заместителя». Но этот приказ лишь на краткий период погасил волну репрессий. К 1937 году в армии осталось ничтожно малое количество офицеров из числа «бывших». К началу войны и с ними было покончено. Так царские военспецы, надеясь на справедливость Советской власти, верно отслужили ей и были за это «вознаграждены следователями НКВД», — горько иронизировал один из «бывших золотопогонников», на старости лет оказавшийся в колымском лагере (свидетельство писателя Варлама Шаламова).

В сентябре 1935 года в РККА были введены персональные звания. Коснулось это новшество и НКВД. Теперь чекисты полевых органов носили форму и знаки различия военно-политического состава РККА. При этом знаки различия у особистов устанавливались на две ступени выше, чем у политработников аналогичного звания. Тем самым подчеркивалось особое, привилегированное положение НКВД в войсках и государстве в целом.

И на основе этого многолетнего существования «государства НКВД» внутри государства СССР было совершено самое страшное преступление против Вооруженных Сил — фабрикация десятков тысяч лживых, клеветнических дел против ни в чем неповинных командиров и личного состава. Эта мысль абсолютно подтверждается обобщенной справкой Комитета партийного контроля при ЦК КПСС, документами КГБ СССР, Прокуратуры СССР и Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. «Дело о так называемой антисоветской троцкистской военной организации в Красной Армии» показывает тоталитарную, диктаторски-репрессивную роль тогдашнего руководства партии, государства и всего аппарата ОГПУ — НКВД.

…Первые показания о существовании военно-троцкистской организации были выбиты у подследственных летом 1936 года при подготовке процесса «параллельного троцкистского центра». Тогда НКВД руководил Г. Г. Ягода. При нем были арестованы представители комсостава В. М. Примаков, В. К. Путна и другие. Однако тогда Сталин решил, что Ягода действует недостаточно энергично и в течение суток добился его замены Ежовым (об этом подробнее писалось в предыдущих главах). С «белогвардейцами» в армии Сталин покончил, на очереди были «ставленники Троцкого».

В 1936 году Ворошилов окончательно покорился воле Сталина, проводившего по своему усмотрению репрессии в рядах советского воинства. Готовясь к февральско-мартовскому пленуму 1937 года, Ворошилов пишет в конспекте выступления: «В армии к настоящему моменту, к счастью, вскрыто пока не так много врагов. Говорю «к счастью», надеясь, что в Красной Армии врагов вообще немного». Далее он уточняет, что пока арестованы всего (?!) шесть человек в «генеральских» чинах: три комкора — Путна, Примаков и Туровский, два комдива — Шмидт и Саблин и один комбриг — Зюк; кроме того, полковник Карпель и майор Кузьмичев. Нарком, зная «ненасытность» исполнителей из НКВД, уже выражает радость по случаю ареста всего трех комкоров и двух комдивов. Это радость маршала, струсившего перед диктатором Сталиным и предавшего своих командующих. В своих записях нарком отмечает: «Ни Примаков, ни Туровский пока не признали своей виновности», — и ни намека на размышление о том, могут ли вообще быть виновны люди, которых он знал. Зато нарком с обидчивостью светской дамы констатирует: «Самое большое, в чем они сознаются, что они не любили Ворошилова и Буденного, и каются, что… позволяли себе резко критиковать и Буденного и меня». А в следующей фразе сквозит скрытая обида и явное согласие признать своих критиков троцкистами и фашистскими шпионами: «…не исключено, наоборот, даже наверняка, и в рядах армии имеется еще немало невыявленных, нераскрытых японо-немецких, троцкистско-зиновьевских шпионов, диверсантов и террористов». Тут опасливая логика Ворошилова полностью противоречит записи о том, что «в Красной Армии врагов вообще немного». Судя по всему, Ворошилов был в подавленном состоянии от непредсказуемых дальнейших репрессий.

* * *

«Член семьи врага народа» — эта характеристика была смертным бичом в годы репрессий как для взрослых родственников репрессированных, так и для начавших осознавать себя детей.

Большинство людей шарахалось от них. Как-то, решив в годы войны судьбу одного полковника, на которого свалили вину за провал штабом операции, Сталин поинтересовался у Берии: «А что с семьей этого трусливого негодяя?» Берия ответил, что жена полковника уже в лагере, а двое несовершеннолетних детей в детдоме. Подумав, Сталин одобрительно кивнул; «Правильно, бурьян надо вырывать с корнем». Так он не раз утверждал приговор не только семьям, но и дальним родственникам своих врагов, противников или тем, кто казался ему ненадежным.

…На XX съезде в закрытом докладе Хрущев сказал, что «…в момент расстрела Якир воскликнул: «Да здравствует партия! Да здравствует Сталин!» Когда Сталину рассказали, как вел себя перед смертью Якир, Сталин выругался в адрес Якира». Говорят, он выругался не потому, что считал Якира врагом, а потому, что терпеть не мог упрямых и непокорных его воле и воле судей, А Якир на суде был непокорным желанию судей вырвать у него покаяние и признание. Существует и такое мнение: Якир, как и другие его соратники, хотел показать, что те, кто на февральско-мартовском пленуме сопротивлялись террору, не хотели свергать вождя — «они только старались выработать антиежовскую платформу». «Да здравствует Сталин!» многие расстреливаемые кричали еще и в надежде отвести угрозу от своих семей. За день до смерти Якир об этом написал Ворошилову: «…В память многолетней в прошлом честной работы моей в Красной Армии я прошу Вас поручить посмотреть за моей семьей и помочь ей, беспомощной и ни в чем не повинной. С такой же просьбой я обратился к Н. И. Ежову. Якир, 9 июня 1937 года».

Как же помогли Ежов, Ворошилов семье «беспомощной… не повинной»? Во-первых, сам Ворошилов на этом письме пометил: «Сомневаюсь в честности бесчестного человека вообще. К. Ворошилов, 10 июня 1937 года». Почему же «бесчестный человек вообще» в прежние годы не нанес коварного удара партии и армии, не совершил масштабного вредительства с большим уроном для Красной Армии? Ведь это было в силах такого облеченного армейской властью человека, как Якир. Этот вопрос после расправы (и до!) над Якиром не стоял. Стоял вопрос, как вообще расправиться с семьями могучих некогда командармов, изолировать их от общества, чтобы вытравить память о них.

Жена Якира, его верный помощник в течение 20 лет, была вместе с сыном Петром тут же сослана в Астрахань. Там она встретилась с семьями Тухачевского, Уборевича, Гамарника и других расстрелянных полководцев. Ежовским палачам показалось этого мало, и в начале сентября жену Якира арестовали. Несколько позже ее расстреляли вместе с братом Якира, с женой другого брата, сыном жены этого другого брата и другими родственниками (см. «Казахстанскую правду», 15 октября 1963 года).

Практически родня Якира была вырублена под корень. Так свирепо и немилосердно мстили своим противникам только в средневековых халифатах, в Древнем императорском Китае, В Европе даже в те далекие времена казни всей родни противника были редкостью, невзирая на жестокие нравы. Тут Сталин превзошел даже бессердечных инквизиторов. Неужели родня Якира, как и сотни тысяч других расстрелянных, была так опасна для могущественного коммунистического вождя, находившегося за высокими стенами Кремля под неусыпной охраной? На этот вопрос должны отвечать не историки, а психиатры и психоаналитики, изучающие садистские приказы диктаторов XX века — века прогресса и развития цивилизации.

На этом мщение расстрелянному (уже поверженному!) Якиру не прекратилось. Его двоюродная сестра (добрались и до двоюродных!) в 1938 году получила 10 лет заключения. Четырнадцатилетний сын Петр провел много лет в лагерях и тюрьмах! Непонятно, в чем же была вина 14-летнего мальчишки, и так надорванного горем? Примечателен факт биографии Петра Якира: на XX съезде Хрущев рассказывал, как во время его поездки в Казахстан судьба случайно столкнула его с Петром. «Он спрашивал меня о своем отце. А что я ему мог ответить?» — сказал Хрущев, придавая последней фразе безысходность и давая понять, что и он в те годы был подневольным человеком. А ведь именно Хрущев повинен в репрессиях против военных на Украине, он подписывал списки по аресту! И именно Хрущев — чему были свидетели! — после казни Якира говорил о нем как о «выродке, намеревавшемся открыть дорогу немецким фашистам». Эта правда о хитроватом, расчетливом «разоблачителе культа личности» стала известна после его отстранения от власти.

Сталинские репрессии. Художник Игорь Обросов

Как уже упоминалось, жена Уборевича поначалу была сослана в Астрахань вместе, с 13-летней дочерью. 5 сентября ее арестовали. Она передала дочери фотографию, и больше они не виделись. Через 19 лег, в 1956 году дочь узнала, что ее мать умерла в 1941 году. Дочь Уборевича после ареста матери отдали в детприемник, где она встретилась с дочерьми других расстрелянных полководцев — со Светланой Тухачевской, Ветой Гамарник, Славой Фельдман.

Не менее жуткая судьба, чем у родни Якира, постигла и родственников Тухачевского. Двенадцатилетняя дочь маршала пыталась повеситься, когда дети на улице стали оскорблять ее из-за отца. По версии писателя Льва Никулина, имевшего доступ к некоторым материалам НКВД, «по личному приказанию Сталина были физически уничтожены мать маршала Тухачевского, его сестра Софья, его братья Александр и Николай. Три сестры были высланы в лагеря; дочь, когда достигла совершеннолетия, тоже была выслана».

Жену маршала — Нину Евгеньевну — тоже убили. Ежов не забыл и о двух бывших женах некогда любвеобильного маршала: эти две жены вместе с супругой Фельдмана были отправлены в спецлаготделения для членов семей «врагов народа» в Погьме. Жены Гамарника и Корка были расстреляны.

Из всей многочисленной семьи Тухачевского выжили дочь и три сестры. Они присутствовали в январе 1963 года в Военной академии имени Фрунзе на вечере, посвященном памяти расстрелянного маршала.

…А в скольких семьях офицеров среднего комсостава после репрессий и приклеивания ярлыков ЧСВН осталось по одному-два человека? — этой статистикой пока никто не занимался…

Советская военная мощь

С января 1939 по 22 июня 1941 года Красная Армия получила 29637 полевых орудий, 52407 минометов, а всего орудий, минометов с учетом танковых пушек — 92578. Войсковая артиллерия приграничных округов в основном была укомплектована орудиями до штатных норм. Непосредственно накануне войны РККА имела 60 гаубичных и 14 пушечных полков РГК. Но артиллерии резерва Главного командования было недостаточно.

Весной 1941 года началось формирование 10 противотанковых артбригад, но к июню полностью укомплектовать их не удалось. Вдобавок арттяга плохой проходимости не позволяла батареям маневрировать на бездорожье, особенно в весенне-осенний период при распутице. И все же противотанковая артиллерия нанесла фашистам ощутимые потери в первые месяцы войны, что привело отчасти к тому, что немецкое наступление захлебнулось под Москвой.

Следует отметить, что маршал Г. И. Кулик, к мнению которого прислушивался Сталин, сам ошибался в выборе наиболее эффективного вида пушек, что и сказалось на их малом производстве или вообще привело к снятию с производства. Вот что пишет о таких ошибках маршал Г. К. Жуков: «Так, например, по его «авторитетному» предложению перед войной были сняты с производства 45- и 76,2-мм пушки. В ходе войны пришлось с большими трудностями вновь организовывать производство этих орудий на ленинградских заводах. 152-мм гаубица, прошедшая все испытания, показавшая отличные качества, по заключению Г И. Кулика, не была принята на вооружение. Не лучше обстояло дело и с минометным вооружением, которое в ходе войны показало высокое боевое качество во всех видах боя. После войны с Финляндией этот недостаток был устранен».

Непростительно близоруким, консервативным экспертам и самому Кулику и то, что к началу войны они не оценили такое мощное и самое современное по тем временам реактивное оружие, как БМ-13 (ставшее потом знаменитыми «катюшами»), А ведь в июле 1941 года «катюши» первыми же залпами обратили в бегство фашистов на участке фронта, где их применили. Комитет обороны лишь в июне, когда враг уже напал, принял постановление о срочном серийном производстве спасительных «катюш». Надо отдать должное промышленникам, выполнившим этот приказ-заказ: уже через 15 дней после начала войны войска получили первые партии этих реактивных минометов.

Что касается собственно полевых минометов, то их тоже не хватало по причине проволочек в организации производства. А ведь наши минометы в качественном отношении превосходили немецкие. Их производство было налажено только перед самой войной — калибром 82 мм и 120 мм.

Оценка состояния инженерных войск, связи, железных и шоссейных дорог была крайне неудовлетворительной. Все хозяйство, как свидетельствуют статистика, архивные отчеты и мнение военспецов того времени, было у нас сильно запущено. Например, комиссия ЦК и СНК СССР в середине 1940 года отметила, что количество инженерных войск в мирное время не сможет обеспечить нормальное развертывание соединений в боевой обстановке. Но накануне войны штаты инженерных частей были увеличены, сформированы новые части, улучшилась их подготовка, подразделения стали готовиться к военным действиям. Однако, как считают специалисты, успели сделать мало, поздно спохватились.

В плохом состоянии была и сеть шоссейных дорог в Западной Украине и Белоруссии. Многие мосты не выдерживали средних танков и артиллерии, а проселочные дороги на многие сотни километров требовали капремонта. И вот этот недостаток при немецком ударе обернулся нам на пользу. Как говорится, нет худа без добра: этот развал на шоссейных дорогах и малых мостах создал трудности в продвижении немцев, задержал их технику на некоторых участках фронта.

Относительно железных дорог заместитель Жукова Н. Ф. Ватутин сделал доклад наркому Тимошенко, в котором отмечалось: «…Приграничные железнодорожные районы мало приспособлены для массовой выгрузки войск. Об этом свидетельствуют следующие цифры.

Железные дороги немцев, идущие к границе Литвы, имеют пропускную способность 220 поездов в сутки, а наша литовская дорога, подходящая к границам Восточной Пруссии — только 84. Не лучше обстоит дело на территории западных областей Белоруссии и Украины: здесь у нас почти вдвое меньше железнодорожных линий, чем у противника…».

В 1940 году был разработан семилетний (!) план реконструкций западных железных дорог. А война 7 лет не ждала — началась через год, в июне 1941-го. А мобплана для железнодорожного транспорта вовсе не было, что подтверждается сведениями Жукова: «Мы уже знали, что разработанного и утвержденного правительством мобилизационного плана железных дорог страны на случай войны в Наркомате путей сообщения в то время не было».

Жуков, Тимошенко, командующий Западным военокругом Д. Г. Павлов и ранее доносили об этом Сталину, но тот по-настоящему серьезно отнесся к этому важнейшему вопросу будущей войны только с февраля 1941 года. Масштабы работ в этой сфере были настолько огромны — с учетом западных территорий, — что ничего существенного за оставшиеся месяцы сделать не удалось. Нужно было построить новых шоссейных дорог — 2360 километров, новых грунтовых путей для тракторов, тягачей, бронетехники — 650 километров, капитально отремонтировать 570 километров имеющихся шоссейных дорог, восстановить десятки средних и малых мостов, построить новых железных дорог — 819 километров, реконструировать около 500 километров имеющихся путей.

Но, заметим, и немцам тоже не сладко пришлось передвигаться по нашим западным дорогам, что значительно снизило эффективность «блицкрига». Это отмечали в своих донесениях гитлеровские генералы в первые недели войны, А ведь было сухое лето. Немцы еще не знали настоящей русской распутицы на шоссе и грунтовых дорогах.

В докладе Г К. Жукова наркому Тимошенко по этому вопросу от 29.01.41 года во втором пункте содержится явное документальное подтверждение того, что Сталин все же понемногу «раскачался», начал разочаровываться в надежности советско-германского пакта (хотя не утратил всех иллюзий на будущий успех переговоров с Гитлером) и дал добро на подготовку к войне. Этот пункт жуковского доклада убеждает нас, что нападение врага не было столь внезапным (впрочем, когда ждешь опасности и она наконец приходит, то это всегда психологически кажется внезапным. — Авт.). Судите сами:

«…Необходимо западный театр военных действий по-настоящему привести в действительно оборонительное состояние путем создания ряда оборонительных полос на глубину 200–300 километров, построив противотанковые рвы, надолбы, плотины для заболачивания, эскарпы, полевые оборонительные сооружения».

Для осуществления подобных объемных работ Жуков справедливо считал нецелесообразным отрывать от боевой подготовки значительное количество солдат. И далее в докладе, на наш взгляд, он делает неожиданный вывод и в качестве вывода предлагает его Тимошенко (и Сталину) на утверждение:

«…учитывая, что всякое промедление может стоить лишних жертв, вношу предложение: учащихся десятых классов и всех учащихся высших учебных заведений вместо отпуска на каникулы привлекать организованно на оборонительное и дорожное строительство, создавая из них взводы, роты, батальоны под командованием командиров из воинских частей. Перевозку и питание учащихся организовать бесплатно за счет государства (красноармейский паек)».

Эта цитата убедительно свидетельствует о том, что часть командования, и Жуков в том числе, видела грозную опасность фашизма и осознавала, что для отпора заранее надо мобилизовать все трудовые резервы западных территорий СССР. А школьников и студентов Жуков решил привлечь на оборонительные работы ввиду нехватки трудового населения в этих регионах. Вызвана же она была массовыми выселениями в период коллективизации и последующими губительными репрессиями.

Отрывать рабочих важных промышленных предприятий тоже было невозможно, так как это привело бы к спаду производства накануне войны. Заставлять их работать и по воскресеньям — значило изматывать трудящихся физически. Оставался только молодежный резерв — школьники и студенты. Иного выхода просто не существовало, Впрочем, этот план Жукова так и остался на бумаге, потому что роковое 22 июня было уже рядом. И все же с началом войны для сооружения оборонительных укреплений на главных направлениях гитлеровского наступления были стянуты огромные силы быстро созданной трудармии страны.

Теперь о средствах связи. В начале 1941 года начальник войск связи РККА генерал-майор Н. И. Гапич докладывал Генштабу «о нехватке современных средств связи и об отсутствии достаточных мобилизационных и неприкосновенных запасов имущества связи». На деле радиосвязь Генштаба была обеспечена радиостанциями типа РАТ только на 39 %, радиостанциями типа РАФ и заменяющими их 11 — АК — на 60 %, зарядными агрегатами — на 45 %. Приграничный Западный округ имел лишь 27 % радиостанций от общей потребности. Киевский округ — 30 %, Прибалтийский — 52 %. Так обстоял вопрос и с проводной связью.

Ошибочно, без должного анализа считалось, что в случае войны соединения будут обеспечены местными средствами связи от Наркомата связи. Война показала, что местные узлы не были готовы выполнить эту задачу, что вызвало дезорганизацию в войсках, прервало взаимодействие частей различных родов и привело к беспорядочному отступлению и разгрому на многих участках гигантского фронта от Балтики до Черного моря. Большинство командиров, как выяснилось в боевой обстановке, не умели хорошо управлять войсками в быстро меняющейся оперативной ситуации. Старые консервативные командиры избегали пользоваться радиосвязью и в силу привычки предпочитали связь проводную, телефонную, которая при вражеских артобстрелах и бомбежках постоянно выходила из строя.

Что из этого вышло в первые дни и недели войны — мы прекрасно знаем по массе мемуаров и воспоминаний, документальных романов, написанных после войны. По этому поводу Жуков в своих «Воспоминаниях и размышлениях» пишет: «И. В. Сталин недостаточно оценивал роль радиосвязи в современной маневренной войне, а руководящие военные работники не сумели своевременно доказать ему необходимость организации массового производства армейской радиотехники». Что касается подземной кабельной сети, необходимой для обслуживания оперативных и стратегических инстанций, то ее вовсе не было!

Тем не менее, определенные, малые работы, по мере своей возможности Наркомат связи в конце 1940 — начале 1941 года проводил. Но это уже не могло решить поставленной глобальной стратегической задачи.

Сталин основательно взялся в 1939 году за военно-воздушные силы, что и спасло нашу авиацию от полного разгрома, когда (по новым данным) на аэродромах в первые часы войны мы потеряли до 1800 самолетов разбомбленными.

В 1939 году ГКО принял решение о строительстве 9 новых самолетостроительных заводов и 7 авиамоторных. На следующий год еще 7 заводов из других отраслей промышленности начали переоборудовать для выпуска авиапродукции. Эти предприятия оснащались самым современным по тем требованиям оборудованием. По сравнению с 1939 годом авиапромышленность в 1940 году возросла на 70 %, параллельно строились авиамоторные предприятия и приборостроительные заводы.

С 1 января по 22 июня 1941 года армия получила 17745 боевых самолетов, из них 3710 машин нового типа. С этого периода в советском авиастроении начался рывок, повторявшийся каждые 10 лет. Полностью был реконструирован ЦАГИ, создававший новые КБ. Такие талантливые конструкторы, как С. В. Илюшин, А. И. Микоян, С. А. Лавочкин, В. М. Петляков, А. С. Яковлев создали истребители Як-1, МиГ-3. ЛаГГ-3, штурмовики Ил-2, пикирующий бомбардировщик Пб-2 — всего около 20 типов новых самолетов разного и смешанного назначения.

Хорошо, что в то время авиация в некоторой степени была увлечением Сталина, и потому из тюрем выпустили многих способных молодых конструкторов. Но, к сожалению, к началу войны в нашей авиации преобладали машины старой конструкции, значительно уступавшие немецким самолетам по летно-техническим данным, а уступали в главнейших показателях — в скорости и потолке полета. Эти преимущества гитлеровского авиастроения дорого обходились нам до 1943 года, пока наши переученные асы на новых машинах не завладели воздушным пространством и не вырвали оперативно-тактическую инициативу у гитлеровцев. Но эта победа далась ценой огромного напряжения тысяч и тысяч строителей заводов, опытных рабочих, авиаконструкторов. А накануне войны 75–80 процентов общего числа наших машин уступали по многим параметрам однотипным немецким самолетам. К 22 июня удалось перевооружить только 21 процент частей.

Каждый полк включал 4–5 эскадрилий, что позволило обеспечить лучшее взаимодействие в бою разных видов авиации и самой авиации с сухопутными силами. Бомбардировочных полков у нас было от общего количества 45 процентов, истребителей 42 процента, разведывательных и других — 13 процентов. В конце 1940 года было принято важное постановление «О реорганизации авиационных сил Красной Армии», в соответствии с которым предусматривалось сформировать 106 полков, расширить и укрепить военно-учебные заведения ВВС, перевооружить соединения новейшими скоростными самолетами. К концу мая 1941 года было почти полностью укомплектовано 9 таких полков. Районы авиабазирования становились органами тыла ВВС армий, округов, фронта. Переход на новую, более гибкую организацию тыла ВВС планировали завершить в июне 1941 года. Завершили уже в ходе войны.

В апреле 1941 года началось формирование 5 воздушно-десантных корпусов. К 1 июня их укомплектовали личным составом, но не хватало боевой техники. Потому в начале войны основная нагрузка выпала старым авиабригадам.

В целом же война застала советские ВВС в стадии широкой реорганизации, перехода на новую матчасть и переучивания летно-технического состава. К ночным полетам тогда были готовы лишь 15 % летного состава. Но через полтора года наша авиация предстала перед врагом совершенно в ином, обновленном и мощном виде.

В начале 1941 года была повышена ответственность начальников противовоздушной обороны. Но, тем не менее, немецкий ас умудрился сесть в Москве на стадионе «Динамо», как уже упоминалось. Но было еще и централизовано управление ПВО в масштабе всей страны: это произошло только в годы войны, а точнее — началось с ноября 1941 года. К июню войска ПВО были обеспечены орудиями среднего калибра на 85 процентов, малого калибра — на 70 процентов. Но не хватало 40 процентов истребителей, а те, что имелись, не могли тягаться с последними немецкими моделями, В частях было всего 70 процентов зенитных орудий и пулеметов от требуемого количества.

Аэростатами заграждения и прожекторами части тоже были укомплектованы наполовину. Части ПВО западных приграничных районов и Москвы, Ленинграда были оснащены лучше. В западных округах зенитных орудий было 90–95 процентов от нормы, так как их снабжали лучше, чем остальные части. Там имелись и новые средства обнаружения и наблюдения за воздушным противником.

В ленинградской и московской зонах было сконцентрировано до трети радиолокационных установок РУС-2. Начали формироваться истребительные корпуса для защиты двух столиц, и они сыграли огромную роль в том, что эти города получили от бомбежек минимальные разрушения.

Однако в целом к началу войны система ПВО была не готова как следует противостоять технически оснащенному и подготовленному противнику.

Военно-морской флот до войны имел свой наркомат, руководствовавшийся общими оперативными и мобилизационными планами, которые разрабатывал Генштаб. Перед столкновением с фашистами наш флот имел 3 линкора, 7 крейсеров, 7 лидеров, 249 эсминцев, 211 подводных лодок, 279 торпедных катеров, свыше 1000 орудий береговой обороны. Однако слабым местом всех флотов были противовоздушная оборона и минно-торпедное вооружение. В общем учения и отработка взаимодействий с сухопутными войсками проводились на достаточно хорошем уровне. Вместе с тем намечалось проводить самостоятельные операции надводным флотом далеко в открытых морях, в длительном автономном плавании, тогда как ни реальных сил, ни возможностей для этого не было.

В 1940 году активизировалось строительство военных кораблей различных типов. За 11 месяцев было спущено на воду в сумме 100 миноносцев, подводных лодок, тральщиков, торпедных катеров, отличавшихся высокими боевыми качествами. Дополнительно на верфях страны строилось еще 270 кораблей всех классов, создавались новые военно-морские базы. Вместе с тем в 1939 году Комитет обороны прекратил строительство чрезвычайно дорогостоящих линкоров и тяжелых крейсеров, требующих большого расхода металла и отвлечения от других, не менее важных, работ значительного количества инженерно-технического состава и рабочих судостроительной отрасли.

Серьезным просчетом Сталина и Наркомата ВМФ была недооценка Северного флота, который, как оказалось, сыграл в войне серьезную роль, но не был по-настоящему подготовлен. Все решили героизм и выносливость моряков, неустанный труд судоремонтников г. Мурманска и баз Белого моря.

Вот с какими силами, со многими просчетами СССР встретил гитлеровское вторжение. Абсолютно не правы те авторы, кто утверждает, будто армия, авиация и флот могли только количественно задерживать фашистов и их технику в первый год войны. Слабой оснащенностью, устаревшей массовой техникой объясняют наше отступление до Москвы, серию поражений до конца 1942 года. Эго верно лишь отчасти. Из достоверных статистических архивных данных можно сделать вывод, что армия СССР как раз технически перевооружалась и не была полностью отсталой. О том, что при наличии советско-германского пакта и дипломатических экивоках между Москвой и Берлином СССР все же (хотя и не теми темпами, с опозданием) готовился к войне, говорят и общие сравнительные данные. Так, с 1939 по 1941 год Вооруженные Силы Советов возросли в 2,8 раза, было сформировано 125 новых дивизий, и к 1 января 1941 года «под ружьем» во всех родах войск насчитывалось более 4,2 миллиона человек. Помимо всего, массово-оборонной работой занимался ОСОАВИАХИМ. К 1 января 1941 года в рядах этой организации состояли 13 миллионов человек, в основном молодых людей. Ежегодно десятки тысяч юношей и девушек приобретали специальности в трехстах аэро и автомотоклубах, авиашколах и планерных клубах. Все эго были кадры со специальностями, необходимыми на войне.

Для подготовки кадровых офицеров работали более 200 училищ, выпускающих специалистов всех родов войск. Однако такая широкая система подготовки кадров, к большому сожалению, была внедрена слишком поздно: Гитлер не дал Сталину модернизировать и полностью реорганизовать Вооруженные Силы. В Германии он сделал это раньше — и ринулся на СССР. Если наш народ боролся по сути за свою свободу и независимость государства, го в лице сталинизма и гитлеризма схлестнулись две непримиримые захватнические системы, хотя обе, на свой лад, исповедовали социалистическое учение.

В своих аналитических воспоминаниях маршал Жуков дает подготовке РККА верную оценку, с ней трудно не согласиться объективному исследователю. В частности, Жуков подчеркивает, что в ряде случаев не соответствовал требованиям современной войны метод обучения войск и офицеров, что отработке оборонительной тактики уделялось мало внимания, что ею преступно пренебрегали, в основном рассчитывая вести войну на территории врага до полного его разгрома. Это была теория самоуверенного шапкозакидательства, за что поплатились жизнями многие генералы (в боях и перед Военным трибуналом), миллионы солдат и офицеров.

Советский плакат

«Что касается других способов и форм ведения вооруженной борьбы, то ими просто пренебрегали, особенно в оперативно-стратегических масштабах», — отмечал маршал Жуков, имея в виду отработку встречного сражения, отступательные действия и сражения в условиях окружения с прорывами из вражеского кольца. Всему этому наши офицеры учились на поле боя, практически без навыка, действуя по смекалке и обстоятельствам часто на свой страх и риск. «Крупным пробелом в советской военной науке, — замечает также Жуков, — было то, что мы не сделали практических выводов из опыта сражений начального периода Второй мировой войны на Западе. А опыт был уже налицо, и он даже обсуждался на совещании высшего командного состава в декабре 1940 года». Вот где надо было проанализировать наступательные «блицкриговые» операции немцев в разных странах, в разных погодных и топографических условиях. И одновременно сделать выводы из промахов французов и англичан, пытавшихся безуспешно сдержать гитлеровскую армаду. И еще лучше — проиграть эти стратегические операции по нападению на другие страны на армейских обширных учениях, при этом отработав до деталей момент обороны на нашей территории при возможном внезапном нападении врага. Но этого опять-таки сделано не было.

Расширение сталинской империи на Запад. Отвоевание исконно русских территорий

В начале 1930-х годов СССР открыто демонстрировал свое стремление к мирному сотрудничеству с заинтересованными в этом европейскими государствами. Причем в ходе зондирования настроений западных политиков менялись и настроения Сталина. Хотя он фактически не участвовал в активной внешнеполитической деятельности — не принимал послов, не подписывал дипломатических документов, — но без его ведома Молотов не предпринимал ни единого мало-мальски ответственного шага. То же касалось и Литвинова.

Уже достоверно установлено исследователями, что изначальная причина ошибок и неудач в поисках Москвой наиболее вероятных союзников заключается в субъективном, однобоком взгляде Сталина и его консервативного окружения на смысл международных отношений. Сталин видел европейские отношения через призму классовой борьбы. По этой теории выходило, что СССР находится в кольце врагов, которые не бросились на социалистическое государство лишь по причинам европейских конфронтации: Германия была политической противницей Англии и Франции. «А в самих буржуазных странах нарастает рабочее движение, растут симпатии к Советской стране. Это и сдерживает наших противников», — говорил однажды Сталин в беседе с секретарями обкомов. Но это лишь отчасти отражало истинное положение европейской шумно-интрижно-дипломатической кухни.

Сталин полностью игнорировал уже известный тогда принцип гуманистических отношений, который, в основном, и определяет политику и авторитет миролюбивого государства, каким тогда считался для трудящихся мира СССР. По отношению к Англии и Франции у вождя превалировал «синдром настороженности и отторжения»: ему все мерещилось, что они готовы создать вторую Антанту и ринуться на СССР. А лучшим союзником в противостоянии им виделась Германия, которой Сталин до 1933 года постоянно сочувствовал, как жертве «версальского сговора». Недоверие к англо-франкам усилилось после Мюнхенского сговора, раздела Чехословакии. Тут сталинские шаги напоминают метания между Сциллой и Харибдой; с одной стороны, он еще не терял надежды на возможность контактов с Парижем и Лондоном, с другой, хотя и был насторожен, но тяготел к договору с Берлином. Сталин не мог простить англичанам и французам срыва создания системы коллективной безопасности в Европе.

Как известно, своей вины в этом вопросе он упрямо не хотел признавать. 10 марта 1939 года в докладе на XVIII съезде ВКП(б) Сталин заявил, что советская сторона будет проводить политику мира и укрепления деловых связей со всеми странами, соблюдая при этом осторожность и не давая провокаторам войны втянуть СССР в конфликт.

В это время в Париже и Лондоне испытали разочарование по поводу политики Гитлера, который, расчленив с ведома противников Чехию, перешел тот рубеж, за которым непосредственно лежали интересы Лондона и Парижа. Чемберлен и Деладье приняли шаги к началу переговоров с СССР. 31 марта 1939 года Чемберлен заявил в парламенте, что в случае угрозы независимости Польши и если последняя при этом окажет сопротивление, английское правительство «будет считать себя обязанным немедленно оказать польскому правительству всю находившуюся в ее силах помощь». Позже такое заявление сделало и французское правительство. Однако никто еще не знал, что гитлеровский удар по Польше 1 сентября 1939 года будет настолько стремительным (ее немцы оккупировали за 28 дней), что в Лондоне и Париже слишком поздно придут в себя от ошеломления и помощь будет оказывать уже некому. Гитлер же через свою агентуру делал все возможное, чтобы сорвать опасные для него «тройственные» переговоры — между Англией, Францией и СССР.

А Сталин считал наиболее благоприятным договор с Германией, ему надоело пассивное сопротивление Литвинова, и тогда 3 мая 1939 года Литвинов был внезапно снят с поста наркома иностранных дел, и его место занял председатель СНК В. М. Молотов, послушно выполнявший все указания Сталина. Через годы из переписки германского посла в СССР Шуленбурга с министром иностранных дел Риббентропом стало известно, что в Берлине были весьма довольны снятием Литвинова. В советской печати появились статьи, из которых явствовало, что Москва особенно и не стремилась к серьезным переговорам с Англией и Францией. Правда, существовал советско-французский договор 1935 года, который не был денонсирован. Но по этому поводу к удивлению осведомленных западных дипломатов в июне 1939 года в «Известиях» была помещена передовая статья, сообщавшая, что «…у нас нет договоров о взаимной помощи ни с Францией, ни с Англией». Такая забывчивость в дипломатических кругах может повлечь серьезные осложнения. Есть мнение, что подобным заявлением Кремль приглашал Берлин к более активному сотрудничеству.

В мае 1939 года Сталин располагал достоверной информацией о планах Гитлера на последующие месяцы. Сталин знал, что Гитлер намеревается сокрушить и уничтожить Польшу как независимое государство. Зав. Восточным отделом МИД Германии Э. Клейст говорил, что если дело дойдет до войны, то вермахт будет действовать «жестоко и беспощадно». Уже через несколько дней об этой фразе Клейста знали в Кремле. В Берлине были уверены, что СССР сохранит нейтралитет, если Германия ринется на Польшу. Сам Гитлер, по словам того же Клейста, внимательно изучив настроения в Кремле, пришел к выводу, что «после ликвидации Польши» в германо-советских отношениях должен наступить новый благодатный этап. Гитлер планировал на ближайшие два года установить с СССР нормальные отношения, чтобы решить «германские проблемы в Европе». Что это за проблемы — прекрасно известно из курса общей истории. Гитлер также решил, что с учетом интересов СССР в эти два года не будут подвергаться нападению страны Прибалтики.

Да, действительно, по своим диктаторским настроениям Сталин был более склонен к заключению соглашений с Германией. И в Берлине это почувствовали, что видно из содержания беседы руководителя восточноевропейской референтуры экономико-политического отдела МИД Германии Ю. Шнурре с советским поверенным в делах П. А. Астаховым. В конце июня 1939 года Шнурре заявил Астахову, что, по мнению берлинского руководства, СССР и Германия едины в главном — «в своем враждебном отношении к капиталистической демократии». Германия предлагала «нейтралитет и исключение из европейского конфликта». А Риббентроп заявил Астахову, что между Германией и СССР нет неразрешимых вопросов «на всем пространстве от Черного до Балтийского моря», — и предложил подписать советско-германский протокол.

3 августа Молотов заверил посла Шуленбурга, что если будут удовлетворены все пожелания СССР, то переговоры с Англией и Францией будут прекращены. В германской прессе после этого словесного соглашения тут же были прекращены нападки на СССР, большевизм и даже на Коминтерн, который именовался не иначе, как «бандитское международное гнездо большевизма». Выражение резкое, но отражает суть Коминтерна. Немцы начали усердно доказывать Москве, что они тоже «социалисты», но с национальным уклоном, и выступают «против капитализма».

14 августа Астахов передал Шнурре согласие Сталина «не только обсудить экономические отношения, но и установить сотрудничество по линии прессы и культуры, а также рассмотреть польскую проблему…» Последняя фраза дает все основания считать, что именно таким образом окончательно созрел в Кремле план «освободительного похода на Западную Украину и Западную Белоруссию», то есть план предательского раздела Польши в нарушение всех международных законов.

С этого момента подготовка пакта пошла стремительными темпами с обеих сторон. 19 августа уже было подписано советско-германское торговое соглашение. Гитлер направил Сталину личное послание, в котором предлагал «не позднее 22–23 августа» принять Риббентропа, «наделенного широкими полномочиями». Сталин назначил для встречи 23 августа. Так судьба советско-англо-французских переговоров была предрешена.

Итак, в ночь с 23 на 24 августа сговор между двумя диктаторами свершился. На банкете в честь подписания пакта Сталин вдруг произнес заздравную речь в честь фюрера, а Риббентроп 28 сентября, ведя переговоры о границах между СССР и Германией, скажет, что в Кремле «он себя чувствует как среди старых товарищей по партии». Думается, что в тот момент Риббентроп не лицемерил, а действительно почувствовал атмосферу определенного родства между большевистской и фашистской диктатурами.

В ночь подписания договора 23 августа и секретного протокола Сталин, по свидетельству близкого окружения, был оживленнее, чем обычно, настроение его приподнялось. В разговоре с Риббентропом вождь ВКП(б) согласился с мнением, будто Антикоминтерновский пакт (союз Германии, Италии и Японии) направлен не против СССР, а против западных держав. Сталину казалось, что он одержал большую победу над дипломатией Англии, к которой он от носился с большим предубеждением. Прощаясь с Риббентропом, Сталин буквально сказал ему следующее: «Советское правительство принимает новый договор очень близко к сердцу. Вы можете положиться на мое честное слово. Советский Союз не подведет своего партнера». Некоторые авторы полагают, что договор с Германией стал возможен благодаря тому, что ранее — 30 сентября 1938 года — Чемберлен перед отъездом из Мюнхена подписал англо-германскую декларацию, а 6 декабря была подписана германо-французская декларация. Но правомочности и политического равновесия между пактом и декларациями нет: декларации говорят о незыблемости государственных границ, а пакт тайно от Европы решал судьбы народов от Баренцева до Черного моря.

Тогда же, в роковую для Польши ночь 23 августа, тайно была обозначена новая граница СССР: по рекам Тисса — Нарев — Буг- Висла и Сан до ее истоков. Причем Сталин лично провел эту линию на карте. 1 сентября 1939 года немцы атаковали Польшу, однако СССР не спешил вводить свои войска до заранее оговоренной линии продвижения. Из секретных документов следует, что посол Шуленбург 10 сентября сообщил в Берлин, что в Кремле ждут дальнейшего продвижения германских частей в глубь Польши, чтобы подготовить общественное мнение советских граждан к акции вторжения в Польшу Красной Армии — под видом предотвращения угрозы. Это пояснение Шуленбурга дал Молотов. И тут советские идеологи Кремля не ошиблись: большинство советского народа с одобрением встретило освободительный поход Красной Армии на территорию Польши, т е. в Западные Белоруссию и Украину.

Однако Советский союз и Германию «толкнули в объятия друг другу не только политические, но и экономические обстоятельства, в которых оказались к 1939 году Германия и СССР: обе стороны искали максимальную финансовую и техническую выгоду. И тут нельзя разграничивать политические и военно-технические интересы Сталина, как это делали на основе двух советско-германских соглашений многие историки прошлых лет. Здесь, невзирая на хронологическую последовательность торгово-коммерческого (19 августа 1939 года) и политического договоров (23 августа), один пакт вытекает из другого.

Так, Сталин задумал серьезнейшим образом усилить мощь сухопутных войск и флота. Для этого требовалось много промышленного оборудования. После прихода Гитлера к власти импорт оборудования из Германии в СССР упал с 46 % в 1932 году до 4,7 % в 1938 году. Наладились поставки в СССР из Англии — 16 % и США — 26 %. Но к 1939 году стало понятно, что на англо-американскую помощь слишком рассчитывать не приходится. Сталин сделал ставку на немецкую промышленность, которая хотя и была загружена собственными военными заказами, но остро нуждалась в советском сырье, и в итоге Германия согласилась на условия СССР.

Насколько значительными были стратегические амбиции Сталина в мировом масштабе, можно судить по планам развития военно-морского флота, которые много раз корректировались. Программа эта была подтверждена после заключения пакта Молотова — Риббентропа. Даже в сокращенном варианте она предусматривала до 1947 года строительство 15 линейных кораблей, 69 линейных крейсеров, 2 авианосцев, 28 крейсеров, 243 миноносцев, 370 торпедных катеров и более 400 подводных лодок! Нарком судостроения Тевосян активно принялся за переговоры в Берлине. По тем временам планы Сталина на флоте были грандиозными и даже фантастическими, но они определяли будущую мировую стратегию СССР, основанную на гонке вооружений.

Выполнить советско-германские хозяйственные отношения планировалось в несколько этапов — на конец 1941 года, весну 1942 года и даже 1943 год. То есть Сталин рассчитывал, что, пока немцы не получат за заказы русское сырье и золото, они не начнут войну. И тут он жестоко ошибся. Но это тема другого, достаточно глубокого и обширного анализа…

Скажем лишь несколько подробнее об обмене сырьем между СССР и Германией, Эта сталинская записка от руки датирована 11 октября 1941 года, но поскольку тогда СССР уже воевал с фашистами, то понятно, что подготовлена она много раньше — в период развития торговых отношений, так что дата — это пометка секретариата.

Итак, Сталин пишет:

«У Германии не хватает:

1) марганца (хорошего — грузинского)

2) хрома

3) меди (которую отчасти заменяет цинком)

4) олова

5) никеля

6) ванадия

7) молибдена

8) вольфрама.

У Германии много и можно у нее купить:

1) цинк

2) магний (для авиапром.)

(АП РФ, ф. 45, on. 1, д. 28, л. 93)».

Записка приведена с сохранением формы и орфографии написания. Из того, сколько ценных металлов требовалось Германии для военного производства, можно заключить, насколько важен был Гитлеру союз с Москвой хотя бы на два года — до тех пор, пока не будет произведено достаточное количество танков, самолетов, радиотехнических приборов для нападения на Советский Союз. В соответствии с кредитно-торговым соглашением от 19 августа 1939 года, предусматривалось с ходу разместить в Германии заказов сроком на два года в счет кредитов на 200 млн марок и поставки советских товаров на сумму 180 млн марок.

Заключая эти промышленные соглашения, Сталин, оказывается, знал мнение полпреда в Берлине А. Ф. Мерекалова, который точно так же, как и Литвинов, считал чрезвычайно опасным слишком близкое сотрудничество с Германией — хотя бы в плане подрыва авторитета СССР на международной арене. Вызванный для отчета в НКИД в конце апреля 1939 года, Мерекалов был 21 апреля заслушан на заседании Политбюро. Он сказал, что имеет данные о подготовке рейха к нападению на СССР через 2–3 года.

Полпред с таким пессимистическим настроением явно не годился для проведения с немцами сталинской политики «китайских реверансов», потому Сталин оставил его в Москве. Вождь не любил, когда кто-то не соглашался с его точкой зрения, тем более по кардинальным внутри- или внешнеполитическим вопросам. С другой стороны, как известно, по «германскому вопросу» весной 1939 года он часто советовался с Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым. Но эти люди при всех своих внутренних возможных сомнениях вслух всегда поддерживали Сталина, и это укрепляло уверенность диктатора в своей правоте.

Об исторической драме Польши и последствиях для СССР сговора с Гитлером свидетельствовало и несколько противоречивое донесение от разведуправления Генштаба Красной Армии, полученное 8 мая 1939 года от резидентуры советской разведки в Варшаве: «По сведениям, полученным из немецких дипломатических кругов в Польше, Риббентроп 2 мая сообщил Клейсту: «Германия готовит теперь большой военный удар против Польши. Этот удар будет проведен в июле или августе с такой быстротой и беспощадностью, с которой было произведено уничтожение испанского города Герника…» (АП РФ, on. 1, д. 454, л. 106–108).

Далее в донесении говорилось, что Волошин (глава автономного правительства Карпатской Украины, существовавшего с октября 1938 года по март 1939 года) и Реваи (министр автономного правительства Карпатской Украины) «сговорятся, чтобы в рамках венгерского государства учредить для Карпатской Украины автономию широкого размера… и пошлют на Польскую Украину оружие, снаряжение, а также хорошо организованные формирования сечевиков».

Понятно, что СССР и Германия были в курсе подготовки украинского националистического восстания в Польше в момент удара Гитлера. И под конец донесения в противовес сказанному высказывалось мнение, что «Военные акции против Польши непосредственно не противостоят…»

Сталин написал на шифровке, что она «противоречива и маловероятна…». В чем маловероятная — в подготовке националистического восстания в Польше, чтобы дать повод СССР «пойти освобождать угнетенных братьев-украинцев», или противоречивая в желании и одновременной неторопливости Германии при планировании нападения на Польшу? Ясно было одно: немцы не промедлят с разгромом Польши, как только заручатся нейтралитетом СССР. И Сталин это прекрасно понимал, просто не мог не понимать. На заключение пакта он шел не только с предвидением катастрофических последствий, но и со своими видами на судьбы Речи Посполитой.

Настал момент процитировать второй пункт «Секретного дополнительного протокола», подписанного в дополнение к пакту 23 августа 1939 года: «В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского Государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Вислы и Сана. Вопрос, является ли в обоюдных интересах желательным сохранение независимого Польского Государства и каковы будут границы этого государства, может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития». А дальнейшее развитие событий 28 сентября 1939 года показало, что Польша, как независимое государство, по решению Сталина и Гитлера, прекратила существование на 6 долгих лет. Если бы большевики и фашисты не столкнулись на полях сражений, то не известно, когда бы вообще возродилась Польша: германо-большевистское нашествие на нее могло оказаться губительнее татаро-монгольского.

Августовские документы 1939 года, хранившиеся столько лет в секрете, завершаются пространной записью германского посла Шуленбурга, в конце которой значится: «В заключение министр иностранных дел Германии подчеркнул твердую решимость фюрера в короткий срок так или иначе разрешить польский вопрос. Германская армия выступила в поход». Эту фразу можно расценивать как официальное уведомление о начале Второй мировой войны. Этот документ 29 августа 1939 года был вручен в Берлине советскому поверенному в делах. В Москве в изложении его получили 30 августа в 2 часа 30 минут. Но фраза «Германская армия выступила в поход» в изложении отсутствует. Однако для Сталина факт нападения на Польшу не был ошеломляющим и поразительным, что следует из второго пункта «Секретного дополнительного протокола», где судьба Польши уже была предрешена…

Помимо других спорных моментов, долгие годы скрывавшихся неосталинистами, апологеты КПСС заверяли, что Сталин единолично не принимал важнейших решений, а всегда обсуждал их на заседании Политбюро. Этим самым со Сталина снимается если не вся, что часть ответственности за многие его преступные решения против советского народа и международного права.

Судя по протоколам, в период политического кризиса августа 1939 года Политбюро собиралось всего дважды: 11 и 16 августа. Но в записях доверенных секретарей Сталина (Исторический архив, 1995,? 5–6, с. 48) отмечено, что члены Политбюро были у вождя 10 августа, 11-го его посетили для беседы только Ворошилов и Молотов, 16-го — Молотов, Берия, Деканозов, 19-го — Молотов, Микоян, Горкин, в тот же день — Молотов и Шкварцев. Визиты замнаркома иностранных дел Деканозова и будущего полпреда в Германии Шкварцева говорят о том, что Сталин с ними говорил об отношениях с гитлеровским правительством. Не забудем, что в записях секретарей не фиксировались встречи Сталина с доверенным окружением на его Кунцевской даче. Иными словами, большинство членов Политбюро не были посвящены в тайные замыслы Сталина заключить пакт с Германией. Есть даже свидетельства, что многие члены Политбюро о подписании пакта узнали на следующий день — 24 августа. Значит, фактами подтверждается, что диктатор вершил свою политику в окружении строго доверенных лиц. Важнейшие документы пакта обрабатывались и правились только Молотовым и Сталиным: на проектах и черновиках остались их пометки.

Практическую реализацию пункта пакта по захвату и разделу Польши начал Гитлер 1 сентября 1939 года. Сталин рассчитывал, что война будет затяжной, что поляки проявят стойкость и ослабят Германию. Да, поляки держались героически, но уже то, что 80 % их артиллерии имело конную тягу, говорит о многократном техническом превосходстве немцев.

2 сентября состоялось последнее заседание сейма II Речи Посполитой, на котором председатель Украинского народно-демократического объединения (УНДО), вице-маршал сейма, посол В. Мудрый и посол С. Скрыпник обнародовали заявление, в котором «заверили польский парламент, что украинский народ выполнит свой гражданский долг в отношении Польши». Тогда патриоты Польши еще верили в возможность спасения страны. Но они знали и о дружественном пакте между большевиками и немцами…

7 сентября 1939 года Сталин в беседе с генсеком исполкома Коминтерна Г. Димитровым дал свое видение войны и заявил, что «война идет между двумя группами капиталистических стран (между бедными и богатыми сырьем) за передел мира, за господство над миром». Но Польша с 1933 года, когда в Германии начал укрепляться фашизм, меньше всего думала о мировом или европейском господстве. Сталин сказал Димитрову, имея в виду столкновение Германии с Польшей: «Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если руками Германии было бы расшатано положение богатейших капиталистических стран, в особенности Англии. Гитлер, сам этого не понимая и не желая, расшатывает, подрывает капиталистическую систему».

В этой же беседе Сталин охарактеризовал Польшу, как фашистское государство и намекнул на возможность расширения СССР за счет польской территории: «Уничтожение этого государства в нынешних условиях означало бы — одним буржуазным фашистским государством меньше! Что плохого было бы, если бы в результате разгрома Польши мы распространили социалистическую систему на новые территории и население?»

Сталин не мог забыть и простить полякам их многолетнюю подрывную деятельность против западных областей СССР, помнил о военной организации ПОВ, давшей повод для многочисленных репрессий среди военных Украины и Белоруссии. Помнил о неудачной польской кампании 1920 года. Об этом вскользь он, намеком сказал Ворошилову, когда Польша была разгромлена Гитлером: «Вот и решили польский вопрос, за который брались в 20 м году».

В соответствии с советско-германскими договоренностями Красная Армия 17 сентября вторглась в Польшу и начала занимать восточные части страны — Западную Украину и Западную Белоруссию. В тот же день польскому послу в Москве была вручена нота Советского правительства, в которой отмечались самые благие намерения — совсем не те, о которых Сталин доверительно говор ил Димитрову 10 дней назад: «Советское правительство не может безразлично относиться к тому, что единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошены на произвол судьбы, остались беззащитными. Советское правительство считает своим священным долгом подать руку помощи своим братьям-украинцам, братьям- белорусам».

Эти во многом фарисейские строки в устах коммунистических правителей на долгие годы стали программными для идеологов, рассуждающих о гуманизме Советской власти и о ее жертвенной готовности помочь братским народам. Совсем иначе бы эти слова звучали в устах самих воссоединяющихся братьев. Отметим, что тогда украинцы на обоих берегах реки Збруч, украинская эмиграция в своем большинстве встретили акт Советского правительства как справедливый, в интересах украинскою и белорусского народов. Бедное крестьянство и трудящиеся — особенно Галинины — действительно встретили советских солдат и офицеров хлебом-солью, поскольку верили, что с приходом Советской власти начнется для них лучшая жизнь.

Женщины на демонстрации в честь присоединения Западной Белоруссии к СССР

Однако не все разделяли эти надежды — особенно интеллигенция, знакомая со своими коллегами, которые в конце 1920-х — начале 1930-х годов уехали на Большую Украину и сгинули во время репрессий как «шпионы, националисты, враги народа». Репрессированные тоже уезжали с надеждой «строить новую жизнь».

Нота Советского правительства польскому послу взбесила Риббентропа и Гитлера. По заявлению СССР выходило, что большевики, введя войска в Польшу, выполнили миротворческую миссию, а вовсе не были агрессорами. Когда красноармейские батальоны перешли польскую границу, рухнули надежды украинских националистов (в частности, Андрея Мельника, ставшего лидером ОУН после убийства чекистами в Роттердаме Евгения Коновальца) на создание в Западной Украине если не независимого государства, то, по крайней мере, под протекторатом Германии. А ведь Мельник настолько поверил 15 сентября в Вене заверениям адмирала Канариса, что начал составлять список лидеров будущего украинского националистического правительства. Но рокот советских военных грузовиков в долинах Закарпатья развеял иллюзии Мельника и других. Большевистская реальность вскоре оказалась намного страшнее, чем предполагали националисты.

«Братья, мы объединились, чтобы вместе страдать под большевистским террором и духовным сопротивлением приближать час нашего освобождения», — говорилось в одной антисоветской листовке, написанной в довольно мягких тонах и разбросанной во Львове в начале октября 1939 года.

Советское правительство объяснило свою миротворческую ноту тем, что с 1932 года между Польшей и СССР существовал договор о ненападении, который в 1939 году был продлен до 1945 года. Так что у СССР не было дипломатического выхода и пришлось в прессе открыто осудить германскую агрессию против Польши и объяснить ввод советских войск миротворческими мотивами, стремлением подальше отодвинуть государственную границу СССР, чтобы обезопаситься от Германии. Но чтобы не обострять отношений с Гитлером, Кремль через несколько дней приказал советской прессе «прекратить бичевать фашистских захватчиков» и по возможности обходить эту тему стороной.

Тем не менее, по международным законам вышло, что СССР все же нарушил договор с Польшей и оказал немцам помощь, хотя вводил войска для защиты украинцев и белорусов. В вод ил-то он их без ведома правительства и сейма Польши.

Важно вспомнить, как в статистическом исчислении происходило советское «вторжение-освобождение» — как его потом иронически назвали западные украинцы, поняв, что заблуждались в гуманизме кремлевских властей.

Польская армия была деморализована и на востоке страны не укомплектована, поскольку там проводилась мобилизация. Против ослабленных, почти небоеспособных сил под руководством командарма І-го ранга С. Тимошенко было выдвинуто 67 стрелковых и кавалерийских дивизий, 18 танковых бригад, 11 артполков. На обоих фронтах — Украинском и Белорусском — были задействованы более 600 тысяч советских солдат и офицеров, около 4 тысяч танков, более 5,5 тысячи пушек и 2 тысячи самолетов. Некоторые украинские современные историки не без оснований считают, что такое массированное вторжение можно считать необъявленной войной, вероломством. «С формальной точки зрения, — подчеркивает историк П. Брицкий, — это была война, где были бои, убитые и военнопленные».

Польские войска при всей их слабосильности оказали сопротивление столь «неожиданному освобождению», поскольку расценили его как вторжение. Однако сопротивление поляков не было единодушным, не все части вступили в бой с Советами. Было много пленных. О военных действиях недвусмысленно говорилось и в докладе Молотова 31 октября 1939 года на сессии Верховного Совета: «…Оказалось достаточно короткого удара по Польше со стороны немецкой армии, а потом Красной Армии, чтобы ничего не осталось от этого уродливого детища Версальского договора». Молотов также признал, что «наши воинские части кое-где имели серьезные столкновения с польским войском». По словам Молотова, потери Красной Армии в этом «освободительном походе» составили 737 убитых и 1962 раненых. По армейским донесениям, в плен были взяты 230 тысяч польских военных. Примечательно, что рядовые и унтер-офицеры, а также украинцы и белорусы, служившие в Войске Польском, были освобождены. Но более 25 тысяч польских офицеров были отправлены в концлагеря и расстреляны в 1940 году. Об этой трагедии будет рассказано в отдельной главе.

Немецкие и советские войска встретились до капитуляции Варшавы. По достоверным источникам, в знак совместной дружбы завоеватели Польши устроили парады войск в Бресте, Гродно, Пинске, Перемышле.

После захвата польской территории до оговоренных с Германией рубежей коммунисты первым делом занялись идеологической обработкой населения, не знавшего, что такое Советская власть. Достаточно почитать первые номера открытой львовской газеты «Вільна Украина», чтобы понять пропагандистский настрой новой власти. Идеологи, всячески используя весь арсенал советской прессы, стремились показать положительные изменения на «освобожденной» территории. Заголовки «Безработные получили работу», «Рабочие железнодорожных мастерских осуществляют контроль над производством», «Хлеб для трудящихся Львова», «Установлена телефонная связь» — говорят сами за себя. Заметим, что и при поляках настоящие труженики Львовщины не сидели без хлеба, и телефон в городе давно был.

На западноукраинские земли потянулись работать интеллигенты из Надднепрянской Украины, поскольку своих кадров на новых территориях не хватало. Это была в своей основе украинская интеллигенция, многие выходцы из которой имели родственные корни в этих землях. Если до 1939 года здесь было 139 украиноязычных школ, то в 1940 году уже более 6 тысяч. И это было действительно одним из положительных явлений объединения двух Украин. Жаль, что временным явлением: после войны началась постепенная негласная русификация этих областей. Активное проявление украинских традиций представлялось как национализм, враждебный Советской власти.

Но это будет потом, а пока, в предвоенные годы, на присоединенных землях хватало других бед и горя. В частности, историк Орест Субтельный справедливо подчеркивает, что поведение многочисленных советских чиновников, которые потоком плыли в Западную Украину, мало что сделало для обеливання образа нового режима. Привыкшие к «пролетарским методам» работы, они часто шокировали западников примитивностью и грубостью, которые были не к лицу носителям «передового социалистического строя». Хамовитые чиновники-деспоты мало заботились о том, как они выглядят в глазах западно-украинцев, поскольку вскоре после воссоединения земель были распущены все украинские политические партии, прекращена деятельность «Просвіти», а потом начались и массовые аресты с депортациями. Это происходило одновременно с улучшением медицинского обслуживания в сельских районах, с открытием украинских театров — под контролем коммунистических цензоров.

Народу вскоре пришлось распрощаться с мечтой о самоуправлении, о выдвижении на крупные руководящие посты своих земляков.

Новая власть на руководство «сажала проверенных партийцев» — в основном русскоязычных, что задевало национальные чувства и гордость истинных украинцев. Еще жестче дело обстояло с укомплектованием органов НКВД новообразованных областей (а их было шесть) и уездов, 6 ноября 1939 года вышли приказы НКВД СССР об организации органов Западной Украины, а также территориальной и железнодорожной милиции. Только в течение первой декады ноября 1939 года были присланы 400 человек — выпускников Ленинградского, Саратовского, Смоленского, Рязанского, Новочеркасского и других училищ НКВД. Эти кадры не знали языка и местных традиций, не имели практического опыта, что привело к нарушению даже советских жестких законов того времени и самоуправству. Так коренное население стало воспринимать Советы как колониальную власть и звать «москалями» и «совитами» не только чиновников, но и незначительную часть русскоязычного населения.

«Освоение Советами» западноукраинских земель явилось повторением событий, которые пережила Надднепрянская Украина в конце 20-х годов. Уже в начале 1940 года были организованы первые коллективные хозяйства (колхозы) в селах Сороцкое. Глещава, Ивановка, Застиночье и других. «Околхознивание» происходило насильно, что тоже не способствовало упрочению позиций коммунистов. Население относилось к власти с недоверием, в народе росли ропот и недовольство. У людей отбирали не только землю, полученную ими год назад, но и прародительскую, наследственную.

Для крестьян Западной Украины собственность на землю была традиционной особенностью их бытия. И тут вдруг рушили весь их уклад жизни. Органы НКВД насаждали среди запуганных доносительские настроения, чувство продажности, угодничества, что породило в народе мнение о саморазделении на «продавшихся москалям» и на «истинных украинцев». Это негласное деление по взглядам на власть привело в годы гитлеровской оккупации к росту отрядов ОУН и УПА, к переходу на сторону немцев тысяч оскорбленных и униженных Советской властью людей.

В период «околхознивания», с 10 февраля 1940 года начались массовые депортации из западных областей в северные регионы европейской части СССР в Сибирь и Казахстан. До 10 апреля были вывезены 220 тысяч человек. Но людей высылали и раньше. Так, на 13 февраля в общем из западных областей Украины были депортированы 17206 семей (89062 человека, из них из Львовской области — 20966 человек, Волынской — 8858, Дрогобычской — 10593, Тернопольской — 31640, Ровненской ~ 7922, Станиславской — 9083), оставлены временно из-за болезней — 1457 человек, отсутствовали при проведении выселения — 2152, переехали в другие районы до начала выселения — 690, спрятались — 690, убежали — 34.

Второй кошмарный этап депортации начался 13 апреля 1940 года. Он охватил 320 тысяч человек. Некоторые отчаявшиеся отцы семейств уходили в леса: началось вооруженное сопротивление установлению Советской власти и методам ее правления. Это использовали ультранационалисты, работавшие на германскую разведку. В связи с этим с 13 мая в западных областях Украины и Белоруссии начали создаваться отделы по борьбе с бандитизмом.

23—30 июня Красная Армия вступила в Бессарабию и Северную Буковину. И сразу же начался третий этап депортаций, охвативший 240 тысяч человек. А еще ранее, для подавления недовольства, в декабре 1939 года на западноукраинской территории было создано 19 общих тюрем и одна внутренняя тюрьма. Прошло совсем немного времени, и народ в полуобезлюдевших селах пожалел, что 22 октября 1939 года голосовал за блок коммунистов и беспартийных (93 % голосов), созданный по заранее подготовленным спискам из верных коммунистов и чиновников Советской власти.

И все же объединение Украины в 1939 году имело при всех бедах положительное значение.

Истинные национальные силы, не покорившиеся сталинизму, чувствовали от единения нации прилив духа в противостоянии тоталитарной системе. Это, в частности, относится к украинским диссидентам и эмигрантам, которые борьбой за сохранение традиций и культуры, украинского языка тоже приблизили день настоящей независимости Украины. Демократической единой Украины. Бесспорно, украинцам в наследство от прошлых времен досталось деление на «западников», которые считают себя истинными носителями украинского духа, и на «восточников», впитавших часть русскоязычной культуры. И сейчас немало горячих голов из политических амбиций растравляют эту рану, так долго бередившую народ. Но в таком случае они выступают крушителями так трудно доставшегося единства нации. Оно — в поисках взаимопонимания, в сохранении и продолжении культурного наследия, а не во взаимных распрях и упреках.

* * *

В «Секретном дополнительном протоколе», подписанном 23 августа 1939 года, в самом первом пункте Гитлер со Сталиным за спиной правительств Эстонии, Латвии и Литвы решили судьбы этих стран и народов. Дословно этот пункт сформулирован однозначно и следующим образом: «В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР. При этом интересы Литвы по отношению Виленской области признаются обеими сторонами».

В отношении прибалтийских стран можно сказать, что в предвоенный период они строили политику своей независимости на основе противоречий между пограничным большевистским СССР и Польшей, между Германией и СССР, между Англией, Францией и Германией и между Англией, Францией и СССР. Вот такой тугой политический узел затянулся в Европе к 1937–1939 годам. Но когда в прибалтийских буржуазных государствах стало известно о советско-германском пакте, там, не зная о содержании секретного протокола и других дополнений, вполне обоснованно забеспокоились.

В этой связи для «видимого успокоения соседей» полпред в Риге И. С. Зотов сообщил в НКИД так, чтобы эта информация стала известной латвийскому правительству, а через них в Таллине и Вильнюсе: «Приезд Риббентропа в Москву и заключение пакта вначале вызвали настороженность во всех кругах, чувствовались нотки боязни существования сделки СССР и Германии… Враги СССР и мира, пользуясь тем, что имеется благоприятная почва, начали распространять слухи о предполагающемся разделе Польши и стран Прибалтики между СССР и Германией».

По поручению Сталина, 31 августа Председатель Совнаркома и нарком иностранных дел в одном лице В. М. Молотов выступил на внеочередной сессии Верховного Совета с речью, в которой резко отрицал наличие каких-либо договоренностей с Германией о разделении сфер влияния. Эти заверения, по свидетельству советских послов в Прибалтике, внесли некоторое успокоение в общество и политические круги.

