Юлия Кузнецова, Светлана Лубенец, Ирина Щеглова

Самые прекрасные истории о любви для девочек (сборник)

© Кузнецова Ю., 2014

© Лубенец С., 2014

© Щеглова И., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Юлия Кузнецова

На что похожа любовь?

Глава 1

Лужа-глаз

Мы опаздывали. Мы очень опаздывали, и я еле сдерживалась.

В кармане у меня был резиновый мячик, размером с яблоко, достаточно мягкий, чтобы сжать его в кулаке, а то и впиться ногтями, если что-то или кто-то доводит тебя до бешенства, а наорать ты не можешь. Можешь, конечно. Но не позволяешь себе.

А мы с мамой шли по улице, точнее, не шли, а я волокла её, придерживая за локоть, и следила за тем, чтобы она не поскользнулась, чтобы не столкнулась с дядькой, выгуливавшим грустного бассет-хаунда, чтобы не оступилась, споткнувшись о тротуар, ну в общем, обычная моя работка.

Работка, которую я не хочу выполнять, и не выполняла бы, если б не…

– Смотри! – вдруг остановилась мама и поправила на носу очки. – Какая лужа! Вытянутая! Похожая на глаз!

Ох уж мне эти писатели… Лужа как лужа! Затянутая коркой льда. Какой ещё глаз? Она что, моргает?! Или, может, щурится?

– Погоди, мне надо сфотографировать её на телефон!

– Мама!

– Но мне нужна как раз такая лужа для одной сказки… Погоди… где-то был фотоаппарат… то есть телефон…

– В наружном кармане сумки!

– Да, точно, спасибо, Верочка, ага, сейчас, найду камеру… Нет, ты посмотри, какой чудесный глаз! Он смотрит на нас… За нами…

«Может, бабуля что-то ей подсыпает в утренний кофе, что у неё просто глюки?» – с подозрением подумала я, а вслух сказала:

– Он смотрит не на нас, а на часы! И вообще, кому из нас нужно на эту встречу?

– Тебе! – отреагировала мама.

– Что-о?!

– Ну, хорошо, мне, но я не знаю, что им говорить…

– Мама…

Я сжала мячик изо всех сил.

– Мама, мы же обсудили дома. Ты скажешь, что пишешь истории. Для тех, кто только научился читать. Что они смешные. Интересные.

– Но это же книжный фестиваль, Вера. На нём выставляют книги. Не рукописи! А мои сказки никто не печатал!

– Тебе же приглашение прислали!

– На фейсбуке, дорогая. Там ещё двести тридцать приглашённых! Неужели ты думаешь, что это крошечное кафе способно вместить двести человек?

– Мама!

Хлоп! Мячик прорвался у меня в кармане. Она была права, моя маленькая близорукая мама, в красивом клетчатом пальто, но с бестолковой малиновой шалью на плечах, которую она наотрез отказалась снимать, рассеянная и слабая, с сухими маленькими руками, вечно тонущими в рукавах любых свитеров. Она была права: нас там никто не ждал, и её лично туда никто не звал. Она была права, и от этого я разозлилась ещё больше.

– Дорогая мама, – сказала я, – по-моему, это не меня. Это тебя никто не печатает. И ты вечно ноешь, что мечтаешь о своей книге. Мечтаешь, чтобы кто-то придумал картинки к твоим сказкам. Чтобы они продавались в магазинах. Чтобы дети могли их прочесть. И как это должно случиться, дорогая мамуля? К нам придёт домой дядька-издатель и скажет, что прослышал о том, что у нас инкогнито остановилась Джоан Роулинг, а мне тебя за неё выдать? А что? Наденем тебе шляпу и очки, будешь сидеть, изредка вставляя: «Yes», «No» и «ждраштвуйте»? И тогда он тебя сразу напечатает в ста тысячах экземпляров?

Мама сняла очки, стала протирать их рукавом пальто и, конечно, уронила телефон. Сейчас октябрь, дождя уже не было пару дней, и асфальт сухой, но мамуля, конечно, нашла где-то островок грязи и уронила телефон именно в него. Впрочем, это, может, и плюс, грохнись он на асфальт – разлетелся б на сто кусков.

Мама наклонилась за телефоном. Распрямилась. Сунула телефон в карман, надела очки. И, внимательно глядя на пуговицы моего пальто, принялась кусать нижнюю губу.

– Или, может, хоть сходим, посмотрим на тех людей, которые издают детские книжки, – продолжила я, – попробуем познакомиться? Ну и что, что они собрались для того, чтобы обсудить программу своего книжного фестиваля, на котором они будут продвигать уже напечатанные ими книги? Мама, надо познакомиться с ними. Тебе надо как-то о себе заявить. Чтобы они узнали, что ты пишешь хорошие истории.

– Но я не уверена, что они хорошие…

– Я тоже, – отрезала я, – но всем же вроде понравилось, когда ты их в садике читала.

– Что значит – ты тоже? – ахнула мама.

– У тебя зубы в помаде, вытри, пожалуйста, – попросила я.

– Нет, погоди, тебе не нравится, что я пишу?!

«О боже, – подумала я, – мне срочно нужен запасной мячик!»

– Зубы, – напомнила я.

Мама полезла в карман, достала салфетку, попыталась развернуть, но не смогла, в центре застрял какой-то комок, который мешал раскрыть салфетку.

– Мама, я просто не целевая аудитория, – сказала я, догадавшись, что комок – это жвачка, и протянула маме чистую салфетку.

– Нет уж, – наседала мама, – говори!

Она выхватила салфетку, но ничего не стала вытирать, а выжидательно уставилась на меня.

– Если бы ты такая настойчивая вчера в ЖЭКе была, – не выдержала я, – когда я пыталась объяснить, почему у нас столько неоплаченных счетов за электричество! Или в магазине, когда я доказывала кассирше, что она нам пробила пять лишних шоколадок!

– Я не умею спорить с кассиршами, – смутилась мама и всё-таки вытерла помаду с зубов. А заодно – и с губ.

Между прочим, эту помаду я нанесла ей на губы час назад по всем правилам: от внешних углов – к центру, сначала на верхней губе, потом – на нижней.

– Зато я умею, да? – возмутилась я. – Ладно, если хочешь начистоту – мне не нравится то, что ты пишешь! А знаешь почему? Потому что ты только и делаешь, что развлекаешь детей! Хи-хи, ха-ха! Этому герою ведро упало на голову. Этому – лопатой по лбу! Этот в грязь залез, этот таз с бельём перевернул. Вот зачем ты это делаешь?

– Ну как, – растерялась она, – чтобы детям было интересно читать. Они ведь только научились. Нужна мотивация.

– А ты не думала, что ты им всё портишь? – сощурилась я. – Что они привыкнут, что все тексты вот такие – шаляй-валяй! Что везде всё должно быть интересно, смешно и весело! А по-моему, в жизни всё далеко не так весело и смешно, как в твоих рассказиках. Зачем же обманывать детей, а?

Мама принялась хлопать себя по карманам.

– Она в сумке, – сказала я, имея в виду электронную сигарету.

От курения я её отучаю. Скоро и от кофе по утрам отучу, пересажу на горячую воду с лимоном. Мама достала электронную сигарету, потом покачала головой и выудила пачку антиникотиновой жвачки, похожую на упаковку с таблетками. Вытащила одну, сунула в рот и, яростно жуя, сказала:

– Ну раз так – нечего нам там ловить, на этой встрече!

– Ну не-ет, – прошипела я, – из-за тебя я отменила английский и математический кружки. И на йогу явно не успею.

И ещё я вспомнила бабушкино тихое: «Отведи её туда, это нужно всем нам». Да, было бы неплохо пристроить мамины сказки, денег от сдачи бабушкиной квартиры не так уж и много, лишние бы нам не помешали.

– Кружок у тебя по Интернету, – возразила мама.

– Онлайн, мамуля, онлайн! Как раз – сейчас! Поэтому ты пойдёшь!

– Зачем?

– Зачем, что этого хочу я, и…

– И ты всегда добиваешься, чего хочешь, – закончила мама.

– Но это же ради тебя! – не выдержав, заорала я. – Ты! Сама! Ноешь! Что! Тебя! Не печатают! Пошли! Спросим! Почему?!

Губы у мамы снова задрожали.

– Спасибо, что рассказала об этом всей улице, – прошептала она, опустив голову и сгорбившись, – и нечего на меня кричать!

– Ты сама меня довела, – буркнула я.

Я была страшно расстроена. Столько ночей потрачено на медитации, концентрации, на аутотренинги, и всё равно милая мамочка умудряется заставить меня кричать.

«Никто не должен знать о твоих истинных чувствах» – вот мой девиз. Я уверовала в него после той истории. А может, и раньше.

«Ну всё, всё, я допустила ошибку, взорвавшись, но теперь главное – успокоиться», – подумала я, глядя вслед маме. Совершенно забыв о том, что на ней элегантное пальто, а не зелёная короткая куртёха, в которой она любит гулять по речке в поисках вдохновения, мама сунула руки в карманы и, как бешеный белый кролик, помчалась в кафе, словно нарочно выбирая самые грязные отрезки дороги. Как будто чистый асфальт придумали не для неё, а чтобы произвести хорошее впечатление на инопланетян, которые вдруг могут решить заскочить на чай к землянам.

– Мам! Ну подожди! Ну, мам!

Её надо было догнать. И похвалить.

– Послушай, твои сказки…

Она остановилась, с остервенением жуя жвачку и раздувая ноздри, как дракон из её же сказки.

– Ну?

А я увидела её штанины. Они были заляпаны грязью. Где она взяла грязь?! Дождя уже нет два дня!

– Мам! Нельзя было надеть чистые брюки? Ты не заметила, что на этих – разводы, когда из шкафа доставала?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. В книге бы написали: «пригвоздила». Да так оно, собственно, и было: я даже лоб пощупала – не торчит ли из него гвоздь.

– Ты… ты… меня…

Я не дала ей произнести слово «достала», поспешив её успокоить:

– Я просто хочу, чтобы ты выглядела по-человечески!

Но у неё, к моему ужасу, брызнули слёзы из глаз, и она завопила:

– А чтобы я чувствовала себя по-человечески, ты не хочешь?

И как рванёт вперёд. Шлёп! – и прямо в лужу. Есть такие Никогда Не Высыхающие лужи, которые подло подкарауливают тебя, стоит тебе решить, что дождя давно не было и можно расслабиться. И наше пальто, только что из химчистки, всё – в бурых пятнах.

«Ну, по крайней мере, это не я ору на всю улицу», – подумала я мрачно.

На самом деле, мне было очень обидно. Так несправедливо, что она выставляет меня каким-то тираном! Это нечестно. Они с бабулей без меня просто пропали бы.

Я хожу за продуктами, отношу их вещи в химчистку, таскаю их по врачам, отмечаю, сколько денег мы потратили за месяц, и напоминаю им про дни рождения их же подружек.

А что я получаю в благодарность? Сплошное недовольство! «Ты мною понукаешь! Ты мною командуешь!» Бабушка, правда, не возражает. Она иногда шёпотом говорит маме, что я – «железная Вера». И тиранический тип. Но вслух – никогда. Прекрасно понимает, что у нас всё крутится именно потому, что я никогда не позволяю эмоциям брать над собой верх. Ещё она понимает, если у нас кончится туалетная бумага, а меня дома не будет, то маму за ней отправлять бесполезно – она потащится за ней в булочную.

Ладно, подумала я сердито, расправив плечи, выпрямив спину и стараясь идти идеальным шагом (он равен длине стопы), хорошо, что мамочка разозлилась. Просто прекрасно.

Слишком много командую? Могу и перестать!

Доведу её до кафе, где сидят эти тётки-издатели, и хватит с меня!

Может, ещё успею на маткружок. На вечернюю йогу – так точно. А если нет, по крайней мере лягу спать пораньше, чтобы успеть на утренние занятия. Йога у меня рано – в шесть утра.

Имела я глупость ввязаться в эту авантюру. Но разрулю я её – как надо. С чувством собственного достоинства и сдержанностью, которую я считаю добродетелью уже… сколько там? Год? Когда произошла та история?

Так, всё! Забыли.

И я крепко сжала в кармане остатки лопнувшего мячика.

Глава 2

След помады

Как я и думала: запала у мамочки хватило только на то, чтобы добраться до стеклянной двери кафе. Она вытащила руку из кармана, взялась за дверь и… обернулась на меня.

– Иду, – мрачно отозвалась я, но, заметив, на её лице радость, поспешила добавить: – Доведу тебя только до зала. Дальше сама разбирайся!

Мама переступила с ноги на ногу, и тогда я, взявшись за ручку двери, сама распахнула её и втолкнула маму внутрь.

Мы спустились по ступенькам в полутёмный холл. У входа горели три светильника в форме свечей, слева тянулся книжный шкаф, забитый книжками (типа, мы такие модные, гостям предлагаем книги, а не журналы), справа сидел гардеробщик в белой рубашке с закатанными рукавами и чёрной жилетке и, конечно, читал. И не абы что, а Джека Лондона. Мама, конечно, совсем оробела, и пришлось мне стащить с неё пальто, достать щётку для волос и самой её немного причесать. Потом я сняла и своё пальто, а наш чтец всё не мог оторваться от Лондона. Не кафе, а Ленинская библиотека. Может, тут вместо номерков – читательские билеты?

– Извините, – сердито сказала я.

– А? О, – только и сказал гардеробщик (типа, какая неожиданность – чьи-то вещи! В «библиотеке»!).

Он забрал нашу одежду и потащил к вешалкам.

А потом снова уселся с книгой. Кот учёный. А мама вдруг села на стул возле зеркала и стала похожа на Алёнушку на камне. Не столько позой, сколько цветом лица. Серо-зелёным.

Я вздохнула, достала свою косметичку. Развернула её к зеркалу и принялась красить. Снова провела по губам помадой, не забыв, конечно, про контур. А она даже не посмотрела на своё отражение.

Она никогда не смотрит на себя в зеркало. Как будто ей противен собственный внешний вид. Я этого не понимаю. Ну, противно тебе на себя смотреть. Ну измени что-то! Сходи в спортзал, к косметологу, да просто в Интернете по форумам полазай, там столько советов по красоте – просто библиотека. Хочешь – прикладывай к векам лёд – хоть с ромашкой, хоть с петрушкой. Хочешь – маски из свёклы на ночь делай (только утром не забывай смывать, видок тот ещё, словно с тебя содрали кожу).

Мы с мамой часто ругаемся из-за того, что ей на себя плевать.

Как-то я её заставила посмотреть на себя перед выходом. Ещё ей красиво шарф повязала. Узлом «аскот». На одном сайте прочитала, что он придаёт образу женственность. Я долго крутила его, натягивала, связывала кончики, прятала их под воротник её блузки, а она посмотрела на себя, вздохнула… и махнула рукой.

Только моё главное правило («Не показывай эмоции!») не дало мне на неё заорать. Но она всё поняла по взгляду. Сразу опустила голову, испугалась. Как черепашка – нырк под панцирь. Вот и сейчас. Сидит грустная, смотрит на свои брюки в пятнах. Давит мне на психику. И кто из нас ещё тиран?!

– Ну хорошо, – сказала я, – пять минут. Я посижу с тобой там ровно пять минут.

– Правда?!

Мама вскочила, обняла меня и… поцеловала меня в щёку.

– Ты что? – прошипела я, и гардеробщик от испуга выронил своего Лондона. Прямо в грязь, которая осталась от маминых подошв.

– А что? – растерялась мама.

Я в отчаянии смотрела в зеркало. На моей щеке, идеально затонированной и припудренной, отпечатался след алых губ!

– Мама! Ну хоть иногда можно включать голову! Ты хоть чуть-чуть думаешь! Ты! Ты!

«Не показывай эмоции!»

Я тряхнула головой. Ладно, у меня всё равно не хватит слов, чтобы показать все эмоции.

Просто выхватила из косметички салфетку, принялась тереть щёку. Как назло, я не захватила ни одного средства для снятия макияжа! Но мне и в голову не могло прийти, что оно мне может понадобиться! Я ж не с ночёвкой пришла в это дурацкое кафе. Кто ж знал, что у моей мамы вместо головы – тыква! Ну то есть я всегда это знала… Но не до такой же степени!

Мама с перепугу спряталась за стойкой гардероба и выглядывала оттуда, как рядовой Райан из окопа.

– Кремом попробуйте, – посоветовал гардеробщик, подняв книгу и тщательно протерев салфеткой обложку. Читать дальше он не стал, просто положил книгу на стойку.

Конечно, тут у нас кипят такие страсти, по сравнению с занудой Лондоном Шекспир отдыхает!

– У меня нет крема!

– А держите мой, – сказал гардеробщик и, покопавшись в карманах, выудил длинный белый тюбик.

Я брезгливо поморщилась, но крем взяла. Нельзя же было идти к людям со следом помады на щеке! Мама схватила книгу и прикрылась ею, словно я собиралась метнуть кремом в неё.

– Не смешно, – отрезала я, поднесла тюбик к глазам и возмутилась: – Он же для рук!

– А какая разница? – пожал плечами гардеробщик. – Вам же стереть надо краску со щёк? Так любым жиром можно… Хоть свиным.

– Спасибо за совет, – мрачно сказала я, выдавливая крем на салфетку и яростно протирая им щёки.

– Проверено на практике, – заверил меня гардеробщик, – краску можно любым маслом оттереть. Подсолнечным, например. Но лучше всего жиром. Животным. Вот у свиней…

– Да что вы заладили, жир, жир, – разозлилась я, – откуда вы это взяли? И вообще, я, между прочим, веге…

– «Выбирай, – торжественно сказала мама, открыв книгу, – познаешь печаль и волнение, когда будешь лежать на убойном поле, а солнце припечёт твои больные суставы и вытопит жир из твоего тощего тела, как вытапливают сало из жареного поросёнка».

– … тарианка, – закончила я, – и ты, мама, это знаешь!

– Я просто ответила на твой вопрос, – обиженно сказала она, – ты спросила, почему, откуда он это взял, я тебе и прочла. Это, кстати, классика, «Джерри-островитянин»!

– Я и без него это знал, – сказал гардеробщик, забирая у мамы книгу, а у меня – крем. – Вот ведь как? Помогаешь людям, а они тебя ещё и поучат жизни.

– Погодите, – пробормотала я, присматриваясь к своему отражению, – стоп, стоп… дайте-ка мне этот крем ещё раз!

Я перевернула тюбик, поднесла его к лампочкам-свечкам и к своему ужасу прочитала, что…

– Он с облепиховым маслом!

– Не знаю, – проворчал гардеробщик, – я состав кремов не читаю.

– Ну конечно, вы же Джека Лондона читаете, – проговорила я сквозь зубы, – про свиной жир… а вот облепиховый…

– Детка, но почему? – начала мама.

– Да потому. Что. У меня. Теперь. Жёлтые. Щёки. И не заметит этого только слепой!

Я не орала. Я чеканила слова, как монеты.

– Я не вижу, – отреклась мама.

– Я тоже, – подтвердил гардеробщик, который слишком близко, на мой взгляд, придвинулся к маме.

Я молча посмотрела на них, чтобы они поняли смысл моей последней фразы. Потом снова глянула на себя.

Ужас. Кошмарный кошмар.

– Мама, знаешь, – начала я уже, наверное, в сотый раз, – я, пожалуй, внутрь не пойду. Я…

– Хорошо, – вдруг согласилась мама.

Она сняла очки и начала протирать их краем свитера. С чего они у неё вдруг запотели?

– Пойду сама, – продолжила мама.

– Я вас провожу, – пообещал гардеробщик.

Что-то не понравился мне блеск в его глазах, как только мама назвала «Джерри-островитянина» классикой. Может быть, конечно, он записан в клуб Почитателей Лондона, но почему тогда он так уставился на маму, стоило ей снять очки? Не потому ведь, что она была похожа на Джерри-островитянина?

– Ну нет, – решительно сказала я, – этого вы двое точно не дождё… в смысле, всё нормально. Я всё же иду.

Да, только отпусти эту маму, и она приволочёт домой этого милого гардеробщика, и он будет у нас читать своего Лондона, съест все котлеты, выпьет весь чай, а когда чай и котлеты закончатся и он сбежит, мне, именно мне, придётся вставать к ней по ночам и шарить по её прикроватной тумбочке в поисках валидола и берушей для себя.

Уж лучше позор с жёлтыми щеками. Пусть думают, что меня мама до желтухи довела.

Я глянула в последний раз на себя в зеркало, махнула рукой и поплелась за мамой.

Да, их там был полный зал. Тётеньки, которые занимаются детской литературой. Издатели, редакторы, кураторы детских программ фестивалей. В модных свитерах, чаще коротко стриженные, в очках в модной оправе, с необычным цветом волос, приветливые, но с вежливым вопросом в глазах: «А вы, собственно, кто?»

Пахло кофе и немного натягивало сигаретами из зала для курящих.

В торце стола, который занимали эти тётеньки, сидел парень.

Вот какой он был. У него были большие круглые уши, да ещё и торчком! Черты лица мелкие и острые, а глаза – просто совсем маленькие, немного удивлённые. Такое детское удивление, чуть глуповатое, но весёлое: «Как? Это кофе? И что, его пьют?» Но ещё было в нём что-то…

Даже не знаю, такие вещи понимаешь чем-то внутри, просвечиваешь каким-то внутренним рентгеном. Достаточно одной детали – увидеть запястье, широкое, загорелое, оплетённое фенечкой… Или замшевые серые кеды… Или поймать, как он прищуривается. О нет, не то что он герой твоего романа! Нет! Ни в коем случае! Никаких героев!

С героями я завязала. Точка. Мои отношения с последним «героем» закончились таким ожогом, что я до сих пор не уверена: пришла ли я в себя?

Нет, я просто поняла, что этот парень – классный.

Словцо дурацкое, согласна. Ничего конкретного не выражает. Нельзя нацепить на себя дизайнерскую одежду и быть благодаря этому классным. Не получится, обладая великолепным чувством юмора, прослыть классным. Цвет глаз, черты лица, выбор определённой одежды, то, какие ты смотришь фильмы, то, в какие игры ты играешь, то, в каких соцсетях ты пропадаешь ночами – всё имеет значение, но этого недостаточно, чтобы быть классным. Потому что «классный» – это аура. Это твоя энергетика. И ты можешь просто сидеть и улыбаться. И тебя сочтут «классным».

Ненавижу классных.

Парень сидел, уставившись в ноутбук. Потом поднял голову и улыбнулся.

Увидел мои щёки! Тьфу ты!

Я схватилась за щёки руками, прикрывая их. Но он уже опустил голову, снова уставившись на экран. Рот прикрыл рукой – прятал улыбку.

Ну, конечно, он вежливый. Не станет вслух смеяться над бедной желтушной девушкой.

«А не такие уж и плохие эти тётеньки из детлита», – подумала я. Особенно одна, пухлая блондинка, которая с удовольствием обкусывала корочки на кусках пиццы.

Сначала корочки, потом – начинка. Потом пальцы. Ну она их не откусывала, облизывала, конечно.

Хорошая тётенька. Достаточно пухлая, чтобы за ней спрятаться.

Я широко улыбнулась ей, она – немного растерянно в ответ, и я сочла её улыбку достаточной для того, чтобы я села рядом и дёрнула маму за руку, прошипев: «Садись!»

А всё-таки хорошо, что я не взяла с собой запасной резиновый мячик! Я бы и его сейчас лопнула, вонзив в него ногти, потому что просто задыхалась от злости на парня, модных тёток, маму, а главное – гардеробщика с облепиховым кремом!

Глава 3

Неожиданное предложение

Мы сидели в кафе уже второй час. Мама себя чувствовала превосходно: она встретила парочку знакомых, с которыми можно болтать просто так, без конкретной цели (а цель у нас была одна! Хоть как-то заявить о дурацких сказках! Чтобы их заметили, напечатали и дали денег!) и наслаждалась беседой. Даже кофе заказала. Два, конечно. Забыв совершенно о том, что я ненавижу кофе. Он задерживает воду в организме, а я не для того сижу раз в три месяца на детокс-диетах.

Я же, закрыв щёки руками, напряжённо вслушивалась в беседу. Тётки громко обсуждали программу детского фестиваля, спорили, радовались. Мы обе были чужими тут, и я, и мама. Это раздражало. Наконец, я услышала:

– Вот тут бы интерктивчик сделать! По каким-то сказкам!

Я быстро глянула на маму. Ну? Скажи про своих мышей! Давай! Не молчи! Чего пришли вообще?! Ты ведь не боишься уже! Знакомых встретила, они поддержат!

– По каким сказкам? – спросила моя соседка-толстушка, которая обгрызла наконец на своей пицце все корочки и теперь принялась слизывать начинку. Смотреть на неё было неприятно, хотелось предложить салфетку.

– Хотелось бы по современным, – подал голос кто-то, – не Андерсена же по сотому разу представлять!

«Мама! Подай голос!» – сквозь зубы пробормотала я, уставившись на кусок пиццы, с которого толстушка слизнула помидор.

На самом краешке висел шампиньон и грозил упасть на колени к толстушке и измазать соусом её светлую юбку.

– А что? – возмутилась толстушка. – Андерсен – гениален! И не надо нам этих современных писак!

Мне захотелось, чтобы шампиньон всё-таки упал ей на юбку!

Потому что её слова услыхала моя мамочка. Она оторвалась от своей Невероятно Важной Беседы, пару секунд смотрела на толстушку и… опустила взгляд. Протянула руку, взяла салфетку, стала складывать из неё лягушку (это, поверьте, она умеет! Это вам не с кассиром спорить и не в ЖЭКе отстаивать свою правоту!)

В общем, мамочка изобразила полнейшее поражение. Ах, ах! Ведь сказали же: «Не надо современных писак». Ну она и не полезет. Не надо, так не надо. Лучше продолжить Увлекательнейшую Беседу с…

– А почему вам не нравятся современные писатели?! – услышала я чей-то голос.

Ещё четверть секунды. И я поняла, что голос-то мой. Мой!

– Не то чтобы не нравятся, – мило улыбнулась толстушка, отправив в рот кусочек жёлтого перца (шампиньон цеплялся за край пиццы, как утопающий за борт лодки), – просто их нет. Никто сегодня не пишет сказки.

– Ну почему же не пишет, – не унималась я, – вы не читали сказки Натальи Розановой? Про мышек?

– Розановой? – переспросила толстушка.

– Я читала! – вдруг подала голос девушка с двумя косами напротив меня.

Мне она сразу показалась милягой.

– Ничего особенного, – добавила девушка с косами, – не зацепило. Они, к тому же, не напечатаны нигде.

«И что я в ней милого нашла?» – подумала я, а вслух сказала:

– Знаете, есть вещи, которые взрослых не цепляют, а детям нравятся, кстати, я сама видела, как дети слушали! Автор читал эти сказки вслух в детском саду.

– Но тут ведь автора нет, – сказала другая тётенька, темноволосая, в очках, – так что и спорить о сказках нечего.

Она сидела справа, в торце стола, и, видимо, всем тут заправляла.

– Если бы автор был тут, если бы он предложил эти сказки на интерактив…

– Знаете, – сказала я, – вы не поверите…

– Верочка, ну не надо, – испуганно сказала мама.

– Вы автор? – спросила тётенька деловито. – Интерактив проведёте?

– А как это – интерактив? – растерялась мама.

– Ну, что-то типа игры с детьми.

– Играть я не умею, – извиняющимся голосом сказала мама.

– Ты можешь их вслух почитать, – подсказала я, – как в саду!

Господи! Неужели она не понимает, что главное – засветить её сказки на этом фестивале! Чтобы издатели обратили на неё и на них внимание! И напечатали!

– Вслух – могу, – согласилась мама с таким видом, словно ей предлагали станцевать на этом фестивале голышом, распевая при этом скабрезные частушки, – я, правда, тихо читаю… И ещё могу заикаться от волнения.

– Нет, – строго сказала главная тётенька в очках, – читать вслух там ничего не нужно. Там шумно. И интерактив будет в проходном зале. Стол, стулья вокруг. Надо будет занимать чем-то детей. А чтением вслух никого не займёшь…

– Но… – начала я.

– Но, – подхватил кто-то другой.

На этот раз я была уверена: голос не мой. Я выглянула из-за толстушки и обнаружила, что голос подал парень! Тот самый, который смеялся над моими жёлтыми щеками.

– Но вы сможете их рассказать? – спросил парень, обращаясь… нет, не только к моей маме, но и ко мне.

Мама молчала, как будто парень обратился только ко мне.

– Можем, наверное, – неопределённо сказала я.

– Помните, у нас спектакль кто-то показывал на прошлом фестивале? – спросил парень, обращаясь к темноволосой тётеньке. – Кузнецова, кажется… «Сказки про вредин». Их ещё в журнале напечатали, «Семья и школа», помните?

Я ткнула маму в бок. Она ткнула меня. Класс. У неё последний шанс! Но и им она не желает воспользоваться. Предпочитает тонуть в гордом одиночестве. Не мама, а Ди Каприо из «Титаника».

– Да, – сказала девушка с косами, – это было неплохо. На выступлении Кузнецовой никто, конечно, в обморок от восторга не падал, но вроде дети слушали.

– Да в обморок никто никогда не падает, слава богу, – пробурчала тётенька в очках, – ещё не хватало «Скорую помощь» заставлять там дежурить, у меня и без того хлопот полон рот. Вы сможете театрализовать свои сказки?

Это вопрос к маме.

– Нет, – отвечает моя мамуля громко и чётко, – у меня голос не тот. И от волнения он пропадает. И вообще говорить на публику я не смогу.

– А вы сможете? – спросил парень, глядя на меня в упор.

– Я? – растерялась я.

– Ага!

И что же мне было отвечать? Я ведь говорила! Предупреждала! У меня такой характер: всегда отвечаю на вызов. Поэтому я не ответила ничего другого, кроме:

– Да. Я смогу.

– Прекрасно, – сказала тётенька в очках и склонилась над блокнотом в чёрном кожаном переплёте, – записываю вас в программу. Дань, тоже внеси сразу.

Парень кивнул и снова уткнулся в ноут.

– Гениально! – сказала толстушка-соседка. – А Андерсен и правда запарил. Отличный автор, философия, глубина. Но – запарил.

Она махнула рукой, и шампиньон наконец-то упал с куска пиццы. Плюмс – на юбку, шмяк – на пол. На юбке осталось жирное пятно.

Я не ощутила никакого злорадства. Я сидела, оглушенная новостью.

Я, человек закрытый, интраверт, человек, которого не интересует толпа, а увлекает только саморазвитие, далёкий от тщеславия, человек, у которого расписана каждая секунда свободного времени, буду показывать спектакль?! Кукольный? Детям?! В каком-то проходном зале! Они будут проходить мимо, есть мороженое (или что они там едят на книжных фестивалях? Сэндвичи в виде книжек? Шоколадных Гарри Поттеров?) и не слушать меня, а я буду пыжиться и писклявым голосом говорить за маминых мышей, которые только и делают, что дают друг другу по головам и обзываются?

Мне надо будет пищать?! Но я уже год как учу говорить себя только ровным голосом!

Я пыталась уложить все эти факты в голове и даже не заметила, как закончилась встреча. Все встали, начали прощаться, а я всё сидела. Внутри меня бушевал тайфун.

Я не шут гороховый! А мышей маминых я вообще презираю! Как вообще получилось, что я согласилась? Кто виноват? Этот ушастый «классный» парень? Да с какого я перепугу решила, что он классный? Какая молния ударила мне в голову?

А вон и он, лёгок на помине. Поднялся, потянулся. Глянул в чашку, допил остатки кофе. Поставил чашку с лёгким стуком на стол, задвинул стул, сунул ноут под мышку и прямиком ко мне. Инстинктивно я прижала руки к щекам, чтобы загородить их от него. Но потом всё же отпустила. Хочет смеяться надо мной – пожалуйста! Вот они, мои щёки, жёлтенькие, как лимончики. Хохочи, приятель! Он действительно улыбнулся и спросил:

– Ну как вы, довольны?

У него был такой издевательский тон, что я протянула руку к столу, чтобы взять вилку моей соседки-толстушки и… Эх, жаль, унесла вилку официантка, которая пришла собирать посуду.

– Очень довольна, – мрачно сказала я, вложив в свой ответ все эмоции по поводу его «помощи».

Да, я могла отказаться. Сказать, что ни я, ни мама не готовы изображать из себя шутов или мышей, чтобы повеселить деток на фестивале. Но тогда бы выходило, что мы зря притащились на эту встречу, а хоть какой-то результат – лучше, чем ноль. И ещё… я – не мама. С поражениями не мирюсь.

– Слушайте, – замялся он, – а вы… телефон свой не оставите?

Ах вот оно что! Наш герой сделал доброе дело и алчет награды! Что ж, сейчас он её получит.

– Зачем вам мой телефон? – спросила я, хлопая глазами и изображая полную дурёху. – Разве вы организатор?

– Нет, но я подумал, может, приглашу тебя на чашку кофе, чтобы обсудить…

– Извините, – отчеканила я, – во-первых, мы не переходили на «ты». Во-вторых, моё расписание настолько плотное, что я вряд ли втисну туда ваше любезное предложение. Всего хорошего!

Вежливо улыбнулась, схватила маму за рукав и потащила к выходу.

Глава 4

Запах кофе

– Как всё прошло? – спросила бабушка, встречая нас в прихожей.

Я кивнула, мол, всё нормально. Пока мы шли домой, я усмирила тайфун внутри и немного успокоилась.

Проблема с выступлением висела надо мной, но, к счастью, её надо было решать не сейчас.

Я открыла сумку, чтобы убрать в неё ключи. Из сумки запахло кофе. Похоже, мы притащили запах с собой. Я поморщилась. Я не люблю кофе, а ещё не люблю посторонние запахи. Так что посторонний запах кофе для меня – двойная неприятность.

Мама с бабушкой смеются, что, будь моя воля, я бы поселилась в стерилизаторе, пила дистиллированную воду и спала бы в резиновых перчатках, но я правда люблю, чтобы от одежды пахло только стиральным порошком. Это ведь означает, что она чистая.

– Что-то вы не радостные, – заметила бабушка, переведя взгляд на маму.

Я с удивлением обернулась. Маме-то чего быть не радостной? За неё всё сделают чужими (моими!) руками, правда, непонятно, как.

– Ты с ним была очень резка, – заявила мама.

– С кем? – опешила я. – С этим парнем?

– Да. Ты могла бы ответить ему более вежливо. Всё-таки он нам помог.

– Его никто не просил – это раз. А во-вторых, мне надо было в благодарность выйти за него замуж?

– Ты всё утрируешь! – вскричала мама, которая никогда не утруждалась аутотренингами для сдерживания эмоций. – Зачем – замуж? Неужели нет более вежливой формы отказа? Можно было дать ему от ворот поворот, но другими словами!

– Это твоя работа – думать над другими словами и формами, ты у нас – сочинитель, – огрызнулась я, снимая пальто и принюхиваясь.

От пальто тоже пахло кофе. Странно, оно ведь висело в гардеробе. Может, вредина-гардеробщик отомстил мне за то, что я не пустила с ним маму, и обрызгал моё пальто кофейным освежителем воздуха?

– Нас зовут замуж? – переспросила бабушка.

– Вас обеих – точно не позовут, таких вредных и упрямых! – выпалила мама и скрылась в кухне.

– А ведь я собираюсь ей помогать с выступлением, – пробормотала я тихо.

– С каким выступлением? Пойдём ко мне – расскажешь?

– Сейчас, – пообещала я и выскочила на балкон, чтобы на плечиках развесить и проветрить своё пальто.

Заодно вытащила из кармана остатки резинового мячика. Надо будет выкинуть. Но мусорное ведро на кухне, а там мама. А её я сейчас хочу видеть гораздо меньше бабушки, которая обладает способностью успокаивать меня не хуже резинового мячика.

– Ого, – протянула бабуля, когда узнала, что я должна буду на фестивале показать какой-то «парад-карнавал» маминых мышей, – и как ты собираешься справляться?

– Не знаю, – буркнула я, – пока ни одной идеи.

Но я ощущала, как моё недовольство испаряется…

Так всегда бывало, когда я попадала в бабушкину комнату, устраивалась в кресле, покрытом лоскутным одеялом. Памятное одеяло, между прочим. Бабушка попросила всех своих друзей дать ей по лоскуту определённого размера и сшила из них такое вот покрывало, каждый фрагмент которого напоминает ей о друзьях, хотя многих из них уже нет в живых.

«Многих», – повторила я про себя и дёрнула плечами, чтобы отогнать грустное воспоминание, не позволить ему проникнуть в мою душу.

Комод у бабушки был заставлен коробочками и шкатулками разного размера. В них хранились стеклянные шарики, бижутерия, просроченные лотерейные билеты, старые открытки с видами городов и заколки, которые бабушка носила в молодости. В детстве я обожала открывать эти шкатулки и разглядывать «сокровища».

Сейчас я протянула руку к одной из них. В ней бабушка хранила наши с ней любимые конфеты, которые делала сама. У неё есть проблемы с уровнем сахара в крови, и сладкое ей не особо разрешается, но вот эти конфеты можно. Бабушка режет мелко апельсиновую цедру и заливает её растопленным горьким шоколадом. Получаются неровные, но вкусные конфеты. Я люблю сладкое, но всё «полезное» сладкое, то, что диабетики едят – противное. А тут – и вкус отличный, а главное – фигура не портится, все знают, что горький шоколад можно даже на диете есть.

Единственное, что мне не нравилось у бабушки в комнате, так это коллекция париков. Пять париков с волосами разной длины и цвета хранились за шкафом в специальном чемоданчике, каждый обмотанный бязью, чтобы не электризовался, и уложенный в свой пакетик. С того места, где я сидела, чемоданчик не было видно, но я знала, что он там, и это меня расстраивало.

Они напоминали мне о той истории.

– Ну, мышей я тебе свяжу, – сказала бабушка, – или сделаю из папье-маше, а вот всё остальное… Мимика, речь, интонации героев… Да и выступать ты у нас вроде не мастер.

Я надкусила конфетку и закивала. Бабушка понимала меня.

– Но я тобой горжусь, – продолжила она, – и очень благодарна за то, что ты помогаешь маме. А что у нас там с замужем?

Я пересказала бабушке диалог с парнем, и, странное дело, сейчас, заново переосмысливая всю ситуацию, я поняла, что действительно зря нагрубила ему.

– Мне кажется, – начала бабушка, – мама в общем-то…

– Права, – вздохнув, закончила я, – но у меня есть оправдание! Мой мячик для снятия стресса лопнул!

Я протянула бабушке несколько оранжевых резиновых кусочков.

– Но зря мама беспокоится, что из-за моей грубости отменят выступление. Никто меня не слышал, – сказала я.

– Так не годится, – покачала головой бабушка, – а если в порыве злости ты кого-нибудь укокошишь? Тоже свалишь на мячик? Порвался он, понимаете ли. «Но зря вы беспокоитесь, что у вас грязновато, пятно кровавое на коврике, труп под кроватью, совершенно зря! Я сейчас всё быстренько приберу». Так?

Я хихикнула.

– В общем, надо найти его и извиниться, – вынесла решение бабушка.

– Где я буду его искать? – удивилась я.

– В Интернете.

– Я не знаю, как его фамилия, только одно имя. И я не зарегистрирована нигде, кроме «Контакта».

– Вот и посмотри в своём «Контакте»!

– Бабушка, я там только по делу! У нас группа из маткружка задачи выкладывает. Не буду я там никого искать. К тому же, как я это буду делать без фамилии? Знаешь, сколько в мире людей с именем Даня? А самое главное, бабуль, я не хочу его искать. Я согласна, я ему нагрубила. Но это справедливо. Потому что вот смотри. Я согласилась изображать театр по маминым сказкам, так? И получила от той же мамы по башке! Вот и он. Помог нам. Получи по башке! Инициатива наказуема. Такой закон, такая аксиома. Жизнь – не шуточки.

– Ты не права, Верочка, – вздохнула бабушка, – но спорить с тобой не стану. Пусть тебе жизнь объясняет, лучше учителя не придумаешь. Я просто буду надеяться, что он придёт на твоё выступление на этом фестивале.

– Бабушка! – фыркнула я. – Поверь мне, к фестивалю он абсолютно всё забудет. И меня, и мою грубость. Он из таких, знаешь… красавчиков. Внешне не очень симпатичный, но обаятельный! Из тех, кому всё легко достаётся. Так что не повредит ему тоже иногда получить по башке. Может, это твоя жизнь его так учит. Просто моими словами.

Я лукаво улыбнулась, но бабушка только покачала головой.

– Надо придумать всё так, чтобы ты выступила достойно, – сказала бабушка, сменив тему, – лучше всё-таки папье-маше, оно солидно выглядит. Попробую вспомнить, как мы его варили, я иногда помогала Любе. До того, как она вышла на пенсию. Помнишь, она же работала художником по костюмам в Театре Натальи Сац и…

Бабушка оборвала себя на полуслове. Посмотрела на меня внимательно.

А я посмотрела за шкаф и словно увидела парики. Два блондинистых, два тёмных и один рыжий, с проседью. Даже ощутила запах антистатика, которым бабушка пшикает их, пока меня нет дома.

– Помню, – с трудом сказала я.

– Вера…

– Что?!

Я опять рассердилась. На себя на этот раз. Почему эмоции берут надо мной верх? Или сегодня день такой?

– Вера, я думала, что всё в порядке.

– Всё в порядке!

– Ты всё ещё винишь себя? Переживаешь? Отвечай.

Тон бабушки был твёрдым, выражение лица – требовательным настолько, что я не смогла противостоять. Я словно увидела в ней саму себя, а как противостоять самой себе?

Я отвернулась к окну. Мрачное небо, ветер качает деревья. Наверное, сейчас ливанёт. Самое время мамуле надеть что-то парадное и отправиться на речку в поисках вдохновения, чтобы с триумфом завершить мой паршивый денёк.

– Я не переживаю.

– Но…

– Просто я не должна была приводить туда Олега. Не надо с этим спорить.

– Вера! Верочка моя! Мы ведь говорили тысячу… три тысячи… сто тысяч раз! Тут нет твоей вины! И его вины тоже нет! Это просто совпадение! Обычное, обычнее не бывает! Стала бы я одобрять твои поездки, если бы хоть краешком сердца ощущала хоть грамм твоей вины! А?!

– Нет, конечно, бабушка, ты права, – пробормотала я, – я тоже так считаю, просто иногда накатывает. Пойду-ка я смою желтизну с щёк. Насчёт фестиваля – ещё обсудим.

– Возьми ещё шоколадку!

Я изобразила самую искреннюю улыбку, на которую была способна.

– Спасибо, бабуль, больше не хочется. Сама знаешь, горького шоколада много не съешь. Это его плюс.

На самом деле мне и правда больше не хотелось шоколада…

В ванной я долго тёрла щёки мылом. Обычным хозяйственным. Тёрла так, словно собиралась протереть в них дыры до зубов. Потом насухо вытерла полотенцем. Тёрла его грубой, как говорит бабушка, «вафельной», стороной. Мне было больно, но очень хотелось, чтобы эта боль заглушила ту, что внутри. Я соврала бабушке. Боль накатывала не иногда. А практически постоянно.

Вдруг я снова ощутила запах кофе. Опять? Да сколько можно?! У нас тут, что ли, фабрика по производству арабики?!

А, это от одежды. Снять, срочно снять! Надеть чистое, пахнущее порошком домашнее платье. Выкинуть из головы и кафе, и «классного парня», и грустные воспоминания. Навести, в конце концов, порядок в своей голове. А то с момента, как мы с мамой вышли из дома, никакого порядка там не наблюдалось!

Я отправилась в комнату, стащила джемпер, пахнущий кофе, кинула на стул. Надела платье и села к компу.

Лучше всего порядок в моей голове помогают навести математические задачи. Члены группы «Вконтакте» наверняка выложили сегодняшние, которые решали онлайн всем кружком, вместе с ответами. Ответы я, конечно, смотреть не буду, сначала всё решу. А некоторые дураки сначала смотрят ответы, а потом подгоняют под них решение задач. Но это сразу видно, просто даже по ходу решений, которые они выкладывают. Не понимаю только, в чём смысл тогда математический кружок посещать. Для престижа, что ли?

– Дав-вай! – поторопила я «Контакт», который не желал признавать мой пароль с первого раза.

Впрочем, я его понимаю, у меня такой сложный пароль, что он не всем по зубам. Но это не повод не пускать меня «Вконтакт», а самое главное – в математическую группу! Да ещё и в тот самый момент, когда моя голова так нуждается в порядке!

«У вас одна заявка в друзья».

Я хмыкнула. Ребята из кружка быстро просекали, что я в нём – одна из самых умных, и спешили зафрендить меня. Только зачем? Я всё равно никому не помогаю. Меня интересует саморазвитие, а не развитие других.

Я нажала на «заявку». Чем быстрее от них отделаешься, тем быстрее можно будет приняться за задачи. Я нетерпеливо забарабанила пальцами по столу. Бросила взгляд на джемпер. Ветер, дувший из форточки, донёс до меня запах кофе. Надо было сразу кинуть его в стирку, эх.

«Заявка» открылась, и я подпрыгнула на стуле.

С фотографии на юзепике на меня смотрел Даниил Белых собственной персоной.

Смотрел-смотрел и словно увидел. Потому что на моём экране возникло новое сообщение. От него.

«Здраствуйте?»

Глава 5

Потанцуешь со мной в мире моих фантазий?

Конечно, он меня не видел. Просто рядом с моим юзерпиком горела светло-серая надпись «online». И я решила, что ничего не потеряю, если отвечу:

– Здравствуйте.

– Рад Вас видеть, – написал он и добавил, – «видеть».

Я послала смайлик и спросила:

– Как Вы меня нашли?

Сама тем временем открыла его профайл. Пусто! Никакой информации. Хм… Тем временем от него уже пришёл ответ. Так быстро отвечает, словно ни с кем, кроме меня, не общается.

– Через фейсбук.

– Меня нет на фейсбуке.

– Вас нет. Есть Ваша мама. Я нашёл её страницу, прочёл там, что у неё есть дочь Вера. Ну и пробил «Вера Розанова» по всем сетям. А Вы оказались тут! Да ещё и онлайн.

– Совпадение.

– Как и то, что мы учимся в соседних школах.

– Вы в какой?

– В 79-й.

– О, у вас, говорят, физика сильная.

– Понятия не имею. Вы отличница?

Я послала смайл. Пусть понимает, как хочет.

– Мне надо идти, – написала я, – уроки. И ещё у меня завтра йога с утра.

Сама не знаю, зачем я написала про йогу. Видимо, захотела впечатление произвести.

– Йога? – заинтересовался он. – Где?

– На Полянке.

– Ого!

Он прислал смайл с вытаращенными глазами. Я улыбнулась. Сработало!

– И как Вы туда добираетесь? С двумя пересадками?

– Да.

– Вы меня пугаете, Вера. Вы меня уже испугали тем, что отлично учитесь. Да ещё и йога.

– В шесть утра, – отметила я.

– Вы…

– Монстр? Да, мама тоже так говорит.

– Нет, удивительная. Вер, прежде чем Вы уйдёте готовиться к полёту в космос, можно вопрос? Я просто кое-чего не пониманию.

– Да, – написала я, догадываясь, о чём он спросит.

– Почему Вы были так недовольны, когда я предложил сделать Вам спектакль?

– Потому что мне не хочется выступать.

– Так отказались бы!

Я задумалась.

– Знаете, – начала я, – есть такое слово… «challenge».

– Вызов?

– О, хорошо знаете английский?

– Да нет, у меня тут гугл-переводчик под рукой. Шутка. Да, у нас не только физика сильная в школе.

– Так вот, для меня это был вызов, я его приняла. Но это не значит, что он мне нравится. Как-то так.

– Понял. Вопросов нет.

Я закусила губу. Ну вот, опять нагрубила! А вообще-то был же план извиниться.

– Даниил…

– Лучше Даня… Не люблю я эти писклявые «ииии».

– Даня, на самом деле, это была хорошая идея. И извините, что так резко отказала с телефончиком. Просто не представляю, как я буду делать какой-то спектакль. Я же не Петрушка.

– «Ты дочь революционера, а кривляешься, как Петрушка!» – откуда это?

– «Динка»! Ты что, «Динку» читал?!

И тут же вскрикнула: «Ой». И написала: «Упс».

– Если бы я был злопамятный… – написал он.

– Простите…

– Но я не злопамятный! И давай уже на «ты», а?

– Ладно. Если ты читал «Динку», с тобой можно и на «ты».

– Я не помню, – признался он, – просто в памяти всплыло.

– Как можно не помнить «Динку»? Там три сестры было: Динка, Алина и Мышка.

– А, Мышка! Лёнька ещё, да?

– Точно! Как же круто, что ты читал «Динку».

– Слушай, ну мы же книжные дети. В смысле, твоя мама пишет книжки.