Так какие же политические виды на страны Прибалтики имел Сталин на самом деле? После заключения пакта Германия на некоторое время прекратила угрожать СССР и его интересам в Прибалтике. Зато политику Англии и Франции в этом отношении трудно было предсказать. Потому Сталин решил пока ограничиться заключением с Эстонией, Литвой и Латвией договоров о взаимопомощи, предусматривающих ввод на их территорию советских войск, и при этом сохранить находящиеся там режимы. Оставалось навязать эти договоры прибалтам. «Отработка» идеи на практике началась с 24 сентября 1939 года, когда в Москву прибыла для подписания торгового соглашения эстонская правительственная делегация во главе с министром иностранных дел К. Сельтером. В первый же день, учитывая политическую, и тем более военную слабость Эстонии перед СССР, делегации без особых церемоний были вручены для ознакомления проекты пакта и протокола. В дополнение ко всему Молотов со всем миролюбием, на которое был способен, однозначно заявил ошеломленному Сельтеру: «Если вы не хотите заключать с нами пакт о взаимопомощи, то нам придется использовать для своей безопасности другие пути, может быть, более крутые, более сложные. Прошу вас, не вынуждайте нас применять по отношению к Эстонии силу».

Даа, это был верх дипломатической «тонкости» советской политики, а точнее — верх хамства и явный диктат с позиции силы. По мнению современных исследователей вопроса, СССР тогда ничего и никто не угрожал со стороны прибалтов, в этом смысле Молотов явно лгал в глаза членам делегации. Для давления на Эстонию Москва использовала инциденты, которые можно было трактовать по разному, особенно в провокационных целях. Например, еще 19 сентября Молотов сделал представление эстонскому посланнику по поводу побега из Таллинского порта «при попустительстве властей» интернированной польской подводной лодки. 28 сентября в «Правде» появилось возмущенное заявление ТАСС о потоплении в Нарвском заливе неизвестной подводной лодкой советского торгового судна «Металлист».

В обоих случаях Эстония протестовала и не брала на себя ответственность за случившееся. Для психологического давления на власти и население над Эстонией совершались полеты советских бомбардировщиков. Подкрепляя угрозу Молотова, 26 сентября Ворошилов отдал приказ: «Немедленно приступить к сосредоточению сил на эстонолатвийской границе и закончить таковое к 29 сентября 1939 года». А Ленинградскому округу предписывалось «нанести мощный и решительный удар по эстонским войскам». В случае выступления латышей на помощь эстонцам предусматривалось выделить с советской стороны «одну танковую бригаду и 25-ю кавдивизию в направлении Валк — Рига, 7-й армии быстрым и решительным ударом по обоим берегам реки Двины (Даугавы) наступать в общем направлении на Ригу».

Однако переговоры, если таковыми назвать принудительное подписание Эстонией пакта, состоялись, и до вооруженного конфликта не дошло. Пакт был подписан 28 сентября. В нем лицемерно говорилось, что в «интересах обеспечения спокойствия внутри Эстонии» СССР может там держать «наземные и воздушные вооруженные силы численностью не более 35 тысяч человек…» Обе стороны брали на себя обязательство оказывать друг другу всяческую помощь, в том числе и военную. Эстонское правительство обеспечивало за СССР право аренды военно-морских баз и аэродромов на островах Сааремаа, Хийумаа и в городе Палдиски. Это была медвежья услуга, оказанная СССР Эстонии, а в сущности — оккупация с вынужденного согласия эстонского правительства, которое не оказало сопротивления Советам ради спасения своего небольшого народа. «Уладив вопрос с Эстонией», Москва тут же предложила Латвии обсудить состояние двусторонних отношений. Кабинет К. Ульманиса проанализировал резко изменившуюся к Прибалтике обстановку в связи с советско-германским пактом и пришел к выводу о заключении пакта с грозным СССР. Это было своего рода «территориальное пожирание» Прибалтики Советами. Однако Ульманис пытался «выторговать» у Москвы послабления по части количества размещаемых на территории Латвии советских войск. Ульманис определил новый курс своего правительства как «политику на время войны в Европе». Иного выхода у него не было, как и у эстонского правительства. 2 октября на переговорах в Кремле лично Сталин иезуитски заявил латвийской делегации и министру иностранных дел В. Мунтерсу: «Ни вашу конституцию, ни органов, ни министерств, ни внешнюю и финансовую политику, ни экономическую систему мы затрагивать не станем. Наши требования возникли в связи с войной Германии с Англией и Францией».

Как Сталин «не затронул» латвийскую конституцию, мы узнаем несколько позже. А на переговорах латыши были куда строптивее эстонцев, стараясь сделать угрожавшей Москве как можно меньше уступок. Молотов же, говоря о возможности «большой европейской войны», сказал, что «нейтральные прибалтийские государства — это слишком ненадежно». Сталин, напирая на латышей, открыто сказал по поводу советско-германского пакта: «Я вам скажу прямо — раздел сфер влияний состоялся». Тем самым он признал лживость недавних «успокоительных» заявлений в прессе для прибалтов. Сопротивляясь, министр иностранных дел В. Мунтерс выдвинул проблему: «У общественности должно сложиться впечатление, что это дружественный шаг, а не навязанное бремя, которое приведет к господству». Мунтерс проявил себя как патриот Латвии, стремящийся предотвратить кровопролитие и одновременно намекнуть СССР, что народ Латвии будет крайне недоволен таким навязанным договором. Как вели себя латыши в годы войны и после нее, мы знаем из хроники борьбы «лесных братьев» против Советской власти. Под конец латыши заявили, что у них достаточно вооруженных сил, чтобы прикрыть и себя, и СССР со стороны Балтики.

Армия их насчитывала в мирное время около 20 тысяч человек. Тем самым Мунтерс противился размещению советских войск в свободолюбивой Латвии.

Сталин же от намеков на силу перешел к диктаторской конкретике: «Вы полагаете, что мы вас хотим захватить. Мы могли бы это сделать прямо сейчас, но мы этого не делаем». Диктатор стремился соблюсти свое и так подмоченное «политическое реноме» в Европе, обставить колонизацию Прибалтики, как мирный союз о взаимопомощи. И вот, наконец, он сказал историческую фразу, свидетельствующую, что он уже осенью 1939 года, несмотря на пакт с немцами, предвидел неминуемое столкновение с ними. Он не знал только времени. «Немцы могут напасть. Нам загодя надо готовиться. Другие, кто не был готов, за это поплатились».

Эта фраза полностью разбивает доводы неосталинских историков, оправдывающих неудачи и потери первых месяцев Отечественной войны тем, что Сталин якобы верил в силу пакта и не допускал вероломного нападения фашистов. Допускал, только не знал точных сроков гитлеровской масштабной атаки на СССР. Далее Сталин убеждал, что советские гарнизоны в Латвии могут быть надежной превентивной силой против гитлеровцев, которые наверняка ринутся и со стороны Балтики, о полном господстве над которой они так давно мечтали. После жарких споров (и это — не преувеличение!) 5 октября 1939 года договор был подписан.

Когда дело коснулось Литвы, то тут были задеты германские интересы, оговоренные в пакте. 25 сентября Сталин предложил германскому послу Ф. фон Шуленбургу обмен «германской» Литвы на «советское» Люблинское воеводство и часть Варшавского воеводства. Это уже был самый наглый, беззастенчивый торг, причем Сталин торговал литовской территорией. Постыднее ничего нельзя представить для Советского правительства, распинавшегося тогда на весь мир о защите прав трудящихся целых народов, рассуждавшего о единстве каждой национальности. И самое печальное, что в этом гнусном деле главную роль играл Сталин. Предложение было принято немцами и зафиксировано в секретном протоколе, прилагавшемся к договору «О дружбе и границе». Границы, как видим, Сталин и Гитлер кроили по собственному усмотрению в полном смысле слова.

30 сентября Молотов через литовского посла предложил Вильнюсу направить в Москву полномочного представителя по вопросам советско-литовских отношений. 3 октября министр иностранных дел Литвы Ю. Урбшис был уже в Москве. Обратите внимание — Литва «прибиралась» Сталиным к рукам одновременно с решением латышского вопроса. 3 октября — в один день! — Сталин и Молотов встретились с литовской и латышской делегациями.

Тут кремлевские лидеры действовали без церемоний и объявили Ю. Урбшису в лоб, что Германия согласилась считать Литву относящейся к сфере интересов СССР и что необходимо подписать два договора: о возвращении Вильно (Вильнюса) с областью Литве и — о взаимопомощи. Формой договор походил на два ранее подписанных с Эстонией и Латвией, срок договора устанавливался 20 лет. В данном случае количество советских войск на территории Литвы в период «большой войны» в Европе определялось в 50 тыс. человек, Урбшис смело квалифицировал этот проект договора как оккупацию Литвы. Сталин же отверг термин «оккупация», ответив, что «вводимые войска будут подлинной гарантией для этой страны», А Молотов даже пошутил насчет того, что «Эстония подписала точно такой договор и… не жалуется». Было подчеркнуто, что с Латвией тоже вскоре будет заключен такой договор — и это наверняка! — и что отказ Литвы нарушит почти созданную оборонительную систему.

Сталин так часто — обращаем внимание! — открыто говорил о немецкой угрозе, не опасаясь, что его слова через прибалтийские делегации могут быть известны в Берлине, потому что такой тактический маневр при расширении сфер влияния был оговорен с Риббентропом еще 23 августа и подтвержден 28 сентября. Сталин пошел литовцам на единственную уступку — снизил количество советских войск в Литве до 35 тысяч человек. А в итоге согласился разместить на территории Литвы 20 тысяч красноармейцев.

Тяжба об условиях договора продолжалась до 10 октября. Окончательный текст договора Молотов скомпоновал из различных статей советских и литовских проектов. 10 октября договор о передаче Литве Вильно и о взаимопомощи был подписан.

Демонстрация, посвященная принятию Эстонии в состав СССР. Таллинн. Август, 1940 г.

После подписания трех договоров с прибалтийскими странами в них создалось неадекватное восприятие навязанных Москвой пактов. Конечно же, эти народы единодушно не хлопали в ладоши по поводу ввода советских войск. Как отмечали даже западные наблюдатели из посольств, пакты вызвали энтузиазм в среде просоветски настроенной интеллигенции и рабочих активистов. Советские войска приветствовали национальные меньшинства: русские, белорусы, евреи — но опять же это были лица не из зажиточного слоя. В Литве было больше одобряющих, поскольку маленькой стране вернули Виленскую область. Но основная масса населения встретила пакты сдержанно, если не настороженно. Скорее всего, это было вызвано тем, что в октябре 1939 года в разгар западноевропейской войны Германии против Франции и Англии уже мало кто в Прибалтике верил в возможность полностью независимого существования. Такими людьми пакты оценивались, на радость правительств, как необходимая уступка обстоятельствам.

Примечательно, что первоначально СССР в отношении прибалтийских стран действительно проводил политику полного невмешательства в их внутренние дела. Как следует из архивных документов тех лет, Москва выжидала прояснения ситуации на Западном фронте, где Германия активно громила французскую армию и теснила английские части.

В приказе наркома обороны от 25 октября 1939 года, отданном войскам, вступившим в Прибалтику, в частности говорилось: «Разговоры о «советизации» прибалтийских республик в корне противоречат политике нашей партии и правительства и являются безусловно провокаторскими…». И опять же это было временное обещание, но — выполнялось оно… честно. Выполнение Советским Союзом обязательств не вмешиваться во внутренние дела прибалтийских республик отмечалось на декабрьской конференции Балтийской Антанты. По словам литовского посла в Эстонии П. Дсилидс, «все страны констатировали честное выполнение СССР пакта».

Так продолжалось несколько месяцев. Даже критически настроенная к большевизму швейцарская газета «Баслер Нахрихтен» писала 21 марта 1940 года, что «внутренняя политика трех балтийских стран в своих основных принципах не изменилась. Она, так же как и раньше, носит исключительно антикоммунистический характер…» Антикоммунистический характер заключался отнюдь не в антисоветской открытой агитации, а в сохранении буржуазных принципов хозяйствования.

18 марта 1940 года английский еженедельник «Трибюн» отмечал, что балтийским странам пакт «обеспечил реальные экономические ВЫГОДЫ». Страны получили возможность пользоваться Беломорско-Балтийским каналом для экспорта своих товаров и широко обменивать свое сырье и сельхозпродукцию на советские машины и оборудование, на сырье, необходимое прибалтийской промышленности.

Однако уважение Москвы к подписанному договору «вскоре иссякло», как в конце мая едко отметил тот же английский еженедельник «Трибюн». 25 мая 1940 года Молотов от имени советского правительства сделал заявление литовскому послу о случаях исчезновения советских военнослужащих из частей, расположенных в Литве. Речь шла о двух красноармейцах. Молотов утверждал, что это — похищения, осуществленные с ведома литовского правительства. Москва расцепила этот акт как провокацию. Куда на самом деле делись красноармейцы — так и осталось неизвестно по сей день. По одной из версий, это были агенты НКВД, специально сбежавшие из расположения частей по приказу высшего начальства, чтобы инсценировать похищение и свалить всю вину на Вильнюс. На самом деле причиной стремительной перемены отношений Москвы к прибалтийцам была быстрая победа Германии в весенней кампании 1940 года на Западном фронте.

По успехам Гитлера в Москве быстро поняли, что через несколько недель падет Париж, а экспедиционная армия англичан будет полностью изгнана с материка. Именно так и произошло. А в мае в Кремле пришли к выводу, что с победой на Западе у Германии будут развязаны руки против СССР. Сам готовый к нарушению пактов, подписанных с прибалтами, Сталин, естественно, опасался, что и Гитлер может быть не менее вероломным. Фашистская опасность возросла и на Балтике, где германский флот с каждым месяцем чувствовал себя все вольнее. А с Литвой у немцев была граница. Это означало, что надо как следует укрепить западные советские рубежи. И без полного включения прибалтийских стран в состав СССР это было невозможно, поскольку пакты с Балтийской Антантой ограничивали количество советских войск на их территории. Тут с оборонительной точки зрения Москву можно понять и в наши дни. Трудно сказать, как бы сложился ход Отечественной войны, если бы в Прибалтике к июню 1941 года не содержалось значительное количество советских частей, которые тоже сыграли свою оборонительную роль при наступлении Гитлера на Москву.

Кремль же в этой критической ситуации — в мае 1940 года — разговаривал с прибалтийскими правительствами не языком дружбы и убеждения, а языком диктата. 29 мая в «Известиях» появилось сообщение Наркоминдела «о провокационных действиях литовских властей». Как ни странно, но командование советских войск в Литве не обратилось ни с какими запросами к литовским войскам по поводу исчезновения двух красноармейцев. Этот факт еще раз наводит на мысль, что «исчезновение» спланировали в НКВД.

Когда Литва начала упрямо отрицать свою причастность к этому факту. Молотов вдруг заявил премьер-министру А. Меркису, что помимо исчезновения советских красноармейцев имеется куда более важная проблема — участие Литвы в военном союзе с Эстонией и Латвией, направленном против СССР И опять вызывает удивление, что при заключении пактов с прибалтийскими республиками Москва ранее не протестовала против их тройственного союза, созданного 12 сентября 1934 года. Теперь же Прибалтийский тройственный союз послужил поводом для выражения Москвой серьезного недовольства, грозившего прибалтам полной потерей независимости. Читатель не без интереса прочтет и задумается с современных цивилизованных позиций: а возможно ли было в то время советскому правительству поступить иначе? Да! Возможно… если бы у власти был не диктатор Сталин, если бы Россия была более демократической, если бы в дипломатии часто не действовали воровски, исподтишка и лицемерно. Можно было — как считают некоторые современные эксперты — на условиях взаимного доверия для создания пояса безопасности в Прибалтике разместить контингенты советских войск и затем совместно с прибалтийскими частями если не отразить, то надолго задержать продвижение фашистов.

Военные специалисты в области истории тоже считают возможным подобный вариант. Однако Германия была тогда диктаторской, под диктатурой находилась и Россия. А у диктаторов — и это без натяжки! — свои, диктаторские методы правления и варианты решения проблем защиты государства. Словом, Сталин не мог поступить иначе, потому что он был… Сталиным со своими выработанными привычными манерами руководства и со своим видением задачи укрепления и сохранения государства…

Для начала Молотов навязал Литве отставку министра внутренних дел К. Скучаса и начальника департамента полиции А. Повилайтиса, а затем потребовал их отдачи под суд. Затем Молотов добился формирования в Литве правительства, которое «было бы способно и готово обеспечить частное проведение в жизнь советско-литовского договора и… решительное обуздание договора». Это означало отставку буржуазного правительства и создание просоветского. На наш взгляд, такую акцию можно назвать бескровным переворотом, совершенным извне и по согласию… свергаемого правительства. Впрочем, история знает и не такие парадоксы внешней политики. Молотов поставил жесткий срок для ответа — до 10 часов утра 15 июня. Задержка ответа означала немедленные силовые действия с советской стороны. Это был ультиматум, и Урбшис дал удовлетворяющий Молотова ответ за 15 минут до истечения назначенного времени.

А 16 июня Молотов сделал латвийскому и эстонскому посланникам аналогичные заявления. Поздно вечером 16 июня правительства поставленных на колени двух республик дали положительные ответы. Для видимости соблюдения международного законодательства Сталин и Молотов назначили комиссию для переговоров при формировании новых правительств. Эта комиссия действовала совместно с советскими посланниками, заранее проинструктированными. Уполномоченными в этом деле были: в Литве — В. Г. Деканозов, в Эстонии — А. А. Жданов, в Латвии — А. Я. Вышинский. Все — одиозные личности, верные подручные Сталина, активные распорядители террора в СССР.

Уполномоченные привезли из Москвы заранее утвержденные списки кандидатов в члены будущих правительств. Эти кандидатуры были также обсуждены с советскими полпредами в Прибалтике, хорошо знавшими местные просоветские кадры, Для видимости с президентами Литвы, Латвии и Эстонии были устроены обсуждения этих кандидатов на власть. Носили они чисто формальный характер, так как спорить против неугодных кандидатур загнанные в угол президенты не имели никакой возможности: представители Москвы дали им сразу понять, что вопрос предрешен. Предрешена судьба каждой из небольших балтийских стран.

После «одобрения» кандидатур министром-президентом Латвии стал А. Кирхенштейн, премьер-министром, а затем исполняющим обязанности президента Литвы — Ю. Палецкис и премьер-министром Эстонии — И. Варес. В соответствии с «договоренностью», более крупные советские воинские силы вошли в Литву 15-го, а в Латвию и Эстонию — 17 июня 1940 г.

Иностранные наблюдатели, включая германских посланников, отмстили в своих донесениях оборонительный характер советских акций в Прибалтике. Например, германский посланник в Таллине Фровайн сообщал в Берлин, что «поведение русских военных создает впечатление торопливости, нервозности, как будто опасаются нападения». При новых правительствах отношения СССР с Прибалтикой утратили международный характер: все основные действия правительств осуществлялись по директивам из Кремля и его представителей на местах.

Однако как ни старались Молотов и его доверенные полпреды подобрать самых покорных людей из числа прибалтийских левых, среди последних в силу национальной психологии все равно жила тяга хотя бы к ограниченной, но — самостоятельности. В правительствах нашлись люди, «тихо» выступавшие в пользу статуса, схожего с тем, который имела Финляндия в Российской империи: речь идет о широкой внутренней автономии при строе, в целом близком к строю метрополии. Это означало, что прибалтийские страны были бы довольны, находясь под военным и внешнеполитическим протекторатом. А в этом желании содержался намек на установление социал-демократических и народно-демократических режимов, в своей политике ориентировавшихся на Москву.

Но дело в том, как нам известно, что Сталин не мог терпеть социал-демократов, видя в них проводников буржуазной идеологии. В этом смысле он был закоренелым консерватором и не собирался менять своего давно устоявшегося мнения. Германский посол в Таллине докладывал в Берлин, что среди членов правительства и профсоюзных лидеров республики есть люди, «тормозящие процесс советизации». Иными словами, несмотря на полную зависимость прибалтийских республик от СССР, советскому правительству все же требовалось какое-то время для овладения внутриполитической ситуацией в этом регионе.

В начале июля 1940 года ситуация прояснилась, и правительства трех стран объявили о проведении 14–15 июля выборов в парламенты. Прибалтийские руководители надеялись создать такой депутатский корпус, через который можно было бы провести решения конституционного характера. Но препона была в том, что выборы были назначены Москвой, которая имела свои планы в отношении подбора депутатского корпуса. 17 июля результаты выборов стали известны. В Таллине состоялось совещание Жданова, Вышинского и Деканозова. Из косвенных источников нам известно, что на совещании говорилось о стопроцентной советизации Прибалтики. И это подтверждается содержанием повесток для состоявшихся вскоре сессий парламентов. Все повестки были однотипны, в них говорилось о провозглашении Советской власти и принятии деклараций о вхождении в СССР. Жданов, Вышинский и Деканозов добились своего: они преодолели, подавили националистические, демократические настроения некоторых членов правительств и парламентариев.

21—22 июля сеймы Литвы и Латвии и Госдума Эстонии приняли декларации о государственной власти и вхождении своих стран в СССР. Так была узаконена Советская власть в Прибалтике. Произошла полная советизация. А 3–6 августа 1940 года Верховный Совет СССР принял законы о вступлении трех стран в СССР в качестве союзных республик. Процесс, намеченный Сталиным и оперативно осуществляемый Молотовым, Ворошиловым, Ждановым, Вышинским, Деканозовым, закончился. В СССР появились еще три «братских» республики.

* * *

По официальному заявлению советского правительства 26 ноября 1939 года в Майниле в результате внезапного артобстрела с финской стороны погибли несколько советских военнослужащих. Советская сторона решила пресечь провокационные действия Финляндии и открыла ответный огонь с введением на сопредельную территорию нескольких подразделений Красной Армии. Так, по крайней мере, утверждала советская пресса в ноябре 1939 года.

Финны уже в первые дни столкновения наотрез отрицали, что это они открыли огонь, и на весь мир обвиняли СССР в провокационных, агрессивных действиях. Многие зарубежные авторы обвиняют в стрельбе НКВД, однако в пользу этой версии нет ни единого доказательства. Наши эмигрантские историки уже тогда считали, что НКВД запросто мог открыть огонь по своим и списать это на финнов. В общем-то это вполне вероятно, но опять же — где доказательства? И финны не могут привести доказательства своей невиновности.

И все же ныне, наконец, бесспорно доказано, что стреляли с советской стороны. Есть расхождение только в данных о количестве жертв. В списках личного состава войск, базировавшихся в Майниле 25–27 ноября, количество людей остается неизменным. Высказывалось предположение, что орудийные выстрелы раздались вследствие неосторожного обращения молодых артиллеристов с заряженными пушками. Но тогда почему их зарядили? И почему снаряды упали там, где находились наши бойцы? Или же это было непроизвольное наведение, так сказать — учебное? Тогда почему при учебной наводке орудия оказались заряженными? Словом — замкнутый круг.

Советские бойцы шутили, что уж «Маннергейма-то не обойти»! уже через неделю после начала боевых действий. Что же в действительности представляла из себя знаменитая «линия Маннергейма», где в декабре надолго увязли наши войска, прежде чем прорвались через супероборонительную систему Европы конца 1930-х годов?

«Линия Маннергейма» — это общее название огромной оборонительной территории длиной 130 км и глубиной 90 км. А собственно оборонительная линия, состоящая из дотов и других долговременных укреплений, называлась «позицией Энкеля» — по имени ее создателя, генерал-майора финской армии.

В общем же плацдарм Маннергейма насчитывал 296 железобетонных и 897 гранитных дотов. Широко использовались также и деревянные укрепления. Перед дотами — гранитные надолбы, непроходимые для всех типов легких и средних танков, дополнительно — несколько десятков рядов колючей проволоки. Все подходы к дотам заминированы. На территории укрепрайона были также заминированы все дороги и их обочины. Мины висели чуть не на каждом кусте, выходившем ветвями на дорогу. При отступлении из приграничных городков и сел финны минировали в домах каждую дверь и окно. Зачастую, как показывают многочисленные советские солдаты, финские жители при отступлении сами поджигали свои дома, чтоб они не достались красноармейцам для обогрева в лютые 30—40-градусные морозы и не могли использоваться как оборонительные пункты.

Опасаясь советского вторжения, финны предусмотрели все до тонкостей: даже лед Финского залива заминировали в пределах своей границы, чтобы исключить возможность обходных маневров наших войск. Западные военные эксперты единодушно считали, что в отличие от французской «линии Мажино» или германской «линии Зигфрида» обойти стороной или прорвать «линию Маннергейма» при существующих технических возможностях практически невозможно. Или почти невозможно.

Гитлеру его генералы, побывавшие в Финляндии и видевшие это чудо-оборонительную систему, докладывали, что для ее штурма потребуются усилия титанической армии, а на такие усилия в Европе, включая русских, не способна ни одна армия. Да и штурмовать такую глубокоэшелонированную и искусно спланированную оборону — значит лишиться всей армии. «На подобное никто не отважится», — примерно к этому заключению сводились оценки крупных специалистов по наступательному и оборонительному бою.

И, тем не менее, забегая вперед, скажем, что эта чудо-линия была взята нашими войсками.

Едва только начались советские военные действия против финнов, как Сталин тут же вспомнил о своем политическом маневре в Прибалтике. Во-первых, от исхода кампании зависело, удастся ли ему окончательно «осоветить» Прибалтику, во-вторых, почему бы в случае победы над финнами не пополнить «братскую семью народов» и «Финляндской ССР»? Но по своему опыту Сталин знал, что перемены государственной политической системы совершаются не сразу, так как это может вызвать социальный взрыв и гражданскую войну, а — постепенно. Так что для начала предстояло создать финское просоветски настроенное правительство.

Не дожидаясь, когда падут Хельсинки, Сталин назначил церемонию создания народного правительства Финляндии на 1 декабря 1939 года в только что захваченном поселке Териоки (ныне Зеленогорск). В этот день там было провозглашено создание так называемого народного правительства Финляндской демократической республики во главе с Куусиненом, одним из руководителей Коминтерна. С «правительством» Куусинена без всяких оттяжек был заключен договор о дружбе и взаимопомощи и конфиденциальный протокол, по которому советское правительство в обмен на часть финской территории к северу от Ленинграда и право аренды на 30 лет полуострова Ханко передавало Финляндии территорию советской Карелии площадью 70 тысяч квадратных километров. Оговаривалось также право СССР «держать на арендованной у Финляндии территории полуострова Ханко и примыкающих островов до 15 тысяч наземных и воздушных сил».

Все разыгрывалось по прибалтийскому сценарию, сочиненному в Кремле: сначала заключение договора о взаимопомощи, а спустя несколько месяцев — полная советизация республики с отставкой прежнего правительства, единодушными выборами «блока коммунистов и беспартийных» и торжественным заявлением сессии Верховного Совета СССР о приеме такого-то государства в качестве республики в состав СССР. Вот так коминтерновец Куусинен, проинструктированный Сталиным, создал самозванное правительство без всенародного ведома и начал торговать землей предков. Сразу скажем, что эта авантюра провалилась, поскольку Финляндия выстояла в войне, хотя и заключила мир на невыгодных для себя условиях, А самозванное правительство Сталин тихо, без лишнего шума распустил.

Когда народ Финляндии узнал о наглом политическом выпаде коммуниста Куусинена, за спиной которого ясно маячила фигура кремлевского вождя, в стране поднялась буря возмущения. Если хладнокровные, выдержанные финны завозмущались, то, ясное дело, авантюра Сталина заранее была обречена на провал. Большинство финнов выступили против коммунистического самозванного правительства и выразили решимость любой ценой отстоять независимость Суоми от диктаторской Москвы.

Слишком свежа была у народа память о времени, когда страна находилась под властью империи: при всех автономных льготах финны тогда не были полностью свободны и независимы. В ответ на ход Куусинена в Госсовете Финляндии начали дебатировать вопрос о возможности создания на территории Финляндии российского правительства, альтернативного сталинскому, во главе которого должен был встать А. Ф. Керенский или JI. Д. Троцкий!

Такого ошеломляющего ответа финнов Москва при всей своей прозорливости не ожидала. Советская пресса, чтобы невольно не вдохновлять уцелевшие в СССР антиправительственные элементы, всячески замалчивала события в финском Госсовете. Наоборот, появились лживые сообщения, будто по сведениям, полученным от трудящихся, перебежавших к Красной Армии, пролетариат и бедное крестьянство Финляндии «горячо одобрило создание правительства Куусинена». На самом деле как раз беднейшее финское крестьянство (которое на деле имело достаток выше нашего середняка до раскулачивания) активно и выступило против возможной большевизации страны. А все потому, что деликатная финская пресса в определенных дозах в свое время информировала население о результатах раскулачивания в СССР. Кстати, СССР так и остался единственным государством, которое признало «марионеточное» прокоммунистическое правительство Куусинена. Просуществовало оно чуть больше времени ведения боевых действий — немногим больше 100 дней.

Парадоксальная фраза «На Карельском перешейке танки использовать нельзя, но можно» родилась у наших неунывающих конструкторов, когда они анализировали результаты попыток широко использовать в финской войне танки. Во-первых, бронетехнику можно применять не на всяких ландшафтах, не при всех природных условиях. Так, вскоре выяснилось, что на Карельском перешейке использование танков почти бесперспективно, убыточно. Танки тонули в болотах, проваливались под лед, подрывались на минах, расстреливались при переправах через реки, вязли в снегу. С точки зрения тактики финны находились в необыкновенно выгодном положении, что позволяло им эффективно вести борьбу с советской бронетехникой. Дело в том, что на перешейке в изобилии встречаются высоты, на которые танк не может забраться из-за болотистой местности. Эти высоты у подножия минировались, и с высот можно было без помех обстреливать боевые машины из пушек. А танковую пушку для дуэли с противником так высоко поднять было технически невозможно.

Болота и озера на Карельском перешейке при постоянных морозах не замерзают до середины января. Многие озера не замерзают вообще. Так что, о каком эффективном танковом ударе по противнику можно было говорить!

И, тем не менее, финский конфликт дал возможность испытать нашу технику в самых суровых условиях, выявить все ее плюсы и минусы. Среди минусов был самый важный: моторы замерзали, из-за чего в ходе кампании более половины машин вышло из строя или их пришлось оставить противнику. После окончания кампании при обсуждении ее результатов в генералитете остро встал вопрос о создании морозостойких сортов дизельного топлива и масел. К 1941 году этот заказ нашими инженерами-химиками, специалистами по топливу и смазочным материалам был выполнен, что позволило при танковых боях с фашистами во время морозов нести меньшие потери в технике.

Советский легкий танк Т-26 был в то время самым массовым. Случай позволил ему часто иметь преимущество перед финнами: дело в том, что его по внешнему виду практически невозможно было отличить от финского танка «Виккерс». Этим наши командиры несколько раз умело воспользовались. Финнов-лыжников сбивало с толку то, что их собственные танки не имели опознавательных знаков. Только с января 1940 года финские танки и самолеты стали носить свастику. А танк Т-26 при всех недостатках для боя при крепких морозах все же показал себя надежным, лучше других моделей.

Финны тоже не очень эффективно применяли танки против Красной Армии. Например, в бою под Лебедевкой они потеряли 8 танков и не стали пытаться оттаскивать их для ремонта: приспособили их под долгосрочные бронированные огневые точки, зарыв предварительно в землю.

В ходе кампании, если говорить о наших потерях, но разным причинам около 20 наших танков и бронемашин, а также несколько самолетов оказались захвачены финнами как трофеи. Летом 1941 года эта техника использовалась ими при нападении на СССР.

Что касается технических испытаний, то как раз в финскую кампанию их проходили в боевых условиях новые советские танки КВ и СМК. КВ с честью выдержал испытания и пошел в серийное производство. В начале Второй мировой войны он был лучшим тяжелым танком мира. А танк СМК по странным причинам был создан в единственном экземпляре и был подбит глубоко в финском тылу. Через несколько недель нашим войскам его удалось отбить, потому что финны, тоже но странным обстоятельствам, совсем не тронули танк неизвестной им конструкции. Просто диву даешься: неужели их специалистам неинтересно было узнать, над чем сейчас работают советские конструкторы, чего добились? Ответа на этот вопрос мы не имеем. Но факт в том, что СМК был отбит. Эта модель была признана неперспективной, и ее отправили в Москву, где она и простояла в каком-то ангаре до пятидесятых годов. Потом о танке СМК вспомнили и… порезали его на металлолом. А ведь это был бы неплохой, уникальный экземпляр для музея истории советского танкостроения. Финны же в ходе кампании больше интересовались упомянутыми нашими машинами Т-26 и стремились захватить их неповрежденными.

Подбитый танк Т-26 во время зимней войны

В советских войсках было много татар, казахов и украинцев. Несмотря на суровый климат Северного Казахстана, где зимой тоже бывают сильные морозы, казахи мучились от финских холодов. Мучились и стойкие сибиряки, потому что часто было трудно нарубить дров для отапливания землянки, блиндажа, поскольку дровосеков подстреливали с противоположной стороны передвигающиеся финские снайперы. Те часто меняли позицию, чтобы их не засекли советские пулеметчики и чтобы не замерзнуть на одном месте. Между прочим, вырыть землянку в окаменевшей от мороза земле стоило целому отделению неимоверного труда. А жить в палатках было почти невозможно, потому что к таким боевым условиям у бойцов не было привычки. Обморожения рук, ног, частей лица стали массовым явлением. По словам А. Пияшева, его взвод из-за морозов дважды убывал до половины: обмороженных отправляли в санбат. Из первого набора взвода Пияшев потерял убитыми и ранеными всего пятерых, а 18 человек были обморожены в течение двух недель в январе.

Рассказывают, что почему-то украинские бойцы чаще всего сходили с ума только из-за темных ночей, длящихся на Карельском перешейке 16 часов. Этот факт показывает, что для ведения войны в Предполярье и Заполярье войска предварительно должны проходить и физическую, и психологическую адаптацию. Резкая перемена климата действует губительно на личный состав.

Немало людей в начале войны подорвались на финских минах, которые было трудно обнаружить под глубоким — по пояс, по грудь снегом. Первые миноискатели появились на фронте лишь в январе 1940 года. Это тоже свидетельствует о неподготовленности к войне в северных условиях. Колючую проволоку до конца войны приходилось рвать вручную, примитивными клещами, без специальных удобных приспособлений.

Рассказывают, как солдатам на марше давали поспать. Это потрясающая сцена, если ее представить. В нее даже с трудом верится, но это — истинный факт. Для того, чтобы спать на холоде, наши солдаты становились вплотную друг к другу по 40–50 человек. После этого их обвязывали канатом. Те, кто находился внутри круга, могли поспать стоя (!) в относительном тепле. Каждый час люди в круге менялись местами, не давая замерзнуть насмерть тем, кто находится снаружи. Не удивительно, что из-за таких условий для сна, когда нормально отдохнуть невозможно сутками, из-за сильных, доводящих до полной апатии морозов, люди сходили с ума…

Непосредственно в боях нашим пехотинцам доставляли массу неприятностей финские лыжники. Они практиковали способ бега без палок, чтобы оставлять руки свободными для оружия — в основном для автоматов «Суоми». При отходе они поворачивали автомат стволом назад. У наших солдат руки были заняты лыжными палками, а оружие висело за спиной. При неожиданном столкновении с противником в лесу требовалось время, чтобы освободить руки и взяться за оружие.

Как тактики, финны — большие мастера обходного боя, но как только сталкивались с таким же способом ведения войны, то сразу отступали, чтоб избежать больших потерь. Например, когда батальон финских лыжников при попытке «ударить в тыл» одной из наших окруженных дивизий в свою очередь вдруг сам был атакован с тыла советскими лыжниками, то не выдержал боя. И, не успев отступить, был уничтожен до последнего человека.

В воспоминаниях участников финской кампании часто мелькают эпизоды об участии в боевых действиях финских лыжниц. Их звали по разному: «ведьмы метели», «снеговые ведьмы». Они действовали как санитарки, связистки и радистки в составе мобильных финских подразделений. За радисткой в походе рацию нес мужчина, чтобы она не уставала. Стреляли они метко, порой не хуже снайперов, что подтверждают свидетельства самих финнов. В основном эти женщины — добровольцы из семей охотников. Но воевало их мало — не более трех рот на всех участках фронта. Так что рассказы о том, что это были специально подготовленные «налетчицы» и «снайперы» из боевых групп — обычный окопный вымысел. Женщины просто быстро передвигались на лыжах, умели отступать в критической ситуации и при этом из автоматов наносить урон красноармейским подразделениям. За всю кампанию, насколько известно, ни одна из таких лыжниц не попала в советский плен, но наши офицеры после боя видели убитых женщин-бойцов. Это уже их черное или белое везение. Вот так и родилась легенда об отчаянных «ведьмах метели».

В сильные морозы туго приходилось и советским пулеметчикам. Заправка водой кожуха пулемета «Максим» была делом невыгодным. У ручных пулеметов при долгой стрельбе ствол раскалялся так, что лопался на сильном морозе от резкого перепада температуры.

А советским артиллеристам немалых потерь из орудийного расчета и прикрывающей пехоты стоили уничтожения, подавления огневых точек. Бетонные доты финнов не пробивались с безопасного для нас расстояния ни танками, ни полевой артиллерией. Поэтому начальник Главного артуправления командарм первого ранга Г. И. Кулик приказал выводить на прямую наводку гаубицы, что противоречило всем правилам применения этого вооружения. Гаубицы вручную (каторжный труд, когда они тонут в снегу) подтягивались на расстояние 300–400 метров до цели. В результате прикрывающая пехота и члены расчета оказывались как на ладони перед снайперами, находившимися среди обороняющих дот. Потому при такой тактике без потерь было никак не обойтись. Но иного выхода не было, чтобы разрушить дот, мешавший наступлению пехоты.

В опасных, непривычных для советских солдат, особо суровых условиях средние и крупные подразделения, целые соединения несли огромные по сравнению с финнами потери. Иногда, чтоб занять какой-то небольшой плацдарм, наши части теряли в пять раз больше, чем отступившие потом финны, Естественно, что в наших войсках особого воодушевления не было уже к началу января 1940 года. Большие потери означали трибунал для командиров. Причем приговоры выносились жестоко, без учета обстоятельств, которые ни один даже трижды талантливый командир не смог бы переломить в свою пользу.

Вот один из таких мрачных примеров. Под Суимуссалми в окружение попала 44-я стрелковая дивизия советских войск. Из окружения удалось вырваться, но дорогой ценой: дивизия потеряла почти треть состава, а у финнов было менее тысячи убитых. Судьба командира и его помощников ясна из следующего приказа:

«Совершенно секретно

Начальнику Генерального штаба Красной Армии т. Шапошникову.

Докладываем: Суд над бывшим командиром 44 СД Виноградовым, начальником штаба Волковым и начполитотделом Пахоменко состоялся 11 января в Важенвара под открытым небом в присутствии личного состава дивизии. Обвиняемые признали себя виновными в совершенных преступлениях…

…Приговор к расстрелу был приведен в исполнение немедленно публично взводом красноармейцев. Выявление предателей и трусов продолжается. В 44 СД работает комиссия Военсовета, на обязанности которой лежит детальное расследование всех причин и обстоятельств поражения 44 СД.

Чуйков, Мехлис.

11 января 1940 г.».

С фамилией Мехлис мы уже сталкивались в главе о репрессиях против военных. Из приведенного доклада со вздохом можно заключить: если Мехлис взялся искать в 44 СД «предателей и трусов», то он найдет их и там, где их нет. Как-то один репрессированный, но выживший в лагерях полковник времен Отечественной В. Гарников сказал в годы «оттепели»: «Мехлис нашел бы «врагов» и среди больных стариков и грудных детей, если бы ему это поручил Сталин», — тем самым подчеркнув предвзятость и безжалостность, с которой действовал верный, но недалекий прислужник вождя…

В воспоминаниях о кампании особенно много уделяется внимания финским снайперам «кукушкам», которые, если верить некоторым источникам, чуть ли не переполовинивали советские пехотные взводы. Говорят о них и простые участники боев, дожившие до начала 90-х годов. «Кукушками» называли снайперов, ведущих огонь с дерева. По самой распространенной версии «кукушки» прятались в густых вершинах сосен в специально изготовленных тонкостенных деревянных коробках с запасом патронов и сухого пайка. С помощью хитро замаскированных вдоль ствола стропов снайпер мог самостоятельно в случае опасности быстро опустить короб на снег, встать на лежавшие в коробе лыжи и скрыться от преследования. Еще говорили об удобствах, с какими обустраивались «кукушки», безжалостно и метко косившие наших бойцов десятками за день.

Финский снайпер якобы был одет в две шерстяные теплые кофты, двойные ватные штаны и толстую куртку с мехом внутри и брезентовым верхом. Брезентовый верх куртки не коробился от сырости в резкую оттепель, как наша шинель. Из продовольствия у финна было несколько плиток шоколада, пачек печенья, сушеное мясо — пеммикан, термос с горячим кофе и фляга с водой или водкой. Весь день вражина прятался в коробе на дереве, изводил наших героев, а ночью спускался и уходил на лыжах тайными тропами греться в схрон. На «кукушек», если поверить, списывали порой до трети смертей.

Но сами финны относятся к этой версии не то что скептически, а иногда с неудержимым смехом. Потому что, если вдуматься, при таком способе ведения боевых действий прячущиеся либо рядом с передовой на нейтральной территории, а то и на нашей, практически не имели шансов на отход при его обнаружении.

Ведь обнаружить снайпера смог бы любой охотник, призванный в армию. «Кукушки» неминуемо бы становились мишенями для красноармейских автоматчиков, снайперов и мастеров стрельбы из ручного пулемета. А в камикадзе финны превращаться не хотели.

Когда после 1991 года еще более расширились наши контакты с финнами по всем культурным, научным и техническим отраслям, то группа наших историков довольно долго пробыла в Финляндии, исследуя вопросы советско-финской кампании 1939–1940 годов. Историкам удалось найти немало финских ветеранов этих событий. И все они утверждали, что «кукушки» на деревьях, тем более в лютые морозы, — просто фронтовой вымысел, легенда. Сами ветераны заверяли, что в жизни не встречали ни одного фронтового побратима, который бы говорил, что в 40-градусный мороз целый день просидел на дереве.

А советские ветераны настаивают, что «кукушки» были самым страшным оружием финнов в борьбе с нашей обмороженной, вязнувшей в снегах пехотой. И, тем не менее, своего рода «кукушки» были, только… наземные. В каждом доте, как правило, среди группы защитников находился один меткий стрелок, считай — снайпер. Вот такой «соколиный глаз» и наносил урон нашей пехоте, пока та по глубоким снегам подбиралась к доту, окружала его, пока советские артиллеристы подтягивали орудия на прямую наводку, чтоб «выкуривать» противника.

А вообще, честно говоря, вопрос «кукушек» — один из самых загадочных в короткой истории «странной зимней войны». И он ждет своего исследователя, который даст на него полностью исчерпывающий ответ. Впрочем, к «кукушкам» мы еще вернемся под конец нашего рассказа о «непопулярной» в советском народе финской кампании.

Советская разведка в предвоенные годы

После сокрушительных репрессий наша внешняя разведка с немалым трудом начала становиться на ноги. В связи с угрозой войны в самом Разведупре занялись воссозданием агентурных сетей, разгромленных частично иностранными спецслужбами, полицией, а частично советским НКВД. По счастью, в Германии после неуемных «чисток» все же остались ценные кадры. Среди них — журналистка И. Штёбе (псевдоним «Альта»), работавшая на Разведупр с 1931 года. Она имела несколько своих надежных источников информации, среди которых главным был дипломат (!) Рудольф фон Шелиа («Ариец»). В группу Штёбе входили радист Курт Шульце («Берг»), сотрудничавший с Управлением с 1929 года, Г. Кегель и другие. Есть все основания считать, что именно они первыми сообщили в Кремль об утверждении Гитлером плана «Барбаросса» и его основном содержании.

С декабря 1940 года резидентом в Берлине являлся военный атташе генерал-майор В. И. Тупиков, ему помогали полковники Н. Д. Скорняков («Метеор»), И. Г. Бажанов и В. Е. Хлопов. Связь резидентуры с группой «Альты» осуществлял Н. М. Зайцев («Бине») Важно отметить, что Тупиков не сомневался в скором начале войны против СССР о чем ежедневно (!) с 23 мая 1941 года докладывал в Центр. 12 июня он сообщил: «Из 10 миллионов немецкой армии три четверти находятся восточнее меридиана Штеттин, Берлин, Вена. Немецкая пропаганда прекратила заявления о неизбежности столкновения на Востоке. Сведения о мобилизации в Румынии подтверждаются. «Ариец» называет теперь срок наступления против нас 15–20 июня». На наш взгляд, это однозначная информация, не содержащая никаких противоречий и вдобавок проверенная насчет мобилизации в Румынии, которая являлась сателлитом Германии. Сам факт мобилизации уже явно свидетельствует о начале агрессии румынской армии. Против кого — догадаться нетрудно: ее самым заклятым противником тогда был СССР, граничивший с ней. Помимо сообщений Тупикова в эти дни — с начала до середины июня — поступали тревожные сообщения о готовящемся нападении от других опытных резидентов, включая Р. Зорге из Японии, имевшего близкие контакты с германским посланником. И, тем не менее, Сталин преступно не принял мер по срочной мобилизации наших войск, по подготовке приграничных частей к отражению фашистской атаки. Советские историки оправдывают эту преступность тем, что Сталин не хотел мобилизацией сил спровоцировать нападение Германии, верил, что фашисты действительно проводят масштабные приграничные маневры. Адепты Сталина также пытаются с ученым видом доказать, что за 10 дней до нападения гитлеровцев мы не успели бы подготовиться, что потери все равно были бы громадными. А это уже смотря как приводить части в боевую готовность — с каким тактическим и стратегическим опытом и оргспособностями — так считают советские генералы — оппоненты Сталина и его роковой предвоенной политики. Так, в частности, считал и опытный ветеран разведки генерал Судоплатов.

Ценная информация продолжала поступать от 11 сотрудников 2-го отдела («особая военная группа») Главного штаба чехословацкой армии, с которыми сам Артузов летом 1935 года в Праге подписал договор о сотрудничестве против нацистов. Перед нападением гитлеровцев на Чехословакию 11 сотрудников 2-го отдела с особо важными документами успели вылететь в Лондон и уже оттуда снабжали наших резидентов посильно добытой информацией. Продолжалась также агентурная работа в оккупированной Чехословакии, в Румынии, Югославии и Турции. В основном это были чешские агенты. Однако в Чехии параллельно работали и наши разведчики. В 1940–1941 годах пражской резидентурой руководил 25-летний Л. А. Михайлов («Рудольф»), Он действовал под именем сотрудника генконсульства СССР в Праге Л. И. Мохова. Мохов и его агенты поддерживали связь с группами Сопротивления — с коммунистическими и ориентированными на эмигрантское правительство Чехословакии в Лондоне. Одну из разведгрупп, курируемых Моховым, в 1937–1941 годы возглавлял майор чехословацкой армии Едличка («Руди»), имевший прямую радиосвязь с Москвой.

Немало ценной военнотехнической и политической информации в 1939–1941 годы дала группа «Балканское сопротивление», руководимая сотрудниками пражского концерна «Баньска» А. Магличем и С. Радой. Группа Мохова была настолько эффективной и нанесла такой вред фашистам, что это даже отметил И. Риббентроп в меморандуме, зачитанном по немецкому радио утром 22 июня. Гитлеровский министр иностранных дел назвал Мохова «главой русской разведывательной сети, которая простиралась над всем протекторатом».

Мохову удалось ускользнуть в Москву накануне нападения на СССР. Уцелели и некоторые его помощники, но, тем не менее, к 10 ноября 1941 года пражское гестапо по этому делу арестовало около… 200 человек. Это были не только агенты, но и круг их ближайших знакомых, не имевших отношения к Разведупру. Об этом 10 ноября 1941 года начальник пражского гестапо докладывал Р. Гейдриху. И разве можно было в Кремле ставить под сомнение тревожные сообщения этой столь эффективной группы накануне войны? Тем не менее, Сталин и его советники по разведке пренебрегли и этими сведениями.

Помимо всего, целый ряд наших разведгрупп был создан в предвоенные годы в Болгарии. Германский посол в Турции Ф. фон Папен называл Болгарию «лучшим центром Москвы по сбору информации». Но Москва эти группы тоже не высоко ценила. Например, группа Крыстьо Белева с конца 1939 года до апреля 1943 года передала в Москву свыше 400 радиограмм. С 1941 года эту группу, которой уже руководил вместо Белева Пеев, наконец-то оценили.

В Болгарии накануне войны работали также советские разведчики из разведотдела штаба Черноморского флота.

Важная информация о гитлеровских намерениях поступала из Скандинавии, где работой руководил С. К. Старостин. В 1936 году он — выпускник военного училища в звании лейтенанта, а через три года стал резидентом. Старостин не был карьеристом, но быстро проявил разведспособности, потому в 23 года стал во главе всего Скандинавского региона. В 32 года он был полковником. Прибывший в конце 1939 года в Стокгольм, Старостин официально числился «директором «Интуриста» с филиалами в Осло и Копенгагене, а также одновременно представителем Аэрофлота и Госкино. В своих воспоминаниях он написал: «…Вербовал агентов, как правило, на основе идейных антифашистских убеждений. Валюты у Советского государства на оплату хорошего агента не было. За полученные сведения я, конечно, платил, но суммы были чисто символические… Зато у СССР был мировой престиж — не такой уж маленький капитал…» Да. Старостин был оптимист и энтузиаст своего дела, верный служака и патриот. В военное время немало людей помогали нашей разведке в битве с фашизмом из идейных соображений. Но после войны, в мирные годы многие агенты изменили СССР по чисто меркантильным мотивам.

Старостин завербовал суперагента «Ларса», который по долгу службы имел отношение к расшифрованной переписке германского генералитета и высших чинов третьего рейха. Шведы в свое время завербовали немецкого шифровальщика, имевшего ключ к этому секретному шифру переписки. Контролируя текущие документы, шведы данную информацию доставляли в пяти пакетах королю, премьер-министру, начальнику генштаба Швеции, главнокомандующему и руководителю дипломатического ведомства. В результате все секретные бумаги через агента «Ларса» ложились на стол нашему резиденту Старостину.

О том, что невзирая на репрессивные потери советская разведка все же эффективно сработала накануне войны, красноречиво свидетельствует авторитетное мнение заместителя ГРУ генерал-полковника Г А. Михайлова, высказанное им в 1989 году: «Вопреки некоторым бытующим представлениям, в Центр регулярно поступала достоверная информация о подготовке фашистской Германии к нападению на Советский Союз. С большой точностью были переданы боевой состав, численность, группировка войск противника, сообщено решение Гитлера о нападении на СССР, поступала информация о первоначальных сроках нападения и о последующих изменениях в них. Исследования трофейных документов показали, что данные советской разведки о противнике были очень близки к реальным. Иными словами, информация была. Другое дело, как она использовалась».

А в Кремле на такие дублирующие друг друга, не раз перепроверенные факты смотрели с преступной халатностью.

Разведка НКВД сообщала об угрозе войны с ноября 1940 года. Документы показывают, что она тоже верно действовала параллельно с военной спецслужбой. И делала не менее верные выводы из полученной информации, Например, сотрудники ИНО НКВД П. М. Журавлев и 3. И. Рыбкина (Воскресенская) вели литерное дело под оперативным названием «Затея». Об этом, в частности, сообщается в книге профессионального разведчика А. Судоплатова. В папке были документы, ставившие под сомнение искренность предложений Гитлера, сделанных Молотову по поводу раздела мира между Германией, СССР, Италией и Японией. Это предложение поступило в Кремль в ноябре 1940 года. Материалы помогали руководству ИНО легче анализировать глубинную суть тайных решений, принимаемых Гитлером и его советниками. О делах папки «Затея» знали Сталин и Молотов, и они частично использовали эту информацию как для сотрудничества с немцами, так и для противодействия фашизму на политико-дипломатическом уровне.

С этими документами вышла такая же история, как и с другими достоверными сведениями о готовящемся нападении на СССР: материалы часто носили противоречивый характер, в них также отсутствовала точная оценка немецкого военного потенциала около границы. Например, сведения о танковых и авиационных соединениях часто были приблизительны, что вызывало недовольство и недоверие мнительного Сталина. Вот когда стоило крепко пожалеть об отсутствии в НКВД и Разведупре аналитического отдела с профессионалами высокого класса. Анализ зачастую носил поверхностный характер, не содержал глубоких выводов, был слишком общим. В госбезопасности никто серьезно не изучал реальное соотношение сил на советско-германской границе: наши генералы довольствовались количественными данными о живой силе и технике без учета мастерства, какого к 1941 году немцы достигли при отработке взаимодействий всех родов войск в наступлении.

Наши генералы нередко имели весьма смутное представление о ведении войны в современных условиях, не совершенствовали систему связи. Из-за ее нарушения войска в начале войны попадали в котлы, несли огромные неоправданные потери. А ведь будь должным образом налажено оборонительное взаимодействие, работай запасные каналы связи — положение было бы менее критическим.

…Что же делал Сталин для предотвращения войны, возможность которой он все же не отрицал? Когда он узнал, что немцы проводят учения по оперативно-стратегическому и материально-техническому снабжению на случай затяжной войны, он немедленно предоставил немецкому военному атташе в Москве возможность ознакомиться с новыми мощными военными заводами Сибири, выпускавшими новейшую по тем временам технику. Тем самым Сталин надеялся встревожить атташе, который доложит Гитлеру о реальном могуществе СССР и заставит того, если не отказаться от нападения на СССР, то, по крайней мере, отложить нападение на неопределенное время.

Рассекреченные документы разведки о готовящемся нападении Германии на СССР, поступившие в Кремль в период с 1938 по 1941 гг.

Поездку атташе совершил в апреле 1941 года. В свою очередь через резидентуру в Берлине Москва распространяла в министерствах авиации и экономики слухи, что война с Россией станет трагедией для Германии и ее армии. Между прочим, восточно-прусские старые генералы тоже отговаривали Гитлера от столкновения с Россией и больше ориентировали его на разгром Англии. Эти генералы-реалисты справедливо полагали, что при всех экономических недочетах Россия все же могучий противник, с которым легко не справиться и даже можно проиграть войну с ней.

Сталин знал об этих предупреждениях Гитлеру и тешил себя надеждой, что этот фактор тоже возымеет положительное действие. С другой стороны, знакомясь с наиболее важными донесениями советской разведки, вождь не упускал из виду информацию, поступающую по дипломатическим каналам из Британии. А оттуда докладывали, что вопрос нападения Гитлера на СССР зависит от его договоренности с англичанами. Воевать на два фронта для него было бы просто безумием и напрасным распылением сил. Сталин предполагал, что все же Британия не договорится с Берлином. Обнадеживающие сообщения поступали и из США от советского резидента в Нью-Йорке Овакимяна, подтвердившего свою преданность Кремлю участием в организации убийства Троцкого, заклятого врага Сталина. Овакимян же сообщил, что сотрудник британской разведки Монтгомери Хайд подбросил в немецкое посольство в Вашингтоне блестящую «утку»: если Гитлер вздумает напасть на Англию, то русские немедленно начнут войну против Германии. Тут фюрер оказывался в клещах.

Между тем более половины абсолютно проверенных донесений от военной разведки и ИНО НКВД до 12 июня 1941 года подтверждали: да, война с фашистами неизбежна. Из Лондона по этому поводу поступили дополнительные данные по закрытому дипканалу: Гитлер дал понять англичанам, что для их успокоения будет достаточно, если он просто повернет войска против большевистской России — без всяких секретных договоренностей о перемирии с Лондоном.

Британское правительство такая постановка вопроса абсолютно устраивала: они были не против мощного удара по большевистской России. Не секрет, что реакционные английские буржуазные круги просто мечтали натравить Гитлера на страну Советов, потому и попустительствовали ему при захвате территорий в Европе, потому и пошли на Мюнхенский сговор и предали Чехословакию. Советский агент Филби тоже сообщал, что в британском кабинете разрабатываются планы нагнетания напряженности между СССР и Германией. Об этом есть информация в деле «Черная Берта»: там Филби подтверждает, что британские агенты в США заняты распространением слухов о неизбежном столкновении между СССР и Германией.

Гитлер же в конце 1940 — начале 1941 года повел себя несколько мягче в отношении России, что тоже сбило Сталина с толку. Кстати, именно британская служба дезинформации и породила слух о том, что якобы СССР первым готовится нанести в Южной Польше превентивный удар по германским войскам. Эту версию в конце 80-х с коммерческим успехом использовал в своем книге разведчик-невозвращенец В. Суворов.

Касаясь Сталина, подчеркнем, что даже он со своим опытом кремлевских интриг попадался на удочку дезинформации, исходившую не от самых осведомленных и влиятельных агентов. Гитлер тоже был мастером дезинформации на высоком, государственном уровне, И в этом мы убедимся, приведя ниже с некоторыми сокращениями новогоднее поздравительное письмо Сталину от 31 декабря 1940 года. Будем читать его, одновременно помня, что в соответствии с советско-германским пактом Гитлер и Сталин на высоком уровне (через своих министров иностранных дел) обещали держать друг друга в курсе важных политических и стратегических проблем. Как тут не поверить фюреру, вроде бы придерживающемуся даже в новогоднем послании этого пункта соглашения!

«Уважаемый г-н Сталин, пользуясь случаем, чтобы вместе с новогодними поздравлениями лично Вам и всему народу Советской России, с пожеланиями успехов и процветания, обсудить ряд вопросов, которые ранее уже поднимались в ходе моих бесед с господином Молотовым и господином Деканозовым.

Борьба с Англией вступила в решающую фазу, и я намерен не позднее лета наступающего года решительно покончить с этим довольно затянувшимся вопросом путем захвата и оккупации сердца Британской империи — Английским островом… Как я уже писал Вам ранее, те примерно 70 дивизий, которые я вынужден держать в генерал-губернаторстве, проходят переформировку и обучение в районе, недоступном для авиации и разведки англичан, То, что они вызывают у Вас понятное беспокойство, я понял из бесед с г-ми Молотовым и Деканозовым. Начиная примерно с марта, эти войска начнут перебрасываться на побережье канала и западное побережье Норвегии, а на их место будут прибывать новые части для ускоренного обучения, о чем я и хочу заранее предупредить Вас.

…Агония Англии сопровождается лихорадочными поисками спасения от своей неминуемой судьбы. С этой целью они фабрикуют всевозможные вздорные слухи, главные из которых можно разделить на две категории. Это слухи о готовящемся нападении СССР на Германию и Германии на СССР. Я не хочу останавливать Ваше внимание на нелепости подобного вздора… Буду с Вами совершенно откровенен. Часть подобных слухов распространяется и соответствующими ведомствами Германии. Успех нашего вторжения на острова во многом зависит от достижения тактической внезапности… Прошу Вас, не верьте никаким слухам, как это делаю я со всеми слухами о подготовке Вашего нападения на Германию… Для окончательного решения о том, что делать с обанкротившимся английским наследством, а также для упрочения союза социалистических стран и установления нового мирового порядка мне бы очень хотелось встретиться лично с Вами… я предлагаю наметить эту встречу на конец июня — начало июля 41-го года и буду рад, если встречу согласие и понимание с Вашей стороны.

Примите еще раз мои поздравления с наступающим Новым годом, который, я надеюсь, должен стать особенно счастливым годом для наших стран, вместе с пожеланиями здоровья и успехов Вам лично.

Искренне Ваш, Адольф Гитлер. Берлин, 31 декабря 1940 года».

Впечатляющее письмо, не правда ли? Ранее, в ноябре 1940 года Гитлер предложил провести основательные переговоры о разделе всего мира, а вот в канун Нового, 1941 года, желает счастья всей стране Советов и заверяет, что стянул войска к своим восточным границам только для переформировки перед последним, решительным ударом по Англии, которую, кстати, Сталин тоже терпеть не мог. А Гитлер при всей своей одиозности напоминает, что СССР и Германия — страны социалистические, то есть по политической природе более дружественные и уживчивые, чем буржуазная Британия. Так с кем Сталину выгоднее поддерживать союз? В том-то и вопрос! И Гитлер в письме заверяет, что политическим слухам не стоит верить, что его ведомства для отвода глаз тоже играют в такие политические поддавки. Как тут Сталину не вспомнить об английской советской резидентуре, сообщавшей о провокаторских планах против Германии и СССР? С другой стороны, все эти Филби — англичане. Не двойные ли они агенты, не заблуждаются ли и не поймались ли на правительственные слухи?

План военных действий Третьего рейха против Советского государства

Убедимся еще раз, что СССР по отношению к Германии не был агрессором. Оговоримся и скажем, что любой план войны в любом государстве предусматривает как оборонительные, так и наступательные действия с целью защиты целостности своей территории и окончательного разгрома врага. В СССР (по архивным данным) такой стратегический план 1940 года предусматривал наступление через 30 суток после нападения противника, причем наступление должно было начинаться при благоприятных условиях. В нем не шла речь о нападении на Германию и другие государства. Сам план назывался: «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и Востоке на 1940–1941 годы» (ЦАМО РФ, оп. 2951, д. 239, л. 197–244). План был разработан 18 сентября 1940 года и подписан наркомом обороны С. К. Тимошенко и тогдашним начальником Генштаба генералом армии К. А. Мерецковым. 14 октября он был одобрен Сталиным и Молотовым и вступил в силу. По плану главной задачей наших западных пограничных округов была полная оборона на период подхода, сосредоточения и развертывания тыловых войск. Этот период составлял 25–30 суток.

Уточненный вариант этого плана, ввиду скопления гитлеровских войск на нашей западной границе, был составлен в Генштабе по состоянию на 15 мая 1941 года. Данный план отличался формулировкой, которая и стала основой для многих утверждений о подготовке Сталиным упреждающего удара по германским силам на нашей западной границе. На самом же деле этого варианта не подписал ни нарком обороны, ни начальник генштаба, и в нем не в приказной форме, а в оценочной части по определению противника сказано: «Учитывая, что Германия в настоящее время держит свою армию отмобилизованной, с развернутыми тылами, она имеет возможность предупредить нас в развертывании и нанести внезапный удар. Чтобы предотвратить это, считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативы германскому командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет организовать фронт и взаимодействие родов войск» (ЦАМО РФ, ф. 16 А, оп. 2951, д. 237, л. 3).

Как видно из приведенного абзаца, говорится об атаке противника, уже изготовившегося для нападения на СССР. По вопросу нанесения упреждающего удара Жуков направил записку Сталину; она находится тоже в архиве. На другой же день начальник Генштаба получил ответ через личного секретаря Сталина — А. И. Поскребышева: «Передай Жукову, чтобы не писал мне записки для прокурора». То есть, Сталин не одобрил инициативу Жукова. Таким образом, план предусматривал только оборонительные действия против Германии. С этой целью и началось стягивание наших сил к западной границе СССР.

А вот план «Барбаросса» был утвержден как директива? 21 в декабре 1940 года. (Обратите внимание: план агрессии утвержден до того, как Гитлер напишет любезное письмо Сталину с новогодними поздравлениями и пожеланием счастья всему советскому народу в 1941 году. — Авт.) Это был план вторжения в СССР и содержал порядок операций вплоть до захвата Москвы и выхода на рубеж: Астрахань, Волга, Архангельск. Впоследствии этот вероломный план несколько раз уточнялся Гитлером.

Таким образом, сопоставление политических устремлений Гитлера и Сталина показывает, что они абсолютно противоположны. Гитлер был намерен решить претензии к России только силой. В сущности, он был захватчиком чужой территории, бредившим о мировом господстве. Сталин тоже мечтал о мировой революции, о социализации Европы, однако видел этот процесс через поддержку коммунистического движения в буржуазных странах, но не через вторжение. И это весьма важный аспект политики Сталина.

С позиции здравого смысла развертывание советских войск вдоль западных границ расценивается как естественная, ответная реакция на действия Гитлера, готовившегося к нападению. Если бы наше развертывание удалось, то поначалу бы в течение 30 суток приграничные части сдерживали агрессора, пусть и незначительно отступая при этом, а затем бы в бой вступили подтянутые резервы и РККА пошла бы в наступление уже на территории противника с целью его полного разгрома. И это — непреложный закон любой войны, с которым некоторые предвзятые историки не хотят считаться, желая видеть агрессора только в Сталине. В пункте 2 раздела IX нашего плана четко сказано: «Первый перелет и переход государственной границы нашими частями может быть произведен только с разрешения Главного Командования».

Еще некоторые досужие умы говорят и пишут, будто Гитлер опередил Сталина на одну-две недели. Это абсолютно неверно и опровергается документами низового воинского звена — полковыми, дивизионными. За неделю советские войска на гигантских просторах никак не смогли завершить развертывание, так что на неделю Гитлер не мог опередить Сталина. И на две недели тоже: наше развертывание планировалось завершить к концу июля! Не раньше! Это при условии относительно достаточного снабжения частей вооружением и их кадрового укомплектования. В войну же вступило немало дивизий, насчитывавших всего по 7–9 тысяч человек. В документах низового звена, которое первым по логике узнает из секретных пакетов о приказе Ставки атаковать противника в такой-то срок, нет ни строчки, ни намека на подготовку агрессии против Германии. О войне советские бойцы и офицеры на границе узнали на рассвете 22 июня по взрывам немецких бомб и снарядов…

В довершение скажем, что есть еще одна деталь, убеждающая, что даже при развертывании приграничных войск Сталин не начал бы войну — хотя бы по той причине, что ни один разумный государственный руководитель не отдает приказ о превентивном ударе, не имея за плечами армии надежной эшелонированной обороны со всеми необходимыми железобетонными сооружениями, оснащенными орудиями и пулеметами. А наша новая линия обороны была почти полностью не готова к действию: на ее обустройство потребовалось бы еще минимум 3–5 месяцев. И это при значительном напряжении рабочих и технических резервов.