– А твоя?

– В «Переплёте» работает. Знаешь такой журнал о детской литературе?

– Да, конечно.

– Мама была на той встрече в кафе.

– Такая тёмная, в очках?

– Нет, это Марина. Она организатор детской программы и мамина подруга. Я ей помогал составлять список мероприятий. Я всю жизнь по этим фестам болтаюсь. И читаю. И мама читает всю литературу подряд: и взрослую, и детскую. И мне в детстве читала очень много. Наверное, и «Динку» твою.

– Хочешь сказать, тебя перекормили книгами?

– Нет, я люблю читать.

Я выдохнула. Я тоже читаю с детства очень много и по-прежнему люблю это дело.

– А кто у тебя любимый? – спросила я. – Стефани Майер?

– У-у-у-у, нет! Только не вампиры! Я их боюсь!

– И я!

– Вообще я в детстве любил Крапивина. Там нормальные приключения.

– А сейчас?

– Сейчас у меня на столе Довлатов. «Чемодан». А у тебя?

Я молча смотрела на экран. А потом одним пальцем набрала:

– И у меня.

– Врёшь?

– Зачем?

– Удивительно, да?

– Ага.

– Слушай, а к разговору о совпадениях. Мы же раньше могли познакомиться, на каком-нибудь книжном фестивале. Или на фестивале мультиков в Суздале.

– А ты ездил в том году?!

– Да. Ты тоже? Ну, я так и знал. А тебе какой мульт больше всего понравился?

– Не помню, – призналась я, – хотя, нет, погоди, там был один, про старые игрушки на чердаке, не помню, как называется!

– Это мульт Ивана Максимова! Надо писать, что он мне тоже больше всех понравился?

– Не надо, догадываюсь.

– У него ещё классный «Болеро», посмотри на ютьюбе. Надо же, сколько у нас совпадений. Такого не бывает. Слушай, а давай попробуем одновременно ответить на какой-нибудь вопрос? Так, чтобы не думая. Например, какое у тебя любимое время года?

– Весна.

И тут же от него пришёл ответ: «Весна». Секунда в секунду с моим, я проверила, «Контакт» время выставляет.

Я послала смайлик, он тоже. Тоже секунда в секунду.

Тогда я дописала:

– Только ранняя!

И он тоже! Тоже приписал:

– Только ранняя.

– Эй! – написала я сердито. – Хорош повторять-то!

– Я не повторяю! Клянусь, я не видел, что ты написала! Просто я аллергик, когда всё начинает цвести, я обнимаюсь с кондиционером.

– Я тоже аллергик, – написала я, – меня всё детство водили к гомеопату.

– На Белорусской?

– Да…

– Ольга Петровна? Краснова?

– Да!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

– Классно, да?

– …

Я послала многоточие. А что тут ещё скажешь?

– Значит, мы могли познакомиться ещё в детстве, – заключил Данька, – лучше, наверное, не продолжать вспоминать, иначе выяснится, что мы ходили в один детсад и писали в один горшок, и я буду… ммм… смущён!

– Давай тогда о чём-то другом из детства, не о горшках! Ты был послушным ребёнком?

«Вконтакте» те сообщения, которые прочли, становятся белыми, а те, которые не читали, остаются синими.

Моё оставалось синим минуту, другую. «Ещё с кем-то болтает», – сообразила я и написала:

– Ну, я пойду?

– Погоди, – мгновенно ответил он, – я смотрю твои аудиозаписи. Они на восемьдесят процентов совпадают с моими. А ты правда любишь «Нувель Ваг»? Или так, потому что модно?

– Правда, конечно.

– А тексты понимаешь?

– В общем – да.

– Я люблю, когда они поют:

Won’t you dance with me

In my world of fantasy?

– Перевести?

И тут же, не дожидаясь моего ответа, перевёл:

– «Потанцуешь со мной, в мире моих фантазий?»

Мурашки побежали у меня по рукам, ногам, спине. Я понимала, что это всего лишь песня, но…

– У них вообще прикольные песни, – бодро продолжал разглагольствовать Данька, – наверное, не очень подходят, чтобы при первом знакомстве цитировать, но сейчас уже час ночи…

– Сколько-сколько? – не поверила я.

Точно! Час! Я что, сижу тут уже несколько часов?

– А ещё мне нравится у них «Я кое в кого начинаю влюбляться», слышала? Сейчас пришлю тебе ссылку. Слушай, а почему ты в этом «вк» отвисаешь? Почему не на «фб»? Там публика помоднее.

– Я не «отвисаю» тут. У нас тут группа математического кружка. Обсуждаем решения задач. И мне не нравится фейсбук. Там все только и делают, что хвастаются фотками друг перед другом.

– А тут – нет?

– Я тут – по делу!

– Понял-понял, вопросов больше не имею.

Мы продолжали разговаривать ещё долго, пока он не написал:

– Погоди, я перейду с компом в кровать. Только никуда не уходи! И напиши мне свой телефон на всякий случай, пожалуйста.

Я и не могла уйти, если бы хотела. Разговор с ним затягивал, как водоворот. У меня в жизни не было такого собеседника, чтобы можно было поговорить на любую тему, и чтобы он так сильно был похож на меня, и чтобы каждое слово, которое он скажет, было мне интересно. Я боялась даже шевельнуться, а не то чтобы встать. Шевельнуться и потерять контакт с ним.

– У меня может сесть батарейка, – предупредил он.

– Ничего страшного, зато в конце концов оторвёмся от диалога, – сопроводив фразу смайликом, написала я.

– Знаешь, я от тебя не могу оторваться.

– Я тоже, – призналась я.

В жизни бы не сказала такое парню вслух! Но тут, да ещё и в такой час!

Руки у меня были холодные и влажные. Ноги – закоченевшие, несмотря на носки, которые я натянула, не отрывая взгляда от экрана.

В голове – полная ясность и полный туман. Ясность по поводу того, что происходило «Вконтакте». Туман – по поводу всей остальной моей жизни. И сейчас, когда граница между сном и реальностью расплылась, я решилась на самый важный вопрос:

– Дань… Скажи мне, неужели жёлтые щёки – это так смешно?

Он молчал.

Я нервно потёрла руки, замерев в ожидании ответа.

Но ответа не приходило.

«Он обиделся? Разозлился?» – заметались у меня мысли.

Но он всё молчал и молчал, а потом вдруг значок «online» возле его юзерпика исчез.

Глава 6

Барьеры и девизы

Я неслась на йогу, как… не знаю, это мамина работа сравнения подбирать. Угорелая? Сумасшедшая? В общем, я сбила с ног двух милых тётенек на эскалаторе в метро, а один дяденька крикнул мне вслед:

– Эй! Осторожнее, психованная!

Правда, моя бешеная скорость сыграла со мною злую шутку. Я выскочила на «Менделеевской», чтобы сделать пересадку на «Новослободскую», и бросилась к лестнице, ведущей к переходу, не заметив, конечно, знака «перехода нет». Со мной ещё поднялось человек пять таких же торопыг. И мы, поднявшись, дружно обнаружили, к своему разочарованию, что между нами и эскалатором – железный барьер. Кто-то сиганул через него, но я, конечно, вернулась обратно. Я ехала на йогу всё-таки, а не на соревнования бешеных кроликов.

Когда я ворвалась в раздевалку спортивного комплекса, то поняла, что занятие уже началось. Началось недавно, всего минут пять назад. Меня бы пустили, конечно, если бы я быстро-быстро переоделась, но я поняла: сил на быстрое-пребыстрое переодевание в спортивный костюм у меня нет.

Я опустилась на скамейку. И закрыла глаза. Тут же замелькали фразы из «Вконтакте». «Потанцуешь со мной в мире моих фантазий?» «Мне нравится всё, и то, что нас сближает, и то, что разъединяет». «Я не могу от тебя оторваться». «Мы могли познакомиться ещё в детстве!»

Ничего, что я опоздала на йогу. Зато наконец-то не опоздаю в школу. А то всё время прибегаю впритык, часто после звонка, хорошо, по вторникам-четвергам у нас русский, а русичка – бывшая мамина одноклассница, а то бы мне каждый раз требовался новый мячик для снятия стресса.

Так что надо подниматься и топать на русский. К счастью, домашку я сделала ещё на выходных, я из тех людей, кто всё делает заранее, и вот наконец-то настал день, когда я могу насладиться преимуществами такого подхода.

Я зевнула. А ведь мы и правда могли встретиться в детстве. Он, наверное, симпатягой был, в детстве торчащие уши смотрятся довольно мило…

Так, надо подниматься и…

Кто-то тронул меня за плечо. Я открыла глаза. Тренер по йоге. А где остальные участники группы?

– Может, вам перейти в более позднюю группу? – участливо спросила она.

Я глянула на часы. Боже мой! Вот почему в раздевалке нет никого из группы, а шкафчики открыты и окна распахнуты для проветривания. Половина восьмого! Все ушли!

Я подскочила. Снова бежать! Даже быстрее, чем сюда, на йогу. Потому что русский не прогуляешь просто так. Да и глупо – с выполненным домашним заданием.

Я помчалась к метро, снова толкая полусонных прохожих, и, разумеется, опять выскочила в тот переход, где перехода на самом деле нет. Не понимаю одного – почему они повесили этот знак где-то высоко над головой? Кто ходит с высоко поднятой головой в семь утра?

Нет чтобы поставить железные заслонки, которые снова преградили мне путь к нужному эскалатору, внизу, у подножия лестницы? Перепрыгнуть, что ли? Нет, слабо…

В этот момент в кармане куртки у меня пикнул телефон.

«А у кого были жёлтые щёки? Прости, вчера тупо заснул».

Я возликовала: он не заметил жёлтых щёк в кафе! Он улыбался мне просто так! Была бы я сейчас в кафе, расцеловала бы всех: и строгую тётеньку в очках, и ту, что с косами, и толстушку, обгрызающую корочки на пицце, и Даньку заодно (его – дружески! В щёки!). И даже гардеробщика.

Все пятеро показались мне страшно милыми. А поскольку никого из них рядом не было, всё, что мне оставалось сделать – это… правильно! Перепрыгнуть через заборчик.

Я, правда, его чуть не свалила. И вахтёрша на меня разоралась. Но я попала на нужную мне сторону и прошептала: «Я беру барьеры. Всегда».

До школы я добежала, но на уроках всё слушала вполуха. И смотрела на доску, учебник и одноклассников – вполглаза.

В этот день всё, о чём шла речь на уроках, всё, к чему я прикасалась, всё имело отношение к Даньке. Я завязывала кроссовки на физре и думала: «А какие у него?» Я покупала пиццу с грибами в столовке и думала: «А какую любит он?» Я смеялась над шутками одноклассников и ставила себе крестики в тетрадке: не забыть вечером пересказать Дане. Я сказала Наташке, сидящей за мной, «спасибо» на её «Крутейшая у тебя, Верка, косища!» и жалела, что Наташкиных слов не слышит он (не станешь же пересказывать, хвастаться глупо).

В конце концов уроки закончились, и я побрела в сторону дома. Я всегда устаю после уроков, но потому, что выкладываюсь на все сто, отвечая на вопросы и решая задачи. Данька угадал, я круглая отличница, у которой давно не было не то что «троек», а даже «четвёрок»!

А сегодня я даже не помнила, о чём шла речь. А, нет, кое-что помнила. Помнила, как заснула на химии прямо на учебнике. Хорошо, Тамара Семёновна не заметила, но кое-кто из ребят видел. Я поморщилась. Тьфу. И смешно, и глупо.

Вообще странный был день. Непохожий на мои обычные. Ни капельки не похожий. Я никогда никуда не опаздываю, не плаваю на уроках (а уж тем более не сплю!), не витаю в облаках и не сижу в Инете до утра. К чему всё это? Неужели я…

Я остановилась.

Нет, только не это.

Да, Вера, кажется – это. Поздравляю тебя, моя дурочка. Ты влюбилась.

Эта мысль вызвала во мне разные эмоции. Я влюбилась, это прекрасно. Но последний раз, когда я это сделала, всё закончилось кошмаром.

Спокойно, спокойно. Тогда всё вышло из-под контроля. Я поддалась эмоциям. Я не должна была приводить туда Олега. Да, мне хотелось поделиться с ним своей тайной, но я была глупенькая, мне казалось, что то, что нравится мне, должно понравиться и ему.

Но теперь я гораздо умнее. Теперь, во-первых, я никогда не расскажу Дане, куда я езжу каждую субботу. Во-вторых, он не узнает об Олеге. В-третьих, похоже, то, что я влюбилась, начинает мешать моей обычной жизни.

Спокойно!!

«Держать эмоции в себе, держать эмоции в себе», – пробормотала я свою любимую мантру.

О’кей, доктор, какая у нас проблема? Мы влюбились и теряем контроль над своей жизнью. Какие наши действия? Взять жизнь обратно под контроль – вот какие.

Жизнь и мои эмоции, все, какие есть.

Не позволять им мешать ходу моей жизни. Это же просто очередной барьер. А какой у меня второй девиз? Правильно, я всегда преодолеваю барьеры.

Итак, забыли о Даньке на день!

Ну или хотя бы до вечера. План таков: дом, обед, уборка в комнате, стирка (и то, и другое я считаю за отдых, голова же отдыхает!), дальше – уроки, маткружок и немного йоги на ночь. Будет, конечно, непросто сначала залезть на страницу маткружка «Вконтакте»; а только потом проверить, нет ли Дани. Ну ничего, я сильная, справлюсь как-нибудь. Мне поможет йога. Ведь ею просто необходимо будет заняться вечером – я же пропустила одно занятие. Или я – не я. Ибо третий девиз Веры Розановой – ни дня без йоги.

Я дошла до дома. Сняла пальто, сбросила сапоги, прислушалась. Бабушка у соседки. Мама где-то бродит в поисках вдохновения. Я на секунду зажмурилась и бросилась к компу.

Глава 7

На что похожа любовь?

Пока я вводила пароль «Контакта», в ладонях покалывало от волнения.

Ну… Ну?!

«Даниил был в Сети три часа назад».

Я подождала немного. Его не было.

Что ж, это явно можно расценивать как знак свыше. Сама Вселенная нашёптывает мне: «Вера… принимайся за уборку… за стирку… не забудь кинуть в машину мамины заляпанные брюки…»

Я поднялась со вздохом. Сняла со стула блузку, которую вчера так и не донесла до бака с бельём. От неё по-прежнему пахло кофе. Я вдруг прижала её к губам. И осознала, что запах мне нравится.

Глянула на экран. Данька по-прежнему оффлайн. Я беспомощно огляделась. Неужели мне сейчас надо будет поднимать с пола какие-то вещи и думать, куда их класть? Нет, на это явно нет сил. Я покачала головой. Снова глянула на экран. Сняла с полки учебник по истории. Может, история приведёт меня в чувство?

Но сколько бы я ни вчитывалась в параграф, смысл его до меня не доходил. У меня внутри произошло какое-то раздвоение. Одна половинка жаждала увидеть Даню онлайн, а лучше – живьём, погрузиться в завораживающий разговор, который нет сил закончить… Другая с ужасом взирала на происходящее, понимая, что контроль утерян, что эмоции несутся снежной лавиной, но куда? Куда?!

Не выдержав, я отшвырнула учебник. Подошла к столу, взяла термос с зелёным чаем, который всегда держу под рукой. Хотела было налить в чашку, но вовремя обнаружила в ней бабушкину конфету. Бабуля решила сделать мне сюрприз, это очень трогательно.

Правда, вряд ли она хотела, чтобы я ела апельсиновую цедру в горьком шоколаде до обеда, но мне сейчас очень кстати было бы ощутить бабушкину поддержку. Потому что я хотела разобраться в себе. Я хотела понять…

С чашкой чая в руке, накинув на плечи любимый голубой палантин, расшитый прозрачным стеклярусом, я вышла на балкон.

Наверное, я была похожа на персонаж любовного романа Даниэлы Стил, но почему бы не повоображать немного, когда ты осталась наедине с собой?

За окном октябрьский ветер трепал оголившиеся верхушки деревьев, и только за одну из них храбро цеплялся крошечный зелёный листик.

Я отхлебнула чай, подражая героиням Стил. Где я читала её книги? Ах да, по субботам, в ожидании, пока они вернутся с обеда.

Не сводя глаз с листка, я задумалась: на что похоже то чувство, которое я ощутила? О’кей, мы назовём это любовью, но любовь – это слишком общее понятие. Мне казалось, что если я найду более точное определение, то и эмоции будет легче взять обратно под контроль.

Больше всего моё чувство напоминало сочинение на любимую тему. Вообще я сочинения терпеть не могу писать. Это занятие кажется мне бессмысленным, учителя называют «нашими сочинениями» просто подборку мыслей, которые сами же продиктовали нам на уроке. Попробуй отступи от канонов! Признайся, что считаешь Базарова нелепым, а Наташу Ростову – глупой. Больше всех меня всегда раздражала Катерина у Островского – надо же было настолько дать волю чувствам, чтобы довести саму себя до самоубийства. Ну просто верх глупости, на мой взгляд.

Однако, как-то раз нам дали довольно странную, но любопытную тему. «Если бы у меня была прошлая жизнь, кем бы я в ней был?» Не знаю почему, но эта тема задела меня. Её ещё и на дом дали. Целый вечер я провела, придумывая себе прошлые жизни. Столько профессий перебрала! В конце концов остановилась на журналистике. Я была бы журналистом в эпоху застоя. Писала в своей газете правду и только правду, а власти бы преследовали меня, бросали в тюрьму, пытали и мучали, но это всё равно не сломило бы мой дух, и я продолжала бы «глаголом жечь сердца людей»! Я помню, сколько радости я испытала, описывая в подробностях свою «прошлую жизнь», такую непростую, но счастливую. Я грезила своим сочинением весь вечер, и то, что я испытывала сейчас, было очень похоже на то, что я чувствовала тогда. Увлечение, страсть, потеря контроля над собой.

А ещё любовь похожа на игру. Детскую. Помню, когда мама пришла в детский сад читать свои сказки про мышей, я сидела в зале вместе с детьми и воспитателями. А двое мальчишек лет четырёх скучали-скучали, а потом достали из карманов по машинке. У одного обычная, белый «Мерседес», у другого – полиция. И принялись играть в «поимку вора».

Врослые и шипели на них (мол, тихо! Писательница настоящая приехала!), и толкали в спину, а пацанам – всё равно! Знай себе играют и исподтишка улыбаются друг другу.

Так и любовь… Пусть кто-то шипит (даже если этот кто-то внутри тебя!), кто-то недоволен («Иди стирай мамины брюки, Вера!»), но ты увлечён настолько, что забыл о времени, забыл о приличиях, и знай только играешь в свою игру, и тебе кажется, что она не кончится никогда…

Я допила чай, поплотнее закуталась в палантин. А неплохо придумала эта Стил: выставлять героинь на воздух в палантинах и с напитками в руках. Довольно уютно.

Меня немного успокоило то, что я разложила свои чувства по полочкам. Может, вообще завести дневник, куда записывать коротко – на что похожа любовь, пытаться находить ей определения, пытаться понять, что она такое, и таким образом держать себя и свою жизнь в руках?

Я окинула взглядом коробки, громоздившиеся на балконе. Свои вещи я сортировала так же, как и чувства. Иначе с моей мамочкой сойдёшь с ума. Она же всё время ездит по разным книжным фестивалям и выставкам и притаскивает оттуда кучу ерунды: какие-то колокольчики, огромные матрёшки, блокноты всех цветов и мастей, о книгах вообще молчу!

Совсем ненужные вещи я безжалостно выбрасываю. Нечего копить дома отрицательную энергию! А вещи, которые вообще не используются, но в принципе могут пригодиться, укладываю в коробки и подписываю несмываемым маркером. Сейчас мой взгляд задержался на коробке с надписью «блокноты».

Я присела на корточки, распахнула коробку. Так, посмотрим. Блокноты с шелкографией, записные книжечки из пальмовых листьев и папируса я сразу отложила в сторону. Как говорится, «вещи красивые, но бесполезные».

Мне требовалось что-то маленькое, чтобы таскать с собой в сумочке или даже кармане, а половину моего кармана и так обычно занимает мячик для снятия стресса!

Вдруг я наткнулась взглядом на крошечный прямоугольный блокнотик. Маме подарила его её лучшая подруга, тоже Вера, как и я. На нём было написано «flipbook blank», и предназначался он для того, чтобы делать мультики. В уголке рисуешь крошечные картинки, каждая чуть-чуть отличается от предыдущей. А потом зажимаешь большим пальцем правый нижний угол и быстро листаешь – вжик! И перед глазами начинает мелькать мультик. Мама, а может, и её подруга уже успели накорябать какой-то мультик про машинку, которая лезет на горку всё выше и выше.

Отличная идея. Я похожа на такую машинку. Лезу и лезу на любую гору. Я взяла в другой коробке простой карандаш, уселась на первую, с блокнотами, и написала на первой страничке флипбука:

«Любовь похожа на сочинение. Любовь похожа на игру».

…Листик по-прежнему крепко держался, как ветер ни пытался его сдуть. «Держись! – подумала я. – И я буду держаться. Чтобы не получилось, как в тот раз».

Когда я вернулась в комнату, на экране горели четыре чёрных прямоугольника, один над другим. Сообщения от Даньки.

Не заметив, что зацепилась палантином за гвоздик в проёме балконной двери, я рванулась к экрану.

Я глянула на дырку. Даниэле Стил это бы не понравилось. Я покачала головой, сбросила палантин, который так и повис на гвоздике, и плюхнулась на стул перед компом.

Очнулась я часов в десять вечера.

Смутно припомнила, что в комнату заходила мама, заглядывала бабушка. Точно бабушка заходила, на гвозде палантина не было, значит, она забрала его, чтобы заштопать, да и сама балконная дверь была крепко прикрыта, чтобы не дуло.

В животе у меня забурчало. Выходит, я не обедала! Но почему они меня не оторвали от экрана? Не заставили есть? Что я им такое сказала, что они позволили мне болтаться «Вконтакте» весь день?

Может, я им соврала?!

Я ведь стараюсь избегать вранья. Но раз уж я уже что-то соврала маме и бабушке и продырявила сегодня не только палантин, но и свою карму – враньём, может, и ничего, если я совру ещё раз и напишу в маткружке, что я заболела?

Я ведь и правда заболела – любовью. Вот ещё на что похожа любовь! На болезнь!

Впрочем, это уже похоже не на моё открытие, а на надписи с фантиков к жвачке «Love is…»

Итак, я написала в маткружке, что заболела (не уточняя, чем!), торопливо поужинала своим обедом, наспех накорябала домашку по физике и алгебре (какое счастье, что английский был сделан ещё на выходных!) и решила лечь спать. На комп даже не смотрела. Вдруг телефон пикнул. Эсэмэска! От Даньки!

«Пошли в субботу в ЦДХ на выставку?»

«Прости, в субботу занята», – с сожалением ответила я.

«Воскресенье?»

«Да!»

«ОК. Хотел спросить, а ты какой больше всего любишь сок?»

Я ответила и легла в кровать, ведь спать всё-таки хотелось. Однако от него приходили всё новые и новые вопросы, он снова не мог оторваться от меня, как вчера! А я – от него!

От бытовых вопросов про сок мы перешли к философским («Как думаешь, ты хороший друг?»).

И хотя мы договорились не удивляться совпадениям, а воспринимать их как должное, всё равно я продолжала удивляться и ощущала его удивление тоже.

В час ночи он вдруг предложил: «А выходи «Вконтакт»?» Это было сумасбродством, но я вышла.

Там Данька совершенно неожиданно стал рассказывать про родителей, как он любит маму, и как ему не нравится отношение к ней отца, что тот зарабатывает кучу денег, и мама может заниматься своим журналом, но при этом у него проблемы с алкоголем, и очень страшно, когда отец начинает кричать.

Это было странно, мы виделись всего один раз в жизни, а он вдруг так доверился мне. На такое доверие тоже хотелось ответить искренностью, и я рассказала ему, что у меня вообще не было никакого отца, мама никогда не говорила, кто он и откуда, что мама у меня – ребёнок, который придумывает какие-то сказки, и что живём мы на деньги, которые бабушка получает от сдачи своей квартиры. Свою главную тайну я, конечно, ему не рассказала. Но для меня и этот честный рассказ о семье был неожиданностью, я никогда никому не рассказывала в школе или на занятиях об этом.

Мы говорили друг с другом полночи, и ни он, ни я не отвлекались больше ни на кого в чатах. Я отвлеклась только один раз, чтобы записать в свой флипбук: «Любовь похожа на доверие».

А перед сном сделала ещё и такую запись:

«Любовь похожа на стихийное бедствие, на тайфун, который срывает крышу с твоего домика, подхватывает тебя, кружит в вихре и уносит… Куда?

Неизвестно… Но туда очень хочется».

Глава 8

Дружеская встреча?

В воскресенье я встала пораньше, чтобы спокойно собраться на свида… стоп. Нет. Дружескую встречу.

Ибо то, что я влюбилась в Даню, не означало, что он влюбился в меня. У нас много общих тем, совпадений, точек соприкосновений. Но так ли для него это важно, как и для меня? Может, он так совпадает с каждой девушкой. Кстати, вполне возможно, что у него есть девушка.

Да, мы много общались «Вконтакте», открывали друг другу душу, особенно по ночам. Но это могло и ничего не означать.

«Спокойно собраться» не получалось – стоило мне достать вешалку с платьем или рубашкой, колени начинали подгибаться, а руки – дрожать.

Мне очень хотелось найти способ справиться с волнением. И я нашла. «Способ» висел прямо перед моим носом. Одежда.

Девчонки, когда идут на встречу с парнем…

Нет, не так. Нормальные девчонки, когда идут на встречу с парнем (не забывай, Вера, дружескую!), долго крутятся перед зеркалом и прикидывают на себя разные варианты одежды. Юбка? Да, вот эта, покороче. Чтобы он видел, какие у меня красивые ноги. Или наоборот, юбка – подлиннее. Чтобы он не видел, что у меня ноги-то – не очень. Или вот – джинсы! Они новые, только что с распродажи. Он их на мне не видел. Он, он… Один сплошной ОН.

Я поняла, что волнуюсь именно потому, что не знаю, что понравится Даньке. И решила надеть то, что однозначно нравится МНЕ. Любимая одежда точно поможет справиться с волнением!

Тем более, что у меня есть свой стиль. Я ношу только классическую одежду. Юбки-карандаши. Строгие рубашки. Пиджаки. Туфли. Это в школу. Что ж, неужели и выходные я не позволяю себе расслабиться, спросите вы? Никаких джинсов и толстовок с кедами? Могу признаться – нет у меня ни одной пары джинсов. Я их и не считаю за одежду! Униформа ковбоев и американских фермеров. При чём тут девушка, которая идёт на сви… дружескую встречу?

А расслабиться я позволяю себе. Потому что надеваю длинную чёрную юбку и кремовую шёлковую блузу, или серое трикотажное платье, а на грудь прикалываю брошь. С камеей. Есть у меня одна, от бабушки. Дама с виноградной лозой. Все девчонки в классе вздыхают: «винтаж», «на пике моды», а я просто люблю эту штуку, и плевать я хотела, на пике она или нет.

Правда, хоть мне и плевать на моду, я отследила, что в последней рекламной акции фирмы, одежду которой я покупаю, снялась Кейт Мосс! А ещё эти кардиганы и трикотажные платья носит Сиенна Миллер, подружка Джуда Лоу.

В общем, я совсем, ну просто ни капельки не думала о Даньке. Надела тёмное-синее вязаное платье, к нему – металлический пояс. Черные сапоги без каблука, чёрная сумочка-клатч. И белое пальто. Грязновато, конечно, в конце октября, но, в отличие от мамули, я умею носить вещи!

После выставки Данька мог пригласить меня в кафе, и я точно решила, что за свой кофе заплачу сама. И билет на выставку тоже сама куплю. Хватит с меня тех, кто платит за мой кофе.

Я тряхнула головой. Проехали!

В метро было жарко, я расстегнула пальто в ожидании поезда. Рядом со мной на лавочке сидела девчонка в пёстрой шапке и надувала пузыри из жвачки, разглядывая окружающих. Подле неё сидел парень и читал электронную книжку.

Я глянула на часы, вроде не опаздывала. Он-то наверняка не опоздает, классные парни никогда не опаздывают. И, скорее всего, будет с цветами. Надо было сказать ему, что я не люблю цветы. Я недовольно посмотрела на свои руки, словно мне в них уже сунули букет колючих роз, о которые я наверняка поцарапаюсь. Хотя он классный, то есть будет оригинальничать и прикупит букетик каких-нибудь альстромерий. Ничего не скажешь, они, конечно, и стильные, и красивые, но со стеблей наверняка будет течь вода, и она будет капать мне на пальто, останутся мерзкие мокрые пятна. И никто не догадается, что я только утром вычистила пальто специальной щёточкой, а все будут думать, что я околачивалась утром под водосточной трубой, с которой на меня и накапало, или, что хуже, решат, что птицы перепутали меня с памятником.

И вот в этот самый момент я услышала, как девушка, лопнув очередной пузырь, говорит своему парню:

– Глянь, какое платье крутое!

Автоматически я повернула к ним голову. Она смотрела на меня. Парень, не отрываясь от электронной книжки, произнёс:

– Да ну! Старушечье!

Тут подошёл поезд, и хотя в стекле окон отражалось то, что девушка заспорила со своим парнем, указывая на меня и размахивая руками, из-за шума поезда я их не слышала.

«Подумаешь, – пробормотала я, – тоже мне, эстет!»

Старушечье? Ну и на здоровье! В конце концов, я и не собиралась очаровывать Даниила! Я просто шла на выставку, раз уж он пригласил. Шла, одетая в то, что мне нравится!

Я уже зашла в вагон и теперь стояла, ухватившись за поручни, и злилась. Злилась на то, что не могу выкинуть из головы слова того парня. Ну где, где оно старушечье?!

В конце концов я вспомнила, что и Сиенне Миллер в жизни не всегда везло. Ей, бедолаге, вообще Джуд Лоу изменил с няней их детей, довольно страшной тёткой. Так что наверняка ей тоже приходилось слышать от какого-нибудь Роберта Де Ниро или там Адама Сэндлера: «У вас, Сиенночка, сегодня довольно старушечий прикид!» Но ничего, мы, стильные девушки, прорвёмся!

В эту секунду мне страшно захотелось увидеть Даню. И понять по его взгляду, нормально я выгляжу или нет. И прежде чем мне стало стыдно за свои мысли, я выскочила из вагона на «Октябрьской», где мы договорились встретиться, и…

И его там не нашла.

Ни у стены. Ни в центре зала. Ни за столбами – я обошла каждый, разглядывая их так внимательно, словно надеялась найти под ними с десяток белых грибов на супчик.

Так. Так, спокойно, Верка.

Но тут же внутри взорвалось: «Какое «спокойно»!» Даже не так, а так: «Дры-ты-ты-ты-ты!» Если он сейчас, в эту же секунду, выйдет из вагона, то получится, что я приехала первая! Пришла на свидание раньше парня! Вот уж позор, дальше некуда.

И, не давая себе опомниться, я вскочила в вагон только что пришедшего поезда.

И когда уже станция скрылась с моих глаз, я вспомнила, что вообще-то это не свидание, а просто встреча, просто поход на выставку. Эх. Надо было остаться. А когда бы он всё-таки пришёл, надо было бы его отчитать, по-дружески пожурить!

Так. «Спокойно! – велела я себе, выскакивая на следующей станции и перебегая на противоположную сторону, чтобы поскорее вернуться. – Наверняка его ещё там нет! Встанешь у стены с независимым видом. Да, пришла первая! Ну и что?»

Но, конечно, Данька уже стоял у стены. Без цветов. В чёрной спортивной куртке и джинсах. Синяя сумка для ноута через плечо.

Стоял-стоял, смотрел рассеянно на прохожих. А потом – раз. И прямо мне в глаза. Как маяк – подал луч света.

Я вдохнула поглубже, а выдохнуть не смогла. Вдохнула снова, защипало в глазах, я закашлялась. Подошла, улыбнулась и тут же отвела глаза.

Меня окатило волной такое смущение! Надо было срочно куда-то деть глаза, и я зачем-то посмотрела ему в руки.

– Я без цветов, – сказал он, не особо извиняясь.

– О, – пробормотала я, – ура! Я их не люблю.

И растерянно улыбнулась. И чуть не двинула себя по уху, надо было сказать, что это дружеская встреча, а значит, цветы не обязательны!

– Да ладно, – улыбнулся он, – не защищай меня, я идиот. Забыл про цветы. Я и о точном времени забыл, то ли, думаю, в двенадцать встречаемся, то ли в пятнадцать минут первого. Хорошо, что ты тоже опоздала.

– Я… – слова застряли у меня в горле.

Ну не признаваться же, что я уже десять минут разъезжаю туда-сюда, поджидая его!

Ладно, пусть думает, что я опоздала. Точка.

Надо признать свою ошибку и успокоиться. Не забывать про контроль. Просто встреча, на которую один из друзей опоздал. И второй тоже.

– Зато вот что я тебе принёс, – объявил он, вытаскивая из сумки… шоколадку.

– Спасибо, – растерялась я.

– Как друг другу, – подмигнул он мне, – у нас же дружеская встреча?

Я кивнула и подумала, что отдам шоколадку маме, ведь он вряд ли угадал, что мы с бабушкой едим только…

– Горький, – объявил Данька, – с апельсиновой цедрой и кусочками жареного миндаля.

«Хм, – подумала я, – у мамы вроде был запас зефира в шоколаде».

– Спасибо, – пробормотала я, – откроем?

– Нет, открой дома! Съешь кусочек и, может, вспомнишь о каком-нибудь своём друге.

Я кивнула. Вид у меня, должно быть, был дурацкий. Повисла пауза. Я смущённо уставилась в пол, он кашлянул.

– Мешает, да? – вдруг спросил он.

– Что?

– Ну, мы с тобой так много общались «Вконтакте». Столько друг про друга узнали. А в жизни-то всё это не обсудили.

Я чуть покраснела, вспомнив, как он переводил мне песни «Нувель ваг» (это же был флирт чистой воды!), как рассказывал ночью про проблемы родителей. Потом вспомнила, что и сама рассказала ему много такого, о чём бы даже не упомянула при личной встрече!

– Мешает, – тихо согласилась я.

– Значит, будем догонять? – с улыбкой спросил он и вдруг взял меня за руку.

А рука у меня, конечно, от волнения была липкая, холодная и мокрая, как дохлая аквариумная рыбка. Ну не ожидала я, что он вдруг меня за неё схватит! Иначе вытерла бы её об салфетку в кармане или согрела бы дыханием, да мало ли способов изобразить, что у тебя всё нормально!

Если у меня всё нормально, конечно, что ещё бо-ольшой вопрос.

Потому что события этого утра, начиная от того, что я не нашла его на станции и зачем-то попёрлась в другую сторону, больше всего напоминали не какую-то встречу хороших друзей, а снежную лавину, которая обрушилась мне на голову, и я, обалдевшая, перестала себя контролировать и шаг за шагом делаю глупости.

Данька тем временем потащил меня к выходу через толпу людей, которая как раз вышла из вагона.

– Быстрее! – крикнул он, обернувшись. – Нам надо догонять!

Глава 9

Синяя сумка

Догонять оказалось совсем не так просто. Мы очень стеснялись друг друга. На улице он выпустил мою руку и принялся что-то насвистывать. И почему-то ускорил шаг. Я попыталась идти с ним в ногу. Его рука была совсем рядом, но при одной мысли, что я могу взять его за руку, я чувствовала, что заливаюсь краской.

На светофоре он притормозил. Я тоже, конечно, застыла, пытаясь отдышаться. Вдруг Данька повернул голову и сказал:

– Смотри!

На балконе дома, торцом стоящего к нам, стояла целая стопка тарелок, а на них спала кошка!

– Надо же, как она туда забралась, – удивилась я.

Вдруг по кошке скользнул солнечный луч, она дёрнула головой, открыла глаза, зевнула и… чихнула! Бам! Все тарелки полетели на землю!

На балкон выскочила рассерженная старушка с тряпкой. Мы с Данькой переглянулись и расхохотались.

– Зелёный! – скомандовал он и снова взял меня за руку.

В ЦДХ меня ждал сюрприз. Данька сдал свою куртку, синюю сумку и моё пальто, но тут у него зазвонил телефон, и он, прижав трубку к уху, кивнул мне, мол, дождись номерка, и отошёл. Гардеробщица вынесла мне два.

– Это, – сказала она, – ваш, а этот – вашего жениха.

– Он мне не жених, – фыркнула я.

– Это ваше дело, – сухо ответила гардеробщица.

Мне очень хотелось пересказать эту историю Даньке и вместе посмеяться, но вдруг я поняла, что стесняюсь. Было в слове «жених» что-то неловкое.

– Ну что, пошли картины смотреть? – спросил он, закончив разговаривать.

– Ага, – с облегчением ответила я.

Однако по дороге я заметила стенд с объявлением о другой выставке.

– Погоди, – тихо сказала я и подошла к стенду.

Владимир Ролов. Я слышала эту фамилию! Я быстро просмотрела его биографию, прикреплённую тут же, на стенде, и нашла нужное мне название. Ижевский дом ветеранов. Да, так и знала…

– Даня… Я хочу в этот зал… Ты не против?

Данька не был против. Мы заскочили на фотовыставку и… я пропала. Бродила-бродила, рассматривала чёрно-белые фотографии, вспоминала. Особенно мне приглянулась одна фотография. На ней миловидный старичок хлебал с улыбкой суп, а справа и слева от него сидели старушки в цветастых платочках, одна в светлом, другая в тёмном, и что-то одновременно говорили. Я не отрывала взгляда от бабульки слева. Мне кажется, что в молодости она была невероятной красавицей, у неё такой лукавый и умный взгляд!

– Смешная фотка, – одобрил Данька, внезапно возникнув за моей спиной.

Затылком я ощутила его тёплое дыхание, по шее побежали мурашки.

– Знаешь, если тебя интересуют старички, то в соседнем зальчике небольшая фотовыставка Ксении Егоровой, написано, что она на телевидении работает. Выставка у неё называется «Мои герои», и там есть несколько фоток из дома-интерната «Ромашково».

– «Ромашково»? – громко переспросила я, раскрыв глаза.

На меня обернулся какой-то бородач и сказал сурово:

– Нельзя ли потише? Вы в общественном месте!

– Дорогой, перестань, – сказала его спутница, блондинка с уложенными на голове косами.

– А чего они расшумелись? – продолжал возмущаться бородач.

– Молодым и влюблённым положено шуметь, – кокетливо заметила блондинка, – особенно такой очаровательной паре!

Данька покраснел! Схватил меня за руку и потащил в зал, где были выставлены фото Егоровой. Но покраснел! Покраснел! Я точно видела!

Впрочем, во втором зале я забыла обо всём. Тут мне и вспоминать не надо было, всё, что я знаю и вижу каждую неделю, было у меня перед глазами.

Просто странно было видеть это на таких красивых чёрно-белых фотографиях. Потому что там в принципе были обычные вещи, ряд кресел перед телевизором, стишок в рамочке на тумбочке одной из старушек, старое, шестидесятых годов, пальто на гвоздике. Я видела эти вещи тысячу раз и не находила в них ничего особенного. Но девушка-фотограф как-то смогла их сфотографировать так, чтобы они казались уникальными, удивительными, заслуживающими того, чтобы ты застыл перед фотографией, задумался о чём-то.

Я и застыла перед фотографией рук. Крепких рук, сплетённых в узел.

– «Руки повара Никитичны», – прочёл Данька, который не отходил от меня ни на шаг.

– Никитичны? – переспросила я. – Так это Полина Никитична Бахтина! Она же бывший повар! Послушай, я её знаю! Знаю!

Я схватила Даньку за руку и зачем-то прижала её к подбородку. Точно жест в стиле Стил, выражающий: «Ах, какое чудо!»

– Откуда? – спросил Данька.

Я вздрогнула, отпустила его руку. Отвернулась. И сказала:

– Как-нибудь расскажу. Но не сейчас. А пойдём на ту выставку, куда ты меня позвал?

Через несколько часов, когда картины уже слились в один пёстрый разноцветный ряд, а в голове приятно гудело, мы вернулись в гардероб за курткой, сумкой и пальто. Там на столбе было зеркало в пол. Когда мы проходили мимо него, я поймала наше отражение. Блондинка была права, мы действительно хорошо смотрелись друг с другом.

– Догнали? – спросил Данька, поймав мой взгляд в зеркале.

Ответить я не успела. Его карман сказал «би-ип», словно его телефону нравилось трезвонить именно в гардеробе. Я протянула гардеробщице номерки. К счастью, это была уже не та, что назвала Даньку моим женихом. Она быстро принесла наши вещи.

Данька тем временем достал телефон, бросил взгляд на экран и сказал:

– Мне надо поговорить. Но тут плохо слышно. Я тебя на улице подожду, на ступеньках.

– Давай, – обрадовалась я.

Мне надо было забежать в одно место, но я так и не придумала ни одной нормальной фразы, чтобы сказать ему об этом без смущения. Да и расчесаться не мешало бы. Волосы, которые я с таким трудом распрямила, опять начинали кудрявиться, а зачем ему видеть меня лохматой?

Данька накинул куртку, взял сумку и вышел.

Я заскочила в «одно место», а потом вернулась к большому зеркалу в холле и привела в порядок волосы. Ну что ж, теперь можно было возвращаться. Интересно, он пригласит меня в кафе?

– Это не моя сумка, – сказали у меня за спиной.

Я глянула в зеркало. Толстый парень лет двадцати, в свитере и джинсах хмуро смотрел на гардеробщицу.

– А чья же? – растерялась она.

– Не знаю, – сердито сказал он, – точно не моя. Верните мою.

– Девушка, – обратилась ко мне гардеробщица, – а это не вашего жениха сумка?

Опять «жениха»? Это что, заговор?!

Подавив негодование, смешанное с потаённой радостью, я глянула на сумку. Синяя с замочками, точно, Данькина. Кивнула и только хотела справедливости ради объяснить, что Данька мне не жених, как гардеробщица, видимо, испуганная суровым видом толстяка, сказала:

– Не волнуйтесь, вашу сумку жених этой девушки забрал, он только что вышел…

– Он мне не… – начала я.

– Где он? – сердито сказал парень. – Где ваш жених?

Мне стало не по себе. Настоящий псих. Тут уже неважно, жених мне Данька или сын… Да хоть бы и внук! Только надо поскорее вернуть её психованному владельцу.

Я выскочила из здания.

– Эй, – позвала я Даньку.

Он не услышал. Ходил туда-сюда возле автобуса «Бампера», торгующего книгами, зажав трубку между плечом и ухом.

– Даня!

Я подошла поближе. Смешно всё-таки. Этот толстяк настоящий псих. Чуть не прирезал бедную гардеробщицу из-за своей сумки. Сейчас разберёмся с этим вопросом, и я расскажу Даньке про то, что его целый день моим мужем называют. Может, пронеслась у меня шальная мысль, он скажет, что не против, чтобы его так называли? Нет, это глупость, но посмеёмся над этим обязательно.

Я протянула руку, чтобы тронуть Даньку за плечо.

– Нет, детка, я с тобой, – сказал он в трубку, – вечером обязательно увидимся.

Я отдёрнула руку.

– Детка, дорогая, ты не так всё поняла! – снова сказал Данька. – Я объясню тебе вечером.

Я отшатнулась. Дошла до скамейки рядом с «Бампером» и медленно опустилась на неё.

Данька закончил говорить и вернулся ко мне. Сел рядом и сказал:

– Красивое у тебя платье.

Но я не отрывала взгляда от витрины автобуса, на которой были выставлены книги. «Свен Нурдквист «Где моя сестра?» – было написано на одной из обложек, но именно сейчас мне отчаянно хотелось увидеть Чернышевского и его книгу «Что делать?».

Глава 10

Лекарство от любви

Как-то мы разобрались с сумкой, как-то добрались до метро, как-то я отказалась от кофе. Не помню – как. Помню, что всю дорогу улыбалась до боли в губах. И ещё я держала под контролем глаза. Я помнила правило, что улыбка выглядит фальшивой, когда губы улыбаются, а глаза нет, поэтому слегка прищуривалась, и даже позволила ему поцеловать себя в щёку. Губы у него были ледяными, а всё, что я ощутила – так это боль, резкую и сильную. Такую, которую чувствуешь на физре, если бежишь-бежишь как сумасшедшая стометровку, а потом резко – стоп. И сердце больно-пребольно – бам! Бам! Так и тут.

Как-то я добрела до дома, что-то ответила маме и бабушке. Вошла в комнату, сняла пальто, бросила на пол и упала на кровать. Потом забралась под плед, который использовала как покрывало, укрылась с головой и выдохнула. На меня тотчас навалилась тоска, как огромный серый сонный и злобный зверь.

У него есть девушка. Зачем тогда вся эта комедия с ночными разговорами?! С признаниями… А шоколадку он зачем притащил?! А к чему разговор о цветах?

«Это же дружеская встреча была, Вер, – горько напомнила себе я, – а ты вдруг решила заняться надуванием мыльных пузырей. Зачем, тебе мало математики и йоги? И выступления по маминым сказкам? Разве у тебя много времени, дурочка?»

Надо было как-то справиться с тоской-зверем. Но не было сил.

Зазвонил телефон. Кто это мог быть? Преподша по йоге? Парни из маткружка? Нет, я решительно не в состоянии сейчас думать о делах!

Единственное, чего мне хотелось, это лежать под тёплым пледом и жалеть себя. Телефон умолк, а потом зазвонил снова.

– Идите в баню, – пробормотала я.

Я всю жизнь мгновенно отвечаю на все звонки и смс. Имею право взять отпуск. Или заболеть. В голове созрела следующая запись для флипбука: «Любовь похожа на болезнь».

Когда телефон умолк, я перевернулась на спину и убрала плед с лица. Закинула руки за голову и задумалась. Раз любовь – это болезнь, надо придумать лекарство! Программу «Как избавиться от мучений».

Итак, сказала я себе, для начала я полежу ещё пять минут. Ровно по часам. Потом встану. Возьму флипбук, выйду с ним на балкон и сожгу его. Пепел развею по району, сейчас как раз осень – все жгут костры, а кое-кто и резину, по крайней мере, в окно натягивало именно горелой резиной, и этот запах хорошо отрезвлял меня, гнал прочь романтические мысли.

Потом – в ванную. Вода очищает. Смывает всё отрицательное. Смою с себя всё отрицательное и отдам маме шоколадку, а потом, чистая и обновлённая, удалю аккаунт «Вконтакте» и сяду за уроки.

Нет! Лучше я съем шоколадку сама! Потому что если я отдам её маме – значит, я не могу на неё смотреть, не могу к ней притронуться. А если я не могу притронуться к его шоколадке, значит, всё ещё страдаю по нему! Не дождётся! Заставлю себя поверить, что это просто Обыкновенный Шоколад. Из ларька. За сто рублей. Небось ещё и поломанный на кусочки. Может, побелевший даже. И съем. Могу и вместе с бумажкой.

И тут телефон зазвонил в третий раз.

– Я же сказала, мне надо пять минут полежать! – прорычала я, приподнимаясь и протягивая руку к карману пальто.

На экране высветилось «Даниил», и сердце снова больно стукнуло, хотя никакую стометровку я не бежала.

– Да?

– Куда ты убежала?

– Домой. У меня столько дел…

– А почему не подходишь к телефону? – сердито сказал он. – Проводить не позволила, трубку не берёшь! Я уже психанул.

«О, не стоит из-за меня психовать, – плясало у меня на языке, – оставь свои психи для твоей «детки». Внутри же у меня всё вспыхнуло от возмущения. Он сердится, вы подумайте! Он, двуличный паразит!

– Ладно, – вздохнул он, – хорошо, что всё в порядке. Позавтракаешь со мной в субботу?

Я чуть не выронила трубку. Так он хочет поработать на два фронта?! Ну вы подумайте, какая свинья!

– В субботу я занята, – сказала я с садистским удовольствием.

– Прямо с утра?

– Прямо с утра.

– Ладно. Тогда в воскресенье?

– Даня, – устало сказала я, – понимаешь, какое дело…

– Понимаю, – перебил он меня, – у тебя миллиард кружков и занятий. Но слушай, это просто очередная дружеская встреча.

– Извини, но у меня есть и другие друзья, – соврала я, – и они тоже хотят меня видеть.

Я нажала на слово «тоже». Словно его приглашение не представляло из себя ничего особенного.

– И все они знают, как помочь тебе с выступлением по сказкам твоей мамы?

– А ты знаешь? – насторожилась я.

– Да, у меня есть одна идея.

– Говори!

– Обсудим за завтраком. А со своими другими друзьями встретишься вечером.

Он нажал на слово «другие».

– Ладно, – сдалась я, – договорились. Где?

После разговора я всё-таки поднялась с кровати и вручила маме и бабушке шоколадку. А любые попытки подумать, что бы это значило, я придушила.

Данька назначил мне свидание, то есть дружескую встречу (очередную!) в кафе недалеко от моей школы.

Рядом со школой есть озеро, вокруг него что-то вроде парка, то есть кусты и деревья, мимо которых люди гуляют с детьми и собаками. У озера построили дома, которые местные жители окрестили «депутатскими», потому что, по слухам, эти дома заселили депутатскими семьями, а к нам в школу обещали привезти депутатских детей. Правда, пока никого не привезли или эти дети просто тщательно скрывают, кто у них родители.

Так вот, возле «депутатских» домов есть площадка, на ней обычный зелёный шатёр, и в нём – кафе. Обыкновенное, совсем не депутатское, с пластиковыми вилками, зелёными пластиковыми стульями, соками из пакетов, запахом шашлыков. Наверное, тут подходит слово «забегаловка», и меня это слово успокаивало. Меня же не в кафе на Арбате позвали завтракать, и не к Тиффани, а так… в забегаловку. Что можно съесть на завтрак в забегаловке? Стаканчик кетчупа? Или баночку майонеза?

Не отравиться бы в этой забегаловке! Хороша будет дружеская встреча, если я буду бегать в туалет каждые три секунды! И вообще, есть ли там туалет? Или для подобных нужд используют озеро?

Однако, как бы я ни старалась придумать про кафе как можно больше гадостей, я не могла избавиться от мысли, что в Данькином предложении «позавтракать» было что-то киношное, что-то романтичное, что-то очень взрослое и привлекательное, из головы не шла Одри Хепберн в маленьком чёрном платье с круассаном в руках.

Проблема была только в том, что этот киношный, романтичный и взрослый оттенок его предложения не имел ко мне ни малейшего отношения. Ведь я не была его девушкой. Хуже того, у него есть другая девушка. Которую он, видимо, пригласит на ужин в ту же забегаловку. И вообще, откуда у него столько денег?!

У меня возникла хулиганская мысль заказать по меню всё, что там есть, разорить его по полной программе. Ведь тогда у него не хватит денег на ужин с любимой девушкой!

Но, конечно, я не стала этого делать. Данька хочет мне помочь. И он вроде как мой друг. То есть по-хорошему я должна желать ему добра и радоваться, если у него всё сложится с этой девушкой. Это если по-хорошему.

Субботний день, как обычно, выбил из меня все силы.

В воскресенье утром я лежала и молила природу послать нам дождик. Она и послала. Но не шквал и цунами, которые могли бы припятствовать моему походу в кафе, а обычный, с которым может справиться даже детский зонтик.

Перед встречей я почти не красилась. Только тушь и немного румян. Так, для приличия, как перед встречей с подружкой. С волосами я борюсь всю жизнь, они вьются, заворачиваются в колечки, как шерсть у барана, а я мечтаю о прямых. Но проблема с ними, только если они распущены, а если зачесать в строгий хвост, они выглядят прилично. Я и зачесала. А надела тёмно-серую юбку и светло-серую водолазку. Самый обычный наряд. Я ношу его в школу на экзамены, потому что и выгляжу прилично, и чувствую себя комфортно, это мой бронежилет на экзаменационных битвах.

– Ты в школу? – удивилась мама.

– Нет, – мрачно ответила я, – на свидание.

Мама улыбнулась, словно я пошутила.

– А завтракать?

– Я и иду завтракать, – буркнула я.

Мама снова улыбнулась, но уже с меньшим пониманием в глазах.

– Расскажу, как вернусь, – пообещала я, – и имей в виду, это очередная жертва твоему творчеству.

– Верочка…

– Мам, благодарности потом!

– Дорогая, я вчера взяла на речку твой зонт… и… но сегодня я найду его!

– Мама, ты потеряла мой зонт?!

– Я же говорю, я его найду! А ты… ты возьми бабушкин пока.

Я нащупала в кармане мячик для снятия стресса. Сегодня у меня их было два – в правом кармане и в левом. Оказалось, довольно предусмотрительно.

Природа всё-таки вняла моим мольбам и даровала нам шквальный ветер. Но лишь когда я уже вышла из дома и возвращаться было поздно. Я раскрыла старый бабушкин зонт, и его, конечно, вместе со слабыми спицами вывернуло наизнанку. Сверху сыпануло дождём. Я кое-как справилась с зонтом и добежала до шатра. Заскочила внутрь, достала пудреницу и ужаснулась. В зеркале я увидела совсем не того человека, который покидал мою комнату всего пятнадцать минут назад. На меня смотрело лохматое, кудрявое (мои волосы и дождь – это взрывной коктейль) чудовище в заляпанном пальто.

– Красота! – услышала я Данькин голос за спиной.

– Привет, – сухо сказала я, повернувшись.

Ему охота надо мной поиздеваться? На здоровье. Только я поддерживать его шуточки не намерена. Можно подумать, я слепая и не вижу, что я чудовище. Любуйся, Данечка, любуйся. Вечером сравнишь с настоящей красотой.

– На улице сядем? Там этот… как его… вид!

– К-какой улице? – вздрогнула я. – А разве стулья ещё не убрали?

– Там зонтики!

– Мы замёрзнем!

– Я накрою тебя пледом.

– Тут выдают пледы? – спросила я язвительным шёпотом, пока он, взяв меня под руку, вёл через весь шатёр к противоположному выходу, где стояли зонтики. – И что за пледы? Из шерсти тех баранов, что пошли на шашлык?

– Не, из шерсти каких-то других баранов, а может, и козлов, – протянул Данька, – я из дома притащил.

– Ты притащил из дома плед?!

– Конечно, я же знал, что ты будешь ныть: замёрзну, замёрзну.

– Раз ты такой заботливый, прихватил бы мне и рейтузики шерстяные, чтобы я на холодном не сидела!

– Я думал, ты сядешь ко мне на колени, а они достаточно тёплые, – с невинным видом сказал Данька.

Я фыркнула и села в зелёное пластиковое кресло. Честно говоря, накрытое пледом, оно выглядело уютным, но Даньке я об этом не сказала.

– Так ты носишь рейтузики?

– Гкхм!

– А я яичницу заказал. С беконом.

– Я вегетарианка! И я тебе об этом говорила.

– Серьёзно?! Ну вот! Эй, ребята! – крикнул он куда-то назад. – Эй! Извините! А можно без бекона яичницу?

Я вздохнула, что приходится участвовать в этом дурацком действе, и всё – ради маминых книжек, и решила попробовать полюбоваться «этим… как его… видом».

Вид вообще был неплох: вокруг озера стояли двухэтажные серые коттеджи, которые мы называем «американскими», а в центре озера виднелась маленькая зелёная надувная лодка с рыбаком.

Дождь кончился, вышло солнце, и на дорожки вокруг озера сразу высыпала куча народу. Тётеньки с собачками, одетыми в вязаные комбинезоны, дети, торопливо осваивающие самокаты и велосипеды в преддверии зимы.

Нам принесли яичницу. Обе порции – с беконом.

– Я же просил, – начал Данька.

– Слишком поздно, сорри, – пожал плечами официант.

На нём были джинсы с дырками, и он жевал жвачку.

– Но было не поздно!

– Чувак, извини, я же сказал, – сказал официант, раздражённо двигая челюстями.

– Слышь, – негромко сказал Данька, поднимаясь.

– Погоди, – испугалась я и взяла его за руку, – да ничего, всё в порядке! Я съем только яйцо. Я же не веган, не сыроед. Нормально всё!

Данька не сводил с официанта глаз.

– Ладно, чёрт с вами, – не выдержал официант. – Я сейчас принесу другую. С чем?

– С помидорами и сыром.

– Ладно. Но оплатите.

– Чего? – снова поднялся Данька.

– Ну хоть полцены!

Данька покачал головой. Официант отошёл.

– Дань, – сказала я, – давай я оплачу, а? У меня есть деньги. И цены тут не очень высокие.

– Я хотел, чтобы тебе тут понравилось, – пробормотал Данька.

Мне вдруг стало его жалко. Смешной он всё-таки, надулся из-за какой-то яичницы. Сидит, как взъерошенный воробей. Я протянула руку к нему, чтобы потрепать по плечу, и вдруг вспомнила, что у него есть девушка.

Яичницу мы съели в полном молчании.

– Если они ещё и кофе принесут не такой, какой нужно, – начал Данька, – я с ним выйду, поговорю!

– Не надо никакого! – испугалась я. – Я никакой не люблю!

– Я знаю, – сказал он с несчастным видом, – но я тебя хочу угостить одним. И вот если попробуешь и скажешь, что не любишь…

– То ты со мной выйдешь, поговоришь?

Он хмыкнул. Напряжение спало. Наш официант забрал грязные тарелки. Одна выскользнула у него из рук и разбилась.

– Нам за неё тоже заплатить? – саркастически ухмыльнулся Данька.

Официант только мрачно посмотрел на него, смёл осколки и ушёл. Но Данька слегка повеселел, и я решила спросить:

– А что за идея? Ты скажешь, в конце концов?

– О, – оживился Данька, – я тебе говорил, что играю на фоно?

– Нет. И что? Притащишь фоно и будешь играть?

– Ну зачем, я принесу синтезатор. Ты же будешь делать что-то вроде спектакля, правильно? А спектакль с музыкой – это круче, чем спектакль без музыки. Я придумаю вступление, придумаю музыкальную концовку. Буду аккомпанировать тебе в каких-то ключевых моментах. Что скажешь?

– Неплохо, – пожала я плечами, – слушай… а тебе это зачем?

– Ты мне нравишься, и я хочу тебе помочь, – просто сказал он.

Я отвела взгляд. Представила себе, как мы будем вместе готовиться к этому выступлению. Сидеть рядом, плечо к плечу. Читать сказки. Подбирать музыку на синтезаторе. И он всю дорогу будет мне просто другом, а на самом деле – чужим парнем. Мне показалось, что подо мной – не холодный стул, а мангал с горящими углями.

– Знаешь, я не уверена, что маме это понравится.

– Почему? – удивился он.

– Это как-то несерьёзно.

– Но, как я понял, у неё не очень серьёзные сказки.

– Это так, – кивнула я, – но если при этом играть, получится вообще цирк.

Официант принёс кофе. Я заглянула в чашку. Там был шарик мороженого, политый кофе и каким-то соусом.

– Кофе-гляссе, – сказал Данька, – попробовать необходимо.

– Отказавшихся топят в озере? Или поджаривают на мангале?

– Нет, их кормят насильно.

С этими словами он взял свой стул и поставил рядом с моим. Взял мою чашку и ложечку, зачерпнул.

– А фартучек мне повяжешь? – продолжала сопротивляться я. – Такой, с загибом внизу, в который кусками еда падает?

– Обязательно! – заверил он меня. – Когда буду кормить тебя через семьдесят лет!

Я вздохнула и прикоснулась губами к мороженому. Соус оказался карамельным, и мне пришлось признаться:

– Вкусно… Просто, если честно, это вредно.

– Ну, тогда я доем, – бодро сказал Данька и принялся за моё мороженое.

– Погоди, я ещё раз… попробую.

Я протянула руку, но он её отвёл.

– Нет! – заявил он. – Только из моих рук. А то знаю я тебя – как начнёшь лопать, так и не оставишь ни капельки.

– У тебя своё есть!

– Сначала съедим твоё, а потом каждый – своё.

Он принялся меня кормить, а вслух сказал:

– Так что у нас с цирком?

– Слишком весело, – покачала я головой, вытирая с губ карамельный соус.

– А ты не любишь, когда весело? – спросил он.

Я задумалась: как бы ему объяснить?

Дети гоняли на самокатах вдоль озера. Один парень на велосипеде отчаянно сигналил старому серому пуделю, переходившему дорогу. Это был не чистокровный пудель, помесь с какой-то другой породой. У него были растрёпанные уши, лохматый хвост. Он бросил на пацана недовольный взгляд, всем своим видом напоминая, что зря все радуются, что октябрь на дворе, и скоро опять в зиму, в ранние сумерки, в сон под холодной снежной шубой. Зима – это вам не шуточки.

– Люблю, – наконец ответила я, – но не когда слишком. Жизнь вообще-то серьёзная штука, если ты не в курсе.

– В курсе, в курсе, – со смехом сказал он, – поэтому я и уверен, что веселиться надо на полную катушку. И мне почему-то кажется, что ты бы тоже не прочь была.

Я с изумлением посмотрела на него. А Данька приподнялся, стащил со своего стула плед и, расправив, накрыл наши колени.

– Повеселиться не прочь, – пояснил он, – но тебе словно что-то мешает. Словно в тебе сидит кто-то мрачный и говорит: «Вера! Никакого веселья!» Может, прогоним его, этого мрачного?

– Как? – растерялась я.

– А вот так! – сказал Данька, и вдруг левой рукой взял меня за руку под пледом, а правой прикоснулся к моему затылку и легонько придвинул моё лицо к своему.

Заглянул в мои глаза. Поправил мне локон, заложив его за ухо.

– У тебя красивые волосы, – прошептал он, – вьются…

– Как у барана, который пошёл на плед?

– Дурочка…

Он прижался к моим губам своими.

Я закрыла глаза, а в голове стучало: «Я целуюсь с чужим парнем! У него есть девушка!»

Но я всё равно не могла оторваться от поцелуя, и когда он закончился, я подумала, что он был слишком коротким и что, пожалуй, мне начинает нравиться не только запах кофе, но и его вкус.

Данька смотрел на меня, и выражение лица у него было таким же, каким я запомнила его на первой встрече: чуть детским, радостно-удивлённым, восторженным. Это длилось всего секунду, потом он отвёл взгляд и прищёлкнул языком:

– Клёвый самокат у пацана! Тоже такой хочу.

А я вдруг почувствовала себя паршиво.

Что это было вообще?! У него есть девушка. Значит, он ей со мной изменяет?!

О боже…

Совесть металась во мне, как озверевшая рысь, и, наконец, я не выдержала натиска её коготков. Я решилась.

– Даня… Я слышала твой разговор.

– Какой? Эй, чувак! – заорал он пацану. – Равновесие держи! Угробишь машину!

– С твоей девушкой, – с трудом сказала я, – там, у ЦДХ. Когда искали сумку.

– Но у меня нет девушки, – озадаченно сказал он, – а с кем я разговаривал у ЦДХ – не помню. Это же было неделю назад. Тьфу, чёрт. Упал-таки! Погоди, я ему помогу.

Он привстал, откинул плед.

– Ты назвал её деткой. Сказал, что ты с ней.

Данька сел обратно. Я теребила бахрому на пледе, не смея поднять глаз.

– Погоди. Так это моя племянница была.

– Правда?!

Я мигом представила себе девочку лет пяти. Нет, семи, сейчас телефоны всем в первом классе покупают. Хотя она могла звонить и с родительского, так что пусть будет пятилетняя.

– Ага, у неё родители разводятся. Старший сын моего отца с женой. Они владеют салоном красоты и никак не могут его поделить. А на племяшку вообще рукой махнули. Она и психует. Я ей сказал, что я с ней. А «деткой» её все зовут. Потому что она всех называет «детками». У них в школе это модно.

Значит, племянница была школьницей. Что ж, это не так прекрасно, как пятилетняя девочка, но тоже ничего.

– А почему ты так странно называешь своего брата? «Старший сын отца»?

– Я его братом никогда не считал. Он сын отца от предыдущего брака. У нас разница двадцать лет. И он никогда с нами не жил. Погоди-ка, Верка! Так ты сейчас целовалась со мной, думая, что у меня девчонка есть?

Я почувствовала, что краснею, и потянулась к чашке с кофе.

– А мне ты показалась такой принципиальной! Такой строгой! Жизнь – это серьёзная штука, то-сё!

– Хорош издеваться! И вообще – садись на свою сторону, допей кофе, а то он совсем остынет!

– Нет, погоди, у меня есть дела и на этой стороне.

Он сжал мою руку под пледом. И взял меня за подбородок.

– Тот поцелуй не считается, – строго сказал Данька, – потому что ему аккомпанировали неправильные мысли.

– Ак-ком-па-ни-ро-ва-ли!

– Это чтобы ты не забывала, что я музыкант.

– Или чтобы выпендриться?

– Может, и так. В общем, допьёшь потом свой кофе. В смысле – доешь.

Он провёл пальцем по моему лбу, по векам, съехал им по носу на самый кончик, и, наконец, прикоснулся к моей нижней губе, чуть приоткрыв её.

– Ну что? – прошептал он, приблизившись. – Я достаточно серьёзен?

– Достаточно для чего?

– Чтобы понравиться тебе.

Наши губы почти соприкасались, передавая друг другу нежный шёпот.

– Только не говори, что ты правда думаешь, что жизнь – серьёзная штука.

– Думаю-думаю, – сощурилась я, – но после мороженого с карамельным соусом…

– И кофе!

– …и кофе… я позволяю себе об этом забыть.

Я запустила ему в волосы руки и прижала его лицо к своему, успев подумать, что поцелуй – лучшее лекарство от любви.

Глава 11

Право на тайну

– А вот тут хорошо Моцарта дать!

– Данечка, ну какой Моцарт? Там будут шестилетние дети. И вообще, зачем нам изобретать велосипед? Давай найдём в Интернете готовый сценарий, возьмём музыку из него!

– Да ну, ты что! У нас, что ли, своей головы на плечах нет? Ты послушай!

И Данька заиграл на фортепьяно. Я прижала трубку к уху. Здорово он всё же играет.

– Ну что?

– Ладно, признаюсь – это было круто. Но это только одна сцена! Где они прыгают на полянке. А сколько их всего, этих сцен? Где ты столько времени найдёшь? Или ты прогуливаешь?

– Да ну эту школу, тут всё гораздо интереснее. Давно мечтал к чему-то музыку подобрать.

– А, так ты поэтому и предложил мне на встрече в кафе поставить спектакль? Чтобы подобрать к нему музыку?

– Ты меня раскусила! Но имей в виду, на синтезаторе звук чуть хуже, не такой богатый, как на фоно.

– Дань, это тебе слышно, ты специалист, а людям, мне кажется, всё равно.

– Не зна-аю, – протянул он, – вот послушай.

Он сыграл «Турецкий марш» на синтезаторе.

– Ну да, – признала я, – в предыдущий раз мне больше понравилось.

– Да у меня ещё и синтер дрянь. Идея! Я всё равно собирался новый покупать. Денег уже поднакопил, отец ещё добавит. Он бы всю сумму дал, но мне хотелось самому. Понимаешь?

– Понимаю.

– Тогда поехали со мной в субботу на Савёловский рынок?

Сердце у меня сжалось.

– Дань… я в субботу не могу.

Повисла пауза.

– Ты не могла в позапрошлую субботу.

– Да…

– И в прошлую.

– Точно.

– И что же ты делаешь по субботам?

– Да ничего особенного, – замялась я, – обычные дела. Давай на Савёловский в воскресенье съездим?

– В воскресенье там давка. А что, говоришь, за обычные дела?

– Ну, я в магазин пойду… Уроки… Уборка… Стирка, маткружок.

– А почему эти обычные дела нельзя перенести на воскресенье?

Я кляла себя на все корки. Дура, дурила! Надо было соглашаться на субботу! А прямо в субботу что-нибудь придумать. Сказать, что у меня болит голова, например! С другой стороны – неудобно как-то! Он же из-за меня покупает этот синтезатор.

– Дань, а зачем всё-таки тратить деньги ради одного выступления? Может, сыграешь на старом синтезаторе? Звук, конечно, был хуже, чем на фортепьяно, но в целом…

– Вера, ответь на мой вопрос.

– Мне надо помочь бабушке с одним делом. Она просила.

– Врёшь.

– Я никогда не вру!

– Сейчас точно врёшь!

– Что? – растерялась я. – Ах так! Ну пока!

И швырнула трубку.

Отлично. Теперь он будет уверен, что я наврала. Но я почти не врала, действительно. Моё дело связано с бабушкой. Другое дело, что она меня никогда о помощи не просила.

Я закусила губу. К глазам подступили слёзы. Это нечестно! Я не делаю ничего плохого!

Может, мне не надо было ехать? Я ведь уже пропускала… Потому что и гриппом болела, и ветрянкой, и один раз ногу подворачивала, хромала потом неделю. И не ездила. Но вот именно тогда у меня была причина, чтобы не приезжать. А сейчас она какая? В голову любовь стукнула? Ну и что, не молния же… Может и подождать.

И всё-таки Данька не прав. Это несправедливо – считать меня вруньей!

Я взяла телефон и набрала: «У человека должны быть тайны».

Стёрла.

Снова принялась набирать: «У каждого есть право на тайну. Если он никому этой тайной не меша…»

Стёрла.

Не надо про тайну вообще. Нет у меня тайн. Помогаю бабушке делать кое-что важное. Скажем, выбирать ей шерсть для вязания. Она без меня не справится. Дело государственной важности, требуется человек с высоким уровнем ответственности, то есть я.

Пишу: «Я помогаю бабушке…» И стираю. Ещё быстрее, чем предыдущие сообщения. Потому что врать ему – так же гадко, как возить пенопластом по стеклу.

Ёлки-палки, что делать-то! Телефон пикнул. Сообщение от него!

Вот такое: «пишустираюпишустираюпишустираю». Я улыбнулась. И напечатала: «Я тоже». И добавила: «Прости. Но я не хочу это обсуждать».

И быстро послала ему, не давая себе возможности подумать – правильно ли? «Сообщение доставлено» – прочла я, и мне стало страшно. Вдруг он пошлёт меня куда подальше с моими идиотскими тайнами? Я заёрзала на стуле. Дура! Надо было написать не «не хочу», а «не могу»!

«Пип!» – сказал телефон.

«Ты с кем-то встречаешься, кроме меня?»

– Бррр! Фу! Пшик! – вырвалось у меня, и я набрала его номер.

– Нет, – завопила я в трубку, – нет! У меня только ты! Такой прекрасный ты, такой бэби, такой хани, такой свит!

– Такой СВИН? – переспросил он.

– СВИТ! У нас тут вроде кто-то отлично шарит в английском?!

– Тогда почему ты не едешь с таким распрекрасным хани и свитом в субботу на Савёловский? – холодно спросил он.

– Тьфу, – в отчаянии сказала я, – ты правда хочешь знать, как я провожу каждую субботу?

– Да!

– Ну, слушай…

Глава 12

Дом П

– Каждую субботу я встаю рано, часов в восемь, и еду на метро до станции «Молодёжная». Там сажусь на маршрутку номер 594 и еду до конечной, до остановки «Ромашково». Когда выхожу из маршрутки, то иду по дороге налево, снова налево, мимо церкви, вниз и дальше – мимо дачных участков до зелёного забора.

– А не страшно вдоль дороги идти? – спросил Данька.

Он затаил дыхание, словно я пересказывала ему новый роман Стивена Кинга в подробностях. В доме престарелых, кстати, его любят.

– Нет. Если кого-то подозрительного вижу на остановке, то прошу дяденьку, который работает продавцом в местном магазине, меня проводить.

– Он, конечно, соглашается из-за твоей красоты!

– Из-за моих ста рублей, скорее. Итак, я дохожу до зелёного забора. За ним – серое здание.

– Это дом престарелых?

– Нет, это Ромашковская амбулатория. А вот следующее за ней здание, салатовое…

– Твой Дом П?

– Ага.

– И что ты там делаешь?

– Сначала отмечаюсь у охранника. Потом меня встречает социальный работник. Низенькая такая, добродушная женщина, Марина. Ведёт к бабушкам.

– Ты им еду какую-то привозишь?

– Да, сладкое. Пастилу, печенье. Ещё книги.

– Старые?

– О нет, только современные! Детективы! Там такие читательницы есть, ух!

– Так, и что дальше? Что ты с ними делаешь?

– Дань, ну что можно со старенькими бабушками делать, сам-то подумай! Сижу рядом с ними, слушаю об их житье-бытье.

– Жалуются?

– Когда как. Иногда наоборот – хвалят.

– А на кого жалуются? На директора?

– Ну, про него говорят, что он бывший военный, и у него всё строго с дисциплиной. Но он и сам признаёт, что у них там каждый день – как на войне. То проводка загорится, то трубы потекут. А есть такие бабушки, которые его просто обожают. Помнишь, мы на выставке видели «руки повара Никитичны»? Это как раз Полина Никитична, она директора уважает, а он – к ней хорошо относится.

– Откуда ты знаешь? Ты что, знакома с директором?

– Да, конечно. За год, что туда езжу, успела познакомиться.

– Вер, а почему ты начала туда ездить?

Я помолчала. Вот мы и подошли к самому трудному.

– Там жила бабушкина подруга, Любовь Анатольевна. У неё не было семьи. А на старости потребовался медицинский уход. Ну, её и определили туда. Я стала к ней ездить, её навещать. А потом…

Я собралась с силами. Надо рассказать ему обо всём.

– А потом я начала встречаться с одним мальчиком из параллельного класса. Его звали Олег. Он говорил, что потерял от меня голову. А мне казалось – что я от него. Это было как раз прошлой осенью. В общем, мы гуляли все выходные напролёт.

– Так этому Олегу повезло больше, чем мне!

– Даня!

– Прости.

– Я перестала ездить к бабушке Любе по субботам. Меня никто не упрекал, ни она, ни моя бабушка. Но один раз моя всё же попросила меня поехать. Надо было отвезти лекарство. Что-то для сосудов. А мне так не хотелось! Мы с Олегом столько всего напланировали на эту субботу! Я была расстроена. Рассказала ему. Мне так хотелось провести эту субботу с ним! И я предложила: «Может, ты со мной съездишь? Это недолго, до обеда только!» Он кивнул. Теперь я понимаю, что он не хотел. Но тогда я не заметила. Или не захотела замечать. Всё, чего мне хотелось, это быть рядом с ним.

Данька молчал.

– Ты не ревнуешь? – спохватилась я.

– Ревновал бы. Если бы у тебя была другая интонация. Эта мне не очень нравится. Рассказывай дальше.

– А дальше мы приехали к бабушке Любе. Она вскочила с кровати, стала нас обнимать. Олег дёрнулся с отвращением, когда она до него дотронулась. Это я заметила. Но тут же оправдала его тем, что он просто не привык. Мне кажется, все легко оправдывают тех, кого любят. Бабушка Люба усадила нас, налила нам чаю. Олег не притронулся ни к кружке, ни к печенью. Сидел, смотрел мрачно в окно, не вникая в разговор. А потом бабушка Люба сказала: «Молодчина, Вер, что приехала. Так я по тебе соскучилась. И по Кате – ужасно». Катя – это моя бабушка, Екатерина Тимофеевна. Они жили раньше в одном доме в Измайловском. «Помню, – говорит, – как мы с ней по парку гуляли. Хорошо нам было, молодые, здоровые!» Я и говорю: «Да вы и сейчас молодая и здоровая!» Дань, ты понял, почему я так сказала?

– Я похож на идиота?

– Олег вот не понял. Он как раз на меня, как на идиотку, посмотрел. И одними губами повторил: «Молодая?!» Мне как-то не по себе стало, словно он меня в чём-то нехорошем уличил. И я заартачилась: «А что, говорю, сейчас разве не погуляете по парку?» Мне так хотелось доказать Олегу, что она, может, и не молодая, но «как молодая» – точно! А она смеётся: «По парку, может, и погуляю». – «Ну и поехали, – говорю, – в следующие выходные в Измайловский парк. А маму попрошу, чтобы она бабушку привезла туда. Сюда не получается, её в маршрутке укачивает, а там – на метро». – «Милая Вера, – улыбнулась бабушка Люба, – у меня уже не те ноги. В парке, может, и погуляю. Но до парка не доберусь». Олег приподнял брови: мол, довольна ты? Нет, я была недовольна. И брякнула: «А мы вас на такси отвезём!» Олег аж побелел.

– Ну, я бы тоже на его месте, – вставил Данька, – это же сколько стоит из Подмосковья на такси до Измайлова?

– Полторы тысячи рублей, – отчеканила я.

– До фига же. Но я бы нашёл, – поторопился добавить Данька, – наверное.

Я вздохнула.

– Бабушка Люба стала меня убеждать, что, мол, дорого, не надо. А для меня это – как барьер. Ты же видишь, какая я?

– Упрямая.

– Точно.

– Как коза Розка.

– Розка – это корова. Ты ж читал в детстве «Папу, маму, восемь детей и грузовик»? В общем, я начала её переубеждать. Что, мол, не так дорого, как она думает. И что это будет отличная поездка. И когда она уже почти согласилась, Олег сказал мне: «Давай выйдем?» Мы вышли в коридор, и он спросил: «Ты с ума сошла? У тебя есть три штуки?» «У меня полторы, – говорю, – ты мне не дашь взаймы?» Он взвился просто: «Хочешь потратить три штуки, чтобы две бабульки посплетничали о тебе же на скамейке? Они что, по телефону не могут это сделать? Бесплатно!» – «Олег, – говорю, – они же не виделись кучу лет. Обе будут счастливы». А он цедит: «Да я смотрю, ты наизнанку вывернешься ради их счастья… Торчишь тут, слушаешь ахинею, которую они несут. Тебе что, правда интересно слушать, как она пересказывает программу «Жди меня»?! Кружки их облизываешь. Ты хоть видела, что в твоей кружке белые следы от кефира?» – «Я их смыла!» – «А кипятком обдала? Ты представь, сколько тут инфекции!» – «Не хочешь, не пей», – растерялась я. «Как же, не пей! – горько сказал он. – Вы же потом мне устроите. Ах-ах, не уважил, не попил чайку. Да даже если не пить. Она же обниматься сразу полезла. Какого фига, а? Мне что, приятно это должно быть?» В общем, я разозлилась ужасно.

Я помолчала и продолжила с трудом.

– Если бы я не разозлилась, всё могло бы быть по-другому. Но я закричала: «А что в этом неприятного?!» Как бешеная заорала. И он тогда в ответ заорал: «Да меня тошнит от твоей бабки! От её чая, от всего этого вонючего места тошнит! И если ты в следующие выходные хотела покатать двух вонючих бабок за моё бабло, то могу сказать только одно – иди ты!» Знаешь, я только тогда поняла, какой он на самом деле. «Сам, – говорю, – иди. На все четыре стороны». Он и свалил. В сторону остановки. Тут же.

– Всё? – спросил Данька.

– Нет, – хмуро ответила я, – я вернулась к бабушке Любе. Она слышала последнюю фразу Олега. Что его от всего тошнит. Я попыталась её как-то переключить, разговорить. Но по её глазам было видно – она всё перебирает в памяти слова этого придурка. Наконец, я уехала, пообещав, что или найду недостающие полторы тысячи, или накормлю свою бабушку средствами от укачивания и притащу сюда в следующие выходные. Бабушка Люба обняла меня на прощанье. Но так, осторожно, как будто боялась, что мне это тоже противно. Той ночью она умерла. Сердечный приступ.

Мы помолчали.

– Да, – наконец, сказал Данька, – сказать тут нечего.

– Мне тоже нечего было сказать. Долго ещё.

– Ты ощущаешь свою ви… Ну… как бы… у тебя есть чувство ви… короче, ты поняла! У тебя есть это чувство?

– А ты как думаешь?

– Слушай… не знаю. Это может быть совпадением.

– Да, бабушка тоже так говорит. Она даже пытается вспоминать её так, знаешь, легко, ну, типа, к слову пришлось.

– Может, правда к слову приходится!

– Может, и приходится, Дань, но только мне каждый раз больно.

– Бедный ты мой человек.

– Да нет, – я улыбнулась через силу, – всё о’кей. Я себя вполне контролирую. Просто бывают моменты. У бабушки есть чемодан с париками…

– Вер, погоди! Ну правда же! Это же вполне может быть совпадением! Она ведь могла расстроиться по любому другому поводу!

– У бабушки есть чемодан с париками, – продолжала я, – бабушка Люба работала костюмером в Театре Натальи Сац. И вот эти парики – всё, что осталось от бабушки Любы. Я даже смотреть на них не могу.

– Вер.

– Ну?

– А к кому ты ездишь сейчас?

– Да ко всем подряд.

– И… только не убивай, ладно? Зачем?

– Как я тебя убью, мы по телефону разговариваем?

– Интонацией своей. Молчанием. Так зачем?

Я молчала. Не потому что хотела убить Даньку, конечно. Я давно научилась относиться снисходительно к людям, которые не были внутри моей ситуации. Просто думала, как объяснить… Сама-то я считала эти поездки чем-то вроде наказания. Мне не хотелось туда ездить. Там вещей, от которых начинало болеть сердце, было гораздо больше, чем в чемоданчике за шкафом.

Её бывшая соседка, её кресло в холле, её стул в столовке, её любимые тряпочные цветы в вазе у телевизора, её любимые собаки, которых она подкармливала, её любимый маршрут для прогулки – мимо амбулатории, через детскую площадку. Каждый раз, когда мы гуляли мимо этой площадки, мы шутили. «Ну что, бабушка Люба? С горки скатимся?» И она каждый раз придумывала что-то новенькое, вроде: «Нет, сегодня мокро и грязно!» или «Нет, на мне парадно-выходное платье, Веруня!».

– Ладно, попробую угадать, – подал голос Данька, – ты типа обета дала, да?

– Да, – с облегчением согласилась я.

Пусть считает обетом. Слово «наказание» ему явно не понравится. Начнёт спорить, доказывать… Зачем?

– А мне с тобой можно?

Я подскочила на стуле, оперлась руками на стол, свалила карандашницу.

– Нет! Не надо! Ни в коем случае! Второго такого раза я не переживу!

– Да перестань, я не брезгливый. Могу и из кружки с кефирными разводами попить.

– Нет, Данька, не надо! Ты что, ещё не понял? Это совсем не фан!

– А я не хочу быть для тебя только «фаном», – сказал Данька, – я хочу быть с тобой всё время. Даже, когда тебе не слишком весело. Что ты там говорила про «жизнь – серьёзную штуку»?

Глава 13

Чудесная Светлана Романовна

Я оделась как обычно – синие брюки, голубая водолазка, бежевая стёганая куртка с ремнём – некий компромисс, на который я иду каждую субботу. Замшевые ботинки, не на каблуке – на небольшой танкетке. Волосы распрямила и заплела в тугую косу. В общем, выглядела элегантно, но строго. И выражение лица тоже нацепила строгое, чуть-чуть равнодушное. Что-то вроде: «навязался этот Белых на мою голову, что поделаешь». Главное – быть серьёзными. Ведь Дом П – это не место для шуток.

Но Данька уже от остановки начал валять такого дурака, что удержаться от смеха было невозможно. Увидел рядом со стройкой каких-то рабочих в оранжевых фуфайках, которые сидели на скамейках и лопали быстрорастворимую лапшу, и как дёрнет меня за руку:

– О! Смотри! Пошли с ними затусуемся! А то я сегодня не позавтракал!

– Отстань!

– Ну пра-авда! Я такой голодный! Готов у вороны сыр отнять! Может, от тебя кусочек откусить?

Он схватил мою руку и поднёс к губам, но я её вырвала.

– Дань, уймись, а?

– Ну вот, – обиженно надулся Даня, – мне теперь умирать с голоду? Хорошо, что я с собой догался термосок с чаем взять!

– Что? – не поверила я. – Ты взял термос? Зачем?

– А подумал: вдруг чайку захочется!

– Но почему ты дома не позавтракал?

– А не хотелось!

– И где ты собираешься этот чай пить?

– На остановке автобусной.

– С ума сошёл! Это негигиенично!

– Ха. Ещё попросишь у меня чайку-то.

– Ни за что на свете, – покачала головой я, – у меня, в отличие от тебя, всё по плану. Встал – и позавтракал. Выехал. Вернулся – пообедал. Нечего тут устраивать цирк!

– Ты как тот мужик в анекдоте, – откликнулся Данька, – помнишь? Как на фуршете подали закуски. Один ест, наедается. Второй даже не притрагивается. Горячее подали. Первый набросился. Второй даже не посмотрел. Сладкое подали. Первый порцию схватил и ко второму подходит: «Слушай, говорит, тут всё бесплатно! Ешь!» А второй: «Я не хочу!» А первый: «Ну бесплатно ж!» Второй: «Слушай, отстань. Я когда хочу – ем. Когда не хочу – не ем». А первый ему: «Ну ты прям как животное какое-то!»

– Во-во, – засмеялась я, – и вообще, Даниил. Перестань ржать! Мы едем в серьёзное место! Там не до смеха. Там люди со своими проблемами. С ними надо разговаривать се-рьёз-но.

– Тогда мне надо в аптеку, – весьма серьёзно говорит Данька.

– Зачем?

– За пластырем. Заклеишь мне рот, и я буду оч-чень серьёзным! Ну или жгут мне наложишь. Чего у них там есть? Или мне пол-литра слабительного у них дерябнуть? Вот тогда мне точно будет не до смеха!

– Фу, ну и шуточки, – морщусь я, но всё же фыркаю.

В общем мало того, что мы туда ехали и хохотали, почти не переставая, так он умудрился влить в меня свой чай на автобусной остановке уже в Ромашкове. Чай у него оказался заварен с палочками корицы и кусочками апельсиновой цедры, а это всё вместе так пахло!

Местные жители шли мимо остановки и оглядывались. То ли смотрели на двух московских психов, которые распивали чаёк на остановке, то ли им тоже хотелось отхлебнуть из Данькиного термоса.

Но больше всего меня поразили мои старушки-подружки из дома престарелых! Они вели себя совсем не так, как в те дни, когда я приезжала одна. Знаете, что они рассказывали мне? Что у них слабое зрение! Что слабый слух! Что храпит соседка. Что дышать нечем, а не проветрить – сразу простужаешься!

А тут? Все сразу стали с Данькой кокетничать и хихикать. И он хорош! Пришёл и спрашивает, громко ещё так, на весь этаж:

– Что, достала вас тут всех моя девушка?

«Моя девушка», – повторила я одними губами. Он сказал – «моя девушка»? Мне не послышалось?

– Ох, достала, – согласилась сразу Светлана Романовна, старушка, которую мы навещаем сегодня, – сил наших нет её развлекать!

Я кисло улыбнулась. Везёт мне сегодня на шутничков. Сначала один, потом – другая!

– А вы замок амбарный повесьте, чтобы она к вам проникнуть не могла, – посоветовал Данька, и я незамедлительно пнула его в бок.

– Да если бы они тут продавались, – со вздохом проговорила Светлана Романовна, – и вообще, вы чего притащились? Погода прелестная!

Она глянула в окно, где как раз всё потемнело и нахмурилось.

– Шли бы в музей вдвоём! На импрессионистов смотреть. О, я бы дорого дала сейчас за возможность сходить в Пушкинский музей! А вы не цените свою свободу, таскаетесь по каким-то бабкам! Ой, а это ещё что? Не надо! Не надо этого!

Это она про то, что я стала выгружать из Данькиного рюкзака пастилу, зефир и овсяное печенье. Она каждый раз вопит, что не надо было ей привозить ничего. И я каждый раз бормочу: ну как же не надо… надо же…

– А почему это не надо? – прищуривается Данька.

– Да чтобы вас не разорять!

– А мы и не разорялись, – пожимает плечами Данька, – мы это всё украли, не беспокойтесь! Нет, мы банк грабанули! Ну такой, небольшой.

– Небольшой банк и смысла грабить нет, – с видом знатной рецидивистки заявила Светлана Романовна, – вот большой – да! И вообще, у вас обоих больно лица добрые! Не можете вы банк ограбить. Вот я – да. Я могла бы!

– Одной левой, – подтверждает Данька, и они оба хохочут.

Я качаю головой, строго, как будто они – расхулиганившиеся дети, а я – их мать. Светлана Романовна и правда, как расшалившаяся девчонка, сунула Даньке «барбариску». Тот развернул её и тут же выронил на пол. Конфета укатилась под диван, и Данька встал на колени, чтобы её достать.

– Ты что это, милый мой? – удивилась Светлана Романовна. – Никак предложение мне собрался делать?

– Угу, – пропыхтел Данька, заглядывая под диван, – предложение найти конфету и уничтожить, чтобы к вам со всего дома муравьи не прибежали на пир.

– А, это ладно, – лукаво улыбается Светлана Романовна, – а то я думаю, влюбился в одну, а предложение собрался другой делать.

Мы с Данькой оба дёргаемся от слова «влюбился». Он снова уронил конфету, которую только что достал, а я преувеличенно громко сказала:

– Светлана Романовна! Чай заваривать?

– Заваривай, милая, заваривай, – благодушно откликается Светлана Романовна, – хотя я бы не удивилась, дружочек, если бы ты мне предложение сделал. Я ведь ещё вполне себе хороша!

– Точно! – хором говорим мы с Данькой, и все смеёмся.

Когда чай заварен, дело доходит до историй. Светлана Романовна, раскрасневшись от горячего чая, а может, и от Данькиных шуточек, принялась рассказывать:

– Вот я, в отличие от вас, молодых, была девочкой покорной и послушной. Родителей слушалась, значит! Вот как-то пришли мы в гости. Меня там положили спать. На кровать. Укрыли шёлковым одеялом. А сами чай пить пошли. Только прихватили чемодан со столовыми приборами гостевыми. Чистое серебро хранилось в здоровом таком чемодане. А чемодан стоял между кроватью и стеной. Они его вытащили, а кровать не придвинули. Ну и получилось расстояние между кроватью и стеной.

Светлана Романовна хихикнула и развела руки на полметра.

– Небольшое. Но ребенку хватило. В эту дыру я и ввалилась. Вместе с шёлковым одеялом. Но, повторяю, я была ребёнком послушным! И решила, что так надо. Что такие порядки в гостях. И покорно заснула там! Прямо в дыре! А родители-то приходят – меня на кровати нет. Искали по всей квартире! Еле нашли…

Я хохочу, а Данька вопит:

– Вот я дур-рак!

Он даёт себе щелбан и добавляет:

– Надо было раньше его врубить! Это ж какие классные истории!

И Данька достаёт из рюкзака диктофон.

– Я на него записал мелодии для твоего выступления и специально взял с собой, чтобы ты потом послушала, – объяснил он мне.

– Да ты цэрэушник, как я погляжу, – усмехается Светлана Романовна.

– А вы откуда знаете? – парирует Данька. – Сами из наших, что ли?

– А то!

– И где ваш диктофон? – решаюсь я вдруг на шутку.

– В сердце, – серьёзно говорит Светлана Романовна и показывает. – У меня там, в сердце иногда покалывает, – признаётся она секунду спустя, – и тогда знаете что я делаю? Иду к директору! И говорю ему: «Вы не забывайте! Нашу сборную пошлют на Олимпийские игры в Сочи! А мы название не придумали! Предлагаю – «Олимпийские надежды».

Светлана Романовна рассмеялась и тихо добавила:

– Представляете? У нас тут многие еле ходят… Такие вот олимпийские надежды… Но вот посмеёмся, и у меня в сердце иголочки стачиваются…

Глава 14

Своя девушка, свой парень

На обратной дороге мы сидели в маршрутке так близко друг к другу, словно нас сплавили. Мы слушали музыку, которую Данька записал на диктофон, один наушник у меня в ухе, другой – у него.

Это оказалась такая радость – помолчать с человеком об одном и том же. Моё сердце постукивало, отдавая в виски, в запястья, в губы, особенно если он касался меня нарочно или нечаянно то мизинцем, протягивая руку, чтобы поднять с пола рюкзак, то локтем, когда рылся в рюкзаке в поисках фотика.

Наконец он нашёл его и протянул мне фото Светланы Романовны. На нём она, разведя руки, рассказывала про то, как она заснула девочкой за кроватью. И по её довольной улыбке было видно, как она предвкушает смешную концовку.

– Посмотри, – негромко сказал Данька, – какая она счастливая!

– Да уж, – проворчала я, – сидишь в четырёх стенах, соседка вон ворчливая и болезненная какая-то. К ней «Скорая» приехала, видел?

– Да, но сейчас, – задумчиво говорит Данька, не отрывая взгляда от фотографии, – вот в эту секунду – она счастлива. Я читал где-то, что только душевнобольные могут быть счастливы всё время. А у обычных людей есть только счастливые моменты. И у неё был один из них. Разве нет?

Он протягивает руку вперёд, чуть касается моего уха и запускает ладонь в волосы, в самое начало тугой косы. Кожа на моём затылке немеет от нежности. Я чувствую тепло его ладони, вместе с мурашками оно бежит вниз по шее, проходит сквозь кожу, вливается в сердце. Он кладёт фотик обратно в рюкзак, подносит к моей голове вторую руку, осторожно вынимает наушник. Закрывает мои уши, и некоторое время я слышу только тихий гул, как будто я в пещере или на море. Я поднимаю на него глаза, и хотя я уже тысячу раз смотрела в них, рассказывая что-то, слушая его, просто молча смотрела, я всегда слышу лёгкий еле различимый звук, нежный «пших»… и сразу чуть кружится голова…

Он улыбнулся лишь уголками губ, как будто тоже услышал этот «пших». И прижал мою голову к своей груди, там, где в ямке между двумя косточками вздрагивает пульс. Он дышал мне в макушку, и тепло его дыхания пронизывало меня до самых пяток.

– Хотя, знаешь ли, с тех пор, как я познакомился с тобой, меня можно считать полноправным душевнобольным, – пробубнил Данька мне в макушку, – хоть в клинику сдавай.

– Кстати, о клинике, – вспомнила я, – мне в понедельник к зубному после уроков. Не хочешь со мной сходить? Поддержать?

Данька молчал. Я подняла голову. Он скорчил комичную рожицу.

– Не очень люблю врачей, – признался он, – к тому же зубных. Этот звук бормашины… И вопли того, кого ею пытают.

– Ну орать меня он не заставит, если я буду знать, что ты за дверью.

– Не знаю, – протянул Данька, – а вдруг твоя врачиха поймёт, что я злостный прогульщик и на меня объявлена охота в стоматологическом Интерполе и награда тому, кто меня поймает, усадит в кресло и обнаружит пять тысяч дырок?

– У тебя всего тридцать два зуба! – засмеялась я.

– И в пяти зубах по тысяче дырок, – мрачно ответил он.

– Ну как знаешь, – вздохнула я, – это, кстати, не она, а он.

– Тем более! Мерзкий вредный старикашка-стоматолог – не предел моих мечтаний.

– Он вовсе не мерзкий и не вредный! – возмутилась я. – Молодой совсем, недавно мед закончил! Он очень бережно работает. Всё время спрашивает: «Больно? Нет? Ну немножечко потерпите!»

– Да? – нехорошим тоном переспросил Данька.

– Конечно. И шутит, чтобы меня развлечь!

– Ах, шутит. И хорош собой?

– Очень. Ему так идёт белый халат. Он похож на того актёра из сериала «Интерны»… как же его?

– Не помню, – мрачно сказал Данька, – а на сколько ты записана?

– Без пятнадцати час.

– Ты так рано заканчиваешь? Или отпросилась ради своего любимого интерна?

– Отпросилась, но не ради интерна! Просто у нас окно в середине дня, а потом две алгебры. Но математичка – на курсах повышения квалификации, так что имею право полечить свои дырявые зубки. А что, ты решил прийти, посмотреть на моего интерна?

– Ни один в мире интерн не дождётся, чтобы я доверил ему свою девушку без надзора.

«Свою девушку», – вихрем пронеслось у меня в голове.

– Да ладно, – сказала я небрежно, – разве ты мне не доверяешь?

– Я ему не доверяю. Шутит с чужими девушками. Пусть только попробует завтра. Вгоню ему его бормашину в затылок.

– Перестань, он хороший, – засмеялась я и снова прижалась к своему парню. Своему.

А про себя подумала: «Наверное, я счастлива».

Утром я в этом уверилась. В том, что я была счастлива, когда мы подпрыгивали по неровной дороге в маршрутке, а Данька тихо дышал мне в волосы. Прежде всего потому, что не знала, что ждёт меня впереди.

Глава 15

Конвертик

У меня такой телефон… Старого образца. У Даньки, например, крутой – с сенсорным экраном. А у меня старая раскладушка. Но у неё есть одно свойство. Экран есть не только внутри, но и на закрытой крышке. И на него выводится, кто звонит и пришла ли эсэмэска. Информация выводится и гаснет в течение пары секунд. А если по телефону постучать пальцем, то он прогудит и покажет, есть ли эсэмэска? Покажет конвертик.

Именно этот конвертик заставил меня летом шерстить в Интернете сайты магазинов, торгующих телефонами устаревших моделей, когда мой собственный телефон свистнули цыганки в троллейбусе. И вроде не приставали, типа, «дай погадаю», просто мимо прошли, паршивки…

В общем, если я к чему и испытывала нежную страсть до Даньки, так это к своему телефону, который показывает конвертик, стоит по нему только постучать. А как начался наш роман, моя страсть к телефону усилилась в миллион раз. Ведь все конвертики – от Даньки (кроме рекламных, но они приходят раз в неделю и не мешают мне радоваться жизни). А я очень радовалась, когда утром прозвонит будильник и ты в полусне нащупаешь его под кроватью, достанешь – а там заветный конвертик… Нет, Данька, конечно, не вставал раньше меня, наоборот, он ложился гораздо позже, чем я уходила из «Контакта» (Я ревновала! Но что поделаешь?!).