Теперь следует несколько подробнее сказать о других причинах поражений советских войск с началом немецко-фашистской агрессии. Это было вызвано не только внутренними просчетами, но и несколько пренебрежительным отношением высшего руководства к уже имеющемуся опыту Второй мировой войны.

Учитывая важность темы, ее спорность, обратимся к авторитетному выводу маршала Жукова, с которым в данном случае согласны многие военные историки. Процитируем маршала с некоторыми сокращениями, чтобы не было обвинения в неточности пересказа и добавлении собственных умозаключений. Итак, маршал Жуков на склоне лет, проанализировав горький опыт начала Великой Отечественной, считал, что итоги гитлеровских европейских блицкригов говорили «…прежде всего об оперативно-стратегической внезапности, с которой гитлеровские войска вторглись в страны Европы. Нанося мощные удары бронетанковыми войсками, они быстро рассекали оборону для выхода в тыл противника. Действия бронетанковых войск немцы поддерживали военно-воздушными силами, при этом особый эффект производили их пикирующие бомбардировщики. Внезапный переход в наступление всеми имеющимися силами, притом заранее развернутыми на всех стратегических направлениях, не был предусмотрен… руководящий состав Генштаба не рассчитывал, что противник сосредоточит такую массу бронетанковых и моторизованных войск и бросит их в первый же день компактными группировками на всех стратегических направлениях. Этого не учитывали, не были к этому готовы наши командующие и войска приграничных военных округов. Правда, нельзя сказать, что все это вообще свалилось нам как снег на голову. Мы, конечно, изучали боевую практику гитлеровских войск в Польше, Франции и других европейских странах и даже обсуждали методы и способы их действий. Но по-настоящему все это прочувствовали только тогда, когда враг напал на нашу страну, бросив против войск приграничных военных округов свои компактные бронетанковые и авиационные группировки.

Советское правительство делало все возможное, чтобы не давать какого-либо повода Германии к развязыванию войны. Этим определялось все».

Как видим, немцы, вопреки ожиданиям наших командующих и самого Сталина (!), не ринулись сразу всей армадой на Украину, чтобы захватить Донбасс и обширные продовольственные районы, чтобы обеспечить себя ресурсами для долговременной войны. Они вместо этого били раскрытой пятерней — по нескольким направлениям сразу, мобильными, компактными группировками. И тут фактор внезапности был им на руку. Когда в Генштаб с огромной приграничной полосы от Балтики до Черного моря из разных штабов сообщили, что немцы идут одновременно в нескольких направлениях, то в Генштабе, естественно, на некоторое время воцарилась растерянность. С точки зрения классической стратегии поступок немцев был неразумен: казалось, они распыляют силы. Но это только казалось. Гитлеровцы же рассчитывали мобильно подтягивать за собой тылы и части для контролирования порядка на уже оккупированных территориях.

Для того чтобы определиться в столь неожиданной оперативно-тактической обстановке, требовалось некоторое время для сбора подробной информации со всех основных участков фронтов. А в эти дни и недели катастрофически подводила связь на всех уровнях: между подразделениями и частями на поле боя, между разными родами войск, между подвижными штабами в западных округах и Москвой, Ставкой главного командования. И гитлеровцы, пользуясь замешательством многих командиров соединений, разрывами наших коммуникаций, взламывали нашу оборону танковыми клиньями и шли на Киев, Смоленск, на Одессу, Вильнюс и Ленинград. Они не рассчитывали воевать долго, как думал Сталин: весь блицкриг с падением Москвы, по соображениям Гитлера и его генералов, должен был уложиться в 5–6 недель.

Словом, война началась с горьких потерь и поражений, со смятения в войсках и с сотен тысяч пленных советских солдат, попавших к врагу зачастую не из-за своего неумения воевать или трусости, а из-за неумения молодых командиров без опыта руководить частями в опасной, критической обстановке.

Указывая на роль волюнтаристских решений Сталина накануне войны, на его постоянные вмешательства в специфическое решение задач Генштаба и всего Министерства обороны, Жуков отмечает: «Не скрою, нам тогда казалось, что в делах войны, обороны И. В. Сталин знает не меньше, а больше нас, разбирается глубже и видит больше. Когда же пришлось столкнуться с трудностями войны, мы поняли, что наше мнение по поводу чрезвычайной осведомленности и полководческих качеств И. В. Сталина было ошибочным». В этом признании ключ к пониманию многих просчетов и поражений в годы Второй мировой войны. Обратить же внимание Сталина на его серьезные ошибки в руководстве Министерством обороны по понятным причинам никто не отваживался.

Несмотря на вероломность нападения, Гитлер все же пытался обосновать мотивы вторжения в СССР нотой Министерства иностранных дел Германии Советскому правительству от 21 июня 1941 года. В этом документе Советское правительство обвинялось в несоблюдении советско-германского пакта, в подрывной шпионской и подпольно-коммунистической деятельности против Германии, которую проводят не только НКВД, но и Коминтерн. Упоминалось, что содействием весной 1941 года свержению законного правительства в Югославии Советы осложнили положение Германии на Балканах, что Москва сама занимается на Балканах происками за спиной Берлина. При этом приводились конкретные факты, частично взятые из материалов СД и СС. Самое парадоксальное, что русская авиация обвинялась в нарушении воздушного пространства германских протекторатов и Румынии, в то время, как уже упоминалось, только с начала 1941 года немецкие военные самолеты более 2 тысяч раз вторгались в воздушное пространство Советского Союза.

Великая Отечественная война

К началу войны власть и авторитет Сталина были огромны. Он олицетворял партию, которой все служили. Его слово было законом, все подчинялись ему, даже когда он говорил, что многие партийцы будут уничтожены. Сталина преследовала еще одна мысль — угроза войны. В это время Европа представляла собой сконцентрированный фашизм: фашизм в Германии, Италии, Венгрии, Чехословакии, Испании, поддерживали фашизм все другие европейские страны и все они были готовы уничтожить социалистическую страну. К середине 1930-х годов Красная Армия была хорошо обученная, подготовленная и дисциплинированная. Жуков в своих воспоминаниях отмечает высокий профессионализм, понимание тактических и стратегических задач, важности научно-технического укрепления армии Тухачевским, который внес большой вклад в создание такой армии. Сталин входил в состав всех оборонных комитетов. И, как отмечает маршал Жуков, именно он руководил строительством оборонной промышленности и вооруженных сил, что ни один образец вооружения не мог быть принят или снят без разрешения Сталина, что он поражал широким техническим кругозором. Сотрудник немецкого посольства Хилгер говорил о Сталине, что с ним во всем соглашались. Сам Сталин был краток и холоден в обращении с наркомами и прост, и скромен в обращении с представителями посольства. Его поразил авторитет Сталина. Ни одно решение не принималось без его согласия. Подчиненные, высшие офицеры и наркомы страшно боялись даже разговаривать со Сталиным. Сталин требовал точных ответов на вопросы, выражал неудовольствие, если сведения были неопределенными или неточными и очень высоко ценил специалистов.

Речь товарища Сталина 7 ноября 1941 года. Художник Александр Лактионов

В годы Великой Отечественной войны Сталин проявит гениальные организаторские способности и приведет почти проигранную войну страну к великой победе над фашизмом. Это неправда, что он был целый месяц в шоке после внезапного нападения Гитлера на Советский Союз. Хрущев говорил неправду. Да, Сталин растерялся, да, Сталин не ожидал, что его можно перехитрить. Да, Сталин был в шоке от случившегося. Да, он даже на мгновение потерял веру в себя и в народ. Но это была минутная слабость, как у всякого обыкновенного человека. Он быстро привел себя в рабочее состояние и тут же занялся разгребать завалы войны. Он глубоко переживал, что так жестоко старался оттянуть войну, так добросовестно выполнял договор с Гитлером, так поверил ему, когда к своему окружению питал подозрение. Он искренне считал себя виноватым в провале первых дней, месяцев войны. И вновь он методом устрашения стал наводить порядок в военных делах. Например, невинно были расстреляны генерал Павлов и его сослуживцы, десятки других крупных военачальников. Сталин понимал, что промахи генералов — это его промахи и ошибки. Но жестоко карал и был бессердечным для устрашения других. Многие зарубежные политические и военные деятели отмечают его гениальность во второй половине войны, его смелость, решительность в организации работы тыла. Начальник генерального штаба Великобритании считал, что Сталин обладал выдающимся военным талантом. Он ни разу не ошибся в оценках военной обстановки. В этом отношении он превосходил Рузвельта и Черчилля.

Сталин относился к армии, как к элите. Он для высшего командного состава выделял дачи, автомобили, прислугу, награждал их орденами и медалями. 93 процента командиров дивизий и весь высший командный состав являлись коммунистами. Чистка партии коснулась и армии. Первыми жертвами ее стали маршалы — сначала Тухачевский, затем Блюхер, Егоров и другие. Все они обвинялись в шпионаже и измене Родины. Были представлены даже доказательства. Позднее выяснилось, что все они были сфабрикованы немецкой разведкой. Однако люди были уже расстреляны. Патологическая подозрительность Сталина стала игрушкой в руках более хитрого, более коварного Гитлера. Он переиграл, перехитрил Сталина, заставил его ослабить Красную Армию, поверить в дезинформацию о начале войны, в конце концов поставить на грань гибели всю страну. С особой жестокостью чистка в армии проводилась в 1937–1938 годах. В результате ее — по официальным данным — уничтожены трое из пяти маршалов Советского Союза, 13 из 15 командующих армиями, 57 из 85 командиров корпусов, 110 из 196 командиров дивизий, 220 из 406 командиров бригад, все 11 замнаркомов обороны, 75 из 80 членов Военного Совета и тридцать тысяч офицеров в звании полковника.

Сталин отдавал ошибочные приказы о наступлении, в то время как войска могли только отступать. Он последовал ленинской практике: в гражданской войне посылать доверенных личных представителей в наиболее важные районы. Он расстрелял генералов, не обеспечивших наступление и отражение атаки немцев в первые часы войны. Но потом понял, что эти меры подорвали веру в войсках и у командного состава, и у солдат, что надо прислушаться к военным специалистам своего генерального штаба и все же согласиться с тактикой русских во всех войнах — заманивать врага вглубь территории, окружать, изматывать и уничтожать. Весь народ был потрясен и ошеломлен внезапным, как твердила пропаганда, коварным нападением. Сталин не решился сказать народу правду, так ли уж это нападение было вероломно и неожиданно. Он даже скрыл героические поступки советских разведчиков, которые с огромным риском добывали точную информацию о подготовке Гитлера к войне. При нем не знали о подвиге Р. Зорге, О. Чеховой, других разведчиков. Это была невыгодная для него информация. Она представляла его в глупейшем положении, когда его подозрительность, недоверчивость разведке привела к многочисленным жертвам, которых могло и не быть, если бы Сталин так фанатично не верил в свою хитрость, в свой непревзойденный ум. 3 июля 1941 года он выступил по радио с обращением к народу. «Это была историческая речь, лишенная риторики, взывающая к национальной гордости народа, к крепко укоренившемуся в русском национальном характере инстинкту защиты Отечества. Он говорил, как друг и руководитель. Именно такой поддержки ждали от него. Слушая его, люди повсеместно, и особенно в Вооруженных силах, испытывали огромный энтузиазм и патриотический подъем. Мы вдруг будто почувствовали себя сильнее», — писал генерал Федюнинский.

Армия вторжения, действовавшая по плану «Барбаросса», насчитывала 3,2 миллиона человек. Ударным костяком этой армии были 19 танковых и 12 моторизованных дивизий, 3350 танков, 5000 самолетов и 7000 артиллерийских орудий, 80 процентов личного состава этих частей составляли опытные, закаленные солдаты и офицеры, прошедшие по странам Европы как покорители. Поддержкой у общего числа войск были 14 румынских и 21 финская дивизии, и уже потом к ним присоединились значительные войска Италии, Венгрии, Испании и Словакии. Напомним, что общее количество советских сухопутных и военно-морских сил на западных границах составляло на момент вторжения 2,9 миллиона человек.

Началось величайшее в истории столкновение двух народов, в котором только солдат погибло вдвое больше, чем на всех фронтах Первой мировой войны. (По данным на 1980 год, общие потери немцев и русских во Второй мировой войне — 16 850 000 человек. Общие потери всех стран (!), участвовавших в Первой мировой войне, — 5 млн человек.) Это, не считая многомиллионных жертв с обеих сторон среди гражданского населения, беженцев. А в СССР добавим к этому количеству и никем не подсчитанные точно жертвы среди депортированных народов: предположительно около 5 миллионов человек. По другим данным на 1990 год, Советская Армия потеряла 13 миллионов убитыми, германская — 7 миллионов.

Одновременно в бой на протяжении гигантского фронта против советских погранчастей ринулись в общем 90 дивизий противника. В течение дня 22 июня добавились еще 22 дивизии вермахта. По плану «Барбаросса» группа армий Центр под командованием фон Бока имела 2 танковых группы, и еще одна была разделена между двумя другими армейскими группами. Их первой задачей являлось окружение советских войск под Минском. Затем, после короткого перерыва для восстановления сил — «окончательное и решительное наступление на Москву», — как сказал генерал Гальдер. Армейская группа Север фон Лееба должна была стремительным ударом выбить «красных» из Прибалтики и захватить Ленинград, а группа Юг Рунштедта — взять Киев и при этом полностью разгромить войска Киевского округа.

…А ведь можно было бы этот блицкриг резко притормозить, если бы Сталин хотя бы на три дня раньше поверил наконец сообщениям советской разведки о наступлении немцев. В Кремле спохватились только 21 июня и отдали соответствующий приказ наркому обороны Тимошенко — и то «на всякий случай, до конца не веря, что Гитлер ударит именно в эти дни», — как потом свидетельствовал один из работников канцелярии Наркомата. 21 июня в 23 часа 45 минут в западные округа телеграфом была передана директива о приведении войск в боевую готовность:

«Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Копия: Народному комиссару военно-морского Флота.

В течение 22–23.06.41 года возможно внезапное нападение немцев на ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий.

Задача наших войск — не поддаться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников…».

И далее следовали распоряжения, что надо предпринять для внезапной встречи врага. Может быть, что-то можно было бы еще предпринять, если бы директива передавалась прямо по всей сети связи — достигая одновременно и штабов округов, и полков. Но такой системы связи из-за соблюдения сверхсекретности не было, и директива шла по инстанциям. Потому и запаздывала, поступая из округов в штабы армий, оттуда — в дивизии, полки. А тем временем гитлеровцы начали в 3 часа 30 минут массированную атаку по всей линии границы.

Среагировать на агрессию успели только Военно-Морские Силы, да и то не по этой директиве, а благодаря тому, что, предчувствуя начало войны по информации о накаляющейся обстановке на границе, командующий флотом адмирал Кузнецов за несколько дней до 22 июня приказал привести флот в боевую готовность № 2 по разработанной им системе. А после получения директивы Наркомата ночью 21 (уже 22 июня) подведомственные адмиралу силы стремительно перешли на готовность № 1. Первые же налеты противника на советские корабли и военно-морские базы были успешно отбиты. И при этом ни одна наша боевая единица не была выведена из строя.

В эти же часы сокрушительному разгрому подверглась половина боевых частей, укреплений и коммуникаций в приграничных районах. Вот результат волокиты, которую развила советская военная бюрократия с благословения Сталина еще в начале 30-х годов.

И если бы с самого начала нападения Гитлер не распылил силы на три группы войск — Центр, Юг и Север, — а только распределил бы между Центром и Севером, то, по единодушному мнению постсоветских и зарубежных экспертов, Москву нам удержать не удалось бы. Этот вывод, кстати, подтвердил и компьютер Британского исторического исследовательского центра, когда ему дали эту задачу и предложили смоделировать результат при статистических данных о военной мощи СССР и Германии. Советский Союз спасла строптивость Гитлера, отвергнувшего этот план, предлагавшийся несколькими генералами. Для фюрера в последний момент показалось главным не взять поскорее Москву, а разгромить Советскую Армию по нескольким (по трем) важным направлениям. Таким образом, Украина, принявшая на себя удар армий Юг, спасла Москву от быстрого падения. А что последовало бы за этой катастрофой, случись она на горе нашему народу, трудно даже предсказать и с компьютером в руках.

Гитлер со своим европейским практицизмом и рационализмом так и не понял, что для русских, как ни для одного народа в мире, важнейшим фактором моральной стойкости в бою и испытаниях является сознание того, что столица держится и находится в целости и сохранности. Один из американских психологов Д. Лорт, бывший лейтенантом в годы Второй мировой и побывавший в СССР в годы «оттепели», сделал такой вывод, сказав, что Гитлер сокрушил бы русских, если бы 70 % ударной силы направил на Москву, которая при дезорганизации и панике в советских войсках после первых дней нападения была практически беззащитной. А Московский военный округ вряд ли смог бы отбить обвал такой армады противника…

О том, что блицкриг начался самым лучшим образом, свидетельствовало то, что на многих участках фронта к концу дня 22 июня немцы продвинулись сразу на 50–60 километров, а к концу дня 23 июня — до 130 километров. Танковые соединения, как и предполагали они, рассекли советский фронт на очаги, которые тут же окружались идущими следом войсками второго эшелона вермахта. РККА имела превосходство в силах, но командиры среднего и младшего звена, весь личный состав были застигнуты врасплох, и лишь часть из них сумела быстро прийти в себя от внезапной агрессии, собраться с мыслями и эффективно действовать по обстановке, нанося урон врагу и стягивая на себя дополнительные силы немцев, которые могли бы в это время продвинуться дальше. Увлекшиеся летчики Люфтваффе бомбили даже те мосты, переправы и железнодорожные линии с вокзалами, которые через день-три понадобились оккупантам для дальнейшего развития наступления. Вот этот факт в определенной мере и задержал развитие блицкрига. Преуспела немецкая авиация и в уничтожении советских самолетов, которые по глупости советское командование расположило на аэродромах вблизи границы. По одним источникам, в первый день войны было уничтожено 1200 самолетов, по другим — 1700. Как бы там ни было, но уже в конце августа по советским и германским источникам потери русской авиации составили примерно 5 тысяч самолетов различных типов.

По причине разрушения связи многие приказы командиров округов не доходили до командных пунктов армий, оттуда — до дивизий и полков. Первые дни в основном каждый род войск действовал самостоятельно, поскольку не было налажено — из-за той же ненадежной связи — взаимодействие. Многие командиры среднего звена, не имея информации сверху и привыкшие действовать в порядке субординации, вообще не понимали, что происходит, что надо делать, и катастрофически медлили в получении указаний, тем самым давая врагу возможность разгромить себя.

Как стало известно через многие годы, по признаниям военных и государственных деятелей, находившихся в Москве, в Кремле в первые часы и дни войны смятение было не меньшим. Например, стала прерываться связь Генштаба с армиями, а командующие округами не могли дать Москве точную информацию о положении дел на подвластных им территориях. Вот насколько путаница и растерянность способствовали развитию немцами эффекта внезапности. Кстати, у многих даже высших руководителей РККА создалось из-за неточной информации ложное представление, будто враг напал много большими силами, чем те, которые указывались в разведсводках о концентрации вермахта на границе. Другим генералам казалось, что враг бросил основные силы именно на их направлении, и ввиду этого заблуждения командующие армиями принимали неверные решения, которые были только на руку атакующему противнику. Случалось так, что в Центре теряли связь с фронтами и не могли установить истинных размеров хаоса, в который попали советские войска, не могли установить и приблизительное количество немцев и техники, наступавшей на наиболее опасных направлениях.

И все же в этих катастрофических обстоятельствах был приведен в действие механизм операции «Гроза»: но она не громыхнула, ее удар был слаб для германской военной машины. То, что в Москве в первый день войны совершенно не представляли себе сложившегося положения, как раз и подтверждает приказ? 3 от 22 июня, ставший сигналом для операции — вернее, для тех немногих соединений, которые могли еще его начать выполнять. Приказ, отданный Тимошенко в 21.15, предписывал всем советским фронтам начать наступление и отбросить агрессора за государственную границу единым ударом. На приданных к приказу и планам картах красные стрелки указывали на Варшаву и Копенгаген, на Берлин и Кенигсберг, на Бухарест, Будапешт и Вену. Наносить удары по этим направлениям намечалось, когда враг будет отброшен за рубеж Родины.

Какой там отброшен, если командующие фронтами в эти часы отчаянно боролись за то, чтобы удержать основные силы вместе и не дать вражеским колоннам рассечь их, затем взять в «котел» и разгромить!

На Северо-Западном фронте решительный полковник И. Черняховский после вскрытия знаменитого красного конверта без колебаний бросил свои танки на Тильзит, после захвата которого должен был получить приказ развивать наступление на Кенигсберг. В этом адском котле танки Черняховского прорвали и смяли оборону противника и продвинулись вперед на 25 километров! Только полная оторванность от тылов и опасность быть полностью блокированными в «котле» заставили отчаянных танкистов и Черняховского повернуть назад.

На Западном фронте танковая дивизия 14-го мехкорпуса под командованием зам. командира дивизии подполковника С. Медникова рванулась в наступление, когда за флангами дивизии развивали наступление фашисты. То есть, танкисты Медникова кинжалом вонзились в немецкую лавину, форсировали Буг и начали наступление на Демблин — так было предписано приказом в пакете. С боями, ошеломляя фашистов, дивизия прорвалась на 30 километров в указанном направлении и остановилась, израсходовав горючее и боеприпасы. Тылы и снабжение были отрезаны немцами. Подполковник Медников погиб.

На Южном фронте несколько дивизий, до этого тайно развернутых в междуречье между Днестром и Прутом, успели ворваться на территорию Румынии при поддержке ураганного огня мониторов Дунайской флотилии.

Такие прорывы были редким исключением на фоне общей катастрофы и повального отступления. В лучшем случае части наспех закреплялись для круговой обороны и, как правило, почти целиком гибли. Из окружения вырвались сотни и десятки бойцов, оставив за плечами тысячи убитых товарищей. Но в таких случаях немцы тоже несли потери — порой во много раз превышающие расчеты в академических учебниках. После войны, да и в ее ходе, стало известно, что немецкие генералы восхищались беспримерным героизмом русских солдат, обреченно сражавшихся в котлах. «…Чтобы уничтожить русскую роту пехотинцев с двумя 45-мм орудиями, я вынужден был погубить 5 танков и батальон пехоты!», — писал в дневнике генерал Гальдер на третий день войны. По имеющимся данным, танки Гальдера сопровождала мотопехота, вооруженная автоматами и пулеметами, на мотоциклах и бронетранспортерах. У наших пехотинцев в основном были винтовки, автоматов ППШ было мало. Теперь представьте при таком соотношении огневой мощи бой нашей пехотной роты с немецким батальоном (три роты автоматчиков, пулеметный взвод и минометная батарея)!

В общем-то попытки командиров высшего ранга на фронтах выполнить приказ по операции «Гроза» привели к еще большим потерям и ухудшению и без того драматической обстановки. Операция «Гроза» обернулась незамеченным эхом в погребальном грохоте нашествия.

Насколько эффективно гитлеровцы осуществляли план «Барбаросса», можно судить по одному факту: уже 23 июня разрыв между Северо-Западным и Западным фронтами составил примерно 120–130 километров. И в этом разрыве хозяйничали немцы. Данные об этом тоже легли на стол в Генштабе и попали в толстеющую папку сводок лично для Сталина.

А сам Сталин, железный вождь, каким привыкли его видеть и представлять генералы, по словам заместителя комиссара обороны генерала Воронова, в первые дни войны «…потерял душевное равновесие, был подавлен, нервничал. Когда отдавал распоряжения, то требовал, чтобы они выполнялись в невероятно короткий срок, не принимая во внимание реальные возможности. Он имел неверное представление о масштабах войны и о тех силах и вооружениях, которые могли бы остановить наступление врага по фронту от моря до моря. Он постоянно высказывал убеждение, что враг скоро будет остановлен».

Это свидетельство говорит о том, что Сталин действительно жил иллюзиями о том могуществе Красной Армии, которого на самом деле не было, вернее — силы были, но не было массы командиров разного ранга, с одинаковым искусством владевших при мобильном бое тактикой обороны и стремительного контрнаступления… А стратегия наступления, отрабатывающаяся до этого по доктрине «бей врага на его территории», устарела и не соответствовала требованиям механизированной войны с четким взаимодействием современных родов войск. Отвлечемся и скажем, что Сталин под влиянием Буденного верил, что кавалерия способна осуществить не менее эффективное наступление, чем танковая колонна. А на самом деле было немало случаев, когда на наступающие вражеские бронемашины наша кавалерия старалась налететь сбоку из укрытия и… из седла поразить стального монстра связкой гранат. И при этом, как правило, такие герои-казаки гибли или от осколков собственных гранат, рикошетировавших от брони, либо от пуль идущей за танками пехоты.

Вот где можно с двояким смыслом привести сталинский афоризм: «Кадры решают все!» Начало войны показало, что за редким исключением у нас от Генштаба до командира батальона не было нужного количества кадров, способных с минимальными потерями остановить врага, обескровить, а затем обратить в бегство и разгромить. Не той школы выучки придерживались товарищи консерваторы, пренебрегали опытом Второй мировой. А зря. И одновременно по числу стремительно возрастающих немецких потерь можно сказать, что у нас среди простых полевых лейтенантов-мальчишек и бойцов было немало смельчаков, сумевших ценой своей жизни наносить врагу ощутимый урон, воевать против вдвое-впятеро превосходящего врага. Вот эти кадры и выигрывали даже бездарно спланированные советскими генералами сражения последующих лет (вспомним, как Жуков угробил на Зееловских высотах в Германии около 300 тысяч солдат!).

К концу первого дня войны Сталин убедился, что армия у него не настолько победоносная, как он думал. Именно это и вызвало у него депрессию, потрясение, а не то, что Гитлер «коварно обманул его, нарушив советско-германский пакт 1939 г.», — как было принято официально считать у нас долгие годы. Сталин переживал из-за своих просчетов при определении основных направлений развития и совершенствования Вооруженных Сил, а не из-за вероломства фюрера, к которому он был готов с начала 1941 года, только открыто не говорил об этом. Именно такой вывод следует из его реплик, намеков, косвенных изречений в более поздних разговорах с соратниками и самим Жуковым, которого он приблизил к себе с начала войны, убедившись в полной бездарности Ворошилова и Буденного.

Сталин был настолько раздражен, что при посещении Наркомата обороны, после выслушивания короткого доклада о кошмарной ситуации на фронтах, потерял свое обычное кавказское хладнокровие, выдержку и разразился нецензурной бранью, обрушившись на всех присутствующих и отсутствующих генералов.

Похоже, после этого визита он по-настоящему осознал масштабы грозящей стране катастрофы. И многое, очень многое в судьбе Москвы зависело от положения под Минском, где две немецкие танковые группы окружали многочисленные советские силы. Связь с ними была потеряна, и ничего нельзя было предпринять, чтобы предотвратить окружение. Эксперты последующего времени считали, что будь связь, командиры из под Минска дали бы ориентировочные координаты продвижений окружающего их противника, и Жуков смог бы поднять бомбардировочную авиацию под прикрытием истребителей для того, чтобы помешать гитлеровцам, невзирая на превосходство немецких самолетов в небе. Но такой возможности не было.

После посещения Наркомата обороны Сталин два-три дня нелюдимо провел на своей даче в Кунцево — в отчаянии от того, что гибли значительные соединения так старательно создаваемой им на свой манер армады, а он и его генералы не могли ничего предпринять для ее спасения и отражения нападения врага. Скорее всего, в эти дни затворничества, когда страна с нетерпением ждала его голоса, решения, мудрого решения, «великий вождь и учитель» наконец понял свою роковую ошибку, когда поверил в силу советско-германского пакта. А ведь он надеялся вместе с немцами, социалистами на свой манер, нанести сокрушительный удар мировой буржуазии. Но Гитлер был совершенно иным социалистом — «коричневым». Сталин же был «красным». И они не нашли общего языка. Это предположение о сути душевной драмы Сталина находит подтверждение в воспоминаниях дочери Сталина — Светланы:

«Он не мог предположить и предвидеть, что пакт 1939 года, который он считал своим детищем и результатом его великой хитрости, будет нарушен врагом, более хитрым, чем он сам. Это и была основная причина его депрессии в начале войны. (Это не совсем главная причина. — Авт.) Это было его огромной политической ошибкой. Даже когда война уже кончалась, он часто любил повторять: «Эх, вместе с немцами мы были бы непобедимы». Но никогда не признавал своих ошибок».

Предпоследняя фраза цитаты достойна долгих размышлений над тайными мыслями недоверчивого, молчаливого вождя. Оговоримся и подчеркнем, что Сталин в семейной жизни был тоже скрытен и при детях почти никогда конкретно не говорил о государственных делах — разве что обмолвится с кем-то из важных правительственных или партийных гостей несколькими словами, из которых дети мало что понимали. Эго достоверно известно. Так что дочь Сталина, хотя и чувствовала настроения своего отца, но не знала истинного хода его государственных мыслей, и потому делать однозначные безапелляционные выводы из ее воспоминаний о Сталине не следует. Хотя Светлана часто близка к истине, если сравнить ее некоторые наблюдения со свидетельствами тех, кто близко знал вождя и много лет работал с ним.

Исчезновение Сталина — и это тоже важно для оценки степени могущества и влияния диктатора — отрицательно сказалось на действиях и решениях Генштаба: многие важные вопросы, которые горой копились день ото дня, можно было наверняка решить только с его ведома. А некоторые нерешительные руководители из Генштаба и других наркоматов ждали появления Сталина и постоянно осведомлялись но своим каналам, где же он. И туг упущенное время — дни и даже часы — играло на пользу агрессору. Понимал ли эго Сталин, не ко времени занявшись размышлениями о судьбах страны? «Надо было действовать, а не в трансе сидеть», — как-то резко ответил Жуков в 1960 году одному из маститых историков, когда тот спросил его мнение по поводу недельной отлучки Сталина в начале войны.

На победном обеде 24 мая 1945 года Сталин косвенно проговорился, и из этого откровения можно предположить, что па кунцевской даче его охватил страх, боязнь свержения в минуту всенародной духовной смуты, вызванной апокалипсической войной. Сталин сказал на обеде по поводу тех тяжелых дней: «Народ мог бы сказать правительству: «Ты не оправдало наши ожидания. Уходи. Мы найдем новое правительство, и оно заключит мир с Германией».

Карикатура из британской газеты Evening Standard на раздел Польши. 20 сентября 1939 г. Гитлер: «Отброс общества, если я не ошибаюсь?» Сталин: «Кровавый убийца рабочих, осмелюсь предположить?»

Кстати, о мнении Сталина по поводу возможного мира с Гитлером мы еще поговорим.

Как видим, даже самые скрытные вожди в минуты победных, триумфальных минут подвергнуты радостным эмоциям, и в их словах невольно прорываются сокровенные мысли о судьбе народа и государства. И не всегда такие мысли подтверждают народную веру в вождя… бывает, что и разрушают, развенчивают нимбы над «мудрыми» владыками.

30 июня Молотов и другие члены Политбюро приехали в Кунцево. Сталин был настолько самоуглублен, или, наверное, был готов выслушать от вчерашних своих раболепных подчиненных приговор о своем свержении — иначе не объяснишь его вопроса: «Зачем вы приехали?» Так мог спросить диктатор, прохлаждающийся на отдыхе в Ливадии в мирное время, но никак не глава государства в катастрофический для него момент.

Такое странное поведение оставило у некоторых впечатление, будто Сталин подумал, что его приехали арестовать. Да и чего еще мог ожидать тоталитарист, самоустранившийся от дел в «минуты горестей народных» и знавший, что в предыдущие годы он погубил своими репрессиями миллионы людей?

Микоян впоследствии вспоминал, что когда Сталин задал вопрос, «у него было странное выражение лица, да и вопрос прозвучал довольно странно». Когда Молотов предложил создать Государственный Комитет Обороны и Сталина назначить председателем, то Сталин был удивлен (это было видно по его лицу!), но не возразил и просто ответил: «Хорошо».

Поразительные свидетельства о состоянии вождя, с которого на несколько минут спала маска невозмутимости, и по выражению его лица наблюдательные члены Политбюро могли предположить, какое смятение творилось в его душе. Если это так (а такую картину независимо друг от друга разными словами описывали несколько человек, включая Микояна), то тогда как раз был самый удобный момент совершить блестящий государственный переворот — достаточно было устранить немногочисленную верную лично Сталину охрану на даче. Но приехавшие к нему даже и не помышляли об устранении вождя с его поста: наоборот, делая его Главнокомандующим, они создавали из него знамя борьбы против фашизма для всех советских и зарубежных народов. В эти минуты Сталин начал превращаться в героя для мировой общественности, причем та же вдумчивая общественность одновременно помнила, что он — диктатор в своей стране.

С этого дня к Сталину возвратилась его уверенность, и он чаще начал появляться в Кремле. Теперь он вновь почувствовал себя незаменимым вождем. Пожалуй, дни затворничества в Кунцево для него были самыми драматическими днями в его сознательной жизни и в судьбе как главы государства. 3 июля он наконец обратился по радио к народу, используя не совсем привычные для всех, не канцелярско-политические обороты. Сама стилистика его речи была иной, более разговорной, доверительной: «Товарищи! Граждане! Бойцы нашей армии и флота! Братья и сестры! Я обращаюсь к вам, мои друзья». Сотни тысяч людей, у которых родственники были репрессированы, плакали в этот день, когда диктатор назвал их «братьями и сестрами» и позвал на защиту Родины. С этого дня образ диктатора для многих отодвинулся на задний план, а вперед выдвинулся государственный муж, понимающий народное горе и ведущий страну к победе через все лишения. На китайский манер это был уже в сознании миллионов «великий кормчий, истинный отец нации».

Только из выступления Сталина народ узнал, что Литва и Латвия, значительная часть Украины захвачены немцами. Затрагивая патриотические чувства, Сталин сказал, что «наша страна в большой опасности», и призвал русский народ уничтожать все возможное при вынужденном отступлении и эвакуации, вести безжалостную борьбу с врагом в его тылу.

С выходом Сталина из затворничества быстрее стала устраняться неразбериха в руководстве. До него, 23 июня, была создана Ставка Верховного Командования во главе с Тимошенко: Сталин был в Ставке как член. А 19 июля он уже стал комиссаром обороны и только 8 августа — Верховным Главнокомандующим. Тогда Ставка главного командования определилась как его штаб. Чуть раньше, 30 июня, был создан Государственный Комитет Обороны (ГКО) под председательством Сталина. ГКО имел полномочия давать директивы всем государственным, партийным, советским и военным органам. Так, наконец, завершилось состредоточение в руках Сталина политического, экономического и военного руководства страной. Он теперь являлся, как говорится, идеальным диктатором, хрестоматийным.

Поскольку в штабах на фронте и в хозяйственной во имя дисциплины пирамиде страны из-за неразберихи приказы выполнялись медленнее, чем этого требовали обстоятельства, то потребовалось ужесточить дисциплину во всей стране. Эта задача, естественно, была поручена Берии, и он со своими спецвойсками и подразделениями исполнил данную миссию со всей безжалостностью и суровостью. И опять же, как при репрессиях в мирное время, карательные методы часто применялись без разбору. Приказ? 270 от 16 августа 1941 года, пожалуй, самый одиозный из появившихся в годы Отечественной войны, поскольку он объявлял «ЗЛОСТНЫМИ дезертирами» офицеров, политработников, попавших в плен. Их семьи подлежали аресту и высылке. Мехлис, известный своей злопамятностью, завистью и мстительностью, издал дополнительно директиву, в которой однозначно говорилось, что «каждый, кто попал в плен — изменник Родины», невзирая ни на какие обстоятельства пленения. В этой фашистской по смыслу директиве указывалось, что лучше покончить жизнь самоубийством, чем попасть живым в плен.

Эти два документа вызвали возмущение стран — участниц Женевской конвенции и Международного Красного Креста. Но Сталин был непреклонен и не обратил никакого внимания на всплеск возмущенного общественного мнения в цивилизованных странах мира. Сталин считал, что страх в военное время — самый надежный рычаг управления страной. И эти два документа стали драматическими, трагическими для сотен тысяч людей, попавших в плен ранеными, контуженными, без сознания. После войны почти все оставшиеся в живых военнослужащие, побывавшие во вражеском плену, угодили в советские концлагеря. С 1945 года по стране даже ходила мрачная поговорка, характеризующая судьбу таких людей: «Из лагеря — в лагерь». В то же время в Британии и США солдат, попавших в германский плен при чрезвычайных обстоятельствах, после войны встречали как героев — с цветами и оркестрами. При случае обратите внимание на такие кинокадры в документальных западных фильмах об окончании Второй мировой войны.

Сталин и его идеологи ужесточили взыскания и наказания до того, что могли любого командира, невзирая на ранг, жестоко покарать за малейшую ошибку или проступок, не говоря уже о каре за неточное выполнение приказа в бою ввиду обстоятельств. Обстоятельства и невозможность людей сделать больше того, что они могут, при вынесении приговора не учитывались. В итоге — обвинения в умышленной диверсантской деятельности, пособничестве врагу, предательстве.

Для укрепления морально-политической устойчивости бойцов и младших командиров и выявления в частях пораженцев и диверсантов Мехлис, известный своей инквизиторской подозрительностью, был вновь назначен начальником Армейского политуправления, А перед этим была восстановлена должность политкомиссара в армии, отмененная в 1940 году. Насколько нужным оказался этот институт в Вооруженных Силах, можно судить по высказыванию практичного Г. К. Жукова, когда ему Берия рассказал в беседе, как снял Кагановича с должности члена Военного Совета. Тогда Жуков напрямую, не рискуя выглядеть антипартийным и аполитичным, поскольку Берия был тоже рационалист, сказал; «Пустое дело — эти члены Военного Совета, зачем они мне? Учить солдат «ура!» кричать? И без них прокричат. Толку от них никакого на фронте. Хотя бы тылы помогали организовывать. Хоть какая-то польза от них была бы». Это высказывание со слов отца приводит в своей книге С. Берия. Однако в своих мемуарах по понятным причинам — а они выходили при бывшем политкомиссаре Л. И. Брежневе, ставшем генсеком! — Жуков не сделал ни одного упрека в адрес фронтовых политработников.

Отдельного исследования требует тема, сколько безвинных фронтовиков погибли в войну по вине политкомиссаров, которые, как известно, сотрудничали и «советовались» с особистами. Комиссары являлись своего рода идеологическими санитарами Сталина, как и парторги на предприятиях и в колхозах; они тоже участвовали в не слишком заметной перманентной чистке, проходившей по всей стране — в армии и на гражданке, — вплоть до смерти Сталина.

…Оправившись от недельного потрясения в начале войны, Сталин сделался еще более жестоким, холодным и деспотичным в своих решениях и требованиях. Это можно расценивать как месть диктатора окружающему обществу за пережитый им страх в конце июня 1941 года. В еще больший страх он поверг свою державу. От беспредельной диктатуры, полученной им с назначением на пост председателя ГКО, проистекает его решение по приведению армии в должное дисциплинарное состояние. Вместо того чтобы анализировать причины, приведшие к катастрофическим потерям и устранять их, Сталин и его подручные ретиво занялись поисками и покаранием виновных — своеобразных «козлов отпущения», «стрелочников».

Начал с генерала армии Мерецкова, которого накануне войны, буквально перед расправой, для отвода глаз назначил главкомом Северо-Западного направления в составе двух фронтов — Северо-Западного и Северного. Мерецков в поезде «Красная стрела», курсировавшем между Москвой и Ленинградом, отправился к новому месту назначения, но доехать ему помешали чекисты, арестовавшие генерала прямо в вагоне. Мерецков побывал уже в подвалах НКВД в 1937 году и, судя по всему, был духовно надломлен, когда его с поезда доставили в Сухановскую тюрьму. Чтобы избежать повторения издевательств и мучений или, по крайней мере, свести их до минимума, он решил без строптивости рассказать следователям все, что те пожелают от него услышать. Однако его опыт общения с чекистами трехлетней давности несколько устарел: издевательств он не избежал даже при всей своей готовности «чистосердечно» признаваться палачам в чем угодно.

Как только с него сорвали пятизвездочные петлицы генерала армии, срезали для порядка пуговицы на брюках и с нормальным лицом сфотографировали в профиль и анфас для открывающегося дела, ему тут же принялись «менять» внешность. Еще не задав ему ни единого вопроса, чекисты сбили генерала на пол и стали усердно «обрабатывать» резиновыми дубинками. Потом вся следственная бригада помочилась на голову потерявшего сознание генерала и оставила его в луже мочи до утра приходить в себя. А после того как ошеломленный и до предела униженный издевательствами уважаемый генерал пришел в сознание, то выяснилось, что на первом его допросе желает присутствовать… сам Сталин! Это уникальный случай, когда абсолютно точно известно, что поборник «социальной и юридической справедливости» товарищ Сталин лично присутствовал при допросе оклеветанного человека, в чью виновность он и сам не верил, но отдал на мучения по своей прихоти, чтобы свалить на Мерецкова и других вину за поражение на определенном участке огромного фронта. Но ведь Мерецков не успел покомандовать! Не беда: его обвинили в неправильности его предыдущих, довоенных приказов…

События не дали возможности Сталину присутствовать на первом допросе Мерецкова, и следователи начали работать над генералом без «Хозяина». Отвлекаясь, упомянем, что по косвенным сведениям от влиятельных лиц из госаппарата и НКВД Сталин, оказывается, до войны присутствовал на допросах армейских и гражданских «знаменитостей», наиболее опасных, по его мнению, врагов. Просто чудовищно: вообразить его в кабинете следователя, с любопытством, с присущей невозмутимостью владыки созерцающего покаяния изуродованной жертвы. Это было своего рода психовоздействие, направленное на то, чтобы окончательно сломить волю некогда влиятельного оппозиционера. Между прочим, тут напрашивается некоторая аналогия с девизами 30-х годов: «Сталин — лучший друг..» — а дальше продолжайте по собственному усмотрению: колхозников, сталеваров, летчиков, врачей, учителей, философов, пионеров, комсомольцев… Если верно, что Сталин посещал допросы в НКВД — а это с полной уверенностью при отсутствии документов утверждать не беремся! — то почему бы не выдвинуть девиз и не нарисовать с таким же названием картину: «Сталин — лучший друг чекистов и… их жертв!» Опять же по аналогии вспомним, что история хранит немало примеров, когда диктаторы всех времен и народов любили присутствовать при пытках своих явных и мнимых врагов…

Потому так много внимания уделяется злоключениям Мерецкова в подвалах НКВД, что, имея конкретные свидетельские показания о его драме, хотим показать, как в начале войны Сталин отдавал на растерзание и ломал волю даже тех командующих, которые были в общем-то ему нужны в Генштабе, в штабе фронта, а не в подвалах НКВД. Но еще более Сталину нужны были крупные виновные… И он их находил…

На первой же очной ставке со Штерном Мерецков начал давать показания, невзирая на истерические крики последнего: «Кирилл Афанасьевич! Ну ведь не было этого, не было!» А Мерецков показал, что вместе со Штерном был вовлечен в шпионскую группу, работавшую сразу на немецкую и английскую разведки, что они передали за границу важнейшие планы Красной Армии. Когда генерал не смог быстро назвать руководителя шпионской группы — да потому что руководителя, как и самой группы, и в помине не было! — то его опять избили резиновыми дубинками.

Следователь НКВД Семенов годы спустя вспоминал: «Я лично видел, как зверски избивали на следствии Мерецкова и Локтионова. Они не то что стонали, а просто ревели от боли… особенно зверски поступили со Штерном. На нем не осталось живого места. На каждом допросе он несколько раз лишался сознания… Локтионов был жестоко избит, весь в крови, его вид действовал на Мерецкова. Локтионов отказывался, и Влодзимирский, Шварцман и Родос (следователи — Авт.) его продолжали избивать по очереди и вместе на глазах Мерецкова, который убеждал Локтионова подписать все, что от него хотели. Локтионов ревел от боли, катался по столу, но не соглашался…» Вот, оказывается, сколько стоит подпись порядочного человека, когда ею надо скрепить ложь государственного значения. И духовная честь порой оказывается тверже, выше и дороже физических мук.

В числе сообщников Мерецков первым назвал Жукова, затем генералов Павлова, Кирпоноса, Кленова и многих других… Кленов позже скончался на допросе от сердечного приступа, а сам Северо-Западный фронт, где он был начальником штаба, разгромлен похлеще Западного. Генерал Павлов в результате навета Мерецкова был расстрелян вместе со всем своим штабом! Впрочем, не Мерецков, так другой бы оклеветал Павлова под пытками, если Павлова в жертвы наметил сам Сталин за разгром Западного фронта. Кирпоноса в Киеве застрелил особист двумя выстрелами в затылок. По официальной версии Кирпонос покончил с собой. Уникальное самоубийство в истории криминалистики, когда самоубийца дважды стреляет себе не в сердце, в висок, а в… затылок. И вообще, в истории не зарегистрирован самоубийца, способный дважды (!) выстрелить в себя, поскольку в таком психологическом состоянии уже после первого выстрела — даже неудачного! — сразу же наступает шок.

Жуков уцелел, но все его сотрудники — от начальника штаба генерала Телегина до водителя Бочина — были арестованы… Мерецков назвал и прославленного тогда летчика-истребителя Рычагова. Тот на допросе начал матом крыть следователя Родоса. Тогда в отместку арестовали жену Рычагова — майора авиации Марию Нестеренко, которую схватили прямо в части. Специально исследовавший ее судьбу публицист Аркадий Ваксберг писал: «Такое же мужество проявила она и в камере пыток, спасая от клеветнических обвинений и себя, и мужа… Истязания, которым подвергали эту замечательную женщину, я не в силах описывать… У меня не хватает мужества даже на это…» Мария Нестеренко ни в чем не призналась, не подписала ни одной лживой бумажки — и в октябре 1941 года была расстреляна вместе с мужем. Исследователи считают, что не назови Мерецков фамилии Рычагова, тот с женой остались бы живы — по крайней мере их ждала бы героическая смерть в воздушном бою с гитлеровскими «ястребами», а не от пуль чекистов в подвалах НКВД…

А с Мерецковым вдруг произошло «чудо», которое в ряде других подобных «чудес» времен репрессий невозможно логически объяснить, да и поясняющих документов на этот счет в архивах тоже не нашли ни по одному такому «чудесному» делу. Чудо, естественно, случалось по велению всемогущего вождя. В сентябре 1941 года Сталин неожиданно приказал выпустить Мерецкова на свободу. Вместе с ним освободили Ванникова, Батова и еще нескольких человек, Ходили слухи, что в их удивительном спасении подействовало ходатайство Жукова. Все остальные, проходившие по этому делу, — Проскуров, Рычагов с Нестеренко, Смушкевич, Локтионов, Савченко, Сакриер, Штерн, Засесов, Володин, Оклизков, Аржеухин, Каюков, Соборнов, Таубин, Розов, Розова-Егорова, Булатов и Фибах — были расстреляны. Значит, у Сталина все же было достаточно хороших командиров, если он мог их произвольно, по мании подозрительности, ставить к стенке даже в военное время, когда каждый опытный комполка был на вес золота, не говоря о талантливом генерале в штабе армии, фронта.

Между прочим, в «компанию» заговорщиков по делу Мерецкова попал и один из участников цареубийства — Филипп Голощекин. Об этом можно сказать, что возмездие свершилось, и холуйский пес получил пулю от своего хозяина, которому стал не нужен.

Параллельно дела о военных заговорщиках разбирались в тюрьмах и НКВД Саратова и Орла. И там в подвалах и во дворах под рокот моторов гремели выстрелы. Свидетельства следователя Семенова о том, какие показания давал на допросах Мерецков, подтверждал при жизни и следователь Василий Иванов, тоже участвовавший в «раскрытии» этого дела.

Мерецкова прямо в тюрьме переодели в новую форму, и он в тот же день предстал перед вождем, про которого недавно на следствии говорил, что «готовил на него покушение». Вождь, говоря о новом назначении Мерецкова, сделал вид, что понятия не имеет ни о каком «камерном сидении Мерецкова» и сочувственно заметил, что тот плохо выглядит и поинтересовался его здоровьем. Вообще-то, по многочисленным отзывам, товарищ Сталин был отзывчивым и деликатным человеком — и это при всей его суровости. А освобожденный Банников тоже, естественно, перестал числиться «врагом народа и подлым шпионом», обрел доверие Сталина и был назначен наркомом боеприпасов…

Упомянем также кратко важнейшую особенность дела генерала Павлова, расстрелянного вместе со своим штабом за крушение Западного фронта. Под пытками у них вырвали признание, что они готовили покушение на Сталина. Когда вождь получил на подпись решение об их казни, то сказал своему личному секретарю Поскребышеву: «Я одобряю приговор, но скажи Ульриху, пускай он выбросит весь этот хлам о «заговоре». Никаких апелляций. Потом сообщите обо всем фронтам».

Фраза «хлам о «заговоре» начисто разрушает версию некоторых историков, будто у Сталина подозрительность носила маниакальный характер. Вовсе нет, маньяком с точки зрения психиатрии он не был.

Параллельно с отстрелом «виновных» в поражениях на фронтах Сталин занялся окончательной расправой с оппозицией. 5 сентября 1941 года он подписал список на ликвидацию 170 заключенных по политическим мотивам, включая тех, кто выжил в ходе судебных процессов 1930-х годов. В октябре еще 4 генерала, когда-то выражавшие недовольство консерватизмом Верховного командования, за свои новые фронтовые промахи были приговорены к расстрелу. Причем без суда, в 24 часа. Подобные расправы над майорами и полковниками продолжались всю войну. После 1942 года Сталин уже реже расстреливал генералов. Но особые отделы в войсках находили себе работу помимо фильтрации немецких пленных и «разработки» попавших к ним гитлеровских агентов. При слове «особист» бойцы и младшие офицеры чувствовали внутреннюю напряженность при всей своей невиновности и патриотизме.

Только такими жестокими методами оказалось возможно в 1941 году спасти страну, создать железную дисциплину и могучую армию.

И советский народ, и все биографы Сталина, и все политические деятели того периода, и историки послевоенного времени отмечают великую заслугу Сталина в победе над фашизмом. Да, это так. Победу, которую советский народ отмечает ежегодно 9 мая, это и его победа. Об этом надо помнить всегда.

Да, это была во многом его победа. Она не могла состояться без его индустриализации и особенно организации работы заводов за Волгой уже в годы войны. Коллективизация внесла свой вклад в победу, позволив создать запасы сырья и продовольствия в городах. Коллективизация дала темным крестьянам первые технические знания, научив их пользоваться тракторами и другими машинами. Это была его победа, потому что он лично руководил операциями и контролировал действия войск и военачальников в ходе войны. Это был титанический труд — непрерывно, день за днем, в течение четырех долгих лет руководить Вооруженными силами, их снабжением, промышленностью и политикой правительства, включая внешнюю политику. Один иностранный эксперт, которого нельзя упрекнуть в излишних симпатиях к Сталину как к человеку, вероятно, дал ему самую справедливую характеристику: «Если он виновен в поражениях первых двух лет войны, то ему следует отдать должное за блестящие победы 1944 года, года чудес, когда целые немецкие группировки были буквально раздавлены и уничтожены молниеносными ударами в Белоруссии, Галиции, Румынии, Прибалтике, в битвах, проходивших не в заснеженных степях, а в разгар лета в Центральной Европе. Некоторые из этих побед должны стоять в одном ряду с самыми выдающимися победами в мировой военной истории».

Высылка «антисоветских» народов

Любая имперская политика так или иначе сводится к территориальному управлению и национальному расселению обитающих на территории империи народов. Когда в годы войны начали проявляться волнения среди народов Северного Кавказа. Сталин объявил целые народы врагами Советской власти, изменниками и предателями Родины. Поводом для этого послужил частичный переход военнослужащих различных национальностей на сторону немцев. И это подтверждается архивными документами, сводками, донесениями НКВД. Перебежчиков среди народов Кавказа было ничуть не больше, чем среди прибалтийцев или украинцев. Но беда малых народов Северного Кавказа заключалась еще и в том, что они проживали в регионах, богатых нефтью. Поэтому наличие изменников среди местного населения сильно тревожило Сталина.

Предтечей к депортациям послужила серия докладных на имя Сталина от Берии, Кобулова, Момулова. Сразу после освобождения Северного Кавказа Л. Берия докладывал Верховному: «НКВД считает целесообразным выселить из Ставрополя, Кисловодска, Пятигорска, Минвод, Ессентуков… членов семей бандитов, активных немецких пособников, предателей, изменников Родины и добровольно ушедших с немцами и переселить их на постоянное жительство в Таджикскую ССР в качестве спецпереселенцев. Выселению подлежат 735 семей — 2238 человек. Прошу Ваших указаний».

Как видим, поначалу Берия требует выселить только семьи изменников и участников местных бандформирований, действовавших в советском тылу. В рапортах такого рода не имеется конкретных ссылок на национальности — речь идет только о наказании семей врагов народа. Такая мера не удивительна, не нова, поскольку часто применялась к родственникам репрессированных «врагов» народа и в 30-е годы. До войны выселялись и русские, и украинские, и немецкие семьи, чьи семьи обвинялись в шпионаже, национализме, контрреволюционной деятельности. И Сталин безоговорочно соглашался с крайними мерами, предлагаемыми Берией в отношении северо-кавказских жителей в годы войны.

Депортация крымских татар. 18 мая 1944 г.

Тогда в числе выселяемых в Сибирь оказались и кубанские казаки, и немцы, и русские, проживавшие в тех районах. Давая «добро» на эти акции, Сталин в который раз «забывал» свои давние слова о том, что «Сын за отца не отвечает», точно как и отец за сына. Это еще один факт, подтверждающий лицемерие «вождя народов», который вскоре уготовит малым народам жуткую участь.

Помимо донесения Берии, о предателях писал и Кобулов. Вот одно из них, предназначенное для Берии:

«О ходе борьбы с бандитизмом в районах Северного Кавказа.

За истекшую неделю (с 27го по 3 мая) имело место 6 бандпроявлений. Убито 8 бандитов, в т. ч. два германских парашютиста. Арестовано 46 бандитов. Изъято оружия 37 единиц. Наши потери 8 человек. Убит главарь Каякентской банды Ильясов Нажмуддин, ликвидирована банда Темирканова С. X.».

Далее все чаще появляются сводки, в которых мелькают имена крупных северокавказских бандитов. Вот, например, донесение, в верхнем углу которого пометка наркома внутренних дел:

«Сообщение послано тов. Сталину, Молотову, Антонову.

Л. Берия.

20 июля 1944 года».

«12 июля в результате прочески лесного массива в районе селения Казбурун Кабардинской АССР задержан немецкий парашютист Фадзаев X. X. (бывший член ВЛКСМ, осетин, работал полицаем в с. Урух, в 1943 году вступил в немецкую армию. Имеет звание оберфельдфебеля немецкой армии). Задержано еще несколько парашютистов. Из 8 парашютистов продолжается еще розыск 2 человек.

Кобулов».

Подобные сообщения в тот год десятками поступали из различных районов Северного Кавказа, Калмыкии, Крыма. По сути дела речь шла об отдельных, относительно небольших группах бандитов, предателей, боровшихся с Советской властью. Но Сталин, будучи мнительным и злопамятным человеком, сделал из этого потока донесений превратные выводы, обобщив факты единичного предательства до масштабов малых народов.

Где-то в середине 1943 года он вместе с Берией на основании предложений и планов Серова, Кобулова, Момулова и Цанавы принял решение о выселении целых народов с Северного Кавказа, Калмыкии, Крыма на восток страны. Сталин посчитал эти народы предателями. Хотя среди выходцев из этих народов было много отважных воинов, верных присяге. Например, только среди не столь многочисленных чеченцев и ингушей к концу войны насчитывалось 36 Героев Советского Союза!

Несмотря на это, насильственно были лишены своей родины сотни тысяч чеченцев, ингушей, балкарцев, карачаевцев, черкесов, крымских татар, калмыков, турок-месхетинцев.

Десятилетия спустя, в годы перестройки, при развитии ультранационализма в среднеазиатских республиках коренное население увидит в спецпереселенцах сталинских времен своих кровных врагов, пришлых людей — и начнется кровавая резня, как, например, против ни в чем не повинных турок-месхетинцев.

Можно ли было избежать этих конфликтов? Наверное да, если бы еще Хрущев или Брежнев, когда внутриполитическая ситуация в стране была под полным контролем сил госбезопасности, разрешили массовое возвращение депортированных народов на их историческую родину. Но этого, к великому сожалению, партия и правительство тогда не сделали. А в условиях ставшей неуправляемой перестройки, когда национальные движения приняли уродливый, ультранационалистический вид, мирное переселение сотен тысяч людей на их историческую родину осуществить уже не удалось. «Слишком поздно спохватились, слишком поздно… Но все же мы вернулись на землю своих предков, вернулись через кровопролития», — сожалел в 1992 году Ф. Дюльганов, один из лидеров турок-месхетинцев.

А почти полвека назад переполненные депортированным людом поезда отправлялись на Восток…

Одними из первых жертвами беспощадной, почти поголовной депортации стали калмыки. О проведении против них широкомасштабной акции переселения Л. Берия коротко докладывал Сталину:

«Государственный Комитет Обороны

В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета и постановлением СНК СССР от 28 декабря 1943 года, НКВД СССР осуществлена операция по переселению лиц калмыцкой национальности в восточные районы. Всего было погружено в эшелоны 26359 семей, или 93139 человек переселенцев, которые отправлены к местам расселения в Алтайский и Красноярский края, Омскую и Новосибирскую области…

Л. Берия».

Так «друг степей калмык», воспетый А. С. Пушкиным, оказался в непривычных для него чужих и холодных местах. Изгнание народов под конвоем тысяч чекистов Сталин оформил официальными документами через Президиум Верховного Совета и СНК СССР, что по советским меркам придавало акциям абсолютно законный характер, Такие документы являются на самом деле с точки зрения международного цивилизованного права образцами тотального беззакония по отношению к сотням тысяч людей. За этими «операциями» по зачистке от неблагонадежного населения огромных территорий Сталин следил с не меньшим вниманием, чем за важными фронтовыми сводками. Депортация была частью его внутригосударственной политики.

В связи с этими событиями встает вопрос: а задумывался ли Сталин об отношении западной демократии к этим варварским операциям, о международном общественном мнении? Во время войны он представлял депортацию как необходимый масштабный акт по обеспечению безопасности государства. После войны, утвердив социализм в странах Восточной Европы и почувствовав возросшую мощь Советов, Сталин вообще перестал церемониться с международным общественным мнением.

Между прочим, если рассуждать логично, после войны, после победы над гитлеризмом, депортация совсем потеряла смысл даже в тоталитарном коммунистическом государстве, и выселенным народам можно было бы разрешить вернуться в родные места. Но Сталин, как уже говорилось, был злопамятен и непреклонен. Свои решения он почти никогда (за редким исключением) не отменял. Народы, попавшие в список «неблагонадежных», оставались таковыми и в мирное время. Не стали менять решение вождя и Хрущев, Брежнев, Андропов. В этот период лишь мизерному количеству выселенных семей удалось самовольно, в обход существовавших положений и законов, вернуться на родину.

… Известие о насильственном переселении было столь неожиданным для сотен тысяч людей, операции проводились чекистами столь стремительно, что население не оказывало сопротивления и покорно следовало туда, куда ему приказывали идти, а затем ехать.

Если следовать верным датам хроники депортаций, то первыми жертвами еще в начале войны стали советские немцы из разных регионов страны. За них Сталин принялся, поскольку Германия стала активным, опасным врагом. Каганович в годы перестройки вспоминал, что Сталин опасался мятежей немцев на Украине и Кавказе, если фашисты начнут приближаться к местам расселения колонистов. Берия и Абакумов внушали вождю, что среди немцев ширится предательство, а в захваченных районах Украины они чуть ли не массово идут служить фашистам.

Таким образом, все немцы одним махом были зачислены в неблагонадежные. С сентября 1941 года их начали под конвоем выселять с Северного Кавказа. По январь 1942 года из Чечено-Ингушской АССР были выселены 819 человек, из Краснодарского края — 37723 немца, из Кабардино-Балкарской АССР — 5803, из Северо-Осетинской АССР — 2415, из Дагестанской АССР — 7306, из Калмыцкой АССР — 5843, из Орджоникидзевского (Ставропольского) края — около 70 тысяч, из Ростовской области — 38288 (по документам ЦГАОР СССР).

Затем настала очередь других национальностей, в числе представителей которых, мобилизованных в Красную Армию, оказались дезертиры и предатели. По приблизительным данным архива НКВД, из Чечено-Ингушетии были призваны в армию в течение трех мобилизаций 17413 человек. Из них разбежались, вернулись домой или ушли к немцам, стали бандитами около 7–8 тысяч человек. Обстановка на Северном Кавказе обострялась действиями фашистских диверсантов.

Когда читаешь архивные документы о мотивах спецпереселения, то диву даешься, как можно по здравой логике переносить вину 7–8 тысяч изменников и дезертиров на 550 тысяч чеченцев и ингушей?!

По сведениям отдела спецпоселений НКВД, из всех переселенных чеченцев, ингушей, балкарцев (1944 г.) и карачаевцев (1943 г.) за период с 1944 по 1948 год умерли 144704 человека (23,7 процента от общего количества депортированных). В том числе в Казахской ССР умерли чеченцы, ингуши и балкарцы в количестве 101036 человек, в Узбекской ССР за 6 месяцев пребывания там умерли 16052 человека (10,6 процента), в 1945 году — 13883 человека (9,8 процента).

И такую варварскую акцию, обрекавшую людей на погибель и возложенную на карательные органы, Сталин считал героической. За геноцид исполнителей потом щедро наградили.

«За успешное проведение операций по выселению карачаевцев, калмыков, чеченцев и ингушей в восточные районы СССР» Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 марта 1944 года нарком внутренних дел JI. П. Берия, нарком госбезопасности В. Н. Меркулов и начальник «СМЕРШ» НКО СССР В. С. Абакумов соответственно были награждены орденами Суворова I степени, Кутузова I степени и Суворова II степени. За преступления против народов палачей чествовали как выдающихся полководцев, как победителей. Чествовали за то, что издевались над безоружными стариками, женщинами, детьми.

Переселение действительно было издевательством. Выжившие молодые чеченцы вспоминали в конце перестройки, будучи уже седыми стариками, что целые аулы, села быстро окружались войсками НКВД и вывозились на грузовиках к ближайшей железнодорожной станции. Часто людей вывозили всего за 3–6 часов. В дорогу разрешали брать только узелки с личными вещами и немного еды, чтобы люди не занимали много места в поездах. Между прочим, выселение проходило зимой, поезда не отапливались. Много стариков, женщин, детей, больных гибли в дороге от холода. Привезенных в Казахстан на грузовиках везли в глухие места и высаживали посреди завьюженной степи, заставляя тут же рыть землянки. Выжившие в таких адских условиях, весной, когда оттаивала земля, начинали обустраиваться более основательно. Можно считать, что это и были первые покорители и труженики при освоении ставшей потом знаменитой целины.

Некоторым переселенцам повезло больше — их высаживали на окраинах городков и поселков, где обживаться было значительно легче, можно было попросить помощи у добрых людей. Мальчик Н. Хазаев, впоследствии ставший инженером-механиком, вспоминал, что их семью с тремя детьми приютила русская семья Кургановых, которая была выслана в Казахстан еще в середине 30-х годов.

И подобные случаи чуткого отношения к обреченным переселенцам со стороны русских и казахов были не редкостью. Благодаря такой человеческой солидарности выжило много кавказских детей.

…А исполнителей, руководителей бесчеловечного замысла продолжали награждать генеральскими орденами. Орденов Суворова I степени «удостоились» заместители наркома внутренних дел С. Н. Круглов и И. А. Серов, зам. наркома госбезопасности Б. 3. Кобулов, орден Кутузова I степени получил зам. наркома внутренних дел по войскам А. Н. Аполлонов.

Всего под руководством упомянутых «полководцев» были выселены 650 тысяч человек. В этих операциях участвовали 19 тысяч чекистов и «смершевцев», около 100 тысяч офицеров и бойцов войск НКВД. Из числа участников этой операции 714 человек получили боевые награды. И это в те дни, когда на некоторых участках фронта были дороги каждый ствол, каждый человек.