И перед сном посылал мне эсэмэску. На утро. Что-то вроде «Доброе утро, малыш!». Или «Что сегодня снилось моей девушке?». Один раз я обнаружила «Помню вкус твоих губ», и это меня разбудило получше всякого будильника. На йогу я в тот день даже приехала раньше нужного (хотя занятия начинаются в шесть, и до центра йоги мне десять остановок на метро с одной пересадкой). Но занималась, признаться, очень рассеянно…

Утром в понедельник я проснулась до звонка будильника. Нашарила под кроватью телефон, чтобы понять – можно ещё полежать и погрезить о Даньке или надо подскакивать и собираться в школу?

Конвертик.

Я устроилась в кровати поудобнее и улыбнулась. Открыла телефон. Номер был незнакомый. Сообщение следующее: «Нам надо встретиться. Это касается Даниила. Регина».

Я перечла сообщение три раза. Что это? Кто такая Регина?

Может, переслать Даньке? И спросить, что бы это значило.

Или… не стоит? Может, это его бывшая девушка? Разузнала мой номер и хочет встретиться, наговорить мне гадостей. Ну нет. Не дождётся.

Я собралась в школу. Уже в классе я обнаружила в сумке учебник по-английскому, хотя английский у нас по средам, а не по понедельникам, и почему-то – пульт от телика. Удивилась и – забыла об этом. Целый день я «плавала» на уроках, пытаясь стряхнуть с себя мысли о Регине.

В конце концов я поняла, что лучший способ о ней забыть – это увидеться с Данькой. Нет, конечно, не рассказать ему о ней. Просто быть с ним рядом, держать его за руку и не думать ни о Регине, ни о бормашине, которая поджидает меня и весь мой кариес.

Никогда в жизни я не мечтала на уроках поскорее попасть к зубному врачу.

Глава 16

Почему вы плачете?

– Вы готовы? – нервно спросил мой врач.

Он стоял у дверей кабинета, в повязке и с мольбой смотрел на меня.

– Ещё немного, – попросила я, взглянув на входную дверь.

Он тоже посмотрел на дверь. Но от наших взглядов она, конечно, не открылась.

– Дело в том, – начал он, – что у меня в два смена закончится. Придёт мой коллега. И мне надо сменить жену с…

Он не закончил. Посмотрел на часы над дверью кабинета, они показывали пятнадцать минут второго.

– Одну минуту, пожалуйста, – сказала я, не отрывая глаз от двери.

Врач вздохнул. Скрестил руки на груди, подпёр дверной косяк. Я заметила, что джинсы у него на коленях вытянулись, а от сандалии оторвался ремешок и болтается. Странно, раньше он так заботился о своей внешности. Дверь открылась.

– Ну вот, – вырвалось у меня, но в отделение зашёл незнакомый низкорослый дядька.

– Привет, – сказал мой врач, – ты чего так рано?

– Половина второго! – буркнул тот в ответ и добавил, указывая на часы над входом в кабинет: – Эти опаздывают! Я уже сто раз просил батарейку сменить, но куда там, у них дела и поважнее находятся.

– Половина второго! – с ужасом повторил мой врач.

– Иду, – сдалась я.

Я вошла в кабинет. От запаха лекарств и дезинфекции у меня во рту сразу образовалась противная горечь.

– Поскорее! – взмолился врач, убирая с кресла салфетку от предыдущего посетителя.

Салфетка была в странных бурых и зелёных пятнах, и я постаралась не думать об их происхождении. Уселась в длинное кожаное кресло, вытянув ноги, и зажмурилась от яркого света.

– Ну, что тут у нас? – торопливо сказал врач, и я открыла глаза.

Обычно я жутко смущаюсь, что мне приходится так близко находиться от лица симпатичного молодого человека, и, хотя я при этом смотрю на потолок, а он – мне в рот, мне кажется, что смущение передаётся и ему. По крайней мере, когда он спрашивает меня о чём-то «романтичном» вроде: «А давайте нервик удалим? Чего он будет нас беспокоить?», и мы сталкиваемся взглядами, то я вижу – он смущён.

Сегодня, когда он склонился надо мной и приблизил своё лицо к моему, я думала только о том, что эта поза до смешного похожа на Данькину тогда, в кафе у озера. До такого смешного, что хочется плакать.

А у врача самого глаза красные и опухшие, словно он плакал всю ночь. Может, его тоже кто-то подвёл и не проводил к зубному?

Смотреть на бедолагу было невозможно. Я скосила глаза и увидела на столе чью-то фотку. Чью? С кресла не было видно, только овал лица.

– Напомните мне, аллергии нет на анастезию? – попросил врач.

Он удивил меня, ведь я у него наблюдаюсь уже года два, и он помнит, что…

– Нет, нет, никакой аллергии…

– Не закрывайте рот! – раздражённо сказал врач.

Непонятно, как я при этом должна была ответить, но сегодня явно всё было не так, как обычно. У всех. Врач пшикнул мне в рот из розового флакона с белым наконечником.

– Сейчас наберу шприц, – вздохнул он и поднялся, – приходится всё самому делать, Регина-то уже ушла!

– Кто ушла?

– Не закрывайте рот! Ирина! Вы что, её не помните?

Я не стала закрывать рот, чтобы ответить, помню я Ирину или нет. Мне послышалось совсем другое имя. Тут меня пронзила ужасная мысль.

Он с Региной. Вот в чём дело.

Поэтому он не пришёл сегодня. И даже не позвонил, не предупредил, не прислал даже самой крошечной эсэмэски. И она хотела встретиться со мной, сказать, что теперь – она его девушка.

Мысль была абсурдной. Почему она мне хочет это сказать, а не он? Но мне кажется, что когда ты сидишь у зубного, раскрыв рот в ожидании укола, а твой парень не пришёл тебя поддержать и не объяснил почему – самое время для абсурдных мыслей, разве не так?

Ещё перед глазами у меня мелькнуло какое-то воспоминание из детства, кто-то обещал ко мне прийти и не пришёл, кто-то так уже подвёл меня, но кто?

Врач вернулся на место, наклонился ко мне со шприцем, и вдруг у меня полились слёзы.

– Что случилось? – испугался он. – Я вроде ещё не начал колоть! Или начал?!

Я покачала головой, утирая слёзы тыльной стороной руки. Но они всё бежали и бежали, и врач протянул мне салфетку. Снял маску, утёр лоб рукавом.

– Точно я вам десну не уколол? – спросил он. – А то у меня тут был случай. Буквально позавчера. Просто анекдот. Я анестезию сделал. Зуб залечил. Долго лечил, керамику поставил дорогую. Больной ушёл, а через час прибегает с жуткой болью. Я ему: «И потерпите, и таблетку выпейте!» У меня опять время поджимало, конец смены был. Так он сидел, таблетки глотал одну за другой, а боль не проходила. Я уже и халат снял, мимо него иду со словами: «Завтра пройдёт совсем!» А он в меня вцепился мёртвой хваткой. Ладно, говорю, покажите! Он и показал. Прямо в коридоре.

Врач помолчал.

– Я, короче, не тот зуб ему залечил. Покрыл дорогущей керамикой здоровый зуб.

– Он орал?

– А то. Просто анекдот, – повторил мой врач, но ни он, ни я не рассмеялись.

– Хорошо, меня главврач любит, – продолжил он, теребя маску, – не уволила. Ну, то есть сказала, что всё понимает. Но во второй раз не простит. Я сейчас решил, что второй раз настал.

– Нет ещё, – сказала я, – но у нас ещё двадцать минут в запасе. И куча моих здоровых зубов.

– У меня просто ребёнок родился, – вздохнул врач, – не высыпаюсь. Не объяснение, конечно. Но вроде… иногда мы все делаем ошибки?

Я пожала плечами. Может быть. Может, Данька просто опоздал? Ждёт меня за дверью.

– Конечно, – громко заверила я врача, – все мы их делаем! Но, если хотите, я могу и переписаться на другой раз! У меня не очень-то болит!

Я улыбнулась ему. Жалко, что улыбку не видно за дверью.

– Нет, – уцепился за меня врач, – я сосредоточен, честное слово. Тот случай со здоровым зубом был в первый и последний раз в жизни!

Он решительно нацепил маску, словно забрало опустил, и стал заниматься моим зубом. И хотя мне было противно даже от одного визга бормашины, я терпела, надеясь, что Данька тоже слышит эти жуткие звуки и встречать меня будет как героиню, сверкая во все свои тридцать два зуба с пятью тысячами дырок. Поэтому, когда врач закончил шлифовать мой зуб чем-то, отдалённо напоминавшим зубило с диском, я поднялась и, утирая слюни с заиндевевшего от анастезии подбородка, сказала:

– На фото ваша дочка? Такая милая! У неё ваши глаза!

– Угу, – буркнул врач, в спешке кидая все инструменты в железную ванночку, – а голос – мамин! По-моему, первые слова будут: «Вынеси мусор!» и «Ты не мог бы пораньше приходить с работы?».

Я засмеялась слишком громко для такой несмешной шутки, и врач от неожиданности уронил с грохотом свою железную ванночку на пол.

– Извините, – сказала я, – я не нарочно…

А громче добавила:

– Я была очень рада вас видеть!

Да, с пузырями на коленках и красными глазами мой врач был не совсем тем, кем я хотела похвастаться перед Данькой, но надеялась, что из кабинета он выйдет хотя бы без своей повязки, а значит, можно будет наказать Данечку за опоздание небольшим приступом ревности к симпатичному «интерну».

А пока, тщательно вытерев рот и сделав беззаботное лицо, я вышла в коридор. Там по-прежнему было пусто.

Я села в кресло. Открыла телефон. Позвонила Дане. Недоступен. Полезла в сообщения. Вдруг он всё же послал мне что-то, а я не заметила или открыла на бегу и не прочитала. Нет, последним было утреннее сообщение от некой Регины. Я перечитала его. А с какой стати я решила, что это сообщение предназначается именно мне?

Взяла и написала Регине: «А вы уверены, что не ошиблись номером?».

Ответ пришёл через минуту, как это бывает у точных и уверенных в себе девушек. К которым я причисляла себя до знакомства с Данькой.

«Да. Вы – Вера Розанова. Встречаетесь с Д. Белых. Я хочу предупредить вас об опасности».

В это время из кабинета вышел мой врач. И застыл.

– Что? – спросил он, побледнев. – Не тот зуб?!

– Всё в порядке, – улыбнулась я ему, насколько позволял затвердевший подбородок, – по крайней мере, с зубом.

Он ушёл, а я всё сидела и вспоминала: кто же подвёл меня в детстве? А когда мне не удалось это вспомнить, я принялась гадать об опасности, о которой меня хочет предупредить эта девушка, пока от неё не пришло сообщение: «Торговый центр «Виват», второй этаж, студия маникюра «Екатерина». Через два часа».

Я надеялась, что через два часа анестезия оттает, и я смогу изобразить независимую девушку, которой плевать на все опасности.

Глава 17

Регина делает маникюр

– Давай на «ты»? – предложила Регина, когда я нашла её в «Студии маникюра» за одним из столов.

Она сама помахала мне свободной рукой. Другая у неё была вытянута перед собой – ей подпиливали ногти.

Регина оказалась чуть младше меня, четырнадцать, может, тринадцать лет. Худая. В чёрной водолазке, кожаных сапогах, голенища которых были чуть шире её узких голеней, и шортах. Таких тёплых, осенних, но коротеньких. Я часто натыкалась на такие даже в магазине любимой марки и всё удивлялась: кто их покупает? А вот, оказывается, кто. Бледная, с веснушчатым носом, который она вздёрнула, как только я приблизилась. Сесть мне было некуда, и я опустилась на кресло за соседним столом. К счастью, мастера там не оказалось, хотя пузырьки и инструменты явно ждали своего клиента.

– Давай, – согласилась я, – а где ты нашла мой номер?

– У Дани взяла, – пожала плечами Регина.

– А кто вы?

– Друзья. Вернее, я подруга его бывшей.

Я нахмурилась. Данька никогда не говорил, что дружит с подругами бывших. Он упоминал Андрея, который выступает в ночных клубах, играет на барабанах и часто зовёт Даньку выступать вместе с ним. И ещё Настю, которая подрабатывает администратором в ночном клубе и устраивает Андрею выступления. Но к Насте я не ревновала, они с Андреем встречаются.

– О чём ты хотела поговорить со мной? – спросила я довольно нервно.

Нервно – потому что у маникюрши Регины были рыжие, с проседью волосы – точь-в-точь как на парике за бабушкиным шкафом.

– Говорить буду прямо, ты уж извини, – сказала она, поджав губы, и добавила, – у меня в школе репутация стервы.

Выражение лица маникюрши сказало мне, что она в общем-то согласна с мнением одноклассников Регины. Но мне надо было держать марку, и я ответила спокойно:

– Я тоже не ангел.

– Ты? – засмеялась Регина. – Да ты пай-девочка, детка.

Я сочла нужным вежливо улыбнуться. Пусть засунет своё мнение в крошечную сумку, которая покоилась рядом с ванночкой. Мне важно только узнать про Даньку. Узнаю – и бегом из этого пафосного места.

Вдруг за мой столик вернулась, в облаке сигаретного дыма, девушка-мастер.

– Вам обычный? Французский? – хрипло поинтересовалась она.

– Спасибо, я уже ухожу, – отказалась я.

– Почему ты не хочешь сделать маникюр? – спросила Регина. – Я понимаю, Даньке плевать на внешность девушки, но мне кажется, когда руки ухоженные – самой приятно…

– Нет, спасибо, – повторила я, – скажи мне, зачем ты написала мне? Что ты хочешь мне рассказать?

– Ну, я так не играю, – надулась Регина, – это нечестно! Я тут перед тобой в такой беззащитной позе! А ты вся такая ощетинившаяся, как ёжик! Я не могу выкладывать тебе душу, когда мы не на равных.

Мне хотелось сказать ей, что она сама зачем-то устроила всё так, чтобы мы были не на равных. Мы ведь могли поговорить в «Шоколаднице». Да хоть просто на скамейке на улице! Зачем было тащиться в этот сверкающий салон?

– Ладно, – сказала Регина, – не хочешь узнать, что с Даней не так, – не надо. В смысле – ты и так это узнаешь, когда расшибёшь лоб об эти грабли. Но будет уже поздно. Будет уже больно. Но если ты не боишься, то вперёд!

– Ладно, – вздохнула я и протянула руки мастеру, мысленно прикидывая, сколько денег у меня в кошельке и хватит ли расплатиться.

Должно хватить, хотя эта тысяча у меня была не на маникюр, а на колбасу, сахар-рафинад, кефир и яблоки – бабушка утром сунула мне в карман список, написанный её твёрдым почерком. Видно, мамин последний поход в магазин её не удовлетворил. Маме пробили пятнадцать пачек кошачьей еды, а она оплатила и даже не заметила. Кошки у нас нет. Что забавно, и еды кошачьей тоже нет, рассеянной маме просто вбили её в чек.

– Молодчина! – сразу повеселела Регина. – Наш человек!

От похвалы я не ощутила никакой радости. В эту секунду я сообразила, что её фраза про «Даньку, которому плевать на внешность», – это была скрытая издёвка, означающая, что у меня такая внешность, что встречаться со мной мог только человек, которому на внешность плевать. Мне хотелось припомнить ей эту фразу, но это было как-то глупо.

– Итак? – спросила я, стараясь не выдавать своей ярости. – О какой опасности ты хотела меня предупредить?

– О том, что Даниил тебя бросит, и очень скоро, – сказала Регина и послала мне нежную улыбку.

– Какая уверенность, – проговорила я сквозь зубы, – ты видишь будущее? Читаешь по картам Таро?

– О нет, я просто знаю Даню. Он встречался с моей лучшей подругой. Понимаешь, у него такой характер. Ему надо девушку завоевать. То есть ему нравится, когда ему отказывают, а он переубеждает.

В моей голове мгновенно всплыло:

«Во-вторых, моё расписание настолько плотное, что я вряд ли втисну туда ваше любезное предложение». После этого Данька полез искать меня в Инете.

– Потом вы начинаете встречаться, – продолжила Регина, – и на встречи он опаздывает, не так ли?

Моё лицо застыло, словно мой врач исподтишка вколол мне новую порцию анестезии. Откуда эта девчонка знает?!

– Но мы его прощаем, – язвительно сказала Регина, – ведь он такой милый, такой душка! Цветы он, кстати, не приносит. Он их приносит, только чтобы извиниться за более крупный проступок, а тут вроде достаточно слова: «Извини!»

«Я без цветов!» – «О, ура, я их не люблю!».

– А потом доходит до дела.

– Т-ты о чём?

– Ой, да не об «этом». А о том, что у вас появляется какое-то общее дело. Ну, скажем, день рождения друга. И ты наряжаешься. Делаешь маникюр.

Она опять, что ли, издевается?

– Надеваешь лучшее платье. Туфли. А он звонит накануне и говорит, что не сможет прийти. Или просто не звонит. Просто не приходит. И ты одна, как дура, на этом дне рождения, со стаканом колы, в своём лучшем платье, и каждый спрашивает у тебя, а где Даня? А ты не знаешь. Потому что у него выключен те-ле-фон!

Мурашки побежали у меня по спине.

– Ладно, – сказала Регина, и улыбка исчезла с её лица, – это всё ерунда, Вера. Есть вещи посерьёзнее дня рождения. У моей подруги, которая встречалась с Данькой, кот очень болел. Его звали Одиссей. Старый был. Но любимый, конечно. Что-то у него с почками было совсем того… Плохое, короче. Его надо было усыпить. Подруга переживала. Рыдала по ночам. Врач назначил ей на такой день, когда родители в командировку уехали оба, а бабушка отказалась идти наотрез. Сказала, у неё сердце не выдержит. И подруга попросила Даньку с ней съездить. Как ты понимаешь, он пообещал, но не приехал. Она звонила, он не подошёл. Сказал, что потерял свой телефон.

Я подавленно молчала. Я, конечно, не кот, которого надо было усыпить, но сегодня я тоже не дождалась в приёмной врача своего друга…

– В общем, – заключила Регина, – даже если стерпеть всё это безобразие, вам же в конце концов пожениться придётся. И вот ты, такая в белом, ждёшь жениха у алтаря или где там? В ЗАГСе? А его и в помине нет…

– Слушай, это всё могут быть совпадения! – не выдержала я. – Он наверняка был занят. Я недавно попросила его съездить со мной в… одно место. И он съездил!

– Я в теме, – равнодушно кивнула Регина, – в интернат для стариков он с тобой ездил.

– Откуда ты знаешь? – вырвалось у меня.

Она удивлённо посмотрела на меня.

– Так весь фейсбук знает! Данька вчера фотки вывесил! Уже двадцать четыре лайка набрал. По лайку в час.

– Фотки, – прошептала я, – на фейсбуке… о боже…

Вот теперь я была раздавлена. Регина могла станцевать джигу на моих костях, как только её ноготки покроют лаком.

Это было наше место, наше дело, наш секрет! А он выложил его в самую понтовую из соцсетей и собирает там эти идиотские лайки. Так он за лайки со мной ездил? Чтобы потом засветить себя, такого потрясного, на фейсбуке? Такого крутого чела, который посещает бедных бабушек?

Я на секунду зажмурилась, сдерживая слёзы. Сунула бы руки в карманы, где по-прежнему таскаю мячики, да руки заняты! Что ж, Регина могла праздновать победу.

Но вместо радости на её лице отразился гнев.

– Что это? – закричала она на пожилую маникюршу. – Что за ерунда?! Вы что, сломали мне ноготь?

– Простите, – пробормотала та, – я случайно, он был очень хрупкий, к тому же с одного конца уже начал обламываться, но мы можем нарастить…

– Нарастить? – сквозь зубы процедила Регина и, к моему ужасу, протянула руку, ту самую, на которой был палец с обломанным ногтем, и вдруг, схватив пузырёк с лаком, вылила его на стол. По столу растеклась алая с бронзовым оттенком лужа.

Я ахнула, ожидая, что её отругают, а то и выгонят, но ничего такого не произошло.

– Простите, – снова повторила маникюрша и спокойно принялась вытирать салфетками лужу лака.

Она ничего не сказала Регине!

– Простите, – пробормотала и я, приподнимаясь с места и осторожно освобождая руки из рук мастера, – извините… страшно спешу…

Я попятилась к выходу. А потом развернулась и бросилась бежать.

У дома меня ждал Данька. В руках у него был букет мелких белых розочек. И первая фраза, которую я от него услышала, была:

– Прости, я потерял телефон!

Глава 18

Аккомпаниатор, который играет ногами

– Я ночевал у тёти с дядей, – объяснил Данька, – и потерял там мобильный. У них квартира – как джунгли. И огромная, и вещей много. Они же разъезжаются, кругом чемоданы, коробки, пакеты с одеждой. Там всё время что-то теряется. Можно, ещё бутер возьму, я не обедал сегодня?

Я пожала плечами. Притулилась в углу возле холодильника, с чашкой чая в руках. Наблюдала за ним, прокручивая в голове слова Регины. Но ещё думала о выражении лица бабушки, с которой десять минут назад познакомила Даньку. Он ей понравился.

– И где он был? Телефон?

– В ванной, в шкафчике, прикинь? – с набитым ртом сказал Данька. – Сам не знаю, как он туда попал. Я не беру телефон в ванную. По сенсорному экрану мокрыми пальцами не постучишь. То есть постучишь, но с фатальным для телефона исходом.

Он стряхнул крошки с губ и взял новый бутерброд. Данька ел и болтал, как будто ничего не случилось. Но он знал, что я сержусь на него. Как только мы пришли на кухню и я стала заваривать чай, он прислушался и, едва дверь в бабушкину комнату хлопнула, взял меня за руку выше локтя и попытался развернуть к себе. Но я только дёрнула головой и оттолкнула его руку. Тогда он положил мне руки на плечи и поцеловал в шею, но я вывернулась с чайником в руке и буркнула:

– Осторожно! Кипяток!

Данька уселся со вздохом и всю энергию направил на бутеры.

– Ну что ты на меня смотришь, как удав на кролика? – не выдержал он наконец. – Да, мне надо давно выучить твой номер и звонить со стационарного! Но я правда не мог вырваться!

– Не мог оторваться от поисков телефона?

– Нет, моей племяшке совсем плохо. Она всю ночь рыдала. И её мать хочет отвести её к психиатру. Я ей говорю: «Давайте сначала к психологу?» А она заладила: нет, к психиатру! Насмотрелась американских сериалов. Я, короче, племяшку гулять отправил, а сам дождался их отца. Ну, который мой брат. Объяснил ему, что сначала надо к психологу, что психиатр – это врач.

– Они что, сами не могут психиатра от психолога отличить? – удивилась я. – Взрослые же вроде люди!

– Да у них свой бизнес, салоны красоты по всей Москве, им не до врачей. Мой отец говорит, что они как дети. Играли раньше в свадьбу, потом – в бизнес, теперь – в развод и раздел бизнеса. А ребёнок страдает.

– Да уж, некоторые взрослые – точно как дети, – вздохнула я, покосившись на пустую сахарницу, которую я так и не заполнила рафинадом, потому что на моём пути в магазин встретился виноватый человек с цветами.

– Ты о маме? Как она?

– Прекрасно. Написала ещё несколько сказок. Кстати, на этот раз они мне понравились. Это серьёзные сказки.

– О да, жизнь ведь – серьёзная штука? – подмигнул мне Данька. – А как насчёт выступления? Твоя мама волнуется?

– А чего ей волноваться! Она же не будет выступать!

– Всё равно! Ты же её представишь как автора в конце? А если сказки не понравятся, то её, а не тебя закидают тухлыми помидорами.

– Или нас обеих, – вздохнула я.

– Слушай, а ведь уже в пятницу выступаем!

– Как? Я думала, фестиваль – на следующей неделе! – всполошилась я. – Не может быть!

– Может, может, – сказал Данька, – а я смотри, что придумал! Выйду к твоим зрителям и скажу: «Перед вами единственный в мире аккомпаниатор, который играет ногами!»

– Ногами? – не поняла я.

– А я к ним вот так выйду!

И неожиданно Данька встал на руки и прошёлся по кухне.

– Смотри, чтобы из тебя бутерброды обратно не выскочили! – засмеялась я, а он дошёл до меня, встал на ноги. Потом сел на корточки и опёрся о мои колени.

– Эй!

– А что такого? Это я чтобы равновесия не терять! Ну как? Круто? Тогда пошли в твою комнату, порепетируем!

Я наклонила голову набок, прищурилась и посмотрела на него. Мне так хотелось ему верить! И я заставила себя это сделать. А Регина со своими предупреждениями может идти лесом.

В этот вечер мы, конечно, репетировали. Немного. Когда отрывались друг от друга. Но я ловила себя на том, что даже когда я держу в руке мышь и воплю дурацким голосом: «Мышик! Куда ты задевал свою шапку?», то другую руку прижимаю к губам и вдыхаю запах его туалетной воды, впитавшийся в мою ладонь.

Я поверила Даньке.

Однако моя вера была похожа на море, которое у берега сковала тонкая ледяная корка. Если начнётся шторм, поднимутся неспокойные волны, то моя вера треснет на мелкие кусочки.

Глава 19

Фест

Фестиваль проходил там же, где мы были с Данькой на выставке – в ЦДХ на Парке культуры. У входа висело объявление-растяжка с названием фестиваля, а у кассы толпились люди. Мы с мамой прошли по пригласительным, которые Данька взял для нас у своей мамы.

– Ваше представление будет в этом углу, – сказала та самая тётенька, которая месяц назад записала в программу наш с мамой интерактив.

Я знала, что её зовут Марина и что она организатор детской программы на фесте, а она обо мне ничего не знала. Ну, кроме того, что я буду представлять сказки своей мамы.

Мама сидела тут же на стуле. И стоило мне отвернуться, как она быстро приподнималась и отодвигала стул назад на один шаг. Потом ещё на один. Мама потихоньку от меня удалялась и пятилась в угол, думая, что я не замечаю её детских игр.

– Как дойдёшь до кофейного автомата, возьми мне капучино, – громко, через весь зал, сказала я.

Она покраснела, подскочила и вышла за кофе. Да, от мамули сегодня проку будет как от воздушного шарика, который мне вручили при входе на фест. Нужен Данька, нужен Данька.

Но его не было. Пока не было. Времени ещё было полно, мы с мамой пришли на фестиваль заранее. Я тащила сумку с реквизитом, в которой были всякие тряпки, деревянное дерево, символизирующее лес, красные нитки, символизирующие огонь (тут у меня были большие сомнения, но Даня и бабушка в два голоса меня убедили, что это очень-очень похоже на огонь), и два резиновых мячика, символизирующие мой страх и волнение.

Пока мы волокли всё в наш зал, минуя лотки с книгами, маму, как репейник, попытались отцепить от меня какие-то знакомые из книжного мира. Однако я прошипела: «Только попробуй сбежать, предательница мышиная!» – и она с несчастным видом потащилась за мной. Как будто корова, которую на базар ведут продавать.

Зря мы притащились так рано, на «нашем» месте бегали какие-то весёлые девицы в париках и с красными носами и выкрикивали что-то задорное, веселя толпу детей вокруг.

– Надоели мне эти индюшки! – вдруг сказал мальчик лет восьми рядом со мной.

И я похолодела. Если ему надоело это веселье, то что он скажет про меня с моим спектаклем? «Надоела мне эта мрачная гусыня?» У-у-у! Зачем я в это ввязалась?! Где Данька?

Я оглядела людей, пришедших на книжный фестиваль. Кто-то рассматривал книги на лотках, кто-то протягивал деньги, кто-то слушал выступление какого-то писателя с микрофоном. Вдруг я увидела в толпе Данину маму. Я не видела её в жизни, но Даня показывал мне фото с презентации очередного номера журнала «Переплёт». Я рванула к ней.

– Добрый день, меня зовут Вера, извините, а Даня здесь?

Она растерянно посмотрела на меня и промямлила какое-то приветствие.

– Мы выступаем вместе, – растолковала я, – он мой аккомпаниатор!

– А-а, – протянула она, но по её лицу было видно, что она всё равно не понимает, о чём идёт речь.

– Аккомпаниатор, который играет ногами, – сказала я в отчаянии.

– Это он может, – откликнулась Данькина мама, – но я не знаю, где он. Дать вам его мобильный?

– У меня есть, просто телефон недоступен.

Я топнула ногой и выпалила:

– Надо было его оставить у меня с ночёвкой!

Данькина мама посмотрела на меня как-то странно. Но не успела я объяснить ей, что имела в виду совсем другое, к ней подлетел какой-то бородач, стал обнимать, что-то говорить про успех «Переплёта» на фейсбуке, и я ретировалась в свой зал. Мамы по-прежнему не было. Наверное, она отправилась за кофе в Чили, или где там его выращивают.

«Индюшки» надували теперь воздушные шарики. Длинные и узкие. Вредный восьмилетка взял в руки один, коричневого цвета и со смехом стал обсуждать с другом, на что этот шарик похож.

– У вас три минуты! – сказала мне Марина, непонятно откуда вылетевшая, и тут же побежала дальше.

– Подождите! – окликнула её я. – Мне нужен стол!

Она обернулась на меня. На её лице было написано удивление, словно я просила у неё космический корабль.

– Реквизит разложить, – объяснила я.

Она кивнула, и через минуту дядька в синем комбинезоне принёс мне стол.

– Я вам и стул захватил, надо было? – спросил он.

– А? Да, да… наверное, – пробормотала я.

Я была в ступоре. Даньки не было. Мама тоже усвистела. «Индюшки» закончили свои прыжки и, послав детям воздушные поцелуи, убежали. Дети потоптались на месте и начали собираться вокруг моего стола. Я села. Достала из сумки дерево.

– О! – загоготали они. – Это что?

– Лес!

– Какой же лес, если это всего одно дерево!

– А где вы его купили? Тут? А почём? Я тоже такое домой хочу! А почему в нём дырка? В нём кто-то сидел?

Поморщившись, я достала нитки, символизирующие огонь.

– А что это?

– Огонь!

– Ха-ха! Какой же огонь! Это же нитки!

– А где вы их купили?

Я обвела взглядом зал. Даньки не было. Зато была Марина. Она смотрела на меня и стучала пальцем по наручным часам.

«Он просто опаздывает», – сказала я себе. Как мантру, повторила несколько раз. Гул вокруг меня нарастал. Дети хотели знать, где я купила дерево и нитки. Кто-то уже вытащил из моего пакета шарики для снятия стресса и стал ими кидаться друг в друга.

«Смирись! – сказал кто-то внутри меня, и, наверное, его принято называть голосом разума, только я никогда не думала, что у моего разума такой печальный голос. – Ты всё это уже переживала в детстве, – напомнил голос разума, – вот это взлёт ожидания, а потом – падение. Не помнишь?»

Я не помнила. И не хотела вспоминать, не хотела отрывать взгляд от входа. Я была уверена, что сейчас увижу, как он вбегает на руках.

И тут мне попали моим же мячиком прямо в висок. Бац!

– А ну прекратите все! – заорала я.

Дети стихли. «Ой-ой-ой», – сказал с притворным ужасом вредный восьмилетка и вернул на место мои красные нитки, которые порядком успел запутать.

– Вот вас тут сейчас веселили, – начала я, как мне показалось, дружелюбным тоном, но сквозь него явно просвечивало что-то зловещее, – а я вам расскажу кое-что серьёзное. Вы не против?

– Вера! – услышала я поверх детских голов и увидела маму с двумя бумажными стаканчиками. На её лице был ужас. Неужели я собираюсь рассказать детям её новые сказки? Мама сама говорила ещё утром, что они «сырые», словно они были овощами на суп.

Да, именно это я и решила сделать. Безо всяких мышей и деревьев громким голосом я пересказывала мамины серьёзные сказки о том, что надо друг друга любить, верить и поддерживать. Дети слушали внимательно. Наверное, потому, что просто приятно переключиться было со смешного на серьёзное. Человек ведь не может всё время хохотать. А вдруг у мамы и правда получилось написать что-то увлекательное… Не знаю. У меня в голове стучала только одна мысль: «Дети должны знать, что жизнь – серьёзная штука. Чтобы не вырастали в таких, как Данька».

Когда я замолчала, мне захлопали. Ну, то есть не то чтобы зааплодировали. Так, редкие хлопки. Пара детей, мама и какой-то седой дядька в белой рубашке и синей жилетке.

– А кто автор? – крикнул дядька, когда хлопки смолкли, а к детям снова выскочили какие-то аниматоры в колпаках.

– Наталья Розанова! – объявила я и указала на маму.

Мама, конечно, смущённо заулыбалась, сказала мне одними губами «спасибо», а дядька проговорил:

– А! О!

И подбежал к ней, чуть не наскочив на её руку, по-прежнему сжимающую бумажный стаканчик. Извинился, взял осторожно под локоть и вывел из зала.

«Издатель, – поняла я, – надо с ними, что ли, пойти… Сейчас купит у неё сказки за пять копеек. И права попросит на двадцать лет. А мама на радостях всё и подмахнёт».

Я подняла сумку, сделала шаг и поняла, что сил у меня на то, чтобы пойти с ними, не было. Я ощущала опустошение. И боль от Данькиного предательства.

Всё было именно так, как предсказывала эта Регина. И почему я ей не поверила? Просто потому, что она была в шортах, которые я в жизни не куплю?

Я вышла из зала. Странно, сумка не казалась мне такой тяжёлой, когда я тащила её на выступление. Я прошла мимо нескольких лотков с книгами и снова увидела толпу детей. У всех были в руках карандаши и маленькие книжечки. Я узнала флипбуки! Оказывается, тут проходил мастер-класс по тому, как рисовать в них мультики. Я спустила сумку с плеча, нащупала в боковом кармане свой флипбук. Усмехнулась.

Дура наивная. Надо же было такое придумать: «На что похожа любовь?»

– Дайте и мне карандашик, – попросила я у ведущей мастер-класса и, присев рядом с детьми, которые рисовали мультики в уголке альбомчика, написала в своём флипбуке три слова: «Боль». «Разочарование». «Одиночество». Зачеркнула «разочарование». Написала: «Ярость».

Всё, с любовью закончим.

Будем деловыми. Сейчас мама заключит контракт на сказки, и я переверну эту страницу в своей жизни, оставлю в прошлом и фестиваль, и зубного, и кафе на берегу озера, и Даньку. Вот только как я теперь буду ездить в дом престарелых? Как посмотрю на остановку, где мы с Данькой пили чай с корицей из его термоса и смеялись?

Ну ничего, я и раньше заставляла себя туда ездить насильно, так что мне не привыкать бороться с собой.

Вот и мама. Идёт, улыбается. Только в руках у неё не белые листочки формата А4, исписанные условиями договора, а пакет с какими-то чёрными тряпками.

– Что это, мама?

– Это… э-э… так… костюм.

– Какой костюм?!

– Женщины-кошки.

– Женщины кого?! Откуда? Ты с ума сошла? А где договор?

– Какой договор, Верочка?

– Ну вот тот дядька в жилетке, он разве не издатель? Разве он не предложил тебе договор?

– А, нет, это же Сашка! Мой друг. Он писатель тоже. И переводчик. Сейчас занимается комиксами. Пойдём, я тебя с ним познакомлю. Ему, кстати, очень понравилось твоё выступление. Он сказал, я могу гордиться тобой. Спасибо, дорогая!

– Костюм, – повторила я, – женщины-кошки… дорогой ведь, наверное…

– Ну, Сашка сделал мне скидку, – замялась мама.

А я села на корточки, уткнулась лицом в колени и заплакала.

Всё было тупо. Всё было напрасно. И всё – из-за Даньки.

Глава 20

Ссора

Мы с мамой оделись, спустились с лестницы. Мимо нас проносились люди, выкрикивающие друг другу что-то вроде: «Ах, давай скорее, опоздаем на Аннику Тор!» Или: «Ты видела новые книги «Самоката»?» Мне же казалось, я участвую в какой-то странной игре. Что-то вроде реалити-шоу под названием «Неуловимый Данька».

И я убедилась в этом, когда увидела на ступеньках его. Даньку. Одетого, бледного, с телефоном в руках. Он смотрел на экран, но не набирал номер, а словно ждал, пока придёт эсэмэска.

– Подожди меня где-нибудь, – попросила я маму, – может, даже тебе лучше вернуться. Потусуйся ещё со своими друзьями, вдруг они тебе скидку и на Бэтмена сделают.

– Я останусь тут, – сказала мама неожиданно твёрдо.

Я воздела руки к небу.

– Мама! Ты же всегда мечтаешь от меня сбежать! Сейчас решила проявить вредность характера?

– Я тебя не могу такую белую оставить, – тихо сказала мама.

Я молча сунула ей в руки сумку с реквизитом и подошла к Дане. Что спросить? «А где же цветы, которые ты даришь каждый раз после того, как провинишься?» Или нет. «Ну и где же на этот раз был твой телефон?»

Он обернулся, словно почувствовал, что я подошла.

– Прости.

– Ты мог позвонить.

– Я звонил!

Я достала телефон. И правда, два пропущенных от Даньки. Но это потому, что я выключила звук перед выступлением.

– Нашёл время звонить.

– Я опять потерял телефон.

– Ну хватит! – закричала я так громко, что спугнула стаю голубей, толпившуюся возле урны. – Мне это на-до-ело! Я разговаривала с Региной! И всё знаю!

– Да? – спросил Данька, и его тон был скорее напряжённым, чем удивлённым. – Когда ты с ней говорила? Сегодня?

– Нет! В понедельник!

Вот тут он удивился.

– В понедельник? Но…

– Да, Данечка, в понедельник после нашего несостоявшегося свидания! И она рассказала мне, какой ты на самом деле! Что тебе плевать на время! Что тебе плевать на просьбы тех, кто просит тебя куда-то с ними сходить! Что ты легко даёшь обещания и не приходишь!

– Погоди, как это…

– А тебя это удивляет? – разъярилась я. – А разве ты не обломал меня уже два раза! И ладно – зубной! Мне плевать на зубного! Но сегодня!

– Всё прошло плохо?

– Отвратительно!

– Правда?

– Нет. Но… Но…

«Не рыдать!» – приказала я себе.

Однако мячики для снятия стресса остались у детей, и я разревелась. При всех, на улице… такого со мной не случалось с тех пор, как я узнала о бабушке Любе.

– Ну ты чего? – он попытался прижать меня к себе, но я оттолкнула его.

– Да ничего! Я верила тебе! Что ты придёшь и поддержишь меня! Ты хуже Олега, понял? Он хоть по-честному признался, что его тошнит от того, что я предлагаю ему! А ты! Ты обещаешь! И не выполняешь! Зато учишь меня легче относиться к жизни! «Просто жить», «просто наслаждаться»! И просто предавать, да?!

– Я тебя не предавал! – взорвался он, и вернувшиеся было на место голуби улетели, видимо, навсегда. – И при чём тут наслаждение жизнью, я не понимаю! Ты учишь меня жить? Но это смешно! Ты что, умеешь жить? Ха-ха-ха! Да ты всю жизнь делаешь всё из-под палки! Вся эта твоя йога, все эти кружки, дома престарелых! Ты же заставляешь себя этим заниматься! Ты носишь с собой эти дурацкие мячики! Мнёшь их, сдерживаешься. А ты не пробовала показать свои чувства? Чтобы люди не думали, что ты вся из себя такая правильная и сдержанная! Чтобы люди знали, какая ты на самом деле!

– Да я и есть сдержанная, на самом деле! – заорала я. – И правильная! Отношусь ко всему серьёзно! Потому что жизнь у меня серьёзная! У меня ж не как у тебя – сплошная веселуха!

– Это у меня веселуха?

– Конечно! Ты даже не можешь просто съездить в дом престарелых! Просто так, чтобы об этом никто не знал, чтобы не вывешивать информацию в социальных сетях! Чтобы не собирать лайки на твои фотки с бабушками! Понимаешь, просто так!

– А что такого плохого в фотках с бабушками?

– Да ничего! Что ты хвастаешься тем, какой ты молодец!

– А ты что, сама хотела похвастаться, да я тебя опередил?

– Какой же ты…

– Какой?

– Уйди!

– На все четыре стороны? – сощурился он. – А с чего ты взяла, что у меня веселуха? Ты бы хоть спросила, где я был утром.

– И где ты был утром?

– И что со мной случилось?

– Хорош, а?

– Регине было плохо, понимаешь? Так плохо, что «Скорую» вызывали. У неё жуткая истерика началась, она головой об пол билась, голову разбила.

– При чём тут Регина? – не поняла я.

– Ты же сказала, что разговаривала с ней!

– Ну да. Так ты с ней общаешься?

– Я ночевал у них сегодня!

– Ого, какие подробности…

– Вер, ты издеваешься? Я же говорил тебе вчера, что ночую у дяди с тётей…

– Стоп, стоп, – сказала я. – Регина – твоя тётя?!

– Почему – тётя? Племянница! Я же тебе говорил!

– Нет, – медленно сказала я, – ты мне этого не говорил. И она не говорила. Значит, ей было плохо?

– Ужасно, – вздохнул он, – а главное, я хотел тебе позвонить, пока мы ждали «Скорую», но… ты будешь смеяться…

– Поверь, не буду.

– У меня опять потерялся телефон. Потом нашёлся. Под кроватью.

– Сочувствую, – сказала я, – ну что ж… передавай Регине мои пожелания выздоровления. Я пойду. Мама замёрзла.

– Вер, – окликнул он меня, – я позвоню?

– Не надо, – покачала я головой.

– Почему?!

– Потому что теперь я знаю, что ты обо мне думаешь, Даня… И я не хочу тебя больше видеть. Пока!

– Вера, Вер, ну подожди! – он схватил меня за рукав пальто.

Но тут у него зазвонил мобильный, а я выдернула руку, подбежала к маме и потащила её к метро.

– Поругались? – сочувственно сказала мама.

– Нет.

– Фух, слава богу.

– Расстались.

– Вера! Ну зачем?! Ты же прекрасно справилась с выступлением!

– Мам, давай-ка побыстрее. Нам надо ещё зайти за кефиром. Бабушка просила. И, кажется, у неё кончились ванильные сухарики.

Глава 21

Тоска

Меня бросало то в жар, то в холод. Постоянно менялось настроение. Утро было временем решительных мыслей и действий.

Я вставала, занималась йогой, выпивала чашку зелёного чая для бодрости и крепости духа, вставала перед зеркалом, протирала тёмные круги под глазами кубиками льда с петрушкой и двадцать раз повторяла, глядя сама себе в глаза: «Не вспоминать, не вспоминать, не вспоминать!» Именно утром я удалила аккаунт «Вконтакте», а в почте занесла Данин адрес в «чёрный список». Именно утром я проверяла холодильник, срок бабушкиных лекарств, наличие у мамы бумаги для принтера, писала списки, чтобы вечером зайти в магазин.

Потом я шла в школу и довольно удачно блокировала все болевые удары, которые мне наносили любые мальчишки, даже карапузы, но с именем Даня, любые шоколадки той фирмы, что он подарил мне при встрече, любые целующиеся парочки.

А затем я приходила из школы, уставшая, и ложилась на диван. Наступил ноябрь, стало рано темнеть, и вместе с темнотой ко мне заявлялась старая знакомая – тоска. Она уже не наваливается, как серый зверь. Она вгрызается в моё сердце, погружает в него свои когти, осторожно нащупывает то зёрнышко, что колотится «тук-тук-тук», и нежно, прислушиваясь, сжимает его.

Я ничего не писала во флипбуке. Только рисовала – крошечное сердце в когтях хищной птицы.

Вместе с тоской приходили воспоминания, которые уже не сдерживал мой бодрый разум: вот он берёт меня за руку под пледом, вот я прижалась к нему в маршрутке из Ромашкова.

Казалось бы – встань, взбодрись, посмотри с бабушкой телевизор, выпей чашку кофе.

Но из телевизора неслись стоны о несчастной любви, которые отзывались во мне новыми приступами болезненного эха, а кофе… Я всё-таки не любила кофе.

Странное дело. Сейчас, когда я всеми силами пыталась переболеть любовью к Даньке, избавиться от этого чувства-наваждения, он больше не казался мне симпатичным. Я представляла себе его оттопыренные уши или маленький острый птичий нос и думала – какое уродство! Как я могла быть такой дурындой, чтобы полюбить такое страшилище?!

А его детская улыбка? Неужели она казалась мне трогательной? Нет, нет и нет! Если у тебя детская улыбка, это значит, ты глуп, как ребёнок!

Я растравляла себя снова и снова, словно погружая палец в воспалённую рану и причиняя всё новую и новую боль. Особенно много боли приносили предрассветные часы, и бабушка молча заходила ко мне в комнату, брала подушку, влажную от слёз, и клала её на батарею.

Они обе пытались мне помочь, и мама, и бабушка. Мама приносила какие-то новые книги, требовала моего совета по сюжету каких-то сказок, хотя в её глазах было только одно: «Отвлекись от своих мыслей, не думай!» Впрочем, я была за неё рада, после фестиваля она стала писать неплохие сказки, серьёзные, но с шуточками. Иногда ей действительно удавалось отвлечь меня от грустных мыслей. Ненадолго.

Бабушка просто была рядом.

Как-то раз я не стала сдерживаться и поплакала, уткнувшись к ней в колени. Она погладила меня по спине и попросила: «Поговори со мной».

Я поговорила. Попросила её не сердиться, что не стану сейчас ездить в Ромашково. Сделаю небольшой перерыв. Правда, я не знала, когда он закончится, но бабушке об этом я сказать не решалась.

Она закивала так быстро, что я поняла – она связывает моё нежелание туда ездить с Данькой.

Это было не так. Точнее, не совсем так. Я не могла туда поехать из-за Даньки, но не из-за того, что мы были там вместе, что пили чай с корицей на остановке, смешили бабушек, обнимались в маршрутке, нет.

А из-за того, что он мне сказал тогда… Что я езжу туда из-под палки.

Однажды, когда тоска особенно сильно сжала в когтях моё сердце, я признала: да. Из-под палки.

Мне стало легче. Ненамного, конечно. Чего хорошего, что мне не хотелось ехать навещать бабушек? Но, по крайней мере, это была правда.

Ещё я пыталась понять, почему я так разозлилась на Даньку за фоторепортаж о доме престарелых. Он ещё и поддел тогда меня: «Ты сама хотела похвастаться, да я тебя опередил!» Сейчас, когда ярость, вызванная его фразой, остыла, я подумала: что-то есть в его словах. Но что, что?

Шли дни. Данька прислал всего одну эсэмэску. «Это самый глупый в мире повод для расставания». Я не ответила. Пусть так.

Для меня этот повод не был глупым. Я обожглась уже один раз. Я доверилась человеку. Доверила все свои эмоции, переживания, мысли, поделилась самым дорогим. Он послал меня.

Однако я ведь не из тех людей, кто просит о помощи потому, что ему лень делать своё дело самому. Нет, это не так. Я просила Даньку сходить со мной к зубному, выступить на фесте не потому, что я не смогла бы сделать это одна. Просто, когда я приглашала его сделать что-то вместе, я, считай, приглашала его в свою жизнь. А он отверг мои приглашения, значит, и мою жизнь.

Возможно, я драматизировала. Но по-другому сейчас и не выходило. К тому же ко всем моим размышлениям примешивалось какое-то воспоминание из детства, я не могла ухватить его за хвост, оно ускользало, видимо, загнанное в подсознание моими практиками аутотренинга. Но хотя я не могла поймать это воспоминание, я ощущала, что оно подтверждает мою правоту.

Я застряла в своей ситуации, как древняя муха в янтарном камешке, и не могла пошевелиться. Я ждала, пока уйдёт чувство, но оно не уходило.

Иногда мне хотелось, чтобы пришёл кто-то с большим молотком, треснул по моему янтарному камешку, и я выскочила.

И, наконец, кто-то пришёл.

Я сидела за компом, проверяла почту и вдруг обнаружила уведомление из «Контакта». Я хмыкнула. Аккаунт там был какой-то совершенно неубиваемый. Я зашла в «Контакт», пробившись через смену пароля, ещё кучи каких-то подтверждений, что я – это я. Везёт всё-таки социальной сети – ты её не посещаешь, и она с лёгкостью выкидывает тебя из своего сознания, храня только твой пустой образ-аккаунт.

Это тебе не Даниил Белых, которого ну никак не выходило выбросить из головы, несмотря на птичий нос и дурацкую улыбку.