Не менее беспощадно проводилась и депортация крымских татар, болгар, греков, армян и лиц иностранного подданства, проживавших в Крыму. За это ордена Красного Знамени получили И. А. Серов и Б. 3. Кобулов, Отечественной войны I степени зам. наркома внутренних дел по кадрам Б. П. Обручников и зам. наркома госбезопасности по кадрам М. Г. Свинелупов.

В ходе этой операции были арестованы около 8 тысяч человек — «шпионов и антисоветских элементов», выселены с территории Крыма 225 тысяч человек. За «очистку» Крыма орденами и медалями был награжден 371 сотрудник НКВД и НКГБ. Некоторые из упомянутых руководителей карательных органов награждались, как мы видим, по два-три раза за «борьбу с народами СССР». Например, Указом Президиума Верховного Совета от 3 декабря 1944 года «за успешное проведение операции по выселению из пограничных районов Грузии в восточные районы СССР турок, курдов и хемшилов» ее руководитель Б.З. Кобулов получил орден Отечественной войны I степени. В ходе операции были депортированы около 91 тысячи человек, ордена и медали получили 413 сотрудников НКВД и НКГБ.

В общем, в 1944 году были депортированы около одного миллиона человек, за что орденов и медалей удостоились 1498 чекистов и «смершевцев». «За очистку западных областей Украины от ОУНовцев» орденом Кутузова II степени был награжден С. Н. Круглов. Украинские исследователи в годы перестройки установили на основе внимательного изучения архивных материалов и воспоминаний депортированных, что при «зачистке Западной Украины от ОУНовцев» часто под метлу чекистов попадали совершенно невинные семьи.

Послевоенный раздел мира победителями

С лета 1944 года союзниками по антигитлеровской коалиции был открыт Второй фронт, после же окончательной победой на нацисткой Германией страны-участницы принялись за раздел мира. В этом дележе получал свою долю жизненно важных пространств и сфер влияния тот, кто воевал и кровью жертв оплатил свое присутствие на карте мира — особенно в Европе.

Уже в 1941 году правительства Британии и США ломали голову над дилеммой: как выгоднее поступить, чтобы избежать большой крови в мировой войне и после нее занять достойное место сильной державы, диктующей условия ослабевшим победителям и поверженным противникам? Для союзников в разной степени противниками были сцепившиеся в смертельной схватке тоталитарные гиганты — Германия и СССР. Но если в Европе Германия была явным агрессором и врагом западной и мировой демократии, то СССР пока числился противником идеологическим.

Совместными усилиями принизить истощенного победителя, диктовать ему свою волю и перекроить мир по своему усмотрению — вот в итоге основной вопрос, цель, определявшая политику союзников СССР во Второй мировой. СССР тоже преследовал свои цели в этой битве моторов, ресурсов и политических умов. В этой связи мы и попытаемся рассмотреть интриги, которые плелись до середины 1944 года вокруг открытия второго фронта против гитлеровской Германии.

…Нападение Германии на Советский Союз в прямом смысле ошеломило мир и политиков сильных держав. И в первую очередь это ошеломление было вызвано не столько фактом агрессии против коммунистического государства, о падении которого с 1917 года мечтал буржуазный мир, сколько теми вооруженными силами, с какими фашисты обрушились на Советскую страну. Уже тогда через свои разведслужбы Британия и США примерно были осведомлены о количестве войск и техники, сконцентрированных на советско-германской границе. Эти данные не слишком сильно отличаются от архивных, которые стали известны в послевоенные годы.

Напомним, что для исполнения плана «Барбаросса» Германия сконцентрировала 190 дивизий, из них 33 танковых и моторизованных. Англичанам в первые недели войны была известна цифра в 170–187 дивизий, и они тогда не знали, сколько дивизий из этой армады одновременно ринулись в атаку на протяжении огромной границы СССР от Балтики до Черного моря. Но и этих приблизительных данных, опубликованных в английской печати, хватило, чтобы повергнуть население Британских островов в шок. Морально-психологический эффект от вторжения немцев в СССР отражает признание одного из английских парламентариев, который в августе 1941 года писал: «Меня охватывает дрожь при одной мысли о том, какая судьба могла бы постичь Великобританию, если бы против нас, находящихся в одиночестве, было предпринято наступление такой же силы, какое было начато Гитлером против России».

Можно понять испуг англичан, осведомленных о соотношении своих и германских сил: только к концу 1941 года британцам удалось на своих островах сколотить 30 боеспособных дивизий с частями усиления. Вряд ли бы эти силы могли долго оказывать сопротивление фашистам, которые наверняка для гарантии успеха бросили бы на штурм Великобритании вдвое превосходящую мощь — 60–80 дивизий. А перед этим разнесли бы коммуникации и оборонные объекты англичан массированными, непрерывными бомбардировками. И эта катастрофическая гипотеза стала бы кошмарной реальностью, не останови советские войска гитлеровцев под Москвой и проиграй СССР войну. Но, к счастью англичан, этого не произошло. Произошло то, что задокументировано в анналах истории…

Рузвельт и Черчилль располагали информацией о том, что СССР — мощная военная держава, которая перед войной интенсивно наращивала свой оборонный потенциал, но в общих чертах им было известно и то, что Сталин не сконцентрировал на границе с немцами такой же мощный боевой кулак, как Гитлер, что Сталину на Дальнем Востоке угрожает милитаристская Япония, и там тоже присутствуют значительные советские силы на случай столкновения.

Оценивая военный потенциал СССР и Германии и ход военных действий, который до декабря 1941 года складывался в пользу Гитлера, Британия и США гадали: кто же одолеет в этой апокалипсической битве титанов? Из дипломатических источников Британии нам известно (по архивам и воспоминаниям правительственных деятелей), что уже в начале войны трезво мыслящие английские политики молили Бога, чтоб Гитлер истощился и был разгромлен в этой бойне, иначе, расправившись с СССР, немцы неминуемо бы перебросили войска на побережье Ла-Манша и высадили огромный десант в Англии. Британия неминуемо бы рухнула за неделю под таким колоссальным ударом агрессора.

В несколько лучшем положении, в отличие от Британии, находившейся «под боком у Гитлера», были США, отгородившиеся от опасности Атлантическим океаном. Но у американцев возникли серьезные проблемы с агрессивными японцами на Тихом океане. Пока Рузвельт размышлял, насколько значительной должна быть техническая и материальная помощь воюющему СССР, судьба приближала его страну, армию и флот к трагедии в Перл-Харборе. В одиночку США не смогли бы одолеть Японию, располагавшую 7-миллионной армией и 10 тысячами самолетов. А в случае разгрома американского флота японская эскадра неминуемо бы стала угрожать десантом западному побережью США.

Таким образом, к созданию антигитлеровской коалиции и СССР, которому нужны были союзники для облегчения войны, и оставшуюся в одиночестве Британию, и США подталкивали объективные обстоятельства. Разгромив совместными усилиями Германию, США могли надеяться на СССР как на союзника в битве с Японией, поддерживавшей Гитлера. В итоге в августе 1945 года так и вышло: СССР совместно с США добили милитаристскую Японию. Только благодаря СССР американцы на десятилетия — и по сей день! — обрели значительное влияние в Тихоокеанском бассейне, влияние военно-стратегическое и экономическое.

Для буржуазных стран необходимость военно-политического союза против Германии и Японии диктовалась в первую очередь тем, что в капиталистическом мире не нашлось ни одного государства, способного противостоять фашистским агрессорам, действовавшим совместно с сателлитами. Это было доказано в первый период мировой войны, когда Германия в кратчайший срок, пользуясь разобщенностью в буржуазном мире, оккупировала ряд европейских стран. В ходе блокады, организованной немцами против Англии с воздуха и при помощи подводного флота, резко сократился жизненно важный для Британии импорт.

В США Рузвельт одним из первых оценил опасность разобщения и вопреки позиции некоторых конгрессменов, считавших, что за океаном можно отсидеться и переждать европейскую трагедию, «взял общее направление на войну». Рузвельт обосновал свое решение заботой о национальной безопасности. Однако его решение стало действием при открытии второго фронта лишь летом 1944 года. Это не значит, что так долго колебался лично Рузвельт: несмотря на свое огромное влияние и популярность после того, как он вытащил в начале 30-х США из сокрушительного экономического кризиса, он все же находился под влиянием различных группировок в правительстве, считавших, что помогать СССР войсками с Запада не следует.

В противовес им Рузвельт, намекая на интересы США в Европе и на борьбу с большевизмом, говорил, что в таком случае русские могут дойти до Ла-Манша, коммунизм распространится по всей Европе. Кто тогда будет вышибать русские полчища с такой огромной территории? Уж лучше делить мир, будучи союзником мощной России. Так окончательно решил Рузвельт после Тегеранской конференции в 1943 году, когда стало ясно, что Германия войну не выиграет.

Чем же было вызвано стремление СССР создать систему коллективной безопасности накануне Второй мировой войны? Не только заботой о всеобщем мире, как говорили кремлевские официальные политики для народа. Важнейшая причина столь миролюбивых стремлений тоталитарной Москвы — не допустить в ходе мировой войны создания мощного антисоветского блока наподобие «Антанты» в гражданскую войну, не допустить сговора Гитлера с другими буржуазными государствами и нападения на СССР сразу нескольких держав. В этом смысле Сталин всеми силами боролся за сохранение социалистического окрепшего государства, а в итоге он отстаивал интересы нашей Родины. В этом смысле Сталин был патриотом, но со своей идеологической, ярко выраженной окраской. В 1938 году советские представители в Лиге наций предлагали немедленно приступить к созданию системы международной безопасности, так как намерения Гитлера уже четко просматривались и в воздухе запахло Второй мировой войной.

Иосиф Сталин, Франклин Рузвельт и Уинстон Черчилль на Тегеранской конференции. Июнь, 1943 г.

Еще 17 марта 1938 года в своем интервью советский нарком иностранных дел предупреждал: «Завтра может быть уже поздно, но сегодня время для этого еще не пришло, если все государства, в особенности великие державы, займут твердую недвусмысленную позицию в отношении проблемы коллективного спасения мира» (Документы внешней политики СССР. Т. 21, 1 янв. — 31 дек. 1938 г. М.). Слова наркома оказались вещими и роковыми для стран, которые вскоре покорил Гитлер.

В данном случае советской дипломатии и дальновидности самого Сталина надо отдать должное: спасая коммунистическую систему, он в силу политических обстоятельств спас бы от Гитлера и европейские страны, в том числе и Францию.

Однако колебания буржуазных стран дорого обошлись в первую очередь СССР. По расчету реакционных политиков запада Гитлер действительно бросился на Советский Союз, который считал своим главным врагом в Европе. Однако и без СССР в первый период войны капиталистические державы не объединились в более-менее значительный союз, потому что каждое правительство преследовало свои политические и национальные интересы, искало выгоду, наблюдая за схваткой двух тоталитарных государств с разной идеологией. О разногласиях, например, между Англией и Францией, можно судить по обороне союзниками Франции. В 1940 году Британия предала Францию, когда у Дюнкерка создалась критическая ситуация. Подробнее ситуация выглядела так.

Французское командование при помощи английских частей намеревалось удержать Дюнкеркский плацдарм, чтобы выиграть время для усиления обороны участков, через которые гитлеровцы могли прорваться к Парижу. Западные и наши, отечественные, военные эксперты на основе внимательного изучения оперативно-тактической ситуации того периода считают, что предложение французов основывалось на объективной возможности изменить ход военных действий во Франции. Но такая операция была сопряжена с дополнительными жертвами со стороны англичан. В Лондоне не решались рисковать и отдали своим частям во Франции приказ эвакуироваться, причем не предупредили об этом французское командование! Английский экспедиционный корпус укрылся на островах, а преданные французы были разгромлены: под Дюнкерком свыше 40 тысяч солдат и офицеров попали в германский плен. Расплачиваясь за свое предательство, англичане почти ежедневно получали на свои головы десятки тонн немецких бомб.

Только в декабре 1941 года англичане и американцы начали отчетливо понимать, что суверенность их держав зависит от стойкости советских войск, от достаточного наличия у Советского Союза стратегических ресурсов. Бывший госсекретарь США Э. Стеттиниус признавал в своих воспоминаниях, опубликованных в Лондоне в 1950 году: «Если бы Советский Союз не удержал свой фронт, немцы получили бы возможность покорить Великобританию. Они были бы в состоянии захватить Африку, а затем создать плацдарм в Латинской Америке. Рузвельт постоянно имел в виду эту нависшую угрозу (Э. Стеттиниус. Рузвельт и русские. Лондон, 1950).

Но еще раньше очнулся Черчилль — ярый противник, непримиримый идейный враг большевистской России. Его правительство первым из буржуазных стран заявило 22 июня 1941 года о поддержке СССР в войне против Гитлера: «Любой человек или государство, которые борются против нацизма, получат нашу помощь», — сказал У. Черчилль. Но это были пока только громкие слова. К оказанию практической помощи Советскому Союзу Лондон сподвигло соглашение с Москвой от 12 июля 1941 года, в котором отмечалось, что обе стороны будут оказывать друг другу всяческую помощь и поддержку в войне и не заключат с Германией перемирия или мирного договора, «кроме как с обоюдного согласия».

24 июня 1941 года из-за океана подал голос и президент Рузвельт, заявивший на пресс-конференции, что США окажут «всю возможную помощь Советскому Союзу». Но Рузвельт подчеркнул при этом, что приоритет в получении вооружения от Америки будет иметь Британия. И лишь 11 июня 1942 года между СССР и США было подписано соглашение о принципах, «применимых к взаимной помощи в ведении войны против агрессии». При этом США продолжали снабжать Советский Союз оборонными материалами, взамен тоже получая необходимое сырье.

С первых недель войны военно-политический союз продолжал оформляться и между США и Британией, но процесс этот был не столь активен, как того требовали политические и стратегические обстоятельства. Янки и консерваторы-британцы каждый искали свою выгоду во взаимных переговорах, хотели друг на друга переложить основную тяжесть будущих военных действий против фашистов. 14 августа 1941 года Рузвельт и Черчилль обнародовали Атлантическую хартию, излагавшую основные принципы политики их правительств в мировой войне. В хартии тоже были пространные рассуждения о помощи СССР, который в то время нес огромные потери убитыми и пленными на всех фронтах. Туманной была и формулировка хартии об объединении ресурсов США и Великобритании в борьбе с Германией.

Исторически считается, что значительную роль в создании антигитлеровской коалиции сыграла декларация, подписанная 26 государствами 1 января 1942 года. Она содержала обязательства каждой страны употребить все свои ресурсы против тех членов Тройственного союза, с которыми в данный момент участник декларации находился в состоянии войны.

Число союзников СССР против фашистской Германии непрерывно росло и к концу войны включало более 50 стран. В Вашингтоне даже появилось мнение, что «Соединенные Штаты нуждались в России больше, чем Россия в Соединенных Штатах». 23 января 1943 года на третьем пленарном заседании союзной конференции в Касабланке аналогичную мысль выразил и дальновидный политик Черчилль. А речь шла не только о военной силе СССР, подразумевался и рост популярности большевистской Москвы среди демократически настроенных политиков и мировой общественности. А это, в свою очередь, было чревато дальнейшим распространением среди трудящихся капстран идей марксизма-ленинизма. Что, в сущности, и произошло в послевоенные десятилетия — до того периода, когда в начале 80-х годов стал очевиден кризис брежневской внешней и внутренней политики.

Все еще рассчитывая отделаться только материальной, технической помощью Советскому Союзу, Черчилль заявил, что необходимо «проталкивать помощь России», поскольку «ни одно другое капиталовложение не может принести более высокий военный дивиденд». В некоторой степени это были рассуждения торгаша, политикана международного масштаба. Но — талантливого политикана, оставившего свой след в политике конца 30-х годов и в период Второй мировой войны. А в одном из документов, подготовленных для Рузвельта, участвовавшего в Крымской конференции, откровенно говорилось: «Мы отчаянно нуждаемся в Советском Союзе для войны с Японией по завершении войны в Европе» (История дипломатии. Т. IV, М., 1975). Иными словами, уже эта формулировка была открытым признанием огромных заслуг СССР в разгроме фашизма. Отличился Советский Союз и в стремительном разгроме японской Квантунской армии.

Надо отметить, что во всех значительных переговорах, при обмене документами с Черчиллем и Рузвельтом (а после смерти Рузвельта и с Трумэном) Сталин и его представители занимали четко продуманную, взвешенную, конструктивную позицию. И чем дальше продвигались советские войска на Запад, тем Сталин делался увереннее в своих выводах. Когда русские вошли в Германию, в Лондоне и Вашингтоне поняли, что скоро предстоит сесть за стол переговоров и обсуждать судьбы стран Европы. Но для уверенного обсуждения требовалось присутствие в Европе англо-американских войск, иначе перечить своевольному Сталину будет просто невозможно. Чтобы делить европейский «пирог» и определять будущее внутриполитическое устройство государств, надо было присутствовать за «обеденным столом» победителей с англо-американским штыком. США и Британия с начала весны 1944 года встали перед необходимостью открытия второго фронта — хотелось им этого или нет. Этого требовали национальные и геополитические интересы их держав. Вдобавок затянувшиеся обещания открыть второй фронт раздражали Сталина, вследствие чего Вашингтон и Лондон начали терять его доверие. Об этом мы знаем из переписки Черчилля со Сталиным.

19 июня 1943 года Черчилль уведомил Сталина о том, что по различным причинам англичане не ударят в тыл немцам и в 1943 году, на что Сталин однозначно ответил: «Должен Вам заявить, что дело идет здесь не просто о разочаровании Советского правительства, а о сохранении его доверия к союзникам, подвергаемого тяжелым испытаниям. Нельзя забывать того, что речь идет о сохранении миллионов жизней в оккупированных районах Западной Европы и России и о сокращении колоссальных жертв Советской Армии, в сравнении с которыми жертвы англо-американских войск составляют небольшую величину». Действительно, в 1943 году положение Советской Армии было еще тяжелым, да и в 1944–1945 годах победный марш по Европе давался с кровопролитными боями, поскольку отборные гитлеровские части еще были сильны и отчаянно сопротивлялись.

По рассекреченной в 1993 году статистике в 1943 году, пока Черчилль находил отговорки и оттягивал открытие второго фронта, наши безвозвратные армейские потери составили более 20 процентов общего количества жертв в Великой Отечественной. Но одновременно потери в живой силе и технике восполнялись новыми и новыми резервами. В 1943 году СССР произвел до 35 тысяч самолетов, что на 10 тысяч больше, чем Германия, и 24,1 тысячи танков и САУ против 10,7 тысячи танков и штурмовых орудий, выпущенных немцами.

Советский Союз ценой огромного напряжения трудящихся тыла и заключенных ГУЛага креп в войне намного быстрее, чем этого ожидали педантичные экономисты и специалисты по обороне США и Великобритании. И темпы усиления армии продолжали возрастать.

1944 год стал годом максимального выпуска основных видов боевой техники. Авиапромышленность выпустила 40,4 тысячи самолетов, из них 33,2 тысячи боевых. Советские ВВС имели на фронте в 4 раза больше самолетов, чем немцы, а в 1945 году это превосходство стало еще большим. С января 1945 года до конца войны наши танкостроители выпустили 49,5 тысячи танков и САУ, а немцы — 22,7 тысячи.

Вот и ответ на высокомерное утверждение некоторых западных историков о том, что без второго фронта СССР не добил бы Гитлера, что под Берлином могла сложиться такая же ситуация, как под Москвой — только на этот раз наших воинов от стен столицы рейха должны были погнать перегруппированные и собранные при полной мобилизации боеспособных мужчин от 16 до 65 лет в один кулак германские части. Ничего подобного! С такой авиационной, орудийной и танковой мощью Советская Армия не только бы сокрушила Берлин, но и дошла бы до Ла Манша, чего так опасались союзники, поспешившие открыть второй фронт, чтобы воспрепятствовать оккупации Советами всей Европы.

Судите сами по следующим цифрам. В США за все годы войны выпустили 297 тысяч самолетов, свыше 86 тысяч танков, во многом уступающих нашим по тактико-техническим параметрам. И это при нормальном обеспечении рабочих продовольствием, в нормальных жизненных условиях. Американцы направили Советскому Союзу всего 14 тысяч 450 самолетов и 7 тысяч танков, что составляет всего 4,9 процента от общего количества выпущенных у нас самолетов и 8,1 процента танков. В то же время в Британию, которая до конца лета 1944 года вела против фашистов войну ограниченными силами на второстепенных театрах военных действий, из США отравили более 10 тысяч самолетов и 12750 танков.

Оттягивая на себя основные силы гитлеровцев еще до открытия второго фронта, наши воины спасали солдат и офицеров союзников на малых театрах действий. Это оценил президент Рузвельт в своем приветственном послании, направленном Советскому правительству в июне 1943 года: «Многие молодые американцы остались живы благодаря тем жертвоприношениям, которые были совершены защитниками Сталинграда. Каждый красноармеец, оборонявший свою землю, убивая нацистов, тем самым спасает жизнь и американских солдат. Будем помнить об этом при подсчете нашего долга советскому союзнику» («Правда», 1943, 30 июня). Потому союзники при действиях на втором фронте и понесли много меньше потерь, чем могли понести, потому что гитлеровцы с середины 1944 года уже не могли бросить против англо-американцев столько дивизий, сколько требовалось, чтобы сбросить их в море. К тому же в немецкой армии стала чувствоваться деморализованность, солдаты вермахта теряли веру в фюрера и в победу.

В отличие от ожесточенных боев против советских войск, немцы в общем вяло оказывали сопротивление союзникам, высадившимся в Западной Европе, на юге Италии и в Греции. Этому было много причин — не только апатия и безверие, охватывавшие солдат фюрера. Здесь была замешана и большая закулисная игра, которую за спиной Советского Союза пытались вести с англичанами и американцами люди из близкого окружения Гитлера. В частности, по этому поводу оставил достаточно правдивые воспоминания начальник стратегических служб США известный разведчик Аллен Даллес. Высшие чины из германского генералитета, посвященные в эту тайну, старались «заморозить» действия своих войск против англо-американцев, перейти к обороне и разными отговорками ввести фюрера в заблуждение. (В случае договоренности с союзниками участники заговора из германской военной элиты планировали устроить государственный путч и уничтожить Гитлера вместе с преданными ему фанатичными нацистами, поскольку в генералитете после 1944 года отчетливо поняли, что Гитлер своей политикой ведет Германию к полной катастрофе.) В связи с этим союзники и наступали с такой легкостью, с малыми жертвами. Хотя в начале открытия второго фронта отборные германские части показали свою силу и как следует потрепали союзников в Западной Европе.

По этому поводу министр пропаганды третьего рейха Геббельс 27 марта 1945 года писал в своем дневнике: «В настоящий момент военные действия на Западе являются для противника не более чем детской забавой. Ни войска, ни гражданское население не оказывают ему организованного и мужественного сопротивления…»

Когда же советские части с большими потерями все же форсировали Одер и Берлин оказался под прямой угрозой, западные германские части толпами стали сдаваться союзникам без всякого сопротивления, чем обеспечили стремительное продвижение англо-американцев к Берлину. Если бы немцы дрались более стойко, то встреча советских войск с союзниками произошла бы не на Эльбе, а много западнее.

В эти же дни и недели Черчилль и его особо доверенные специалисты тайно разрабатывали план начала войны против СССР, чьи войска оказались уже на подступах к Берлину. Союзники панически боялись, что Сталин завладеет огромной европейской территорией и его войска повернут на юг, чтобы вторгнуться в Северную Италию, где были германские дивизии, начавшие капитулировать перед англо-американцами.

Вот в этом заговоре союзников и проявилась их политическая ненависть к Советской России. То, что русские солдаты разгромили фашизм, от которого так натерпелись англичане, под рабством которого находилась Франция — все это уже отходило на второй план перед новым политическим миражом — призраком коммунизма. Для Сталина же это была возможность осуществить давнюю утопическую идею большевиков времен революции — сделать явью перманентное распространение коммунизма. Только теперь эта идея распространялась не через мятежи рабочих, как мечталось раньше — эту идею на штыках принесли в Европу сотни тысяч советских солдат. Это уже был явный экспорт революции, о чем Сталин вслух говорил только с доверенными людьми.

Замышляя глобальную войну против большевизма в Европе, Черчилль пытался воплотить иезуитское предсказание сенатора штата Миссури Г. Трумэна, о котором Черчилль до смерти Рузвельта слышал. А Трумэн при затягивании открытия второго фронта как-то сказал: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше, хотя я не хочу победы Гитлера ни при каких обстоятельствах» (История Второй мировой войны 1939–1945. М., 1975, т. 4, с. 34).

И советские воины весной 1945 года продолжали с ожесточением убивать немецких солдат, верных Гитлеру. А фашисты убивали наших. Как стало достоверно известно только в 1993 году, когда был снят гриф секретности с документов о Берлинской операции, советские войска безвозвратно потеряли при штурме германской столицы 78 тысяч человек. А в бытность СССР в исторических книгах о войне фигурировала «официальная» цифра 60 тысяч человек или «более 60 ТЫСЯЧ» убитых и пропавших без вести.

…Потому союзники и Черчилль, в частности, между тем размышляли над вариантами сверхсекретной операции советских войск в Европе под названием «Немыслимое». Да, это было действительно немыслимое предательство по отношению к советским воинам — к живым и павшим — которые фактически своим героизмом спасли английскую армию от полного разгрома, а население британских островов от рабства в случае высадки германского десанта в начале войны. И это предательство Черчилль планировал, как стало известно из рассекреченных в 80-е годы английских источников, осуществить при помощи сдавшихся в плен союзникам боеспособных, опытных германских частей! То есть — повернуть штыки союзных войск вместе с недобитыми фашистами против уставших от длительной войны советских солдат. План этой операции разрабатывался высшим органом военного руководства вооруженных сил Великобритании — комитетом начальников штабов. Цель операции состояла в том, чтобы принудить первыми боевыми ударами подчинить Россию политическому диктату Великобритании и США.

Но это означало сразу же после победы над фашизмом начать Третью мировую войну! Вот и весь секрет нерешительности США и Англии при осуществлении предложения СССР о создании мировой системы коллективной безопасности. Британское правительство, отсиживаясь со своими войсками на островах, ждало, когда СССР разобьет чрезвычайно опасную для буржуазного мира фашистскую Германию, а затем рассчитывало напасть на ослабевшего (по их расчетам) победителя. Но не тут-то было; победитель был не так слаб, как этого хотелось реакционным британским и американским политикам.

Оценивая расстановку сил, они вынуждены были признать абсолютно верные выводы, сделанные в документе, подписанном фельдмаршалом А. Бруком (начальником Имперского генштаба) и начальниками штабов ВМС и ВВС.

В документе так оценен и отмечен наступательный и оборонительный потенциал Советской Армии: «…Вооружение русской армии совершенствовалось на протяжении всей войны и находится на хорошем уровне, не уступает другим великим державам. Известны случаи, когда немцы заимствовали некоторые виды вооружения. Из соотношения сухопутных сил сторон ясно, что мы не располагаем возможностями наступления с целью достижения быстрого успеха. Мы считаем, что, если начнется война, достигнуть быстрого ограниченного успеха будет вне наших возможностей и мы окажемся втянутыми в длительную войну против превосходящих сил. Более того, превосходство этих сил может непомерно возрасти, если возрастут усталость и безразличие американцев и их оттянет на свою сторону магнит войны на Тихом океане. В этой обстановке русские будут располагать силами для наступления к Северному морю и Атлантике».

Этот неутешительный для Черчилля и его сторонников стратегический вывод был подтвержден в сентябре 1945 года на совещании главнокомандующего союзными силами в Европе генерала Д. Эйзенхауэра и британского фельдмаршала Б. Монтгомери.

Так Черчиллю, давшему слово по договору с СССР не вступать в контакты о представителями разваливающейся Германии, не заключать с ними перемирия, не удалось реализовать своего предательства и развязать Третью мировую войну. Сил не хватило для этого. И в данном случае приходится признать, что милитаризация советской экономики, нещадная эксплуатация трудящихся и заключенных на оборонных заводах имела свой единственный плюс: мир и уставшая Советская страна нарастили такой оборонный и наступательный потенциал, что устрашили вероломных бывших союзников и не дали им развязать Третью мировую войну, которая при скором изобретении атомной бомбы в США и СССР могла бы обернуться межконтинентальной радиоактивной катастрофой и, возможно, погубила бы европейскую цивилизацию…

Черчиллю не удалось утаить свои замыслы: советское руководство получило соответствующую информацию от своей разведки. Сталин и Генштаб тут же приняли меры для противодействия: были в кратчайшие сроки перегруппированы советские войска в Европе, укреплена оборона занятых позиций, детально изучена дислокация войск противника. Это еще более отрезвило консерваторов и реакционеров из британского правительства и генштаба. К тому же в общих чертах союзники знали тогда результаты европейского похода Сталина. Сейчас же мы по архивным документам можем достоверно сказать, что советская 7-миллионная армия на протяжении почти 15 месяцев вела бои на территории 13 стран. За это время были разгромлены 607 дивизий германцев и их сателлитов, взяты в плен 2,5 миллиона солдат и офицеров противника. С такой вооруженной мощью, бесспорно, быстро справиться союзники не смогли бы, тем более что на некоторых участках линии встречи с союзниками наши войска имели в живой силе и технике превосходство в 3–5 раз!

Не оправдался расчет и на моральную усталость советских солдат. Когда пал Берлин, наших воинов и весь народ в тылу охватила радость, чувствовался значительный духовный подъем. Народ увидел перед собой перспективу мирной, спокойной жизни на многие-многие годы. А перенесшие несправедливость репрессий на время поверили, что Сталин учтет героические заслуги в войне, самоотверженность самих бывших осужденных, попавших на фронт и заключенных в лагерях, работавших на оборонных объектах — учтет, поймет верность народа ему и партии — и все простит, восстановит справедливость. Сталкиваться с многомиллионной страной, имевшей опыт ведения тяжелейшей войны, со страной, охваченной восторгом победы, для союзников, затеявших подлую провокацию, было чрезвычайно опасно. «В гневе на предателей, игравших лицемерно в союзников, наши бойцы смели бы их части в считанные недели, и наши танки вышли бы к Ла-Маншу», — считал один из ветеранов тех событий, полковник в отставке В. Аркадьев, когда на пресс-конференции в Москве 8 мая 1992 года ему в числе других героев войны задали вопрос о возможном предательстве англичан. И это, думается, верный ответ.

А в мае 1945 года Черчилль перед журналистами рассуждал о великой роли Советского Союза. Он тогда еще не отказался от своих зловещих тайных планов. Но, как свидетельствуют архивы и воспоминания людей из окружения Сталина, тот прекрасно помнил об антисоветизме Черчилля и считал его двурушником. Вот что о хитром премьер-министре Великобритании говорил сам Сталин: «Черчилль всегда был антисоветчиком номер один. Он им и остался». Этой фразой сказано много, — о чем знал Сталин из разведдонесений, он не предавал широкой огласке.

Черчилль не был до конца искренним и на Потсдамской конференции (17 июля — 2 августа 1945 года), на которой окончательно решались вопросы послевоенного устройства Европы и в особенности Германии. Насчет Германии разговор между Сталиным, Черчиллем и Рузвельтом начался задолго до победы — с 1943 года. И об этом, думается, надо рассказать подробнее, затрагивая наиболее важные моменты, которые до сих пор историками с разными убеждениями трактуются неоднозначно.

Что же касается замыслов Черчилля против СССР, то они не удались, как не удались ранее замысли белогвардейцев, эмигрантов-политиков, антикоммунистов-террористов сокрушить одним махом «Империю СССР». Только некоторые дальновидные реалисты вроде А. Деникина или барона Будберга еще в 30-е годы поняли, что окрепший социализм в СССР извне не сокрушить нашествием одной-трех капстран. А для массового похода, для создания гигантской армады против СССР буржуазные страны были не готовы из-за своей разобщенности, межгосударственных споров, конкуренции и претензий. Как ни странно, о длительности процесса развала СССР — возможно, на протяжении многих десятилетий! — заговорили прозревшие военные, но не политики. Эту мысль в значительной мере углубил перед смертью религиозный философ Н. Бердяев, сказавший, что в итоге «сам народ, подчинившийся тирании и диктату Сталина, решит, как ему жить дальше — с Сталиным или без него». Это была поистине провидческая фраза, не обнародованная Бердяевым, открыто не высказывавшимся против Сталина, но — записанная в его дневнике в одном ряду с другими короткими и удивительно точными философско-аналитическими мыслями.

В 1945 году СССР хотя внутренне основательно и подточил себя сталинскими репрессиями, частично подорвал веру людей в справедливость ВКП(б), но был достаточно могуч и даже «прирастал территориями» после триумфального европейского похода против Гитлера.

Уинстон Черчилль, Гарри Трумэн и Иосиф Сталин на Потсдамской конференции. 1945 г.

После Потсдамской конференции среди российских эмигрантов ходила едкая фраза — «Как покраснела Европа…». Тогда стало окончательно ясно, что советские коммунистические войска не оставят страны Восточной Европы. «Спасибо хоть из Австрии уберутся: американцы на них надавили, — поговаривали среди эмигрантов. — А Польша, Чехия, Венгрия уж точно будут «красными, коммунистическими». И эти оракулы не слишком ошиблись. В ближайшие годы курс на строительство социализма провозгласили в Румынии, в Болгарии и Югославии. Но социализация оккупированных Советской Армией стран и части Германии началась еще тогда, когда наши дивизии не вышли на государственную границу СССР и не вторглись в Германию.

Дележ Европы между союзниками и СССР начался с ноября 1943 года, когда в Лондоне, в соответствии с решениями Московской конференции министров иностранных дел, взялись за подготовку к созданию Европейской консультативной комиссии (ЕКК), призванной рассмотреть принципы устройства послевоенной Германии и в общем-то всей Европы. ЕКК поначалу была главным органом трех держав — СССР, США и Великобритании, затем, с конца 1944 года, в ЕКК вошли представители Франции. Представителем министерства иностранных дел Англии был назначен заместитель министра иностранных дел У. Стрэнг, представителем СССР — Ф. Т. Гусев, от США — Д. Вайнант. Председательствовать было решено по одному представителю в течение месяца в порядке старшинства, с учетом пребывания в звании посла — сначала Вайнант, затем Гусев и Стрэнг. Чем-то этот график председательствования напоминал заседание древнего совета старейшин в условиях ротации старшин при первобытной демократии. Но такой график понравился всем главам правительств, которые занялись переделом Европы.

Наиболее суетливым, деятельным, наиболее озабоченным судьбой Европы и Германии в этой организации было председательство Англии. Когда потребовалось каждой стороне выработать условия капитуляции Германии, то англичане в своих интересах приложили к условиям капитуляции обширный «Проект условий перемирия с Германией».

За словом «перемирие» таилась надежда некоторых кругов в Лондоне утвердить этот документ, заключить с Германией перемирие, а не громить ее до конца, как вознамерился Сталин, и тем самым сохранить промилитаристскую Германию без Гитлера и нацистской партии для последующего возможного использования ее в войне против большевистской России. Но благодаря Сталину перемирие с фашистами не состоялось…

На заседании ЕКК обсуждался и меморандум «Военная оккупация Германии». Планировалось разместить союзные оккупационные силы в трех главных зонах и выделить район Большого Берлина в «совместную зону, которая будет оккупирована специально отобранными войсками, представляющими в соответствующей пропорции все союзные СИЛЫ» (Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ, ф. 06; оп. 6, п. 69, д. 832, л. 64–67).

Условия капитуляции, выдвинутые США в меморандуме от 25 января 1944 года, почти ничем не отличались от условий Великобритании, за исключением последнего пункта: «обязательства нести оккупационные расходы». Это обязательство и бремя должна была нести поверженная Германия. Да, тут американцам не откажешь в предприимчивости. Но требование, в общем-то, справедливое.

Советская сторона пока медлила с представлением в ЕКК своих конкретных предложений. Историки последующего времени считают, что это промедление было умышленным со стороны сталинского окружения, которое хотело вначале ознакомиться с условиями капитуляции Германии, которые разрабатывали союзники. Если действительно так, то это неплохой политический ход, и в нем угадываются осторожность и хитрость Сталина как опытного политика.

26 января 1944 года подала свой голос и французская миссия, разославшая правительствам СССР, США и Англии меморандум об экономическом разоружении Германии. Французы вспомнили роковую ошибку западных держав и США, развивавших с конца 20-х годов торговлю с Германией, продававших ей даже стратегические материалы через третьи страны и тем самым помогавших фашистам создать ударные силы, позволившие Гитлеру покорить Европу. И разгромить Францию в том числе. Оскорбленные французы в своем меморандуме давали анализ этих роковых ошибок в экономической политике по отношению к Германии между мировыми войнами и указывали на опасность их повторения. Однако этот документ не был принят во внимание представителями трех держав в ЕКК (АВП РФ, ф. 029, оп. 12, п. 67, д. 2, л. 1—31).

Советский проект документа об условиях капитуляции Германии разрабатывался в Комиссии по перемирию, которую возглавлял К. Е. Ворошилов. Тогда, в 1943 году, Сталин еще не отвергал возможности перемирия с Германией во имя сохранения жизней сотен тысяч советских солдат. Но при условии, что незамедлительно союзниками будет открыт второй фронт, который нанесет сокрушительные удары в тыл гитлеровцам и поставит Германию в критическое положение, что заставит немцев запросить мира. Однако второй фронт не открывался до середины 1944 года. И тогда Сталин, введя войска в Германию, отказался от возможности перемирия с фашистами, которых можно было теперь добить. К началу 1944 года такой документ был создан советской Комиссией. Он содержал 158 статей плюс отдельный протокол и два приложения.

В ЕКК наша Комиссия представила проект кратких, в основном военных условий капитуляции Германии. Этот проект был утвержден Сталиным и 13 февраля 1944 года направлен в Лондон. Советская сторона составила условия более конкретно: например, требовала создания вокруг Берлина 10—15-километровой зоны для оккупации тремя державами Австрии. С 18 февраля по июль 1944 года ЕКК обсуждала условия капитуляции фашистов. И тут в середине апреля Черчилль попытался вильнуть в сторону от общих соглашений: он обратился к Рузвельту с предложением смягчить условия капитуляции. Об этом представитель США Д. Байнаит сообщил советскому послу Ф. Т. Гусеву в беседе 18 апреля 1944 года.

Сейчас, после изучения редких архивных материалов и воспоминаний лиц из окружения Черчилля, можно сделать вывод, что британский премьер мягкими условиями капитуляции хотел сохранить Германию в виде своеобразного буфера между союзниками и СССР, ввести более мягкий режим оккупации, что позволило бы британцам в удобный момент быстро собрать на своей стороне разоруженные части вермахта. Одновременно смягченный контроль на оккупированных территориях оставлял лазейки для подпольных действий оставшихся фашистов, для расширения их связи с англо-американскими спецслужбами. (Вспомним, что даже при довольно строгих условиях капитуляции и контроля союзники позволили полковнику, а затем генералу Гелену сразу после войны создать в западной оккупированной зоне солидную разведшколу и спецслужбу, готовившую агентов против СССР). Рузвельт отверг предложение Черчилля, считая, что «принцип безоговорочной капитуляции должен быть полностью применен в отношении Германии».

Наконец, 25 июля 1944 года после продолжительных обсуждений, споров и соглашений члены ЕКК подписали текст документа «Безоговорочной капитуляции Германии», который содержал 14 статей. Советские войска еще вели кровопролитные бои, не вышли полностью на государственную границу. Документ вступил полностью в силу, когда его утвердили правительства государств, чьи представители входили в Европейскую консультативную комиссию. В Москве принципы «Безоговорочной капитуляции Германии» утвердили 21 августа 1944 года, в Лондоне — 21 сентября, а раньше всех под документом расписался в Вашингтоне Рузвельт — 9 августа.

Интересен один из фактов истории расчленения Германии. Первыми тут забеспокоились, естественно, англичане — как бы Союз не получил больше территории, чем они, как бы Британия не осталась обделенной. Этот эпизод выглядит сейчас несколько трагикомедийно: англичане беспокоятся о дележе шкуры злобного медведя, с которым один на один дерется вспотевший и подуставший русский Иван.

Еще 23 января 1944 года поверенный в делах Великобритании в Москве Д. Бальфур направил в Народный комиссариат иностранных дел (НКИД) ноту (!), в которой по поручению своего правительства напоминал о том, что ЕКК должна в соответствии с решением Тегеранской конференции заняться изучением порядка расчленения Германии. В ноте отмечалось не без проявления деловой корыстной озабоченности: «Так как этот вопрос является одним из чрезвычайно сложных и весьма важных вопросов для планирования послевоенного периода, то мое правительство весьма заинтересовано, чтобы он был подвергнут как можно скорее обсуждению Европейской консультативной комиссией. Господин Иден предлагает поэтому организовать работу так, чтобы этот вопрос был включен в повестку дня заседания ЕКК 26 января, когда будет предложено, чтобы комиссия создала специальный комитет для изучения затронутых проблем» (АВП РФ, ф. 06, оп. 6, п. 35, д. 330, л. 1). По смыслу цитаты можно заключить, что англичане изначально стремились инициативу в вопросе территориального дележа Германии взять в свои руки.

Но в данном случае как никогда играл роль военно-политический авторитет государства — члена антигитлеровской коалиции.

Авторитет, а не только инициатива. И этим высоким и непререкаемым авторитетом обладал среди трех стран только СССР. Страстное желание англичан начать обсуждение дележа Германии было удовлетворено, и Стрэнг в ЕКК тут же внес на рассмотрение «Проект положения о комитете» по расчленению Германии. Стрэнг явно торопил присутствовавших, поскольку известно, что представитель США Вайнант заявил, что «этот вопрос является слишком важным для поспешного выражения мнения и что он предпочитает обсудить его на другом заседании».

Советская сторона во главе со Сталиным тоже не торопилась, все тщательно взвешивала и размышляла — не только над будущей судьбой германского народа, зараженного бациллой фашизма, но и над политическими маневрами в ЕКК Британии и США. Тут Сталин и его советники по этому вопросу действовали по старинному русскому принципу «семь раз отмерь…». Потому 18 февраля 1944 года на третьем заседании ЕКК, где опять рассматривался проект о комитете по расчленению Германии, советский представитель заявил, что «он еще не имеет достаточных материалов и экспертов в своем распоряжении. Поэтому он не в состоянии высказать свое мнение о предложенном положении» (АВП РФ, п. 70, д. 838, л. 27).

Тогда Стрэнг попытался было предложить обсуждать накопленные по проблеме материалы «без учреждения формального комитета, а может быть, путем устройства заседания между членами делегаций Соединенного Королевства, Соединенных Штатов в присутствии члена секретариата, а если возможно, представителя советской делегации». По сути, это было завуалированное навязывание своего мнения по оргвопросам и ходу обсуждения дележа Германии. На что советский представитель хладнокровно ответил «нет» следующим образом: он «еще не готов к тому, чтобы поручить члену своей делегации присоединиться к работе…». Этим он дипломатично дал понять, что Британия и США имеют полную свободу обсуждать вопрос расчленения Германии самостоятельно (в предварительном состоянии, так сказать), но все равно без СССР проблема окончательно сформулирована не будет, не будет решена. При всем критическом отношении к сталинской внешней политике можно признать в данной ситуации правоту советской стороны. Больше данная проблема на заседаниях ЕКК в 1944 году не поднималась…

Члены ЕКК начали ломать копья и при обсуждении вопроса «О зонах оккупации Германии и управлении «Большим Берлином». Британия и США предложили такие планы, согласно которым хотели держать под взаимным контролем советские оккупационные силы, а не только сами германские зоны. В таком случае СССР не мог бы без ведома союзников и незаметно для них в случае обострения военно-политической ситуации на оккупированных территориях ввести в них свои дополнительные спецвойска — для безопасности интересов СССР в Европе. Меморандум Англии от 15 января 1944 года предлагал: «…в каждой зоне оккупации должны быть воинские контингенты двух других держав и заинтересованных малых государств». Этот «коктейль» из контингентов разных стран был на руку британским политикам, спецслужбам и Генштабу. Американцы предлагали несколько иной вариант. Германия, не считая района Берлина и Австрии, делится на три зоны оккупации: восточная зона, без Берлина, оккупируется силами СССР; северная и южная — силами США и Соединенного Королевства; район Берлина оккупируется совместно тремя странами; для осуществления единообразия в политике оккупации назначаются офицеры связи; командующие в своих зонах отвечают за поддержание правопорядка; оккупации подлежит территория Германии в границах на 1 января 1938 года (АВП РФ, д. 830, л. 138–139).

Советская же сторона была не согласна с предложенными вариантами, поскольку усматривала в них ущемление своих политических и стратегических интересов. Делегация СССР настаивала на том, чтобы каждая из зон занималась войсками лишь одной державы-победительницы. Кроме того, она возражала против предложенной англичанами оккупации Восточной Пруссии польскими войсками или смешанными войсками союзников (АВП РФ п. 70, д. 836, л. 22).

Тут можно понять возмущение Кремля даже при отрицании многих положений его внешней и внутренней политики! Какое отношение союзники или поляки имели к Восточной Пруссии, где они не пролили ни капли крови и которая была полностью завоевана ценой жертв советских воинов! Достаточно вспомнить кровавую мясорубку при взятии Кёнигсберга — и больше доводов, на наш взгляд, не требуется!

А между тем американцы и англичане, претендуя на ввод своих войск в Восточную Пруссию, тем самым планировали на годы расположиться вместе со своими спецслужбами вблизи России — прямо на границе с нею. С другой стороны, эти претензии союзников звучали по меньшей мере глупо, несуразно, как бы в расчете на наивность советского правительства. Не там англо-американцы искали простаков. И когда Сталин старался держать союзные войска подальше от советской территории, он тем самым ограждал от возможной опасности (а она настала в годы «холодной воды», когда западные провокации в Восточном Берлине были довольно частым явлением. — Авт.) мирное население России, занявшееся мирным строительством и устройством своей жизни. Так что в данном случае Сталин защищал не только интересы своего коммунистического тоталитарного государства, но и интересы простых тружеников СССР.

В итоге обсуждения ЕКК утвердила 12 сентября 1944 года «Протокол соглашения между правительствами СССР, США и Соединенного Королевства о зонах оккупации Германии и об управлении «Большим Берлином» и приняла решение передать его на утверждение трех правительств. Однако этот документ не разрешил споры о границах зон между союзниками и СССР. Лишь 14 ноября 1944 года спорные вопросы были урегулированы, и в документ внесены соответствующие поправки. Англия утвердила окончательный вариант раздела Германии 5 декабря 1944 года, США — 2 февраля 1945 года, СССР — 6 февраля 1945 года.

Но, как свидетельствуют архивные материалы отношений между СССР и его бывшими союзниками в последующие годы, правительственные документы США и Великобритании, союзники остались недовольны дележом Европы — они надеялись дипломатическим путем заставить СССР, его войска покинуть полностью Германию, а возможно и все остальные страны Восточной Европы. Но Сталин добился своего — ряд стран, пограничных с СССР, стали социалистическими. Сталин навязал этим народам коммунистическую внутреннюю и внешнюю политику, сделал на десятилетия подконтрольными правительства Румынии, Болгарии, Чехословакии, Венгрии, Польши, ГДР. После крушения фашистской Германии СССР обрел новые сферы влияния, где утвердился на долгие годы — до конца горбачевской перестройки.

Что касается Великобритании и США, то они и между собой достаточно поинтриговали и поспорили насчет послевоенных судеб Германии и Европы и границ своих оккупационных зон. Однако к теме нашей книги этот довольно пространный вопрос не имеет отношения. Главное для нас в том, что при всех своих взаимных противоречиях после войны Англия и США объединились против СССР в авантюрной, провокационной «холодной войне». Тут они выступили в значительной мере «крушителями», подрывавшими идеологические устои СССР и социалистического блока, о чем впоследствии будет рассказано подробнее. А в развитии рассматриваемой сейчас проблемы гораздо интереснее непосвященному читателю будет узнать о тайных замыслах в отношении судьбы Германии, о внутриправительственных сомнениях сподвижников Сталина. Эти факты стали известны лишь после развала СССР.

Однако есть еще и документы, которые десятилетиями не предавались огласке, и они свидетельствуют о том, что при определенном стечении обстоятельств будущее Германии могло быть иным — и отнюдь не в пользу немецкой нации. Вариант, о котором мы поговорим, был бы намного более унизительным для немцев, чем тот, который получил свое официальное воплощение после Потсдамской конференции.

Усматривая даже в будущей поверженной Германии затаившегося потенциального врага, которого могут использовать коварные англичане, осмотрительные советские просталинские политики из Наркомата иностранных дел уже с начала 1944 года стали разрабатывать варианты «военно-политического обезвреживания Германии на многие десятилетия». 11 января 1944 года заместитель наркома И. М. Майский направил Молотову составленную лично им записку о будущем устройстве мира и послевоенного урегулирования.

О разделе о Германии Майский писал, что следует стремиться к возможно более полному «обезвреживанию» Германии на срок 30–50 лет. Для этого замнаркома предлагал: оккупировать не менее чем на 10 лет стратегически важные пункты; раздробить Германию на ряд более или менее независимых государственных образований; осуществить военное, индустриальное и идеологическое разоружение немцев; взыскать с Германии репарации и, в частности, репарации трудом; сурово наказать преступников войны (АВП РФ, ф. 06, оп. 6, п. 17, д. 145, л. 5–8).

Что же подразумевается под «репарацией трудом»? Конкретно в документе об этом не говорится, но можно предположить, что эти репарации являли бы собой часть производственной продукции в послевоенной Германии, а возможно, и значительную часть заработка немецких трудящихся, переведенную в советские рубли. Крайний вариант трактовки «репарации трудом» — вывоз части трудоспособного населения Германии в Советский Союз для восстановления разрушенного войной хозяйства. Чем бы этот вывоз был чреват для немцев, не знакомых с гулаговской системой, — можно только вообразить.

В марте 1944 года Комиссия по подготовке мирных договоров и послевоенного устройства при НКИД во главе с М. М. Литвиновым представила Сталину обширную записку «Обращение с Германией». В главе «О государственном переустройстве Германии» значилось, что «действительное, эффективное препятствие возрождению германского военного потенциала может быть создано только расчленением Германии, т. е, разделением ее на отдельные, совершенно независимые государства». Можно представить себе ужас немецких патриотов, психологически и идеологически воспринимавших свое существование только в единой Германии, если бы предложения Майского и Литвинова действительно реализовались и, к примеру, Саксония с Баварией стали бы отдельными (!) государствами со всеми соответствующими институтами управления и охраны границ?! По сути, это было бы для немцев возвращением в XVIII век, когда страна была раздроблена на несколько княжеств, графств, среди которых силой выделялось только Прусское королевство.

Далее в записке М. М. Литвинова предлагалось конкретное членение Германии на государства: «При всех условиях необходимо настаивать на отделении от Германии Пруссии и на выделении Рейнланда, Вестфалии, Саарской области и Гессен-Нассау, образующих одно независимое государство. Желательно выделение из Пруссии также Ганновера, который мог бы образовать вместе с Ольденбургом и Бременом отдельное государство». В южной части Германии по плану Литвинова и его помощников предлагалось образовать еще четыре (!) государства: Саксонию, Баварию, Вюртемберг и Баден.

Учитывая, что немцы будут всячески противиться расчленению своей страны и стараться сохранить единство, Литвинов цинично писал, распоряжаясь судьбами и воззрениями простых немцев, как Бонапарт: «Пусть немцы носятся с идеей объединения, но они не смогут его осуществить в течение по крайней мере многих десятков лет, в течение которых можно будет пользоваться благами мира» (АВП РФ д. 142, л. 3–4, 24–26, 77–78, 108–109).

Несомненно, более трезво мыслящие советники Сталина поняли, какую бомбу замедленного действия закладывает слишком энергичный и эмоциональный Литвинов под послевоенное мирное устройство Европы. Немцы ни на минуту, никогда и ни при каких условиях и обстоятельствах в силу своей национальной психологии и непокорности духа не согласились бы с дроблением своей родины на 6 государств! Неизбежно в каждом из насильно образованных малых государств возникли бы подпольные комитеты по борьбе за объединение Родины, по борьбе с русскими, коммунистическими оккупантами. И эти комитеты, связавшись между собой, создали бы мощное подпольное движение, которое невозможно было бы подавить, потому что на патриотических началах оно бы пользовалось широчайшей материальной и моральной поддержкой простого населения.

Такие комитеты по объединению Германии нашли бы поддержку и у спецслужб союзников, которые бы не упустили такую прекрасную возможность расшатать правопорядок в советской оккупационной зоне и вызвать там широкое народное возмущение, переходящее в вооруженное народное восстание против «коммунистических поработителей». Потом, конечно, сохраняя свое влияние и присутствие в Западной Германии, союзники нашли бы как утихомирить народ и создали бы единое западногерманское государство с присутствием своих военных баз. Западная Германия (ФРГ) и была создана союзниками в противовес коммунистической ГДР.

Иными словами, план Литвинова, обеспечивающий на много лет «блага мира», явно не подходил практичному в политике Сталину. Вождь мог пойти на авантюру (и то продуманную) внутри страны. Например, устроить репрессии, чтобы устранить всех недовольных сверху донизу, но во внешней политике такие авантюры, чреватые Третьей мировой войной, ему явно не подходили. И, тем не менее, 14 марта 1944 года записка «Обращение с Германией» была обсуждена на частном (!) совещании членов комиссии по подготовке мирных договоров. На совещании присутствовали: М.М. Литвинов, С.А. Лозовский, д. 3. Мануильский, Я.З. Суриц, Б. Е. Штейн, М. М. Юнин.

Разговор главным образом шел о максимальном уменьшении промышленного потенциала Германии, и в этой связи обсуждался вопрос о ее расчленении. Штейн аргументированно заметил, что разделение Германии может натолкнуться на большие трудности как внутри немецкой страны, так и со стороны Англии и Америки.

Литвинов ответил, что он учитывал при написании записки трудности, оговоренные Штейном. Литвинов считал, что теоретически, при условии длительного согласия между тремя великими державами, можно в принципе совершенно обезвредить Германию путем разоружения и репараций. Если союзники ослабят контроль в своих оккупационных зонах и станут поощрять вооружение и милитаризацию Германии, то этому как раз и можно воспрепятствовать разделением страны на государства.

Безусловно, это был отличный стратегический план с точки зрения ярко выраженного коммунистического тоталитаризма. Но, как уже упоминалось, Сталин не хотел лишних конфликтов с союзниками сразу после войны, не хотел и возникновения антикоммунистическою подполья в случае мелкого дробления Германии. А Литвинов, утверждая свою идею, подчеркивал: «Вновь вооружить расчлененную на множество независимых государств Германию и вновь превратить ее в мощное промышленное государство — дело многих и многих десятилетий. И только в этом я вижу смысл расчленения» (АВП РФ, л. 118).

Но, к счастью, Германию постигла менее печальная участь, из двух зол ей досталось меньшее (в немалой степени благодаря упрямству союзников на переговорах с советской делегацией) — она до 1990 года была разделена на два государства. День, когда рухнула печально знаменитая Берлинская стена, стал днем желанного для немцев начала объединения страны, Родины. И в социально-психологическом, моральном, идеологическом аспектах это тоже был мучительный процесс для самих немцев из «разных половинок государства» — процесс не менее сложный и противоречивый, неоднозначный, чем падение страны в не столь далеком прошлом.

* * *

Прекрасный повод для начала широкой социализации стран Азии Сталин усматривал в разгроме Японии, угрожавшей границам и территориальной целостности СССР. Сталина устраивало и то, что в международной политике его нападение на Японию было вполне оправдано обязательствами перед влиятельными союзниками — в первую очередь перед США, ввязавшимися в войну с Японией после разгрома американского флота в Пёрл-Харборе 7 декабря 1941 года.

Разделенная Германия

Уже на следующий день после пёрлхарборской катастрофы Ф. Рузвельт через посла СССР в Вашингтоне М. М. Литвинова высказал советскому правительству пожелание об участии СССР в войне против Японии (История Второй мировой войны. 1939–1945, т. 11, с. 30). С такой же просьбой к СССР обратилась и Великобритания, имевшая в Тихом океане свои колониальные интересы. Однако ситуация в начале войны с Гитлером, частые поражения советских войск, огромные потери материальных и людских ресурсов не позволили Сталину тогда же напасть на Японию и повести войну на два фронта: Россия бы просто не выдержала такого напряжения.

Вопрос участия СССР в антияпонской кампании не упускался американцами из виду при подготовке к каждой значительной союзнической конференции. Так, для встречи в Москве 19–30 октября 1943 года министров иностранных дел СССР, США и Великобритании была подготовлена инструкция американского Объединенного комитета начальников штабов (ОКНШ), в которой указывалось: «Полное участие России в войне против Японии после разгрома Германии имеет важное значение для более быстрого и сокрушительного разгрома Японии с наименьшими потерями для Соединенных Штатов и Великобритании».

Вопрос участия СССР в войне на Дальнем Востоке обсуждался и на Тегеранской конференции в 1943 году. Тогда Сталин пообещал оказать помощь союзникам, но только после разгрома Германии. Обращаясь за помощью к Советам, политики союзников понимали, что Москва, несомненно, захочет иметь свою военно-стратегическую выгоду, что означало бы дальнейшее укрепление СССР на Дальнем Востоке и распространение прокоммунистических настроений в воюющем против японцев Китае. Такой расклад политических «карт» не устраивал американцев, но они ничего не могли поделать, так как без СССР разгромить Японию не представлялось возможным. Во-первых, ведению успешных боевых действий против японцев мешали огромные расстояния, и США не могли высадить на японские острова эффективный десант ввиду его вероятного разгрома. Таким образом, вопрос капитуляции Японии всецело зависел от слова Сталина. Сталин же в первую очередь на вполне справедливых основаниях хотел вернуть России Южный Сахалин и Курильские острова, захваченные японцами в войне 1904 года.

Территориальные претензии СССР на Дальнем Востоке поддерживались и союзниками. В связи с этим нам представляется важным соглашение, подписанное в Ялте 11 февраля 1945 года главами СССР США и Великобритании. Вот полный текст этого документа, на основании которого после разгрома Японии Сталин проводил свою политику в Азии и особенно в Китае.

«Руководители Трех Великих Держав — Советского Союза, Соединенных Штатов Америки и Великобритании — согласились в том, что через два-три месяца после капитуляции Германии и окончания войны в Европе Советский Союз вступит в войну против Японии на стороне Союзников при условии: сохранения статус-кво Внешней Монголии (Монгольской Народной Республики); восстановления принадлежащих России прав, нарушенных вероломным нападением Японии в 1904 году, а именно:

а) возвращение Советскому Союзу южной части о. Сахалина и всех прилегающих к ней островов;

б) интернационализация торгового порта Дайрена с обеспечением преимущественных интересов Советского Союза в этом порту и восстановления аренды на Порт-Артур как на военно-морскую базу СССР;

в) совместной эксплуатации Китайско-Восточной железной дороги и Южно-Маньчжурской железной дороги, дающей выход на Дайрен, на началах организации смешанного Советско-Китайского общества с обеспечением преимущественных интересов Советского Союза, при этом имеется в виду, что Китай сохраняет в Маньчжурии полный суверенитет.

3. Передачи Советскому Союзу Курильских островов.

Предполагается, что соглашение относительно Внешней Монголии и вышеупомянутых портов и железных дорог потребует соглашения генералиссимуса Чан Кайши. По совету Маршала И. В. Сталина Президент примет меры к тому, чтобы было получено такое соглашение.

Главы правительств Трех Великих Держав согласились в том, что эти претензии Советского Союза должны быть безусловно удовлетворены после победы над Японией. Со своей стороны Советский Союз выражает готовность заключить с Национальным Китайским Правительством пакт о дружбе и союзе между СССР и Китаем для оказания ему помощи своими вооруженными силами в целях освобождения Китая от японского ига.

И. Сталин Ф. Рузвельт Уинстон С. Черчилль.

11 февраля 1945 года».

(Крымская конференция, с. 254–255.)

Таким образом, за свою вооруженную помощь Америке СССР получил международное право вторгнуться в Китай для поддержки правительства Мао Цзэдуна. Консервативные антисоветские круги в Вашингтоне и Лондоне были крайне недовольны этим решением глав своих правительств, так как стало ясно, что СССР получит огромные возможности при формировании послевоенного устройства ряда государств Азии — Китая и Кореи. Генерал Макартур писал вскоре после Крымской (Ялтинской) конференции: «Меня сейчас больше беспокоит вероятность вступления России в войну против Японии и Маньчжурии, а это значит, что наше внимание должна занимать судьба северных и приморских районов Китая». Против советского влияния в Китае был, в сущности, и Рузвельт, потому планами США предусматривалось «не позволять советским войскам войти в боевой контакт с Народно-освободительной армией Китая, помешать объединению сил коммунистов Китая с Красной Армией в Северо-Восточном и Северном Китае».

Однако этим планам не было дано осуществиться, поскольку Сталин вводил потом войска в Китай и Корею на основаниях, оговоренных в приведенном выше соглашении, подписанном руководителями трех держав на Крымской конференции. Помешать же силой СССР в этой акции американцы не могли, так как в те годы они не имели достаточно технических возможностей для ведения войн на дальних расстояниях. А СССР был хозяином положения на территории Дальнего Востока. Только при его помощи американцы могли заставить капитулировать 7-миллионную японскую армию, у которой только в сухопутных войсках — на островах, в Корее и Китае — насчитывалось 6 миллионов солдат, 10 тысяч самолетов и около 500 боевых кораблей. У Англии и США на Тихоокеанском театре военных действий было всего 1,8 миллиона военнослужащих и 5 тысяч самолетов. Так что участие огромной Советской Армии в кампании против Японии было крайне необходимо союзникам. Потому тут политические соображения ближайшего будущего для них отступали на второй план.

Не дремали с 1941 года и японцы: ведя войну с Америкой, они не упускали из виду и СССР. Генеральный штаб имперской армии на основании своих разведданных точно знал в 1941 году, что на советском Дальнем Востоке имеется 60 тяжелых бомбардировщиков, 80 бомбардировщиков дальнего действия, 330 легких бомбардировщиков, 450 истребителей, 60 штурмовиков и 200 самолетов морской авиации. И, тем не менее, имея огромный перевес в авиации (10 тысяч самолетов против 1180 советских), японцы все годы войны СССР с Германией так и не отважились на массовые бомбардировки городов и военных объектов советского Дальнего Востока. Японские стратеги все же отдавали себе отчет, что одним махом уничтожить все советские самолеты на рассредоточенных аэродромах не смогут, и тогда советская оставшаяся авиация немедленно нанесет ответный удар по самому Токио, что стратегически было вполне выполнимо для наших опытных летчиков.

По этому поводу в докладе начальника отдела императорской ставки по проблемам обороны метрополии от 26 июня 1941 года писалось: «В случае войны с СССР в результате нескольких бомбовых ударов в ночное время десятью, а в дневное — двадцатью-тридцатью самолетами Токио может быть превращен в пепелище» (Кантогун (Квантунская армия), ч. 2, Токио, 1974, с. 66). Оказывается, для разрушения Токио Советам требовалось лишь 30 самолетов. И наверняка эти 30 бомбардировщиков долетели бы до цели и преодолели зоны японских ПВО, если бы на бомбежку Токио вылетели 60–70 наших самолетов. При всех потерях в авиации Советы все равно стерли бы Токио с лица земли. Да и не только японскую столицу, но и ряд других жизненно важных городов на островах.

Одновременно японцы извлекли свою захватническую выгоду от невозможности СССР воевать на два фронта: они громили Китайскую народную армию и захватывали новые территории. Успешно вела Япония агрессию и на Филиппинском, Индонезийском архипелаге. О возможной войне с СССР в японском Генштабе происходили ожесточенные споры между двумя группировками военных. Одна группировка считала самым выгодным разгромить американский тихоокеанский флот и оккупировать как можно больше островов. Другая — это было командование Квантунской армии — требовала немедленного нападения на СССР. Квантунские командующие требовали от императора и правительства права фактически самостоятельно вести войну против СССР — настолько они были уверены в успехе. Их даже не останавливали победы Союза над Германией в 1944 году и реальная возможность СССР перебросить затем огромные силы на Дальний Восток.

В конце лета 1941 года, когда нападение на СССР было перенесено на весну 1942 года, командующий Квантунской армией Е. Умэдзу передал в Токио, в Генштаб: «Благоприятный момент обязательно наступит. Именно сейчас представился редчайший случай, который бывает раз в тысячу лет, для осуществления политики государства в отношении Советского Союза. Необходимо ухватиться за это… Если будет приказ начать боевые действия, хотелось бы, чтобы руководство операциями было предоставлено Квантунской армии… Еще раз повторяю: главное — не упустить момент для осуществления политики государства».