В уведомлении сообщалось, что меня отметили на фотографии в сообществе книжного фестиваля. Я зашла в сообщество, посмотрела фото. На нём я, улыбающаяся как ни в чём не бывало, со своими мышами. На заднем плане – моя испуганная мама. Видно, поняла, что сейчас я буду рассказывать совсем другие сказки, не те, что мы запланировали. Я снова глянула на себя, улыбающуюся. Надо же, совсем не видно слёз обиды и напряжения, которые тогда стояли в моих глазах.

Восемь сердечек-лайков. Моё сердце стукнуло, ударилось, отскочило. Вдруг одно из них Данькино? Однако в списке его не было. Зато там был другой мой знакомец. Точнее, знакомая. Регина Белых. Значит, она поставила лайк. Что он означал? Что ей понравилось, что я справляюсь на выступлении одна? Или что Данька, верный себе, не пришёл?

Или что ей, Регине, удалось…

Я замерла. Меня пронзила догадка. Ну-ка, ну-ка… Почему Данька не пришёл к зубному? Он был с племянницей. Но я не знала тогда, что племянница – Регина. А почему Данька не пришёл на моё выступление? Потому что у кое-кого была истерика. И кое-кто разбил голову. И кое-кому вызывали «Скорую». Однако, судя по дате лайка, этот кто-то уже вечером, с разбитой головой, полез в Инет, чтобы полюбоваться, выгорела ли его затея или нет. И, увидев, что выгорела, поставил лайк.

Внутри у меня всё забурлило. И вдруг, в первый раз за долгое время, я решила: «Да не буду я сдерживаться!» Данька хотел, чтобы я выплеснула свои эмоции? Чтобы все увидели, какая я на самом деле? Что ж, я покажу тебе, Данечка! Выпущу свой тайфун!

Покажу, правда, не тебе, а твоей племяннице. Но поверь мне, она это заслужила. Перед моими глазами мелькнула гримаса боли на лице маникюрши, когда Регина отвесила ей оплеуху. Однако, если твои папа и мама владеют косметическим салоном, это вовсе не значило, что ты можешь лупить его работников безнаказанно.

Иногда может найтись тот, кто тебя накажет. Кто-то с тайфуном внутри.

Глава 22

Сюрприз для Регины

Адрес Регины оказалось узнать не сложно. Правда, пришлось её для этого зафрендить, но она не возражала. Видно, упивалась своим триумфом. Ну-ну! Я посмотрела её фотографии, полистала сообщения на её стене «Вконтакте». Как и у всех, её стена была заляпана разными приглашениями, смешными фотографиями, умными философскими «фразами дня», и всего парочка сообщений была от самой Регины. Одно, конечно, такое: «Сломался ноготь, жизнь кончена». Второе: «Всех жду на днюху! Адрес тот же!» И среди комментариев с поздравлениями я обнаружила такое: «Этаж двадцатый?» И ответ: «Ага, захватите парашюты!»

Итак, у меня был этаж, а ещё – название улицы. На одной из фотографий Регина вместе с такими же гламурными подружками корчила рожицы, сидя на лавочке возле дома, на котором виднелось название улицы: «Зоологическая». Я посмотрела по карте – Регина жила рядом с зоопарком. Номера дома не было, но я надеялась, что на Зоологической не так-то много высоток. Итак, я захватила один пакет из маминой комнаты, один из бабушкиной и поехала на станцию метро «Краснопресненская».

Высоток на Золоологической оказалось несколько, но я узнала лавочку у подъезда одной из них. Подошла к домофону, раздумывая, кому бы позвонить и что бы сказать, как дверь распахнулась. Вышел парень, невысокий, улыбчивый, подмигнул мне и сказал:

– Что, опять домофон сломался?

– Ага, – кивнула я и проскользнула внутрь.

Переоделась я в маленьком закутке под лестницей. Было странно ощущать на плечах длинные распущенные волосы, ведь свои я обычно собираю в пучок, но надо – значит надо. Штаны из материала, похожего на латекс, тоже, наверное, выглядели на мне по крайней мере странно, но, к счастью, в закутке было темно. А зеркало в лифте висело высоко, и в нём отражалось только моё бледное лицо, на которое я надвинула маску. Поправила на голове ушки и нажала кнопку двадцатого этажа.

У меня не было номера квартиры Регины. Но я надеялась на удачу. Вышла из лифта, поставила на землю пакет с пальто, прислонилась к холодной стене и стала ждать.

Минута, другая. Я начала волноваться. Утром, ещё час назад, когда я проверяла «Контакт», она была онлайн. Не может такая модница, как Регина, собраться на выход за час, ей явно нужно больше времени. Но и больше часа ждать тоже как-то странно. А вдруг она вообще никуда не пойдёт? Сегодня пятница. Я глянула расписание школы, в которую ходит Регина. Ей ко второму уроку. Сейчас уже начало десятого. Давай, Регина, выползай! На литературу опоздаешь!

И она вышла. Открыла дверь и выплыла. Цокая каблучками, вся в облаке духов. Довольная собой. И совершенно не ожидавшая, что на неё налетит женщина-кошка.

А я так и сделала. Отделилась от стены, прыгнула к ней, прижала её к собственной двери.

– Стоять, – прошипела я, – только пикни!

– Мама, – пискнула Регина, вжавшись в дверь.

– Я не мама, – усмехнулась я, стараясь говорить хрипло, – значит так, сейчас ты отвечаешь честно на мои вопросы, и я тебя не трону.

– Кто вы? Кто вы? – судорожно пытаясь нащупать в кармане телефон, бормотала Регина.

– Вопросов не задаёшь! – приказала я, выдёргивая её руку из кармана и стискивая. – Только отвечаешь на мои!

– Я вас узнала! – воскликнула Регина, оглядев мои рыжие с сединой «волосы», лежащие на плечах. – Простите меня, что я вас ударила тогда, я больше не буду!

– Уверена? – я недоверчиво изогнула левую бровь, а потом уже, спохватившись, поняла, моей гримасы всё равно не разглядеть под маской.

– Да-да! Я вам денег дам, хотите?

– Нет, дорогая. Только ответы на мои вопросы. Твои истерики – выдумка?

– Что? Но ведь это уже вчера…

– Отвечай!

– Д-да…

– Ты прятала Данькин телефон?

– А он-то тут при чём? Он что, тоже приходил к вам на маникюр?

– Отвечай!!

– Да! Я! Я не хотела, чтобы он уходил к своим девчонкам! Я хотела, чтобы он был только со мной!

– Он же твой родственник!

– Да! – в голосе Регины зазвучали слёзы. – И мой единственный друг. Я больше никому не нужна!

– Да ладно! Родителям-то нужна.

– Нет! – заорала Регина так, что эхо пошло по холлу. – Им плевать на меня! Понимаете! Плевать! Плевать! Плевать!

Она опустилась на корточки и закрыла лицо руками. Я не знала, что делать. В своём костюме женщины-кошки, в парике, взятом в чемоданчике моей бабушки, я чувствовала себя полной идиоткой.

Поэтому я сняла маску и села с ней рядом на корточки. Она не поднимала на меня глаз.

– Ты ломаешь Дане судьбу, Регина, – тихо сказала я.

– Плевать, – упрямо повторила Регина, – моя сломана.

– Дурочка, – улыбнулась я, – сколько тебе? Четырнадцать?

– Вам не понятно, – сквозь зубы сказала она, – у меня родители разводятся. Я остаюсь с мамой. А отца только отпусти. Он вообще про меня забудет.

– У меня вообще не было отца, – откликнулась я.

И вдруг. Вдруг это случилось со мной! Я вспомнила! Вспомнила то, что пыталось пробиться ко мне через преграды, которые я понаставила своими аутотренингами и силой воли.

Детский садик. Утренник. Я с бантами. В белом платье с вишенками. Вишенки сделаны из ткани и пришиты. У одной оторвался уголок. Я отковыриваю.

– Не надо, – просит меня воспитательница.

Но я всё равно отковыриваю. Я не хотела идти на этот утренник, посвященный Дню защитника Отечества. Не хотела учить дурацкий стишок про папу. У меня его не было. Не стишка – папы.

У всех были, а у меня не было. У всех сидели в зале – кто с фотоаппаратом, кто с камерой. Сейчас я понимаю, что пап там было раз-два и обчёлся, все же на работах. В основном-то – мамы и бабушки. Но тогда…

Вдруг я увидела в коридоре маму. Она стояла рядом с каким-то дядькой. И каким-то чутьём… Не знаю сама, каким. Я поняла, что это мой отец. Что мама привела его на праздник. Решила показать ему дочурку. Где он был раньше? Меня это не волновало.

Я бросилась к нему с криком: «Папа!» Он глянул на маму. И не стал отрицать. Это было для меня главным. Он не отрицал, что он мой отец. Я протянула руку, чтобы схватить его, потащить в зал, усадить рядом с теми, кто с камерой, с теми, кто с фотоаппаратом. Вот! У меня тоже есть отец!

Но он посмотрел на мою маму и сказал:

– Наташ, прости, я правда не могу… Меня могут увидеть.

У мамы изменилось лицо. Улыбка исчезла.

– Она тебе не нужна.

– Наташа!

– Мы тебе не нужны.

– Наташ, пожалуйста.

– Уходи. Не звони. Никогда.

«Нет!» – крикнула я. То есть мне показалось, что крикнула. Слово застряло у меня внутри. Я не глядя нащупала вишенку. Оторвала её, сжала в кулаке. И не дала себе разрыдаться. Кажется, я даже прочитала стишок. Не помню. Что-то там про «лучший папа в мире».

Всё это пронеслось у меня перед глазами за секунду. Когда я их открыла, Регинины плечи сотрясались от рыданий.

– Перестань, – сказала я, – отец вырастил тебя. Он никогда про тебя не забудет. Если они сейчас не уделяют тебе много внимания, потерпи. Им обоим сейчас нелегко. Когда всё закончится, будет легче. Папа тебя не оставит.

– Точно? – всхлипывая, спросила Регина.

– Конечно.

Я поднялась с корточек, и тут Регина подняла голову.

– Вера?! – воскликнула она и вскочила на ноги.

– Нет! – рыкнула я, напяливая маску. – Женщина-кошка! Но перед маникюршей ты обязана извиниться! Не то я вернусь!

Я схватила пакет и бросилась вниз по лестнице.

Я бежала и бежала, пару раз чуть не упала, наступив на собственный хвост. То есть на хвост от костюма. Регина не гналась за мной. Наверное, стояла и пыталась понять – не приснилось ли ей это? Да и зачем ей гнаться за мной…

А меня распирало ощущение свободы. Не от Даньки, я всё ещё любила его. Нет. От самой себя, от своих страхов.

Боже мой, я, всегда такая сдержанная и зажатая, надела жуткий латексный костюм с ушками и хвостом, рыже-седой парик и пришла разбираться с маленькой грубиянкой!

С ума сойти!

Я отдышалась. Меня разобрал смех. Но надо было торопиться в мой закуток, чтобы снять костюм, надеть пальто.

Однако мне не удалось осуществить мои планы. Возле входной двери толклись рабочие в синих комбинезонах. Оказалось, домофон сломался на самом деле, и они чинили его, не давая мне переодеться.

«Ну и ладно!» – весело подумала я, накинула пальто прямо поверх костюма и вышла на улицу.

Прошла мимо остолбеневших рабочих, с ушками на макушке и хвостом, торчащим из-под пальто, которое я не потрудилась застегнуть (пусть видят меня во всей красе!), и только уже собиралась завернуть за угол, как столкнулась с Данькой.

Глава 23

Я выпускаю свой тайфун

У него было очень суровое выражение лица. Брови сдвинуты, губы крепко сжаты. Он быстро шагал, размахивая руками, сжатыми в кулаки. Увидев меня, Данька замер. Кулаки разжались, удивление на лице сменило гнев.

– Вера?

Я тоже замерла. Ведь я не застегнула пальто, и «во всей красе» меня увидели не только рабочие, но и Данька.

Опешив, он медленно оглядел меня, затянутую в латекс, мой хвост, мою маску и ушки.

Я почувствовала, что краска заливает моё лицо. «Дура!» – взорвалось что-то у меня внутри громким криком, и, совершенно неожиданно для себя, я заорала диким голосом.

– А-а-а-а!

– Вера!

– А-а-а-а!

Я орала как сумасшедшая и не могла остановиться. Вот он, мой тайфун, смотрите! Вот они, мои эмоции, никто их не держит!

– А-а-а-а!

– Верка, ты что, с ума сошла? – испугался Даня.

Он подбежал ко мне, схватил за руки, а я продолжала вопить, уткнувшись ему в грудь и дрожа, словно птица, которую поймали и держат в ладонях.

Но он не отпускал меня, всё прижимал к груди, и, наконец, я затихла.

– Никогда бы не подумал, что ты можешь такие звуки издавать, – проговорил он ошарашенно.

– Да, вот такая вот настоящая я, – прошептала я, охрипнув от своего крика.

Он попытался оторвать меня от себя, но я не дала ему.

– Нет! Ты снова увидишь меня в этом идиотском костюме! И я снова буду орать!

– Не надо! Мне хватило тут одной симулянтки, спасибо!

– Тогда закрой глаза.

– И что?

– Просто закрой их. И… я…

– И ты?

– И я уйду.

– Ну нет. Сначала я хочу с тобой поговорить.

– О чём, Даня…

– О нас…

– О нас?

– Перестань. Мы есть.

– Нас нет, – тихо сказала я.

И вдруг ощутила страстное желание, чтобы он переубедил меня.

– Мы есть, – устало повторил он, – давай сядем на лавку.

– Только с закрытыми глазами!

– Ладно…

– А у вас домофон сломан! – хрипло крикнула я рабочим, которые пялились на нас во все глаза.

Они смутились и отвернулись к двери. А я подвела Даньку к лавочке, на которой Регина корчила рожицы на фотографии. Мы сели.

– Ну, говори, – разрешила я.

– С закрытыми глазами, как дурак?

– Ладно, открой глаза, но смотри в другую сторону!

Он открыл глаза, пару секунд смотрел на рабочих, а потом повернулся ко мне и выпалил:

– Я был не прав!

– В чём?!

– Да в чём хочешь!

– Ну хорошо, с моим выступлением…

– Я был не прав!

– А Регина…

– Был не прав!

– Да перестань ты дурачиться! – разозлилась я. – Как вот с тобой можно разговаривать?

– Нежно.

– Что – нежно?!

– Разговаривать можно нежно.

– А ты заслужил, чтобы с тобой нежно разговаривали? Если да – поговорю.

– А ты умеешь так разговаривать? Если да – попробую заслужить.

– Ладно, я пошла, – я поднялась с лавочки.

– Погоди, – остановил он меня, – прости… Прости-прости…

– Да ты всё время дурачишься, – с обидой сказала я, – не можешь выслушать по-человечески.

– Верочка, – нежно сказал он, – просто я не понимаю, как можно из-за такой ерунды ссориться, а? Мы ведь подходим друг другу, как никто. Одни книжки читали, одну музыку слушаем. Тебе нравится, как я играю, мне нравится, что ты ездишь в дом престарелых, навещаешь бабушек.

Я вскинула голову, но промолчала.

– У меня, правда, нет костюма мужчины-кота, – продолжил он, покосившись на мой хвост, – но я смогу одолжить у приятеля костюм Бэтмена. Или тебе больше нравится Джокер?

Я молчала. Может, если не реагировать на его шуточки, он поймёт, что, хотя на мне ушки и маска, я абсолютно серьёзна!

– Короче, мы идеальная пара.

Я вспомнила о том, как последние две недели лежала на диване, снедаемая тоской.

– Почему же ты не звонил? – горько спросила я.

– Ждал, пока ты перестанешь злиться, – широко улыбнулся он.

Сказать по правде – мне захотелось его ударить. Ему было плевать на мои чувства. Верочка разозлилась, но Верочка успокоилась и готова его простить. А он подведёт её снова. И она снова простит.

Ну нет, друг!

– Я даже вчера хотел тебе позвонить, – сказал Данька, – просто у нас тут ЧП.

Он кивнул на Регинин дом.

– Очередной приступ? – язвительно спросила я.

– Нет, представляешь, она симулировала! Врач сказал! Что она притворялась всё это время!

– Представляю, – вздохнула я, и вдруг мне пришла в голову мысль. – Скажи мне, а зачем ты сюда пришёл?

– Наорать на неё, зачем ещё-то.

– То есть ты бы не стал с ней шутить?

– Конечно, нет! Тут всё серьёзно…

– А если бы я вздумала подшутить над твоими проблемами с племянницей?

– Но ты же не собираешься? – нахмурился Даня.

– Ага, – сказала я, – значит, мои проблемы несерьёзны, а над твоими и пошутить нельзя? Что позволено Юпитеру – не позволено быку? Мне замычать?

– Перестань! – сказал он сердито. – Я не понимаю твоих намёков!

– Мои намёки, – ровным тоном сказала я, – касаются только одного. Ты меня подвёл. И это для меня – серьёзно. Сегодня я вспомнила один случай из детства. Я не стану тебе его пересказывать. Но с тех пор я считаю, что если человек не хочет делать со мной вместе что-то общее, вместе нам не быть никогда.

– Я хотел! Но я не мог!

– Или делает вид, что не может, – продолжила я холодно.

Даня растерянно смотрел на меня. Похоже, до него дошло, что всё всерьёз.

– То есть это всё? – спросил он с несчастным видом. – Конец?

– Был бы конец, если бы я не знала, что ты действительно не мог позвонить. Потому что твоя племянница прятала твой телефон!

– Так она ещё и…

– Подожди. Не ругай её. Ей нелегко сейчас, и я её немного понимаю. Просто будь с ней рядом. Только телефон не выкладывай, ладно?

Он покачал головой. А потом сказал:

– Знаешь, я хотел извиниться перед тобой. Помнишь, мы обсуждали то, что я выложил фото старушек в фейсбук. Я тогда тебе сказал: «Может, ты сама хотела, а я тебя опередил?» Прости, ладно? Это было свинством такое сказать. Я же знал, что для тебя это сокровенное дело. И не должен был свистеть о нём на всю округу.

– Кстати, – оживилась я, – а ты был прав!

– В чём? – удивился он.

– В том, что я действительно этого хотела. Я много думала о том разговоре. Пыталась понять, чем он так меня разозлил. И поняла. Я ведь давно туда езжу. И я выслушала столько историй… Мне очень хотелось рассказать эти истории где-то. Но я стеснялась. Привыкла бороться со всеми своими желаниями.

– Желания? – подмигнул Данька мне.

– Подожди, я серьёзно!

– Ах, прости, всё время забываю об этом. И что ты решила?

– Пока не знаю. Но как только я поняла, что могу, что имею право рассказать об этих старушках, мне захотелось туда поехать.

– Думаешь, они будут не против?

– Думаю, им даже будет приятно. Ведь потом можно распечатать всё вместе с комментариями и привезти им.

– Да, я вспомнил! Я тут с братом говорил. С Регинкиным отцом. Слушай, помнишь, Светлана Романовна рассказывала нам о музеях, об импрессионистах. Давай отвезём её в Пушкинский музей?

– На чём?

– Я же говорю, я договорился с братом. Он согласен нас отвезти. Романовну, ещё кого-нибудь.

– Может, мою бабушку?

– Можно и твою бабушку!

Я ахнула и бросилась ему на шею.

– О, решила не сдерживать чувств?

– Это чувство благодарности, – смутилась я, отпуская его.

Но он повернул меня к себе и придвинулся близко-близко. Так что коснулся своим носом моего, и его глаза слились в один большой глаз, словно он вздумал поиграть со мной в «пьяную муху».

– Первый раз в жизни целую женщину-кошку.

– Погоди, – сказала я, подняв руку и прижав её тыльной стороной к губам, загораживаясь от него, – я хочу знать. Я могу тебе верить?

А он отвёл мою ладонь в сторону и медленно её опустил…

Эпилог

Последнюю запись я сделала во дворе, сидя на краю песочницы, уже засыпанной снегом. Данька просигналил мне третий раз. Удивительно, как его брат, который сидел за рулём, выдержал проявление такого нетерпения. Или после истерик Регины его сложно вывести из себя?

Но я в третий раз сделала вид, что ничего не замечаю. Поставила точку. И протянула флипбук девочке в песочнице.

Мне больше он не нужен, маленький флипбук. Я завела большой блокнот в клеточку, чтобы записывать туда всё интересное и смешное, о чём услышу в доме престарелых. Записывать буду в «Ромашкове», а потом дома выкладывать «Вконтакте». А там поглядим, может, и на фейсбуке.

Симпатичная такая девочка, кареглазая, темноволосая, одета правильно – не в кричаще-розовое пальто, а в тёмно-серый тёплый костюм и голубую шапочку. Она собирает снег с бортика лопаткой осторожно, стараясь не зацепить песок, лежащий под ним, и укладывает в ведёрко.

– Что это? – спросила она, откладывая совок.

– Видишь? – показала ей я. – Тут мультик. Машинка залезает-залезает на гору, а потом р-раз – и преодолевает.

– Преодолевает? – переспросила девочка.

Слово показалось ей непонятным.

– Да. Всегда.

– Хороший мультик. Ты мне его отдаёшь? Спасибо. А ты куда? Это тебя дяди в машине ждут?

Я кивнула, махнула ей на прощанье и поднялась с места.

Последняя запись в моём флипбуке была такой: «Любовь похожа на доверие».

Светлана Лубенец

День всех влюбленных

Глава 1

Поцелуй меня!

– Неужели вы еще не поняли, что никакой любви на свете не существует?! – с большой иронией в голосе спросила двух своих подружек, сидящих на подоконнике школьного коридора, очень худая и долговязая девочка в джинсах, спортивной куртке и со светло-русы-

ми волосами, небрежно забранными в хвост на затылке. – А семья как ячейка общества отмерла еще в прошлом столетии!

– Знаешь, Кэт, – обратилась к ней одна из подруг, черноволосая круглолицая симпатяга с задорно торчащим носиком, – семья тут ни при чем. Ракитина и не собирается заводить семью со Шмаевским. Им всего по четырнадцать. У нее к нему просто любовь – и все!

– Дура! У-у-у-у! – прорычала Кэт, сжав тонкими длинными пальцами виски. – Какая же ты дура, Ник! Захотелось Ракитиной поцеловаться со Шмаевским, и тут же это объявляется любовью! Одна пошлость, и ничего больше! Животные инстинкты это, а не любовь!

– Не скажи, Катька! Шмаевский такими сумасшедшими глазами смотрит на Ракитину, прямо не могу! – не согласилась с ней вторая подруга, особа с модной рваной стрижкой. Она как-то печально качнула головой и с завистью проговорила: – Мне бы очень хотелось, чтобы относительно меня кто-нибудь проявлял такие же «животные инстинкты»!

– Во-первых, я запретила называть меня Катькой! – загнула один свой тонкий палец Кэт. И, загнув второй, добавила: – Во-вторых, ты, Бэт, такая же идиотка, как Ник! Естественно, что Шмаевский должен смотреть на Ракитину сумасшедшими глазами – ведь иначе она не догадается, что он собирается целоваться именно с ней! Это же просто, как дважды два!

– Скажешь, что тебе не хочется с кем-нибудь поцеловаться? – уставилась ей прямо в лицо та, которую назвали Бэт.

– Не родился еще такой, чтобы я захотела! – зло буркнула Кэт.

– А может, не родился еще такой, который захотел бы в тебя влюбиться? – ухмыльнулась Бэт.

Кэт презрительно улыбнулась и предложила:

– А хотите, завтра или… дня через два, не позже, вместо Ирки Ракитиной Шмаевский будет смотреть сумасшедшими глазами на меня?

– Ага! Держи карман шире! – бросила ей Ник, переглянулась с Бэт, и они одновременно спрыгнули с подоконника. – Кое-чем ты, наша любезная Кэт, не вышла!

– И чем же?

– Ну… чтобы не обижать тебя несимпатичным словом «рыло»… скажем – лицом!

– Знаю, что не красавица, – не обиделась Кэт и протянула девчонкам руку. – И все же, спорим!

– На что? – спросила Ник, а Бэт как-то странно напыжилась и почему-то покраснела.

– На то, что вы на этом же самом месте признаете меня правой: никакой любви нет, никогда не было и не будет!

– А как же Ромео и Джульетта, Анна Каренина и всякие другие люди из стихов, песен и фильмов? – перечислила Ник. – Как же быть, например, с песней «Я за тебя умру!»?

– Все эти трагедии – такие же сказочки, как про Мальвину с Буратино и Пьеро! Рассчитаны на безмозглых дур! А жалостные песенки вообще только для того, чтобы их петь и балдеть под красивую музыку. Слова в песнях, если хотите знать, совсем не главное! Вот вы слушаете западных исполнителей, ни слова не понимаете и – ничего! Так что я вам клянусь: через два дня Шмаевский и думать забудет про Ракитину! Мы будем с ним целоваться в темном углу у спортивного зала, а вы будете наблюдать за этим процессом из окна девчоночьей раздевалки! Спорим?!

– Так окно ж замазано, чтобы парни не подглядывали! – сказала Бэт.

– Ой! Ну неужели вас всему учить надо! – поморщилась Кэт. – Там такая дырень процарапана. Захотите – увидите! Последний раз предлагаю: спорим?!

Первой на руку Кэт положила свою ладонь черноволосая Ник, а следом за ней и Бэт, аккуратно поправив перед этим перья волос на собственном лбу.

– Спорим, – согласилась Ник. – Только если ты проиграешь, снова станешь просто Катькой Прокофьевой, Бэт – Танькой Бетаевой, а я – Вероникой Уткиной. И никаких больше Кэт, Бэт и Ник!

– Согласна! – весело крикнула Кэт и другой рукой разбила сцепленные руки.

По пути к дому Кэт обдумывала, когда и как лучше всего начать атаку на Руслана Шмаевского. Конечно, Ирка Ракитина красавица: синеглазая длинноволосая блондинка. Ей самое место на подиуме – демонстрировать сногсшибательные модели одежды. На нее не один Руслан смотрит. Все парни их школы таращат на Ирку глаза, как ненормальные.

Конечно, внешне она, Кэт, до Ирки недотягивает, зато в сто раз умнее этой пушистой игрушечной болонки. Когда Шмаевский перестанет на Ирку глупо смотреть, а наконец возьмет да и подвалит, Ракитина, конечно же, будет кривляться и изображать недотрогу, а Кэт не станет. К чему? Ей не нужны все эти томные взгляды и клятвенные заверения в пламенных чувствах. Никаких пламенных чувств не существует. Одна говорильня. Она, Кэт, сразу перейдет к делу. Вряд ли Шмаевский станет сопротивляться. Он не дурак, чтобы отказываться от того, что от Ракитиной, возможно, еще не скоро получит.

Перед дверями собственной квартиры Кэт решила, что она на правильном пути, удовлетворенно кивнула, будто кто-нибудь мог ее видеть, и повернула ключ в замке.

В лицо Кэт удушливой волной ударил тяжелый воздух. Она поморщилась и, не раздеваясь, заглянула в кухню. Мать, завернувшись в несвежий халат, по-прежнему сидела на табуретке и курила, будто с самого утра никуда не выходила. Кэт подошла к ней, вытащила из пальцев сигарету, раздавила ее в блюдечке из-под своей любимой розовой чашки с кошкой и сказала:

– Сколько можно! Не продохнуть от твоего курева! Хоть беги из дома, честное слово! Неужели тебе в детстве не рассказывали, что капля никотина мгновенно убивает лошадь?

Мать ничего не ответила, пропустив «каплю никотина» мимо ушей, только еще плотнее запахнула на себе халат. Кэт раскрыла настежь форточку и спросила:

– Что, с утра так и сидишь?

– Нет, я была на собеседовании, – равнодушно отозвалась плохо причесанная женщина с размазанной по щеке совершенно не идущей ей сливовой помадой.

– И что?

– Ничего. Все то же.

– Не взяли?

– Не взяли.

– Да кто ж тебя возьмет?! – крикнула ей Кэт. – Ты посмотри на себя в зеркало! Настоящее чучело! И помада у тебя – гадкая! А прическа – вообще кошмар! Любой нормальный работодатель испугается! И табаком от тебя несет за версту, как от нашего школьного охранника. Так он хоть…

Кэт не закончила, потому что мать уронила голову на стол и заплакала.

– Ну… мам… ну не надо… – Девочка плюхнулась перед матерью на колени и прижалась лицом к ее теплому боку. – Я же не для того все это говорю, чтобы обидеть… Просто тебе надо перестроиться… Снять наконец этот халат. Я его ненавижу и… скоро сама выброшу в мусоропровод! Дома тоже можно ходить в чем-нибудь приличном. У тебя же есть голубая кофточка. Она хоть и не новая, но тебе идет. С бежевыми брюками будет в самый раз. И еще надо купить косметику получше… духи… А курить надо перестать, потому что… во-первых, вредно… а во-вторых… В общем, я читала, что многие фирмы нанимают на работу только некурящих! А у тебя такая замечательная специальность! Юристы везде нужны!

Мать оторвала голову от стола, обняла дочь и, всхлипывая, сказала:

– Не могу я, Катька! Мне жить не хочется, не то что на работу наниматься… Как-то все безразлично…

– Да? – отстранилась от нее Кэт. – А я тебе тоже безразлична? Может, мне бросить школу и идти в какие-нибудь уборщицы или продавщицы трусов на рынке, потому что на большее я пока не гожусь?

– Ну что ты такое говоришь, Катя? – Мать погладила девочку по голове и опять прижала ее к себе. – Я возьму себя в руки, вот увидишь! Не вздумай бросать школу! Я… я постараюсь… У меня действительно хорошая специальность… Меня скоро возьмут на работу… Как же они смогут меня не взять…

После кое-как сварганенного собственными руками жалкого обеда, состоящего из макарон и яичницы, Кэт села за уроки. Она всегда неплохо училась, но после приключившегося с матерью стала готовить уроки чуть ли не с остервенением. В этой жизни для женщины образование значит очень много. Чтобы не зависеть от мужчин, нужно получить востребованную обществом специальность, которая будет приносить хорошие деньги. Вот у матери специальность отличная – юрист широкого профиля. Если она наконец возьмет себя в руки, то ее обязательно примут на работу. А еще экономисты тоже везде нужны и менеджеры. Вообще-то Кэт хотелось бы стать детским врачом, но у них очень маленькая зарплата. Наверно, придется идти в юристы или менеджеры. А чтобы поступить в престижный институт, нужно хорошо учиться в школе. И Кэт изо всех сил налегала абсолютно на все предметы. Кто знает, как повернется жизнь и что ей больше всего пригодится в дальнейшем.

Девочка вздохнула, решительно отбросила от себя все мысли, не касающиеся уроков, и углубилась в алгебраические примеры. Разговор со Шмаевским подождет до вечера. Никуда Русланчик не денется… хотя подумать о нем все-таки немножко можно. Кэт остановилась на середине примера и представила себе Шмаевского. Вообще-то он ничего, симпатичный. Кареглазый. С такими смешными прямыми ресницами. И главное, высокий. Вполне дотягивает до ее ста семидесяти. Они с ним будут неплохо смотреться. Главное, чтобы Руслан не сорвался с крючка. А собственно, почему бы ему сорваться? Вот ее, Кэт, собственный папаша не сорвался же. Как только к ним первый раз в гости приехала двоюродная сестра матери из Ярославля, так он сразу и попался на ее крючок. Кэт сама слышала, как примитивно тетя Лариса его завлекала. Она всего-то и сказала: «Саша, поцелуй меня», и отец все – спекся. Даже не подумал о том, что Кэт могла их видеть и слышать. В общем, противно вспоминать.

После их отъезда в Ярославль мать будто подменили. Она целыми днями лежала на диване лицом к стене и даже перестала ходить на службу в юридическую консультацию. Разумеется, ее уволили, и она никак не может найти себе другую работу. Из цветущей женщины она превратилась в странное болезненное существо, не выпускающее изо рта сигарету и не вылезающее из халата. Кто такую на работу возьмет? Конечно же, никто! Ну ничего! Погодите, господа мужчины! Кэт еще отомстит вам за мать! И Русланчик Шмаевский, кареглазый красавчик, будет в этом списке первым! И все! И достаточно об этом думать! Стоит немедленно же вернуться к алгебре!

Покончив с уроками, Кэт начала собираться на свидание со Шмаевским. Он, конечно, еще не знает, что оно у него сегодня состоится. Но это ничего. Надо постараться мальчика не разочаровать. Кэт не станет надевать свою дутую черную куртку с капюшоном. У нее есть кое-что и получше. Например, новая дубленка с красивым блестящим воротником и маленькая аккуратная шапочка из такого же меха. Она их еще ни разу не надевала, потому что это был подарок отца. Счастливая Кэт как раз крутилась дома перед зеркалом в новом зимнем прикиде, когда приехала тетя Лариса.

Нет, пожалуй, не стоит надевать дубленку! Во-первых, она навевает нехорошие воспоминания, а во-вторых, чего так стараться для какого-то Шмаевского! Тетя Лариса в момент роковой просьбы о поцелуе вообще была в домашнем халате в цветочек. Точно! Нечего с ними церемониться! Она пойдет к Руслану в черной куртке и надвинутой на самые глаза серой вязаной шапчонке! Дело вовсе не в одежде!

Кэт бросила в зеркало последний взгляд, осталась довольна стальным блеском собственных серых глаз, крикнула из прихожей:

– Ма! Я погуляю! – и выскочила за дверь.

Шмаевский жил в доме напротив. Кэт перебежала дорогу, шмыгнула в подъезд, а потом и в лифт. Когда она вышла на площадку девятого этажа, у нее почему-то задрожали колени. Что за ерунда? Она же не кукольная Ирка Ракитина! Ей не нужны любовные признания, охи да ахи. У нее серьезное дело! Она должна доказать себе, а главное, подругам, что все мужчины не стоят ни одного самого маленького женского мизинца. Все они жалкие марионетки, которыми управляют хитрые и сильные женщины. А те дамочки, которые слабые, лежат месяцами лицом к стене и курят сигарету за сигаретой, так что другим не продохнуть. Кэт не из таких! Она стукнула кулаком по стене, собралась с духом и нажала кнопку звонка. Через некоторое время дверь открыл сам Руслан Шмаевский.

– Катя? – изумился одноклассник.

– Кэт, – поправила его одноклассница.

– Кстати, почему Кэт? Я давно хотел спросить.

– Мне так нравится. Коротко и не слюняво.

– А-а-а-а… – протянул Руслан, потом посмотрел ей в глаза и сказал: – Я слушаю тебя, Кэт! Весь внимание!

– Ты не мог бы на минуточку выйти на лестницу? – спросила она.

– Ну… я вообще-то уже практически вышел, – улыбнулся Шмаевский и слегка прикрыл за своей спиной дверь, продолжая придерживать ее рукой.

Он смотрел на Кэт так внимательно и спокойно, что она поняла: вариант тети Ларисы «Поцелуй меня, Руслан» здесь не пройдет. Надо самой брать быка за рога, то есть инициативу в свои руки. Кэт быстро приблизилась к Шмаевскому почти вплотную, положила руки ему на плечи и поцеловала в губы. От неожиданности он отшатнулся и даже ударился затылком о дверь, которая тут же захлопнулась. Руслан оглянулся, подергал дверь за ручку и, скривившись, сказал:

– Ну и что теперь делать? – Он окинул взглядом домашние шлепанцы на босу ногу. – Как я теперь попаду домой?

– И это все, что тебя сейчас волнует? – презрительно улыбнувшись, спросила Кэт.

– Это меня действительно волнует, потому что отец приедет только к утру, а мой ключ остался в квартире.

– И больше ничего тебя не взволновало?

– Если ты про то… что сейчас сделала… то меня это удивило.

– И все?

– Слушай, Катя… то есть Кэт… а тебе-то чего хотелось бы?

Кэт не знала, что и сказать. Она была уверена, что после ее поцелуя Шмаевский просто обязан заключить ее в свои объятия, как отец тетю Ларису, а завтра утром они должны бы пойти с Русланом в школу за ручку, как шли по двору на ярославский поезд все те же отец и тетя Лариса. А после того, как Кэт со Шмаевским поцелуются на глазах у Ник с Бэт возле раздевалки спортивного зала, они втроем вдоволь над ним похохочут.

– Я… я не знаю… – честно призналась она. – Мне казалось, что ты должен как-то по-другому среагировать…

– Кто его знает, может, и среагировал бы по-другому, если бы не дверь.

Руслан опять отвернулся от Кати и потряс дверь за ручку.

– Я в самом деле не знаю, что мне теперь делать, – сказал он, а потом, опять обернувшись к Кэт, спросил: – Слушай, у тебя есть мобильник? Я бы отцу позвонил… У них там в фирме какой-то аврал. Отец сказал, что вернется очень поздно, то есть рано… ну, в общем, к утру. Но, может, он все же сможет вырваться на часик домой… Не ночевать же мне на лестнице в одной футболке и шлепанцах!

– У меня нет мобильника. Но я могу сбегать домой и позвонить твоему отцу с домашнего телефона. Хочешь? Или пойдем со мной… Позвонишь от нас. Ты же знаешь, я живу напротив. Два шага всего… Не успеешь замерзнуть. Пошли!

– Н-нет… – покачав головой, не согласился Руслан. – Придется от соседей. – И он подошел к обитой лакированной вагонкой двери.

– Я подожду, а то мало ли чего! – крикнула Кэт, когда Руслан уже почти скрылся за дверями квартиры напротив.

Она подошла к окну и села на подоконник, размышляя о том, что события разворачиваются совершенно не в том ключе. Дурацкая дверь! Если бы не она, то все получилось бы, как Кэт и хотела. А теперь что? Может, снова поцеловать? Нет! Элемента неожиданности уже не будет. Объект подготовлен и, возможно, уже вооружен против нее. Вот незадача! Что же делать?

Шмаевский отсутствовал недолго. Он вышел из чужой квартиры, рассыпаясь в благодарностях и приговаривая:

– Нет-нет… спасибо… Я его тут подожду… да-да… не волнуйтесь… я не замерзну…

Когда сердобольные соседи все же захлопнули дверь своей квартиры, Руслан подошел к Кэт и уселся рядом с ней. Из спортивных брюк смешно высунулись голые ноги в кожаных шлепанцах.

– Ну? – спросила его Кэт. – Что сказал отец?

– Сказал, что приедет. Орал ужасно: мол, я безответственный и все такое…

– А ты сказал, что не виноват?

– Нет, конечно.

– Почему?

– А как ты себе это представляешь? Я должен был рассказать, что ко мне пришла Катя Прокофьева и… – Руслан замолчал.

– Ну… ты мог бы сказать, что я пришла за какой-нибудь тетрадью, а дверь… сама… нечаянно… С кем не бывает?

– Но ты ведь не за тетрадью… – проговорил Руслан и поднял на одноклассницу глаза.

– Не за тетрадью… – эхом повторила Кэт, не отводя от него своих глаз.

– А зачем?

– Ты же уже знаешь зачем…

– Мне все равно непонятно… – пожал плечами Руслан. – Я никогда не замечал, чтобы ты…

– А что ты вообще замечаешь, кроме Ракитиной? – перебила его Кэт.

– При чем тут Ракитина?

– Ну ты же… от нее без ума!

– С чего ты взяла?

– Все это знают!

– Ну и дураки!

– Если так, то… – Кэт не отрывала своих глаз от Руслановых. – Ты можешь… меня поцеловать?

Шмаевский опустил голову и промолчал.

– Слабо, да? – презрительно спросила она.

– Слабость тут ни при чем. Чтобы поцеловать, надо… – и он опять замолчал.

– Ну и? Что же такое особенное надо?

Руслан спрыгнул с подоконника и встал перед девочкой.

– Надо влюбиться как минимум, – сказал он.

Кэт расхохоталась.

– Ой, не могу-у-у… – заливалась она. – Влюбиться… И ты туда же! Неужели тоже веришь в Ромео с Джульеттой? Какая там любовь? Где ты ее видел, эту любовь! Ее не существует, понял! Сказки для детей младшего возраста!

– Ну… тогда, может быть, тебе стоит сходить к Мишке Ушакову? – очень серьезно предложил Шмаевский.

– Зачем… к Ушакову? – удивилась Кэт.

– Раз любви не существует, то какая разница, кто тебя поцелует? Я думаю, Мишка согласится. Он как раз сейчас дома. Перед твоим приходом звонил. Ему никак задачу по физике не решить. Ты могла бы ему помочь, а он бы тебя поцеловал… в качестве бартера.

– Дурак! – бросила ему Кэт, тоже спрыгнула с подоконника и побежала вниз по лестнице, забыв про лифт.

– Странно, конечно, но Шмаевский почему-то сегодня целый день смотрит не на Ракитину, а на тебя, Кэт, – сказала Ник, откусывая от только что купленной в буфете булочки. – Как ты успела его так быстро обработать и, главное, когда? Мы же только вчера поспорили!

– Ничего я не успела, – отмахнулась от нее подруга. – И вообще, что-то мне расхотелось с ним целоваться. Пусть с ним целуется Ракитина!

– Ничего себе! – возмутилась Бэт. – У тебя семь пятниц на неделе! Не значит ли это, что ты признаешь себя проигравшей и мы можем опять называть тебя Катькой?

– Ну уж нет! – зло сверкнула глазами Кэт. – Вы можете зваться Танькой и Вероникой… Как хотите… А я все равно останусь Кэт!

– А как насчет любви? – спросила Бэт и откусила кусок от булочки Ник. – Любовь-то есть на свете или нет?

– Разумеется, нет, – еще злее ответила Кэт и выбежала из столовой.

Ник и Бэт в удивлении смогли только пожать плечами.

Глава 2

Ничего хорошего в этих поцелуях нет!

В тот момент, когда русачка и одновременно классная руководительница Нина Владимировна (в просторечье Нинуля) завела бесконечную песнь про предстоящий выпускной экзамен, Руслан Шмаевский почему-то опять вспомнил Катю Прокофьеву – Кэт… Нашлась тоже Кэт! Обыкновенная русская Катька! Нос – торчком, желтенькие веснушки, светленькие волосишки. Да еще и сутулится вечно, будто стесняется своего роста. И с чего бы? Сейчас в моде высокие и тощие. Руслан бросил на одноклассницу быстрый взгляд. Вот и сейчас она сидит за партой сгорбленная и какая-то поникшая. Светлый хвост волос, и тот висит жалкой метелкой. А еще целоваться лезет! Интересно, зачем? Шмаевский вспомнил легкое прикосновение девичьих губ и поежился. Все-таки странное было ощущение… Запоминающееся…

Вообще-то ему плевать на девчонок. Жалкие, безмозглые создания. На уме одни шмотки, помада и песенки про любовь. Дуры. Конечно, ему нравится смотреть на Ирку Ракитину. Она красивая. Волосы такие пышные и будто золотые… не то что жалкий хвост у некоторых. Но он смотрит на Ирку просто так, как смотрел бы в музее на красивый портрет.

Шмаевский повернул голову в сторону Ракитиной. Да, она самая настоящая красавица… Такой нежный профиль… Почувствовав его взгляд, Ира обернулась, радостно улыбнулась, и все ее очарование разом исчезло. До чего же у нее все-таки глупое и какое-то чересчур блестящее лицо. Мажется, наверное, чем-нибудь, чтобы блестело. Будто заняться больше нечем. Вот ему, Руслану, абсолютно все равно, чем она там намазана. А мокрые лиловые губы вообще раздражают. Он представил, как этими блестящими губами Ира целует его, и они склеиваются с Ракитиной намертво – так, что никто не может отодрать. Руслан невольно улыбнулся. Ира подумала, что он улыбается ей, и ее лицо приобрело еще более глупое выражение. Шмаевский, скривившись, отвернулся к окну, за которым крупными хлопьями медленно падал снег. Вот бы сейчас на улицу!

А Катька-то какова! То с поцелуями лезла, а то даже не обернется. И мимо проходит с таким лицом, будто ничего между ними и не было. Хотя… Можно считать, что ничего и не было. Подумаешь, прикоснулась губами! Судя по всему, это ничего для нее не значит. Может, на спор сделала? А может быть, у них с подружками какая-нибудь идиотская игра была, и Катька проиграла… Но тогда эти ее дурочки, Ник и Бэт, должны были бы при их поцелуе присутствовать, чтобы удостовериться. Может, они за трубой мусоропровода прятались? Если так, то ему нечего стыдиться. Он вел себя достойно, ответно целоваться не полез. Так что об этом пора забыть и никогда больше не вспоминать.

Из школы Руслан Шмаевский шел вместе со своим другом Мишкой Ушаковым. Они довольно долго болтали о гонках «Формулы-1» и о братьях Шумахерах, а потом Руслан вдруг спросил:

– Миха, а ты когда-нибудь целовался с девчонкой?

Ушаков сначала посмотрел на него с удивлением, но потом мгновенно перестроился и с видом очень уставшего от поцелуев человека ответил:

– Да было дело…

– Когда?

– Этим летом в оздоровительном лагере, куда меня мамаша засунула, чтобы я в городе, как она выразилась, не пустился во все тяжкие.

– Ну и как?

– В лагере-то? Да паршиво было, я тебе скажу. Скукотища…

– Да я не про то, – оборвал его Руслан. – Целовался-то с кем? Она какая была? Красивая?

– Девчонка-то? Если честно, то… не очень…

– А чего тогда целовался?

– Вечер такой был… теплый, какими-то цветами пахло… И вообще, все целовались, а я что, хуже других?

– Вот я и спрашиваю, раз уж ты не хуже… тебе как? Понравилось?

– Целоваться-то?

– Слышь, Мишка, а ты можешь не переспрашивать, а сразу отвечать на поставленный вопрос? – рассердился Руслан.

– А ты чего такой нервный? – продолжал уклоняться от ответа Ушаков. – Влюбился, что ли?

– Ничего я не влюбился! – уже с раздражением ответил Шмаевский.

– Ага! Как же! Так я тебе и поверил! Я же вижу, как ты на Ирку Ракитину пялишься!

– Я? Пялюсь? С чего ты взял?

– Да все знают, что ты на Ирку запал. Она сама девчонкам говорила, что ты на нее все время смотришь.

– А ты слышал?

– Представь, слышал! Я рядом с девчонками винегрет в столовке ел. Так Ирка и не думала меня стесняться.

– Дура она! – на всю улицу крикнул Шмаевский.

– Полностью с тобой солидарен! – согласился Мишка. – Только незачем так кричать. Я тебя отлично слышу.

– Он, видите ли, слышит! – продолжал злиться Руслан. – А ты не мог этой Ирке вывалить на голову свой винегрет, чтобы она чушь-то не несла?

– Много чести ей было бы! Я винегрет на свои кровные денежки покупал! И потом, она говорила чистую правду! Она же не врала, что ты ей в любви объяснялся или там… целовался с ней. Она говорила только, что ты на нее смотришь! А это так и есть!

– Так я почему смотрю-то, ты знаешь?

– Догадываюсь.

– Ну?!!

– Я уже говорил, что ты, скорее всего, в нее влюбился. И от друга, между прочим, глупо это скрывать!

Шмаевский прижал Ушакова к стене дома, мимо которого они проходили, и зашипел ему в ухо:

– Ну, Миха! Ты меня достал! Последний раз говорю тебе, что я не влюбился! Ракитина просто красивая девчонка, а на красивых всегда приятно смотреть! Разве не так?

– Допустим. А зачем тогда ты про поцелуи интересовался?

– А почему ты мне так и не ответил?

Ушаков вырвался из рук Руслана, поправил сбившуюся на бок куртку и укоризненно сказал:

– Да я-то как раз тебе все, как на духу! Если уж целовался, так сразу прямо и признался.

– И это называется признался? Я тебя именно как друга спросил, понравилось ли тебе, а ты что? Какими-то нелепыми встречными вопросами стал отвлекать!

– Знаешь, Руслан, если честно, то слишком много разговоров про эти поцелуи. А на самом деле… В общем, ничего хорошего. У этой Тамарки… ну… из лагеря, губы были такие… знаешь, как мыло… И, представляешь, жарища, а она, как лягушка, холодная! Бррр!

– Ну… не все же, наверное, как лягушки…

– Может, и не все. Но не термометр же им ставить. Это, видно, кому как повезет. Мне вот не повезло. И все-таки… – Ушаков исподлобья оглядел приятеля. – Если не Ирка Ракитина, то кто?

– В каком смысле?

– Ну… с кем ты собрался целоваться?

– Ни с кем… Это я так… Пока только теоретически…

– А-а-а… Ну-ну! – явно обиделся Мишка. – Не хочешь говорить – не надо! Перебьемся! – И он решительно зашагал в противоположную сторону.

Руслан Шмаевский в замешательстве остановился. Нет, Катькины губы не были похожими на мыло. Они были теплыми и легкими, как… Впрочем, о чем это он?! Да плевать на то, какие губы у этой ненормальной Кэт! И на Ирку Ракитину тоже! Чтобы он на нее еще раз когда-нибудь посмотрел! Не дождется! Вот уж у нее губы напомажены точно до мыльного привкуса! И из-за этих мыльных дур он сейчас практически поссорился со своим самым верным другом! Это неправильно! Разве какие-то девчонки стоят его дружбы с Ушаковым! Да они с ним с самого детского сада…

– Э-э-э! Мишка! – крикнул он другу. – Погоди! Я же совсем не то…

Поскольку Ушаков даже не обернулся, Руслан бросился его догонять.

– Ну, не злись, Миха! – Шмаевский остановил Мишку, схватив за рукав куртки. – Еще не хватало, чтобы мы из-за девчонок ссорились!

– Так я почему злюсь, – сразу пошел на мировую Ушаков. – Потому что я и сам хотел с тобой об этом поговорить, а ты скрытничаешь!

– Ничего я не скрытничаю. Я же сказал, что рассуждал пока чисто теоретически, потому что возраст… как бы уже подходящий… а опыта в этом деле нет…

– Так вот и я про то! – горячо заговорил Мишка. – Понимаешь, меня, собственно говоря, лягушачьи Тамаркины поцелуи только и останавливают!

– В каком смысле? – Руслан от неожиданности даже встал столбом посреди улицы.

– Да понимаешь, мне девочка одна… ну… из нашего класса нравится… – Ушаков потащил Руслана за собой. – А как вспомню Тамарку, так прямо тошнит. Представляешь?!

Шмаевский почему-то решил, что Мишке непременно должна понравиться Катя Прокофьева, и он настроился на то, чтобы уверить его, что Катя еще похуже Тамарки будет.

– И что же это за девочка? – осторожно спросил он.

– Вот… только тебе… как другу… – начал Мишка и с недоверием оглядел Руслана.

– Да ты что, думаешь, я кому-нибудь растреплю? – удивился Шмаевский.

– Дай слово, что никому! – зачем-то попросил Ушаков.

– Кончай, Миха! – возмутился Руслан. – Я могу подумать, что ты во мне сомневаешься!

– Ну ладно… Гляди у меня! В общем, так: мне нравится… Вероника Уткина…

Шмаевский облегченно вздохнул, потому что понял: кривить душой на предмет Прокофьевой ему не придется. Он и сам не знал, почему так обрадовался, что Мишка не претендует на эту ненормальную Кэт. И какое ему до нее дело?

– Ну! И почему так странно реагируешь? – подошла очередь удивляться Ушакову.

– Как странно?

– Чего это ты развздыхался? – угрюмо спросил его Мишка. – Тоже на нее заришься?

– Нет, что ты! Это я просто так вздохнул… неконтролируемо!

– Ну гляди! – опять неизвестно зачем пригрозил Ушаков.

– И что ты собираешься делать? – спросил Руслан.

– Так вот в этом-то весь вопрос! Хотел куда-нибудь пригласить Веронику, а как вспомню Тамарку – прямо с души воротит!

– Так, может, не вспоминать?

– Это тоже, знаешь ли, неконтролируемо получается!

– Ну тогда, может, не целоваться? Хотя бы временно… пока Тамарка совсем не исчезнет из памяти?

– А что? Это вариант! – обрадовался Мишка. – Слушай, а может, мне прямо сейчас взять и пригласить ее куда-нибудь?

– Возьми и пригласи!

– Легко сказать, пригласи! А если она вдруг не согласится?

– Чего бы ей не согласиться? Ты у нас парень видный!

– Да? Ты так думаешь?

– Ну хватит, Миха, без конца задавать ненужные вопросы и увиливать! Решил пригласить, так иди и приглашай!

– Ты не злись, но я еще один вопрос все же тебе задам, как другу! А куда бы мне ее пригласить?

– Откуда я знаю! Я ни разу никого не приглашал.

– Ну а вот если бы пришлось, то куда? Можешь ты порассуждать… опять же… чисто теоретически?

– Могу. Сейчас погода хорошая. Тихая. И снег так красиво падает. Пригласи ее прогуляться по Питеру.

– А что? Дело говоришь! – обрадовался Ушаков. – Не зря я все-таки тебя спросил! Ну… так я пошел?

– Валяй! – согласился Руслан.

Мишка рванул к дому Вероники Уткиной, а Шмаевский в совершенно растревоженном состоянии поплелся к своему дому. И чего это он так испугался за Катьку Прокофьеву? Да разве она может кому-нибудь понравиться? Совершенно бесцветная и неинтересная женская особь!

Вечером Руслан не выдержал, позвонил Мишке и спросил:

– Ну как?

– Что именно? – снисходительно спросил его Ушаков.

– Кончай прикидываться! Прекрасно знаешь, о чем я спрашиваю! – рассердился Руслан.

– Если ты про Веронику, то крепость сдалась, практически без боя!

– Да ну?

– Вот тебе и «да ну»! Представляешь, почти сразу согласилась со мной встречаться. Так… для виду только поломалась немного.

– И что? Вы гуляли?

– Разумеется, мы гуляли, Руслик! – Мишка опять сказал это так устало, будто они не по Петербургу бродили, а совершили восхождение по меньшей мере на Эверест. – В общем, если ты задумаешь что-нибудь в этом же роде, обещаю тебе любую консультацию!

– Да я пока как-то…

– Ну и зря! – перебил его Мишка. – Вот если бы ты запал на ее подругу, то мы могли бы гулять вчетвером! Здорово, между прочим, было бы!

– Кого ты имеешь в виду? – спросил Руслан, и в памяти опять всплыл довольно-таки неказистый образ Прокофьевой.

– Ясно, что не Катьку, – ответил Ушаков. – Кому она может понравиться? А вот Танька Бетаева ничего! Очень тебе рекомендую! У нее так височки выстрижены! Класс!

– Ну ты даешь! – восхитился Руслан. – Какие слова знаешь!

– С девчонками поведешься – еще не то узнаешь! – сказал Мишка.

Глава 3

От добра добра не ищут

– Поскольку меньше чем через месяц будет День влюбленных, который всей школе так понравилось отмечать, то предлагаю подготовить к традиционному концерту для родителей несколько сцен из «Евгения Онегина» и стихи о любви, – сказала Нинуля в самом начале урока литературы.

– Тоже Пушкина? – спросила Ник, то есть Вероника Уткина.

– Необязательно. Выберите стихи того поэта, который вам больше нравится. Только мне сначала покажите, а то сейчас в книгах можно найти такое…

– Это какое же «такое»? – выкрикнул Мишка Ушаков.

– Сами знаете какое, – не стала уточнять Нинуля.

– А если я, например, терпеть не могу все эти стишки? – не унимался Ушаков.

– Не отрывай время от урока, Михаил, – поморщилась Нинуля. – У меня и в мыслях нет предлагать тебе читать стихи со сцены.

Это Ушакову почему-то тоже не понравилось.

– То есть вы считаете, что я не в состоянии?

– Да, Миша, я так считаю. И думаю, что не я одна. Все знают, как ты завываешь, когда читаешь стихи наизусть.

– Это я-то завываю?!

– Еще как завываешь! Прямо противно! – подхватила Ира Ракитина и тут же обратилась к учительнице. – А кто будет Татьяной?

– Ну конечно, не ты! – опять встрял Ушаков.

– Это почему же? – обернулась к нему Ракитина, презрительно сузив свои красивые голубые глаза.

– Да потому, что ты – вылитая Ольга! «Кругла, красна лицом она, как эта глупая луна на этом глупом небосклоне»!

– Идиот! – бросила ему Ира и отвернулась.

– На себя посмотри! – ответил Мишка и без всякой паузы обратился к Нинуле: – Нина Владимировна! Я хочу быть Онегиным, потому что эта особа… – и он резко выбросил руку в сторону Ракитиной, – …меня так достала, прямо сил нет терпеть. Я ей так монолог вжарю, мало не покажется!

– Брось, Миха, у тебя не получится. Вспомни свое «Вон из Москвы, сюда я больше не ездок!» – заметил Шмаевский. – Все хохотали до слез. Бедный Грибоедов еще раз умер бы, если бы услышал!

– Ты, что ли, на Онегина претендуешь? – сразу надувшись, спросил его Мишка. – Еще друг называется!

– Не-е-е… – протянул Руслан. – Я пас…

– И напрасно, – обратилась к нему Нинуля. – У тебя и внешность подходящая, и читаешь ты неплохо.

Весь класс мигом обернулся к последней парте, где сидел Шмаевский. Он покраснел от такого повышенного внимания к собственной персоне и опять отрицательно помотал головой:

– Н-нет… Это не для меня… Если бы в классе, то еще туда-сюда, а со сцены… В общем, не буду я, Нина Владимировна…

– Ладно, мы еще с тобой поговорим на эту тему отдельно, а сейчас запишите названия стихов Пушкина, которые могут вам пригодиться к чтению со сцены. Заодно запишите названия и нескольких стихов Лермонтова. Он у нас следующий по программе, и стихи о любви у него тоже прекрасные. Кстати! – Учительница с улыбкой посмотрела на Ушакова. – Мне кажется, Миша, что как раз ты сможешь подобрать себе что-то из Лермонтова. У него есть стихи, направленные против прекрасного пола. Тебе подойдет! Они даже с твоими особыми интонациями пройдут!

– Дались вам мои интонации… не хуже, чем у других, между прочим… – пробурчал Ушаков и склонился к тетради.

Кэт записывала названия стихов о любви и наливалась злостью. Все сошли с ума! День влюбленных! Пошлость такая! В прошлом году вся школа была залеплена розовыми и красными сердцами, завешана надувными шарами и всякими блестками, как на Новый год. Все шушукались по углам и писали друг другу идиотские любовные записочки. Кэт тогда ушла сразу с первого же урока, сославшись на головную боль. Ей противно было смотреть на всеобщее помешательство. А сейчас она уже абсолютно точно знает, что все это ложь: слюнявые признания и клятвы. Они живы только до тех пор, пока кто-нибудь другой не скажет: «Поцелуй меня». И тогда все! Любви конец, прости-прощай… Конечно, Шмаевский повел себя нетипично, но во всем виновата захлопнувшаяся дверь. Если бы не дверь, то он сейчас бегал бы за ней, как привязанный, а она выдавала бы ему поцелуи порционно, чтобы не привык и всегда о них мечтал. И все бы над ним подхихикивали, как сегодня над Ушаковым. Тоже Онегин выискался, рыжий и веснушчатый! Вот Шмаевский действительно подходит внешне: высокий, черноволосый… И лицо у него приятное… особенно глаза. Кэт хорошо их рассмотрела на лестнице. Они такие коричневые… прямо как шоколадные… А губы такие…

Кэт выпрямилась и даже перестала записывать за Нинулей. Что за ерунда! Ей плевать на то, какие у Шмаевского глаза и губы! Ее этим не купишь! И этот пушкинский Онегин тоже хорош! Деревенская девушка его наверняка бы компрометировала, и потому он ею пренебрег, а когда она стала признанной царицей Петербурга – сразу тут как тут! Зря только Татьяна перед ним разнюнилась: «Я вас люблю, к чему лукавить…» Могла бы назло ему сказать: «Мне теперь нет до вас никакого дела!»

По сути, Шмаевский тоже пренебрег ею, Кэт, как Онегин Татьяной. Вот бы стать красавицей, хотя бы как Ракитина! Русланчик тогда приполз бы на коленях, как миленький, а она сказала бы ему: «Пошел вон!» Пусть бы знал! А Ленский вообще ненормальный! Собственник! Рабовладелец! Подумаешь, его невеста потанцевала с другим и пококетничала слегка! И что такого! Она же не целовалась с ним! В общем, все эти стишки, названия которых Нинуля диктует, туфта и ложь! Наверное, придется и на этот День влюбленных заболеть…

Когда Кэт вернулась домой, то вместо прогорклого застоявшегося запаха никотина ее встретил сдобный пирожный дух. Навстречу ей из кухни выбежала веселая румяная мать. Кэт побоялась даже спросить ее о чем-нибудь, но она начала сама:

– Все в порядке, Катюшка! Я нашла работу! Они как раз искали юриста, а тут вдруг я! Мне пришлось помочь им составить один документ, и меня сразу взяли! Завтра уже выхожу! Раздевайся быстрей! Я на радостях пирогов напекла! Твоих любимых! С капустой!

– Ур-р-ра-а-а! – крикнула Кэт и бросилась матери на шею.

Они несколько минут постояли обнявшись, а потом Кэт спросила:

– Ма! А как там с куревом?

Наталья Николаевна слегка оттолкнула от себя дочь и смущенно произнесла:

– Далось тебе мое курево… Там разрешается, в специально отведенных для этого местах…

– Ма! А может, ты бросишь, а? Ну что это за женщина-юрист, от которой несет, как от мужчины! Вдруг это клиентам не понравится, и тебя снова уволят?

– Катька! Я не буду работать с клиентами! Это же не консультация! Это фирма по изготовлению и продаже лакокрасочных материалов. Я просто буду оформлять специальные документы… ну… и разное другое. У меня в основном будет работа с бумагами, а не с людьми.

– И все равно! Ма! Я ненавижу этот запах! Меня от него тошнит! И сразу все… плохое вспоминается… Честное слово, только забудешь про все наши несчастья, только чему-нибудь обрадуешься, а домой придешь, и сразу вместе с этим дымом тоска накатывает!

Наталья Николаевна виновато посмотрела на дочь и тихо сказала:

– Ты, наверное, права, Кать… Но сразу трудно… ты же знаешь…

– А ты постепенно… Я еще потерплю, только ты начни потихоньку отвыкать, ладно?

– Ладно… Мой руки! Пироги стынут!

– Ну, что нового в школе? – спросила Наталья Николаевна, улыбаясь тому, как дочь жадно запихивала в себя пирог за пирогом.

– Ма! – удивилась Кэт, роняя изо рта крошки. – Ты уже сто лет не спрашивала, как у меня дела!

– Значит… тебе есть что мне рассказать, – смущенно ответила она.

Кэт проглотила кусок пирога и задумалась.

– Знаешь, ма, – наконец отозвалась она, – а рассказывать-то… и нечего… Все, как всегда. Разве что… Представляешь, наш класс собирается ставить сцены из «Евгения Онегина»! Дураки, да?

– Почему? – удивилась Наталья Николаевна. – Я в свое время тоже читала со сцены письмо Татьяны.

– Да ну? Ты никогда не рассказывала!

– Так ты только что до этого доросла.

– Ма, а зачем ты читала?

– Странный вопрос. Все девочки обожают письмо Татьяны. А когда читают со сцены, то оно непременно предназначается тому мальчику, который нравится.

– И у тебя был такой мальчик? – изумилась Кэт и чуть не захлебнулась чаем.

Наталья Николаевна расхохоталась:

– Интересно, чем же я хуже других?

Кэт отставила в сторону чашку и очень заинтересованно спросила:

– Ма! Ну ты прочитала… и что?

– Что «что»?

– Ну что он сделал, тот, которому оно предназначалось?

– А он… просто обалдел!

– Как это?

– Так это! Он бросил свою… Муську Рогалеву и пригласил меня на танец после нашего концерта.

– А потом?

– А потом… потом мы клялись друг другу в вечной любви. Ведь мы не подозревали, что ничего вечного не существует…

Лицо Натальи Николаевны опять потускнело, и она отвернулась от дочери к окну.

– Ма… Это что… был отец? – едва дыша, спросила Кэт.

– Нет.

– Вот странно… А почему вы расстались… ну… с тем мальчиком, который бросил ради тебя свою Муську Рогачеву…

– Рогалеву.

– Какая разница!

– Конечно же, никакой.

– Так почему?

– Как-то не сложилось. Мы же были очень юными. Впереди расстилалась целая жизнь, и мы оба, наверное, надеялись, что встретим еще кого-нибудь получше.

– Э-эх, мама!!! Говорят же, что от добра добра не ищут! – Кэт пристукнула по столу кулаком с недоеденным пирогом.

Наталья Николаевна опять улыбнулась, погладила дочь по светлым спутавшимся волосам и сказала:

– Я рада, что ты у меня такая мудрая! Надеюсь, твоя жизнь будет счастливее моей.

Вечером к Кэт явились обе ее подруги.

– Ты опять собираешься игнорировать День влюбленных? – спросила ее Вероника. – Как в прошлом году?

– А вы, конечно, будете строчить направо и налево эти дурацкие «валентинки»? – презрительно бросила им Кэт.

– Так скучно же, Катька! – отозвалась Таня Бетаева, бывшая Бэт. – Уроки, уроки и еще раз уроки! С ума сойти можно! А тут праздник! Почему бы не порадоваться жизни?

– Представляешь, Катька… – начала Вероника.

– Я говорила, что остаюсь Кэт! – перебила ее хозяйка квартиры.

– Еще чего! Проиграла так проиграла! Надоели эти дурацкие прозвища. Все смеются.

– Знаешь, Катька, оказывается, ей Мишка Ушаков сказал, что у нее очень красивое имя – Вероника! – вставила Таня.

– Да! И он прав! С сегодняшнего дня я запрещаю называть меня Ник!

– А ты? – Кэт перевела взгляд на Бетаеву. – Тоже сделаешь официальное заявление, чтобы тебя теперь звали только Таней?

– А что плохого в моем имени? У Пушкина, между прочим, тоже Татьяна, а никакая не Бэт! А я, может быть, даже буду читать на концерте письмо Татьяны.

– Для кого? – быстро спросила Кэт.

– Как это для кого? Концерт же традиционный, для родителей!

– Концерт – это само собой, а письмо! Для кого ты будешь читать письмо?

– Знаешь, Катька… ты какая-то странная сегодня, – сказала Таня. – Что-то я тебя не понимаю.

– Чего же тут непонятного? Я тебя русским языком спрашиваю: в кого ты влюбилась?

Таня вдруг жутко покраснела, дрожащей рукой поправила волосы и задушенным голосом ответила:

– Ни в кого… с чего ты взяла?

– С того! Мы сегодня как раз с мамой на эту тему разговаривали. Она сказала, что девчонки это письмо со сцены читают специально для того, в кого влюблены! Так что колись, подруга!

Таня заерзала на диване, но так ничего и не сказала.

– Да это же ясно, как день! – рассмеялась Вероника. – Она в твоего Шмаевского втрескалась!

– Нет! – вскочила с дивана Таня. – Ничего и не в Шмаевского!

– Садись. – Вероника легонько подтолкнула подругу к дивану. – Ты уже всем своим поведением себя выдала!

– Ты тоже с Ушаковым все время кокетничаешь! Думаешь, я не вижу… – тихо сказала Таня.

– Подумаешь, пару раз прогулялись по Питеру! Меня же не трясет при его появлении, как тебя от Катькиного Русланчика!

– Что ты несешь, Вероника? Никакой Шмаевский не мой! Что еще за новости! – возмутилась Кэт, у которой почему-то вдруг стало сухо во рту и сильно захотелось пить.

– Какие же это новости! Мы тебе уже говорили, что Руслан перестал пялиться на Ирку и теперь все время на тебя поглядывает. Да и ты как-то странно повела себя. Зачем-то спорила с нами, поцелуи у спортзала обещала, а сама… Лучше бы рассказала, что у тебя с ним произошло. Вы встречались, да? Ну скажи, Кать!

– Ничего у меня с ним… не было… Просто я подумала, если поцелуюсь, то потом от него не отвяжешься… – еле шевеля шершавым языком, ответила Кэт. – А зачем это мне? Вы же знаете, как я отношусь ко всяким дурацким чувствам!

– Знаешь, Катька, вот я не уверена, что насчет любви права ты, а не Пушкин! – сказала Вероника. – Ленский из-за Ольги даже на смерть пошел!

– А эта Ольга что? – рассмеялась Кэт. – Если бы любовь была, то Ольга покончила бы с собой на могиле Ленского, а она выскочила замуж за какого-то гусара!

– Ну не все же такие!

– Все!

– И ты?

– И я, и вы все тоже!

– Ну уж нет! – вдруг громко произнесла Таня. – Если я полюблю, то ни за что не предам!

– Ну и дура! – объявила ей Кэт.

– Сама ты… – бросила Таня и, схватив куртку, выбежала из комнаты.

После хлопка входной двери Вероника сказала:

– Что-то мне тоже не очень нравятся твои идеи, Катька. И я, пожалуй, домой пойду.

– Скатертью дорога, – зло процедила Кэт. – Только не плачьте потом, когда выяснится, что я права.

Вероника пожала плечами и действительно ушла домой, а Кэт так и осталась сидеть в кресле. Провожать подругу она не пошла. Ей по-прежнему хотелось пить, но она специально не вставала с места и боролась с собой. Эта сухость во рту появилась у нее, когда подруги в разговоре упомянули Шмаевского. К чему бы это? Если честно, то такое с ней уже не первый раз. Стоило ей в школе наткнуться взглядом на Руслана, как у нее тут же в горле появлялся шершавый ком, мешающий глотать. А Шмаевский действительно на нее посматривает. Девчонки думают, что у него какие-то чувства к ней, а на самом деле он наверняка разглядывает ее как буйно помешанную. Как еще можно относиться к девчонке, которая ни с того ни с сего явилась на дом с поцелуями?

И все-таки права она, Кэт, а не Пушкин! Вот возьмем маму. Она читала письмо Татьяны со сцены для какого-то мальчика – и что? Помогло оно ей? Нисколько! Они все равно расстались. Если письмо не читать, результат тот же самый! Приезжают всякие тети Ларисы, и мужчины забывают про все свои клятвы и даже про то, что у них есть дочери! Так что никакой Шмаевский со своими взглядами ей и даром не нужен! Только зря тревожит… Ей хорошо и так, без него. Спокойно. А от добра, как известно, добра не ищут!

– Почему твои подружки так быстро ушли? – спросила Кэт мама, просунув голову в дверь ее комнаты.

– Уроков много задали, – ответила она.

– А тебе еще много осталось?

– Да я почти все уже сделала.

– Отлично! Я на пироги все масло извела. Не сходишь в универсам?

– Схожу, – быстро согласилась Кэт. Ей больше не хотелось говорить с матерью о подругах и школьных делах.

Сбегая по ступенькам универсама с двумя пачками масла в карманах, она почти столкнулась с одноклассниками. Вероника и Мишка Ушаков шли плечо к плечу, о чем-то разговаривали и не замечали никого вокруг. Вероника даже задела подругу локтем, не глядя, извинилась, и они с Мишкой торжественно проплыли мимо. Кэт, провожая их глазами, прижалась спиной к фонарному столбу. Все, пропала подруга. Дуреха неразумная! Потом, когда Мишка ее бросит, конечно же, станет рыдать. Она ни за что не будет ее жалеть.

Подойдя к дорожке, которая вела к подъезду Шмаевского, Кэт вспомнила, что Ушаков – друг Руслана. Они могли бы гулять вчетвером: Мишка, Вероника, Руслан и Кэт, если бы… Впрочем, она никогда не опустится до того, чтобы, как Уткина, из-за какого-то рыжего Мишки не замечать лучших подруг! Она поумнее некоторых и гораздо больше, чем другие, знает о жизни!

Глава 4

Серая мышь по имени Кэт

В школе полным ходом шла подготовка к Дню влюбленных. Все суетились: что-то придумывали, рисовали, клеили и, с точки зрения Кэт, гнусно подхихикивали, подмигивали и кривлялись. Одноклассники вовсю репетировали сцены из «Онегина». Нинуля выпросила в драмтеатре списанные костюмы, и девчонки, забыв обо всем на свете, обновляли их, пришивая кружева, ленты, перья, блестки, и еще мастерили веера. Целыми днями одноклассницы обсуждали, как завьют локоны, какую бижутерию укрепят в прическах, разучивали поклоны и реверансы. Даже парни увлеклись. Они роились возле Нинули, упрашивая ее обязательно поставить сцену дуэли, а Ушаков обещал принести сувенирные пистолеты, которые его отцу подарили сотрудники на день рождения.

Кэт из предпраздничной суеты выпадала. Она категорически отказалась участвовать в концерте и сделалась совершенно лишней среди своих одноклассников. С Ник и Бэт, то есть с Вероникой и Танькой, она почти не разговаривала. Не то чтобы они поссорились после последнего разговора. Девчонкам просто некогда было с ней общаться. Темноволосую Веронику утвердили в одной из сцен на роль Татьяны. Она ежедневно репетировала с Ракитиной, которая в конце концов все-таки согласилась на Ольгу. Танька намеревалась читать со сцены письмо своей тезки, а потому все перемены бубнила текст. В общем, все были заняты. Кэт чувствовала себя неприкаянной и злилась на весь свет.

– Ну и как там движется ваш «Онегин»? – как-то вечером за ужином спросила дочь Наталья Николаевна.

– Не знаю. Движется как-то… – нехотя отозвалась Кэт.

Мать удивленно округлила глаза:

– Как это не знаешь? Ты что, не участвуешь в спектакле?

– Во-первых, это не спектакль, а отдельные сцены, а во-вторых, да… не участвую.

– А почему?

– Не хочу… и все!

– Вот новости! – почему-то расстроилась Наталья Николаевна. – Да в твоем возрасте надо рваться на сцену!

– Это еще почему?! – враждебно насупилась Кэт.

– Надо себя во всем пробовать – это раз! Все девчонки всю жизнь были без ума от «Онегина» – это два, а в-третьих, мне что-то не нравится твое мрачное настроение.

– Оно не мрачное.

– А какое же?

– Обыкновенное. А вот у тебя последнее время настроение почему-то слишком веселое. И курить что-то слишком быстро бросила. То говорила, что никак, а то раз – и квас!

– Это плохо?

– Я несколько раз видела в окно, как тебя подвозил домой на машине какой-то мужчина! Зачем? Кто он?

Наталья Николаевна нервно поправила волосы и, как уже последнее время повелось, виновато ответила:

– Ну… он мой сослуживец… Нам по пути… вот он и подвозил… Что тут такого?

– Ты влюбилась в него, да? – крикнула на всю кухню Кэт.

– Нет, но…

– Никаких «но»! Отвечай честно! Не увиливай!

– Кать… Я действительно… не влюбилась, но… – Наталья Николаевна, успокоившись, спросила дочь уже почти сурово: – Ты считаешь, что я не имею права на это? У меня не должно быть личной жизни?

– Ну зачем тебе все сначала?! – выкрикнула Кэт, и по щекам ее потекли злые слезы. – Он тебя тоже бросит, и ты опять будешь лежать лицом к стене и курить свои отвратительные сигареты, а я должна буду все терпеть, нюхать никотиновую гадость и терять здоровье, да!!!

– Катюша… что ты такое говоришь… – Наталья Николаевна подошла к дочери и попыталась обнять.

Кэт вырвалась из ее рук, продолжая выкрикивать:

– Эти Онегины – они все подлые! Ты же должна помнить: «Когда бы жизнь домашним кругом я ограничить захотел…»! Им плевать на домашний круг! На дочерей! Им на все плевать! Они только сначала с цветочками и машинами, на которых подвозят до дому, а потом раз – и другим цветочки дарят, других на машинах возят. А своих детей они даже не вспоминают, будто их у них никогда и не было! – Кэт с трудом перевела дух и чуть не захлебнулась последним вопросом: – Мам! Ну неужели нам вдвоем плохо?!

После этого вопля Кэт забилась в таких рыданиях, что сопротивляться уже ничему не могла. Наталья Николаевна крепко прижала ее к себе.

– Тебя кто-нибудь обидел, Катя? – спросила она, ласково приглаживая растрепанные волосы дочери.

– Никто… никто… – рыдала Кэт. – Меня невозможно обидеть… потому что я им, Онегиным этим… никогда не поддамся… И ты никому из них не поддавайся, прошу тебя…

– Ну, хорошо, хорошо… только не плачь, пожалуйста, а то у меня сердце разрывается… – приговаривала Наталья Николаевна, которой тоже хотелось всплакнуть.

На следующий день после уроков Кэт зашла в школьную библиотеку за материалами для реферата по биологии. Отыскав нужные энциклопедии и справочники, она, как всегда, увлеклась и начала перебирать художественную литературу. Как назло в руки лезли книги о любви: «Алые паруса» Грина, «Вешние воды» Тургенева. Кэт покрутила в руках «Дикую собаку динго, или Повесть о первой любви» Фраермана, брезгливо поставила на полку и даже вытерла руки о джинсы, будто испачкала их в чем-то очень нехорошем.

С выражением самого лютого презрения на лице она отошла от полок с художественной литературой и в тупике, образованном книжными стеллажами, неожиданно нос к носу столкнулась с Шмаевским. Кэт и хотела бы отступить, но было некуда. Ей пришлось начать сосредоточенно рыться в книгах по изобразительному искусству и черчению, хотя они никоим образом не могли пригодиться при подготовке реферата по биологии. А Руслан, привалившись боком к стеллажу, обратился к ней:

– Кать… Можно с тобой поговорить?

– Не Кать, а Кэт, – не поворачивая головы, сухо поправила она.

– Ну хорошо, – согласился Шмаевский. – Пусть будет Кэт. Поговорить-то можно?

– О чем?

– О нас с тобой.

На этом сочетании слов Кэт почувствовала, как шершавый ком в горле начал разрастаться, грозя перекрыть ей дыхание. Она с трудом сглотнула и с вызовом сказала:

– У нас с тобой не может быть ничего общего!

– Почему? – спросил Руслан и вымученно улыбнулся.

– Нипочему! – только и могла ответить Кэт. Она взяла с полки первую попавшуюся книгу под названием «Построение изображений в аксонометрии» и наконец посмотрела ему в глаза. В собственных ее глазах тут же потемнело. Она с ужасом поймала себя на мысли, что ей хочется броситься Руслану на шею. – Пусти! – сказала она и хотела пройти мимо, чтобы поскорей успокоиться и никогда больше ни о чем таком случайно не подумать.

Шмаевский перегородил ей дорогу.

– Погоди, – сказал он. – Ты можешь мне объяснить, зачем все-таки приходила… тогда…

– Ни за чем! – сквозь зубы ответила она, прижимая к сердцу ненужное «Построение изображений в аксонометрии».

Одноклассник с места не сдвинулся.

– Кать, ну что за ерунда: «нипочему», «ни за чем»… – возмутился он. – Нам не по пять лет! И даже не по десять!

– И что?

– Я хочу пригласить тебя… погулять…

– Да? – удивилась Кэт, и шершавый ком, мешавший дышать, моментально рассосался. – А если бы я не пришла тогда, тебе захотелось бы приглашать меня гулять?

– Не знаю… не буду врать, – ответил Шмаевский, покусывая губы и нервно выбивая пальцами дробь по стенке книжного стеллажа.

– Вот за это спасибо! – уже весело сказала Кэт и даже без всякого стеснения поставила на место «Построение изображений в аксонометрии». Она презрительно оглядела Руслана с ног до головы и, оттолкнув с дороги, грубо добавила: – Отвали от меня, а…

Забыв на полке с «Дикой собакой динго» энциклопедию и справочник по биологии, Кэт вышла из библиотеки.

– Так ничего и не выбрала, Катюша? – ласково спросила ее библиотекарша.

Девочка в растерянности покачала головой и со всех ног, чтобы ее не смог догнать Шмаевский, побежала в гардероб. На школьном крыльце она замерла на пару секунд, чтобы правильно определить направление последующего движения, и решительным шагом двинулась в сторону, противоположную собственному дому. Ей надо было обдумать то, что сейчас произошло.

Зачем Руслан все это ей сказал? Чтобы поиздеваться, а потом высмеять на весь класс? Не на ту напал! Пусть лучше приглашает свою Ракитину или Таньку. Вероника была права! Уже невооруженным глазом видно, что Бетаева готовится читать письмо Татьяны именно для Руслана. Явно, влюбилась в него по уши. То-то она краснела и томно вздыхала, когда Кэт пыталась с ними обеими спорить на предмет отсутствия в жизни любви. Могла бы, между прочим, уже тогда признаться, что Шмаевский ей нравится. Она, Кэт, при таких обстоятельствах ни за что к нему не полезла бы с поцелуями.

А что, если Танькино чтение письма Лариной со сцены подействует на Шмаевского, как мамино – на того ее мальчика? При этой мысли сердце Кэт болезненно сжалось. Очень удивленная таким его поведением, она еще и почувствовала испарину на своем лбу. К чему бы это? Неужели она, Кэт, станет расстраиваться из-за такой ерунды? Да ни за что… Она вытерла лоб перчаткой и хотела сосредоточиться на другом. Вот только на чем бы? Нет… Почему-то ничего другое в голову не лезет… А что, если Руслан подойдет к Таньке и тоже пригласит ее на танец на дискотеке или, что еще хуже, предложит прогуляться с ним по Петербургу? Нет! Это же совершенно невозможно представить, потому что…

Кэт не заметила, как побежала по улице, наталкиваясь на прохожих, полуслепая от непонятных слез и полного смятения в душе. Вслед ей летели рассерженные голоса петербуржцев, которые на чем свет кляли невоспитанную современную молодежь, но девочка их не слышала. Она вся была погружена в свои мучительные думы. Хорошо, что ей не пришло в голову переходить дорогу. В таком состоянии она могла бы запросто угодить под первую же попавшуюся машину.

Очнулась Кэт на Невском проспекте. Надо же, как далеко ее занесло! Что ж! Отлично! Она сейчас походит по шикарным магазинам и успокоится. Она не станет думать о Шмаевском! Ей очень плохо, когда она о нем думает. Сердце бьется чересчур болезненно, и почему-то хочется плакать. Лучше она станет представлять себя состоятельной дамой, которая приехала на Невский в своем белом лимузине, чтобы прикупить новых тряпок, мехов и драгоценностей.

Кэт взглянула в витрину «Пассажа». Вот это кожаное пальто с черно-бурой лисой ей наверняка пошло бы! И сапоги тоже классные! А шляпка какая смешная! С каким-то заячьим хвостом на боку! Неужели сейчас такие в моде? Кэт поправила свою вязаную шапчонку, которая существовала у нее в гардеробе уже года три вне всякой моды, улыбнулась манекену с заячьим хвостом и зашла в широкие двери шикарного магазина.

Первым делом она завернула в отдел с косметическими товарами. Вот если бы у нее было много денег, как у дам из лимузинов, то она накупила бы себе помады самых разных цветов: и с блеском, и без блеска, и перламутровых, и матовых. А к той черно-бурой лисе в витрине магазина подошла бы вот эта – темно-бордовая!

Кэт обернулась к зеркалу, чтобы представить, как на ее лице выглядела бы эта замечательная помада, и тут же сникла. Из блестящих глубин на нее смотрела длинная угловатая девочка-подросток с бледным лицом, бесцветными губами и в дурацкой серой шапке, натянутой по самые брови. Ужас! Блеклая мымра! Настоящая серая мышь! Тоже нашлась Кэт! Ей вдруг сделалось мучительно стыдно этого своего имени, с которым она последнее время так носилась. То-то все кривятся, когда она заставляет себя так называть… И Шмаевский сегодня эдак снисходительно сказал: «Хорошо, пусть будет Кэт». Как он, наверное, в душе смеялся над ней!

Радужные оттенки губных помад сразу померкли, зеркальные стекла будто запотели и перестали отражать, люди вокруг принялись толкаться самым отвратительным образом, как бы тесня девочку к выходу. Закусив губу, чтобы не всхлипнуть, она вылетела из универмага на Невский.

Эти магазины не для Кэт. И вообще весь мир не для нее. Она давно все уже разгадала в этой жизни! Все ложь! Эти разноцветные помады тоже ложь, потому что под ними бесцветные губы! И шикарные магазины – обман, потому что потом все равно приходится возвращаться в свои безликие квартиры без зеркальных стен и ломящихся от товаров прилавков! Конечно, у нее есть новая дубленка и шапка, но разве можно их сравнить с кожаным пальто на витрине? Эта ее дубленка под стать простенькой жизни с тетями Ларисами и продажными отцами! И она, дурацкая Кэт, все время пыталась приукрасить себя этим стильным, как ей казалось, именем! Хорошо, что она случайно забрела в «Пассаж» и увидела, как оно ей не идет! Теперь придется опять просить всех, чтобы ее звали Катей… Снова привыкать…

Катя бродила по питерским улицам, стараясь больше не заглядываться на богато оформленные витрины магазинов и ресторанов. В голове было пусто. Она не думала больше ни о чем. Разве в этом мире есть что-нибудь стоящее, о чем был бы смысл думать! Вот голуби… или воробьи… сидят себе на крышах и проводах и ни о чем не думают. Она, бывшая Кэт, нынешняя Катя, тоже так может. Так ей лучше.

В конце концов она здорово замерзла и повернула в сторону метро. Когда добралась до дома, всюду зажгли фонари. Под их белыми лучами снег празднично заискрился. Под ботинками девочки он вкусно поскрипывал, и ее настроение несколько улучшилось. В конце концов, не все у нее потеряно. Ей даже пятнадцать еще не исполнилось. Она будет считать, что все лучшее у нее впереди.

Катя уже хотела забежать в свой подъезд, когда увидела невдалеке от него машину, похожую на ту, в которой несколько раз мать подвозили до дома. Или это не она? Честно говоря, Катя не слишком разбиралась в машинах. То есть она их вообще никогда не замечала, пока на одной не стала разъезжать мать.

Катя подошла к машине и внимательно ее оглядела. Серая, пузатая. Наверное, иномарка. Надо на всякий случай запомнить номер, чтобы потом проверить, если что. Мать вроде бы обещала больше не водиться со всякими Онегиными, но кто ее знает… Может, не вытерпела? А с какой стати эта машина стоит возле их дома пустая? Неужели… Неужели мать пригласила своего Онегина домой, пока ее нет?

Выскочив из лифта на своей площадке, Катя от возбуждения никак не могла открыть замок. Ключ как-то странно застрял и не хотел поворачиваться. В конце концов дверь открыла Наталья Николаевна.

– Катюха, что ты вытворяешь с замком? – весело спросила она. – И вообще, где тебя столько времени носило? Я уже начала волноваться.

С криком «Где он?» Катя стремительно ворвалась в квартиру и принялась по очереди открывать все двери, даже в ванную, в туалет и в маленькую кладовочку на кухне. Наталья Николаевна некоторое время смотрела на нее с удивлением, а потом спросила:

– Кого ты ищешь-то? Если Барсика Марьи Сергеевны, то она его на прошлой неделе на дачу отвезла!

– Нужен мне этот кот! – сморщилась Катя. – Онегина твоего ищу!

– Какого еще Онегина?

– Такого! Который возит тебя на серой машине! Она у дома стоит!

– Прекрати, Катя! Я сегодня приехала на троллейбусе!

– Врешь!!!

– Как ты смеешь со мной так разговаривать? – возмутилась Наталья Николаевна.

– А вот и смею! Ты же обещала! А сама! Скажешь, что не встречаешься с ним, да? – Катя подлетела к матери и почти с ненавистью уставилась ей в глаза.

– Разденься сначала, – предложила Наталья Николаевна, опустив голову, – и мы поговорим.

– Ага! Значит, встречаешься, встречаешься, встречаешься! Голову опускаешь, на меня не смотришь!

Катя опустилась на пол, не раздеваясь, и наконец горько расплакалась, натянув на лицо ненавистную вязаную шапку того же колера, что и не менее ненавистная машина.

Наталья Николаевна села на пол рядом с дочерью и, не пытаясь ее утешить, заговорила:

– Я сегодня действительно приехала на троллейбусе, но не в этом дело… Ты права, я иногда встречаюсь с этим человеком… вне работы. Редко. Мне хотелось бы чаще, но я знаю, что тебе это не понравится. Меня это мучает, Катя. Думаю, что я могу позволить себе немного радости. Разве нет?

– Мама! Ну какая радость? – Катя сдернула с лица шапку и угрюмо проговорила, уже не всхлипывая: – Они же все гады, как один!

– Кать, ну с чего ты взяла? – Наталья Николаевна все же обняла дочь за плечи. – Если мне один раз в жизни не повезло, это не значит, что всё в ней безобразно и все отвратительны!

– В ней именно всё и все отвратительны! А я – больше всех! – Катя сбросила с себя мамины руки, потом куртку, сняла ботинки, еле развязав шнурки красными закоченевшими пальцами, и заперлась в ванной.

– Доченька! Ты что там собираешься делать? – встревоженная Наталья Николаевна замолотила в дверь кулаками.

Катя открыла дверь и, не глядя на мать, сказала: «Я замерзла, хочу погреться», снова закрыла задвижку и пустила горячую воду.

Глава 5

В таких делах посредников быть не должно!

Руслан Шмаевский тоже всячески уклонялся от подготовки к Дню влюбленных. Нинуля, уставшая уговаривать его сыграть в одной из сцен Онегина, наконец отцепилась, потому что и без него желающих было достаточно. Руслана тревожила Катя Прокофьева, упорно желающая откликаться только на глупое имя Кэт. Он не хотел о ней думать, но почему-то мысли сами собой упорно возвращались к ней. Он специально разглядывал ее в школе. Если до этого он смотрел на Иру Ракитину, как на потрясающей красоты картину, то в лице Прокофьевой взгляду абсолютно не за что было зацепиться. Она не была уродиной, но уж очень обыкновенной.

Руслан все время вспоминал прикосновение Катиных губ к своим, и при этих воспоминаниях у него как-то странно теснило в груди. Странным было и то, что в тот момент он ничего необычного не почувствовал, а теперь вдруг так всерьез растревожился. Ему хотелось встретиться с Прокофьевой и поговорить. Зачем она сделала то, что сделала? Зачем поселила в нем такое беспокойство? Он обрадовался, когда столкнулся с ней в библиотеке один на один. Она же почему-то смотрела на него с презрением. Нагрубила. Это же ненормально: лезть с поцелуями, а потом грубить! Надо все-таки постараться о ней не думать.

А как не думать, если он сейчас остался совершенно один? Все, как ненормальные, репетируют сцены из «Онегина». Девчонки (если опять-таки не считать Катю) возомнили себя Татьянами Лариными: томно поджимают губки, закатывают глазки и носятся со всякими стишками. Парни тоже с ума посходили. Сочиняют какие-то «отповеди» в онегинском стиле и пишут девчонкам записки. У них в классе давно уже идет месяц влюбленных. Что к этому сможет добавить еще один жалкий день четырнадцатое февраля? И кто только придумал его праздновать? Не праздновали же раньше, и ничего! Жили – не тужили.

Мишка Ушаков тоже как-то незаметно отдалился. Он закрутил такой серьезный роман с Катиной подружкой Вероникой, что сразу почувствовал себя взрослым и здорово тертым жизнью. Руслан даже разозлился на него за это.

– Может, хватит изображать из себя плейбоя? – как-то спросил он у приятеля.

– Что бы ты в этом понимал! – возразил ему Мишка. – Плейбои – они где? В двадцать первом веке! А мы сейчас всем классом перенеслись в девятнадцатый, понял?! Не поверишь, но я чувствую себя настоящим аристократом! Практически, как «денди лондонский»! И, представь, очень хочется вызвать кого-нибудь на дуэль! Например, Панасюка из девятого «А». Воображает из себя… Хороший все-таки был обычай!

Руслан оглядел аккуратно разделенные на косой пробор и смазанные каким-то гелем ушаковские волосы и рассмеялся:

– Тоже лондонский аристократ нашелся! Денди! Ты в зеркало-то давно смотрелся?

– При чем тут зеркало?

– При том, что на твоей физиономии четко прописаны все твои рабоче-крестьянские русопятые предки до седьмого колена!

– Это ты намекаешь на то, что у меня волосы с рыжизной? – грозно спросил Ушаков.

– С рыжизной? Ну и словечко! – уже в полный голос расхохотался Шмаевский. – Какая еще рыжизна, если ты – натуральным образом рыжий! А нос – типичнейшая простонародная картошина!

– Да если хочешь знать, рыжесть – это нормальное дело для англичан! Для ирландцев, например!

– Брось, Миха! Из тебя такой же ирландец, как из меня – папа римский!

– Да?!! Ты так думаешь?! – с большой обидой в голосе проговорил Ушаков. – А некоторые девушки из нашего класса думают по-другому!

– Конечно же, это Вероника Уткина, да? – сказал Руслан и хитро подмигнул.

Это его дружеское подмигивание Ушакову абсолютно не понравилось, и он проревел:

– Если я встречаюсь с Вероникой, то, разумеется, ее и имею в виду! И ничего плохого в этом не вижу! А вот на твой породистый греко-римский нос что-то вообще никаких Вероник не находится!

– Да потому что я просто не хочу! – Шмаевский попытался сказать это как можно независимей.

– Это ты кому-нибудь другому рассказывай, только не мне! – покачал головой Мишка. – Я-то тебя знаю, как облупленного, и все, между прочим, вижу!

– И что же ты такого видишь? – насторожился Руслан.

– Я вижу, что Ирка Ракитина ходит вся несчастная и подговаривает девчонок устроить Катьке Прокофьевой бойкот!

– Бойкот? За что?

– Ирка говорит: за то, что Прокофьева чересчур выпендривается, в «Онегине» не участвует, всех презирает и воображает из себя неизвестно что. Прямо как Панасюк из девятого «А».

– Дался тебе этот Панасюк! – отмахнулся от него Шмаевский. – Ерунда какая-то…

– Ну, что касается Панасюка, то ты его просто еще не знаешь! Он еще покажет тебе свою гнусную личину! А вот Катька действительно от всех отбилась.

– Ну и что? Я тоже отбился. Не хочу участвовать в «Онегине», да и все!

– Честно говоря, мне это тоже не очень нравится, – сказал Ушаков, – но тебя можно простить, потому что ты других не презираешь, а эта Катька…

– Я думаю, что и она просто не хочет, и все, – попытался защитить Прокофьеву Шмаевский.

Мишка, как показалось Руслану, как-то излишне пристально на него посмотрел и многозначительно произнес:

– Не думаю, что все так просто, как ты хочешь представить. Но Ракитина, думаю, совсем по другому поводу начала против Катьки военные действия.

– И по какому же?

– А ты не догадываешься? – спросил Ушаков и хитро прищурил один свой голубенький глаз.

– Нет! – решительно ответил Руслан.

– Врешь, конечно, но мне некогда тут с тобой препираться. Я могу и сам сказать. Это все из-за Катьки. Все видят, что ты вдруг ни с того ни с сего положил на нее глаз. Я прямо удивляюсь! Вот ты мне как другу скажи, что ты в ней нашел? Ирка – это я понимаю! Модель! А Прокофьева? Там же смотреть не на что!

– С чего ты взял, что я на нее смотрю… – совсем растерялся Шмаевский.

– Собственными глазами видел. А еще я видел, как ты Катерину в библиотеке между стеллажами зажимал! Скажешь, нет?

– Мне просто спросить у нее надо было…

– В общем, так, Руслик! Оправдываться не стоит! Или ты мне все рассказываешь, как на духу, или конец нашей дружбе, потому что она подразумевает полное доверие и открытость, – подытожил эту часть разговора Ушаков. – Вот я же не отказываюсь от того, что у меня есть некоторые отношения с Вероникой!

– А они уже дошли до мыльной стадии? – спросил Шмаевский, чтобы отвлечь Мишку от Прокофьевой.

– Это в каком же смысле?! – уже с самой серьезной угрозой в голосе воскликнул Ушаков и всем своим крупным телом попер на Руслана.

Тот ловко увернулся и сказал:

– Ну… губы у твоей Вероники не напоминают тебе мыло, как той девчонки… из летнего лагеря? Тамарки, что ли?

Ушаков сощурил сразу оба глаза и с большим превосходством в голосе заметил:

– Совсем ты, как я погляжу, неопытный в этом деле! Мыло – это тогда, когда девушка не нравится… А когда нравится, то это уже совсем другое! И у меня, брат, такое впечатление, что ты хочешь в этом убедиться лично на примере Катьки Прокофьевой.

Руслан почувствовал, как щеки его заливает краска. Отпираться дальше было бессмысленно. Да и с кем еще поговорить о том, что беспокоит и не дает уснуть, как не с лучшим другом. Он потоптался на месте, покрутил лямку школьной сумки и сказал:

– Знаешь, Миха, честно говоря, я и сам еще во всем не разобрался. Я даже не могу сказать, что Прокофьева мне нравится. Тянет меня почему-то к ней, и все.

Шмаевский решил, что про Катин странный поцелуй не расскажет даже Мишке. Это было такое… такое… что никому… и никогда…

– Вот это уже другое дело, – отозвался довольный Ушаков. – Это по-честному, по-дружески. Это я ценю и даже могу замолвить за тебя словечко.

– Кому? – испугался Руслан.

– Разумеется, Веронике, а она как лучшая Катькина подруга может…

– Нет-нет! Не надо! Не вздумай! Я должен сам! – зачастил Шмаевский.

– Ну гляди! Сам – это, конечно, лучше! Тем более что через два дня День влюбленных. Напишешь Катьке «валентинку» – и дело в шляпе!

– Ты думаешь…

– Чего тут думать! По-моему, на Прокофьеву больше никто не претендует, хотя… Конечно, Панасюк из девятого «А» – может претендовать… из вредности.