На немедленной агрессии против СССР, располагавшего не столь значительными силами на Дальнем Востоке, настаивал и начальник штаба Квантунской армии генерал-лейтенант Т. Есимото, убеждавший начальника оперативного управления Генштаба армии С. Танаку: «Начало германо-советской войны является ниспосланной нам свыше возможностью разрешить северную проблему. Нужно отбросить теорию «спелой хурмы» и самим создать благоприятный момент. Даже если подготовка недостаточна, выступив этой осенью, можно рассчитывать на успех». Под теорией «спелой хурмы» в Токио подразумевали ситуацию, когда терпящий поражение от Германии Советский Союз вынужден будет перебросить на запад главную часть своих дальневосточных войск, что позволит Японии легко захватить советский Дальний Восток и Сибирь. И если бы Сталин ошибся и решил усилить антигитлеровские армейские группировки за счет дивизий Дальнего Востока, то Квантунская армия неминуемо бы напала на СССР. Но даже в самые трудные, катастрофически военные недели в войне с Гитлером Сталин не допустил такой стратегической ошибки и продолжал держать на Дальнем Востоке такое количество войск, которое было способно противостоять японским милитаристам.

Опасность японского нападения сохранялась вплоть до конца 1943 года. Лишь после разгромной для гитлеровцев Курской битвы японский Генштаб впервые пересмотрел свои стратегические замыслы против СССР и в 1944 году приступил к составлению плана обороны на случай нападения СССР. С 1943 года от японских военных представителей из Берлина начали поступать в Токио неутешительные сообщения. В августе 1943 года в Берлине состоялось совещание руководителей японских информационных бюро в Европе. Его участники пришли к выводу, что Германия, по-видимому, проиграла войну и ее поражение — лишь вопрос времени. К такому же выводу о неизбежном крахе Германии стали склоняться и здравомыслящие политики в Токио. Важно заметить, что в 1941 году о военно-политических настроениях в японских политических и дипломатических верхах нашу ставку регулярно информировал знаменитый разведчик Рихард Зорге, действовавший под псевдонимом Рамзай.

Японцы через своих агентов в Европе (агенты были хорошо оплачиваемыми европейцами, работавшими на Германию и Японию) получили информацию о том, что Советский Союз после победы над Германией склонен помочь США. Подлинного же содержания документов Московской, Тегеранской и Крымской конференций по этому вопросу японцы не знали. Однако для них было достаточно и информации в общих чертах. В токийском Генштабе, проанализировав возможность столкновения с СССР, пришли к выводу, что в войне с тремя державами они не выстоят и вынуждены будут капитулировать, чтобы спасти Японию от полного разгрома, на грани какого уже стояла Германия. В стремлении избежать такой катастрофы японское правительство прибегло к активной дипломатии. Сначала был разработан план, в соответствии с которым Япония должна была взять на себя роль посредника в примирении Германии и СССР. Считалось, что даже если эта затея и провалится, то Москве будет продемонстрировано «искреннее» стремление Токио к миру.

Если СССР согласится взять Японию в посредники по примирению с Гитлером, можно будет различными интригами внести раскол в лагерь антигитлеровской коалиции, поссорить СССР с Англией и США. Но и этот вариант был почти нереален, так как японцы знали, что СССР без согласия США и Британии не будет вести никаких сепаративных переговоров с Германией и ее союзниками. Японский представитель в Москве Н. Сато пытался все же в сентябре 1943 года в беседе с Молотовым затронуть вопрос о возможной посреднической миссии Японии, но Молотов ответил категорическим отказом. Гитлера тоже не интересовала такая хитрая дипломатия Токио. Он понял, что после злодеяний, совершенных германскими войсками на советской территории, Москва ни на каких условиях не согласится на перемирие с Берлином.

Тогда в 1944 году японцы попытались заключить компромиссный мир с Китаем, США и Великобританией. Однако и эта попытка провалилась. В послевоенные годы из раскрытых секретных японских архивов стало известно, что европейская резидентура Токио все же пронюхала о соглашении между союзниками, достигнутом на Крымской конференции. И это подтверждается следующим фактом. Вряд ли можно назвать совпадением то, что 14 февраля 1945 года, через два дня после окончания Крымской конференции, трижды возглавлявший японское правительство влиятельный политик князь Ф. Коноэ представил императору Хирохито секретный доклад, в котором призывал японского монарха «как можно скорее закончить войну» с Америкой. Основным доводом была «серьезная опасность вмешательства в недалеком будущем Советского Союза во внутренние дела Японии». И далее вполне обоснованно Ф. Коноэ развивал свой политический прогноз: «С точки зрения сохранения национального государственного строя наибольшую тревогу должно вызывать не столько само поражение в войне, сколько коммунистическая революция, которая может возникнуть вслед за поражением». Главный же смысл доклада сводился к тому, чтобы до вступления СССР в войну на Дальнем Востоке успеть капитулировать перед США и Великобританией, «общественное мнение которых еще не дошло до требований изменения нашего государственного строя».

О возможности коммунистической революции в Японии и свержении императора Ф. Коноэ говорил, исходя из роста недовольства в народе затянувшейся войной. Но японский генералитет категорически отвергал возможность капитуляции. Тогда политики Токио стали разрабатывать вариант, по которому СССР должен быть посредником в завершении войны на Тихом океане. Если бы СССР пошел на такие условия, то как посредник он уже не мог бы напасть на Японию. Этот план усердно продумывал и разрабатывал министр иностранных дел М. Сигэмицу. Главной целью планируемых переговоров с Москвой было добиться от нее подтверждения обязательств, оговоренных советско-японским пактом о нейтралитете от 13 апреля 1941 года.

А в это время, с начала лета 1945 года, Сталин начал постепенную переброску войск на Дальний Восток, о чем быстро стало известно в Токио. Перед этим, в феврале и марте 1945 года, японцы через своих представителей пытались зондировать почву относительно возможного посредничества СССР в перемирии с Англией и США.

При этом японцы пытались выторговать себе почетные условия мира. Советский посол в Токио Я. А. Малик ответил вежливым отказом на японские предложения. Для Токио положение оборачивалось близкой катастрофой. А между тем в общей сложности на всей дальневосточной территории (не только в Приморье) СССР постоянно держал от 32 до 59 дивизий, от 3 до 5 тысяч самолетов, 8—16 тысяч орудий и минометов, свыше 2 тысяч танков и САУ И эти силы стали быстро наращиваться после разгрома Германии. Япония же начала намекать на примирение с СССР после того, как в 1941 году совершила сотни вооруженных провокаций на советско-японской границе, тем самым нарушив положения пакта о нейтралитете.

Потому вполне закономерным было с точки зрения международного права то, что 5 апреля 1945 года советское правительство официально заявило о денонсации советско-японского пакта о нейтралитете. В правительственном сообщении, опубликованном в советской прессе, говорилось, что в результате вражеской политики Японии в отношении СССР документ «потерял силу и продление этого пакта стало невозможным». Это было серьезное предупреждение для Токио, явный намек на ближайшую войну с могучим СССР.

Историки верно считают, что если бы до августа 1945 года Япония добровольно объявила о своей капитуляции перед тремя великими державами, то СССР не вступил бы в войну на Дальнем Востоке. Но виной всему упрямство токийских реакционеров в Генштабе и правительстве. 20 апреля 1945 года Высший совет по руководству войной принял документ «Общие принципы мероприятий в случае капитуляции Германии», в котором прямо говорилось: «…Приложить усилия к тому, чтобы умелой пропагандой разобщить США, Англию и СССР и подорвать решимость США и Англии вести войну». Нейтрализовав СССР, японские агрессоры рассчитывали вести войну «против США и Англии до победного конца».

В обмен на нейтралитет СССР японцы готовы были пойти на ряд уступок Союзу: например, дать разрешение на проход советских торговых судов через пролив Цугару; заключить между Японией, Маньчжоу-Го и СССР соглашения о торговле; дать возможность СССР расширить влияние в Китае и других районах «сферы процветания»; демилитаризовать советско-маньчжурскую границу; допустить СССР к использованию Северо-Маньчжурской железной дороги; признать советские интересы в Маньчжурии; отказаться от договора о рыболовстве, который ущемлял интересы СССР; уступить (даже!) Союзу Южный Сахалин и Курильские острова!

На отказ от Курильских островов и Южного Сахалина Токио, скрепя сердце, планировал пойти в крайнем случае, если на переговорах русские сильно заартачатся и затронут вопрос о возвращении им старых территорий, захваченных Японией в 1904–1905 годах, если Москва начнет грозить войной. Реакционеры, естественно, были против возможных территориальных уступок СССР. Но министерство иностранных дел Японии после тщательного изучения проблемы настаивало: надо будет пойти на все требования СССР, лишь бы он сохранил нейтралитет.

Между тем в Вашингтоне спецслужбы уже доложили правительству о планах японцев поссорить США и Британию с СССР, знали уже там и об уступках, которые готовы сделать японцы Союзу. К тому времени Япония потерпела поражение от союзников на Окинаве и стала спешно готовиться к обороне метрополии. Для этого намечалось перебросить в Японию отборную Квантунскую армию, сосредоточенную ранее против СССР. Но это не было сделано, поскольку японская разведка донесла: «Существует большая вероятность того, что Советский Союз предпримет военные действия против Японии. Советский Союз может вступить в войну против Японии по окончании летнего или осеннего сезона». Разведка была права в своих выводах, кроме ориентировочной даты начала войны с СССР — столкновение произошло в августе.

Стремясь к переговорам, премьер-министр X. Хирота 3 июня 1945 года сообщил об этом при встрече с советским послом Маликом. Однако Малик отказался вести неофициальные переговоры. Тогда Хирота 24 июня передал ему от имени японского правительства конкретные предложения, в частности, о поставках в СССР некоторых стратегических материалов (каучука, свинца, олова, вольфрама) в обмен на экспорт в Японию советской нефти. 29 июня, озабоченный постоянными уклонениями СССР от переговоров, Хирота предложил Малику заключить между Японией и Советским Союзом соглашение об «оказании друг другу поддержки в сохранении мира в Восточной Азии». Слышать такое от японских агрессоров было смешно. Помимо этого, Хирота говорил о заключении двустороннего соглашения о ненападении. Словом, утопающее японское правительство хваталось за соломинку. Посол Токио в Москве Сато с такими же предложениями обратился к советскому правительству. Японцы, прознав о готовящейся встрече глав великих держав в Берлине, о том, что там будут решать судьбу Японии, стремились уладить отношения с Москвой до Берлинской конференции. Даже император передал 13 июля через Сато заместителю наркома иностранных дел СССР С. А. Лозовскому туманное послание, в котором «выражал свою волю, чтобы скорее положить конец войне». 18 июля Сато получил ответ, в котором говорилось, что «…советское правительство не видит возможности дать какой-либо определенный ответ по поводу послания императора…» Так милитаристский режим Японии оказался на грани краха. До начала войны оставалось три недели.

Между тем американцы приобрели определенный опыт в войне с Японией и с весны 1945 года применили «ковровые бомбардировки», которые нанесли ущерб не столько мощи империи, сколько мирному населению Токио и Осаки. Всего было разрушено 2 миллиона 210 тысяч домов, или четверть жилого фонда Японии. Без крова остались 9,2 миллиона человек, или 12 процентов населения страны. Общие потери гражданского населения от американских бомбардировок составили полмиллиона убитых, раненых и пропавших без вести.

Хотя американцы и добились превосходства в море и в воздухе, но, тем не менее, одними бомбардировками заставить Японию капитулировать не удалось. Японцы, несмотря на часть разрушенных предприятий, готовились к длительной войне, надеясь переломить ход событий в свою пользу. Американцы же исходили из того, что Токио капитулирует, когда на острова будет высажен огромный десант. Для успешной войны с фанатичными солдатами Страны восходящего солнца американцам требовалась армия, равная японской, — около 7 миллионов. Пойти на такую масштабную мобилизацию в США правительство не могло, опасаясь взрыва народного возмущения.

Расчет был лишь на советские войска, которые по замыслу Вашингтона должны были разбить Квантунскую армию на материке, и тогда союзники, может быть, высадили бы свой десант на японские Хонсю и Хоккайдо. Допускать советские войска в Японию союзники не хотели, справедливо опасаясь, что Японию может постичь участь разделенной Германии, и тогда русские на Хоккайдо неминуемо установили бы прокоммунистический режим.

Разговоры о возможности создания Северо-японской социалистической республики, насколько известно из воспоминаний членов окружения Сталина, велись с весны 1945 года. Но было немало реальных причин против осуществления этого замысла. Во-первых, в Японии были ничтожно малые коммунистическая и социалистическая партии, которые репрессиями были обескровлены и загнаны в глубокое подполье. С такими силами промосковское правительство, будь оно создано на Хоккайдо, без русских штыков долго не удержалось бы у власти. Во-вторых, сама психология даже аполитичных японцев была традиционно настроена против России, поскольку простолюдины считали, что Россия еще в ХVІІІ-ХІХ веках отобрала у японских поселенцев Дальний Восток.

По сути, так оно и было, но дело в том, что Япония в те отдаленные времена не потрудилась оформить те территории как часть государства, не придала Дальнему Востоку своего государственного статуса, Так что претензии японцев на Дальний Восток с начала XX века были с точки зрения международного права полностью безосновательными. И, тем не менее, японцы считали, что Россия, а затем СССР лишили Японию части материальных благ и ресурсов, «присвоив себе дальневосточные территории». Это была сугубо националистическая точка зрения, обычный государственный экспансивный шовинизм. Ввиду этого население Хоккайдо не восприняло бы русский десант как освободителей от тоталитарного, милитаристского режима. К тому же у японцев было сильно развито традиционное преклонение перед императором. В Японии, по верному рассуждению части токийских политиков, мог вспыхнуть мятеж, но только на почве обнищания и недовольства кровопролитной затяжной войной. Советскую же власть население в своей массе просто не восприняло бы как свою, необходимую ему для существования. Потому разговоры о возможной социализации части Японии так и остались разговорами, мечтами в сталинском окружении.

Представитель СССР генерал-лейтенант К.Н. Деревянко подписывает «Акт о капитуляции Японии» на борту американского линкора «Миссури». 2 сентября 1945 г.

…А американское руководство в войне с Японией ободрилось, когда весной 1945 года ему было доложено о том, что работа над созданием атомной бомбы близится к концу. Бомба еще не была готова, а в окружении Г. Трумэна, занявшего в апреле 1945 года пост президента вместо умершего Ф. Рузвельта, уже вознамерились испытать «чудо-оружие» на Японии.

Но поскольку правительство не было уверено, что супер-оружие будет создано в определенные сроки, то в войне против Японии американцам по-прежнему требовалась помощь СССР. В Вашингтоне также до последнею момента сомневались в значительной эффективности атомной бомбы. Да и сам Оппенгеймер, руководитель проекта, полностью не ведал, что за чудовищное оружие он со своими коллегами создает.

Поскольку близился момент вступления СССР в войну, то Трумэн направил в Москву своего представителя Г. Гопкинса за конкретной информацией на этот счет. 28 мая 1945 года Сталин сообщил Гопкинсу и послу Гарриману, что Советская Армия будет полностью развернута на маньчжурских позициях до 8 августа. Но Трумэна смущало реальное участие СССР в послевоенном устройстве в Азии. Он очень обрадовался, когда к лету 1945 года из секретных лабораторий ему донесли, что работа над «сверхоружием» близится к концу. Трумэн задумал нанести атомный удар по Японии прежде, чем СССР вступит в войну, и тем самым исключить возможное развитие социализации в Азии, а заодно и запугать советское правительство, самого Сталина. Трумэн сознательно начал затягивать открытие Берлинской конференции, надеясь получить атомную бомбу к ее началу и шантажировать СССР. Он сделал заявление, ставшее широко известным: «Если бомба взорвется, что, я думаю, произойдет, у меня, конечно, будет дубина для этих парней». Под парнями он подразумевал воинов Советской Армии, московское правительство.

Ожидания Трумэна сбылись. В Потсдаме вечером 16 июля ему вручили телеграмму, сообщавшую об успешном взрыве «чудо-оружия». В ней говорилось, что испытания превзошли все ожидания. Испытательный взрыв был произведен близ авиабазы в Аламагордо в пустынном районе штата Нью-Мексико. Трумэн тут же поделился ошеломляющей новостью с Черчиллем. По согласованию с ним после заседания 24 июля Трумэн как бы в неофициальном порядке сказал Сталину, что в США разработано оружие огромной разрушительной силы. При этом слова «атомная бомба» произнесены не были. Как известно читателям, Трумэна поразило равнодушие Сталина к этой уникальной информации. Трумэну даже показалось, что Сталин не понял, о чем идет речь. На самом деле Сталин много раньше был информирован Берией о работах американцев над атомной бомбой. Такие же разработки велись и в Союзе под руководством академика Курчатова. Мало того, чтобы не слишком отставать от американцев и не идти в исследованиях на ощупь, Берия через своих опытных агентов, проникших в окружение Оппенгеймера, получал конкретную информацию по технологии производства атомной бомбы. Эта информация была успешно использована советскими учеными…

Окрыленные успехом, американцы попытались в ходе Потсдамской конференции устранить СССР от участия в разгроме Японии. Это стало ясно из опубликованной 26 июля декларации, в которой содержались условия капитуляции Японии перед США, Великобританией и Китаем. Декларация призывала японское правительство немедленно капитулировать и предупреждала, что «иначе Японию ждет быстрый и полный разгром». Советская делегация была лишь уведомлена об этой декларации, что вызвало раздражение у Сталина: для него вопрос участия в войне ради возвращения российских территорий и социализации Китая был уже решен. И он не отступился от своих намерений.

Отсутствие под декларацией подписи СССР вселило в японцев надежду на то, что Сталин не вступит в войну. Хотя в декларации и говорилось, что «Японии дается возможность окончить эту войну», тем не менее, в Токио допустили фатальную ошибку и пренебрегли такой возможностью. 28 июля на пресс-конференции премьер-министр Судзуки высказался на весь мир по поводу Потсдамской декларации: «Мы игнорируем ее. Мы будем неотступно идти вперед и вести войну до конца». Это заявление означало новые огромные потери для японского народа. Заявление японского премьера предопределило вступление СССР в войну, чего японцы не очень ожидали.

6 августа 1945 года в Хиросиме разыгралась невиданная по масштабам трагедия: американцы без всякого основания сбросили на нее атомную бомбу. Но это не заставило Токио капитулировать. Правительство Японии скрыло от народа правду об атомной бомбе. А 8 августа СССР официально объявил Японии войну. В этот же день вторая атомная бомба упала на Нагасаки. Утром 9 августа японский министр иностранных дел Того высказал премьеру Судзуки свое мнение: вступление СССР в войну не оставляет Японии надежд на спасение и ставит перед фактом капитуляции.

Об этом Судзуки сказал в тот же день на экстренном заседании Высшего совета по руководству войной. Но командование императорской армией все равно было против предложений Того и Судзуки: их пугало положение Потсдамской декларации о наказании военных преступников. В итоге спор разрешил император, ужаснувшись двумя атомными катастрофами и вступлением СССР в войну. В ночь с 9 на 10 августа в бомбоубежище императорского дворца на спешно созванном совещании монарх заявил, несмотря на протесты военных экстремистов: «Хотя невыносимо тяжело вынуть оружие из рук военных, являющихся нашей опорой, и передать наших подданных в качестве лиц, ответственных за войну… мы, вынеся невыносимое, порешили так во имя спасения народа от катастрофы».

Однако командование не спешило довести до сведения войск решение императора. Даже наоборот, 10 августа императорская ставка выдала войскам следующую директиву: «1. Ставка намерена по-прежнему вести основные военные действия против Соединенных Штатов и одновременно повсеместно развернуть действия с целью последующего разгрома Советского Союза, чтобы сохранить государственный строй и защитить землю императора. 2. Главнокомандующему Квантунской армией следует сосредоточить основные усилия, против Советского Союза, разбить противника и защитить Корею».

Это был явный бунт против воли императора. Для выполнения директивы было решено перебросить в Маньчжурию и Корею дополнительные войска и военные материалы из оккупированной части Китая. В эти же дни Анами выступал с воинствующими речами перед генералами и офицерами, призывая «бороться до последней капли крови». Главнокомандующий японскими войсками в Китае Я. Окамура в ответ докладывал, что боевой дух солдат высок и они «готовы к решительному разгрому противника». Тем не менее, многие высшие офицеры признавали, что Япония находится на грани политической и военной катастрофы. Последовавший вскоре разгром миллионной Квантунской армии подтвердил самые худшие опасения прозорливых японских политиков и военных.

15 августа вышел приказ императора о прекращении боевых действий, но, тем не менее, отдельные японские военные группировки продолжали отчаянно сопротивляться наступающим советским войскам. Великая японская армия была наголову разбита ими всего за 24 дня! Такого невероятного успеха от русских американцы и англичане не ожидали. «Можно себе представить, какую бы кровавую мясорубку устроили нам русские в Европе, если бы мы попробовали ударить по ним сразу после капитуляции Германии», — сказал Черчиллю один из потрясенных его советников. А Советская Армия за 24 дня разгромила 22 японские дивизии, взяла в плен 594 тысячи солдат и офицеров и 148 генералов. В последующих интригах против СССР американцы делали ставку только на шантаж атомной бомбой. Но и политические шантажисты стали осторожнее, когда им сообщили спецслужбы о том, что и в СССР ученые близки к созданию атомного оружия.

…По согласованию с союзниками советское командование приняло капитуляцию японских войск в Маньчжурии, на Ляодунском полуострове, в Северной Корее до 38-й параллели, в Южном Сахалине и на всех Курильских островах. Так СССР разыграл первую партию в большой политической игре на Дальнем Востоке и в Азии. После разгрома Японии Китайская народная армия стала в огромном количестве получать от СССР необходимое ей оружие для войны против войск Чан Кайши. Судьба Китая отныне была предрешена — вскоре он стал социалистическим. Компартию и правительство Китая возглавил Мао Цээдун, один из самых авантюрных коммунистических правителей в мире. Не менее авантюрен и деспотичен оказался и Ким Ир Сен, который въехал в Пхеньян в обозе советских войск и вскоре стал по воле Москвы диктатором Северной Кореи.

Политика, проводимая Мао и Ким Ир Сеном, действовала отнюдь не на пользу мировому коммунизму и СССР, наоборот — они дискредитировали социализм в глазах мировой общественности. В итоге зарвавшийся Мао в начале «культурной революции» предъявил территориальные претензии к СССР и на годы разорвал торгово-экономические отношения с Союзом. Ухудшились и политические отношения СССР с Китаем. Но все это впереди. А после

1945 года, после капитуляции Японии, США и Великобритания поняли, что не смогли сдержать экспансию коммунизма на Западе и в Азии, что проиграли большую политическую игру против Сталина. Союзники перестали быть союзниками, началась «холодная война» капиталистического мира против СССР.

* * *

Тегеранская и Ялтинская конференции были знаменательны в политическом отношении для СССР прежде всего тем, что для Кремля окончился длительный период международной изоляции. Страна Советов, громившая грозную для Запада фашистскую Германию, получила признание в прогрессивных кругах цивилизованного общества. Сам Сталин, будучи в капиталистическом мире одновременно одиозной фигурой, тем не менее, стал авторитетнейшим и весьма влиятельным партнером лидеров буржуазного Запада. Все страны Европы и Америки восхваляли его как великого руководителя, стратега и Верховного Главнокомандующего могучими Вооруженными Силами СССР. «Мы недооценивали экономические и стратегические планы коммунистов России, просчитывались в их военном потенциале. Мне кажется, что коммунизм из химеры, утопии действительно превратился в значительную мировую силу. Без военно-тоталитарной машины русских мы вряд ли справились бы с Германией и Японией», — писал в конце 1945 года один из бывших советников Черчилля. (За свое восхищение «прогрессом» в СССР он вскоре был отправлен в отставку).

Новый президент США Г Трумэн не скупился на восторженные фразы в поздравлении Сталину и советскому народу в связи с разгромом Германии: «Вы продемонстрировали способность свободолюбивого и в высшей степени храброго народа сокрушить злые силы варварства, как бы мощны они не были. По случаю нашей общей Победы мы приветствуем народ и армию Советского Союза и их превосходное руководство…» Трумэн не сомневался в огромном потенциале США, тем не менее, был искренен, когда поражался тому, как СССР фактически один до 1944 года вел смертельный поединок с фашистской военной машиной на огромных пространствах Восточного фронта. Но в поздравлении он победу назвал общей, поскольку союзники со своими дивизиями в 1944 году вовремя присоединились к уже определившемуся победителю и стали добивать изрядно уставшего побеждаемого. Но через три месяца, после варварской атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки (а варварами в послании Сталину президент назвал фашистов), Трумэн с не меньшим восторгом скажет своим приближенным: «Теперь-то я имею дубину против русского медведя». (В данном варианте мемуаристы писали, что он сказал: «…против русских парней»).

Не менее искренне поначалу восторгался триумфом СССР во Второй мировой и хитроумный, дипломатичный, осторожный Черчилль, искавший за спиной Рузвельта более близких и выгодных контактов со Сталиным: «Я шлю вам сердечные поздравления по случаю блестящей победы, которую вы одержали, изгнав захватчиков из вашей страны и разгромив нацистскую тиранию…» Но Черчилль, будучи сторонником прогрессивно-демократического плана покойного Рузвельта, добавил к общим поздравительным фразам и более конкретную фразу: «Я твердо верю, что от дружбы и взаимопонимания между русскими и британскими народами зависит будущее человечества. Мы теперь в лояльной дружбе, и симпатии могли бы дальше идти под ярким солнцем победоносного мира».

Да, Черчилль надеялся на благоприятное развитие дальнейшего сотрудничества с СССР в мировом масштабе. Но консервативные круги Британии выбрали уже совершенно иную, противоположную линию поведения с СССР. Между прочим, потерявший пост Черчилль по своим убеждениям тоже был в значительной мере консерватором, но консерватором с демократическими, более передовыми проблесками в оценках перспектив. Однако, поддавшись внутреннему устоявшемуся предубеждению в отношении России, сформировавшемуся с середины 20-х годов, учитывая более тесные британо-американские геополитические интересы, и Черчилль под давлением трумэновской реакционной дипломатии отказался наследовать идеи Рузвельта и изменил взгляд на Россию — это следует из его Фултоновской речи, к которой мы еще вернемся.

Да, восторгов и поздравлений в адрес Сталина и советского народа весной и летом 1945 года было много, однако свое военное величие СССР не мог подкрепить достаточным экономико-технологическим потенциалом, соответствующим прогрессивным западным достижениям. И причиной тому были огромные людские и материальные потери в войне, колоссальная разруха, требующая очередного титанического напряжения всего народа, наконец — технологическая отсталость страны. Что касается технологии, то СССР наращивал вооруженную мощь за счет расширения и неимоверно интенсивной эксплуатации старых технологий. В этом заключалась парадоксальность величия Страны Советов в глазах западных социалистов-экспертов: имея на тот момент самую большую и технически вооруженную армию мира, Сталин и правительство имели в своем распоряжении разоренную, голодную страну, полузадушенную сетью гулаговских лагерей.

Вот с какими политическими и экономическими «картами» на руках Сталин со своими советниками вынужден был раскладывать пасьянс на дорогу в будущее. Положение спасало то, что на экономическое возрождение и развитие было обращено внимание еще в первый период войны, и для разработки этого перспективного плана привлечены талантливые ученые-экономисты и практики, руководители из различных наркоматов. В декабре 1941 года в Москве побывал министр иностранных дел Англии А. Идеи, которого в общих чертах ознакомили с этим планом, намеком давая понять, что при всем катастрофическом положении на фронтах, при всех ужасающих людских и материальных потерях СССР, тем не менее, думает о хозяйственном послевоенном развитии. А раз так — значит, Сталин, его полководцы и советский народ уже считают себя победителями в ужасной бойне века, хотя немцы только недавно с огромным напряжением сил были отогнаны от стен Москвы. Вернувшись в Лондон, Идеи писал, что «поражен глубиной и масштабностью проработки этих вопросов советской стороной». Речь шла о плане экономического развития СССР.

Но для осуществления экономического плана (как всегда при Советах — гигантского) необходимо было прежде всего после победы добиться для СССР прочного международного положения и создать так называемый пояс безопасности. Это и стало основой сталинской стратегии в переговорах с союзниками в 1943 году. Тому подтверждением является редкий документ для внутреннего пользования из аппарата НКВД СССР. Это — разработка крупного советского дипломата И. М. Майского, представленная 10 января 1944 года наркому иностранных дел В. М. Молотову. (Сам документ ныне хранится в Архиве внешней политики Российской Федерации — АВП РФ).

В обширной докладной записке Молотову Майский формулировал основные внешнеполитические задачи СССР после окончания войны. Задачи сводились к тому, чтобы добиться гарантии безопасности Союза и сохранения мира «в течение длительного срока» (минимум 30 — максимум 50 лет). Из этого периода на «залечивание ран», нанесенных стране войной, отводилось 10 лет. При этом ради решения внутренних проблем должны были быть мобилизованы все усилия во внешней политике. За 30–50 лет планировалось превратить СССР в самую мощную, технологически прогрессивную державу, которой была бы не страшна любая агрессия. В сущности, к середине 1980-х годов эта задача была полностью выполнена: СССР развитием космических оборонных и научных исследований «заставил с 1975 года надрываться экономику США», что в годы перестройки признали сами американские политики, владевшие государственными экономическими и оборонными секретами.

Далее, по плану диплома предусматривалось континентальную Европу превратить в социалистическую, что исключало бы провокации и причины возникновения любых войн. Но, как помним, американцы и англичане видели модель сохранения мира в этом регионе под своим буржуазно-демократическим, а не коммунистическим контролем. Что касается системы создания коллективной безопасности в Европе, то, учитывая трудность достижения компромиссов по многим переговорным вопросам, дипломат Майский сознательно отводил эту проблему на второй план. Но, чтобы не конфликтовать с союзниками ради решения экономических задач в СССР, приходилось оттягивать осуществление пролетарских революций в оккупированных Советами странах. Предполагалось «социализацию» Европы провести примерно к 1974 году, а перед этим добиваться компромиссов с Западом в переговорах по массе вопросов. На усмотрение высшего руководства Майский предлагал и альтернативный вариант: создавать в Восточной Европе режимы, основывающиеся «на принципах широкой демократии, в духе идей Народного фронта». Германия же, во избежание распространения из нее неонацизма, в течение этих 30–50 лет лишалась возможности войти на равных правах в число ведущих европейских государств: ей предстояло оставаться подконтрольной поверженной страной.

В решении Сталиным судеб государственных режимов, в отличие от его последующих преемников, игравших в демократию, было примечательно (и даже удивительно!) то, что беспощадный для советских народов диктатор, покровитель ГУЛАГа, в 1944–1945 годах неоднократно подчеркивал необходимость для восточноевропейских политиков поддерживать дружественные контакты не только о СССР, но и непременно^) с западными странами. Эта его линия правилась США и Великобритании, смягчала и настороженность к деспотической коммунистической державе. Лидеры Запада на основе подобных сталинских высказываний решили, что он извлек для себя соответствующие уроки из Второй мировой войны и из встреч, переписки, переговоров с этими лидерами, что непреклонный вождь Советов, крутой на решения как во внутренней, так и во внешней политике, все же несколько смягчился и учел международное мнение.

Да, отчасти это было действительно так. Однако Сталин оставался непреклонным в своих мнениях по кардинальным вопросам идеологии и международных отношений. И в первую голову на переговорах с представителями как больших, так и малых государств, он ставил интересы Советской, коммунистической державы. Уступая в одних вопросах зарубежным лидерам и правительствам, он выигрывал гораздо больше в других проблемах, касающихся укрепления авторитета и мощи СССР в мире. Подтверждая свою лояльную линию на построение «смягченного», «полудемократического» социализма в Восточной Европе, он в Москве 9 августа 1944 года при встрече с польским лидером Ст. Миколайчиком подчеркнул: «Польша должна иметь также союз с Англией, Францией и США». (АВП РФ, ф. 06, п. 42, д. 550, л. 15). Иначе такой тонкий и осторожный политик, как Сталин, не мог ответить, поскольку не в его интересах и не в интересах жестоко пострадавшего от войны советского народа было с ходу устанавливать жестко-коммунистические режимы в покоренно-освобожденных странах и тем самым создавать острейший конфликт с союзными державами, который мог сорвать или затянуть планы мирного восстановления хозяйства СССР.

Для преодоления разрухи помимо тружеников тыла и заключенных ГУЛАГ а требовались еще миллионы рабочих рук, а эти руки сейчас держали оружие в Восточной Европе. Сталин же благоразумно, для ускорения восстановления хозяйства, планировал после разгрома Германии и Японии существенно сократить контингент наших войск в будущих соцстранах и провести значительную демобилизацию.

Мнение Сталина о государственном устройстве малых стран позволило внутри них решить проблемы социально-политического компромисса, ослабить активность антисоветских элементов, ориентировавшихся только на буржуазный строй. Так реализовывалась концепция «национального пути» к новому общественному строю. Впоследствии, в 70—80-х годах наши туристы, побывавшие в Восточной Европе, говорили, что, несмотря на коммунистические правительства и службы безопасности, действовавшие под эгидой КГБ СССР, там все равно больше свобод, либерализма и намного лучше, чем в Советах, развит частный сектор производителей. Такое государство получило в истории название «народной демократии».

Концепция «народного пути» быстро нашла поддержку в коммунистических, социал-демократических и либеральных кругах восточноевропейских народов. В Чехословакии значительный вклад в формирование и реализацию этой концепции внес либеральный демократ, президент республики Э. Бенеш, тот самый, который был президентом и в трагические дни Мюнхенского сговора, когда Англия и Франция отдали в 1938 году Чехию Гитлеру. Его теории о специфичности перехода к социализму в разных странах в ЦК ВКП(б) окрестили «формулой Бенеша».

Конечно, мнение Бенеша было не по нутру консервативным кремлевским политикам, но время диктовало свои, новые условия. Вот что конкретно писал Э. Бенеш по данному вопросу: «Социалистические мероприятия следует осуществлять мирным путем без диктатуры пролетариата, без применения определенных теорий марксизма-ленинизма. Я думаю, что в развитии человечества мы достигли уже такого периода, когда это стало возможным». Мирный переход к социализму вполне устраивал Сталина, который мыслил в перспективе путем активной идеологической «промывки мозгов» населения соседних стран поднять авторитет компартий и сделать их главенствующими в госаппаратах. Это был своего рода план «тихой перманентной революции», план «мирного экспорта революции», без инспирированных Кремлем вооруженных коммунистических переворотов. Одновременно, при участи спецслужб, политики в Москве разрабатывали конкретные планы для коммунистов в будущих соцстранах, как мирным путем захватывать «определенные командные посты», проникать в госаппарат, приобретать навыки управления государством. (РГАСПИ, ф. 77, оп. 3, д. 63, л. 3–4, 44).

Насаждались тихим путем прокоммунистические режимы в Восточной Европе, прикрываясь при этом народным волеизлиянием. Москва тем самым фальсифицировала искренность плюрализма в этих странах, создавала почву для скрытого недовольства в разных слоях населения. Когда в Венгрии и Чехословакии коммунистические режимы стали откровенно подавлять инакомыслие, подминать под себя другие демократические течения, недовольство вылилось в восстания в 1956 и 1968 годах. В конце 80-х годов стало окончательно ясно, что кремлевская модель административно-командного социализма абсолютно не устраивает и большинство самих коммунистов в соцстранах, не говоря уже о народных массах с психологией демократии свободного предпринимательства.

Но все это — и восстания, и крушение Берлинской стены, — произойдет позже, а в 1945 году эти народы верили в социализм, потому что еще не ведали, что это такое на практике, не побывали пусть даже в ослабленной его узде.

На примере развития теории и практики «народной демократии» видно, что Сталин не был до конца закоснелым консерватором. Преследуя свои основные цели, он решил идти к ним иными путями, чем те, которые предполагались в 20—30-х годах. Отказавшись от одиозных коммунистических доктрин перехода к социализму, Сталин даже открыто заявил в августе 1946 года в интервью газете «Дейли Геральд», что теперь СССР — сторонник строительства «мягкого» социализма, который в управлении сродни английскому парламенту: «Русский путь был короче, но труднее, сопровождался кровопролитием», в то время как английский путь — это «более длительный процесс». («Дейли Геральд». 1946 г, 22 августа). Эти слова Сталин сказал, когда уже закручивалась первая спираль «холодной войны». Даже дальновидный вождь народов не предполагал, что через два года он уже не будет помышлять о каких-либо положительных сравнениях с английским устройством.

А наиболее деятельную и подробную модель строя новой демократии как пути к социализму Сталин пояснил в беседе с польскими лидерами — коммунистом Б. Берутом и социалистом Э. Осубка-Моравским 23 мая 1946 года. В частности, он говорил: «В Польше нет диктатуры пролетариата, и она там не нужна. У нас были сильные противники, мы должны были свалить трех китов — царя, помещиков и довольно сильный, разбавленный иностранцами класс русских капиталистов. Для того, чтобы одолеть эти силы, нужна была власть, опирающаяся на насилие, то есть диктатуру. У вас положение совершенно иное. Ваши капиталисты и помещики в такой степени скомпроментировали себя связями с немцами, что их удалось смять без особого труда. Патриотизма они не проявили. Этого «греха» за ними не водилось».

Карта Стран «Восточного блока» после окончания Второй мировой войны

И тут же Сталин признал, кто расправился с классом «эксплуататоров»: «Несомненно, что удалить капиталистов и помещиков в Польше помогла Красная Армия. Вот почему у вас нет базы для диктатуры пролетариата. Строй, установленный в Польше, — говорил дальше Сталин, — это демократия, это новый тип демократии. Она не имеет прецедента».

Да, не имела прецедента, поскольку это была демократия под контролем Кремля, новая форма коммунистической экспансии. И в этом несомненное достижение начавшей прогрессировать тоталитарной сталинской политики. Теперь это была политика ленинских компромиссов в совершенно новых социально-экономических и внешнеполитических обстоятельствах. Сталин же так дальше развивал свою мысль в беседе с поляками: «Ни бельгийская, ни английская демократия не могут браться вами в качестве примера и образца. Ваша демократия особая. Демократия, которая установилась у вас в Польше, в Югославии и отчасти в Чехословакии, эго демократия, которая приближает вас к социализму без необходимости установления диктатуры пролетариата и советского строя. Вам не нужна диктатура пролетариата, потому что в нынешних условиях, когда крупная промышленность национализирована и с политической арены исчезли классы крупных капиталистов и помещиков, достаточно создать соответствующий режим в промышленности, поднять ее, снизить цены и дать населению больше товаров широкого потребления, и положение в стране стабилизируется. Количество недовольных новым демократическим строем будет все уменьшаться, и вы приблизитесь к социализму без кровавой борьбы».

Но прервем малоизвестную, непривычно звучащую для диктатора демократическую тираду Сталина и заметим, что уменьшение количества недовольных прокоммунистическими режимами происходило не из-за убедительной силы коммунистической пропаганды, не из-за изменения сомнения и политических взглядов недовольных, а из-за постепенно активизировавшихся служб безопасности при новых режимах. Недовольных постепенно под любым предлогом «выдергивали» из общества — судили по уголовным статьям, провоцировали их на антигосударственные поступки или попросту объявляли сумасшедшими и бросали в психбольницы закрытого типа.

Самой ужасной чистка общества от инакомыслия была в Румынии при режиме просталиниста Чаушеску. Там недовольных сотнями и тысячами морили голодом в тюрьмах, жестоко пытали или бросали в концлагерь на болотистом острове посреди Дуная, где свирепствовали холера и малярия и практически не было никакого медицинского обслуживания. Таков был путь построения социализма «без кровавой борьбы».

Факты правового беспредела от случая к случаю становились известны на Западе, и в прессе тут же поднимались волны разоблачения «социализма с человеческим лицом», так называемой «справедливости» народной демократии. Последователям Сталина в Кремле так и не удалось осуществить желание своего вождя — полностью «приручить» народы Восточной Европы к модифицированному социализму, надеть на эти страны «ошейники тоталитаризма с кремлевскими поводками».

Продолжая цитировать отрывок из беседы Сталина с польскими лидерами, обратим внимание и на такую мысль вождя: «Новая демократия, установившаяся в Польше… является спасением для нее… Режим, установленный в Польше, обеспечивает ей максимум независимости и создает все необходимые условия для процветания без эксплуатации трудящихся. Этот режим стоит сохранить». («Восточная Европа в документах российских архивов», с. 457–458). Однако независимость Польши была условной, с постоянной оглядкой на Москву при строительстве отношений с ведущими капстранами. И «сохранить этот режим», как советовал Сталин, с середины 1980-х годов поляки не захотели в своей основной массе. Такая демократия оказалась не нужна всей Восточной Европе.

Создавая новые госсистемы к западу от СССР, Сталин подыскивал в союзники либералов и демократов типа Э. Бенеша, с которыми мог договориться. Его внимание привлекали О. Ланге в Польше, Ю. Паасикиви в Финляндии, Г. Татареску в Румынии, 3. Тильди в Венгрии. Эти люди пользовались авторитетом у населения и политических кругов, определявших устройство госсистемы и внешнюю политику «буферных» стран Восточной Европы.

Занимаясь разработкой планов становления новых режимов в странах Восточной Европы, Сталин одновременно пристально следил и за сближением интересов государств-победителей: за США и Францией. Они тоже имели свои виды — и не только на Западную, но и на Восточную часть региона. Помимо всего Берия докладывал в апреле 1945 года, когда исход войны был предрешен, что военные ведомства США и Британии с разрешения глав государств занимаются секретной проработкой вопроса о создании своего военного или военно-политического блока, противостоящего социалистическому блоку, который намеревался создать Сталин. Это было началом формирования Варшавского договора и НАТО. Сталина беспокоила ориентация западного военного союза, который должен быть создан в недалеком будущем: займет ли этот союз позицию нейтрального наблюдателя с присутствием войск и военных фронтов в Европе или же перейдет к дальнейшему накоплению сил, нагнетанию напряженности и провокациям.

И не случайно Сталин, одобряя концепцию Рузвельта о контроле Большой четверки над миром, тем не менее, не исключал возможности резкой перемены курса западных триумфаторов в войне. Разрыв между бывшими союзниками и СССР произошел, как считают исследователи, после речи Черчилля в Фултоновском университете 5 марта 1946 года. Но и до этого, после своеобразного предательства Англии и США на конференции в Потсдаме, отношения начали постепенно ухудшаться, несмотря на усилия политиков-миротворцев с обеих сторон претворить идею Рузвельта в жизнь. А в Потсдаме союзники без ведома советской делегации, без корректур и дополнений Сталина предали огласке важный международный документ, касающийся победы над Германией.

Если конкретно, то Сталин и его сотрудники были ранее ознакомлены с черновиком этого документа, и Сталин был в общем-то согласен со всеми его положениями, но имел некоторые свои замечания в отношении уточнения формулировок. Некоторые его замечания союзники учли, но перед оглашением документа не предупредили Сталина и его делегацию. Другие советские и американские исследователи считают, что Сталин все же был предупрежден, но не получил вовремя окончательного варианта документа. В советской историографии принято считать некорректный поступок союзников своего рода изменой. С точки зрения международной политики и дипломатии такое пренебрежительное отношение к главе основной державы-победительницы было недопустимым.

Архивные сведения из США и Британии показывают, что уже тогда некоторые ведущие политики Запада искали повод для прекращения сближения с СССР, для срыва рузвельтовских замыслов: этих реакционеров больше устраивало идеологическое жесткое противостояние Запада и Востока. И такой момент они уловили на Потсдамской конференции. Однако Сталин, поразмыслив, решил все же сохранять прежние отношения с союзниками, надеясь, что досадный потсдамский «казус» больше не повторится и что провокации ограничатся только этим фактом.

А между тем события развивались следующим образом. На рубеже 1946–1947 годов в воззрениях общества европейских стран проявились новые разнонаправленные тенденции. В советской оккупационной зоне они выразились в отчетливом усилении позиции левых сил. Это показали парламентские выборы. Однако раскрытые после 1991 года материалы российских архивов показывают, что по крайней мере в трех странах — Польше, Венгрии и Румынии — итоги выборов были сфальсифицированы. Но даже если бы фальсификации и не было, влияние коммунистов в этих странах было достаточно сильным, чтобы их представители попали в госструктуры. Правда, их бы было меньше, но без них политика страны все равно не делалась бы. Коммунисты завоевывали симпатии населения прежде всего тем, что рисовали заманчивые планы более быстрого преодоления разрухи в районах, сильно пострадавших от боевых действий, они обещали наладить нормальную цивилизованную жизнь при переходе на социалистические начала экономики.

Демократы же процесс восстановления видели несколько более длительным и ориентировались на получение экономической помощи от прогрессивных союзников — американцев и англичан. В связи с этим, несмотря на внутренние трудности в Союзе, Москва стала оказывать техническую помощь странам Восточной Европы, чтобы подкрепить заверения тамошних коммунистов и укрепить их власть. И такая политика «подкармливания, подпитки сырьем, финансами и энергоносителями» братских стран СЭВ, продолжавшаяся десятилетиями, тоже имела разрушительные последствия для коммунистической идеологии. Внутри Союза осведомленные об этом интеллигенты и трудящиеся роптали: «Сами живем на 150–200 рублей, а задаром качаем нефть и газ полякам и чехам, когда можно энергоноситель продавать за доллары и за этот счет повышать нам зарплаты и пенсии, строить хорошее жилье, а не хрущевские «птичники».

Это недовольство было вполне справедливым, поскольку соцстраны уже в начале 60-х годов были в состоянии покупать у нас сырье и материалы по более высоким ценам. Однако в Кремле считали, что надо «задобрить» наших социалистических братьев, чтоб они меньше поглядывали на Запад и больше зависели от СССР. «Братья» же все равно поглядывали на более зажиточный и свободный в торговле и производстве капитализм. Такова реальная психология любого нормального человека, желающего жить без коммунистических установок, понуканий, указов и планов.

А в послевоенной Европе, одновременно с ориентацией оккупированных Советами стран на левые силы по другую сторону Эльбы, наблюдалась иная психологическая и социально-политическая тенденция. Там были налицо перспективы реальной (и при том значительной!) экономической помощи для преодоления последствий войны со стороны крупнейшей державы мира — США. Значительно более быстрое улучшение социально-экономического положения снижало общественную напряженность и ослабляло влияние левых сил. На этой основе постепенно и укрепились союзнические отношения с США.

Когда же Европа была втянута в холодную войну, то Британия и США нарушили договоренность с СССР по Германии и стали включать ее в различные европейские договоренности, пакты и соглашения. По ту сторону берлинской границы интенсивно формировался образ нового врага западной цивилизации, и этим врагом был СССР, который совсем недавно спас Европу от фашистского рабства. У славянских же народов, несмотря на присутствие советских войск на их территории и скрытое недовольство по этому поводу, все же на первом плане в образе врага фигурировала Германия, которая при помощи США и Англии с начала 50-х годов начала возрождать свою армию, в которой культивировались агрессивные, шовинистические настроения по отношению к соседним народам. Славянские государства с настороженностью следили за формировавшимся в Западной Европе вооруженным блоком. По этому поводу общее мнение политиков выразил польский правый социалист Я. Станьчик, сказавший: «Война — это ликвидация нашей независимости, а может быть, и физического существования. Ведь к танцу будет приглашена Германия». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 128, д. 768, л. 136).

Когда стало окончательно ясно, что союзники не собираются в полной мере выполнять все соглашения по Германии, в Кремле перешли к разработке нового стратегического политического курса. О социально-политическом единстве в Европе уже не было речи: на первый план в политике вышла конфронтация между СССР и США с Британией, между тоталитарным социализмом и западной демократией, которая для своей «защиты» вынуждена была использовать провокационные методы.

Изменилось и внутриполитическое положение в молодых соцстранах: с 1947 года все отчетливее проявлялось в государственном руководстве главенство именно коммунистов. 21 мая 1947 года М. Ракоши после встречи с В. М. Молотовым сообщил сотруднику Отдела внешней политики ЦК ВКП(б) Л. С. Баранову: «Нам дали совет перейти на линию более сильной классовой борьбы». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 128, д. 315, л. 54). В тот же период за «либерализм» к политикам из Национального фронта и склонность к заключению с ними компромиссов Кремль начал остро критиковать К. Готвальда, Р. Сланского, В. Гомулку, которые были сторонниками «польского национального пути».

Аналогичная критика звучала и в адрес финских коммунистов В. Песси и X. Куусинена. 30 июня 1947 года главный идеолог Кремля А. А. Жданов резко и однозначно заявил им в личной беседе по поводу того, что они готовы были согласиться с умеренной коалиционной политикой правительства М. Пеккалы: «На основе мирного сотрудничества в блоке коммунисты ничего не приобретут, наоборот, скорее могут потерять то, что уже приобрели. Нельзя в блоке обойтись без кровопускания по отношению к своим партнерам, если они нарушают основу сотрудничества». Жданов советовал финским коммунистам не церемониться с другими партиями правительственного блока, в том числе с социал-демократами. «Мы ждем от Финской компартии наступательных боев», — говорил Жданов и тем самым способствовал обострению конфронтации не только в финской политической среде, но и между левыми и демократическими силами в Западной Европе. (РГАСПИ, ф. 77, оп. 3, д. 174, л. 3).

Так волею обстоятельств московские политики на длительный период «подмочили» авторитет Москвы и КПСС в западном цивилизованном мире. И это тоже было медленное, неуклонное сокрушение идеологических позиций мировой коммунистической идеи. Помимо всего, для более интенсивного развенчания концепции «национальных путей» к социализму в сентябре 1947 года был создан Коминформ — одиозная пропагандистская коммунистическая организация, поддерживавшая идею классовой борьбы в соцстранах Европы. В результате, демократические партии оттеснялись от руководства, а на некоторых лидеров со второй половины 1950-х годов начались открытые гонения.

Коминформ усердно промывал мозги населению соцстран, формируя образ врага — «англо-американского империализма» и его «агентов». Бесспорно, агенты в смысле сотрудников разведок были, но еще больше было прогрессивных интеллигентов, мыслителей, объявленных диссидентами, «врагами социализма и народа». На них тоже вешались ярлыки «агентов империализма, предателей».

Хотя Москва и провозгласила разделение мира на два политико-экономических лагеря, но, тем не менее, в начале холодной войны она старалась несколько смягчить свои отношения с Западом, избегать острых конфронтации. Положение ухудшилось, когда 2–3 февраля 1948 года в Лондоне прошло сепаратное совещание представителей западных держав по германской проблеме, а в конце марта США, Англия и Франция отказались участвовать в Контрольном совете по Германии.

Не желая резкого разрыва с Западом, что могло спровоцировать Третью мировую войну, СССР старался не давать повода для обвинения его в нагнетании напряженности. В связи с этим весьма примечательна директива, данная Кремлем своим средствам массовой информации: «…по отношению к «главным клиентам» — Англии, Америке, Франции — взять другой тон», писать о них «без крикливости, без ругани… без истерики», использовать «наиболее взвешенные, точные и вместе с тем спокойные формулировки», отказаться от карикатур, шаржей и сатиры в адрес западных держав. (РГАСПИ, ф. 629, on. 1, д. 97, л. 53, 78, 89). Но это было только на первом этапе развития холодной войны.

Несмотря на строгость директивных установок по германскому вопросу, рассылаемых лидерам молодых соцстран, такие руководители, как Г. Димитров в Болгарии и И. Б. Тито в Югославии открыто выражали свои мнения по поводу создания федерации или конфедерации в Восточной Европе, не согласовывали некоторые свои важные высказывания с Москвой. Их излишняя самостоятельность могла спровоцировать Запад на новые политические акции против СССР. Во избежание такой опасности 10 февраля 1948 года в Москве была проведена трехсторонняя советско-болгарско-югославская встреча. На конференции затрагивались устремления Тито диктовать свою волю Албании. На этот счет Сталин резко заметил Тито: «Не надо сапогом влезать в Албанию!» (Архив Президента Российской Федерации, ф. 45, on. 1, д. 253, л. 22).

Этот пример свидетельствует об осторожности Сталина, его политическом расчете и стремлении избежать вооруженных (даже локальных!) конфликтов с Западом или «буферными» государствами, которые особенно упрямо и жестко отстаивали свои специфические пути социалистического развития. Такими странами, «ершистыми» и не покорившимися Кремлю, в итоге оказались Югославия и Албания.

Вместе с тем, к весне 1948 года в отделе внешней политики ЦК скопилось достаточно информационно-аналитических документов, в которых в адрес части руководителей Югославии, Польши, Чехословакии содержались открытые обвинения в национализме. Эти документы своим резким тоном дают возможность и основания некоторым исследователям считать, что в конце 1947 года и в начале 1949 года в недрах кремлевского руководства планировалась «акция по очищению коммунистических рядов соцстран от ренегатов и соглашателей, сторонников самостоятельного курса развития». Из этого следует вывод, что политика Сталина рождалась в противоборстве мнений его окружения и в итоге побеждали сторонники не нового рузвельтовского курса, который остался в проектах, а те, которые стояли на позициях «классовой борьбы, главенства компартий в новых соцрежимах». Фактически и кремлевские «рузвельтовцы» были очень осторожны в выборе аргументов при беседах со Сталиным. Сам же вождь вскоре разочаровался в идее возможного сотрудничества социализма с капитализмом ради поддержания мира на планете. Наиболее ярким примером подавления инакомыслия и узурпации коммунистами власти стала Румыния, но это уже произошло после смерти «отца народов».

Создание восточного блока (Варшавского договора) сопровождалось ростом явного и скрытого недовольства со стороны местного населения, охлаждением восторгов по адресу СССР, как носителя «нового вида коммунистической демократии». В этом отношении наиболее характерно сообщение корреспондента ТАСС в Праге В. С. Медова, обобщавшее антисоветские настроения в братских странах и раскрывающее мотивы, движущие силы диссидентства, вылившиеся через годы в Пражское восстание.

Медов объективно писал: «Это охлаждение наблюдается не только со стороны мелкобуржуазных элементов, обывателей, но и со стороны определенной передовой части населения. В повседневном общении с чехами советский человек чувствует усиление холодного и даже недоброжелательного отношения в государственных и общественных организациях.

Больше стало неискренности по отношению к СССР. Становится заметным, когда отдельные работники или организации, предпринимая что-либо в интересах укрепления связей между Советским Союзом и Чехословакией, делают это без прежнего воодушевления. Чувства благодарности и преданности Советскому Союзу, товарищу Сталину проявляются теперь как-то сдержанно и носят более официальный характер, чем прежде… за все трудности и недостатки чехи сваливают вину на СССР». (РГАСПИ, ф. 82. оп. 2, д. 1361, л. 133–134). Аналогичные сообщения поступали из других стран формирующегося социалистического лагеря.

Политические противоречия, вызванные в результате навязывания Кремлем своей жесткой модели строительства социализма, зашли так далеко, что уже весной 1948 года начался советско-югославский идеологический конфликт, который был крайне невыгоден для Москвы. В данном случае Сталин был раздражен упрямством Тито в его позиции и не счел нужным попытаться урегулировать конфликт. Властный и самолюбивый «кремлевский горец» пошел на обострение конфликта, с помощью Коминформа настраивая против Югославии другие страны Восточной Европы, недооценив важность и выгоду особенностей национального развития. Сталин обвинил Тито и его сторонников в «раскольничестве соцлагеря на основе махрового национализма».

Это была большая потеря для идеологического авторитета Москвы в Европе и в мире. Об этом говорит и то, что резолюция второго совещания Коминформа по Югославии, принятая в июне 1948 года, вызвала неоднозначные оценки, как в обществе соцстран, так и в их компартиях. Часто коммунисты Польши, Болгарии, Чехословакии в союзе с демократами одобряли «смелость Тито и его самостоятельность как государственного лидера, опирающегося на народное доверие». Именно под лозунгом борьбы с титовщиной, его «агентами» в соцстранах начались партийные чистки и аресты. Наиболее громкими были инспирированные Москвой судебные процессы над Л. Патрашкану, Л. Райком, Т. Костовым, В. Клементисом, В. Гомулкой и другими руководителями. Социалистическое и коммунистическое единство достигалось ценой репрессий, что в итоге и привело к полному развалу социалистического государства.

Узурпацию коммунистами режимов в восточном блоке и репрессии против диссидентов западные политики тут же использовали для разжигания холодной войны с использованием шпионско-провокаторских методов. Через годы по этому поводу, в одном из интервью в Америке, наш диссидент, писатель С. Довлатов скажет: «В сущности, в годы холодного «душа» мы воевали против западной идеологии, чтобы доказать, насколько прочна и лжива наша собственная, коммунистическая, чтобы самим под конец перестройки активизировать механизм бомбы замедленного действия, разорвавшей СССР на скопище полуголодных, воюющих друг с другом республик и регионов».

Начало «холодной войны»

Кто же кого больше напугал — Сталин американцев своим распространением коммунистического влияния по миру или Трумэн Сталина своей грубоватой и неосторожной угрозой «применить атомное оружие для усмирения зарвавшихся коммунистов»?

Большинство наших историков склонны считать, что толчок к навинчиванию интриг холодной войны дал Черчилль неосторожными, резкими высказываниями по поводу коммунистической угрозы в своей знаменитой фултоновской речи. Кстати, для попытки объективного выяснения причин и обстоятельств «идеологического поединка послевоенного десятилетия» между коммунистическим Востоком и буржуазным Западом очень важно уяснить, что же из себя на самом деле представляет скандальная речь Черчилля, произнесенная им в Фултоновском университете 5 марта 1946 года. Речь хорошо известна среди общественности Запада, но в СССР только под конец горбачевской перестройки она была впервые полностью опубликована. До этого же ее у нас знали понаслышке и приходилось доверять извращенным комментариям советских политических брошюр и книг.

13 марта 1946 года, отвечая на вопросы газеты «Правда», Сталин безапелляционно заявил: «По сути дела Черчилль стоит теперь на позиции поджигателя войны, поразительно напоминая Гитлера и его друзей». Насколько же правомерно Сталин сравнил вдруг демократа Черчилля с кровожадным фашистом Гитлером?

Процитируем некоторые места фултоновской программы и коротко прокомментируем их с позиций современного понимания демократии и миротворчества.

«Я могу поэтому, опираясь на свой жизненный опыт, позволить себе высказывать свое мнение по проблемам, которые окружают нас на другой день после нашей абсолютной победы, и попробовать удовлетвориться тем, что сила, которая была получена ценой многих жертв и страданий, должна быть сохранена для будущей славы и безопасности человечества», — вот главный отправной тезис размышлений, высказанный Черчиллем в начале своего выступления. Далее он говорит о безопасности человечества (не только супердержав!), о неразвязывании Третьей мировой войны, которая с применением атомных бомб способна уничтожить человечество вместе с развивающейся западной цивилизацией, заботящейся о своем благополучии и спокойствии.

Фултоновская речь Черчилля. Карикатура Бориса Ефимова

Искренне рассуждая о перспективах большой англо-американской политики, бывший британский премьер предостерегает своих последователей у руля власти от необдуманных шагов, подчиненных мелочным, сиюминутным помыслам и выгоде: «Если вы посмотрите вокруг себя, вы должны ощутить не только чувство выполненной обязанности, но и безопасности, боязнь не потерять достигнутое. Возможности наши теперь ясны и понятны для обеих наших стран.

Если будем отклонять или игнорировать это, или растрачивать но мелочам, впоследствии получим справедливые упреки. Необходимо, чтобы постоянство мнения, настойчивость в достижении цели и великая простота решения могли управлять поведением англоговорящих народов в мире, как они делали это во время войны. Мы должны, и я верю, что мы будем соблюдать это серьезное требование».

К сожалению, в последующие десятилетия, становясь мировым смотрителем, США чаше выступали в роли жандарма, нежели дипломатичного миротворца. И упреки за жестокие просчеты, стоившие американцам сотен тысяч жизней в разных вооруженных конфликтах, политики прошлого из Белого дома уже получили. Тут имеется в виду недовольство Корейской и Вьетнамской войнами, массовые манифестации протеста, марши ветеранов, швырявших награды через ограду Белого дома.

Сталин и последующие коммунистические идеологи однозначно обвиняли Черчилля в агрессивных устремлениях, в желании изолировать СССР от мирового сообщества, спровоцировать антисоветские мятежи в Восточной Европе и даже в самом Союзе. На самом деле Черчилль подчеркнул следующую программную мысль: «Что тогда является полной стратегической концепцией, которую мы должны провозгласить сегодня? Это не что иное, как безопасность и благосостояние, свобода и прогресс для всех домов и семей, для всех мужчин и женщин во всех странах». Ни дать ни взять — цитата из выступления Брежнева после подписания Хельсинкских соглашений в 1976 году. Тогда в Кремле с особым упоением на весь мир идеологи рассуждали о сдерживании гонки вооружений, о «самой справедливой социалистической демократии и свободе, правах человека». И эти же самые права тут же беспощадно подавлялись, свобода сковывалась наручниками в малоизвестных отдаленных поселках, числящихся «комсомольскими стройками», и где рабочие осмеливались выступать за элементарные бытовые условия и своевременное снабжение качественным продовольствием.

Говорил Черчилль и о том, что агрессия сильного против слабого может бумерангом ударить и по сильному, по цивилизованному обществу: «Когда проекты злых людей или агрессивные помыслы могущественных государств разбивают на части структуру цивилизованного общества, скромные простые люди поставлены перед трудностями, с которыми они не могут справиться. Для них все искажено, все нарушено, стерто в порошок».

Именно стереть в порошок буржуазный Запад и, прежде всего, Британию и жаждал Гитлер, громогласно заявляя об этом на весь мир. И чем в итоге закончил его режим, выросший на ошибках европейской цивилизации и ее политиков? Вот о каких разрушительных катастрофических последствиях чрезмерной амбициозности предупреждал Черчилль сильных мира сего. А Сталин, пользуясь абсолютной внешнеполитической информационной неосведомленностью и зашоренностью советского обывателя, в угоду коммунистической политике сравнил английского экс-премьера с бесноватым фюрером. И миллионы людей поверили вождю, потому что привыкли верить партии, которая вывела народ из кровопролитной Отечественной войны.

Однако не забудем, что искаженной (особенно в период холодной войны) стала и политика США, часто решавших международные проблемы с позиции силового диктата, а не продуманной тонкой дипломатии. В своих планах Черчилль, исходя из ситуации того периода, возлагал огромные надежды на ООН при значительном влиянии в ней могущественных (и желательно всегда справедливых!) Соединенных Штатов: «Мировая Организация, созданная для главной цели — предотвращения войны — ООН, преемник Лиги Наций, с решающим дополнением Соединенных Штатов и всего, что это означает, — уже в работе. Мы должны удовлетвориться, что работа является плодотворной, что это — действительность и не обман, что это действенная сила и не просто игра слов, что это истинный храм мира, в котором щиты многих наций могут однажды быть повешены и не так, как было в Вавилонской Башне. Прежде, чем мы откажемся от твердых гарантий национальных вооружений, т. е. от гонки вооружений, мы должны убедиться, что наш храм построен не на зыбучих песках или болоте, а на камне».

Советское же правительство, как мы помним, со сталинских времен претендовало на приоритетное право единственного искреннего борца за мир и разоружение. Совсем иначе теперь мы воспринимаем заявления Хрущева, Брежнева, читая подлинные документы и выступления западных политиков, ставшие достоянием гласности в последнее десятилетие XX века. Запад, оказывается, был не однородно-агрессивен, как нам представляли это авторы советских учебников и исторических монографий. Даже во времена холодной войны, о чем руководители СССР почти не говорили, в буржуазных странах были лидеры демократических движений, буржуазные политики, осуждавшие экспансионистскую политику США, Британии, «закручивание гаек» внутри этих стран и преследование миротворцев, диссидентов-пацифистов. Советские же СМИ сообщали в основном о протестах коммунистических лидеров, о рабочих демонстрациях. На самом деле движение за мирное существование и разрядку международной напряженности было гораздо шире, представлено разными слоями населения.

Черчилль возвращался к концепции Рузвельта о «четырех мировых полицейских», только корректировал эту идею с учетом развивающихся обстоятельств и международных отношений. В Фултоне Черчилль кратко огласил план, нашедший воплощение в наше время в виде миротворческих сил ООН, основу которых составляют части стран блока НАТО.

«Я предлагаю, однако, определенное практическое предложение, — говорил британский экс-премьер 5 марта 1946 года, — Суды и судьи могут быть созданы, но они не могут функционировать без шерифов и констеблей. Организация Объединенных Наций должна быть немедленно оснащена Международными вооруженными силами. В этом вопросе мы можем действовать постепенно, но начать немедленно. Я предлагаю, чтобы каждое государство предоставило определенное количество авиационных кадров на службу Мировой организации. Эти части были бы обучены и подготавливались в их собственной стране, но перемещались из одной страны в другую. Они носили бы униформу их собственных стран, но с различными значками. Они не требовались бы, чтобы действовать против их собственной нации, но в других отношениях подчинялись Мировой организации. Это могло бы быть начато в скромных масштабах и росло по мере роста доверия».