– В каком смысле? Ты что, видел его с Прокофьевой? – испугался Руслан.

– Нет, врать не буду. Пока я его с ней не видел. Но я уже от этого Панасюка натерпелся. Вот представь, пока у нас с Вероникой не было никаких отношений, так и его рядом не было. А как только у нас эти отношения появились, так он и выполз, как из-под земли. Прикинь, постоянно названивает ей и в спортивный зал приглашает. Будто бы на тренажеры!

– Будто бы? А на самом деле?

– Ну ты даешь! – возмутился Мишка. – Тренажеры – это так, одна видимость. А на самом деле – он ей свидание таким образом назначает.

– Ну… а при чем здесь Прокофьева? – не понял Руслан.

– А при том, что этот Панасюк просто не может счастливые пары видеть! Ему непременно надо разбить! Но пока он не знает, что ты собираешься Катьку клеить, думаю, дорога к ее сердцу для тебя открыта. Только держись от Панасюка подальше. Это я тебе как друг советую. Он ничего себе внешне, девчонкам нравится. Блондин, между прочим! Опаснейший тип! Дантес недобитый! Дуэльный пистолет по нему плачет!

– Мишка, а что с бойкотом-то делать? – спросил Руслан, совершенно не заинтересовавшись коварным соблазнителем из девятого «А» Панасюком.

– А это не наше с тобой дело, Руслик, – со вздохом ответил Ушаков. – Это девчоночье. Мы тут с тобой не властны.

На этой далеко не оптимистической ноте Руслан расстался со своим лучшим другом, который спешил то ли на очередную репетицию, то ли на свидание с Вероникой Уткиной, и отправился домой.

В квартире Шмаевских неожиданно оказался отец. Он торопливо собирал вещи в дорожную сумку. На диване были разложены документы с синими печатями и бумаги, испещренные колонками цифр.

– Что, опять в командировку? – спросил его Руслан.

Иван Сергеевич молча кивнул, продолжая укладывать вещи.

– Опять надолго?

– Нет, ко Дню влюбленных обязательно вернусь! – весело ответил отец.

– Все прямо с ума посходили с этим днем! – заметил ему Руслан. – Тебе-то что за дело до него?

Иван Сергеевич бросил в сумку электробритву, которую держал в руках, сгреб в одну пачку документы, сел на диван и показал сыну на место в кресле. Когда Руслан уселся напротив него, отец смущенно сказал:

– Понимаешь, сын… Ты уже достаточно взрослый, и мне кажется, что можешь меня понять…

– Слушай, пап, – скривился Руслан, – а нельзя без душераздирающих вступлений?

Иван Сергеевич как-то беспомощно улыбнулся, потер пальцами переносицу и ответил:

– Можно, конечно… Дело в том, что мне вдруг понравилась одна женщина… хотя, с другой стороны, вовсе и не вдруг… Я долго к ней приглядывался… – Он вскинул на сына несчастные глаза и спросил: – Ты осуждаешь, да?

Руслан задумался. Осуждает ли он? Как он может осуждать отца, который уже почти пять лет разрывается между службой и домом, пытаясь и денег заработать, и какой-никакой уют в доме создать? Маму уже все равно не вернешь. Как там говорится, живым – живое?

– Но ты же не забыл маму? – все-таки спросил он.

– Разве можно забыть нашу маму? – вопросом на вопрос ответил Иван Сергеевич.

– Ее фотография всегда будет висеть в большой комнате?

– Разумеется, сынок.

– А вдруг той женщине… не понравится?

– Если ей не понравится, это будет означать, что я в ней ошибся. Но мне кажется, что не ошибся. Я хочу приехать ко Дню влюбленных и пригласить ее к нам в дом на праздничный ужин. Как ты на это смотришь?

Руслан сжался в комок. Он не знал, как на это смотреть. Он, конечно, понимал, что его отец, достаточно видный мужчина, наверняка когда-нибудь женится во второй раз. Он даже готовил себя к этому, но почему-то все-таки оказался не готов. А вдруг отцовская знакомая ему не понравится? Вдруг она его, Руслана, возненавидит? Сколько известно историй о злобных мачехах!

– Да нормально смотрю, – вздохнув, ответил он. – Только у нас как раз в этот день в школе концерт для родителей. Все готовятся, как сумасшедшие!

– И ты участвуешь?

– Нет… не участвую…

– Почему? – удивился Иван Сергеевич.

– Не знаю, папа. Почему-то нет настроения, – честно ответил Руслан. – Но Мишка Ушаков чуть ли не в трех сценах из «Евгения Онегина» занят. Ты бы только его видел! Изо всех сил косит под «денди лондонского»! Это с его-то русской внешностью! Собирается, между прочим, из дуэльных пистолетов палить! Может, придешь посмотреть, а потом уж – и на свой ужин?

– И во сколько же ваш концерт?

– В шесть тридцать, чтобы родители успели с работы.

– Ну что ж? Можно сначала и на концерт. А если я с этой женщиной приду? Не страшно? – И Иван Сергеевич опять посмотрел на сына виновато и смущенно.

«Неужели я могу что-то ему запретить? Так он меня и послушает!» – подумал Руслан, но сказал другое:

– Приходи с ней. Так и быть. Мне тоже к ней присмотреться надо. А то вдруг ты в ней чего-нибудь ужасного не замечаешь! Знаю я этих влюбленных!

Иван Сергеевич рассмеялся, аккуратно уложил документы в прозрачную папочку, засунул ее в сумку, дал сыну последние указания и пошел одеваться в коридор. Открыв дверь, он остановился на пороге квартиры, погрозил сыну пальцем, как маленькому, и сказал:

– Гляди, чтобы дверь еще раз «случайно» не захлопнулась! Я приехать на помощь уже не смогу!

Руслан вздрогнул, но кивнул довольно бойко, и отец ничего подозрительного в его поведении не заметил. Он прощально махнул рукой и исчез за дверью. Руслан погрустнел. Они с отцом жили настоящими друзьями, и он не любил оставаться дома один. Наваливалась какая-то тоска и печальные воспоминания. Он прошел в большую комнату и остановился перед черно-белым фотопортретом матери. На нем она была совсем юной и очень красивой: с удлиненными восточными глазами и пушистыми густыми волосами, волнами набегающими на щеки. Руслану было около десяти, когда мама умерла. Уже не младенец. Он ее хорошо помнил, и это было одним из самых светлых воспоминаний его четырнадцатилетней жизни. Теперь отец хочет заменить маму другой женщиной. Или не заменить, а… Руслан не знал, как это правильнее назвать. Ему было от этого как-то горько и неуютно, но он знал, что мешать отцу устраивать личную жизнь не станет.

Отойдя от портрета, он включил телевизор и сел перед ним в кресло. На экране пытался острить и дурачиться один из диджеев MTV, но Руслан скоро поймал себя на том, что не слушает его, а опять думает о Кате. И чего он отказался от Михиной помощи? Может, все-таки позвонить и попросить о содействии? Но тогда Катя Прокофьева может подумать, что он, Руслан, какой-нибудь беспомощный и жалкий! Нет! В таких делах посредников быть не должно!

Глава 6

Не пропадай, Катя…

– В общем, так, Прокофьева! Мы требуем, чтобы четырнадцатого февраля тебя в школе не было! – заявила Ира Ракитина, сверкая потемневшими от ненависти голубыми глазами.

Девчонки, которые ее окружали, дружно закивали. Катя поискала среди них Бэт и Ник. Вероника почему-то отсутствовала, а Бэт, то есть Таня Бетаева, с каменным лицом смотрела мимо нее.

– Ты, Танька, такого же мнения? – на всякий случай спросила ее Катя.

– Естественно, – так и не взглянув на подругу, процедила Бетаева. – Ты же все равно ни в чем не участвуешь, а любовь вообще презираешь. Зачем тебе День влюбленных? В прошлом году ты сама с него сбежала!

– Ясно, – сказала Катя и повернулась опять к Ракитиной. – Если бы вы ко мне не прицепились, то я, возможно, и в этот раз не пришла бы, потому что мне противно смотреть на ваши праздничные ужимки в честь какого-то монаха Валентина! Теперь из принципа приду! А на ваши требования мне наплевать! Вы ничего мне запретить не можете! Кто вы такие, чтобы мне что-то запрещать?

– Мы – коллектив, – опять очень гордо ответила за всех Ракитина.

– Это вы-то коллектив? – усмехнулась Катя. – А как же парни? Нужно и их мнение спросить!

– Да кому ты нужна! – зло улыбнулась Ира и перекинула свои отливающие золотом волосы на грудь, чтобы невзрачная Прокофьева чувствовала, с кем разговаривает. – Они даже и не заметят твоего отсутствия!

– А это мы сейчас проверим, – запальчиво ответила Катя и зашла в кабинет истории, где у них должен был начаться последний урок. Девчонки встревоженной стаей влетели вслед за ней. Ракитина пыталась оттеснить Прокофьеву к собственному месту на ряду у стены, но Катя резко отодвинула ее рукой и обратилась к парням их девятого «Б», которые хохотали, собравшись возле двух парт в конце класса.

– Ребята, – чуть дрогнувшим голосом сказала она. – Мне надо спросить у вас одну вещь…

Одноклассники, еще улыбаясь и бросая друг другу веселые реплики, повернули к ней свои лица. Катя тут же пожалела о том, что затеяла. Не надо было никого ни о чем спрашивать. Надо было просто прийти четырнадцатого февраля в школу как ни в чем не бывало. Какая-то Ракитина, мнящая себя хозяйкой класса, ей не указ! А Бетаева вообще глупа до отвращения! Неужели можно так резко перемениться от какой-то там симпатии к Шмаевскому? С другой стороны, можно было действительно и не приходить в школу в этот день. Какая разница… Но теперь глупо молчать. Все на нее смотрят и ждут, что она скажет. А что же ей сказать? Какой ужас! Сейчас все покатятся со смеху…

Катя уже хотела убежать из класса, так и промолчав, когда вдруг поймала внимательный и настороженный взгляд Руслана. Непонятно почему она тут же укрепилась духом и, глядя только на него и обращаясь только к нему одному, сказала:

– Наши девушки считают, что я такая… отвратительная… такая уродливая… такая ненужная здесь, что если я… куда-нибудь вдруг пропаду, то никто не заметит… и все обрадуются… Вы тоже так считаете?

В классе повисла тишина. Улыбки погасли одна за другой. Кое-кто из Катиных одноклассников, соорудив на лице самое независимое от глупейших девчоночьих проблем лицо, отвернулся к окну. Другие опустили глаза в пол. Третьим вдруг срочно понадобилось проверить, правильно ли они составили в тетради таблицу по истории. И их всех можно было понять. Никто из них не знал, что сказать в создавшейся ситуации. Никого из них Катя Прокофьева действительно не волновала. Каждый согласился с тем, что не заметил бы ее исчезновения, а если бы и заметил, то очень легко это пережил бы. Но одно дело согласиться, и совсем другое – сказать об этом человеку в лицо. Не так-то уж это и просто. Жестоких молодых людей в девятом классе «Б» не было.

Самый жалостливый из одноклассников Мишка Ушаков, стрельнув глазами в сторону Шмаевского и убедившись, что тот молча стоит столбом, хотя совсем недавно что-то такое невразумительное блеял насчет странного тяготения к Прокофьевой, решил обернуть дело в шутку. Он уже хотел сказать, что если Катя вдруг неожиданным образом исчезнет, то никто им, артистам, честно не скажет, как они будут выглядеть на школьной сцене в «Онегине». Мишка уже даже открыл рот, но вперед вдруг все-таки шагнул Руслан.

– Не пропадай, Катя, – тихо сказал он. – Мне будет очень плохо, если ты пропадешь…

Кто-то из девчонок тоненько и протяжно ахнул, кто-то из ребят присвистнул, а Катя и Руслан стояли друг против друга с напряженными лицами. Катя совершенно не знала, что ей делать дальше. Она боялась лишиться чувств, так громко и болезненно стучало ее сердце. А Руслан вернулся к своей парте, взял с нее сумку, подошел к Кате и уж совсем для нее неожиданно предложил:

– А давай прогуляем историю! – и первым пошел к выходу из класса.

Потрясенные девчонки расступились сначала перед ним, потом перед Катей и долго смотрели им вслед, пока они не скрылись за поворотом коридора.

В полном молчании Руслан Шмаевский и Катя Прокофьева оделись в гардеробе. Поскольку история была шестым уроком, охранник дядя Коля беспрепятственно выпустил их из школы. Он же не мог знать наизусть все расписание с его ежедневными дополнениями и изменениями. Может быть, у этой парочки с похоронными лицами сегодня как раз пять уроков. И видать, именно на пятом схлопотали они оба по хорошей «паре», а девчонка, может, даже и «единицу», потому что глаза у нее явно на мокром месте. Дядя Коля порадовался за себя, что уже никогда в жизни не получит ни одной «пары», со звонком на урок закрыл дверь школы на щеколду и сел за свой стол при входе разгадывать кроссворд.

Катя с Русланом вышли из школы и все так же, без слов, пошли по тротуару вдоль жилого массива. Катя решилась первой прервать затянувшееся молчание.

– Ты меня пожалел, да? – спросила она.

– Пожалел, – согласился Руслан.

– Ну что ж, – вздохнула Катя. – Спасибо. Ты сделал это вовремя, а то я непременно провалилась бы сквозь землю.

– Зачем ты вообще все это затеяла? Зачем свои переживания выставлять на всеобщее обозрение?

– Так, – пожала плечами Катя. – Девчонки собирались меня унизить. Мне захотелось быть… раздавленной до конца… или…

– Или что?

– Ну… я все-таки надеялась…

– На меня?

– Не знаю… Может быть… Ты ведь недавно приглашал меня гулять. Почему?

– Ты же догадываешься!

– Нет.

Руслан резко затормозил, развернул ее лицом к себе и, без конца останавливаясь и покусывая губы, заговорил:

– Кать… Мне покоя нет с того вечера… Ну… ты знаешь… Скажи… ты поцеловала меня на спор?

– Вроде того… – согласилась она, поеживаясь от неловкости.

– А на самом деле ничего ко мне не испытываешь? Никаких чувств?

– Я… я не знаю, Руслан, – прошептала Катя. – Теперь не знаю…

– Зато я знаю. Ты нравишься мне… Только не спрашивай опять, что было бы, если бы ты тогда не пришла. Я не знаю, что было бы. Может, и ничего. Но теперь это чувство во мне есть. Мне нравится, что оно есть, и я не хочу, чтобы оно прошло. Пойдем в кафе. Я тебя угощу чем-нибудь. Мне отец кучу денег оставил. Целое состояние! Что ты любишь из сладкого?

– Эклеры… такие… с шоколадом сверху… – не смогла удержаться Катя.

– Будут тебе эклеры, Кэт! – рассмеялся Руслан. – Хоть в шоколаде, хоть в обсыпке! Пошли!

– Ладно уж, зови Катей… – нерешительно и опять шепотом сказала девочка.

Потом они сидели в теплом кафе со смешным названием «Шоколадный ежик» и, обжигаясь, пили горячий шоколад. Вместо эклера Катя согласилась на фирменного «Ежика», больше похожего на колючего от шоколадной стружки колобка. Они говорили с Русланом ни о чем и обо всем сразу. Оказалось, что они одинаково не любят молочные коктейли, томатный сок и школьные куриные котлеты в ядовито-желтой панировке. Они оба любили читать фэнтези и терпеть не могли популярные песенки ни о чем. Руслан обожал компьютерные игры, но Катя в этом не разбиралась, потому что компьютера у нее не было. Руслан этому очень обрадовался, потому что нашелся повод пригласить ее к себе в гости и научить любимым играм. Катя отказывалась, но одноклассник и не настаивал на сегодняшнем дне. Он говорил, что у них впереди еще целая жизнь.

После кафе Катя с Русланом гуляли по зимним улицам, скользя по раскатанным до льда дорожкам и сбивая снег с веток деревьев. Обоим друг с другом было легко и свободно.

Когда Руслан довел Катю до дома, она с удовольствием отметила, что серой пузатой машины рядом нет. Она уже хотела попрощаться со Шмаевским, но он шагнул вместе с ней в подъезд, а потом и в лифт.

– Я только до квартиры, – тихо сказал он. – Не бойся. В гости напрашиваться не собираюсь.

Катя ничего не ответила. Только сердце у нее забилось так же громко и мучительно, как в классе, когда он сказал ей: «Не пропадай…» Они вышли из лифта. Катя достала ключ.

– Подожди, – попросил ее Руслан.

– Зачем? – обернувшись к нему, дрожащим голосом спросила Катя.

– А ты не могла бы еще раз… – таким же неуверенным голосом начал он.

– Что… – еле выговорила она.

– Поцеловать… как тогда… только…

– Что только?

– Только, чтобы не так равнодушно…

– Я не знаю…

Шмаевский приблизил к ней свое лицо. Катя положила руки ему на грудь и осторожно коснулась губами его губ. Равнодушно и не получилось. У нее не было уже того делового напора, с которым она явилась к нему в тот памятный вечер. Она дрожала от непонятного чувства, впервые переполнившего ее всю. Руслан обнял девушку за плечи и ответил на ее слабый поцелуй. Кате показалось, что качнулась земля. Как странно. Вроде бы все то же самое, как тогда, и в то же время совсем другое…

– Ты ведь теперь не станешь говорить мне: «Отвали от меня»? – шепотом спросил Руслан.

– Прости меня за… все то… – шепнула Катя в ответ.

– Я зайду за тобой завтра в школу?

– Зайди…

– Я буду ждать на площадке первого этажа, хорошо?

– Хорошо…

– И ты поцелуешь меня еще?

– Да… А ты?

– И я…

Дома с Катей случилась настоящая истерика. Она проплакала целый час кряду, сама толком не понимая о чем. Она ругала себя за то, что поддалась Руслану. Она вспоминала его поцелуи и понимала, что теперь не сможет так люто ненавидеть всех этих «Онегиных». Шмаевский, один из них, неожиданно получил над ней такую власть, какую не имела даже собственная ее мать.

Руслан сказал, что она ему нравится… Может быть, он решил над ней поиздеваться, специально, чтобы расквитаться за тот случай, когда у него захлопнулась дверь? Нет, не может быть… Он же защитил ее в классе от всех. Ракитину прямо всю перекосило от злости. И потом он так нежно поцеловал ее. Если бы он решил расквитаться, то из-за лифта обязательно должен был бы выскочить какой-нибудь одноклассник, показать на Катю пальцем и залиться неудержимым смехом. Но этого же не было! Не было никакого хохочущего одноклассника! Они с Русланом были одни! Даже лифт замер, никуда не ездил и не лязгал своими автоматически закрывающимися дверями.

Так что же делать? Верить Шмаевскому или нет? Завтра этот пресловутый День влюбленных. Руслан сказал, что зайдет за ней… Какой ужас! Если они завтра явятся в класс вместе, то все подумают, что они… Нет! Она, Катя, ни за что не станет в него влюбляться! Еще чего не хватало! Ирка Ракитина сама в него влюблена и вполне может завтра написать ему об этом в какой-нибудь из идиотских «валентинок». Конечно же, Шмаевский сразу выберет ее. Тут и думать нечего. Да и Бэт тоже в Руслана втрескалась. Тоже что-нибудь ему напишет. Он, может, и захотел бы остаться с Катей, но разве можно удержаться подле нее, когда для него на все готова и первая красавица класса, и Танька, которая, как ни крути, выглядит очень неплохо со своими модными рваными прядями.

Катя вскочила с дивана, на котором рыдала, и подбежала к зеркалу, чтобы еще раз взглянуть на собственное лицо, которое вообще-то уже тысячу раз видела. Ну вот! Так и есть! Ничего в ней не изменилось! Даже если не обращать внимания на красный нос, все равно в ней нет ничего интересного. Конечно же, завтра Шмаевский забудет о том, что говорил ей сегодня, и о своих поцелуях тоже забудет. Бэт действительно в сто раз красивее ее. У Таньки, кроме стильной стрижки, еще и красиво выписанные пухлые губы. Все мужчины ненадежны. Их ничем не удержишь около себя, если вдруг на горизонте появится кто-то с Танькиными губами и любовной запиской в виде сердца. Но Катя не упадет в обморок. Как там говорится: предупрежден – значит вооружен. Она сама себя предупредила, что завтра возможен конец только что начавшихся отношений с Русланом, а потому выдержит это стойко.

Когда с работы пришла мама, следы слез с Катиного лица уже исчезли, и сама она была абсолютно спокойна. Она сосредоточенно решала свои любимые алгебраические уравнения. Никто и ни за что не догадался бы, что она недавно рыдала во весь голос и на всю квартиру.

– Ну и как ваш концерт? Готов? – спросила за ужином Наталья Николаевна.

– Понятия не имею, – ответила Катя. – А почему ты спрашиваешь?

– Мне бы хотелось посмотреть, как современные молодые люди чувствуют Пушкина.

– Как надо, так и чувствуют, – с плотно набитым ртом буркнула Катя.

– Дочь! А почему ты грубишь? У тебя плохое настроение? – Наталья Николаевна даже отодвинула от себя тарелку с жареной картошкой.

– У меня нормальное настроение. Просто мне не нравится, что ты ничего не помнишь! Я тебе говорила, что в этих сценах не участвую!

– Я помню! – возразила мать.

– Зачем же тебе тогда идти на концерт, если меня на сцене не будет?

Наталья Николаевна помолчала немного, а потом ответила чуть дрогнувшим голосом:

– А мне хотелось бы с тобой вместе посидеть в зале и посмотреть на твоих друзей. Мы так давно с тобой нигде не были вместе…

– Да? Тебе хочется посмотреть на моих одноклассников? – с сомнением спросила Катя.

– А что в этом такого странного? Вы так повзрослели. Я давно никого не видела. Даже Таня с Вероникой редко заходят. Раньше не выгнать было. Ты с ними не поссорилась?

– Нет, – быстро ответила Катя. – Они репетируют. Им некогда. А потом… они обязательно явятся, вот увидишь!

– Ну так как? Можно мне прийти на концерт? – еще раз спросила Наталья Николаевна.

Катя, удивившись настойчивости матери, посмотрела на нее из-под челки, которая доросла уже почти до самых глаз, и вдруг заметила, как она за последнее время похорошела. Вот что значит бросить курить! А некоторые девчонки, дуры, пытаются начинать. Ладно, пусть мама придет на концерт. Пусть все на нее посмотрят. Есть на что! Она, Катя, тоже, может быть, со временем станет такой же.

– Приходи. К половине седьмого успеешь? – спросила Катя.

– Постараюсь, – с улыбкой ответила Наталья Николаевна.

Глава 7

Есть ли смысл разевать рот на чужой каравай?

Накануне Дня влюбленных Катя очень плохо спала. Подушка казалась жесткой и мешала. Простыня все время сбивалась на сторону, а одеяло сползало на пол. Сон был беспокойный, рваный. Он состоял из отдельных кусков, которые все начинались одинаково: она обязательно просыпала в школу, потому что будильник не звонил. Заканчивались обрывки снов по-разному: Руслан Шмаевский вместо нее вел за ручку в класс то Бэт, то Ирку Ракитину, а то самую смешную и толстую девчонку их класса – Маню Коновалову.

В конце концов Катя поднялась с постели в шесть утра с одеревеневшей шеей и красными глазами. Она понимала, что если еще раз заснет, то уж точно проспит все на свете. Умывшись холодной водой, чтобы взбодриться, Катя целый час просидела перед зеркалом, пытаясь наложить на лицо косметику как-нибудь понезаметней. Но из лица все равно выпирали то чересчур черные ресницы, то пошло блестящие губы. Нет, пожалуй, она зря взялась за тушь и помаду. Раз уж раньше не красилась, то глупо начинать прямо в дурацкий День влюбленных. К тому же Шмаевский может это неправильно истолковать. Да и остальные в классе тоже что-нибудь такое подумают…

А вдруг Руслан вообще не придет? Она станет его ждать на подоконнике первого этажа, как договаривались, а он будет в это время в школе рассказывать, как здорово заморочил ей голову. Она опоздает на урок, зайдет в класс, а он выкрикнет: «Ну! Что я вам говорил! Это она из-за меня опоздала!» И что ей тогда делать? Пожалуй, придется дать ему пощечину. Не станет же он с ней драться в ответ? Вроде бы не в его стиле… А еще можно вообще не обращать на него внимания. Будто его не существует. Пройти мимо него, как мимо шкафа. А что? Пожалуй, это самое правильное решение!

До половины восьмого, когда надо было выходить из дома, Катя измучила себя до дрожи в руках и коленях. Лицо ее сделалось бледным, а губы – бескровными.

– Ты не заболела, Катюха? – встревоженно спросила мама и даже коснулась ее лба губами. – Температуры вроде нет… Или ты что-нибудь эдакого ждешь от Дня влюбленных, а? – проворковала она, хитро улыбнулась и даже подмигнула, выходя из квартиры.

Потерев щеки ладонями, чтобы они приобрели живой цвет, Катя накинула куртку, но уже в лифте решила, что вообще не пойдет в школу, если Шмаевского не будет на первом этаже. Пусть Ракитина торжествует, и Танька Бетаева тоже, раз она из подруги превратилась в такую злобную летучую мышь! Наплевать. На все будет наплевать, если Руслан ее обманет.

Перед выходом из лифта Катя опустила глаза. Надо себя подготовить к пустому подоконнику. Так… Вот сейчас она увидит, что…

Она с трудом заставила себя поднять глаза. Самый широкий подоконник их дома действительно был пуст. Сердце отвратительно екнуло и, похоже, перестало биться. Только не плакать. Только не плакать! Она же себя готовила к этому. Все нормально. Ничего неожиданного не случилось. Можно возвращаться домой. Гори этот День влюбленных огнем! Все гори огнем!

Бесчувственным ватным пальцем Катя снова нажала на кнопку лифта, и именно в этот момент хлопнула дверь подъезда. Девочка машинально повернула голову. По лестнице поднимался Руслан Шмаевский. Кате нечем стало дышать, в глазах потемнело.

– Кать! Ты чего? – подскочил к ней Руслан. – Тебе плохо?

– Я… думала, что ты не придешь… – одними губами проговорила она.

– Как же я мог не прийти, когда… Кать! Да ты что! – Он развернул ее к себе и поразился бледности лица. – Я же не мог не прийти…

И тут она расплакалась, горько и некрасиво всхлипывая. Руслан прижал ее к себе, приговаривая:

– Ну… не надо, Катя… Все же хорошо… И вообще, сегодня праздник. Надо радоваться, а ты плачешь.

Она оторвала лицо от его груди и внимательно посмотрела, не врут ли его глаза. Глаза Руслана Шмаевского были серьезны и, как ей показалось, нежны. Он хотел поцеловать Катю, как вчера, но они услышали, что где-то вверху хлопнула дверь, потом туда, вверх, поскрипывая, пополз лифт, а из соседней квартиры показался мужчина с кейсом и в распахнутой дубленке. Он посмотрел на молодых людей неприветливо и хмуро, а потом очень выразительно глянул на исписанные маркером стены. Хотя Катя с Русланом не имели никакого отношения к этим настенным росписям, им почему-то сделалось стыдно, и они, взявшись за руки, выбежали из подъезда.

Возле школы Катя вытащила свою ладонь из руки Шмаевского.

– Не надо дразнить гусей, – сказала она.

Руслан, согласившись с ней, кивнул.

Школа встретила их невообразимым гомоном, который позволяется устраивать только в великие праздники. Из кармана синей форменной одежды охранника дяди Коли торчала ромашка с красной надписью на желтой серединке: «I love you», а румяное лицо излучало такую радость, будто его только что представили к награде за спасение юных жизней вверенных ему школьников.

Весь гардероб был увешан связками разноцветных шаров, а на стенде с расписанием уроков красовалось огромное розовое сердце. На нем кривоватыми и толстыми красными буквами было написано: «Поздравляем всех с Днем влюбленных! Желаем срочно влюбиться, если вы еще не успели!» Дежурные, стоящие у дверей, ведущих в коридоры школы, были нарядно одеты и всем входящим прикалывали на грудь небольшие и тоже розовые бумажные сердечки. На Катином было выведено «9-28», на Руслановом «9-29».

– И что это значит? – спросил Шмаевский у дежурного старшеклассника.

– Две последние цифры – это вроде адреса для «валентинок» и писем, а девятка означает, что вы в девятом классе учитесь. Чтобы почтальоны не путались.

Катя с Русланом прошли на лестницу. Она тоже вся была убрана шарами, увешана разноцветными бумажными сердцами, цветами, сказочными птицами и блестящими бантами из фольги. Школьники, разодетые, как на дискотеку, носились по ступенькам со скоростью баллистических ракет. Девчонки сверкали блестками на лицах и волосах. Губы их были накрашены ярче обыкновенного. Почти каждая могла похвастать новыми броскими украшениями, испускающими разноцветные искры не хуже драгоценных камней. Многие держали в руках палочки с прикрепленными к ним сердечками на дрожащих пружинках.

Катя в джинсах и синей спортивной куртке выглядела странно и нелепо. Дрожащей рукой, сильно уколовшись булавкой, она сорвала с груди бумажное сердце с номером и сунула его в карман. Шмаевский, разглядывая стены и уже снующих по лестнице почтальонов с яркими картонными сумками в руках и с бейджиками «Почта» на груди, не заметил этого ее жеста отчаяния.

Кабинет русского языка и литературы, куда зашли Катя с Русланом, был так перегружен украшениями, что напоминал игрушечный отдел магазина «Детский мир». На партах сидели разноцветные мягкие игрушки, на окнах гуашью были нарисованы все те же розовые сердца и стреляющие в них желтоволосые толстые амурята, а на стенах не было свободного места от прилепленных к ним поздравительных открыток, фотографий и чуть ли не елочной мишуры. Кате показалось, что к горлу подступает тошнота. Как же все это пошло! Как отвратительно! И зачем она пришла в школу? Все равно нормальных уроков в такой обстановке не будет. Разве можно заниматься придаточными предложениями под прицелом этих уродливых ангелочков на окнах?!

А в классе между тем заметили, что она вошла в дверь вместе с Русланом. Все перестали разговаривать и размахивать сердечками на палочках, но переполненная своими мыслями Катя этого не заметила. Она стояла посреди кабинета, размышляя, стоит ли уйти сразу или все-таки после урока классной руководительницы, чтобы она потом не придиралась.

Зато Шмаевский видел все. Он взял сразу вздрогнувшую всем телом Катю за руку и повел к своей последней парте. Тишина сделалась до того пронзительной, что ее наконец «услышала» и Катя. Она плюхнулась на новое место и замерла с прямой спиной и ломотой в затылке. Все-таки надо было уйти сразу, а то теперь как-то глупо…

А в класс уже влетела Ленка Ватникова из девятого «А» в канареечного цвета брючном костюме, с почтальонской сумкой наперевес и заверещала во все горло:

– Я почтальон девятых классов! Прошу любить и жаловать! Все «валентинки», письма и записки сдавать мне! Если кто хочет что-нибудь послать на другие параллели, например, восьмым или десятым классам, то ищите по школе их почтальонов. Про десятые ничего не знаю, а у восьмых почтальоном – Наташка Яковенко. А если кто стесняется передавать свои письма нам в руки, то возле столовки висит большой ящик для всех. После уроков его вскроем, а разносить послания будем вечером, на дискотеке! А если чьего-то номера не знаете, не страшно. Можете фамилию написать и класс. Разберемся! Вопросы есть?

Вопросов не было.

– Может, у кого-нибудь уже есть готовые «валентинки»? – спросила Ленка. – Уже можно сдавать!

Девятый «Б» молчал. Все сидели и прятали глаза друг от друга.

– Да не бойтесь вы! – рассмеялась Ватникова. – Я ничего не узнаю. Мне ваши любовные записки читать некогда! У меня вот тут уже целая куча всего от других девятых. – И она потрясла своей картонной сумкой. – Раздавать буду не сейчас, а после этого урока. Мы так договорились: перед уроком собираю, а раздаю только после него. Так что сдавайте «валентинки», пока я тут, а то потом будете долго бегать за мной по школе!

Первой встала со своего места Ира Ракитина. Она подошла вплотную к Ватниковой и что-то быстро переложила из своего кармана в ее почтальонскую сумку. После этого будто прорвало плотину. Одноклассники окружили Ленку, стараясь засунуть ей в сумку свои послания так, чтобы окружающие не поняли, кому они предназначены. Ватникова, кулаком утрамбовав в сумке почту, ушла из их класса очень довольная своей сегодняшней ролью.

Как Катя и подозревала, все уроки этого дня выходили всмятку. На русском языке Нинуля даже не вспомнила про придаточные предложения, потому что на сегодняшний день ее гораздо больше волновало вечернее выступление девятого «Б» на сцене. Все, кто успел, еще раз прорепетировали свои роли. Мишка Ушаков неожиданно оказался неплохим Онегиным. Даже его смешное завывание куда-то делось. Катя с удовольствием поаплодировала ему вместе со всеми.

– Да, Ушаков, я тебя явно недооценивала! – призналась Нинуля. – Зря я тебе Лермонтова советовала. Как ты сейчас красиво прочел:

Я знаю: век уж мой измерен;

Но чтоб продлилась жизнь моя,

Я утром должен быть уверен,

Что с вами днем увижусь я…

Молодец! Не ожидала! Здорово! Я прямо чуть не прослезилась!

– Это он ради Веронички старался! – ввернула Ракитина, и все рассмеялись, а Уткина покраснела натуральным маковым цветом.

– И что такого! – не стал отпираться Ушаков. – Как говорится: любовь – это страшная сила!

На перемене Кате с Русланом поговорить почти не удалось, потому что перекричать динамики, орущие модные песенки, было невозможно. На следующем уроке математики класс хихикал, пищал и шуршал полученными «валентинками». Математичка Зинаида Михайловна некоторое время пыталась призвать всех к порядку, а потом махнула рукой, написала на доске примеры и сказала:

– Кто умудрится их решить среди любовных записок, сдадите тетради, оценку обязательно поставлю в журнал.

Никакого математического оживления на лицах учащихся при этих своих словах Зинаида Михайловна не обнаружила, уселась за свой стол и, тяжко вздохнув, углубилась в яркий журнал под названием «Что хочет женщина».

В конце урока на учительский стол легло всего четыре тетради: Катина, Руслана Шмаевского, толстой Мани Коноваловой и маленького щупленького любителя математики Костика Петухова. Зинаида Михайловна им обрадовалась гораздо больше, чем коробке конфет в виде сердца, которую ей преподнесли девятиклассники. Она потрепала Костика по выпуклой, в виде репки, стриженой макушке и вытерла неожиданно выбежавшую на глаза слезу.

После третьего урока Катя получила письмо. Вместо ее номера «9-28», который, конечно же, никто так и не успел разглядеть, на сложенном в квадрат листке из тетради по русскому печатными буквами значилось: «Прокофьевой, 9 «Б». Катя развернула листок. Такими же печатными буквами там было написано: «Зря ты разинула рот на чужой каравай. Все равно он будет с тобой недолго, потому что ты – длинная уродина!» Конечно же, это писала Ракитина. Или, может быть, даже Танька… Конечно, это все про Руслана. Честно говоря, она, Катя, считает так же, но Ракитиной с Танькой совершенно незачем лезть не в свое дело.

В отличие от одного-единственного послания, которое она получила, у Шмаевского была целая куча «валентинок» и сложенных различными геометрическими фигурами записок. Он читал их со снисходительной улыбкой, потом жестоко мял в кулаке и небрежно совал в сумку. Кате очень хотелось узнать, кто ему писал, но спросить она не решалась. Все-таки у нее нет особых прав на него. Подумаешь, пару раз поцеловались. В конце концов, он тоже может ходить с ней за ручку на спор.

Из-за постоянного шума и музыки Катя с Русланом так и не разговаривали на переменах. На всех уроках они сидели вместе, но на них тоже особенно не поговоришь. За весь день между ними было сказано всего несколько слов. Но Катя видела, что, как и все остальные, Шмаевский писал на уроках записки, слегка загородившись от нее рукой. Поскольку она больше никаких писем не получала, то все это могло значить только одно: Руслан пишет «валентинки» другой девочке, а может быть, даже и не одной. Катя старалась гнать от себя невеселые мысли, но к концу школьного дня ей уже хотелось выброситься из одного из размалеванных окон.

Когда они уже одевались в гардеробе, Руслан спросил Катю, сколько «валентинок» она сегодня получила.

– Нисколько, – ответила она сквозь зубы. Не рассказывать же ему про записку, где ее обозвали уродиной.

– Да ладно! – рассмеялся он. – Если ты думаешь, что мне это не понравится, то зря!

– Я ничего такого не думаю, а говорю правду. Нет у меня никаких «валентинок», – угрюмо ответила Катя и опять подумала, что он над ней издевается. Если сам ей не писал, то кто ж еще напишет?

– Не может быть, – покачал головой Шмаевский, и улыбка на его губах трансформировалась в кривую ухмылку.

Катя подумала, что ему не понравилось, что она ни у кого не вызывает интереса. Каждому парню хочется, чтобы красоте девчонки, с которой он уселся за одну парту, завидовала бы вся школа. Но чего нет, того нет. Пусть он поскорей поймет, что ошибся в ней, и все опять станет, как было раньше.

– Да не огорчайся ты так, – сказала она. – Мог бы и раньше сообразить, что я не королева красоты.

– Погоди… – невпопад ответил ей Шмаевский и бросился к выходу из гардероба.

«Так-то оно и лучше», – подумала Катя.

Ждать Руслана она не собиралась. Вряд ли он вернется. Очень уж поспешно удрал. Стыдно ему за нее, такую неказистую. Даже Маня Коновалова сегодня получала почту. Катя видела, как она хихикала над розовым листком с сердечком, а потом, покусывая кончик ручки и томно улыбаясь, раздумывала над ответом.

Катя уже надела куртку, когда непонятно откуда перед ней материализовалась Бэт.

– Какая же ты, Катька, подлая! – ни с того ни с сего заявила ей Танька.

Ошарашенная Катя даже не нашла, что ей ответить.

– И нечего на меня смотреть так, будто ты ничего не понимаешь! – продолжила Бетаева, и щеки ее вызывающе заалели.

– Что тебе от меня нужно? – спросила Катя, наливаясь злостью. – Что я тебе сделала?

– А то! Ты же нам с Вероникой вешала лапшу на уши, что любви не существует, что одни инстинкты, а сама!

– А что сама?!

– Сама к Шмаевскому липнешь, как банный лист!

– Я не липну! – помотала головой Катя.

– Липнешь! Скажи лучше честно, ты в него влюбилась, да?

– Ничего не влюбилась!

– Тогда и отвали от него! В отличие от тебя, я врать не буду! Он мне нравится, поняла! – выкрикнула Таня, не стесняясь школьников, которые тоже заходили в гардероб.

Катя понимала, что стесняться, собственно, и нечего. Сегодня день такой, особенный. Сегодня все можно.

– Он многим нравится! – выпалила она, вспомнив груду «валентинок» у Руслана на парте. – Ирке Ракитиной, например. Иди ей расскажи, как ты относишься к Шмаевскому! Сомневаюсь, что перед ней ты будешь так же решительно выступать! Ей это наверняка не понравится, и она тебя от себя, такой успешной и красивой, быстренько отлучит. Что тогда делать станешь?

Бетаева ничуть не растерялась.

– Если хочешь знать, то Ирка получила несколько любовных признаний от самого Димы Костюкова из десятого «А», – сказала она, – и Шмаевский ей теперь и на дух не нужен.

– Так, значит, это ты прислала мне записку с «уродиной»? – сообразила вдруг Катя. – Ты? Моя подруга с первого класса?

– А ты-то какова? Разве лучше! Знаешь, что мне Руслан нравится, и пытаешься встрять между нами?

– Ничего я не пытаюсь! Он сам!

– Ой, держите меня! Не могу! – делано расхохоталась Бэт. – Неужели ты до сих пор не поняла, что он тебя просто пожалел, когда ты спектакль закатила перед парнями? А теперь не знает, как и отделаться! Он же у нас интеллигент! А вдруг ты решишь под машину кинуться с горя! Что ему тогда делать? Он мне даже жаловался! Просил как-нибудь на тебя повлиять!

– Врешь! – с побелевшими губами крикнула ей Катя.

– И не думаю! У меня доказательства имеются! Ты, надеюсь, помнишь почерк Шмаевского?

Почерк Руслана невозможно было перепутать ни с чьим другим, потому что единственный в классе он писал левой рукой. Его буквы сильно заваливались влево и были как бы не дописанными до конца. Особенно смешной была «м» – эдакий волнистый червячок. Разумеется, Катя знала почерк Шмаевского.

– Так вот! Руслан мне сегодня кучу записок прислал. Вот гляди! – и Танька показала смятый листок в клетку, где почерком Шмаевского два раза, сначала маленькими буквами, а потом большими, было написано: «Ты мне нравишься!» Буквы «м» представляли собой двух червячков: одного поменьше, а другого побольше.

Катя хотела взять записку в руки, но Танька не дала.

– Куда руки тянешь! – злобно крикнула она в лицо бывшей лучшей подруге. – Не твое! Из моих рук смотри! А вот другая! – И она развернула следующий листок со словами: «Ты лучше всех!», потом третий: «Мне все время хочется быть рядом с тобой!» и четвертый: «У меня есть для тебя подарок!»

Кате показалось, что она вдруг стала невесомой. Тело будто сделалось полым и пустым, как надувные шары, украшающие школу. От нее, Кати Прокофьевой, осталась одна оболочка. Она отвернулась от Бэт, которая еще что-то говорила ей, и понесла эту оболочку к дому. Куда ж еще? Где ей найти другое пристанище? Все кончено. Все кон-че-но.

На улице дул сильный ветер и бросал в лица прохожих колючий мокрый снег. Вот было бы здорово, если бы этот ветер унес с собой то, что осталось от Кати. Никто не огорчился бы. Никто. Даже мама. У нее есть какой-то друг, который возит ее на машине. И зачем она соглашается? Она ведь уже знает, как это – чувствовать себя пустой оболочкой, но, похоже, опять собирается наступить на те же грабли! Этот, с машиной, непременно ее обманет! Они все обманывают! По-другому не бывает! Это закон жизни! А себя Кате не жалко. Нисколько. Сама виновата. Потеряла бдительность. Растаяла от поцелуев Шмаевского. Дура! Идиотка! Знала же, что все эти Онегины подлы! Они природой запрограммированы на измены! У них это в крови или, может быть, даже в генах, а потому им нельзя верить! И она больше никогда не поверит!

Катя чуть не задохнулась от сильного порыва ветра. Мокрый снег залепил ей лицо. Ну ничего… Она сейчас придет домой, выпьет горячего чаю, ляжет в постель, и… пропади все пропадом!

Лечь в постель Кате не удалось. Дома неожиданно оказалась мама.

– А т-ты что тут делаешь? – спросила Катя. – Почему ты не на работе?

– А почему у тебя такое лицо? – в ответ спросила Наталья Николаевна.

– Какое?

– Злое, вот какое!

– Оно не злое… – растерялась Катя, будто пойманная с поличным. – Просто… на улице ужасная погода… Я замерзла…

– Да, погодка не праздничная, – согласилась мама. – Но это не страшно! Главное, какая погода внутри нас! Сейчас я тебя покормлю горяченьким, и у тебя сразу поднимется настроение! Вот увидишь!

Катя знала, что настроение «от горяченького» у нее вряд ли поднимется, но соорудила на лице некое подобие улыбки, а потом, пряча от матери глаза, начала раздеваться. Надо же как не повезло! Нельзя лечь в постель и забыться. Сейчас придется разговаривать и изображать заинтересованность происходящим. Какой кошмар… Хорошо отшельникам. Они живут в своих пещерах, и никто к ним не пристает с ненужными расспросами. Катя представила себя изможденным бородатым старцем в рубище, спящим на голых камнях. Да, это именно то, чего ей сейчас не хватает: рубища, голых камней и тишины.

А Наталья Николаевна щебетала, гремя посудой:

– Я решила сегодня взять полдня отгула ради праздника. Хочу привести себя в порядок и пойти с тобой в школу красивой! Надеюсь, ты не возражаешь? – И не дожидаясь ответа, продолжила еще более веселым голосом, от которого у Кати ломило виски. – Я и тебе купила классный джемперок из ангоры с такими, знаешь… бусинками… Продавщица сказала, что самый писк! Он на твоем диване лежит. А то что ты все в спортивной куртке ходишь, как ребенок! Ты же у меня уже настоящая девушка!

Кате стало совсем плохо. Неужели придется идти в школу? Да еще с какими-то бусинками? Может, сказаться больной? Нет, мать не проведешь. Обязательно прилипнет: что случилось, да где болит, да немедленно вызовем «Скорую помощь». Пожалуй, придется перетерпеть этот день, как стихийное бедствие. К тому и погода располагает.

– Кать! Ты примерь джемпер, пока я разогреваю! – прокричала из кухни мама.

Катя обреченно поплелась в свою комнату. Джемпер был пушистым, мягким и ярко-красным. На груди сплетали немыслимый узор жемчужные бусинки. Да-а-а, прямо скажем, не рубище… Жемчуг и красный цвет – это как раз для Дня влюбленных. А День влюбленных не для Кати. Новый, кричаще-радостный джемпер никак не вязался с тем мраком, который поселился у нее в душе, диссонировал, а потому взбесил чуть ли не до слез. Катя натянула обновку и, даже не взглянув в зеркало, вышла в кухню.

– Отлично! – обрадовалась Наталья Николаевна. – Я боялась, вдруг не угадала размерчик, но сидит как влитой. – Она подняла глаза от джемпера к лицу дочери и испуганно спросила:

– Кать… ты что… тебе не нравится, да? Я не угадала? Это уже не модно? Продавщица меня обманула?

Катя вымученно улыбнулась.

– Конечно, нравится… Разве он может не нравиться… Просто… у меня голова что-то… – И она коснулась пальцами висков, которые у нее действительно болезненно пульсировали.

– Да, пожалуй, ты бледновата, – согласилась мама. Она, как всегда, прикоснулась ко лбу дочери губами, определила, что температуры у нее нет, и очень оптимистически закончила: – Ну ничего! У меня есть классная таблетка от головной боли. Сейчас ее выпьешь, потом поешь и… – Она посмотрела на часы. – …У тебя даже будет время немного полежать до вечера. Все как рукой снимет.

Наталья Николаевна умчалась в комнату за своей классной таблеткой, а Катя еле сдержала слезы. Как бы ей хотелось, чтобы мама оставила ее в покое, но, похоже, не судьба. И Катя послушно съела таблетку, потом куриный бульон, потом котлету с пюре и даже сладкую булочку с творогом, хотя есть совершенно не хотела. Зато после этого она получила полное право лечь в постель и остаться со своим горем один на один.

Глава 8

«Другой!.. Нет, никому на свете Не отдала бы сердца я!»

– Катюшка! Вставай! Да проснись же наконец! Весь праздник проспишь! – Наталья Николаевна легонько потрясла дочь за плечо.

Катя открыла глаза и спросила:

– Что? Уже утро?

– Не утро, а вечер! Ишь разоспалась! Немедленно вставай и приводи себя в порядок! У тебя на все дела ровно полчаса!

– На какие дела? – непонимающе уставилась на мать Катя.

– Ну даешь! Соня! Настоящий сурок! – рассмеялась Наталья Николаевна. – Мы же с тобой идем в школу на концерт, а потом у вас еще дискотека намечается! Ну всё заспала! Так и всю жизнь проспать можно!

– Ма, а может, не ходить? – жалобно начала Катя, хотя уже понимала, что этот вариант не пройдет. Наталья Николаевна была еще в халате, но уже красиво накрашена и причесана. А еще как-то показательно весела и жизнерадостна.

– Вот еще новости! – возмутилась мать, скривив накрашенные губы малиновой змейкой. – Сейчас умоешься и сразу станешь бодрее! В твоем ли возрасте отказываться от дискотек! На пенсии поспишь! Вставай немедленно!

Катя прошлепала в ванную и глянула на себя в зеркало. Ну и рожа! Прямо Бедная Лиза! Только в пруд кидаться! Ну нет! Она не доставит Таньке с Русланом удовольствия погулять на ее похоронах! Плевать ей на них! Что такого случилось, чего она не могла бы предвидеть? Она всегда знала, что ее отношения со Шмаевским непрочны, как, впрочем, и любые другие отношения… Вот Танька была лучшей подругой, даже ближе Вероники. И что теперь?!

Катя умылась холодной водой, чтобы прогнать остатки сна. Накрасила ресницы так густо, что сама себе удивилась и даже, пожалуй, понравилась. Из ванной она вышла совсем другим человеком. Шиш вам, враги и врагини! Она не станет уходить в пещеры и спать там в рубище на голом полу! Где этот ее новый джемпер?!