На доверии — вот на какой психологической и политической основе замышлял Черчилль будущие миротворческие силы. Сталин же воспринял это предложение как «сколачивание агрессивного блока против СССР и молодых соцстран на случай Третьей мировой ВОИНЫ». Вряд ли Сталин неверно понял предложение Черчилля, наоборот, он сразу увидел невозможность создания коммунистических тоталитарных режимов в Китае и Северной Корее, если миротворческие силы получать мандат ООН на право вмешательства во внутренние дела этих стран под веским юридическим предлогом защищать народные массы от «кровавой диктатуры» и спасти идеи демократии в данном регионе планеты.

Сталин видел миротворчество не под эгидой буржуазной американской демократии, а под главенством коммунистических сил. Именно с таких амбициозных позиций позднее выступал в ООН и дошел до истерического срыва Н. С. Хрущев (когда стучал каблуком ботинка по трибуне ООН и кричал западным представителям в зале: «Сами навоняли, сами и нюхайте!»

В истории же случилось почти все по предвидению Черчилля: если бы не миротворческие силы, неизвестно, что бы дальше произошло в раздираемой враждой Югославии, и не стала ли бы эта война запалом для Третьей мировой войны?

Свою точку зрения Черчилль имел и на приоритет в обладании атомным оружием. Его взгляд имеет свою логику, если учесть, что его современники были свидетелями рождения тоталитаризма в СССР в З0-е годы и обладали на этот счет, если не полной, то вполне достаточной информацией, чтобы обоснованно забеспокоиться по поводу рождения новых коммунистических диктаторских режимов. «Я не думаю, что мы бы спали так крепко, имея противоположную ситуацию, когда этим смертельным фактором (атомной бомбой. — Авт.) монопольно обладали бы некоторые коммунистические или неофашистские государства. Это обстоятельство было бы ими использовано для того, чтобы навязать тоталитарные системы свободному демократическому миру с ужасными последствиями, — говорил Черчилль. — Видит Бог, что это не должно произойти, и мы имеем, по крайней мере, некоторое время для укрепления нашего дома, прежде, чем мы столкнемся с этой опасностью, и даже тогда, когда никакие усилия не помогут, мы все еще должны обладать огромным превосходством, чтобы использовать это в качестве устрашения».

Теперь мы знаем и о другом фрагменте этого выступления, вызвавшего резкое неприятие, раздражение Сталина и заставившего его сравнить Черчилля с Гитлером. Суть в том, что экс-премьер поставил на одну доску коммунистическое и неофашистские режимы, опасаясь, что и они в скором времени будут иметь ядерное оружие. Вот с этого момента, с начала и середины марта 1946 года, началось взаимное идеологическое заплевывание между Кремлем и Западом и обострилась конфронтация. Попытка Сталина сделать советскую политическую журналистику умеренной в отношении Запада не удалась, он сам вскоре отменил установку своих идеологов, данную прессе и радио.

Сталин в гневе на выступление Черчилля почему-то не придал значения другой его фразе, определяющей политические планы Запада в противостоянии с социалистической системой: «Это не наша обязанность… вмешиваться насильственно во внутренние дела стран, которые мы не победили в войне, — оговорился Черчилль. — Но мы не должны прекращать бесстрашно проповедовать большие принципы свободы и прав человека, которые являются достижением англоговорящего мира и которые через Великую Хартию Вольностей, Билль о правах, Хабеас Корпус акт, суд присяжных и английское общее право находят их наиболее известное воплощение в Американской Декларации Независимости».

А что мы знали вообще до конца перестройки о Великой Хартии Вольностей, Декларации Независимости и вообще о законодательной охране прав человека на Западе? Уже эти важнейшие исторические юридические документы сдерживали в разные годы горячие головы политиков и генералов, готовых спровоцировать конфликт с социалистическим лагерем. К тому же западное общество в силу своей более самостоятельной, менее зашоренной психологии и условий улучшения материального благосостояния просто в своей массе не желало тотальной войны против «супердержавы СССР» и его союзников в Восточной Европе и Юго-Восточной Азии.

Развивая идею правового государства, Черчилль говорил 55 лет назад то, что сейчас беспокоит население стран СНГ, требующих от парламентов и правительств создания настоящей правовой системы и прекращения экономического и криминального беспредела. Вот эти слова давно покойного британского экс-премьера: «… люди любой страны должны иметь конституционное право, свободные выборы с секретным избирательным бюллетенем, чтобы выбирать или изменить характер или форму правительства, которое ими правит; это свобода слова и мысли, это суды, независимые от исполнителя, не смещаемые любой стороной, которые должны управлять законами, которые получили широкое согласие большинства или освящены традициями. Свобода должна быть в каждом доме…»

К сожалению, в СНГ только рассуждают о суде присяжных, результаты выборов часто нагло подтасовываются, а в домах вместо свободы и уверенности в завтрашнем дне поселились нужда, страх перед произволом чиновников и правоохранительных органов. Черчилль задолго до рождения постсоветской демократии говорил, что закон только тогда закон, когда слова не расходятся с делом, когда дано «нам проповедовать, что мы практикуем, и практиковать, что мы проповедуем». Эти слова как раз касаются народных избранников и чиновников во всех эшелонах властных ветвей. Драма для современников заключается в том, что сталинизм и последовавшие за ним «подправленные, подкрашенные режимы» продержались слишком долго и задержали наше вступление в мировое цивилизованное правовое сообщество.

А в 1946 году, когда разразился послевоенный голод в СССР, морально подавленное большевизмом сознание простого трудяги и интеллигента просто не вмещало в себя понятия о другой, иной, чем в Союзе, жизни. Парадоксально и то, что наши пролетарии и селяне, получавшие гроши за свой труд по сравнению с западными трудящимися, тем не менее, восторженно одобряли внутреннюю экономическую политику Сталина и предавали анафеме на митингах и собраниях идею западного свободного предпринимательства, идею развития и государственной поддержки мелкого и среднего производителя.

Эти и другие демократические по духу мысли Черчилль высказывал, когда Британия после окончания войны тоже переживала экономические трудности, но Сталин в своей критике англо-американского милитаризма рисовал советскому народу картину угрозы со стороны жиреющих обывателей, рантье и капиталистов. Между прочим, трудности с продовольствием и высокие цены коснулись и среднего слоя зажиточных людей. Потому Черчилль с полным основанием говорил: «Теперь, в этот грустный и торжественный момент, мы погружены в голод и бедствие, которые являются последствием нашей громадной борьбы; но это пройдет и может пройти быстро, и нет причин, мешающих этому, кроме человеческого безумия и сверхчеловеческого преступления». И британцы, пунктуальные, педантичные и трудолюбивые, благодаря продуманному руководству нового правительства, действительно, всего за несколько лет возродили свое довоенное благосостояние, а затем постепенно (после 1950-го года) начали превосходить его. Хрущев же, развенчавший культ личности Сталина, умудрился вызвать в СССР проблему с продовольствием в начале 60-х годов и «выстроил огромные очереди за кукурузным хлебом».

Так мы на свой манер, постоянно ошибаясь и экспериментируя над самими собой, строили свой коммунистический храм справедливости и светлого будущего. Строили сами и помогали странам третьего мира, которые пожелали у себя после революций и переворотов поэкспериментировать с социализмом. Так мы рассуждали о пролетарском интернационализме и усердно доказывали слова примером. Совсем иным, более демократичным смыслом были наполнены фразы Черчилля об интернационализме стран буржуазного мира, помогающих друг другу преодолеть экономические проблемы. «Я говорил ранее о Храме Мира, — сказал Черчилль. — Рабочие всех стран должны строить этот храм…»И опять же, это строительство должно основываться на взаимном доверии и понимании взаимных проблем. Советский же интернационализм в годы холодной войны сводился к тому, что советским гражданам под страхом тюремного заключения и обвинения в измене Родины было запрещено заключать браки с иностранцами. Но сам Кремль с большим удовольствием заключил политический, коммунистический «брак» с оккупированными странами Восточной Европы.

Предостерегал Черчилль западный мир и от бесконтрольного развития научно-технического прогресса, когда авантюрные эксперименты под покровительством не менее авантюрных или агрессивных политиков могут потрясти, а то и погубить мир: «Темные века могут вернуться, каменный век может вернуться на сверкающих крыльях науки, и то, что могло бы теперь быть ливнем неизмеримых материальных благ для человечества, может принести полное разрушение. Остерегайтесь, я говорю: времени может быть мало… Имеется дорога мудрости. Предотвратить лучше, чем исправить».

И далее Черчилль развивал мысль относительно укрепления обороноспособности Советской России, надеясь, что наращиваемый ею военный потенциал не будет угрожать миру, рассчитывая на миролюбие советских политиков во главе со Сталиным. Черчилль верно подметил, что в тот момент политика СССР была трудно предсказуема, поскольку началось похолодание отношений с Британией и США. «Никто не знает, что Советская Россия и коммунистическая международная организация намерены делать в непосредственном будущем или каковы пределы их экспансии и тенденции обращения в свою веру. Я испытываю сильный восторг и уважение к храбрым русским людям и к своему боевому товарищу, маршалу Сталину… Мы понимаем потребность России в безопасности ее западных границ удалением всей возможности немецкой агрессии. Мы приветствуем Россию на ее законном месте среди ведущих наций мира. Мы приветствуем ее флаг на морях».

Однако и этот дипломатичный и бесспорно искренний реверанс в сторону его лично и советского народа не помешал Сталину в интервью «Правде» сравнить Черчилля с Гитлером. А Черчилль ведь, насколько известно из воспоминаний его близкого окружения, и перед смертью считал Сталина «верным соратником по разгрому фашизма» и при этом сожалел, что его пути со Сталиным разошлись после марта 1946 года.

Но самую решающую роль в изменении сталинских внешнеполитических настроений и планов сыграло следующее откровение Черчилля, которое и было реальным отражением действительности первого послевоенного года: «От Штеттина на Балтике до Триеста в Адриатике железный занавес протянулся поперек континента. По ту сторону воображаемой линии все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы — Варшава, Берлин, Прага Вена, Будапешт, Белград, Бухарест и София — все эти известные города и поселения вокруг них находятся в том, что я должен назвать Советской сферой, и все подчинено, в той или иной форме, не только Советскому влиянию, но и очень сильному и, во многих случаях, чрезвычайно сильному контролю Москвы… Контролируемое русскими польское правительство было поощрено делать большие и неправомерные нападки на Германию, и массовые изгнания миллионов немцев в масштабе, печальном и невообразимом, теперь имеют место.

Коммунистические партии, которые были очень небольшие во всех восточных государствах Европы, дорвались до власти повсюду и получили неограниченный тоталитарный контроль. Полицейские правительства преобладают в почти каждом случае, и пока, кроме Чехословакии, нигде нет никакой подлинной демократии». Что касается «подлинной демократии», то она «продышала» в Праге недолго: если бы она действительно была подлинной все последующие годы, то не было бы пражского восстания и русских танков на улицах столицы Чехии. И не только покоренные восточные страны испытывали коммунистическое давление — оно распространилось и на другие сопредельные с СССР государства. «Турция и Персия также глубоко встревожены и обеспокоены требованиями, которые предъявляет к ним московское правительство», — подчеркивал Черчилль.

Черчилль также высказал предположение активизации Запада против социализма, если Сталин предположит создание социалистической Германии, которая будет противоречить Германии буржуазного строя. Забегая вперед, скажем, что против организации «Советской Германии» в спорах со Сталиным выступал и руководитель госбезопасности СССР Лаврентий Берия. Он говорил Сталину, что создание социалистической Германии повлечет за собой огромные материальные растраты на будущее — на содержание десятка танковых и пехотных дивизий, на «отщепление денег от тех средств, которые бы мы могли направить на содержание наших офицеров во внутренних войсках СССР и на повышение затрат строителей главных строек». (Из воспоминаний А. И. Микояна, изданных посмертно в 1992 году). И это требовал человек, укреплявший проволоку ГУЛАГа.

Черчилль вызвал раздражение Сталина и раскрытием секретных данных о подрывной деятельности советской разведки за рубежом, о финансировании Кремлем экстремистских марксистских группировок в капстранах. В выражениях Черчилля эта мысль звучала публично следующим образом: «Однако в большом числе стран, далеких от российских границ, и во всем мире коммунистические пятые колонны дестабилизируют и работают в полном единстве и абсолютном повиновении к указам, которые они получают от коммунистического центра. Кроме этого, в Британском Содружестве наций и в Соединенных Штатах, где коммунизм еще в младенчестве, коммунистические партии и пятые колонны составляют возрастающий вызов и опасность Христианской Цивилизации».

Эти слова были предтечей травли в западных странах не только коммунистов, но и демократов с «левым уклоном». И вот тут, с начала 50-х годов, на волне идеализации нового буржуазного образа жизни по сравнению с «резервациями СССР» (соцстранами Восточной Европы. — Авт.) всплыли и проявились общественные язвы «общества равных возможностей» — расизм, шовинизм, рвачество и повальная коррупция, оголтелый антикоммунизм, перерастающий в открытую травлю любого инакомыслящего человека. Появление «Комиссии по антиамериканской деятельности» было сродни советским парткомам, сросшимися с КГБ, и попадание туда любого человека в лучшем случае означало конец его карьеры, в каком бы ведомстве или офисе он ни работал. В этом смысле методы борьбы с инакомыслием и в СССР, и в США мало чем отличались, если учитывать, что диссидентов по обе стороны «железного занавеса» бросали в психушки.

Видя идеологический напор СССР как победителя в Великой войне, Черчилль, тем не менее, заметил: «Я не верю, что Советская Россия желает войны. Что их желания являются плодами войны и неопределенного расширения их мощи и доктрины… Наши трудности и опасности не исчезнут, если мы закроем наши глаза на них». Но не только вооруженным путем думал Черчилль сдерживать действительную «советскую угрозу», а и дипломатическим. «Необходимо урегулирование, — говорил он, — и чем дальше это будет отстрочено, тем труднее это будет, и тем более возрастет опасность». И дальше в его речи следует буквально афористичное выражение насчет «советского бряцания оружием» (вспомните советскую трафаретную формулировку о «игре мышцами НАТО». — Авт.): «От того, что я видел наших русских друзей и союзников во время войны, я убежден, что не имеется ничего, чем они восхищаются, так много, как сила, и не имеется ничего, что они уважают меньше, чем слабость, особенно военную слабость. Для этой причины старая доктрина равновесия сил не обоснована».

Какова же должна была быть новая послевоенная англо-американская доктрина сдерживания коммунистических сил по Черчиллю? В этом важнейшем для Запада вопросе английский экс-премьер тоже сказал свое слово: «Если население англоговорящих наций Содружества объединится с США во всем, что такое содружество подразумевает: в воздухе, в море, на всем протяжении земного шара и в науке, и в промышленности, и в моральной силе, то не будет никакою изменения случайного равновесия сил, чтобы ввести в искушение, впадать в амбиции или авантюры. Напротив, будет иметься надежная гарантия безопасности». И такая разумная гарантия безопасности станет возможной только на основе строгого соблюдения международного законодательства. Только так сверхдержавы избегут опасности стать всемирными диктаторами: «Если мы будем искренне придерживаться Устава Организации Объединенных Наций и идти вперед с уравновешенной и трезвой силой, не стремящейся ни к каким землям и сокровищам, не стремящейся ни к какому контролю мыслей людей…» Однако в мрачные времена маккартизма демократическую карту миролюбия разыграли агрессивные западные силы, что и выразилось в контроле за мыслями и настроениями американцев, в слежке за инакомыслящими элементами, в преследовании противников извращения демократических общественных начал.

Первые ядерные испытания США на атолле Бикини. 1946 г.

Как видим, не вся доктрина Черчилля представляла прямую угрозу мировому коммунистическому движению во главе с СССР. Предлагая комплекс мер безопасности, Черчилль постоянно напоминал, что эта программа должна осуществляться с неукоснительным соблюдением законов и устава ООН. Однако в понимании Сталина и его единомышленников ООН ассоциировалась с США, которые там стремительно набирали вес и авторитет. Можно считать, что 5 марта 1946 года Черчилль выступил с программой мира на основе демократической идеологии. В СССР позднее была выдвинута своя программа мира — на коммунистических принципах, на основе развития классовой борьбы в странах капитала. При этом идеологи тоже постоянно оговаривались, упирая на невмешательство во внутренние дела других стран, но при этом стояли за «солидарность с трудящимися капстран, борющихся за свои права, за моральную поддержку мирового рабочего движения».

* * *

Произнося свою речь в американском Фултоне, Черчилль, бесспорно, был осведомлен насчет’ планов сдерживания советской угрозы, которые уже вовсю обсуждались политиками и военными Британии с США, потому экс-премьер в некоторых местах доктрины и был поразительно точен, как провидец. В сущности, он тоже был одним из участников разработки политической, идеологической части глобальной антисоветской программы. Сейчас трудно сказать, кто же был истинным «поджигателем» мирового «спокойствия», поскольку поводы для конфронтации одновременно давали с лета 1945 года и СССР, и союзники. В таких случаях противная сторона тут же составляла ноты протеста, обвиняя другую сторону в уклонении от выполнения ранее подписанных договоренностей. Как правило, подавляющее большинство этих договоренностей касалось именно Германии.

Сейчас некоторые исследователи ошибочно считают, что если бы Сталин вовремя вывел советские войска из покоренной Восточной Европы и Германии в том числе, если бы не делил Германию на социалистическую и буржуазную, если бы не отказался от выплаты долгов по лендлизу, если бы в итоге этих мероприятий Германия осталась бы единой — то и не было бы длительной конфронтации с Западом, не было бы холодной войны. Нет, это не так. Впрочем, в случае реализации данной гипотезы, изматывающего конфликта во внешней политике не было бы, но в определенной степени противостояние между социалистическим и капиталистическим лагерем все равно было бы, так как бесконфликтно две противоположные по своему устройству общественно-экономические формации существовать просто не могут.

Взять хотя бы начальный приоритет американцев в изобретении атомной бомбы — вот вам и бесспорный повод для начала гонки вооружений. Чтобы значительно не отстать от США, в СССР при Совете министров в 1947 году был организован Комитет по созданию ядерного оружия, во главе которого был назначен JI. П. Берия.

И назначен руководителем он был не зря: именно его агенты для ускорения изготовления советской бомбы и похитили часть сверхсекретных документов из американского ядерного проекта «Манхэттэн», а часть документов им добровольно передали ученые, симпатизировавшие СССР и опасавшиеся, что при монополии на ядерное оружие США могут превратиться в мирового диктатора.

29 августа 1949 года СССР взорвал свою первую атомную бомбу. И тут встал вопрос: у кого будет больше этих жутких бомб — у русских или у американцев? Эта безумная гонка продолжалась до середины 1980-х годов, экономически изматывая обе стороны. А потом вдруг светлые головы поняли, что не от количества боеголовок зависят сила и международный авторитет державы, что в атомной войне не будет победителей, и что для того, чтобы заставить себя уважать, надо всего пару десятков боеголовок, а не пару тысяч и не десять тысяч. Вот вам простое доказательство того, что в силу политического расклада в 1946 году холодная война и гонка вооружений просто были неотвратимы. Вопрос лишь в том, что она могла быть несколько «смягченной».

Холодной войны было не избежать еще и потому, что она возникла не только на почве противоречий с Западом, но и ввиду разногласий некоторых компартий Восточной Европы с политикой Кремля насчет путей построения социализма. И эту карту политики Запада тоже попытались разыграть в свою пользу.

Противостояние вошло в опасную стадию, когда 12 марта 1947 года, через год после известного выступления Черчилля, США провозгласили «доктрину сдерживания», целью которой было окружить СССР кольцом военных баз. По поводу оправдания такого решения еще 12 декабря 1946 года газета «Вашингтон пост» писала: «Советское давление на Европу и Ближний Восток дошло до точки, когда один прорыв способен открыть три континента для советского проникновения… Советская Россия разыгрывает одну из величайших авантюр в истории при минимальной ставке. Одна лишь Америка имеет возможность спутать ей карты. Возможно, это последний шанс для выживания свободного мира».

И американцам было от чего беспокоиться, когда помимо создания просоветских режимов в оккупированной Восточной Европе Сталин надумал создавать на палестинских землях независимое государство Израиль. На тот момент палестинские территории находились под британским протекторатом, но кремлевские политики и агенты умело использовали просчеты британских «кураторов» Палестины и стремление евреев создать свое государство. Из СССР буквально кораблями вывозились советские евреи, пожелавшие «оказать помощь» своим соплеменникам в возрождении исторической родины. Так, например, попал в Израиль будущий воинственный министр обороны Моше Даян. Чем обернулась попытка обратить евреев в социалистическую веру, мы знаем.

Помимо Ближнего Востока острая политическая ситуация (не без вмешательства СССР) создалась на Балканах. Тут себя проявил созданный в 1947 году одиозный Коминформ. С 1946 года специально инструктированные сотрудники советского посольства посылали в Москву информацию, содержавшую критику в адрес югославского правительства. С осени 1947 года эта критика еще более ужесточилась. В ней было немало предвзятых моментов, как теперь можно сделать вывод из рассекреченных архивных материалов. В наших посольских донесениях говорилось о переоценке югославским руководством собственного значения и опыта вооруженный борьбы против фашистов в 1941–1945 годах, о недооценке советского военного опыта и роли СССР в освобождении Югославии.

Такие обвинения советский посол А. И. Лаврентьев выдвинул и против Тито в связи с его докладом на II съезде народного фронта Югославии 27 сентября 1947 года. Позицию Тито Лаврентьев посчитал «национально ограниченной». Нашего посла поддержал и военный атташе в Белграде генерал-майор Г. С. Сидорович. С начала 1948 года советские информаторы уже обвиняли югославских лидеров в непонимании «существа марксизма-ленинизма», а Тито вменялся «вождизм». В донесениях того периода явно просматривается намек на то, что Тито якобы собирается чуть ли не провозгласить себя балканским Сталиным. Да, Тито был широко популярен в народе, это был руководитель со своим четким мнением, но в вождизме тогда его упрекали зря.

Между тем в Москве лица, ответственные за «югославский вопрос», придерживались мнения посла Лаврентьева. Так, заведующий отделом балканских стран МИД СССР А.А. Лаврищев после получения информации 8 октября 1947 года в докладной записке В. Молотову решительно возразил против предвзятого мнения посла о докладе Тито. (АВП РФ, ф. 0144, оп. 31, п. 124, д. 29, л. 7–9). Все эти инспирированные определенной группой сотрудников МИД СССР донесения поступали в Москву в период, когда на самом деле между Белградом и Москвой стали возникать трения. Главная проблема касалась влияния Югославии и СССР в Албании.

В ноябре 1947 года член политбюро ЦК КПА, министр экономики Н. Спиру был обвинен югославами в саботаже экономического сотрудничества с Югославией. Известно, что Спиру поддерживал особые контакты с советскими представителями в Тиране, и югославы сделали вывод, что некоторые не совсем выгодные Белграду решения Спиру принял не без консультаций с «посланцами Кремля». В политбюро ЦК албанской компартии вокруг Спиру возник серьезный конфликт. Не дожидаясь разбирательства и зная крутой нрав лидера Ходжи, Спиру покончил с собой. Югославы не были удовлетворены этим и все равно подняли перед Москвой вопрос о внешнеэкономической политике теперь уже покойного Спиру. Белград пытался добиться от Москвы отзыва ее специалистов из Тираны и усиления там влияния Югославии. (РГАСПИ, ф. 77, оп. 3, д. 99, л. 1–5, 8).

Как ни удивительно, но 17 января 1948 года при встрече со Сталиным, Молотовым и Ждановым представитель югославов Джилас получил согласие советского правительства на то, чтобы развитие Албании было «полностью связано с Югославией, вплоть до объединения». Однако отзывать своих специалистов Москва не собиралась и примирительно заявила, что в своих главных действиях она будет консультироваться с «югославскими товарищами». На это Сталин пошел потому, что претензии югославов не стоили того, чтобы резко обострять с ними отношения в период начала конфронтации СССР с Западом.

Получив согласие на сближение с Албанией, Тито уже 19 января предложил Ходже предоставить в Южной Албании базу для ввода югославской дивизии. Мотивировалось это опасностью вторжения греков при поддержке англо-американцев. 20 января Ходжа из Тирана ответил согласием. Поступок Тито, не согласовавшего это стратегическое решение с Москвой, вызвал в Кремле очередное неудовольствие. Из Кремля тут же поступило в Белград документальное выражение неудовольствия несогласованными действиями. Тито пришлось признать свою поспешность и отказаться от ввода войск в Албанию.

Одновременно Москву стал раздражать и слишком самостоятельный болгарский лидер Г. Димитров, который 17 января 1948 года сделал заявление журналистам о будущем создании федерации восточноевропейских стран. Димитров, как и Тито, тут же признал поспешность своих выводов, заявив об этом на II съезде Отечественного фронта 2 февраля.

Опасаясь дальнейшего развития самостоятельности Тито и Димитрова, их для более конкретного урегулирования разногласий одновременно вызвали в Москву. Югославскую делегацию возглавил Кардель. Встреча с болгарскими и югославскими представителями состоялась 10 февраля 1948 года. Сталинские идеологи сделали им «серьезное внушение» за политическую самостоятельность. (РГАСПИ, ф. 146, оп. 2, а. е. 19, л. 103–128; ф. 147, оп. 2, а. е. 62, л. 1 — 14). All февраля под влиянием советских руководителей болгары и югославы подписали специальное соглашение с обязательством о консультациях с СССР по международным вопросам.

Сам Сталин, насколько известно из воспоминаний членов югославской делегации, был мрачен во время беседы с ними и намекнул, что «югославы боятся русских в Албании и из-за этого торопятся ввести туда войска». Он также предложил (а значит — приказал (!). — Авт.), что сначала желательно создать югославско-болгарскую федерацию, а затем уже думать о присоединении к ней и Албании. Это было не что иное, как открытый диктат. Тем самым Сталин порождал на долгие годы недовольство политикой СССР не только среди коммунистов соцстран, но и среди тамошних демократов, интеллигенции. Это недовольство не смогли смягчить и преодолеть и советские политики последующих периодов, поскольку действовали хотя и в несколько смягченном виде, но все же были консервативны и властны. В первую очередь такая позиция Кремля подрывала его авторитет на международной арене. Неприязнь к КПСС в восточных соцстранах в силу естественной психологии населения автоматически переносилась и на простых советских людей, в которых там видели «колонизаторов, захватчиков, оккупантов».

Положение значительно ухудшилось, когда после «московского промывания мозгов» на заседании политбюро ЦК КПЮ 19 февраля югославы неожиданно для Сталина пошли на попятную в вопросе о федерации с Болгарией. А на расширенном заседании политбюро 1 марта прозвучало мнение югославских коммунистов, что вследствие сильного влияния русских в Болгарии федерация с ней может привести и к усилению контроля над Югославией. По странному стечению обстоятельств (по странному ли? — Авт.) албанские лидеры не знали (?!) о московском совещании 10 февраля и опять поставили перед Москвой вопрос о необходимости ввода югославских войск в Албанию. Югославские политики, не упуская возможности, тут же стали склонять албанцев к объединению с Югославией. Политически и экономически такое предложение было весьма выгодно бедной Албании, имевшей маленькую и слабую по тем временам армию, слаборазвитое хозяйство — в основном, сельское. В данном случае можно считать, что югославы тут действовали умышленно, не «посоветовавшись с грозным Кремлем». И их позиция, стремление к сохранению большей международной самостоятельности вполне понятны. Тут даже можно симпатизировать гордым и решительным югославам, решившим противиться сталинскому тоталитаризму.

В результате при Тито связи Москвы с Югославией были серьезно и надолго разрушены. Это была первая брешь в отношениях КПСС и советского правительства с восточноевропейскими государствами. 1 марта 1948 года на расширенном заседании политбюро ЦК КПЮ было объявлено, что «СССР не хочет считаться с интересами Югославии, как и других народных демократий, стремится навязать им свои устремления, оказывает давление». Пытаясь заставить Белград подчиниться сталинским решениям, Москва с начала февраля начала тормозить поставки вооружения, необходимого для укрепления обороноспособности югославской армии, постепенно замораживалось и торгово-экономическое сотрудничество. В Белграде решили в таком случае в развитии страны ориентироваться в основном на собственные силы, поскольку заигрывать с Западом ради этого Тито и его сторонники тоже не хотели.

Это был уже открытый бунт против всевластной Москвы, рассчитывавшей после 1945 года постепенно стать полновластной хозяйкой в Восточной Европе и особенно на стратегически выгодных Балканах.

Между тем советский посол Лаврентьев продолжал плести против правительства Тито свои интриги. Достоверно известно, что его информатором был член политбюро ЦК КПЮ, министр финансов С. Жуйкович, настроенный против Тито, сторонник московского международного диктата. Об этом двурушничестве С. Жуйковича имеются документы в АВП РФ, ф. 0144, оп. 30, п. 118, д. 15, л. 112–113; д. 16, л. 75–76. Жуйкович не только осведомлял Лаврентьева о закрытых секретных заседаниях политбюро и правительства, но и о личных, кулуарных беседах болгарских политиков, осмелившихся критиковать Сталина, его окружение и их политику. По сути же, как известно из воспоминаний участников этого политического скандала, критика не носила ничего крамольного и клеветнического, а содержала здравые замечания. Это была своего рода заря плюрализма в югославском правительстве и в его отношениях с Москвой. Однако такое вольнодумство резко противоречило интересам сталинизма.

Мнение самого Сталина насчет Белграда было тогда неустойчиво, импульсивно, переменчиво. Поостыв, он 13 февраля, встретившись с Молотовым, проинструктировал его попытаться примириться со строптивыми югославами, а тот, в этот же день увидевшись с Карделем, сообщил ему о положительном решении Сталина насчет приезда Тито в Москву и о том, что военно-экономические вопросы между Москвой и Белградом будут решаться. Но 1 марта после расширенного заседания политбюро ЦК КПЮ московская и болгарская политика вновь стала сдержанной, подозрительной и осторожной. А советскому торгпреду И. М. Лебедеву югославы отказались выдать служебные данные по экономике страны.

Советское правительство (почему-то как следует не разобравшись в этом эпизоде) за подписью Молотова 18 марта отправило телеграмму Тито. В ней говорилось, что советское правительство рассматривает этот факт, «как акт недоверия к советским работникам в Югославии и как проявление недружелюбия в отношении СССР», а потому немедленно отзывает всех советских гражданских специалистов из Югославии. Отзывались также и советские военные советники и инструкторы.

С этого момента события в Москве стали развиваться с авральной быстротой, благо, в крючкотворстве, касавшемся международных отношений, кремлевские бюрократы преуспели со времен Коминтерна. 18 марта, по горячим следам, отдел внешней политики ЦК ВКП(б) представил Суслову объемную записку «Об антимарксистских установках руководителей компартии Югославии в вопросах внешней и внутренней политики». В ней югославские лидеры обвинялись в том, что при определении задач и перспектив развития они «игнорируют марксистско-ленинскую теорию и не пользуются ею как руководством к действию»; проявляют «неправильное, недоброжелательное отношение» к СССР и ВКП(б) — «испытанному и признанному руководителю всех прогрессивных антиимпериалистических сил мира»; недооценивают трудности построения социализма в Югославии «в частности, возможности роста кулачества, из-за чего допускают оппортунизм в политике по отношению к кулаку»; проводят «по сути ликвидаторскую политику» в организационном построении КПЮ; допускают «растворение партии в Народном фронте»; «опьяненные успехами в деле укрепления народно-демократического государства и создания предпосылок для социалистического строительства… переоценивают свои достижения и допускают элементы авантюризма в оценке своих дальнейших перспектив и в проведении внешней политики, претендуя на руководящую роль на Балканах и в придунайских странах». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 128, д. 1163, л. 9—24).

В Кремле, как обычно, не стали считаться с тем, что коммунистический гегемонизм может быть не по душе Народным фронтам государств, помышляющих об истинной, а не «уставной» демократии. Уже по этой причине СССР был далеко не всеми признаваемым «лидером в борьбе с империалистическими силами». Ревностно, как видим, в Москве отнеслись и к укреплению югославского авторитета на Балканах и в придунайских странах. В этих обвинениях частично использовались «факты» из донесений посла Лаврентьева и военного атташе в Белграде Сидоровича. Современные исследователи расценивают этот документ как предвзятый, не отражающий полностью объективную обстановку на Балканах того периода.

Тито же продолжал тогда упорствовать и отверг обвинение в «недружелюбии к Советскому Союзу», одновременно он предложил сесть за стол переговоров и устранить все накопившиеся недоразумения между Белградом и Москвой.

А 27 марта Тито получил письмо, адресованное также и ЦК КПЮ, подписанное Сталиным и Молотовым. В письме югославскому руководству инкриминировалась антисоветская линия, попытка ревизии важнейших положений марксизма-ленинизма. Но ведь любая политическая теория, доктрина и существует для того, чтобы дополняться и совершенствоваться в ходе исторического развития и ее применения. Попытка же югославских коммунистов сочетать марксизм-ленинизм с особенностями многонационального развития страны получила в Москве осуждение — и не потому, что она действительно «искажала» постулаты построения социализма, а потому, что все новации Тито не были с верноподданическим видом согласованы с доктриной Москвы, привыкшей навязывать свои установки мировому коммунистическому и рабочему движению.

Так было в начале 1930-х годов и с Компартией Германии, в которой появилось мнение для эффективности борьбы с наступающим фашизмом сотрудничать с немецкими социал-демократами. Но Сталин не терпел социал-демократов, ассоциируя их с русскими меньшевиками и другими мелкобуржуазными течениями. Через Коминтерн он добился разрыва германских коммунистов с другими партиями, противостоящими фашизму. И в результате этого фатального упрямства нацисты победили в предвыборной борьбе и официально пришли к власти.

Тито и Кардель в ответ на «громы и молнии из Кремля» ответили письмом, одобренным 13 апреля ЦК КПЮ. Югославы отвергали все обвинения в антикоммунистической крамоле. Из Кремля последовали ответные послания от 4 и 22 мая, в которых уже открыто ЦК КПЮ вменялись отход от марксизма-ленинизма, переход к национализму. Позиция Тито и его соратников сравнивалась со взглядами Бернштейна, меньшевиков, Бухарина, делались сравнения и с «изменником и ренегатом» Троцким. Словом, началась «охота на ведьм». С этого момента советское правительство подключило к «травле югославских коммунистов» и Коминформ.

Понимая, что без доносчиков Москва не имела бы столь полной информации о секретных заседаниях ЦК КПЮ, Тито и Кардель занялись «вычислением» московских агентов. Долго вычислять было не надо, поскольку министр финансов С. Жуйкович сам «засветил» себя, отважившись на открытое выступление на пленуме ЦК КПЮ 12–13 апреля. Жуйкович пытался найти себе сторонников в попытке «умеренно» критиковать Тито и его линию. Но отщепенец остался в одиночестве: его никто не поддержал. Мало того, Жуйковича за раскольничество исключили из ЦК, затем из КПЮ вообще и 7 мая арестовали. Заодно был арестован и видный деятель КПЮ А. Хебранг, которого обвинили в пособничестве Жуйковичу. Арест московских осведомителей стал предметом острой полемики в секретной переписке Москвы с Белградом. Идеологи ВКП(б) пытались представить их истинными, верными марксистами, правильно понимающими суть советской внешней политики и пути построения социализма в самой Югославии. (Секретная советско-югославская переписка. Вопросы истории, 1992,? 10, с. 156–157).

Спеша организовать идеологическую блокаду вокруг «югославских отступников», советская сторона свое письмо в ЦК КПЮ без уведомления Белграда в конце марта разослала центральным комитетам восточноевропейских компартий, входивших в Коминформ.

Требуя дипломатической корректности и этики от югославов, Москва тут сама поступила с ними отнюдь не корректно, начала действовать «из-за спины». Руководители этих стран были поставлены перед выбором, что писать в ответ Москве — согласиться ли с ней или принять сторону «мятежного» Тито? Это была та ситуация, в которой сохранить деликатный нейтралитет не представлялось возможным. Москва же торопилась оказать морально-политическое давление на другие восточноевропейские государства еще и потому, что и из них поступали тревожные сообщения местных агентов и официальных советских посланников о проявлении излишнего, слишком демократического свободомыслия в высших партийных кругах. Например, в письме венгерского лидера Ракоши в ПК ВКП(б) от 22 марта 1948 года говорилось о том, что в верхах КПВ и КПЮ поддерживается идея вооруженного восстания итальянских коммунистов с целью захвата власти в Северной Италии, если США вмешаются во внутренние итальянские дела и попробуют сорвать предстоящие апрельские выборы в парламент, на которых блок коммунистов и социалистов рассчитывал получить половину, а то и больше голосов. (РГАСПИ, ф. 17, оп. 128, д. 1165, л, 79).

Об этих планах правительство СССР 23 марта узнало и от самого лидера итальянских коммунистов Тольятти, но замысел противоречил намерениям Москвы, которая опасалась, что вооруженное восстание поставит США и СССР если не на грань вооруженного конфликта, то, по крайней мере, еще более ухудшит и без того сложные отношения с Западом. Генсек ИКП был огорчен, узнав, что Москва не поддерживает позицию югославов и венгров в итальянском важнейшем вопросе. Вообще-то Москва была не против появления Северной социалистической Италии, но послевоенная обстановка и обладание американцами атомной бомбой сдерживали коммунистическую экспансию Кремля, делали в некоторых странах невозможным «экспорт революции». Помимо всего, в середине февраля из беседы с лидерами КП Австрии И. Копленигом и Ф. Фюрнбергом Жданов и Суслов уже знали, что югославы и австрийским левым советовали разделить Австрию — создать в советской оккупационной зоне сепаратное государство с компартией во главе.

Британия и США, и без того обеспокоенные советским военным присутствием в Восточной Европе, конечно, не оставили бы без последствий попытку мятежей и раскола Италии и Австрии. Потому Жданов крайне отрицательно отнесся к югославской рекомендации австрийцам. (РГАСПИ, ф. 77, оп. 3, д. 100, л. 6, 14). Венгры в этом вопросе пошли дальше югославов, проявляя неповиновение Москве: 15 марта руководители КЛАВ встречались с венгерскими коммунистами, и те безоглядно высказались за то, чтобы не только КПВ, но и «братские партии соседних народных демократий помогли австрийским товарищам на основании совместного плана изменить положение в Австрии». Это уже был чуть ли не призыв к открытому коммунистическому мятежу с целью расширить «левое» присутствие в Европе. А это уже — наверняка война с англо-американцами. (РГАСПИ, ф. 17, оп. 128, д. 1165, л. 7). С другой стороны, получалось, что Коминформ отбивается от московских рук. А этого допустить в начале холодной войны было никак нельзя.

Между тем информация об антикремлевской ереси продолжала стекаться в руки высшего руководства ВКП(б). 5 апреля Суслову была представлена записка «Об антимарксистских идеологических установках руководства ППР» и «О некоторых ошибках коммунистической партии Чехословакии». Материалы эти готовились несколько ранее: например, один из вариантов записки о нарушениях в ППР датирован в РГАСПИ 24 марта 1948 года. Тогда же была составлена и записка «О националистических ошибках руководства Венгерской компартии и буржуазном влиянии в венгерской коммунистической печати». Как отмечают современные исследователи, в частности Л. Я. Гибианский, «…эта критика, особенно в отношении ППР и КПЧ, была до невероятности ужесточена, раздута и сделана стержнем характеристики руководителей этих компартий». Таким образом, над «диссиденствующими» руководителями восточноевропейских компартий начали сгущаться тучи диктаторского гнева Москвы, совсем недавно рассуждавшей о «национальных особенностях построения социализма» и о творчестве местных коммунистов в этом вопросе, естественно, при сохранении главенства компартии.

Парад 1 мая 1946 года в Белграде. Демонстранты несут портреты Иосифа Сталина и Иосипа Броз Тито. Через 2 года года взгляды вождей на вопросы строительства социализма разошлись

Получив копии советского письма югославам от 27 марта, большинство членов Коминформа не торопились реагировать на них, как это требовалось Москве. Насколько известно, 6 апреля политбюро ПК БРП(к) приняло решение о солидарности с советской позицией, но не спешило посылать его в Москву. Это было связано с тем, что Димитров, намечавший полторы недели спустя отправиться во главе правительственной делегации в Чехословакию, надумал на обратном пути остановиться в Белграде для переговоров. А лидеры польской, румынской и чехословацкой партий и вовсе не посчитали нужным торопиться принимать решения по советскому письму о политике Белграда.

17 апреля, оправдываясь за это грубейшее пренебрежение советским документом, лидер КПЧ К. Готвальд в беседе с референтом отдела внешней политики ЦК ВКП(б) А. И. Антиповым с наивностью школьника сказал, что руководство КПЧ поначалу целиком и «единодушно» поддержало советскую позицию, но… не предполагало, что по такому поводу требуется спешное специальное решение с отправкой в Москву. Гомулка же, что следует из воспоминаний о нем, и вовсе посчитал критику Москвы чрезмерной. За что и поплатился карьерой на несколько лет — впал в немилость Кремля и оказался опальным. В августе-сентябре 1948 года, когда на пленуме ЦК ППР рассматривалось «дело Гомулки», сменивший его на посту Б. Берут говорил о том, что свое «раскольническое» мнение Гомулка высказал представителю посольства СССР в Варшаве, а затем и членам политбюро ЦК ППР. (РГАСПИ, ф. 575, on. 1, д. 62, л. 31–32). Сам Гомулка годы спустя тоже подтвердил в своих воспоминаниях этот печальный для нею факт «попытки противления» воле Москвы. Генеральный секретарь ЦК РРП Г. Георгиу-Деж тоже не принял всерьез советские обвинения в адрес югославских лидеров, о чем и сказал югославскому послу 16 мая.

А вообще из пяти восточноевропейских компартий — участниц Коминформа — только венгры 8 апреля приняли на своем политбюро соответствующее решение с резким осуждением югославов и сообщили об этом в Москву. Так, венгров первыми из некоренных членов Коминформа удалось сломить сталинским дипломатам и идеологам. Этот документ был тут же из Москвы разослан остальным «сомневающимся и тянущим волынку» компартиям. Следом за венграми демократические позиции стали быстро сдавать и направили свои заявления по Югославии в Кремль чехи, болгары, румыны. Все они осудили «искривление политической линии» югославов. Таким образом, обеспечив себе массовую поддержку в морально-политическом давлении на Белград, советское руководство 4 мая в письме за подписями Сталина и Молотова заявило, что предлагает вопрос о «советско-югославских разногласиях» рассмотреть «на ближайшем заседании Информбюро».

Югославы, прежде согласные сесть за стол конференции, специального заседания, на этот раз неожиданно обсуждать свою проблему на заседании Коминформа отказались, поскольку поняли, что другие, ранее симпатизировавшие им партии заняли теперь антиюгославские позиции. (Секретная советско-югославская переписка… Вопросы истории, 1992,? 10, с. 151–152). Тито быстро получил ответное письмо за подписью Суслова с предложением ЦК ВКП(б) «создать в первой половине июня, примерно 8—10 июня, Информбюро девяти компартий для обсуждения вопроса о положении в компартии Югославии». Заседание намечалось проводить не в Москве, а «в одной из южных областей Украины». Скорее всего такое намерение Сталина было связано с неожиданным психологическим ходом — создать на одном из курортов менее морально-напряженную обстановку для самих югославов и для остальных делегаций.

Сторону Кремля приняли и западноевропейские члены Коминформа — французская и итальянская компартии. Со стороны итальянцев это был ошеломляющий для Тито ход, и 20 мая, чувствуя, что остается в изоляции со своими единомышленниками, Тито, тем не менее, подтвердил отказ КПЮ от обсуждения Коминформом возникшего конфликта. Но Сталин настаивал на таком заседании, подчеркивая, что обсуждение в Коминформе состоится и без югославской делегации и что «отказ от явки на Информбюро означает, что ЦК КПЮ стал на путь откола от единого социалистического фронта народных демократий с Советским Союзом», на путь «измены делу международной солидарности трудящихся».

Руководители других компартий, убедившись в крутом и несгибаемом характере Сталина, согласились с его мнением. Тито не смог уговорить и Гомулка: лидер КПЮ просто не захотел встретиться с ним, когда тот предложил это сделать в Белграде 5—10 июня. Не помогла и попытка посредничества авторитетного немецкого коммуниста В. Пика. Намекнул на возможную изоляцию югославских коммунистов и Георгиу-Деж в беседе 16 мая с послом Р. Голубовичем. Георгиу-Деж говорил, что позиция КПЮ приведет и к осложнению отношений с другими компартиями, что будет только на руку врагу, т. е. международному империализму. Румынский лидер советовал Тито признать хотя бы часть ошибок. В архивных документах нет подтверждения того, действовал ли Георгиу-Деж по собственной инициативе или по просьбе Кремля.

По некоторым донесениям от белградского посла в Москве и военного атташе известно, что Москва давала туманные намеки на возможность урегулирования конфликта даже при признании Тито части ошибок. Но руководство КПЮ не сочло нужным пойти и на такие условия. Правда, Тито сделал оговорку: что если бы беседа со Сталиным была конфиденциальной, то он согласился бы на такой вариант, но поскольку Москва сделала некоторые вопросы конфликта достоянием гласности среди других компартий, то переговоры в данный момент просто невозможны. Тито мудро предлагал пока не ворошить «угли конфликта», не принимать поспешных решений обеим сторонам, а вернуться к проблеме, когда все «немного уляжется». И сейчас на основе объективного, незаидеологизированного изучения документов можно сказать, что предложение Тито было, пожалуй, самым правильным.

Москва же упрямо решила готовить совещание, чтобы на нем «предать анафеме строптивых югославов-еретиков», а чтобы «разоблачительный удар» был действенным, в первую очередь надо было собрать компромат на самого Тито, чей авторитет в КПЮ был чрезвычайно высок и тверд. Потому со второй половины апреля и весь май 1948 года по указанию руководства ВКП(б), под непосредственным кураторством Молотова, шел тщательный отбор документов из архива Коминтерна, связанных с деятельностью Тито, его ближайших соратников и КПЮ в целом. Со многих материалов снимались копии и направлялись в отдел внешней политики ЦК 8КП(б), где и комплектовалось (подтасовывалось? — Авт.) «дело Тито». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 128, д. 1163, л. 52–68; ф. 575, оп. 1, д. 411, л. 1—146).

Полученные сведения Жданов использовал при написании доклада для совещания Коминформа. Под руководством Жданова готовился и проект резолюции Информбюро «О положении в Коммунистической партии Югославии». Первый вариант, представленный на рецензию Сталину, был переработан с учетом его замечаний. Вождь поправил и второй вариант «обвинительного заключения по антикоммунистической, ревизионистской деятельности Тито» (цитата из воспоминаний Н. С. Хрущева). Так же беспощадно правился и доклад, сориентированный в сторону ужесточения критики.

Чтобы «произвести впечатление на Тито предстоящим разгромом», за неделю до совещания Коминформа, 12 июня, была проведена его репетиция, и не где-нибудь, а в самом Белграде(!) на заседании коллегии редакторов газеты «За прочный мир, за народную демократию!». В Белграде потому, что он еще оставался местом пребывания Информбюро и редакции газеты! «В центре столицы Югославии готовится международная охота на югославских «ведьм»!» — восклицал впоследствии по этому поводу в своих воспоминаниях один из соратников Тито.

Само совещание Коминформа было проведено 19–23 июня 1948 года. В отличие от первоначального плана оно состоялось не на юге Украины, а в Румынии. Атмосферу этого предвзятого судилища можно вообразить на основании протокола, опубликованного в издании Фонда Фельтринелли и РГАСПИ текстов выступлений, донесений Сталину.

При открытии совещания, ради видимой дипломатичности, было принято предложение Жданова еще раз, от имени Информбюро, пригласить руководство КПЮ или прислать своих делегатов. В любом случае судилище над «ревизионистами» проводилось бы строго по разработанному в Москве сценарию. 20 июня югославы официально отказались от роли «подсудимых». Перед этим, в ожидании ответа Тито, Жданов, Маленков и Суслов в кулуарах продолжали обрабатывать зарубежных влиятельных делегатов и внушать им установки Кремля. Известно, что в этих напористых беседах делегатами Сталина была выдвинута версия, что в составе югославского руководства могут быть агенты западных спецслужб. Костов и Тольятти быстро поддержали эти надуманные подозрения, поддались сталинской шпиономании.

На этом постыдном, сфальсифицированном совещании после доклада была устроена и показушная дискуссия, участники которой на свои лады повторяли установки Жданова и Сталина. Впоследствии некоторые участники совещания в воспоминаниях говорили, что поддержали линию Москвы не потому, что и правда были полностью согласны с ней, а потому, что этого требовали интересы сохранения единства антиимпериалистического политического блока в Европе.

При подготовке документов совещания для публикации советские идеологи на славу потрудились, редактируя текущие документы других делегаций. В данном случае показательна избирательная «тактика» редактирования документов ППР. Поскольку намечалось смещение с поста Гомулки, то из выступления польского делегата Бермана было вычеркнуто положение «о проникновении мелкобуржуазных настроений не только в руководство партии, но и в среду рядовых членов ППР». Вот фразы о рядовых членах, сторонниках развития предпринимательского (контролируемого, как при советском нэпе!) сектора экономики и были вычеркнуты. Иначе при обсуждении ошибок Гомулки вышло бы, что он не один идет «не в ногу с партией», а за его спиной с такими же настроениями живут тысячи польских партийцев. Гомулка тогда бы мог рассчитывать на открытую поддержку из низов партии. Такая перспектива отнюдь не устраивала Сталина, как-то сказавшего накануне Второй мировой войны, что польские коммунисты заражены мелкобуржуазными настроениями и потому «больше похожи на меньшевиков и оппортунистов».

Однако, поддержав линию Москвы в своих выступлениях, руководители компартий, как свидетельствует один из венгерских участников этого «политического мрачного шоу», заколебались при обсуждении проекта резолюции. Ракоши предложил смягчить формулировку о задаче коллективизации в деревне Восточной Европы. Ракоши и Берман робко сослались на то, что их народы воспитаны при капиталистическом строе, еще недостаточно знакомы с прогрессивными задачами социализма и что их недовольство могут с подрывными целями использовать противники «народной демократии». Тогда было предложено термин «коллективизация» заменить термином «кооперирование» и внести пункт о добровольности кооперации. Жданов отверг первую часть предложения, с некоторыми оговорками сославшись принять вторую. Больше спорить с ним никто не решился, поскольку он и без того был сильно раздражен неявкой югославов на конференцию и мог посчитать спор о кооперации скрытой поддержкой части югославских коммунистов, надеявшихся на сотрудничество с зажиточными крестьянами- единоличниками.

На совещании были приняты и другие решения, которые, однако, не предавались гласности. В частности, местопребывание Коминформа было перенесено из Белграда в Бухарест. Позаботились «крестные отцы» Коминформа и об ужесточении оргструктуры этой организации. Суслов предложил создать постоянный орган — секретариат, в состав которого вошли по одному представителю от ЦК каждой из партий, и который обеспечивал связь между партиями и контроль над редакцией газеты Информбюро. Естественно, Сталин и Берия позаботились о том, чтобы в секретариат вошли самые доверенные люди из компартий Восточной Европы. Судя по некоторым документам архивов, это одновременно был и своеобразный замаскированный разведцентр внешней советской разведки, контролировавший внутреннюю жизнь и настроения любого ЦК.

В общем же, Коминформ сыграл в Белградско-Московском конфликте роль относительно лояльной коммунистической «инквизиции», отлучившей КПЮ от социалистического лагеря. Как верно отмечали исследователи Л. Гибианский, Г. Адибеков и С. Понсон, постоянные органы Информбюро стали инстанциями непрерывного надзора за текущими политическими и экономическими событиями, переменами в восточноевропейских странах «соцлагеря», эти же органы координировали усилия, направленные на подрыв как государственного югославского режима, так и международного авторитета Югославии и КПЮ.

Советская пропагандистская машина

Усиление идеологической обработки сознания, как населения завоеванных территорий, так и местных левых движений, в советской внешней политике сочеталось со стремлением еще более упрочить международный авторитет СССР, расширить сферу советского влияния в Европе. А расширений идеологического влияния в капстранах можно было добиться только активизацией пропаганды преимуществ социалистического строя и образа жизни. Поскольку образ жизни после разрушительной войны в СССР покоился на руинах народного хозяйства западных территорий Союза, на нехватке продовольствия, то этот вопрос в московских пропагандистских материалах для радио и прессы рассматривался лишь частично — с позиций энтузиазма советского народа, «вдохновенно, под мудрым руководством родной партии взявшегося за восстановление страны». («Правда», 11 июня 1945 г.) Основной поток пропаганды на Запад заряжался умеренными статьями с общими фразами о могуществе социалистической державы — главной победительницы в битве с фашизмом.

С окончанием войны перспективы советской зарубежной пропаганды были туманны. Кремлевские идеологи встали перед дилеммой: в каком направлении ее вести — то ли по прежнему курсу «классовой борьбы и противостояния империализму», то ли выбрать тон дипломатичного сотрудничества с союзниками, деликатно поддерживая (без экстремистских выпадов в адрес западных правительств) международное рабочее движение.

В сторону сохранения прежней конфронтации с Западом наших ведущих идеологов подталкивали выработавшийся «инстинкт подозрительности к коварному империализму, классовому врагу», охранительные интересы МГБ и идеологических «кардиналов» ВКП(б), угроза расшатывания социалистической морали внутри СССР вследствие длительных контактов массы советских военнослужащих с союзниками в годы войны; наконец, на противостояние с Западом подвигали обостряющиеся расхождения во взглядах с союзниками насчет послевоенного устройства Германии и всей Европы.

В сторону смягчения, демократизации пропаганды своих идей кремлевское руководство склоняло теорию рузвельтовского мирного сосуществования, правительственная заинтересованность в американской помощи для возрождения разрушенной страны, а политики рассчитывали добиться мирного раздела сфер влияния. Были здесь замешаны и ведомственные интересы в дальнейшем развитии контактов с Западом для плодотворного, взаимовыгодного обмена в первую очередь инженерно-техническими и научными достижениями. Оценивая достижения СССР в мировой политике на волне победы над фашизмом, даже ортодоксальный Жданов сказал в начале 1946 года: «Мы имеем возможность проводить и отстаивать нашу внешнюю политику в условиях несравненно более благоприятных, чем до сих пор». (РГАСПИ, ф. 77, on. 1, д. 975, л. 80).

Да, действительно, будь Сталин менее закомплексованным на классовой борьбе и категорическом неприятии империализма, СССР мог бы с успехом реализовать свой богатый накопленный политический капитал. Но тогда это был бы уже не Сталин с его диктаторской психологией и мировоззрением. Намного больше сторонников нашлось у таких грубых, не очень образованных идеологов, как начальник Совинформбюро С. А. Лозовский, который в мае 1946 года, когда отношения с союзниками стали заметно ухудшаться, самоуверенно заявил на совещании армейских пропагандистов-международников: «…битие определяет сознание, — с юморком расторопного вышибалы трактовал он политику уважения советской силы, — и то, что мы набили морду, это усвоено многими, и они начали представлять себе, что Советский Союз представляет силу, а силу всегда уважают, любят или не любят, это другой вопрос, но всегда уважают». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 128, д. 870, л. 97–98).

Акции СССР на международной арене повысились бы благодаря симпатиям местного населения освобожденных стран Восточной Европы. И к 1946 году эти симпатии еще не угасли, поскольку еще не началась повальная социализация хозяйства с параллельным введением просоветских правоохранительных органов. Что же касается просоветских симпатий на Западе, то к началу 1946 года они заметно охладели вследствие активизации там антисоветской пропаганды, публикации достоверных данных о насилии и беспределе, творимых войсками и спецслужбами СССР на захваченных территориях. В западной агитации были и надуманные эпизоды, предвзятые оценки, искажение фактов, но было и начало правды о советской гнетущей действительности, которую освободители занесли в Восточную, более цивилизованную и демократическую по духу Европу.

Часть исследователей склонны считать, что все же инициаторами холодной войны были реакционные западные политики и идеологи, а советские оккупационные власти и сам Кремль в эти послевоенные месяцы находились в нерешительности по поводу определения основной пропагандистской стратегии и тактики. Факты беспредела, имевшие место в оккупационной зоне, можно было пресечь, будь на это только суровое слово Сталина. Но он многое в этом вопросе передоверил генералам-администраторам и НКВД, которые под фанфары победы занялись стяжательством и вывозом награбленного в СССР.

Обдумывая изменение настроения западной прессы в сторону конфронтации, многие советские идеологи считали, что это — следствие «страха реакционных кругов перед победоносным шествием социализма по Европе». А между тем антисоветские страхи с буржуазных верхов перекинулись на обывателей и предпринимателей. Причиной было массовое бегство с оккупированных Советами территорий представителей зажиточных слоев населения, в том числе и имущей интеллигенции. И вот в этом, абсолютно невыгодном исходе, были прежде всего повинны советские коменданты и политорганы с их классовой теорией, повальными обысками под предлогом поисков антисоветских элементов и фашистов, изъятием ценностей у буржуазии всех рангов.

Активное участие в этих «экспроприациях нового времени» принимали вооруженные представители левых сил, служившие проводниками и наводчиками для НКВД на оккупированных территориях. Известно немало фактов, когда изъятые ценности полностью не поступали в казну устанавливавшихся социалистических режимов, а каким-то (понятно каким. — Авт.) образом оказывались затем в СССР — и не только в госфонде, но и в частных коллекциях. Этот аспект поведения Советов был метко назван русской эмиграцией «воровским или экспроприаторским социализмом».

Интересна и другая версия по поводу не совсем дружелюбного отношения части западных изданий к СССР. Некоторые советские специалисты по международным отношениям считали это результатом «комплекса вины перед страной-победительницей». Вот как это точно трактовалось в докладной записке в ЦК об английской пропаганде: «Это реакция нечистой совести. Они прекрасно отдают себе отчет в том, что далеко не все сделано, что можно и нужно было сделать. И для того, чтобы защитить себя от невыносимого сознания вины, бывшие друзья Советского Союза готовы поверить во все, что дало бы им основание полагать, что спасители гораздо «хуже», чем они сами». (РГАСПИ. ф. 17, оп. 128, д. 1006, л. 138, пишет Г. Беспалов — А. Панюшкину 25 окт. 1946 г).

Главное же в возникшей неуверенности советской пропаганды по отношению к Западу после окончания войны было в том, что СССР лишился в прессе и радио важного козыря — психологического эффекта от масштабных победоносных операций Советской Армии. Вот как в связи с этим излагал сложившуюся ситуацию представитель Совинформбюро в Лондоне С. Ростовский, он же — Эрнст Генри: «Если во время войны основным советским пропагандистом в Англии была Красная Армия, на танках которой двигалось и широко разглашалось советское слово, а работникам по этой линии в Англии приходилось, главным образом, подмазывать колеса, то сейчас тем же работникам приходится сталкиваться с решительным, ожесточенным контрнаступлением антисоветского империализма и его пропаганды». (Там РГАСПИ, л. 189–190).

Однако после войны из-за своего довольно часто грубого отношения к местному населению Красная Армия быстро стала терять свой авторитет «благородной освободительницы» и во мнении народов Восточной Европы превращаться в армию захватчиков. Тот же Ростовский пытался выставить западные сообщения о бесчинствах красноармейцев, как клевету: «Первый прямой эффект (мы его ощутили на своей спине) имела волна клеветнических сообщений о «жестокостях» Красной Армии в оккупированных странах, в частности, «изнасилованиях». Эта волна была организована технически блестяще». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 128, д. 1006, л. 195).

Не менее блестяще были подготовлены и фотоиллюстрации о внешнем виде советских солдат в германской оккупированной зоне. Глядя на эти снимки в газетах и журналах, буржуазный читатель невольно, без комментариев, содрогался, поскольку видел банду оборванцев и мародеров. Почему бы не поверить и статьям о том, что эти мужики в ватниках были и насильниками? А ведь случаев изнасилования германских женщин была масса, и большинство пострадавших немок боялись заявить об этом советскому командованию или местным советским комендантам. А вот насколько верны и не сфальсифицированы были фотографии внешнего вида советских освободителей, можно судить по письму нашего известного писателя К. Симонова редактору «Правды» П. Поспелову, когда сам Симонов был осенью 1945 года в Нюрнберге: «…страшно плохо одеты наши солдаты и шофера. Худшего вида компрометации нашей Красной Армии трудно придумать. Они грязны, оборваны, одеты по разному. На фоне англичан и американцев выглядят оборванцами». (РГАСПИ, ф. 629, on. 1, Д. 113, л.12). Вот так, при взгляде западных граждан на освободителей, рождался действительный миф о том, будто в Европу «хлынули орды вооруженных до зубов голодных скифов, готовых пожрать и разорить западную цивилизацию, которую не успел уничтожить кровожадный Гитлер». А буржуазные купленные газетчики, как известно, умеют ловко спекулировать даже на мелких фактах из объективной реальности, трактовать их в угоду «заказчика» публикуемой информации.

Когда поток антисоветских материалов стал угрожающе возрастать. Молотов и Маленков поручили своим ответственным подчиненным заняться сбором компромата на войска союзников с тем, чтобы «вооружить наших многочисленных друзей во всем мире материалами и фактами для контрпропаганды». (РГАСПИ, оп. 125, д. 136, л. 82). Если сопоставить дату этого приказа — октябрь 1945 года — с началом антисоветской возни за Эльбой, то выходит, что англо-американцы были инициаторами начала жестокого противостояния в СМИ.

Кстати, известно, что Черчилль был против резких публикаций в адрес Союза. Но его установку некоторое время старалась выполнять только влиятельная «Тайме», а остальная пресса, не будем забывать, на Западе — «свободная», находится в руках частных предпринимателей и магнатов. И потому эти издания отражали точку зрения противников предложения Рузвельта и Черчилля попытаться найти взаимопонимание с Советской Россией для строительства послевоенного мира без войн.

Советские солдаты на одной из улиц Берлина. Надпись на стене дома: «Берлин останется немецким!»

Маховик начавшегося пропагандистского соперничества находился в советском Управлении пропаганды и агитации. На первом этапе по документам заметно, что советская сторона чувствовала себя обороняющейся. Это подтверждает мнение историков, которые утверждают, что Сталин вовсе не готовился к Третьей мировой войне, тем более, когда он по проверенной информации об апокалиптических разрушениях в Хиросиме и Нагасаки понял, что такое атомная война. Поэтому Кремль особенно беспокоило то, что западная пропаганда различными путями распространяется на «зоны советского влияния» в Восточной Европе. Об этом поступали сообщения из Польши, Румынии, Венгрии и даже дружественной славянской Болгарии.

Особенно острая ситуация складывалась в Польше, где для антисоветской пропаганды среди населения была особенно живительная почва ввиду давней неприязни между старым режимом Пилсудского и советской диктатурой 1920—1930-х годов. Эта неприязнь отразилась и на психологии части местного населения. Потому поддерживаемая Западом оппозиция вела себя в Польше особенно инициативно.

Обстановка обострялась из-за бесчинств советских солдат. В разжигании вражды к СССР в Польше особенно старались британские агенты. Об этом в своем донесении сообщало в Москву советское посольство в начале октября 1945 года. (АВП РФ, ф. 6, оп. 7, п. 35, д. 581. л. 56,89–90,100–102).

Англичане и польские эмигранты-пилсудчики не были бы столь активны в Польше, если бы Советское правительство с самого начала продумало свою политику в этой стране и определило ее в соответствии со сложной ситуацией. Однако все сложилось так, как сложилось. А некоторые советские партфункционеры, имевшие отношение к польским проблемам, даже пытались их драматизировать с определенной целью — придать своим ведомствам особую солидность, выбить для них дополнительные фонды и средства.

Постепенно в агрессивном тоне по отношению к СССР заговорила и «большая пресса», зависящая от правительств, что особенно встревожило Кремль весной 1946 года. Советская пресса взяла тактику «отпора очередным проискам реакционных кругов Запада», а также разъяснения «миролюбивой сущности советской международной политики». Но оборонительная позиция Москвы была явно проигрышной. А Жданов еще 15 мая 1945 года на совещании в ЦК при обсуждении работы «Правды» критиковал газету за «боязнь и пассивность», призывал «не ограничиваться только отпором».

Примечательно, что до мая 1946 года еще сохранялись большие планы развития научных и культурных контактов с Западом. На этом этапе «обострение идеологической борьбы» еще уживалось с «мирным сосуществованием» и не перерастало в тотальную психологическую войну. СССР, чтобы демонстрировать свое миролюбие, сохранял открытость для западной пропаганды: не глушились иностранные радиостанции, и на советский рынок, хотя и в ограниченном количестве, поступали англо-американские пропагандистские издания. Это были краткие, удивительные для сталинизма месяцы «демократии» в обмене информацией между коммунистической и капиталистической системами.

Для примера скажем, что даже при ухудшающихся отношениях с Западом в марте-апреле 1946 года МИД СССР согласился, чтобы журнал «Америка» и газета «Британский союзник» распространялись в Союзе тиражом в 50 тысяч экземпляров. Значительная часть тиража шла в свободную продажу и на подписку. (АВП РФ8 ф. 7, оп. 7, д. 88, л. 32). Это была борьба идей без «железного занавеса». Со своей стороны, в противостоянии западным изданиям советская пресса «повышала боевитость и наступательность». Но доводы были доказательны лишь для обывателей, не знавших жестокой правды о тоталитарно-полицейском режиме в Союзе, о сотнях тысяч граждан, в том числе и бывших воинов, безвинно оказавшихся за гулаговской колючей проволокой, правды о нищенском заработке советских рабочих, крестьян, интеллигенции, о жесточайшем продовольственном дефиците.

С весны 1946 года противостояние двух систем усилилось вследствие нескольких внешнеполитических кризисов: обострилась иранская проблема (в Северном Иране были советские оккупационные войска); произошел конфликт с Турцией из-за проливов, что вызвало военные приготовления США в Средиземном море; обострилась предвыборная борьба между политическими группировками в Польше, Венгрии, Румынии, где советские власти и англо-американцы всячески поддерживали враждующие группировки и партии. Все эти события отразились в газетной советско-западной перепалке. Важнейшей причиной разжигания конфронтационных страстей явилась Фултоновская речь Черчилля, которую Сталин трактовал как самую агрессивную и сравнивал ее с гитлеровскими выступлениями. Вождь народов собственноручно написал «отповедь западным клеветникам», которая в «Правде» была представлена как интервью с Генеральным Секретарем.

Как вспоминали современники тех событий, ни одно из закрытых идеологических совещаний с весны 1946 года не проходило без «яростной критики Черчилля и его прихвостней». После сталинского интервью в «Правде» специалисты по внешней пропаганде, наконец, обрели конкретную стратегию в соответствии с указанием «резко усилить работу по разоблачению антисоветских замыслов англо-американцев». И тут же тональность наших газет и журналов в вопросах международной политики резко переменилась — в статьях и корреспонденциях на эти темы появилась «атакующая фразеология». Что касается «союзнической дипломатичной терминологии», то она тут же исчезла со страниц печатных изданий и из текстов радиопередач. Критика против США и Англии по всем вопросам была буквально шквальной, обвальной. Журналисты наперегонки состязались в изобретении неологизмом, эпитетов, хлестких метафор.

Внешней пропагандой деятельно занялись не только Совинформбюро, ВОКС и Радиокомитет, но и «Международная книга», Издательство иностранной литературы… Помимо этого, свою продукцию выплескивали на Запад Международный Отдел ВЦСПС, ТАСС, ряд «общественных» (но строго курируемых идеологами) антифашистских комитетов — Женский, Еврейский, Славянский, Молодежный. Пропагандистская машина Советов набрала полную мощь. Однако идеологические материалы против Запада были часто безадресны, расплывчаты, низкого профессионального уровня. Морально-убойная сила большого количества статей была намного ниже таких же по объемам западных материалов.

Это хорошо видели и многие наши талантливые журналисты. Так, Юрий Жуков, только начинавший карьеру международного обозревателя в качестве спецкора «Правды», писал из Парижа лично Жданову: «Ставка на самотек в пропаганде за рубежом порочна и губительна. Агрессивной тактике пропаганды англо-американцев, массирующей свои атаки на общественное мнение Запада, и особенно Франции, мы должны резко повысить требовательность к статьям, идущим за границу, закрыть доступ халтуре… создать единый авторитетный координационный центр, призванный направить нашу пропаганду за рубежом в соответствии с требованиями дня». (РГАСПИ, ф. 77, оп. 125, д. 383, л. 5556, 59, 64.)

Юрий Жуков всегда оставался преданным КПСС и сделал карьеру, став всесоюзно известным политическим обозревателем, и у него не отнять способности изощренно прославлять советскую действительность при всех ее многочисленных недостатках, уметь даже отрицательные факты нашей жизни обращать в «некоторые недостатки» и находить контраргументы против «капиталистических происков». Такие специалисты и были «тягловыми лошадками» советской идеологической машины внутри страны и за ее пределами. Точнее, они были «шариками и винтиками» того аппарата промывания мозгов, о котором еще мечтал Ленин задолго до революции.

Письма и докладные, подобные приведенному, поступали в ЦК и от других идеологических зарубежных «агентов», в том числе и от С. Ростовского (Эрнст Генри) из Англии. В одной из своих записок Ростовский делает верное замечание по поводу кондового языка пропаганды, но делает это дипломатично, чтобы не вызвать негодование Кремля: «…язык социалистического гражданина… людям, массе (даже левой массе) в капиталистических странах непривычен и иногда непонятен, он проходит мимо ушей, и такая пропаганда, в значительной степени, — стрельба пустыми патронами». (РГАСПИ, оп. 128, д. 1006, л. 201,203–205).

На низкий профессионализм своей журналистской гвардии обратил внимание и Сталин, который осенью 1945 года отчитал Молотова за «пропуск» информации от иностранных корреспондентов в Москве о «дворцовых интригах в Кремле», обрушился на «Правду» за отсутствие «хорошо проверенных корреспондентов» за рубежом. Сталин после этого усилил свою роль главного цензора и пропагандиста. А летом 1946 года вождь выступил в ЦК с погромной речью по поводу слабой эффективности газетно-идеологического аппарата. Но сколько ни громи — толку будет мало от пропаганды, пытающейся выставить сталинскую диктатуру самым прогрессивным режимом в мире.

Главным объектом критики стало Совинформбюро — громоздкая, обюрократившаяся структура, центральный аппарат которой состоял в 1946 году из 565 человек. Начальник СИБ Лозовский был одновременно заместителем Молотова и потому уделял своему ведомству не более одного-двух часов в день. Определенную роль сыграли и антисоветские доносы на Лозовского, доходившие до Жданова и секретаря Сталина Поскребышева. В некоторых анонимках СИБ описывалось, как «кормушка для бездельников». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 383, л. 119–121,263).

Поводом для антисемитских анонимок стала связь Лозовского с еврейским антифашистским движением, которое было заражено национализмом. Из-за этого Лозовский и его ближайшие помощники все больше впадали в немилость Сталина. И гром грянул: в июне 1946 года «по личному поручению тов. Сталина» была создана комиссия «по обследованию и изучению деятельности» Совинформбюро. Комиссия была грозная, солидная и состояла из М. Суслова, А. Кузнецова и Н. Патоличева.

Вот что известно из материалов «обследования». С виду работа СИБ выглядела внушительно: ежемесячно в 54 страны рассылалось 7–8 тысяч статей, из которых около трети были написаны специально по заказу СИБ. По оценкам Лозовского, печатаемость этих материалов составляла от 50 % в США, Польше, Китае, до 75 % — в странах Европы и Латинской Америки. В других странах удалось напечатать пропагандистскую продукцию целиком — на 100 %. Однако сами составители этой статистики признались, что делали ее «на глазок», в сторону завышения показателей. Публикации же эти большей частью проходили в мелких изданиях, поскольку солидные журналы, как в США, так и в других странах, не желали пугать читателей просоциалистическими материалами и тем самым портить свою репутацию в обществе.

Еще хуже обстояло дело с качеством «продукции»: в отчетах отмечался ее «крайне низкий уровень, примитивное изложение и плохой литературный язык» (РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 385, л. 6). В докладе, предназначенном лично для Сталина, были приведены некоторые «перлы» из творчества журналистов, вздумавших состязаться со своими западными коллегами. В статье «Спорт для народных стран» Непомнящий пишет: «Советское государство углубило и еще более осмыслило интерес к лошади». В статье Шнейдера «Восстановительная хирургия в лечении раненых воинов» говорится: «Расцветший, как распустившийся цветок, лейтенант накопил хорошую жировую прокладку и животик». В статье «Возрождается животноводство в Белоруссии» Софроненко имеется фраза: «Животноводство Белоруссии, вызволенное из фашистской неволи, вновь расцветет». Да, знатоки русского языка за рубежом, наверное, хохотали до упаду, обращая внимание не на научно-экономические достижения СССР, а на стилевые «достижения» кремлевских пропагандистов.

Комиссия обнаружила не только явные ляпы в материалах, но и описание неприглядных сторон советской действительности, которые по идеологической и цензурной установке следовало бы скрывать. Тут уж маху давали цензоры. Например, в ряде статей о колхозах авторы расписывают как величайшее достижение урожай зерновых в 9—10 центнеров с га. Статьи эти направляются в США, Канаду, где урожай зерновых обычно в 2–3 раза выше. В статье А. Розовского «Советский крестьянин учится» рассматривается как большое достижение факт подготовки в СССР за год 750 шоферов для колхозов: эта цифра ничтожна по сравнению с количеством шоферов, работающих в сельском хозяйстве США, куда статья Розовского была направлена. Там же, как в издевку над советским крестьянством, утверждается, что «сотнями тысяч исчисляется количество крестьян, обучающихся… обрабатывать почву, выращивать высокие урожаи, разводить домашний скот и птицу». Кроме этого, проверяющие нашли в потоке продукции СИБ «теоретические и политические ошибки» и даже «явно антисоветские утверждения». (РГАСПИ, л. 7–8).

Вот так в стремлении завалить противника грудой пропагандистских материалов СИБ частенько само себя выстегивало, как литературная унтер-офицерская вдова. А между тем, среди пишущих для СИБ было немало видных ученых, государственных чинов, деятелей культуры. Но даже материалы, подписанные громкими именами, были нередко посредственными, потому что видные деятели перепоручали задание не всегда компетентным исполнителям, а затем, не глядя, «подмахивали» написанное.

Комиссия насчитала среди внештатных сотрудников СИБ 125 борзописцев-верхоглядов. Под стать такой пишущей «братии» была и основная часть «выпускающих» редакторов, заведующих отделами и других ответственных работников СИБ, прорвавшихся к сытной кормушке и гонорарам только благодаря партбилету, «блестящей партийной характеристике» или личным связям. Это были люди низкого профессионального уровня, глубоко не разбиравшиеся в порученном им деле. Один из таких — Барыкин, заведующий отделом США, характеризовался Лозовским так: «Его слабость в том, что он международными делами не занимался, языка не знал». Да это же чудовищное упущение! Человек, ответственный за пропаганду на США, оказывается, не знал английского языка и пользовался переводной информацией об Америке — главном противнике СССР в холодной войне. Вот к чему приводил принцип «выдвиженчества по партийной линии», взятый за основу с первых дней революции.

А заведующий дальневосточным отделом Осьминин сам прямодушно повинился перед секретарем ЦК: «Не знаю Японии, не знаю Кореи, очень плохо узнал Китай за 8 месяцев» (РГАСПИ, оп. 125, д. 385, л. 50, 341).

Да, с такими кадрами «голос Москвы» на Западе явно не звучал или вызывал иронические ухмылки тамошних спецов топорностью подаваемых материалов и многочисленными казусами стиля. А более способные, поднаторевшие журналисты-международники «страдали» другим, более серьезным «недостатком» — они вызывали недоверие начальства своим непролетарским социальным происхождением или «сомнительной» национальностью. Потому им не доверяли готовить значительные статьи и не выдвигали их на высокие руководящие посты. Держали, так сказать, в тени.

Члены комиссии по поводу таких сомнительных элементов писали в отчете Сталину: «Зав. отделом Франции и Ближнего Востока Рубинин Е. В. - сын крупного торговца-фабриканта, проходит по показаниям как участник троцкистской контрреволюционной организации. Зав. отделом радиопередач — Мильсонсон С. В. - ранее состоял членом социалистической партии Англии и Америки. Зав. профсоюзным отделом — Юзефович-Шпинак И. С. до 1918 г. состоял в «Бунде», а в 1918 г. был интернационалистом. Представитель по Франции Михайлов — антисоветски настроенный, политически неустойчивый человек, сестра осуждена за шпионаж. Медведев А. П. - зав. отделом латиноамериканских стран — уволен из МИДа за связи в прошлом с троцкистами, за подозрительные по шпионажу связи и болтливость…» (РГАСПИ, оп. 128, д. 870, л. 131–134).

Проверка также установила, что среди 154 заведующих и заместителей заведующих отделами, редакторов, корреспондентов и переводчиков были 64 беспартийных, 61 русский, 74 еврея. Относительно еврейского происхождения один из принципиальных «интернационалистов» проверяющих подметил: «Недопустимая концентрация евреев». (Там же, оп. 128, д. 870, л. 131). По этой фразе можно судить вообще о политике подбора кадров в ответственных ведомствах СССР. В итоге, коммунистический антисемитизм, как мы помним, породил позорное для партии и советских руководителей «дело врачей», якобы собиравшихся отравить «дорогого товарища Сталина».

А в общем комиссия констатировала, что «аппарат Совинформбюро оказался засоренным». По сути же сам дух проверки был антисемитским и питался доносами на Лозовского. Бесспорно, в СИБ было предостаточно недостатков, но многие из них сводились к личным «подмоченным» характеристикам сотрудников, к еврейскому вопросу. Пожалуй, проверка в СИБ была одной из предвестниц грядущей бесноватой компании «борьбы с космополитизмом».

В записке Сталину подчеркивалось, что СИБ «не справляется с работой, с новыми задачами». Комиссия сделала общий вывод, что руководить системой пропаганды должны ЦК и МИД.

Об эффекте советской пропаганды красноречиво свидетельствует признание члена комиссии Кузнецова: «Никакой пропаганды мы не ведем, отовсюду нас вытесняют, на нас наступают, а мы обороняемся, причем обороняемся плохо, неумело».

Из анализа отчета о проверке СИБ вытекает, что у наших идеологических руководителей комплекс неполноценности перед грандиозными возможностями Запада сочетался с установкой «бороться и побеждать», с синдромам «великодержавности» СССР, в соответствии с которым «для советского человека и патриота нет ничего невозможного». Но в данном случае выяснилось, что при организационной и технической отсталости СИБ не способен не только побеждать, но даже тягаться на равных с отлаженной буржуазной пропагандистской машиной.

Кузнецов предлагал следовать примеру других государств, конечно, приспособив этот пример под коммунистические мерки: «Вот, например, политика английской разведки, как она влияет на правительство, как далеко в отношении пропаганды залезает. Мы обязаны также залезать и вплоть до того, чтобы подкупать целые газеты, вплоть до того, чтобы, может быть, взятку дать буржуазной газете и сказать — отпечатайте, мы соответствующим образом оплатим. Мы солидная держава, а информация у нас не совсем хорошо поставлена». (РГАСПИ, оп. 125, д. 385, л. 77).

Но если уж речь зашла о подкупе, даче взяток буржуазным газетам, то это еще более выявляет беспомощность коммунистов противостоять западному напору. А вообще-то нечистоплотные методы борьбы с противником были взяты на вооружение советскими спецслужбами и ведомствами с самого начала становления Советской власти и в высших кругах считались вполне нормальным явлением. Вспомним хотя бы экспроприаторов дореволюционного периода, пополнявших партийную ленинскую кассу грабежами и налетами. Вот откуда выросла логика Кузнецова и других «принципиальных партийцев послевоенного периода. Того же мнения был, кстати, и Патоличев, говоривший, что «надо насоздавать побольше подставных агентов, ибо все знают, что такое Совинформбюро, и все оглядываются».

Надо добавить, что от представителей СИБ за рубежом порядочные, законопослушные обыватели шарахались, как от зачумленных. Старались избегать контактов с ними и чиновники, опасавшиеся потом давать показания в спецслужбах и тем подмочить свою репутацию, испортить карьеру. Так кого же могли с успехом подкупить советские пропагандисты, чтобы те издания восхваляли советский образ жизни и обличали собственные «прогнившие» режимы?

Только прокоммунистические и левые газеты, у которых тоже была шаткая репутация в обществе, потому что они почти постоянно были замешаны в политических скандалах, состояли под судом.

Несколько интеллигентнее рассуждал в этом вопросе Суслов: «Наши партнеры — американцы и англичане — называют это по-разному, но руководство идет через министерства иностранных дел. У них есть посольства, пресс-атташе. Посольство должно руководить негласно, разными путями, и распространением нашей печати, и нашей пропагандой, и контрпропагандой». Предложение, в общем, цивилизованное, приемлемое во всем мире.

Сталинские идеологи самозабвенно рассуждали о «наступательности, проникновении» пропаганды, о введении новых методов работы и одновременно пресекались всякая несанкционированная самостоятельность, инициатива, не подходящие под стандарт серости и послушания. Жертвой собственной чрезмерной активности и свободы мысли стал упоминавшийся ранее Э. Генри, наиболее способный журналист-международник. Он давал самые дельные рекомендации по совершенствованию работы. А закончилось все тем, что его инициатива вызвала неудовольствие Москвы: Молотов приказал заменить представителя СИБ в Лондоне. Как только над Генри грянул гром, в СИБ сразу заговорили о том, что он за годы работы в Лондоне «обангличанился, не так стал мыслить: мыслит не как наш представитель, а как буржуа-англичанин». Мало того, в его запросах усмотрели мотивы шпионского характера. В итоге, карьера Генри была надолго прервана. Так способных журналистов снимали с пропагандистской сцены, а взамен продолжали ставить недалеких партийцев и одновременно рассуждать о повышении уровня работы, о совершенствовании ее стиля.

Если говорить об общих недостатках советской информационной системы, то главнейшие из них — кондовость, трафаретность подачи материалов. Чего стоит такой доказательный перл из июньского номера «Правды» 1945 года, где назидательно советуется западным идеологам: «Ваши нападки на наш справедливый строй абсолютно безосновательны. Откройте любой из последних томов собрания сочинений великого Ленина или продолжателя его учения тов. Сталина и вы, господа капиталисты, убедитесь в правоте и жизненной силе идей социализма».

Сама природа сталинской системы обрекла пропаганду на шаблонность, неповоротливость, формализм. «Даже коммунистические газеты не переваривают острую полемическую приправу, тем более не приемлют нашу полемику так называемые левые социалистические и буржуазно-демократические газеты. Там нужно действовать именем, фактами, тонким юмором или ученостью». Из последней фразы видно, чего не хватало советской пропаганде.

Вот еще один важнейший «прокол» советской охранной системы в журналистике. Многим способным писателям и журналистам давали задание писать контрпропагандистские материалы, не знакомя их с подлинными буржуазными статьями, которые надо было разоблачать — им часто давали даже не сокращенный перевод, а краткую концепцию содержания западной публикации. Как правило, эта концепция была написана с советским идеологическим преломлением. Своего рода — испорченный телефон. И наш, пусть даже талантливый автор должен был изощряться в контрпропагандистских доводах, абсолютно не ведая, о чем конкретно говорил тот или иной парламентарий, политик или его коллега-публицист. А вот англо-американские газетчики при написании антисоветских материалов были буквально завалены нашими изданиями с подлинными фотографиями рабочих и крестьян в грязных ватниках, и на их столах лежали точные переводы советских статей, если они не владели русским языком. Согласитесь, фактологическая вооруженность конкурирующих «социально-политических фирм» была не одинакова: это было, пожалуй, самое уязвимое место советской прессы и радио. А полностью журналистам не давали перевода западных статей из опасения возможного морально-политического разложения после прочтения хлестких, убедительных буржуазных материалов. Не зря ведь еще в те тоталитарные годы журналисты, владеющие иностранными языками (особенно английским), даже не бывая за границей, но дорвавшись до подлинных номеров «Таймса», «Вашингтон пост», доверительно с шуткой говорили друг другу: «Даа, Запад загнивает, но — вкусно пахнет».

Роль партии умудрялись пристегнуть — как это не анекдотично — даже к восстановлению канализации в разрушенных войной городах.

Как при такой методологии соревноваться с западными журналистами, пишущими с творческими находками, оригинально, без оглядки на цензуру? Оглядывались они только на главного редактора и хозяина издания, которые заказывали тональность материалов. Но это уже издержки журналистики всего мира, ибо абсолютно свободной прессы просто не бывает.

Стремясь усилить руководство Совинформбюро, чтобы оно уделяло больше внимания ведомству, Политбюро своим решением в июле 1946 года освободило Лозовского от работы в МИДе, но оставило командовать СИБ. А 6 октября было принято специальное постановление ЦК, в котором подтверждалась резкая критика недостатков СИБ и перечислялись спасительные меры. В частности, было решено почти вдвое сократить центральный аппарат Бюро, подняв статус его зарубежных представителей, которых приравняли по статусу к первым секретарям посольств. Предписывалось строжайшим образом повально цензуровать все материалы, идущие за границу, усиливалось и техническое оснащение СИБ. (РГАСПИ, он. 3, д. 1053, л. 35–37).

После постановления ЦК развернулась кампания борьбы против «идеологических отклонений и разлагающего, тлетворного влияния Запада». На этой волне и выплыло «инквизиторское» августовское постановление ЦК «О журналах «Звезда» и «Ленинград». Прочитав доклад Жданова о гонениях на эти и другие издания, попытавшиеся несколько оживить свои страницы, Сталин с удовольствием сказал: «Доклад, по-моему, получился превосходным». Эта фраза разоблачает всю игру Сталина в демократизацию политики партии внутри страны.

Антиамериканская пропаганда. Плакат сталинского времени

Примерно в то же время вождь в разговоре с Берией высказался о том, что народ слишком разговорился о взаимоотношениях с Западом и не всегда эти разговоры соответствуют линии партии. Эти слова послужили сигналом для проведения новой волны репрессий, борьбы с инакомыслием. А Сталин же, в целях продолжения политической игры с англо-американцами, в своих выступлениях вплоть до апрельского интервью Г. Огассену не допускал резких выпадов против бывших союзников и продолжал рассуждать о возможностях мирного сосуществования. Так в глазах мировой общественности он поддерживал образ миролюбивого лидера, готового пойти на прогрессивные изменения во внутренней и внешней политике.

Кстати, о внутренней политике он вообще старался не говорить, многозначительно повторяя, что «советский народ всегда сделает свой верный выбор». И массе доверчивых западных обывателей казалось, что, и правда, в СССР народное мнение влияет на правительственные и сталинские решения. Вот еще почему за Эльбой часто русских повально считали коммунистами и верными сторонниками политики Сталина-диктатора. Вышло отождествление по принципу: «Партия — есть народ, народ — есть партия». Как в кривом зеркале. Ничего иного тоталитарному коммунистическому режиму и не надо было. А если логически продолжить эту софистику, то и выходило, что «сталинское мнение — есть народное мнение». Так внутри страны со ссылками на «народный гнев» чекисты продолжали душить собственный народ.

…А тем временем состояние отношений между двумя системами отразилось на всех сферах производственной, общественной, культурной, научной и даже спортивной жизни. Советские спортсмены не просто должны были выигрывать у своих капиталистических коллег, но и тем самым поддерживать престиж СССР за рубежом. Это тоже была важная статья идеологической программы. За проигрыш наших спортсменов потом крепко журили партийные наставники из Спорткомитета и спортклубов — сильнее, чем тренеры. Например, накануне выборов в Чехословакии было решено на совещании у Суслова послать туда для моральной поддержки советских спортсменов и артистов. Отчитываясь по этому вопросу, руководитель Спорткомитета Романов несколько замялся: «Можно было бы послать по плаванию, тут уверенность есть. Команда в хорошем состоянии. Можно послать по боксу, но опять уверенности нет, что нам там не набьют морду». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 128, д. 884, л. 99 об.). С этого момента представители всех министерств, ведомств, организаций, планируя любую заграничную акцию, в каждом своем шаге усматривали элемент пропаганды и действовали с опаской: как бы чего не вышло, как бы не поплатиться карьерой…

С 1946 года стал воздвигаться вокруг соцстран и особенно СССР информационный «железный занавес». В сентябре Политбюро по предложению Жданова, который обосновывал свой замысел на отчетах МГБ и Главлита, было принято особое постановление «О выписке и использовании иностранной литературы». В постановлении подчеркивалось, что в этом вопросе «сложилась прочная антигосударственная практика», ведущая «к растранжированию валюты и распространению среди части населения антисоветской пропаганды, содержащейся в зарубежных газетах, журналах и книгах».

Резко сократились ассигнования на иностранные издания, сократилось количество учреждений, которым разрешалось их выписывать, а Главлит ужесточил контроль за доставкой, хранением и использованием «подозрительных» изданий. Остракизму подверглись и ранее разрешенные (на короткий период) журнал «Америка» и газета «Британский союзник», которые раздражали идеологов тем, что были очень популярны в читательской среде, а их материалы бурно обсуждались — часто не в пользу советской пропаганды.

Читателями «Британского союзника» занялись агенты из ведомства Абакумова, на них потихоньку в кабинетах охранки заводились досье с компроматом. К очищению читательского пространства от идеологической скверны подключились и другие отделы. Общими усилиями «хранители социалистической морали и нравственности» подготовили в недрах Управления пропаганды и агитации письмо в редакцию «Британского союзника», в котором, якобы, суммировались мнения «возмущенных читателей». Лично Сталин санкционировал публикацию письма в газете «Культура и жизнь». Эту истерию тут же подхватили и другие крупные советские газеты и журналы. Власти делали все возможное, чтобы свернуть распространение «Британского союзника». Весной — летом 1947 года началась шумная кампания по дискредитации «Голоса Америки» и «Би-би-си», а техперсонал НКВД ускорил решение вопроса по техническому глушению этих «вредоносных радиостанций».

Ревизоры от идеологии взялись за объединение «Международная книга», наслав на них несколько въедливых комиссий. В отчете отмечалось, что плохо ведется работа «по распространению за рубежом трудов классиков марксизма-ленининзма, из полученных в 1946 г. 2 млн 185 тыс. экз. на складах находится почти половина, включая произведения тов. Сталина… что можно объяснить лишь политической близорукостью и отсутствием партийной ответственности за порученное дело».

Отчет писался в такой тональности, что создавалось впечатление, будто стоит только проявить партийную ответственность — и коммунистические нудные издания пойдут нарасхват на языках соцстран. Но авторы отчета закрывали глаза на то, что в Восточной Европе «классиков марксизма» добровольно читает лишь кучка про-московски настроенных политиков или же вдумчивые представители оппозиций. Читают для того, чтобы дискутировать с коммунистами со знанием предмета и темы спора.

Какие же темы и авторы из СССР привлекали западного читателя? Ответ находим в этом же отчете: «…С другой стороны, избранные произведения пошляка и клеветника на советских людей и советскую действительность Зощенко в большинстве своем были направлены за границу сразу же после их получения «Межкнигой». Говорилось также и о том, что «Межкнига» непростительно отступает перед «напором буржуазной низкопробной литературы». Да, и то правда, европейскому читателю гораздо интереснее проводить время с книгой Зощенко в руках, чем продираться сквозь дебри томов марксистско-ленинской литературы.

Но наиболее казусная и одновременно несколько веселая история сложилась при проверке Всесоюзного общества культурных связей (ВОКС), дела в котором обстояли много лучше, чем в Совинформбюро. Даже моральная атмосфера при сталинизме там была здоровее. «Доносчиков у нас не было», — вспоминал А. В. Караганов, работавший тогда первым заместителем главы общества В. Каменева. Это был относительно небольшой и дружный коллектив, куда в апреле 1947 года нагрянули проверяющие и заставили ведущих сотрудников заниматься не столько реальной самокритикой, сколько самобичеванием по принуждению. Отчетность требовала покаяния. С великой натугой высококультурные люди из ВОКСа занимались доказыванием на Западе «преимуществ социалистического строя перед капиталистическим». Караганов вспоминал, как среди западной интеллигенции представителям общества «нелегко и стыдно было защищать ждановские постановления». Западный интеллигент, деятель культуры, даже симпатизировавший СССР, не мог взять в толк, что означает «совершенно простая и ясная мысль» о том, что «кто выступает против Советского Союза, тот выступает против своей собственной страны». Эта фраза взята из отчета идеолога советского посольства в Англии. (РГАСПИ, ф. 17, оп. 128, д. 1060–1061, л. 111; д. 870, л. 104).

О том, как били «по воробьям из пушки», свидетельствует следующий занятный факт. В 1946 году ВОКС вынужден был запланировать для распространения в США восемь статей о В. Г. Белинском и цикл статей о вульгарной социологии. Просчет в подборке материала понял и советник посольства в США Ф. Орехов, сказавший на заседании комиссии: «А какое американское издательство, которое ничего не знает о Белинском, опубликует столько статей о нем?» Для предприимчивых американцев это значило идти на заведомые убытки. Немудрено, что даже в относительно лояльных к СССР западных издательствах и обществах дружбы в 1946 году был напечатан всего один процент(!) статей, посланных ВОКС за границу.

Эта мысль находила отражение в отчетах советских дипломатов — Зарубина из Англии, Богомолова из Франции. А. Ф. Орлов резко отметил: «Работа впустую, деньги на ветер». Но главный порок, выявленный в ВОКС, был совершенно другого и опасного для сотрудников рода. «…Позорным явлением в работе аппарата ВОКС, — говорилось в итоговой докладной записке, направленной Сусловым Жданову в мае 1947 года, — является укоренившееся низкопоклонство и угодничество перед заграницей и иностранцами, потеря бдительности и чувства советского патриотизма, выражающаяся в посылке за границу материалов, бюллетеней, раскрывающих систему научно-исследовательской работы в СССР, в передаче не подлежащих разглашению сведений об открытиях советских ученых». (РГАСПИ, д. 1060–1061, л. 244).

Даа, это уже был материал для мрачного ведомства МГБ, которое усиленно занималось поисками и искоренением идеологических диверсантов и шпионов. Не меняло сути и то, что эти «секретные» сведения брались из материалов советской печати и научной периодики. Не меняло потому, что эти «секретные» сведения подавались ВОКСом «в систематизированном виде, что облегчало работу иностранных разведок». ВОКСу вменялось в вину и то, что он «… не добился устранения провокаторов, разведчиков и других врагов Советской власти».

Но позвольте, где это видано, чтобы работники культуры, рафинированные интеллигенты гонялись за шпионами, в каком государстве это вменяется им в обязанность?! Оказывается, в сталинские времена культурный работник должен был владеть и «мастерством искоренения врагов народа, а не просто проявлять постоянную бдительность». Оказывается, составители отчета имели в виду агентов, проникших в общество дружбы с СССР. На совещании 21 мая 1947 года, где обсуждались результаты проверки, Жданов к немалому удивлению руководства ВОКСа (по воспоминаниям Караганова, присутствовавшего при разговоре) дал указание воксовцам «не только противодействовать вражеской разведке, но и самим активно заниматься сбором разведывательной информации». И такое указание не было единственным. (Из интервью с А. В. Карагановым 22 декабря 1996 года).

Метла чисток и проверок не миновала ни одной мало-мальски заметной пропагандистской структуры, не говоря уже о ее ударном отряде — журналистах-международниках. После весенней проверки 1947 года выяснилось, к неудовольствию идеологического отдела ЦК, что более 55 процентов этой сферы были беспартийными, около 40 процентов — лицами «неведущих национальностей», а более 20 процентов имели лишь среднее и незаконченное(І) среднее образование. А среди редакторов и референтов таких людей было соответственно 52, 50 и 42 процента. Тут ничего не возразишь: если пропагандой «советских преимуществ» занимались лица со средним и даже неоконченным средним образованием, то какой эффективности, яркости можно требовать?! Несмотря на проведенные проверки и чистки, положение мало менялось к лучшему. Лозовский в отчете Молотову вынужден был признавать: «Плагиат и халтура еще бытуют. Особенно плохо обстоит с США, где из 1394 статей, отправленных туда с 1 октября 1946 по 1 мая 1947, было напечатано лишь 160».

Для исправления положения предлагалось «заставить посольства и миссии серьезно заниматься популяризацией внутренней и внешней политики Советского Союза». Для самого Бюро в качестве спасительных мер предлагалось расширить его представительство за границей, увеличить количество загранкомандировок для более глубокого ознакомления с «агрессивным противником», улучшить материальное и бытовое положение ведущих и подающих надежды сотрудников. Насчет быта и квартирного вопроса сказано в общем-то верно: многие способные журналисты жили в коммуналках.

Откровения Лозовского накликали еще одну комиссию, которая составила отчет не лучше прежнего: в нем фигурировали почти те же обвинения, а формулировки были порой еще резче. На этот раз Бюро обвиняли в «пораженчестве»: статьи «почти перестали проникать на страницы «большой» прессы в Англии и США», а в отделах «господствуют вредные и опасные для дела настроения о невозможности широкого проникновения советской политической пропаганды в зарубежную печать».

Рассмотрев очередной отчет о деяниях своего пропагандистского «рупора», Политбюро

25 июня 1947 года решило руководство Бюро поручить Управлению пропаганды и агитации, пополнить Бюро группой квалифицированных журналистов-обозревателей и наладить взаимодействие с недавно созданным Комитетом информации, который стал главным межведомственным органом внешней разведки и политико-экономического анализа для Политбюро и правительства. А короче — часть подходящих сотрудников Бюро было намечено заодно сделать и разведчиками. (Там же, оп. 3, д. 1065, л. 47–48). Таким образом, сотрудники пропагандистских советских центров все более начинали совмещать свою основную профессию с разведработой, что, в общем-то, было свойственно и для англо-американцев. В США в 60-е годы сотрудничество журналиста-международника с ЦРУ было не таким уж редким явлением. А в СССР таким совмещением профессий занимались в ТАСС.

Возглавив Совинформбюро, Б. Пономарев взялся за дело со всем рвением, результатом которого стал известный в свое время сборник «Фальсификаторы истории». И Сталин настолько был озабочен «подъемом пропаганды», что сам дотошно не только редактировал этот сборник, но и переписывал целые страницы. Совинформбюро становилось настоящим рупором советской пропаганды, разящим мечом идеологии в разгоревшейся холодной войне.

Пропаганда окончательно превратилась в инструмент психологической войны, когда на Западе был принят план Маршалла. Советская идеологическая машина заработала на предельных оборотах, но от этого чаша весов соперничества не склонилась в пользу Советов.

Тем не менее, идеологам удалось убедить миллионы советских граждан в том, что наша «пропаганда носит наступательный характер», а буржуазные «клеветники и фальсификаторы» отступают чуть ли не перед каждым доводом советской идеологии. «Грозное оружие» в борьбе за умы за рубежом вовсе не было таким грозным, каким нам его преподносили в газетах и на собраниях. Это прекрасно знали и понимали западные аналитики. Типичным является высказывание ученого и дипломата из США Дж. Кеннана: «…вся советская пропаганда за пределами зоны безопасности СССР является сугубо негативной и деструктивной. Поэтому не должно составить труда парировать ее с помощью умной и конструктивной программы». (Кеннан Д. Мемуары, 1929–1950. Бостон, 1967, с. 558). И американцы еще как парировали нашу казуистику по «Голосу Америки» со всеми тонкостями анализа пораженных органов государственного управления и всей экономики СССР.

Можно безошибочно сказать, что холодная война окончилась с разгромным для Союза счетом, если оценивать тот моральный ущерб, который она причинила авторитету КПСС в народе. В ходе этого длительного противостояния западная пропаганда сыграла не последнюю роль в развитии у нас диссидентских настроений. Слушая объективно подготовленные материалы «Голоса Америки» и «Би-би-си», вдумчивые советские граждане на основе неизвестных в СССР фактов учились более критически воспринимать окружающую действительность, находившуюся в кремлевской административно-командной узде.

Сталинский антиамериканизм

Особой темой в исследовании истории сталинской пропаганды в послевоенный период является антиамериканизм наших самых консервативных идеологов. Это именовалось как «наступление новой исторической полосы в идеологической борьбе с капитализмом».

На практике искоренение инакомыслия, неправильного понимания политики партии, подозрение в космополитизме принимало варварские формы — от травли людей и увольнения их с работы с «волчьими билетами» до заведения уголовных дел, как на «агентов империализма, скрытых врагов народа».

Позднее, при брежневщине, заговорили о диссидентстве, но судили отнюдь не по политическим статьям. Не все сподвижники Сталина после его смерти остались при своих косных убеждениях и скрывали правду в надуманных воспоминаниях и мемуарах. Например, Шепилов позднее вспоминал, делая упор на то, что он «был простым исполнителем» драконовских постановлений, несмотря на его высокую должность — он возглавлял в 1948–1949 годах Отдел пропаганды и агитации ЦК ВКП(б). Он признавал, что интеллигенция в пропагандистских ведомствах «подверглась наибольшим опустошениям в зловещие годы беззаконий». Под «зловещими годами» он имел в виду послевоенный закат сталинизма. По словам Шепилова, «охватившая страну атмосфера всеобщего страха и террора была продолжением политических злодеяний Сталина».

Верными своему кумиру после его разоблачения оставались разве что одиозный JI. Каганович и жалкая горстка бывших подручных диктатора, которые при хрущевщине лишились своих постов. Остальные же поспешили откреститься от кровавого диктатора, узурпировавшего власть в партии, и писали покаянные мемуары, из которых большая часть увидела свет только в годы горбачевской перестройки.

«Не надо слишком много каяться, — сказал в 1968 году JI. Брежнев в узком кругу, когда при Суслове обсуждался вопрос о возможности и идеологической целесообразности издания одного его покаянного фолианта, написанного бывшим подчиненным Суслова. — Не надо громко каяться, — продолжал Брежнев, тогда сохранявший ясность ума, не замутненного коньяком. — А вам не кажется, товарищи, что ваши признания-воспоминания можно трактовать по-разному и переносить их тень на современность?»

Конечно же, Брежнев имел в виду, что в темах об идеологическом прессинге внутри страны в годы холодной войны современники 60-х годов увидят, почувствуют намеки на цензуру «после оттепели» и начнется сравнение не в пользу партии. Потому слишком откровенные воспоминания и вышли к читателю только в годы «гласности и перестройки». В тот же период общественность стала намного больше узнавать и об антиамериканской политике, главным изобретателем и теоретиком которой был лично Сталин, который, как помним из предыдущих глав, не мог с 20-х годов терпеть ни англичан, ни американцев.

Одним из козырей в противостоянии было желательное (и необходимое!) использование разоблачительных материалов и признаний, исходящих не от советских идеологов, которые были явными противниками империализма, а от самих граждан США и Англии. Вот чем занимались и советские разведчики (помимо выполнения основных заданий), и аккредитованные на Западе журналисты из СССР. Такие просоциалистические «разоблачители язв капитализма» попадались не так часто по сравнению с количеством наших перебежчиков, вовсю откровенничавших (и не без преувеличения) в своих интервью «об ужасах сталинской действительности».

Счастливой находкой для Кремля стала Анабелла Бюкар, имевшая информацию о теневой работе дипломатов. Этим источником заинтересовалось даже Политбюро, которое в марте 1949 года дважды (11 и 17 числа) принимало решение о дополнительных больших тиражах книги А. Бюкар. Ее работа носила лобовое для советского и зарубежного читателя название — «Правда об американских дипломатах». Издательство иностранной литературы обязано было за 20 дней (в рекордно короткий срок по полиграфическим возможностям того времени!) выпустить книгу на английском, французском, немецком и испанском языках по 10 тысяч экземпляров. (РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 1074, л. 62). А «Литературной газете», в которой помещались главы из этого сенсанционного разоблачения, разрешалось дополнительно отпечатать 200 тысяч экземпляров.

По объему книга была небольшой, но привлекала охочего до сенсаций буржуазного обывателя разоблачением «низких дел американцев, их шпионажа и антисоветских заговоров». Вкус среднего читателя таков, что важно не кого разоблачают — своих или чужих, а чтобы были интрига, перебирание «чужого грязного белья», эффект подглядывания в замочную скважину за теневой жизнью сильных мира сего. А автором этого лишь отчасти правдивого, как считает часть современных экспертов, разоблачения была женщина(!), что обрекало тираж на полную распродажу. Так оно и произошло.

А что касается Анабеллы Бюкар, то она была тогда молода, славянского происхождения и до согласия по заказу написать «разоблачение» работала в информационном отделе посольства США в Москве. Вот откуда у нее была некоторая информация о тайных делах дипломатических американских представителей в СССР. Но она влюбилась в тенора Московского театра оперетты. И тут начался прямо романтический кинодетектив. На Анабеллу обратила внимание советская контрразведка и ловко политизировала ее любовь, предварительно, конечно, сыграв на славянском происхождении и «кровном патриотизме».

В хронике разжигания антиамериканских настроений в соцстранах сыграл свою роль и порожденный Агитпропом ЦК «План мероприятий по усилению антиамериканской пропаганды на ближайшее время», одобренный ЦК ВКП(б) в марте 1949 года. 15 пунктов этой программы настраивали издательства на подготовку литературы всех жанров по откровенно американской тематике. Книги такой направленности выпускались в первую очередь. И, естественно, их бросились строчить все халтурившие авторы, гонявшиеся за гонораром и признанием властей. Но то, что подавляющее большинство подобных разоблачителей никогда в лицо не видели даже живого американца, не говоря о самой Америке, сыграло заказчикам медвежью услугу.

Буквально через пятилетку даже «ценители топорного пропагандистского стиля» обратили внимание на то, что в растущем Монблане антиамериканской литературы в десятки раз больше «отвала», чем полезной руды. Для солидарности в погоне «за весомостью пропагандистского слова» партийные критики решили привлечь к этой кампании и покойных классиков по обе стороны «железного занавеса». Госполитиздату приказали в пятинедельный срок выпустить книгу памфлетов и очерков М. Горького об Америке тиражом 500 тысяч экземпляров, за две недели выдать широкому кругу читателей «Стихи об Америке» и «Мое открытие Америки» В. Маяковского, повесть «Без языка» В. Г Короленко, за два месяца отпечатать сборник «Америка глазами американцев», переиздать в 1949 году «особенно критически направленные произведения» американских писателей: М. Твена, Т. Драйзера, Дж. Лондона, С. Льюиса, Г. Фаста и других, обличавших в свое время пороки американского «хищнического капитализма».

Конечно же, по приказу партии в стороне не осталось и издательство «Искусство», начавшее штамповать массовым тиражом сатирические плакаты на антиамериканские темы. В двухмесячный срок оно подготовило сборник материалов для эстрадного исполнения, включающий произведения об Америке М. Горького, В. Маяковского, И. Ильфа и Е. Петрова.

Особое внимание было обращено на современных англоязычных авторов, чьи «произведения были направлены против американского империализма». В частности, издательство иностранной литературы занялось выпуском книг «Снова перед войной?» А. Клода, «Бедствующая земля» М. Вильямса, «Суд над Голливудом» Д. Кана, «Правда об американском легионе» Дж. Грея, «Военные и политические последствия открытия атомной энергии» П. Блэккета, сборника «Труд и капитал в США», «Американский фашизм» Дж. Спивака, «Правители Америки» А. Рочестера.

Большинство из перечисленных авторов не пользовались на родине широкой популярностью и были читаемы разве что в просоциалистической узкой среде. Однако были и писатели, ставившие объективные проблемы перед обществом и политиками Востока и Запада — такие, как П. Блэккет, Дж. Грей, Дж. Спивак и другие. Однако изданиями в СССР этим авторам была оказана двоякая «услуга»: с одной стороны, это в какой-то мере способствовало популяризации малоизвестных литераторов, а с другой, появлялся повод для властей заинтересоваться ими, как «агентами коммунизма», что было чревато для авторов неприятными, а порой и печальными последствиями.

Важный участок «идеологического фронта» был отведен научно-исследовательским институтам Академии наук СССР. В мае-июне 1949 года Институту философии предстояло оперативно подготовить и издать сборник и две книги антиамериканского содержания, в том числе и фолиант «Кризис буржуазной демократии в США». Институт экономики работал над сборником «Критика экономических теорий американского империализма».

Антиамериканская пропаганда. Плакат сталинского времени

Не все в этих томах, созданных советскими учеными, было надумано и подтасовано. Американское общество действительно переживало определенный кризис демократии: шла перестройка мнений в сторону реакции, пересмотра былых отношений к Советскому Союзу и новым соцстранам, нарастала волна бойкотирования и преследования действительно прогрессивных политических авторов (журналистов и писателей). В этом смысле США в некоторых отношениях напоминали СССР. А у нас в научной среде появилась установка, что любое мало-мальски значительное исследование, работа, то ли на внешне, то ли на внутриполитическую или экономическую темы должны были обязательно учитывать аспект холодной войны. Доходило до того, что при защите кандидатских диссертаций на технические, физико-математические, биологические темы наши научные сотрудники вынуждены были в аннотации «проклинать международный империализм» и заверять во время своего выступления, что их работы являются «вкладом в защиту социалистических идеалов». Непонятно только, как, например, могло ударить по классовому врагу изучение особенностей деления раковой клетки или поведения микрочастиц.

Такая идеологизация, всеобщая закомплексованность на борьбе с империализмом напоминала средневековую кампанию «охоты на ведьм», где буквально во всех начинаниях церковники с опаской усматривали происки дьявола. Если тогда еретиков-новаторов отправляли на костер, то в СССР слишком вольно мыслящих ученых — в лагеря ГУЛага. А в США «прокоммунистических агентов» подвергали остракизму, лишали их работы. Кстати, прокоммунистом можно было прослыть и получить ворох неприятностей даже не будучи знакомым с марксистской теорией, а просто подвергая здоровой, объективной критике недостатки трумэновской системы «закручивания идеологических гаек». Если бы диссиденты всех убеждений Востока и Запада сошлись на гипотетическом необитаемом острове, то они наверняка нашли бы между собой взаимопонимание и с еще большим удивлением со стороны взглянули на вселенскую свару между двумя социально-экономическими формациями.

Антиамериканским настроениям и установкам вынуждены были в СССР подчиниться и создатели многотомной «Всемирной истории». Когда в феврале 1948 года президент и академик-секретарь АН СССР С. И. Вавилов и Н. Г. Бруевич испрашивали разрешения на публикацию новых прогрессивных воззрений авторов этого огромного труда, то в качестве главного аргумента выдвинули «необходимость создания труда в противовес многочисленным буржуазным изданиям на эту тему».

И вполне в духе кремлевских настроений была разработана трактовка развития всемирно-исторического процесса. Понятно, что большинство оценок событий нового и новейшего времени были предвзяты, ибо марксистские оценки не подходят ко многим явлениям домарксистского периода существования человечества. А если и подходят, то они все равно однобоки, не совсем полны, так как полнота оценки предполагает и учет того прогрессивного, что было накоплено при, капитализме. Поэтому и вышло, что безоглядное отрицание очевидных преимуществ капитализма в его высшей стадии, особенно в сфере демократического обустройства общества, через десятилетия горько откликнулось. Это успел признать последний генсек Горбачев, еще будучи на посту первого президента СССР.

А в 1949 году даже выдающиеся ученые умы страны Советов действительно верили в чудодейственную силу логического «скальпеля» марксистско-ленинской идеологии. Они наивно полагали, что с его помощью удастся со стопроцентной гарантией препарировать и точно проанализировать язвы и пороки буржуазного общества и тем самым доказать его бесперспективность. Апологеты этой версии упускали из виду важнейший фактор — отсутствие у советской идеологии полной, всеобъемлющей объективности в изучении социально-политических процессов. И эта пагубная убежденность завела подобных исследователей в такой же тупик, в который зашли средневековые искатели философского камня.

По сути, в никуда шли со своими пухлыми трактатами директор Института экономики АН СССР К. В. Островитянов и его сподвижники, когда летом 1949 года обратились к секретарям ЦК ВКП(б) Т. Маленкову и М. Суслову с пространным докладом «О недостатках» в работе института. В документе они обязались исследовать экономику капиталистических стран «в проблемном разрезе». Трудно сказать, насколько они осознавали то, что постановка и рассмотрение проблем мировой экономики только в идеологическом плане не позволит полноценно раскрыть все особенности развития мировой экономики в комплексе, поскольку заранее программировалось «сделать приоритетной» экономику социализма. И исполнители этого гигантского заказа изощрялись, как могли, в изобретении доказательств для утверждения того, чего на самом деле не было и никогда не могло произойти. Советская экономика при всех потугах и успехах действительно не могла по всем основным отраслям тягаться на равных с Западом, о загнивании которого наши политики упрямо твердили десятилетиями, вплоть «до последнего дыхания» СССР. Но даже прогрессивным советским ученым, понимавшим несостоятельность административно-хозяйственной системы, ради собственной карьеры, судьбы и семьи приходилось считаться с мрачными реалиями сталинского «средневековья».

И уж особенно пагубно, по-цензорски костоломно отразилось партийное руководство на создании Большой Советской Энциклопедии (БСЭ), которая готовилась и выходила в свет с 1926 по 1947 год. Целью сталинских критиков и редакторов было закрепить в энциклопедии, где только возможно, марксистско-ленинскую теорию, взгляды на историю, развитие общества, науки, на весь мир.

Не довольствуясь первым изданием и желая дополнить его новыми сталинскими теоретическими высказываниями, на заседании оргбюро ЦК в январе 1949 года одновременно с принятием позорного постановления по борьбе с космополитизмом «для просвещения советского общества» было решено в пятидневный срок разработать проект постановления ЦК о втором издании БСЭ. Задачу поручили академику С. Вавилову и Д. Шепилову. Разрешалось для оправдания необходимости такого дорогого издания и покритиковать первое.

В проекте говорилось, что первое издание БСЭ «содержит грубые теоретические и политические ошибки», многие статьи «аполитичны, написаны в объективистском тоне». Особый упор делался на то, что многие статьи «проникнуты низкопоклонством и раболепием перед иностранщиной», что недостаточно показана ведущая, главенствующая роль советской науки в мировом прогрессе.

«А бомбу-то с атомом первыми рванули американцы», — осмелился тогда в узком кругу без последствий для себя хихикнуть патриарх медицины, сотрудничавший в медицинском разделе энциклопедии ученик Бехтерева В. Тангоров.

На Политбюро при утверждении проекта второго издания БСЭ указывалось на «необходимость приоритетного значения партийно-классового подхода». «Интересно, как с классовых позиций писать статьи о сообществах африканских обезьян?» — пошла тогда гулять шутка в узком кругу молодых ученых-диссидентов. Да, несмотря на жестокие уроки прошлого, на потери, которые понесла наука в результате репрессий 30-х годов и 1947 года, в среде интеллектуалов все же находились люди, осмеливавшиеся говорить друг другу правду, не опасаясь, что друг предаст. Значит, общество еще не окончательно было запугано и подавлено бериевщиной, в нем во всех слоях и сферах деятельности было еще достаточно честных, порядочных людей, понимавших «к какому уродству может привести страну и народ повсеместное полуграмотное партийное руководство, схожее с религиозным фанатизмом». (Выдержка из эмигрантской прессы НТС).

В ревностном желании принизить буржуазное общество отрицалось буквально все прогрессивное, талантливое не только в науке, но и в искусстве, культуре. Щадили только умерших классиков, поскольку выискивали в их творчестве и «пристегивали» к социалистической пропаганде все, что хоть как-то можно было подтасовать под марксистско-ленинскую эстетику. Таких живых мастеров, как Бернард Шоу и Ричард Олдингтон называли «слащавыми писаками, делающими дешевые вещи на потребу мелкобуржуазной публике».

В пропагандистской упряжке оказалась и отечественная драматургия. В поручении, данном Всесоюзному комитету по делам искусств при Совете Министров СССР, говорилось, что в трех-четырехмесячные сроки «силами ведущих драматургов» надо создать новые пьесы на антиамериканские темы. В документе упоминались К. Симонов и Н. Вирта. «Культурный комитет», как его запросто называли в творческой среде, тут же обязался «включить в план государственных заказов новые произведения для эстрадного исполнения, разоблачающие политику, культуру, быт и нравы империалистической Америки».

Внутри страны на передний план «для просвещения общественности» в духе новых политических веяний выдвигался кинематограф, чью продукцию навязывали для просмотра в кинотеатрах новоявленных соцстран Восточной Европы. Сталин, помня слова Ленина о великой пропагандистской силе кинематографа, лично просматривал каждую полнометражную ленту. Помимо этого он имел список «событий и личностей, о которых следовало делать фильмы» по его заказу.

И такие сталинские заказы руководителям кинематографии не замедлили последовать: снять киноочерк по мотивам произведения М. Горького «Город желтого дьявола» и кинофильм, в основе сценария которого лежала бы уже упомянутая книга А. Бюкар «Правда об американских дипломатах», где показывались бы советскому зрителю «грязный американский шпионаж и антисоветские заговоры». Одновременно снимались фильмы о благородных и умных советских разведчиках. Только общественность абсолютно не ведала, что некоторые наши «рыцари без страха и упрека» при выполнении спецзаданий пользуются ядом, убивают русских эмигрантов из-за угла и вообще пользуются всем набором методов не хуже инквизиторских — включая лицемерие и откровенный подкуп, шантаж и угрозы.

Это была борьба за приоритет в мире двух враждебных систем, и, сцепившись в схватке, они просто вынуждены были действовать подлыми методами, а своим народам говорить только о благородных и миролюбивых замыслах. Кстати, в 1947–1949 годы политики Запада и Советского Востока наперебой рассуждали о миротворчестве и обвиняли друг друга в подготовке к агрессии.

Радио тоже постоянно напоминало советскому гражданину, что в лице британцев и американцев надо видеть потенциальных врагов и поэтому постоянно быть начеку. Очень часто в эфире звучали передачи на тему «Народы мира не хотят быть рабами американского империализма» и «Американские правящие круги против международного сотрудничества».

Все более политизированными становились и литературно-художественные журналы, где теперь редко попадались произведения без «выпяченной, надуманной политической подоплеки». В журналах «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Москва» часто мелькали фамилии пропагандистов преимущественно советского образа жизни. Среди них были П. Павленко, Н. Вирта, А. Корнейчук, К. Симонов, JI. Леонов, С. Михалков, И. Эренбург. Если одни писатели кривили душой и выполняли «социальный заказ» ввиду безвыходных обстоятельств, то такие как А. Корнейчук делали это с особым рвением, хотя их творения и рождались шаблонными, без проблеска талантливой искры.

Помня о критике качества пропаганды со стороны ЦК, М. Суслов постоянно держал это замечание в памяти. Потому и в его резолюции на втором варианте «Плана проведения антиамериканской пропаганды учреждениями искусств» есть фраза: «Тов. Шепилову. Нет ли погони за количеством пьес и постановок в ущерб их качеству?»

Но каким образом оживить пропаганду, поднять ее качественный уровень, если культура и творчество в сталинскую эпоху были подавлены штампами, демагогической фразеологией, которой нельзя было избежать? Вольного свежего ветра в литературе тех лет не было, по-настоящему талантливые авторы с оглядкой складывали живые, правдивые рукописи в стол и хранили «до лучших времен».

Среди «борцов с происками империализма» не было таких личностей, как Андрей Платонов, Анна Ахматова, Борис Пастернак, Варлам Шаламов. Последний в эти годы просто сидел в лагере на Колыме.

Именно в 1946 году, когда начала разыгрываться «идеологическая вакханалия», когда творческому человеку стало душно, как в 1937 году, Борис Пастернак написал свое знаменитое стихотворение «Гамлет». И узкий круг интеллигентов, знавший полный текст стихотворения, с отчаянием и трагической тоской оглядываясь кругом, невольно повторял заключительные строки пастернаковского трагического «Гамлета»:

Но продуман распорядок действий,

И неотвратим конец пути.

Я один, все тонет в фарисействе.

Жизнь прожить — не поле перейти.

В 1956 году, с оглядкой в недалекое прошлое, Пастернак напишет не менее значительное стихотворение «Быть знаменитым некрасиво», первые строфы которого ярко отражали мрачное духовное состояние творческой интеллигенции, вынужденной под страхом расправы молчать в годы разгула сталинской послевоенной реакции:

«Быть знаменитым некрасиво. Не это подымает ввысь. Не надо заводить архива, Над рукописями трястись. Цель творчества — самоотдача, А не шумиха, не успех. Позорно, ничего не знача. Быть притчей на устах у всех».

Да, быть знаменитым в годы фарисейской трескотни было, действительно, некрасиво и стыдно. Да и сейчас неловко читать псевдопафосные «творения», обличительные статейки и романчики, подписанные громкими именами — И. Эренбург или К. Симонов. А ведь это были и правда талантливые авторы, волею судьбы ставшие «придворно-кремлевскими борзописцами». И самое горькое то, что многомиллионный читатель верил этим людям, которые по принудиловке выдавливали из себя «пафосно-обличительные» строки.

Не лучше выглядели и литературные произведения. Так для К. Симонова напечатанная им в 1948 году пьеса «Чужая тень» была не лучшим его творением. В ней он «развенчал советских ученых, преклонявшихся перед иностранщиной». Свою рукопись «на животрепещущую тему» К. Симонов направил для ознакомления Молотову, Сталину и Жданову. (РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 1458, л. 49. К. Симонов — В. М. Молотову, 23 мая 1948 г.).

В серый поток «разоблачилок» (литературный жаргон. — Авт.) попала и книга-памфлет И. Эренбурга «Ночь Америки».

С «проколом» сработал для Госполитиздата и молодой Ю. Н. Семенов с книгой «Фашистская геополитика на службе американского империализма». (Не путать с Ю. С. Семеновым, автором «Семнадцати мгновений весны»! — Авт.) Несмотря на общие положительные отзывы, книга была написана занудным языком и страдала многостраничным теоретизированием по поводу «разоблачения трудов западных основоположников геополитики».

Вместе с тем, критике подвергались и объективные работы. В частности, в космополиты был зачислен и «покаялся в письме в ЦК» начальник кафедры международных отношений Военно-политической академии имени В. И. Ленина Г. А. Деборин за «слишком мягкое и почти дружественное изображение империализма» в книге «Международные отношения в годы Великой Отечественной войны (1941–1945)». Для Деборина весь кошмар заключался в том, что гром грянул, когда книга уже лежала на прилавках магазинов! За издание «всецело порочной» работы ее рецензенты и цензор были уволены с занимаемых должностей. А начальник Главупра в письме Суслову «пришил» Деборину попытку протаскивания «оправданий империализма и замалчивание роли партии в борьбе с фашизмом». Чего только стоила следующая фраза из письма: «…автор обходит роль большевистской партии как организатора и вдохновителя побед советского народа и его вооруженных сил». Кроме того, «умалчивается историческая роль СССР в Великой Отечественной войне и переоценивается роль Великобритании и Америки», не показаны «хищнические цели американского империализма».

По тем временам такие фразы были уже стопроцентным основанием для того, чтобы назвать автора «агентом западной разведки, идеологическим диверсантом» и завести на него дело на Лубянке. Когда разбор скандала дошел до Д. Шепилова, тот счел целесообразным изъять книгу из всех библиотек страны и уничтожить. На этой резолюции Суслов «проголосовал» размашистым почерком «за!» (РГАСПИ, ф. 17, оп. 132, д. 144, л. 37). Но, тем не менее, крамольная книга уцелела в некоторых библиотеках по причине бюрократических проволочек или из-за неисполнительности библиотекарей и местных идеологических парторганов.

Однако уничтожением книги партийцы не удовлетворились и продолжали «давить» на Деборина. И тот сломался, что бывало довольно часто в те времена. Деборин обвинил своих рецензентов в космополитизме, в том, что «они вовремя не указали» ему на грубейшие политические просчеты в рукописи. Сгущая краски и оправдываясь, он заявил, что академик И. М. Майский (бывший посол СССР в Англии в 1932–1943 г.г.) пять часов подряд убеждал его в том, что «Рузвельт всегда был искренним другом СССР», а «Черчилль был настроен в пользу СССР, по крайней мере, до Сталинграда». Академик считал, что своей книгой Деборин должен был не разрушать, а укреплять послевоенное сотрудничество СССР с союзниками. А дальше в письме шли многословные покаяния самого Деборина. Копию письма сломленного автора Шепилов послал министру госбезопасности В. С. Абакумову. Но быстрой расправы над Майским по каким-то причинам не последовало; его арестовали только в феврале 1953 года.

Если при выполнении идеологических заказов одни невольно ломали свою судьбу, то другие удачно делали карьеру. К таким конъюнктурщикам относился писатель Н. Н. Шпанов, еще в 1939 году получивший от партии лестные отзывы на свою книгу «Первый удар. Повесть о будущей войне». Повесть живописала в фантастических образах начало победоносной войны СССР против Германии.

«Певец большевизма» Всеволод Вишневский в рецензии, опубликованной в журнале «Большевик», назвал повесть удачной. На самом же деле она была грустным примером самой кондовой халтуры. А в 1949 году Шпанов занялся разоблачением космополитов «на литературном фронте», как он сам писал Сталину в письме от 29 марта. Обращаясь к вождю, Шпанов сокрушался, что «исчерпал все доступные ему средства в борьбе за справедливость». И тут же упоминал разгромленный в редакциях свой роман «Поджигатели», посвященный «разоблачению роли США и Англии и их разведок в развязывании Второй и подготовке Третьей мировой войны».

Непризнанный «талант и патриот» возмущался тем, что с рукописью, сданной в издательство «Молодая гвардия» в 1947 году, «происходит безобразная волокита. Один за другим придумываются поводы, чтобы задержать выход книги». Даже вмешательство К. Ворошилова «не привело издателей в себя. Ни актуальность темы, ни современная политическая обстановка не заставили издателей вспомнить слова великого Ленина: «Надо объяснять людям реальную обстановку того, как велика тайна, в которой рождается война». Далее Шпанов «доносил», что редактор «Нового мира» К. Симонов и глава Союза писателей СССР А. Фадеев были за публикацию романа.

Да, действительно, Симонов написал Шпанову, что «роман будет иметь серьезный и заслуженный успех», что он «решительно голосует за печатание романа книгой». Однако ни «Новый мир», ни «Знамя» печатать роман не торопились. Распаляясь в своем доносе Сталину, конъюнктурщик Шпанов намекал на свой талант и приоритет патриотического автора: «Уверен, что такие книги нужны народу и должны издаваться не годами, а неделями и даже днями».

Донос Шпанова тут же возымел результат. Гром грянул над «Молодой гвардией», 5 апреля главный редактор издательства и его заместитель сообщали в Агитпроп, что «задержка с публикацией романа Шпанова связана с большой правкой, внесенной автором после набора рукописи в типографии». Вскоре агитроповцы докладывали Суслову, что книга будет выпущена в ближайшие месяцы. И что же? Доносчику партия открыла столбовую дорогу в массы: его откровенная халтура объемом почти в 800 страниц была издана в 1949, 1950 и 1958 годах тиражом тридцать, семьдесят пять и девяносто тысяч экземпляров.

В 1950 году эту «пропагандистскую бомбу» издали на немецком языке в ГДР. Слава «слепленного партией и санкционированного высшими органами» халтурщика дошла до того, что в МГИМО при МИД СССР «Поджигатели» числились в списке для обязательного прочтения студентами. С некоторыми критическими замечаниями склочный автор попал и в литературную энциклопедию 1975 года, где о «Поджигателях» писалось: «…это попытка показать историю подготовки Второй мировой войны», а далее отмечалось, что автор поверхностно осветил серьезные проблемы.

Шпанов ценился идеологами и в годы брежневского застоя. А после выхода романа в свет в 1949 году подхалимствующие критики во многих периодических изданиях расхваливали талант Шпанова на все лады и отмечали его «глубокое знание истории и литературное мастерство». По традиции делались и некоторые незначительные замечания. Но настоящие читатели, ценители истинного творчества, прекрасно понимали, что Шпанов — конъюнктурщик.

Не лучше шпановского «продукта» была и книга В. М. Минаева «Американское гестапо». Эта «макулатура» вышла в свет 50-тысячным тиражом с благословения высших партийных чинов Москвы. А до этого ее судьба тоже висела на волоске. По жанру книга была памфлетом. Но искренне смеялись над ней только умные критики, а подпевалы написали восторженные отзывы. Рукопись в блужданиях по литературным и партийным кабинетам дошла до Шепилова и Ильичева. А главы с пародийным изображением американской разведки читал сам министр госбезопасности Абакумов. О самом авторе в его личном деле говорилось, что он успел опубликовать 10 книг и брошюр по вопросам международной разведки и контрразведки и имел два партвзыскания, которые были потом сняты. (РГАСПИ, ф. 17, оп. 132, д. 148, л. 2).

Как и Шпанов, Минаев начал искать «справедливость» в верхах и в апреле 1949 года отправил письмо Молотову. Рукопись направили в Агитпроп, и она попала в руки вдумчивого и ответственного критика, который дал не совсем лестный для автора отзыв, ссылаясь на то, что «подобные небрежно написанные памфлеты» снижают уровень советской пропаганды и притупляют ее остроту. А конкретно критик писал, что «опубликование такой книги может лишь внести путаницу в понимание нашими читателями современной американской действительности». А у Абакумова при прочтении отзывов вдруг зародилось подозрение насчет лояльности склочного автора. Гэбисты тут же произвели обыск на квартире Минаева и изъяли у него «секретные материалы об американской разведке».

Получилось, что склочник Минаев в хождениях по инстанциям высек себя, как унтер-офицерская вдова. И все же, несмотря на недовольство Абакумова, верх взяли «высшие политические соображения» Суслова.

К Молотову прорвался со своим творением, разоблачающим американскую разведку, и партийный писатель М. С. Гус. Его рукопись называлась «От Пинкертона к Гиммлеру (сто лет американской разведки)». Молотов переправил рукопись в Агитпроп, где она получила отрицательный отзыв. Копии рецензии получили, помимо Молотова, Шепилов и Абакумов. Среди критических замечаний упоминалось отсутствие каких-либо объяснений массе фактов и имен, растянутое описание периода, далекого от современности, множество ошибочных формулировок, неясностей и примитивных объяснений эпизодов политики США и Германии. А в МГБ подняли досье Гуса и вспомнили, что на него имелись доносы, как на «политически скомпрометировавшего себя». Вызвала подозрение и слишком глубокая осведомленность автора об истории американской разведки.

Сравнивая разные мнения о рукописи, Молотов согласился с рецензией Агитпропа. Переждав три года, Гус вновь надумал поворошить тему американской разведки. В письме Г Маленкову он связал свои намерения с государственными интересами, добавив при этом: «Я бы с радостью выполнил столь ответственное партийное поручение». К тому времени политика СССР по отношению к США еще более обострилась, и Гус, не без оснований, рассчитывал на успех. Но и на этот раз он остался за бортом пропагандистского корабля, набитого конъюнктурщиками.

В те годы свое вето цензура и парторганы накладывали не только на откровенно бездарные произведения, подмачивавшие репутацию идеологии, но и на талантливые книги мастеров пера. В 1948 году Агитпроп резко осудил издательство «Советский писатель» за выпуск популярных книг «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок», которые оценивались, как «порочащие советскую действительность и написанные с позиции пошлого зубоскальства». Но эти же книги с одобрения Краснодарского крайкома партии были выпущены в Адыгее. Когда цензоры вмешались, то тираж «Золотого теленка» был уже распродан, но 15-тысячный тираж «Двенадцати стульев» они задержали и по приказу Л. Ильичева уничтожили. (ГАРФ, ф. 9425с., on. 1, д. 747, л. 114). Но, как известно, «рукописи не горят»: книги И. Ильфа и Е. Петрова советский читатель знал с 1930-х годов, и они опять вернулись к нам в годы «оттепели».

Книги «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» известных писателей Ильи Ильфа и Евгения Петрова подверглись жесткой критике как порочащие советскую действительность.

А в конце 1940-х годов под маниакальный запрет «подозрительных книг» попали и произведения выдающихся писателей — и не только советских. Суслов, например, лично одобрил решение Главлита об изъятии из библиотек книги Л. Фейхтвангера «Москва, 1937 год». Изымались тома и других известных писателей, хоть в чем-то не соответствовавшие меркам советской идеологии. По поводу Фейхтвангера цензоры писали, что автор «неправильно оценивает общественную жизнь граждан СССР, а также их безграничную любовь и преданность товарищу Сталину». Отмечалось одновременно, что эту книгу запрашивают книготорги многих городов — значит, и там неблагополучно с пониманием «линии партии». Проверку на лояльность проходили даже коммунистические лидеры США У. Фостер и Ю. Деннис, чьи политические работы издавались в СССР с купюрами и предисловиями, «исправляющими» некоторые высказывания авторов.

В ходе борьбы с «тлетворным влиянием Запада» советские идеологи помимо «Плана усиления антиамериканской пропаганды» сотворили «Список антиамериканской литературы», который пропагандировали в высших и средних учебных заведениях, на политзанятиях в трудовых коллективах и учреждениях. С этим списком, рекомендуемой для чтения серятины, не были знакомы разве что первоклассники.

Разжигая антиамериканские настроения у советского обывателя, идеологи утверждали, что при обострившейся конфронтации противостояние «будет длиться до тех пор, пока существует загнивающий империализм». И кто мог тогда предвидеть, что сам загнивающий советский строй вовсе не окажется долгожителем и тем более победителем в борьбе с западной демократией, страдающей многими несовершенствами…

Сталин против НАТО

К созданию НАТО американцев отчасти подтолкнул сам… Сталин. Да, именно он своей политикой, которая делалась на основе тезисов неотвратимого классового и политического противостояния двух разных систем.

О том, что НАТО «вырос» из противоречий разгоревшейся холодной войны, можно убедиться, вспомнив предыдущие главы. Говоря о необходимости создания системы европейской безопасности, Сталин считал, что она будет достигнута только при присутствии значительных контингентов советских войск в странах Восточной Европы, которые кремлевский вождь фактически насильно сделал социалистическими. Фактически эти огромные территории были под контролем Москвы являлись ее военным плацдармом для вероятного нападения на Западную Европу с целью ее социализации. Такая мысль зародилась у англо-американских политиков на основе воспоминаний об относительно недавних довоенных аннексиях территорий, которые провел СССР под видом освобождения народов от «буржуазного ига». Так были присоединены к Советской империи Бессарабия и значительный кусок Финляндии после окончания советско-финской военной кампании. Единственно справедливой можно считать аннексию Западной Украины, поскольку это было заключительным шагом для полного территориального объединения украинской нации, которая всегда стремилась к единству и сплочению. На основе этих объединенных земель после краха СССР и возникла демократическая цельная Украина.

Сталин смотрел на национальную безопасность глазами политика старого поколения, основывая ее на присоединении территорий или создании государств-сателлитов, что и было сделано в Восточной Европе. Из данных разведок западные политики знали, что Москва через своих агентов проводит подрывную деятельность в странах Восточной Европы, финансово «подкармливает коммунистические партии, расшатывающие устои капиталистического государства».

«Помните, что агенты НКВД в заговоре с итальянскими коммунистами планировали поднять мятеж в Северной Италии и создать там социалистическое государство», — говорил в 1949 году английский дипломат Э. Герден своим коллегам в Вестминстере. Да, действительно, одно время Сталин дал Берии санкцию на разработку такой операции в Северной Италии, но затем, все еще надеясь построить отношения с союзниками по своей модели, он отменил этот план и свалил всю вину за заговор на австрийских, югославских и венгерских коммунистов, назвав их «экстремистами».

Таким образом, зная о «происках Москвы» в Западной Европе и оценивая быстро ухудшающиеся отношения с Советским Союзом, оценивая ту резкую пропаганду, которая по указанию Сталина велась против всего Запада, политики Лондона и Вашингтона пришли к выводу о необходимости создания системы коллективной безопасности, направленной против СССР. Если бы Сталин сразу после войны был демократичнее в контактах с англо-американцами, не пошел на противостояние, болезненно не реагировал на выпады частной буржуазной прессы, он смог бы плодотворно сотрудничать с капиталистическим миром, оставаясь полновластным хозяином подчиненных ему социалистических территорий.

Так 4 апреля 1949 года был создан Северо-антлантический союз — НАТО. В СССР это восприняли как вызов, как начало вооруженной подготовки для нападения на Советский Союз и Восточную Европу в будущем.

Для правительства СССР стало первоочередной задачей создать против НАТО такой же вооруженный интернациональный кулак. Принципиальное значение для оценки международной ситуации имели донесения разведок. Тогда параллельно с военно-стратегической разведкой работали внешнеполитическая, экономическая и научно-техническая. Основные задачи внешнеполитической службы выполнял Комитет информации при МИДе. Также добывал информацию по своим каналам часто менявший название Внешнеполитический отдел ЦК ВКП(б).

Материалы от этих служб поступали ежедневно и в большом количестве, так что Сталин просто физически не мог ознакомиться подробно с каждым из них. Наиболее важные он прочитывал сам, об остальном вкратце докладывали Абакумов, Берия и личный секретарь Поскребышев. Информация вождю, в основном, излагалась с классовым подходом, который ему нравился. Особое ударение делалось на превосходстве СССР в разрешении перспективных проблем.

Сталин не мог быть в политике выше своих пристрастий: так или иначе они отражались на его поступках. И если в годы войны он отказался от берлинского предложения обменять своего сына Якова на фельдмаршала Паулюса, то это вовсе не означало, что он так поступал в каждом государственном случае. Над ним довлела идея необходимости противостояния капитализму, и в силу своей ортодоксальности, консервативности он от нее не смог отказаться с времен революции, не смог и после войны перестроить свою психологию в соответствии с требованиями мирного, безблокового существования. В том, что на долгие годы была похоронена эта идея Рузвельта, повинны и американские, и советские консервативные круги.

Но если опираться сугубо на факты, то вооруженный блок первыми создали американцы и тем самым дали повод тоталитарной коммунистической системе создать в противовес свою вооруженную группировку — Варшавский договор. Не следует забывать и о том, что, учитывая текущую ситуацию, Сталин опирался на мнения ближайших соратников, проповедовавших им же созданную классовую доктрину строительства международных отношений. Молотов, Берия и Абакумов в таком же разрезе давали задания агентам внешней разведки, дипломатам. И, естественно, читали затем в донесениях о теневой политической жизни США и Англии то, что фактически заказывали. Так возникла система преломления информации под определенным идеологическим углом. В любом серьезном шаге правительств Британии и США в Москве усматривали тайный замысел против СССР.

Подобная подозрительность и неприятие малейших демократических решений сказывались и в отношениях со странами Восточной Европы, Балкан. В 1955 году заместитель министра иностранных дел А. А. Громыко признал, что в конфликте с Югославией в конце 40-х годов особую роль сыграли инспирированные пропагандистские мифы и подтасованная информация. (РГАНИ, ф. 2, on. 1, д. 161, л. 173). К таким же мифам от носилась и информация о «фашизации режима», поступавшая из США в октябре-ноябре 1947 года. На самом же деле шло обычное наступление реакции в демократических условиях, но отнюдь не фашизация. Однако профашистская характеристика внутреннего положения в США продолжала оставаться и даже усилилась в начале 50-х годов. Этому в немалой степени способствовала деятельность реакционного сенатора Дж. Маккарти и его многочисленных сторонников, разжигавших среди американских обывателей антилевые и расистские настроения.

Влиял на политику с Западом и Сталин. Даже близкие его сторонники, не говоря об историках, отмечали три главные психологические особенности вождя. Первая — хроническое недоверие к союзникам, не покидавшее его даже в годы войны, когда взаимопонимание с Лондоном и Вашингтоном было наилучшим. Невероятная подозрительность — это вторая черта Сталина. Общаясь, например, с советскими дипломатами, он был уверен, что «эти либералы из МИДа» смягчают обстоятельства, чего-то ему не договаривают. И вождь принимал более жестокие дипломатические решения, чем следовало бы. И третья отрицательная черта — мания величия, скрываемая под маской бытовой скромности и простоты поведения, общения с подчиненными.

Вот с какими настроениями и предвзятостями Сталин и его окружение встретили подписание Северо-антлантического договора. Исследуя видение Сталиным проблемы национальной безопасности СССР и соцлагеря, часть современных историков склонны считать, что это понятие вождь отождествлял с личной безопасностью. Такую мысль находим в последней книге Дж. Гэддиса, где он пишет дословно, что «…для «хозяина» Кремля национальная безопасность становилась синонимом личной безопасности. Он санкционировал новые массовые репрессии, чтобы устранить любой предполагаемый вызов своему режиму».

Это верно, но только отчасти, с учетом особенностей личности диктатора. Нам же видится более широкое проявление этой проблемы. В первую очередь, Сталин придерживался старомодной концепции территориальной, географической безопасности. И тут, скорее всего, он не учитывал сверхвозможностей нового атомного оружия и совершенствующихся средств его доставки. Еще при жизни вождя американцы на бомбардировщике могли сбросить атомную бомбу на территории СССР. И этот фактор почти сводил на «нет» устаревшую теорию географической безопасности. Такого мнения придерживается другой американский исследователь — М. Леффлер. В данном случае прагматизм Сталина сыграл в его политических решениях не лучшую роль. Именно с таких позиций он предъявил претензии Турции после окончания Второй мировой войны.

В создании социалистической системы безопасности Сталин с учетом своего плацдарма в Восточной Европе делал ставку и на подписание договоров о дружбе и взаимопомощи. Такие документы были подписаны в 1948 году с Румынией — 4 февраля, Венгрией — 18 февраля, Болгарией —18 марта, Финляндией — 6 апреля. В договорах были пункты о взаимопомощи, к которой договаривающиеся стороны прибегнут немедленно, если вновь возникнет угроза войны со стороны Германии. Это свидетельствует о том, что Сталин через внешнюю разведку уже имел информацию о тайном намерении бывших союзников возродить под своим контролем военно-промышленный потенциал Западной Германии (ФРГ) и превратить ее в свой плацдарм «для защиты западной демократии» при возможном столкновении с советскими войсками в Восточной Европе.

Подписание документа о взаимопомощи с Финляндией показывает, что сталинское правительство стремилось заключать союзы против потенциально опасной Германии и с капиталистическими государствами. Это была политика использования противоречий между буржуазными странами в целях ослабления империалистического влияния в мире. А по историческим меркам это была дипломатия по принципу «разделяй и властвуй!».

С подозрением в Кремле был воспринят и план Маршалла, предусматривавший возрождение экономики западноевропейских стран. Да, это была часть концепции европейской безопасности, которую на свой лад реализовали Британия и США. В Москве тут же отреагировали на обнародование плана Маршалла как на попытку «создать группировку западных держав против их союзника в годы Второй мировой войны». Именно так было воспринято в Кремле и предшествовавшее созданию НАТО подписание 17 марта 1948 года в Брюсселе Англией, Францией, Бельгией, Голландией и Люксембургом договора о Западном союзе. Вдохновителями этой акции были британский и французский министры иностранных дел Э. Бевин и Ж. Бидо.

Сейчас на основе архивных рассекреченных данных можно с уверенностью говорить, что к подписанию договора упомянутые государства подтолкнул коммунистический переворот в Чехословакии в феврале 1948 года. Из опасений, что «народная демократия» путем переворотов станет распространяться и дальше на Запад, министры иностранных дел и политики срочно сели за составление параграфов и условий Западного союза.

Как видим, и тут неуклюжая, подтасованная под «народную волю» политика Сталина вызвала ответную реакцию буржуазных кругов. В оперативных аналитических документах МИДа СССР, представленных Молотову и Вышинскому 23 марта, подчеркивалось, что Брюссельский пакт «является первым официальным военно-политическим союзным договором в общем плане создания Западного блока под руководством США». А сталинские эксперты особо выделили мысль, что «договор представляет собой военный союз, направленный, прежде всего, против Советского Союза и стран народной демократии». Доказательство агрессивности Западного союза московские политики без оснований усматривали в том, что создавшие его Британия и Франция заранее не уведомили об этом СССР, как бывшего союзника в войне, и заявили, что новый блок не угрожает безопасности СССР (АВП РФ, ф. 07, оп. 21, п. 33, д. 497, л. 2).

В ответ авторы западного соглашения могли с полным основанием заявить: почему тогда Москва заранее не предупредила союзников о готовящейся социализации Чехословакии через переворот? Вполне резонное замечание. Но это уже было время, когда взаимные заплевывания и обвинения нарастали с обеих сторон.

Создавая свою систему европейской безопасности, СССР, прежде всего, ориентировался на противостояние с ФРГ, где укрепляли свою военную базу союзники, заодно помогая и западногерманскому правительству. Стремясь в пропаганде выглядеть миротворцами больше, чем США, советское правительство заявляло в прессе, что план Маршалла и Западный союз «не имеют ничего общего с интересами укрепления мира и безопасности народов Европы». То же самое могли бы заявить и западные политики, адресуя свой упрек Москве.

Взаимное противостояние двух формаций привело к тому, что стало ясно: на одном блоке буржуазный мир не остановится. И это было верно, поскольку в 1948 году США усилили подготовку Атлантического пакта (НАТО). Вашингтон особо не скрывал, что в качестве главного противника на этот раз рассматривается именно бывший союзник и победитель во Второй мировой войне — СССР.

Прекрасно были осведомлены американцы и о ходе создания Западного союза. После оглашения этого пакта президент Трумэн тут же, 17 марта 1948 года, одобрил его и предложил членам нового союза материальную помощь. Решающим же фактором раскручивания спирали противостояния против СССР была резолюция сенатора-республиканца А. Вандерберга, принятая американским сенатом 11 июня 1948 года.

Эта резолюция санкционировала участие США в мирное время в военных союзах за пределами Западного полушария. А 6 июля в Вашингтоне с участием Канады и западноевропейских представителей началось обсуждение проекта Северо-антлантического договора.

Поскольку проект держался в строгой секретности, то для получения достоверной информации советскому государству пришлось как следует напрячь разведчиков и экспертов-аналитиков. Так, в Москве узнали, что США старается привлечь в НАТО как можно больше западноевропейских стран — Италию, Испанию, Португалию и скандинавские государства, которые привычно сохраняли нейтралитет. У скандинавов был свой союз, и в другие блоки они не вступали. Потому беспокойство СССР вызвало неожиданное заявление министра иностранных дел и министра обороны Норвегии, сделанное 13 октября 1948 года, о том, что Норвегия вроде бы не прочь участвовать в «более обширной системе безопасности». (АВП РФ, ф. 06, on. 11, п. 2, д. 15, л. 75–76).

Оценив сложившуюся неблагоприятную для СССР ситуацию, Сталин и его советники пришли к выводу, что для противодействия созданию более мощного блока, чем Западный союз, надо привлечь компартии Франции, Италии и других капстран, чтобы они повлияли на свои правительства и помешали им войти в НАТО.

Для начала было решено этими силами сорвать осуществление плана Маршалла. Лидеры упомянутых компартий были соответствующим образом проинструктированы. В качестве одного из весомых доводов агенты Москвы использовали вполне вероятную гипотезу, что с созданием агрессивного многострадального военного блока в Западной Европе может наступить такая же реакция, как и в США, и тогда свобода действий компартий будет резко ограничена новыми правительственными законодательными актами. Такой неутешительный политический прогноз должен был подвигнуть западноевропейских коммунистов на проведение широкомасштабных акций протеста под лозунгом борьбы за мирную Европу, за сокращение вооружений.

29 января 1949 года советское правительство поручило МИДу выступить с заявлением о Североатлантическом пакте, который будет усиливать напряженность в Европе, только начавшей оправляться от тяжелейшей войны. В заявлении четко говорилось, что Москва считает Западный союз и НАТО военно-политическими блоками, направленными против СССР, что политика США, Британии и Франции противоречит Уставу ООН и попирает ранее заключенные соглашения по Германии.

Наши политики сыграли тут и на внутреннем противоречии, созданном самими западными лидерами. Ведь до этого были основаны двусторонние англосоветские и франкосоветский союзы, которые были призваны служить сохранению безопасности. А НАТО без участия СССР и его сателлитов, получалось, противостоял этим двум советско-западным союзам, Франция и Британия тут выступили в роли марионеток, участвующих в двух взаимоисключающих блоках. Оправдывая свое тайное и явное влияние на политизированную левую общественность капстран, Москва в заявлении подчеркивала, что оставляет за собой право «еще энергичнее и последовательнее вести борьбу против всех и всяческих поджигателей войны». (АВП РФ, ф. 0129, оп. 336, п. 337, д. 1, л. 201).

В связи с этим не очень уютно почувствовала себя Норвегия, министр иностранных дел которой был не против вхождения этой нейтральной страны в НАТО; а Норвегия граничила с мощным СССР, так что абсолютно невыгодно было стать объектом одного из первых ударов в случае вооруженного столкновения блоков в будущем. Обыгрывая эту ситуацию, Советское правительство в санкции Сталина 5 февраля 1949 года предложило Норвегии заключить двусторонний пакт о ненападении. Интересы Норвегии стали склоняться в пользу предложения СССР еще и потому, что в случае вступления в НАТО она должна была предоставить часть своей территории для баз блока. А это уже в определенной степени ущемляло норвежскую независимость. Однако антисоветские силы в Осло победили, и правительство Норвегии, заверяя СССР в «искреннем желании поддержать добрососедские отношения», отказалось от подписания пакта с Москвой и открыто заявило о своем намерении вступить в НАТО.

…Бывшие союзники шли на дальнейшую конфронтацию с СССР в целях предотвращения распространения «красной чумы во всем мире». Переговоры западных лидеров приняли необратимый характер, и им уже никак нельзя было помешать. 18 марта 1949 года госдепартамент США опубликовал текст Североатлантического пакта. 20 марта вышла в свет Белая книга об этом договоре, в которой разъяснялась буржуазной общественности связь между интересами национальной безопасности США и созданием Атлантического вооруженного альянса.

До подписания НАТОвского пакта оставались считанные дни, и советское правительство сделало последнюю отчаянную попытку помешать вхождению туда Британии и Франции. С этой целью в Лондон и Париж были отправлены нашим МИДом ноты, в которых открыто говорилось о двурушничестве, нарушениях обязательств, ранее данных этими государствами при заключении двусторонних пактов с Москвой. Так, Великобритании напоминалось, что, заключая в 1942 году договор с Москвой, она, как и СССР, обязывалась сотрудничать «в целях организации безопасности в Европе не заключать никаких союзов и не принимать участия ни в каких коалициях, направленных против другой договаривающейся стороны». (АВП РФ, ф. 06, on. 11, п. 2, д. 16, л. 56).

В справедливости этого довода Кремлю не откажешь, но «хозяин» сам постоянно навязывал европейской истории свой вариант развития, насильно создавая под видом «народной демократии» просоциалистические режимы. С другой стороны, история не знает вечного соблюдения договоров. По разным причинам самые гуманные, миролюбивые соглашения рано или поздно разрываются — и разрывают их меняющиеся интересы государств и правительств, участвующих в соглашениях пока им это выгодно.

Сталин же, упирая на предотвращение возрождения германского милитаризма, одновременно всеми силами и средствами укреплял военно-экономическую базу социализма в Восточной Европе. И такие его действия (в частности, упрямое нежелание вывести с этих территорий мощные военные группировки) рано или поздно сподвигнули бы союзников на формирование ответного «бронированного кулака». С этой точки зрения то, что произошло в Европе после войны, было неминуемым.

Не довольствуясь одними нотами, предъявленными Британии и Франции, Сталин после 26 марта отдал приказ о подготовке Меморандума правительства СССР о НАТО. И уже 31 марта на заседании Политбюро проект документа был принят со значительными поправками. Одновременно в Кремле прошла перетасовка кадров на самом высшем уровне. Недовольный малой эффективностью международных мероприятий Молотова, Сталин 4 марта 1949 года снял его с поста министра иностранных дел, и Молотов остался советником при вожде как заместитель председателя Совета министров и член Политбюро, которому было поручено курировать Внешнеполитическую комиссию ЦК ВКП(б).

Что касается заявления МИД от 29 января и Меморандума советского правительства от 31 марта, то эти документы надолго определили политику СССР по отношению к НАТО. Нагнетая страсти вокруг Североатлантического альянса и тем самым провоцируя его расширение, СССР 19 июля 1949 года выступил с нотой протеста по поводу вступления в блок Италии. Италия, ввиду обострения отношений с Москвой, поступила, как и Франция с Британией: заключив 15 сентября 1947 года мирный договор с СССР, она в 1949 году вступила в НАТО, тем самым дав понять Москве, что будет себя чувствовать спокойнее и увереннее в союзе с Британией и США — под орудиями американских крейсеров в Средиземном море.

Дальше последовало событие, которое дало толчок гонке вооружений: через месяц после ратификации Североатлантического пакта (24 августа 1949 года) мир был ошеломлен известием о том, что в коммунистической России взорвана первая атомная бомба. Взрыв был зарегистрирован американской аппаратурой, а сама новость взбудоражила американский Конгресс. Теперь у Москвы был не менее весомый аргумент в спорах с капиталистическим миром, чем у Вашингтона в противостоянии с Советской Россией. С этого исторического дня «борьба за мир» с обеих сторон велась с ядерными дубинками за спинами государственных деятелей.

Однако поначалу наличие атомного оружия у СССР не столь резко повлияло на активизацию противостояния. Положение стало резко ухудшаться только в последующие два года, когда обе стороны в ходе непрерывных ядерных исследований, наконец-то, окончательно убедились, какую колоссальную опасность представляет атомная бомба.

Подписание акта о создании Североатлантического альянса (НАТО). Апрель, 1949 г.

Впрочем, в конце 1940-х годов, придерживаясь традиционной доктрины ведения возможной войны в основном привычными вооруженными силами, Сталин и Трумэн рассматривал и атомную бомбу скорее как символ статуса сверхдержавы, а не как главное средство разрешения вооруженного конфликта. Атомная доктрина возобладала в обоих лагерях много позже — с конца 50-х — середины 60-х годов.

Понимая, какую опасность теперь представляет США после создания НАТО, Сталин обратил особое внимание на укрепление военного потенциала СССР совместно с недавно созданными соцстранами Восточной Европы. В соответствии с его специальной директивой для координации военного сотрудничества с ними был образован особый орган — Военный организованный комитет. Однако в 1949–1950 годы тактика противостояния НАТО осуществлялась из Москвы в основном политическими и идеологическими средствами. Главное внимание Кремль тогда сосредоточил на расширении за рубежом массового движения сторонников борьбы за мир. И в этом отношении коммунистическая Россия выглядела пацифистом больше, нежели США и Британия, считавшие, что только наращиванием военных мышц можно добиться сдерживания политической эскалации СССР и добиться мирного осуществления с противоположной стороной.

Главная роль в мирной программе советского правительства отводилась Коминформу и Советскому комитету защиты мира, который но решению ЦК был создан в конце августа 1949 года. М. А. Суслов, с июля 1949 года вновь возглавивший Отдел агитации и пропаганды ЦК, 16–19 ноября 1949 года в Бухаресте выступил с докладом «Защита мира и борьба с поджигателями войны». Доклад был сделан на совещании Информбюро, в нем говорилось, что «широкое движение протеста должно стать мощным препятствием на пути развертывания войны западными державами».

В соответствии с такой идеологической установкой из Москвы в 1950 году была развернута кампания по сбору подписей под Стокгольмским воззванием о запрещении атомного оружия. В тот же период, чтобы не будоражить общественное мнение наращиванием потенциала в Восточной Европе и лишний раз не оправдываться перед зарубежными политиками, Сталин не увеличивал советские воинские контингенты в соцстранах, которые по количеству живой силы и техники уступали блоку НАТО. В этом поступке проявились определенная прозорливость и выдержка Сталина, которые достойны положительной оценки. Говоря об осторожных политических маневрах кремлевского «хозяина», американский исследователь В. Вохлфорс отмечал: «Только после смерти Сталина значительное количество обычных вооруженных сил стало концентрироваться на западных границах советского блока. До этого движение сторонников мира было той непрочной основой, на которой базировалась безопасность Советского Союза».

Очередной этап в оценке Советским Союзом НАТО был связан с развязыванием войны в Корее (начало 25 июня 1950 года). Это был новый виток милитаризации блока, который с 1951 года создал постоянную армию, начал размещать войска в Западной Европе, увеличил количество военных баз в Британии и других странах, подписавших пакт. Тогда же активизировалась милитаризация ФРГ, которую вовлекали в союз против «красной угрозы». Теперь уже Запад провоцировал СССР на развитие гонки вооружений.

Советская идеологическая машина направила свое действие на умы обеих Германий, чтобы мобилизовать общественное мнение против планов западных держав и правительства Бонна, возглавляемое К. Аденауэром. Канцлер Аденауэр буквально бредил современным перевооружением ФРГ, а подчиненные ему спецслужбы усиливали подрывную работу в ГЦР, в том числе и пропаганду за «единую Германию». Советское правительство также было за объединение двух Германий, но только под красным флагом и с коммунистическим правительством. Германский милитаризм с начала 50-х годов стал острейшей политической проблемой во всей Европе. Наибольшая угроза, как считали в Москве, исходила из попыток НАТО сделать ФРГ своим главным плацдармом для возможной атаки на соцстраны. И Аденауэр не очень-то и противился этим попыткам и «деловым предложениям», хотя, с другой стороны, в ФРГ определенная и влиятельная часть патриотической общественности воспринимала присутствие на своей территории значительных воинских контингентов блока НАТО как ущемление национально-политических интересов.

По этому поводу мнения разделились даже у консервативных и ярых врагов коммунизма: часть реакционных политиков и деятелей разведслужб считали, что в НАТО надо состоять, надо на него опираться в борьбе за интересы немцев, но не допускать много англо-американских частей на свою территорию, поскольку и простой обыватель помнил обиды поражения во Второй мировой войне и воспринимал англо-американцев как оккупантов. Такие же настроения, только против присутствия советских войск, были у части населения в ГДР.

За разработку мер противодействия «нарастающей империалистической угрозе в Европе» советские политики и стратеги засели в конце 1950 года после принятия на Западе плана Шумана (май 1950 г.) и плана Плевена (октябрь 1950 г.), которые были направлены на ремилитаризацию ФРГ и включение ее в состав НАТО. Эти события в Кремле расценили как продолжение мировой экспансии США, которые делали погоду в НАТО.

Чем больше раскручивался маховик холодной войны, тем более советское руководство теряло объективность в восприятии и оценке различных западноевропейских событий. Подозрительность сталинского руководства и привычка во всем видеть «происки империализма» привели к сгущению красок при рассмотрении проблем интеграции Западной Европы и ее восстановления после войны. Такая «завышенная, несколько искаженная» оценка была дана и созданию Европейского объединения угля и стали — ЕОУС. Она изложена в Пражском заявлении министров иностранных дел СССР, Албании, Болгарии, Чехословакии, Румынии, Венгрии, Польши и ГДР от 22 октября 1950 года, а также в нотах правительству Франции 20 января, 11 сентября и 19 октября 1951 года. В заявлении говорилось, что ЕОУС направлено на восстановление военно-промышленного потенциала ФРГ «в целях подготовки новой войны в Европе и приспособления западногерманской экономики к планам англо-американского военного блока». (РГАНИ, ф. 5, оп. 30, д. 114, л. 37). Но ведь в первую очередь ЕОУС преследовало добиться подъема гражданской экономики в странах-участницах. Да, оно предназначалось и для развития военно-промышленных комплексов, но не в такой мере, как это усматривали в Кремле.

Что касается предложения французского премьер-министра Р. Плевена об организации Европейского оборонительного сообщества, то возможность появления еще одного блока (на этот раз без США) вполне обоснованно встревожила Кремль. Инициатива Плевена основывалась на резолюции Консультативной Ассамблеи Европейского Совета, принявшей в августе 1950 года предложение Черчилля о формировании европейской армии.

А в середине 1950 года на совещании министров иностранных дел западных государств, проходившем в Нью-Йорке, США выступили с идеей о перевооружении ФРГ в интересах укрепления НАТО. Плевену же казалось, что гораздо выгоднее для соседей ФРГ будет, если ФРГ войдет в вооруженный союз не через НАТО, а как член европейской армии, которую Лондону и Парижу станет легче контролировать, и где без США влияние Франции и Британии будет более значительным. В предложении Плевена явно усматривалось опасение перед возрождением германской мощи.

Этот момент попыталась выгодно использовать советская дипломатия, чтобы одновременно помешать созданию ЕОС. Правда, в Кремле план Плевена не вызывал восторга, но другого варианта для вбивания клиньев между западными державами и США пока не было. Вспомнили в Москве и о «замораживании» выполнения решений Потсдамской конференции. В ноте французскому правительству от 3 ноября 1950 года с этой целью предлагалось создать Совет министров иностранных дел — СМИД. В Москве считали, что эту проблему можно будет решить до конца силами СМИД, который последний раз созывался 23 мая — 20 июня 1949 года, а не при встрече только министров иностранных дел СССР, США, Британии и Франции. Это предложение на Западе удалось пробить.

Переговорам предшествовала инициатива лидеров ГДР В. Пика, О. Гротеволя и В. Ульбрихта, предлагавших, чтобы перед открытием совещания в Париже Народная палата совместно с Бундестагом ФРГ обратилась к четырем великим державам с требованием (!) включить в повестку дня пункт о подписании мирного договора с Германией. Об этой идее сообщал зам. министра иностранных дел А. А. Громыко в своем письме Сталину от 24 февраля 1951 года, из чего можно заключить, что данный замысел был «внушен» восточногерманским руководителям советскими дипломатами. Сталин одобрил эту идею. В одной из советских директив намечалось также внести в повестку дня на парижском совещании пункт об ускорении заключения мирного договора с Германией и выводе оккупированных войск. (РГАСПИ, ф. 83, Бьернстад С. Советский Союз и унификация Германии в течение сталинских последних лет. Осло, 1998, с. 41, 44).

В случае подписания такого соглашения Сталин убивал двух зайцев: связанная новым мирным договором с четырьмя державами ФРГ, даже при участии в НАТО, не могла напасть на СССР через Восточную Европу и даже участвовать в таком нападении НАТО. Но несмотря на все последующие старания кремлевских дипломатов и поддерживающих их лидеров ГДР, замысел реализовать так и не удалось. Произошло это потому, что политики США быстро поняли, что своей мирной инициативой СССР старается не только обезопасить себя в Восточной Европе, но и частично изолировать США от решения западноевропейских проблем. Второе опасение вашингтонских руководителей сводилось к тому, что в дипломатии ГДР и СССР усматривалась попытка расколоть едва образовавшийся блок НАТО.

С точки зрения сталинских советников (да и он сам так считал) наиболее уязвимыми среди капстран были Франция и Италия, где вели пропаганду и частично влияли на государственные решения крупные компартии, через которых проводил свою политику Кремль. Именно с помощью компартий в начале 50-х годов Москва и попыталась внести раздор в блок НАТО, взбудоражив общественное мнение этих стран, которое могло бы «надавить» на правительства.

Однако и эти планы советского руководства не удались, вернее — общественная антивоенная, антиНАТОвская война во Франции и Италии была не настолько сильной, чтобы внести желаемый раскол в Североатлантический альянс или помешать дальнейшему вооружению ФРГ и созданию Бундесвера.

Тем временем в ведомствах Берии и Абакумова поднимались дела на проверенных бывших участников Сопротивления во Франции, Западной Германии и Италии. В самих советских спецслужбах в 1951–1952 гг. были подготовлены агенты, созданы и обучены несколько боевых групп, которые под разными прикрытиями и «легендами» вели наблюдение за объектами НАТО. Поступающие от них данные свидетельствовали о быстром усилении военно-технической мощи блока. Но, что следует из архивных документов по данной теме, до смерти Сталина правительство не предпринимало значительных военных приготовлений, чтобы создать паритет в силе с НАТО.

Правда, по воспоминаниям Ракоши, который в то время возглавлял ЦК Венгерской партии трудящихся, на прошедшей в Москве 8 января 1951 года встрече Сталина с генеральными секретарями и министрами обороны восточноевропейских стран вождь однозначно и решительно говорил о необходимости иметь к 1953 году крепкие и значительные армии в этих соцстранах. Сталин также предположил, как помнил Ракоши, что если НАТО полностью окончит военную подготовку и свое оснащение, то, вероятно, может начать Третью мировую войну. (М. Ракоши. Из воспоминаний. «Людям свойственно ошибаться». Исторический архив. 1998,? 3, с. 11). С 1951 года в восточноевропейских странах увеличилось число советских военных советников, несколько возросли поставки туда вооружений и боевой техники.

Когда же в 1952 году в блок вступили Турция и Греция, то у советских идеологов окончательно отпали сомнения в том, что СССР и восточноевропейские соцстраны находятся во вражеском, агрессивно настроенном кольце. Обеспокоенность в Кремле в связи с обстановкой на Балканах усилилась после поступления информации о странных, скрываемых от Москвы политических маневрах Югославии, отношения с которой были серьезно подорваны после жесткой критики политики Белграда на совещании Информбюро в 1948 году, и когда Тито отказался строить новую власть в своей стране по указке и модели диктаторски настроенного Сталина.

Беспокойство сталинских политиков было не напрасным: в августе 1954 года Югославия подписала договор о дружбе, политическом сотрудничестве и военной(!) помощи с Турцией и Грецией, которые уже были членами НАТО! Это было создание так называемого Балканского союза в интересах региона, и Югославия, отдавая себе отчет о серьезности этого шага, вступила в него добровольно. Скорее всего, правы историки, считающие, что при возрастающем накале холодной войны, которая имела вероятность перерасти в локальный или масштабный вооруженный конфликт, правительство Тито из двух зол выбрало для себя меньшее.

Оставаться нейтральной в сложившейся политической ситуации Югославия не могла. Перед ней была дилемма: или решительно и непреклонно связать себя с Москвой, которая бы неминуемо создала свой вооруженный блок, — и тогда полное подчинение диктаторской силе Сталина, либо — с уже вступившими в НАТО соседями (Турцией и Грецией), союз с которыми пресекал Москве возможность открыто давить на Белград вплоть до угрозы «ввести войска под предлогом защиты народной демократии от «произвола режима Тито». И тут в своем выборе (с позиций нашего времени) правительство Югославии было право и действовало во благо народа, что подтвердилось в последующие годы, когда давление Кремля на оставшиеся с ним соцстраны усилилось до реакции и прямого вооруженного подавления демократии — как в Венгрии и Чехословакии. Вступление Югославии в Балканский союз советское правительство оценило как отступничество «от идеалов социализма, народной демократии» и прямое пособничество интересам НАТО, где, как говорилось, участниками являлись Турция и Греция.

Однако Москва не горячилась и из стратегических соображений не шла на полный разрыв с Белградом, который уверенно заявлял, что строит в стране свою модель народно-демократических отношений в обществе и экономике. В дальнейшем, после смерти Сталина, советским дипломатам удалось смягчить отношения с Югославией. Этому способствовало и то, что в СССР пал тоталитарный режим и начала развиваться кампания по осуждению культа личности диктатора, осуждались допущенные ранее внешнеполитические перегибы, просчеты. Такая позиция Москвы устраивала Югославию. Москве же нужен был с ней союз для укрепления своего влияния на Балканах. И такое соглашение, закрепляющее нормализацию отношений, было подписано в 1955 году. Но это вовсе не означало, что Югославия изменила интересам Балканского союза, переориентировала свою политику и вновь начинала попадать в зависимость Кремля.

А до этого, с середины 1952 года, Сталин затеял самую серьезную и самую противоречивую, по оценкам историков, комбинацию, направленную на противодействие сближению Германии с НАТО. Этот же замысел должен был содействовать и ремилитаризации упоминавшегося ЕОС, в который с 27 мая 1952 года вошли по договору Франция, Италия, ФРГ, Бельгия, Голландия и Люксембург. Идея вождя выражалась в обнародованной ноте о создании единой нейтральной Германии и подписании с ней мирного договора.

Это был шокирующий для западноевропейских политиков ход: непреклонный диктатор Сталин, через оккупацию восточноевропейских территорий расширявший пределы коммунистической империи и ее сателлитов, вдруг соглашался отдать территорию ГДР для воссоединения всей Германии! По этому поводу и сейчас возникают дискуссии, насколько Сталин был искренен в этом предложении, и не означало ли оно более тонкую игру, не скрывало ли какой-то неожиданный замысел Кремля. Не будем приводить версии на этот счет, поскольку они не имеют ни одного убедительного подтверждения или секретного документа, подписанного Сталиным либо его особо доверенными помощниками. Но не станем и отрицать вероятности политического лукавства, лицемерия Сталина, поскольку из архивных данных и воспоминаний его ближайшего окружения известно, что некоторые весьма секретные планы вождь фиксировал в документах наполовину, а теневую сторону замысла держал в уме. Это касалось и внутриполитических вопросов. Например, когда он одобрил репрессивное рвение Ягоды, а затем начал намекать Ежову и некоторым членам Политбюро, что Ягода «перегибает палку» в одних вопросах борьбы с врагами народа и не учитывает другие аспекты своей «очистительной миссии внутри страны». Чем это кончилось, прекрасно известно.

Не менее скрытен Сталин был и во внешней политике, когда отношения с союзниками в 1943–1944 годах были наиболее благоприятными. Эту хитринку «кремлевского горца» подчеркивал в мемуарах и Черчилль, который сам прослыл среди политиков буржуазного мира «хитрым лисом».

Обсуждал Сталин вопрос объединения Германии и с немецкими коммунистическими лидерами: Пиком, Гротеволем и Ульбрихтом — 26 марта 1948 года — задолго до обнародования упомянутой ноты на эту тему. То есть он вынашивал данный план, продумывал все до мельчайших деталей, чтобы прежде всего не упустить государственно-политическую и стратегическую выгоду СССР. При этом он подчеркивал, что процесс объединения Германии будет длительным и бороться за него необходимо всеми силами и средствами «агитации и пропаганды». (РГАСПИ, ф. 82. Сталинская кремлевская конверсия вместе с другими лидерами. Сборник документов. Вашингтон, 1998).

По другим официальным советским источникам, Сталин действительно с начала 50-х годов постепенно пришел к выводу, что не доводить противостояние с НАТО до вооруженного столкновения можно только лишь пожертвовав Восточной Германией для объединения немцев. При учете всех «плюсов» и «минусов» это был самый лучший вариант. Да, если подойти к положительному решению этого важнейшего вопроса, определившего на долгие годы потом отношения СССР с Западом, с позиций финансово-экономических, то, действительно, народное хозяйство Советского Союза во многом выиграло бы, если бы ежегодно миллионы долларов не тратились на десятки статей по содержанию советского контингента в ГДР, если бы армия ГДР поддерживалась и оснащалась в основном за счет своего государства, а не за счет СССР. Но этого, к сожалению, не произошло.

Еще Берия сразу после победы, когда шли споры вокруг послевоенного статуса и устройства оккупированной нашими войсками части Германии, намекал Сталину, что гораздо выгоднее для советской политики будет существование единого немецкого государства. Сталин тогда серьезно не воспринял осторожное предложение Берии: вождь был поглощен идеей создания просоциалистических государств на возможно большей европейской территории. К тому же раздробленная Германия казалась ему гарантией того, что даже при возможной неомилитаризации это государство не будет уже представлять для Европы и СССР столь значительную угрозу, как это было, начиная с 1933 года. Но уже к началу 50-х годов, анализируя быстро менявшуюся в худшую сторону обстановку по ту сторону Эльбы, Сталин переменил мнение и начал обдумывать вопрос о единой Германии.

Если между СССР и Западом в этот период взаимоотношения быстро охладевали, то между ФРГ с одной стороны, и Францией, Англией, США с другой, они улучшались. Для Москвы резким изменением ситуации стало решение союзников от 14 февраля 1951 года отменить оккупационный статус Западной Германии. Тогда 21 сентября 1951 года ЦК ВКП(б) согласовало с правительством ГДР план, согласно которому в подходящий момент Восточная Германия будет апеллировать к СССР, Англии, Франции и США с просьбой «об ускорении заключения мирного договора», а СССР по разработанному сценарию выступит с проектом основ такого договора. (РГАСПИ, ф. 82). Для осуществления этого замысла в январе-феврале 1952 года готовились мартовские ноты правительствам трех западных держав. Но не все было так гладко, как хотелось. Несмотря на верноподданические чувства к Кремлю, лидеры ГДР несколько изменили свое мнение насчет западной политики. Об этом А. А. Громыко сообщал Сталину в письме от 25 января 1952 года. Он отмечал то разногласие с руководством Восточной Германии, что оно считало лучшим вариантом начать кампанию против «Общего договора» трех западных держав с ФРГ и выступить с заявлением об основах мирного договора. Пропагандистская акция против «Общего договора», по мнению советского МИДа, подменяла кампанию в пользу мирного договора. А последовавшее затем заявление Москвы умаляло роль руководства СССР в приоритете этого шага. Получалось, что Москва выступит с инициативой вдогонку акции, начатой ГДР.

Старший московский брат не мог допустить такой политической международной вольности, в послевоенном мире общественность привыкла, что со всеми значительными международными предложениями выступает «мудрое сталинское правительство». Вот какие амбиции и дипломатические тонкости лежали в основе связей СССР со странами народной демократии. И, естественно, 10 марта нота Москвы прошла по западным дипломатическим каналам в том изложении перспективы, которая виделась лично Сталину, правившему эту ноту.

Этот документ был по-разному оценен «большими державами», хотя в общем все они увидели в нем «очередной, дипломатический, политический демарш» Москвы. Ввиду возникших противоречий лидеры ведущих государств призадумались, начались консультации между правительствами на уровне министров иностранных дел. Насколько московская дипломатия затруднила решение некоторых межгосударственных проблем на Западе, свидетельствует записка бывшего тогда министра иностранных дел А. А. Вышинского, приложенная к отчету посольства СССР во Франции (10 сентября 1952 г). В ней говорилось, что нота Советского Союза от 10 марта значительно осложнила американцам достижение их целей в Европе, так как возникли противоречия между самими западноевропейскими государствами, включая Западную Германию. (РГАСПИ, ф. 82). Однако эта заминка во взаимопонимании между большими державами была не столь долгой, как хотелось бы Сталину, и не дала трещины, способствовавшей бы серьезным раздорам в НАТО: противники политики СССР через некоторое время — к концу 1952 года — смогли совместить свои точки зрения во имя противодействия коммунистическому Союзу.

…Однако на основании приведенных нами фактов и документов еще нельзя составить основательное, полное и однозначное мнение о политике Сталина и советского правительства против НАТО, поскольку часть архивов и по настоящее время еще не была рассекречена, а новые, открытые доступу документы еще не изучены.

Если попытаться сделать обобщение затронутой темы, то можно лишь с уверенностью сказать, что свою политику с Западом Кремль просматривал сквозь призму начавшейся милитаризации недавно поверженной Германии — вернее, ее западной части. С этих позиций, вероятнее всего, и следует рассматривать все спорные проблемы. На острие советской политики в Европе было НАТО. Сконцентрировавшись на военном блоке противника, московские политики заката сталинщины упустили из виду принципиально новый внешнеполитический аспект, зародившийся в капиталистическом мире, — создание принципиально новой системы безопасности, очень выгодной для совершенствующихся демократических государств. Влияние этого аспекта на общую западноевропейскую политику до смерти Сталина ускользало от пристального внимания его окружения, поскольку оно привыкло действовать «по наводке», по приказу или жесткому «мудрому совету вождя», который во многом видел новую Европу глазами старого, консервативного политика, не поспевавшего за новациями прогрессирующего мышления. Его взгляды и решения в значительной степени определили политику начала гонки вооружений до и после 1953 года.

Иосиф Виссарионович Сталин — строитель социализма, вождь советского народа, генералиссимус Советского Союза и автор победы в Великой отечественной войне

Закат империи и смерть вождя

Сколько ни пытался Сталин сделать Политбюро и ЦК «ручными», полностью покорными его воле, но даже после расстрела подавляющего большинства делегатов «сьезда победителей» в 1934 году и при неукоснительном исполнении его приказов он все равно своей натурой «политического уголовника» чувствовал, что и в Политбюро, и в ЦК есть недовольные им, прямые противники, которые тщательно скрывают от него свои настроения.

Когда Берия и Маленков наконец поняли, что и им при их изворотливости все же не увильнуть от расправы подозрительного вождя, то пришли к спасительному компромиссу: можно считать, что они заключили своеобразный деловой союз против коварства Сталина. Но это не значит, что они собирались свергнуть или умертвить деспота. Своим влиянием в Политбюро они добились решения о созыве в августе 1952 года Пленума ЦК ВКП(б), на котором был назначен созыв очередного съезда. По формальному уставу ВКП(б) съезд тогда созывался не реже одного раза в три года. А последний, XVII съезд проходил в марте 1939 года. Сталин охотно проводил лжевыборы в Верховный Совет, но опасался созыва очередного, XIX съезда, гак как с большой вероятностью предполагал, что на нем может быть избран новый состав ЦК без его значительной корректировки.

И действительно, XIX съезд прошел не совсем в пользу Сталина: накануне этого события он оказался в своеобразной изоляции от остальных членов Политбюро по важнейшим вопросам международной и внутренней политики. Об этом еще будет сказано, а пока отметим, что XIX съезд открыл Молотов, а закрыл заключительным словом Ворошилов. Почему же открытие и закрытие не провел властолюбивый, почитаемый партией «вождь народов»? А потому, что Политбюро бесконфликтно, но упрямо добилось передачи этих ролей Молотову и Ворошилову. Вот почему сразу же на первом организационном Пленуме нового состава ЦК, который прошел после XIX съезда, Сталин неожиданно для всех по заранее подтасованным материалам обвинил Молотова в шпионаже в пользу Америки (о чем уже упоминалось), а Ворошилова — в шпионаже в пользу Великобритании. Их жены по тем же обвинениям уже сидели в камерах Лубянки. Сталин, чтобы сломить попытки недовольных выровнять свое положение, в качестве «поучительного» примера избрал метод заложников — посадил жен Молотова и Ворошилова, евреек по национальности, и подло обвинил их в связях с опасными для СССР сионистами. «Метод заложников» он научился применять у Ленина для усмирения недовольных и достижения своей цели: основатель советского государства приказывал брать заложников в селах, отказывавшихся даром отдавать большевикам хлеб при продразверстке; чекисты брали заложников в мятежных районах, требуя усмирения бунта и выдачи зачинщиков; Троцкий по совету Ленина, набрав заложников, проводил мобилизацию в Красную Армию — и мужики выходили из погребов и лесов и «записывались в красные солдаты».

«Не ходил бы ты, Ванек, во солдаты», — не зря написал Д. Бедный (Придворов), не придумал. Если народ не покорялся, Ленин приказывал расстреливать заложников, сетуя, что «темная Россия» не понимает большевистской идеи. Это было в гражданскую войну. Теперь, как и в 1930-е годы, Сталин снова брал заложников — на этот раз, чтобы сломить и опорочить тех, кто еще вчера рядом с ним помогал ему осуществлять его деспотическую политику.

Ему было уже 70 лет, когда он по надуманным обвинениям оклеветал и приказал расстрелять больше десятка ставших неугодными ему членов ЦК, которые были верными помощниками. А что для него была верность? — холопская, подобострастная, безмолвная покорность. Но и это не спасало, если Сталину начинало казаться, что этот человек не в меру возвысился, отличился своими делами и стал слишком популярен. Популярный, авторитетный, деловой исполнитель — это тоже потенциальный противник в случае возникновения оппозиции заговора.

Невольно вспоминается одно из тысяч предостерегающих писем, написанных Ленину и в ЦК в 1921–1922 гг., когда честные партийцы говорили об опасности подмены и извращении истинных идеалов социализма. Одно из таких провидческих писем в 1922 году написал инструктор школьно-курсового отделения Петроградского Высшего Политического управления (тогда ул. Морская, 15) Сергей Савченко. В частности, он писал: «…Ни один контрреволюционер не может нанести такого вреда и так подрывать авторитет власти, какой, к большому огорчению, приходится очень часто встречать в поведении работников на местах. Необходимо принятие самых решительных и неотложных мер в уничтожении подобного явления, иначе оно приведет к неисправимым последствиям…» (ГАРФ, ф. 130, оп. 5, д. 1091, Лл. 123–124). Эти опасения оказались пророческими и особенно ярко выявились при закате сталинизма, когда борьба за власть стала целью группировок вокруг вождя, а карьеризм — смыслом жизни партработников на местах, в глубинке. Тут нечего удивляться, так как Сталин сделал реальным высказывание Ленина в узком кругу членов ЦК; «Нравственность есть то, что выгодно партии и революции». Сталину, как диктатору, была выгодна именно такая «извращенная нравственность и этика» в партии, выдаваемая его идеологами за истину.

Отчетливо прослеживается агрессивность намерений вождя и в международной политике. Эта агрессивность исходила из его классового непримиримого подхода к решению проблем между начавшим формироваться социалистическим лагерем и капиталистическим миром. Завоевав огромный авторитет после победы над фашизмом, Сталин с двоякой дипломатией начал использовать его, провоцируя один политический кризис за другим: нарушая договора с союзниками, он без ведома народов Восточной Европы форсировал социализацию этих стран, сделав тамошних компартийных лидеров проводниками своей идеологии; на волне побед попытался аннексировать иранский Азербайджан, но это у него не вышло — помешали союзники; предъявил Турции требования о военных базах в районе проливов Босфор и Дарданеллы, организовал движение советских грузин и армян за возвращение Турцией грузинских и армянских территорий, которые отошли окончательно к Турции после Первой мировой войны; через греческих коммунистов спровоцировал гражданскую войну в Греции; устроил берлинскую блокаду; нахрапистой попыткой социализировать Корею спровоцировал там гражданскую войну, в которую втянулись и американцы на стороне антисоветского южнокорейского режима. На основе права победителя в Великой войне Сталин потребовал у Италии отдать зависимую тогда от итальянцев Ливию под юрисдикцию СССР. Это уже были замашки восточного деспота-покорителя. И подобную политику, против которой робко пытались возражать некоторые члены ЦК и Политбюро, он проводил в первые послевоенные годы, когда еще СССР не имел такой атомной бомбы, как у американцев. Одновременно периодами он увлекался акциями борьбы за мир, за укрепление мирного положения СССР, который с огромным трудом своими силами восстанавливал свое хозяйство, разрушенное в годы Великой Отечественной. Тут Сталин выглядит весьма противоречивым, если не авантюристом, политическим лицемером, двурушником. И опять же, в данном случае для характеристики Сталина можно применить перефразированную реплику Ленина: «Сталин считал нравственным в политике то, что было выгодно для его политики диктатора». А для диктатора самое важное иметь прочное государство, вот расширением его влияния на международной арене и занимался Сталин, не брезгуя и авантюрными ходами. И одновременно этим самым он, как вождь, вырастал в глазах советского народа, зарубежной прокоммунистически настроенной части общественности.

Словом, при его слишком резких международных выпадах он терял общий язык со своим Политбюро, в котором далеко не все были согласны с подобными рискованными авантюрами. С появлением атомного разрушительного оружия Политбюро, к 1951 году оценив, наконец, его опасность не только для СССР, но и цивилизации, вынуждено было пересмотреть положение Ленина, гласившее, что в эпоху империализма мировые войны неизбежны, как неизбежна мировая коммунистическая революция, возникающая из поражений в этих войнах. Поражение, естественно, по ленинскому убеждению, должны были понести империалисты — и восставшие трудящиеся капстран смести буржуазные режимы. Но изобретение атомной бомбы и возможность накапливать сотнями атомные боеголовки сделали противоестественным в глазах нормальных, трезвых политиков развязывание Третьей мировой войны. Уже в середине 60-х такая атомная бойня могла сразу привести к гибели 2/3 населения Земли, а остальная 1/3 была бы обречена на медленное, мучительное вымирание от радиоактивного заражения всей ноосферы — жизненной сферы планеты.

На основании разъяснений компетентных физиков-ядерщиков в Политбюро в 1951 году наконец уяснили, что революций после атомной войны не предвидится, деликатно оспаривая уверенность Сталина, что развитие классовой борьбы в капстранах толкнет буржуазные правительства на развязывание войн, чтобы отвлечь свои нации от внутриполитических проблем.

Противоречия между Сталиным и Политбюро по проблеме выбора путей строительства социализма в завуалированном, подстрочном виде отразились в его полемической работе «Экономические проблемы социализма в СССР», которую он приурочил к XIX съезду ВКП(б). О том, что в этой работе Сталин спорит с некоторыми несогласными с ним членами Политбюро, знал только ограниченный круг людей, но не вся партия, и тем более не знал простой многомиллионный народ. Деликатные оппоненты Сталина пошли на хитрость: они первыми признали работу вождя «гениальным вкладом в развитие теории построения социализма», чтобы потом на деле тихо под разными предлогами саботировать, не выполнять вытекающие из нее практические выводы. Обо всем этом стало известно только в период горбачевской гласности, когда начали открываться секретные партархивы. В «Экономических проблемах…» Сталин как раз спорил с оппонентами по поводу путей развития цивилизации и вместе с ней стран социализма — с войнами или без?

Вот что он конкретно писал по этому поводу: «Говорят, что тезис Ленина о том, что империализм неизбежно порождает войны, нужно считать устаревшим, поскольку выросли в настоящее время мощные народные силы, выступающие в защиту мира, против новой мировой войны. Это неверно… Чтобы устранить неизбежность войны, нужно уничтожить империализм». (И. Сталин. Экономические проблемы социализма в СССР М. 1952, с. 36).

По Сталину получалось, что Третья мировая война неизбежна, поскольку социализм должен разгромить империалистов. Изнутри революционным движением трудящихся в развитых капстранах революцию было не осуществить — хотя бы по причине неуклонного роста прожиточного минимума и благосостояния значительной части трудящихся. За коммунистами в США и Великобритании шла незначительная часть населения, несколько более развитым было коммунистическое движение во Франции и Италии, но и там дело не доходило до вооруженного антибуржуазного народного мятежа. Сталин об этом прекрасно знал из докладов Коминформа и внешней разведки. Из этого вытекает, что, говоря о мирном сосуществовании двух систем на данном этапе развития, о частичном разоружении капстран, он все же в перспективе считал Третью мировую войну неизбежной.

Его оппоненты из Политбюро, оставшись в хрущевском Политбюро, в положениях XX съезда, развенчавшего культ личности предыдущего вождя, напрочь отреклись от выводов сталинских «Экономических проблем…». В стенографическом отчете XX съезда партии (1956) значится: «Имеется марксистско-ленинское положение, что пока существует империализм, войны неизбежны. Но в настоящее время положение коренным образом изменилось. Фатальной неизбежности войны нет. Теперь имеются мощные общественные и политические силы, которые располагают серьезными средствами, чтобы не допустить развязывания войны империалистами».

Как же тогда оппоненты Сталина собирались одолеть империализм в перспективе, если военное, ядерное столкновение они не считали реальным разрешением проблемы противостояния двух систем? Расчет был на внутреннюю подрывную идеологическо-диверсионную работу внутри ведущих капстран, на организацию, провокацию «перманентных революций» в странах, где буржуазные правительства послабее испытывают политические кризисы. Отрывать от буржуазной системы страну за страной — вот на что рассчитывали руководители КПСС при Сталине и особенно после него.

Не все в Политбюро были согласны со Сталиным и по проблемам экономической политики в СССР. Реальная статистика в те годы наглядно показывала, что «загнивающий» капитализм развивается более быстрыми темпами, чем социалистическое хозяйство с отставшими технологиями. (Новых технологий, по подсчетам современных экспертов, было в 1950 году не более 10 процентов (от общего количества). Невероятно медленно, по сравнению с капстранами, росла заработная плата советских трудящихся. Если в капстранах все производство было основано на получении суммарной прибавочной стоимости, от которой часть шла на зарплату рабочим (больше прибавочная стоимость — больше зарплата), то сталинская доктрина в этом вопросе гласила: «…цель капиталистического производства — извлечение прибылей. Цель социалистического производства не прибыль, а человек с его потребностями». В результате такой постановки вопроса 50 процентов предприятий в СССР были нерентабельными! Об экономическом соревновании с развивающимся капитализмом нечего было и думать, и потому основные средства и при Сталине, и после него, вплоть до краха СССР партия и правительство бросали на оборонную промышленность.

Были и другие вопросы, касавшиеся судеб тысяч людей, которые Сталин решил «освятить решением Политбюро». Так, он потребовал дать «добро» на проведение новой «большой чистки» в партии, армии и госаппарате и по примеру Грузии продолжать «очищаться от буржуазных националистов». По его мнению, следующей на очереди по «очищению от буржуазных националистов» должна была стать Украина. В июне 1952 года на пленуме ЦК Украины в основном и обсуждали этот вопрос. Предлагая «большую чистку», Сталин, конечно, дал понять, что это ни в коем случае не коснется ни ЦК ВКП(б), ни Политбюро. Чекисты и парткомиссии должны были вычищать из ЦК все союзные республики и все низовые парторганизации. Эту чистку осуществить так и не удалось: Политбюро затянуло вопрос о ней до смерти Сталина. И за это спасибо сталинским оппонентам, которые тоже были в какой-то мере консерваторами, но на фоне Сталина многие выглядели чуть ли не «либералами».

Словом, перед открытием последнего в жизни Сталина съезда — XIX, он уже не был абсолютно уверен, что это мероприятие пройдет под его режиссурой. Потому принял некоторые меры, чтобы дать понять оппонентам, что он еще силен и зарываться не следует. Так, он скомпрометировал Микояна (два его сына, генералы, оказались в тюрьме по липовым обвинениям), Андреева (жена еврейка — в тюрьме) и Косыгина (оказался замешан в деле ждановцев). А в связи с тем, что их родственники оказались под следствием, члены Политбюро Микоян, Андреев и Косыгин не были избраны в президиум съезда. С Берией тоже вышел неприятный для него конфуз: если до «мингрельского дела» он твердо занимал третье место после Молотова и Маленкова, то тут вдруг оказался на пятом — даже бездарный Булганин был впереди него. Все это записано в протоколе открытия съезда от 5 октября.

Но на съезде Берия взял реванш в борьбе за свое почетное место среди влиятельных лиц государства: он выступил с самой длинной и самой острой, содержательной по тем временам речью. Восхваляя Сталина, он одновременно умудрился в речи протащить крамольную идею — оттеснить величие вождя на второй план по сравнению с партией. «Вдохновителем и организатором великой победы советского народа, — говорил Берия, — была Коммунистическая партия, руководимая товарищем Сталиным». (Газета «Правда» от 9.10.52 г). А до сих пор пресса утверждала, что «вдохновителем и организатором великой победы был великий Сталин».

Поспорил в своей речи Берия с вождем и насчет того, какие именно идеологические категории жизни угрожают цельности советского государства, прочности строя и единству народов. Сталин считал, что это (по порядку): буржуазный национализм, сионизм и космополитизм. А русский великодержавный шовинизм Сталин вообще не признавал. Берия же в своем выступлении в таком порядке расположил определенные им опасности отклонения от национальной политики партии: на первое место он поставил великодержавный шовинизм (то есть русский шовинизм), на второе — буржуазный национализм (то есть местный национализм) и на третье — буржуазный космополитизм (включая и сионизм). Это уже был намек на серьезные разногласия со сталинской национальной политикой и несогласие с важностью определенных им в связи с этим опасностей. Речь Берии была так построена, так замаскирован в ней был основной смысл, что только члены Политбюро поняли, что это идет спор с самим Сталиным. Примечательно, что Берия ни словом не коснулся грузинского национализма, хотя в тамошних тюрьмах в данный момент сидело много мингрелов. Берия занял тут нейтральную позицию: не обрушивался на соотечественников с гневными обвинениями, не оправдывал их эзоповым языком — он просто смолчал. И это был единственно верный выход в его положении. XIX съезд показал историческую закономерность долголетнего правления диктатора любой эпохи: со старением властителя власть постепенно выпадает из его рук, и даже в хоре хвалебных речей в его адрес слышатся слова с оппозиционным намеком, даже при всем видимом усердии исполнителей диктаторских решений угадывается если не скрытый саботаж функционеров и чиновников, то скрытое сопротивление духу самих приказов. Оппозиция, чувствуя старение вождя, зная о постепенном ухудшении его здоровья, начала тихо поднимать голову. Психологи считают, что это было вызвано и тем, что группировки, борющиеся при живом диктаторе за влияние, устали от самого Сталина, устали его бояться, устали от той тревожной атмосферы, когда после войны чистка стала перманентной (непрерывной), и даже самые близкие к вождю лица — Молотов, Микоян, Маленков, Берия — не могли себя чувствовать в полной безопасности от его подозрительности и внезапного гнева.

Сталин страшно боялся предательства. Вместе с ухудшением здоровья Сталина росла его подозрительность. Ему мерещились всевозможные заговоры против него. Врачей он к себе не подпускал. Уволил даже своего доверенного секретаря Поскребышева, который долгие годы служил ему верой и правдой. Он предал и своего начальника личной охраны со времен Гражданской войны генерала Власика. И умер в результате предательства. После его смерти созданное Сталиным Советское государство осталось в послевоенных границах и продержалось до 1980-х годов, однако жесткая централизация управления становилась все более запутанной и аморфной, пока распавшаяся связь республик не привели к краху Советского Союза.

Content

Юрий Фролов
Великая сталинская империя

Сталин. Рожденный компартией

Распад Российской империи. Становление и укрепление партаппарата

Путь Сталина к вершине власти

«Победа социализма в одной стране». Строительство новой имперской России

Царь Иосиф Грозный. Культ личности

Империя «на костях». Власть ужаса и террора

Советская военная мощь

Расширение сталинской империи на Запад. Отвоевание исконно русских территорий

Советская разведка в предвоенные годы

План военных действий Третьего рейха против Советского государства

Великая Отечественная война

Высылка «антисоветских» народов

Послевоенный раздел мира победителями

Начало «холодной войны»

Советская пропагандистская машина

Сталинский антиамериканизм

Сталин против НАТО

Закат империи и смерть вождя