– А ты это… того… не чересчур? – запинаясь, спросила Наталья Николаевна, уставившись дочери в лицо.

– В самый раз! – ответила Катя. – У нас все девчонки так красятся, а сегодня еще и праздник, сама говорила!

Она прошла в комнату, надела новый джемпер, распустила по плечам волосы и окончательно себе понравилась. Бусинок на груди, конечно, многовато, но не спарывать же их. Катя, конечно, запросто спорола бы, но мама может обидеться. Ладно, пусть все будет так, как она хочет. Похоже, что сегодня именно мамин праздник.

– Пока ты спала, тебе три раза звонил какой-то молодой человек, – сказала Наталья Николаевна, застегивая на себе нарядную кремовую блузку. – Я спросила, что передать, но он сказал, что позвонит еще. – Именно на этом месте телефон зазвонил снова. – Бери трубку, это наверняка опять он.

– Мамочка! – истерично крикнула Катя. – Скажи, что меня нет… Что я еще сплю… нет… Что я уже ушла в школу! Ну пожалуйста!

Удивленная Наталья Николаевна пожала плечами и подошла к аппарату.

– Да-а, я вас узнала, – сказала она. – Только Катюша… уже ушла… Куда? В школу… Сегодня же праздник! Да-да… Не за что…

Она положила трубку, обернулась к дочери и спросила:

– Да в чем дело-то? Ты чего так визжала?

– Я не визжала… Я так… просто… я сегодня должна была класс убирать… – сочиняла на ходу Катя, – и удрала… лень было… а он злится, в общем…

– «Он» – это кто?

– Да так… Костя Петухов… Помнишь, такой в очках… Метр с кепкой и ужасный зануда…

Актовый зал был так же пышно украшен, как и все остальные помещения школы. Сцена, опоясанная гирляндами голубых и розовых шаров, напоминала кремовый торт. Почти все места были уже заняты учащимися и их родителями, бабушками и дедушками, учителями и другими работниками школы. Катя порадовалась тому, что они с мамой незаметно притулятся на стульях у задней стены и их никто не увидит, а значит, не станет удивляться ее новому невыносимо красному джемперу с россыпью жемчужных бусин на груди. Она потянула Наталью Николаевну на облюбованные места, но та почему-то продолжала упрямо вглядываться в центр зала.

– Неужели ты не видишь, что все места там уже заняты? – недовольно буркнула Катя.

– Ну… может быть… все-таки найдется что-нибудь поближе… – как ребенок, которого в автобусе не пустили к окошку, капризно ответила Наталья Николаевна. – Отсюда мы ничего не увидим!

– Ма, ну ты будто в Большой драматический театр пришла, честное слово!

Катя хотела еще добавить, что ничего особенного сегодня школьники не продемонстрируют, но услышала, как мужской голос с первых рядов крикнул:

– Наталья Николаевна! Катя! Идите сюда! Я вам места держу!

Лицо Натальи Николаевны из капризного тут же сделалось абсолютно довольным жизнью. Она радостно и призывно заулыбалась, ответно помахала рукой и даже крикнула:

– Идем!

Катя всему этому очень удивилась и с большим подозрением уставилась на мужчину, который так и стоял возле своего места. Когда они с мамой подошли поближе, у Кати нехорошо защемило в груди. Места им «держал» отец Руслана Шмаевского. Конечно, Катя давно его не видела, но узнала сразу. Они с сыном были очень похожи. Что же это означает? Что этим Шмаевским надо от их с мамой крошечной семьи? Что они замышляют? А мама-то… мама какова? Что-то раньше Катя не замечала, чтобы она была в таких дружеских отношениях с отцом Руслана…

В полной растерянности Катя присела на предложенное место, а Шмаевский-старший тут же обратился к ней:

– Катя, а ты не знаешь, где Руслан? Обещал тут быть, а сам куда-то запропастился! Я все глаза проглядел!

– Я ему не сторож, – буркнула себе под нос Катя, а мама тут же чувствительно пихнула ее в бок локтем.

– Вы извините ее за неприветливость, Иван Сергеевич, – поспешила загладить неловкость Наталья Николаевна. – Катя заснула после школы и все еще никак окончательно не проснется. Чуть ли не в летаргию впала! Такая соня!

Ишь ты – Иван Сергеевич! Мать знает даже, как его зовут! И еще извиняется за нее, как перед… Как перед кем? Катя почувствовала, что у нее от ужасной догадки вспыхнули щеки. Ну конечно… Надо было раньше сообразить! Эта серая машина! Она часто стоит вовсе не у их дома. Она стоит на одинаковых расстояниях от подъездов домов, стоящих напротив друг друга, то есть от Катиного подъезда и подъезда Шмаевского! Вот так номер! Неужели мать с Руслановым папашей работают вместе? Нет! Не может быть! Слишком много совпадений! Они, наверное, на родительских собраниях спелись! А что, если… Нет! Только не это! Хотя… почему бы и нет? Наталья Николаевна официально разведена, а мать Руслана умерла от какой-то серьезной болезни около пяти лет назад. Этот Иван Сергеевич холост… или, как это называется… вдовец, кажется… Неужели они… Только не это! Только не со Шмаевским! Яблоня должна быть точь-в-точь такой же, как упавшее с нее подгнившее яблоко! Шмаевский-младший – подлец и обманщик! Шмаевский-старший наверняка еще почище будет! Из глаз Кати чуть не брызнули слезы обиды и гнева. Если бы это не выглядело демонстрацией, неуместной на праздничном концерте, Катя немедленно увела бы мать подальше от этой семейки.

На сцене уже вовсю шли отрывки из «Евгения Онегина», но Катя не понимала почти ничего. Перед ее глазами мелькали пышные платья, локоны, веера, эполеты. Зрители аплодировали и даже кричали «Браво!». Потом выходили новые юные артисты. И снова – локоны, пышные платья и даже настоящие свечи. Катя окончательно утратила интерес к сцене и принялась озираться вокруг. Где же Шмаевский-младший? Почему же он не сидит со своим папочкой? Что за игру он ведет? Конечно же, он решил, что Катя – легкая добыча, такая же, как ее мать для его отца! Может быть, они вдвоем с папочкой и сплели заговор против них с мамой?!

Все вокруг враги! Все ее, Катю, используют для своих целей! Оказывается, мать так серьезно и тщательно собиралась на этот концерт вовсе не для того, чтобы побыть с дочерью и посмотреть на ее повзрослевших одноклассников! Теперь это стало ясно как день! Она спешила на банальное свидание с Руслановым отцом! Конечно же, он и есть тот самый мужчина, ради которого она бросила курить меньше чем за месяц. Это ради него она сегодня красилась, завивалась и наряжалась! Она даже Кате купила новый джемпер, чтобы и она понравилась этому Ивану Сергеевичу своей жемчужной грудью! А как подобострастно мать извинялась за нее перед ним! Аж летаргию вспомнила! Какая гадость! Зачем ей надо было врать, что она хочет побыть с Катей? Зачем вообще все так бессовестно врут?!

Катя вздрогнула от громкого хлопка и автоматически взглянула на сцену. Хлопок был пистолетным выстрелом. Онегин убил несчастного Ленского. Зрительный зал взорвался аплодисментами и новыми криками «Браво!».

– Ну, Мишка! Ну, Ушаков! – оглушительно хлопая своими огромными ладонями и интимно наклоняясь к Наталье Николаевне, приговаривал Шмаевский-старший. – Я прямо не ожидал! Эдакий увалень – и вдруг такие аристократические манеры! Он был лучшим из трех Онегиных! Не находите?

– Да-да! – подхватила Наталья Николаевна, глядя только на одного этого Ивана Сергеевича. – Миша мне тоже очень понравился! Татьяны, правда, как-то нехороши… Жеманничали очень. А вот Ольга в первой сцене была отличная! Кажется, ее Ирой зовут, Ракитиной… да, Катя?

Катя промолчала, потому что чувствовала, что мать не нуждается в ее ответе. Она нуждается только в Шмаевском Иване Сергеевиче! Катя здесь абсолютно лишняя! Она не нужна никому! Она собиралась по-тихому исчезнуть из зала в перерыве, но Шмаевский-старший вдруг снизошел до того, чтобы с ней поговорить.

– А почему ты, Катенька, не на сцене? – спросил он.

Тоже нашел Катеньку!

– Выбрали самых лучших, – нехотя ответила она. – Если бы выпустить всех желающих, то концерт никогда не кончился бы.

– Пожалуй, ты права, – сказал Иван Сергеевич и опять перевел глаза на Наталью Николаевну. – А мой Руслан, представляете, насмерть отказался участвовать в концерте! Такой чудак!

Началось второе отделение. Уйти Катя не успела, зато наконец заметила Руслана. Он сидел среди одноклассников, некоторые из них так и не сняли сценических костюмов. Они о чем-то весело болтали и смеялись. Девчонки помахивали веерами и кокетливо поправляли то высокие прически, то декольтированные платья. Конечно же, никто и не вспоминал о какой-то там жалкой Прокофьевой. Даже ее кричаще-красный джемпер не притягивал ничьих глаз. Кате вдруг стало ужасно стыдно множества своих матово белеющих бусин. Она скрестила руки на груди, чтобы как можно больше блестящих шариков скрылось от посторонних глаз.

Второе отделение состояло из отдельных номеров. Учащиеся школы пели песни о любви и читали стихи. Катя вся напряглась, когда на сцену выскочила Бэт – Танька Бетаева, бывшая подруга, к тому же – любимая девушка Руслана Шмаевского. В первом отделении сцены с письмом Татьяны Онегину не было, поскольку Бэт упросила Нинулю отдать этот текст ей. Катя, глядя на бывшую подругу, злорадно подумала, что ничего хорошего у нее не получится. Что же это за Татьяна Ларина в мини-юбке и с короткой стрижкой рваными перьями? Но вскоре ей пришлось признать, что и в перьях Танька была хороша. Она читала от души и была очень трогательна. Ее стильная стрижка романтически разлохматилась, а лицо раскраснелось. Она казалась очень хорошенькой. У Кати даже навернулись на глаза слезы, потому что она очень хорошо понимала, куда одноклассница смотрела со сцены и кому читала:

Другой!.. Нет, никому на свете

Не отдала бы сердца я!

То в вышнем суждено совете…

То воля неба: я твоя;

Вся жизнь моя была залогом

Свиданья верного с тобой;

Я знаю, ты мне послан Богом,

До гроба ты хранитель мой…

Катя осторожно перевела взгляд на Руслана. Тот смотрел на Таньку во все глаза и, казалось, не замечал никого и ничего вокруг. Мама была права. Письмо Татьяны действует на парней гипнотически. Видимо, Руслан и раньше слышал, как Бетаева читала. На репетициях, наверное. Да еще такое совпадение имен! Конечно, Шмаевский попался в расставленные на него сети, а тут она, Катя, мешается… Бедный, несчастный Руслан! Его остается только пожалеть!

Когда зал в очередной раз загремел аплодисментами, Катя начала осторожно пробираться к выходу. Из интереса она обернулась. Мать вместе с Иваном Сергеевичем от души били в ладоши и не замечали, что рядом с ними уже нет Кати. Она болезненно скривилась и неожиданно встретилась взглядом с Русланом. Он тут же вскочил со своего места и тоже стал пробираться к выходу. Последним, что Катя видела, был потрясенный взгляд Бэт, которая все еще стояла на сцене.

Коридор, который вел от актового зала к гардеробу и выходу из школы, был прямым и длинным. Кате не хотелось, чтобы Шмаевский ее догнал. Что он может ей сказать? Что на самом деле балдеет от Таньки, вся жизнь которой была залогом свидания с ним? Это и так уже всем понятно. Катя юркнула за красочный стенд под названием «Наши достижения», который специально перенесли к актовому залу, поскольку родители просто обязаны знать достижения своих любимых чад. Ее ноги, конечно, торчали между ножками стенда, но она надеялась, что Руслан даже взгляда не бросит на «достижения». И потом, мало ли кто там стоит в черных джинсах…

Катя спряталась за стендом вовремя, потому что в коридор действительно выбежал Шмаевский-младший. Не увидев Кати, он припустил к выходу. Не успел он добежать до конца коридора, как из дверей актового зала выскочила встревоженная Бэт с по-прежнему румяными щеками. Она крикнула:

– Руслан! Подожди! – и побежала к нему, цокая по паркету тоненькими каблучками.

И он, конечно же, остановился! Разве он мог не остановиться? Подумаешь, убежала какая-то Катька! У него же есть настоящая Татьяна, которая так здорово читает:

То в вышнем суждено совете…

То воля неба: я твоя…

Весь зал ей аплодировал, как народной артистке России.

Глава 9

«Наше счастье в твоих руках…»

Дома Катя первым делом выдернула из розетки телефонный шнур, а потом забралась в постель, как мечтала уже давно. Ей хотелось поскорей заснуть, чтобы вернувшаяся мать не полезла к ней с разговорами. О чем им теперь разговаривать, когда она практически предала свою единственную дочь! Обманула из-за какого-то отвратительного Шмаевского!

Но сон никак не шел. Кате все время представлялась так неожиданно похорошевшая Бэт с розовыми щеками и трогательно взлохматившимися перьями. Неужели они сейчас гуляют вместе с Русланом и он говорит ей те же слова, которые говорил ей? Они с Танькой только не смогут сегодня кататься на ледовых дорожках, потому что они все растаяли под мокрым снегом. Зато в кафе «Шоколадный ежик» можно сидеть сколько угодно, если есть деньги. Может быть, Руслан даже сможет полюбить молочный коктейль, который обожает Танька! Ну и пусть полюбит! И пусть пьет его с ней на пару и даже на брудершафт! Какое ей до них дело? Катя уткнулась лицом в подушку и наконец расплакалась. На белоснежной наволочке расплылись два безобразных черных пятна от туши для ресниц.

Она не слышала, как вернулась Наталья Николаевна, потому что все-таки заснула. Проснулась Катя около десяти часов утра и испугалась, что опоздала в школу. Она в ужасе соскочила с дивана, но тут же вспомнила, что сегодня суббота, занятий нет, и улеглась обратно, натянув одеяло до самых глаз. Из кухни раздавался звук льющейся из крана воды и, похоже, шкворчание оладий. Точно, оладий. Катя явственно учуяла их сдобный запах. Но есть почему-то совершенно не хотелось. Видеть мать – тоже. Но та каким-то чудом уловила чуть изменившуюся тишину в Катиной комнате и явилась сама.

– Ну и как это понимать? – спросила она, встав в дверях с ножом в руке.

– Что именно? – буркнула Катя.

– Почему ты вчера сбежала из школы?

– Я не сбежала, а ушла. Это разные вещи.

– Хорошо. Пусть так. – Катя почувствовала, что мать сильно раздражена. – Почему ты ушла, никого не предупредив?

– Я уходила, от тебя не прячась. Могла бы, между прочим, и заметить!

– Но я же смотрела на сцену! – чужим металлическим голосом отчеканила Наталья Николаевна. – Мы же пришли смотреть концерт!

– Да ну?! – усмехнулась Катя. – А мне показалось, что ты пришла на свидание к этому… Ивану Сергеевичу.

Из дрогнувших маминых рук выпал нож.

– Ну вот! Нож упал, – невесело улыбнулась Катя. – Мужчина придет. Может быть, Иван Сергеевич? Ты его приглашала?

– Катя! Я не понимаю, о чем ты… – Наталья Николаевна дрожащими пальцами то расстегивала, то застегивала верхнюю пуговицу халата, а нож так и валялся посередине комнаты на одинаковом расстоянии от нее и от Кати.

«Опять врет!» – подумала Катя и отвернулась от матери и ножа к стене.

– Ну… хорошо… Катя… – Наталья Николаевна присела к дочери на постель, но та демонстративно отодвинулась от нее еще ближе к стене. – Мы действительно встречаемся с Иваном Сергеевичем. И вчера мы хотели вам с Русланом об этом сказать. Хотели устроить у них дома праздничный ужин. Но ты куда-то делась. И Руслана долго не было… В общем, у нас ничего не получилось, но… Катя! – Она потрясла дочь за плечо. – Повернись! Я не понимаю, что плохого в том, что мне нравится Иван Сергеевич, а я… я нравлюсь ему?

– По-моему, ты сама учила меня не врать! – резко развернувшись, выкрикнула ей Катя.

– Но я же…

– А ты все время мне врала!

– Нет, я просто… не все говорила, потому что видела, как ты негативно настроена по отношению ко всем мужчинам.

– А ты, значит, позитивно настроена, да? Тебе, значит, мало моего папеньки? Быстро же ты все забыла! А я помню, как ты рыдала ежедневно и как тебя с работы уволили! И как ты курила, как ненормальная, а я, между прочим, всем этим дышала! А ты, как только подвернулся новый мужчина, опять на меня ноль внимания! Я вчера могла бы под машину броситься, а ты даже не заметила бы! – И она передразнила мать: – «Ах, Иван Сергеевич! Извините мою дочь, она сегодня в летаргии! Ох, Иван Сергеевич, Ира Ракитина так хорошо сыграла Ольгу! Сю-сю-сю, Иван Сергеевич! Пи-пи-пи, Иван Сергеевич!»

– Не смей! – выкрикнула Наталья Николаевна и ударила дочь по щеке.

Пощечина оказалась такой звонкой, что мать и дочь на некоторое время замерли, с ужасом глядя друг на друга. Потом Катя вскочила с постели и прямо на ночную рубашку начала натягивать свою вечную спортивную куртку и джинсы.

– Катя… погоди… – пыталась остановить ее Наталья Николаевна. – Ну… извини меня… давай поговорим спокойно…

Но Кате никаких разговоров уже не было нужно. Она пнула все еще валяющийся нож под шкаф, выбежала в коридор, всунула ноги в ботинки, сдернула с вешалки куртку и выскочила на лестничную площадку, с грохотом захлопнув за собой дверь. Наталья Николаевна, закрыв лицо руками, упала на постель дочери, еще хранившую тепло ее тела и черные разводы от расплывшейся туши для ресниц.

Вдоль пустынных серых улиц по-прежнему носился сильный ветер. Поскольку в ненастное субботнее утро добропорядочные граждане сидели по домам и наслаждались уютом, ветер очень обрадовался Кате. Он моментально забрался ей в рукава, за шиворот, а в лицо бросил хорошую порцию жалящего мокрого снега. Катя фыркнула, будто вынырнув из воды, обняла плечи руками, пригнула голову и пошла вперед. Куда? Она и сама не знала. Ясно, что домой она не вернется. И вообще никуда не вернется. Родственников у них с матерью в Петербурге нет, одна лучшая подруга превратилась во врага, вторая переживает счастливый и бурный роман с Ушаковым. Просто неприлично вешать на Веронику свои неприятности. Так что идти ей вообще-то некуда. Разве что туда, куда глаза глядят.

Катя дошла только до арки прохода между двумя дворами, но замерзла уже так, будто провела на ветру битых два часа. В подворотне, под прикрытием арки она стянула перчатки, подышала на уже успевшие покраснеть руки и поняла, что очень хочет есть, а еще больше – согреться кружечкой горячего чаю. Некстати тут же вспомнились мамины оладьи, которые стынут сейчас в кухне, и почему-то нож, который она со злости пнула под шкаф. Катя вздохнула, порылась в карманах куртки и вытащила смятую десятку. Маловато. За углом, через еще один двор, находится маленькое кафе, где продают потрясающие булочки, обсыпанные сахарной пудрой и орехами. На булочку не хватит. Впрочем… Хватит!!! Из-за этого дурацкого Дня влюбленных она вчера забыла сдать Нинуле двести рублей на пособия к экзаменам. Отлично! Экзамены можно сдать и без всяких пособий!

Задрав куртку, Катя сунула руку в задний карман джинсов и вытащила две сотенные бумажки. Пожалуй, на такие деньги можно будет перекантоваться целый день, а то и два. Дальше Катя решила не заглядывать. Ей теперь стоит жить только одним днем. Она аккуратно разгладила свою потасканную десятку, присовокупила к ней два стольника и успела убрать свое богатство в нагрудный карман куртки и даже застегнуть на нем «молнию», когда на нее вдруг налетел какой-то парень. Он сбил ее с ног, повалил на землю и попытался оттащить в глубину темного прохода между дворами. Катя сопротивлялась, как могла. Она укусила его за руку, он грязно выругался и другой рукой так саданул ей под челюсть, что, отвратительно скрежетнув, зубы впились в губу, а в глазах сделалось темно. Почувствовав во рту вкус крови, Катя очнулась. Парень шарил у нее на груди. Он явно не покушался на ее честь. Ему нужны были деньги. Видимо, он заметил, как Катя доставала их из разных карманов своей одежды. Ну-у-у нет! Не получишь! Ей и самой они пригодятся!

Катя брыкалась, царапала руки парня своими хоть и не очень длинными, но весьма крепкими ногтями. Он глухо матерился, плевался и еще два раза ударил ее кулаком в лицо. Она наконец решилась позвать на помощь, но чуть не захлебнулась кровью, хлынувшей из носа. Изо рта вылетела парочка жалких звуков, которые некому было услышать в это холодное субботнее утро. Кате уже не нужны были деньги, она готова была их отдать, но пальцы не слушались и никак не могли расстегнуть «молнию» нагрудного карманчика. «Не зря у мамы из рук вывалился нож, – почему-то подумалось ей. – Это всегда дурная примета. Вот оно – появление очередного мерзостного мужчины».

Парень опять поднес к ее лицу кулак.

– Не надо! – наконец крикнула Катя. – Я отдам! Отдам!

И в этот момент где-то рядом взвизгнула тормозами машина. Парень ослабил хватку, опустил кулак. Катя сразу отползла от него в сторону, а он вскочил с колен и понесся прочь от нее по переходу в соседний двор. Подняться Кате помог какой-то мужчина. Сначала он рванулся было за парнем, но потом решил: важнее посмотреть, что с девочкой.

– Как ты? Жива? – спросил он.

Катя кивнула, вытирая кровь рукавом куртки.

– Да погоди ты… – мужчина снял с шеи шарф и сам стал вытирать с ее лица грязь и кровь.

– Что он с тобой сделал? – спросил он. – Может, отвезти тебя в травмпункт или к врачу? Зубы-то целы?

– Нет… не надо… Он хотел у меня деньги отнять… и все… – прошептала Катя. – За какие-то двести десять рублей готов был убить…

– Знаешь что, пойдем-ка все-таки к машине. У меня там есть бутылка минералки. Смоешь с себя этот кошмар. И кофе есть горячий в термосе…

Катя опять кивнула. Ей было уже все равно, куда идти. Этот мужчина тоже мог оказаться каким-нибудь маньяком, но ей было так больно, холодно и страшно, что она об этом даже не подумала. Она послушно забралась на заднее сиденье машины, даже не взглянув на нее. И только тогда, когда мужчина протянул ей пластиковую бутылку минералки, она испуганно вскрикнула:

– Иван Сергеевич?!

Шмаевский-старший растерянно вгляделся в ее разбитое лицо и также испуганно спросил:

– Неужели… Катя?

Она кивнула, закрыла лицо руками и разрыдалась. Что же это такое? Что за невезуха такая! Даже от бандита ее спас не рыцарь на белом коне, а отец Руслана на серой пузатой машине! И где же, скажите, справедливость?

Катя упала ничком на заднее сиденье и так заголосила, что Шмаевский не на шутку испугался:

– Катя… Катенька… ну не надо так плакать… – начал приговаривать он. – Да что же делать-то? Катя, может быть, он… этот отморозок, сделал что-нибудь ужасное… Ты не стесняйся, скажи… Мы сейчас же к врачу… и в милицию заявим! Он получит по заслугам, вот увидишь!

– Нет, ничего не надо, – пробормотала она и снова села прямо, нахохлившись, как подбитая птица. Она видела, что испачкала кровью нарядный чехол сиденья, но почему-то совсем не расстроилась на сей счет. Так этому Шмаевскому и надо! Нечего было лезть! Она отдала бы парню свои деньги, и он мигом от нее отвязался бы.

– Может… домой? – спросил окончательно потерявшийся и расстроенный Шмаевский-старший.

Катя посмотрела в окно, заметенное мокрой снежной крупой, и, еле шевеля губами, сказала:

– Лучше выбросьте меня на свалку. Меня занесет снегом, и все наконец будет кончено.

– Ну что ты такое говоришь? – встрепенулся Иван Сергеевич. – Что за ерунда? И вообще, куда ты шла в такую погоду? За хлебом? Мама, наверное, волнуется, куда ты делась?

– Мама не волнуется! – наконец громко и зло отчеканила Катя, невзирая на боль в разбитой губе и под челюстью. – С некоторых пор она волнуется совершенно о другом человеке! Все остальные ее не интересуют!

Шмаевский вскинул на нее свои шоколадные, как у сына, глаза и, немного помолчав, грустно сказал:

– Ты имеешь в виду меня?

– Да! Я именно вас имею в виду!

– Ты ошибаешься, Катя!

– Ошибаюсь? Да неужели? – истерично расхохоталась она. – Неужели вы будете утверждать, что моя мамочка о вас не думает?

– Не буду. Я очень надеюсь, что иногда она обо мне думает…

– Иногда? Как же! Она вчера даже не заметила, как я ушла из школы. Меня и вчера вечером мог избить любой бандит, а она с вами была, с вами! И ей совершенно наплевать, где я, с кем я и кто пытается убить меня в черной подворотне!

– Ты преувеличиваешь! Твоя мама…

– Моя мама совершенно спокойно дала мне сегодня уйти… в никуда… Вы можете себе такое представить?! И вообще! Она готова была меня убить из-за вас, как этот гад из-за денег! Всё, всё из-за вас!

Кате стало так жалко себя, что она, закрыв лицо окровавленным шарфом Шмаевского, опять в голос разрыдалась. Иван Сергеевич дал ей выплакаться и, когда она опять немного успокоилась, грустно сказал:

– Знаешь, Катя, вчера в школе мне показалось, что вы уже повзрослели настолько, что способны дать правильную оценку любым жизненным ситуациям. Ваши с Русланом одноклассники разыгрывали сцены о любви с таким горячим чувством, с таким пониманием пушкинского текста, что я почувствовал в вас… товарищей… что ли… Я ошибся. Жаль.

– Что значит, ошибся? И чего же вам жаль? – презрительно спросила Катя.

– Жаль, что вы, способные понять переживания литературных героев, живым людям почему-то отказываете в праве на любовь.

– Любовь и существует только у литературных героев! В жизни ее нет! Разве вы, такой взрослый человек, этого не знаете?

Иван Сергеевич трагически покачал головой и сказал:

– Да-да… Мне Наталья Николаевна говорила об этом твоем нигилизме…

– Говорила?! – вскинулась Катя и попыталась открыть дверь машины, приговаривая: – Да как она могла?! Да кто вы такой, чтобы… Откройте мне дверь! Я выйду!

– Я люблю твою маму, Катя… – тихо сказал Шмаевский, даже не пытаясь помочь ей с дверью.

– Я не верю вам! Я никому не верю! – опять выкрикнула Катя, повернувшись к нему лицом. – Это вы сначала так говорите, а потом уходите к другим женщинам! А те, которых вы бросаете, не хотят жить! И вообще, вы что, не слышите? Я же прошу: немедленно откройте мне дверь!

– И куда же ты пойдешь?

– А вот это – не ваше дело!

– Катя! Ты вся в крови. Лицо разбито. Тебя заберут в милицию и все равно отправят домой. Так не лучше ли…

– Что «не лучше»?

– Не лучше ли без милиции? Давай доедем до вашего подъезда, и мы… поговорим… все втроем.

– С кем это… втроем? – испугалась Катя, почему-то представив, что придется говорить с Русланом.

– Ты, я и твоя мама.

– Еще чего! Не хочу я с вами разговаривать! А вы… Вы же куда-то ехали! Ну и поезжайте себе… А меня выпустите! Немедленно! А то я буду кричать! – расхрабрилась Катя. Она выглянула в окно, но в черно-белом, занесенном снегом дворе по-прежнему никого не было. В такую погоду на улицу выходят только такие неприкаянные, как она, злобные бандиты и… Шмаевские…

– Катя! – укоризненно произнес Иван Сергеевич. – Во-первых, туда, куда ехал, я уже безнадежно опоздал, а во-вторых, я не знаю, как убедить тебя, что не собираюсь обманывать Наталью Николаевну. Я люблю ее и… даже сделал ей предложение!

– Предложение? – удивилась Катя и на всякий случай решила уточнить: – Какое?

– Руки и сердца, – смущенно отозвался отец Руслана. – То есть, проще говоря, я предложил ей выйти за меня замуж.

Катя сжалась в напряженный комок и еле выговорила:

– А что она?

– А она сказала, что без твоего согласия не может. Такие вот дела… Поэтому, раз уж все так совпало, то я прошу у тебя руки твоей матери!

Катя совсем растерялась. На такое его предложение она как-то не рассчитывала. Она почему-то думала, что мать со Шмаевским просто будут встречаться и ездить на его машине развлекаться, к примеру, в новомодные клубы и рестораны.

– А если я не соглашусь?! – не очень уверенно спросила она.

– Мне кажется, ты сделаешь ее несчастной.

– То есть вы хотите сказать, что…

– Я хочу сказать, что твоя мама тоже… любит меня…

– То есть вы хотите пожениться? – растеряв всю свою воинственность, спросила Катя.

– Да.

– А как же мы?

– Кто?

– Ну… я и… ваш сын…

– Руслан-то? Знаешь, он… как-то спокойнее к этому относится. Я, правда, ему еще не говорил о том, что мы хотим пожениться. Понимаешь, мы с твоей мамой вчера собирались сказать об этом вам обоим, но вы куда-то внезапно исчезли…

– И Руслан исчез?

– Ну не совсем, конечно. Он, разумеется, вечером пришел домой. Но все уже было как-то смято, испорчено. Наталья Николаевна, когда обнаружила, что тебя нет с ней рядом, очень расстроилась и прямо из школы сразу ушла домой. Я посчитал не вправе говорить с сыном об этом без вас.

Катя задумалась. Он хочет жениться на ее матери. Ну и что? Штамп в паспорте вовсе не является гарантией того, что потом не найдется еще какая-нибудь тетя Лариса, которая… С другой стороны, мать Руслана умерла уже пять лет назад, если не больше. Иван Сергеевич сто раз мог жениться, но почему-то не женился ни на одной из этих Ларис. Может быть, перефразируя Пушкина, вся жизнь ее (то есть матери) была залогом свиданья верного со Шмаевским? Может, у нее на роду было написано, чтобы муж ушел к другой женщине и оставил ее свободной для этого человека. Но тогда получается, что и мать Руслана умерла, чтобы… Нет, ерунда… Так не может быть…

– И все-таки: как же мы с Русланом? – спросила Катя.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы что, будем вместе жить?

– Не означает ли твой вопрос, что ты готова позволить нам пожениться? – с легкой усмешкой ответно спросил ее Иван Сергеевич.

– На самом-то деле вам вовсе не нужно мое позволение. Это вы так… играете со мной, – горько ответила Катя.

– И опять ты ошибаешься. Дело вовсе не во мне. Твоя мать никогда не сделает ничего против твоего желания. Это я уже понял. Так что, Катя, как ни пафосно это звучит, но наше с Натальей Николаевной счастье в твоих руках.

– Я подумаю над этим, – задумчиво произнесла она. – Отвезите меня домой… или… я могу и сама… тут недалеко…

Катя опять выглянула в окно машины и тут же поняла, что после всего сегодня случившегося ни за что не сможет пересечь свой двор одна, по крайней мере сейчас. Шмаевский очень хорошо понял ее тревогу и сказал:

– Я довезу, только ты все-таки умойся сначала. Вот тут тряпка. Она мятая, но чистая. Я собирался протереть приборную панель.

– Боже мой, Катя? Что с тобой? – ахнула Наталья Николаевна, когда дочь переступила порог квартиры.

– Упала, – ответила Катя и отвела глаза.

– Как можно таким образом упасть? – бросилась к ней Наталья Николаевна и принялась профессиональными материнскими приемами ощупывать тело дочери: все ли цело. – Что случилось?

– Честное слово, я упала. На улице ветер, снег слепит. Я поскользнулась и влетела лицом прямо в угол дома. Пыталась вот снегом отмыться… Только грязь развела…

– Ты обманываешь меня, – прошептала Наталья Николаевна, привалилась к стене, и по щеке ее поползли слезы.

Катя, привалившись к другой стене, предложила:

– А давай я уеду к бабушке в Новгород?

– Зачем? – испугалась Наталья Николаевна и сразу перестала плакать.

– Чтобы не мешать вашему счастью с Иваном Сергеевичем, – ответила Катя и посмотрела на нее исподлобья. От того, что мать сейчас скажет, будет зависеть вся дальнейшая их жизнь.

– Да ты что, Катька! Разве может быть у меня счастье без тебя? – к радости дочери, ужаснулась Наталья Николаевна.

Глава 10

«Я жду тебя…»

В понедельник Катя в школу не пошла. В воскресенье у нее здорово раздуло губу, а по всему лицу расползлись сине-лиловые синяки. Мать пыталась лечить ее какими-то травяными примочками и присыпками, но они способствовали всего лишь изменению цвета новых украшений дочери на веселенький – зеленовато-радужный. Конечно, в конце концов Кате пришлось признаться и про несданные двести рублей, и про бандита из подворотни, и даже поведать кое-что из разговора со Шмаевским.

– Он прав, Катя, – со вздохом сказала Наталья Николаевна, когда несколько пришла в себя после рассказа о нападении на дочь. – Я не выйду за него замуж, если ты будешь против.

– Почему?

– Я не хочу ломать тебе жизнь.

Катя с благодарностью посмотрела на мать и задала вопрос, ответ на который был для нее тоже очень важен.

– А себе?

– А что я? У меня уже много чего было. И, главное, у меня есть ты, моя Катька! – опять очень правильно ответила Наталья Николаевна, обняла дочь, и они довольно долго просидели молча.

– Ма, я не буду против… если вы поженитесь, – сказала наконец Катя. – Только я не знаю, что вы будете делать с нами.

– С кем?

– Со мной и… с сыном Ивана Сергеевича.

– Вы что, не дружите с Русланом?

– А чего бы это нам с ним дружить? – смутилась Катя.

– А почему бы и не дружить? Он тебе не нравится?

– Почему он должен мне нравиться?

– Потому что ты в таком возрасте, когда мальчики уже должны нравиться.

– Я об этом не думала, – пробормотала Катя, уткнувшись в теплое плечо матери.

– Ну и ладно, успеешь еще, – сказала Наталья Николаевна и опять крепко-крепко обняла дочь.

В воскресенье Катя ждала, что ей позвонит Руслан, потому что Иван Сергеевич должен непременно рассказать ему, что произошло с дочерью женщины, на которой он собирается жениться. А она, Катя, ни за что не станет с ним разговаривать. Или, что еще лучше, громко и членораздельно произнесет в трубку: «Предатель!» и сразу швырнет ее на рычаг. Шмаевский, конечно, начнет звонить без перерыва, но она трубку брать не станет и матери запретит.

Но телефон весь день молчал. Катя несколько раз поднимала трубку, чтобы проверить, не случилось ли с аппаратом чего непоправимого, но зуммер в трубке пищал так, как ему и полагалось. К вечеру Катя уже разозлилась на Шмаевского-младшего окончательно. Даже если она ему абсолютно безразлична и его нисколечко не встревожил тот момент, что его одноклассницу вполне мог убить в подворотне бандит, все-таки есть другие, очень важные вещи, которые им необходимо вдвоем обсудить, например отношения их родителей. Она уже совсем собралась позвонить Руслану сама, но вовремя сообразила, что он может неверно истолковать ее звонок. Вдруг ему опять станет ее жалко и он предложит прогуляться с ним по Питеру и даже позовет в кафе «Шоколадный ежик», хотя душа будет изо всех сил рваться к Таньке Бетаевой. Лучше уж по поводу родителей Катя переговорит с ним позже. Все-таки синяки когда-нибудь да пройдут.

В понедельник Катя уже никакого звонка не ждала. Ясно же, что Шмаевскому нет никакого дела до какой-то там избитой до синяков Прокофьевой, когда рядом с ним практически Татьяна Ларина, хотя и с короткой современной стрижкой перьями. И до родителей ему нет дела. Он явно пустил их отношения на самотек, что, в общем-то, понятно. Когда человек счастлив, его ничего не волнует, кроме предмета своей любви.

Катя уселась в кресло, решив еще раз перечитать письмо Татьяны. Что же в нем такого, что все парни с ума сходят! Скользнув глазами по странице, она сразу выхватила взглядом следующие строки:

Вообрази: я здесь одна,

Никто меня не понимает,

Рассудок мой изнемогает,

И молча гибнуть я должна.

Я жду тебя…

Книга выпала из рук Кати. Надо же! Оказывается, в этом письме каждая девушка может найти себя! Откуда про нее, несчастную, всеми брошенную Екатерину Прокофьеву, которая будет жить в двадцать первом столетии, знал Пушкин? Она, как и написано в книге, совершенно одна, изнемогает и гибнет! Она совершенно запуталась: где жизнь, где роман, где правда, где ложь? У Ивана Сергеевича Шмаевского красивые глаза. Наверное, в них и влюбилась ее мама. У Руслана они точь-в-точь такие же! И губы у него нежные и теплые! Катя отдала бы все на свете, чтобы Руслан еще раз хотя бы просто взял ее за руку, как тогда в классе… И хорошо бы при всех. И, конечно же, на виду у Таньки Бетаевой.

Во вторник Катя с утра собралась в школу. Вечером воскресенья к ним приходила мамина подруга тетя Надя с чудодейственными, как она говорила, мазями. На ночь Катино лицо намазали этими мазями, замотали бинтами, и она стала похожа на мумию какого-нибудь Аменхотепа. Несмотря на все эти ухищрения, к утру синяки все равно никуда не исчезли с ее лица, но зато опять поменяли цвет: с зеленовато-радужного на желто-коричневый. Их, конечно, лучше не стоило предъявлять одноклассникам, но усидеть дома Катя уже не могла. Она должна была видеть Руслана. Хотя бы только для того, чтобы поговорить о родителях. Пусть он больше никогда не возьмет ее за руку, но она наконец вдоволь насмотрится в его шоколадные глаза.

Катино появление в классе произвело настоящий фурор. Общее мнение, как всегда, высказал Мишка Ушаков:

– Ну, Катерина, ты прямо как с мафиозной разборки! Классные синячары!!! Клянусь, у меня за всю мою многотрудную жизнь таких не было. Это кто ж тебе так наподдавал? Ты скажи! Мы разберемся!

– Отстань, я упала, – нервно отмахнулась от него Катя. Она стояла посреди кабинета, и ее занимал куда более важный вопрос: куда ей теперь садиться. Последний раз она сидела рядом со Шмаевским за последней партой. Сейчас его в классе еще не было. Но если бы и был, вряд ли предложил бы ей место рядом с собой. Вон как Бэт враждебно на нее смотрит! И вертится возле его последней парты. Похоже, она костьми ляжет, но Катю туда не допустит.

– Ну ты мне-то не заливай! Она, видите ли, упала! – не отставал Ушаков. – Уж я навидался синяков! Я даже знаю этот удар под челюсть! На себе испробовал! Зубами так и впиваешься в собственные губы! Так что ты, Катька, не стесняйся! Назови фамилию этого подлеца или… – Он не закончил и со значением посмотрел на Бетаеву, которая под его взглядом лишь презрительно фыркнула. – В общем, мы сможем за тебя отомстить, Катерина!

Катя уже окончательно решила, что ей лучше всего немедленно уйти домой, но именно в этот момент, то есть как всегда вовремя, в кабинет вошел Шмаевский. При виде его класс дружно ахнул. Под правым глазом Руслана тоже переливался разными цветами довольно крупный синяк.

– Ой, не могу! – расхохоталась Ира Ракитина. – Зря ты, Мишка, так зверски на Таньку поглядывал! Она невинна, как дитя. Похоже, эти двое друг с другом подрались! В пятницу, как голубки, за одну парту уселись, а за выходные, значит, любовь полностью испарилась! Как говорится, недолго музыка играла, недолго фраер танцевал!

Кое-кто услужливо подхихикнул в угоду самой красивой девочке класса, но очень скоро опять установилась полная тишина. Шмаевский, даже не взглянув в сторону Ракитиной, обратился к Кате:

– Ну-ка пойдем, поговорить надо, – и пошел к выходу из класса.

Катя, разумеется, отправилась за ним. Уже вовсю заливался звонок на первый урок, но Руслана это не остановило. Он еще быстрее пошел к лестнице на последний этаж. Катя поняла, что он ведет ее в ответвление одного из коридоров, где стоит огромная кадка с неимоверно разросшимся розовым кустом. За живой стеной его густых ветвей вполне можно было поговорить без посторонних глаз.

– Кать, он получил свое! – сразу сказал Руслан.

– Кто? – на всякий случай решила уточнить она.

– Та самая сволочь, что с тобой… что тебе… В общем, отец мне рассказал, что с тобой в субботу случилось. Я сразу понял, кто это. Этот парень давно возле нашей подворотни с малышни деньги трясет. Мы с ребятами его уже как-то били. Ну… пришлось еще раз.

– Таких гадов надо не бить, а в милицию сдавать, – сказала Катя, хотя на самом деле ей очень понравилось, что Шмаевский с ним из-за нее дрался.

– Конечно, надо. Если бы ты тогда согласилась поехать с отцом в травматологический пункт и зафиксировать побои, то его можно было бы и привлечь. А так… Он может на мой синяк показать… вроде, как это я тебя… Попробуй докажи обратное!

– Я ничего не собираюсь доказывать… только теперь страшно на улицу выходить…

– Не бойся. Он тебя больше не тронет, – уверенно сказал Руслан и будто в качестве доказательства своей правоты дотронулся до собственного синяка.

– И ты ему веришь? – засомневалась Катя.

– К тебе он не прикоснется и пальцем. Это точно. Про других, конечно, не могу сказать… Но отец просил тебе передать, что в милицию все равно заявит. Нельзя позволить этому отморозку продолжать учинять разбои.

– Ну что ж… спасибо, – выдохнула Катя. – Можно идти на урок?

– Да какой там урок… Я целых три дня тебя не видел…

– И что? – насторожилась она.

– Ну… можно сказать, что соскучился…

– В каком смысле?

– Да в обыкновенном! Кать, ты чего смотришь на меня так, будто я в чем-то виноват перед тобой?!

– Ты не звонил…

– Да я два дня этого гада искал! А он только вчера к вечеру на охоту вышел!

– А скажи, Руслан, зачем ты так старался? – с вызовом спросила Катя.

– Как зачем? – удивился Шмаевский. – Я же сказал, что нельзя позволить, чтобы…

– Это я поняла, – перебила его она. – Ты только для того, чтобы очистить наш двор от мрази, да?

– Ну, конечно, не только… Ты же знаешь, я говорил… Ты мне нравишься… здорово нравишься… Я как только представил, что этот гад к тебе прикасался, так… – И он попытался дотронуться рукой до лица Кати.

Она отскочила от него и вжалась в стену.

– Кать, ты чего? – удивился Руслан.

– Зачем ты мне врешь? Что ты меня все время жалеешь! Мне не нужна твоя жалость!

– Ничего не понимаю, – помотал головой Шмаевский.

– Что же тут непонятного? Тебе просто жаль меня, разнесчастную, а на самом деле ты… – Уставившись в красивые карие глаза, Катя одним духом выпалила: —…в Татьяну Ларину влюблен!

– Что за ерунда?

– Это не ерунда, а Танька Бетаева! Это же ей ты в День влюбленных на всех уроках записки писал! Еще от меня зачем-то загораживался! Будто я стала бы подглядывать!

– С какой это стати я буду писать Бетаевой?

– Слушай, Руслан, будь со мной честен! – от возмущения Катин голос сорвался, и она даже закашлялась. – Танька мне твои записки показывала! Сам знаешь, что не узнать твой почерк невозможно! Одни буквы «м» чего стоят! Настоящие червяки!

– Я не писал ей! Клянусь!

– Поберег бы свои клятвы для другого дела! Я же говорю, что я видела своими глазами все твои любовные послания!

Руслан какое-то время постоял перед Катей молча, будто соображая, а потом схватил ее за руку и сказал:

– А ну пошли на третий этаж. У «ашников» сейчас, кажется, математика!

Катя вырвала свою руку, но за Шмаевским все-таки пошла.

На третьем этаже Руслан постучал в кабинет математики, потом приоткрыл дверь, сунул голову в образовавшуюся щель и обратился к учительнице:

– Зинаида Михайловна, можно Лену Ватникову на пять минут? Извините, конечно…

Зинаида Михайловна вышла в коридор и спросила:

– Это еще что за новости?

– Ну, пожалуйста! – Шмаевский для убедительности прижал руку к груди. – Вопрос жизни и смерти!

– Да ну? – улыбнулась учительница. – Прямо до перемены никак не подож… – Она осеклась, когда увидела радужный синяк на лице Шмаевского, а потом прижавшуюся к стене Катю аж с несколькими абсолютно не девичьими отвратительно-коричневыми украшениями. – Ну хорошо… – Она вошла в класс и строгим голосом сказала: – Лена Ватникова, выйди, пожалуйста, в коридор. Тут к тебе пришли…

Через пару минут в коридор выскочила Лена с искрящимися любопытством глазами. Увидев Катю, она ахнула:

– Катька, кто тебя так? Ой, и тебе досталось, Шмаевский!

Зинаида Михайловна так и стояла в дверях. Чувствовалось, что ей очень хотелось узнать, в чем дело. Руслан так умоляюще на нее посмотрел, что ей ничего не оставалось делать, как вернуться к классу и закрыть за собой дверь.

– Да что случилось-то? – спросила испуганная Ватникова.

– Она еще и спрашивает, что случилось! – накинулся на нее Руслан. – Совесть-то надо иметь, Ленка, хоть немного!

– При чем тут моя совесть? Если вас кто-то… побил, то я тут абсолютно ни при чем! Вот честное-пречестное слово!

– Я совершенно не про то! – наступал на нее Шмаевский, и Лена медленно пятилась от него по коридору. – Ну-ка признавайся, почтальонка несчастная, почему мои письма вдруг оказались у Таньки Бетаевой? На них четко было написано, кому они предназначены! Ты что, Ватникова, читать не умеешь?! Или у меня почерк до такой степени неразборчивый?

– Я-то… Я-то вообще-то… умею… разборчивый… – лепетала Лена. – Но Таня меня попросила… и я… пообещала… потому что она мне тоже… помогала… как-то…

– Ах, она тебя попросила! А ты всегда готова подлости делать! А вот это ты видела?! – И Шмаевский поднес к ее носу кулак.

– Руслан! Не надо! – тихо сказала Катя и пошла от них по коридору к выходу.

У нее опять так сильно забилось сердце, что она испугалась: сейчас все услышат этот набат, уроки прервутся, и из классов повалят школьники. Надо срочно куда-нибудь скрыться! Оказывается, он писал не Таньке! Он писал ей, Кате! Ну конечно! Бэт ведь не позволила ей взять записки в руки. Наверняка на их обратных сторонах была написана Катина фамилия. Какая подлость! Зачем Танька с ней так поступила? Зачем ей чужие письма?

Катя уже хотела сбежать вниз по лестнице, но ее схватил за плечо Руслан. Она обернулась.

– Теперь ты мне веришь? – спросил он, заглядывая ей в глаза.

Она не знала, что сказать. Ее переполняли разноречивые чувства: гадливость по отношению к Бэт и Ватниковой, щемящая нежность к Руслану и испуг оттого, что все теперь должно пойти как-то по-новому. Сможет ли она справиться с этим новым? Хватит ли у нее на это сил?

– Верю, – все же ответила она. Она не могла не верить. Если теперь ему не поверить, то лучше уж сразу умереть. Можно даже под кулаками бандита из подворотни…

– Тогда возьми… – Руслан порылся в школьной сумке и вытащил на свет смешного ухмыляющегося зайца в полосатых черно-желтых штанах на одной лямке и с огромной пуговицей на животе. – Я писал в записке… это подарок… ко Дню влюбленных…

Катя взяла зайца в руки и рассмеялась, рассматривая его плутоватую физиономию и длинные мягкие уши. Как хорошо, что Руслан не выбрал для нее какого-нибудь пошлого розового медведя с надписью «I love you» на пузе. Как же хороша эта огромная пуговица на заячьих штанах!

– Я знал, что тебе понравится, – улыбнулся Шмаевский и посмотрел на часы. – Через пять минут урок кончится. Пошли в столовую, пока нет очереди в буфет. Я угощаю!

Катя радостно кивнула.

Они уже пили сок со щедро посыпанными пудрой пончиками, когда прозвенел звонок с урока. Столовая быстро начала наполняться школьниками.

– Вот! Это тоже твое! – раздался над ухом Кати голос Лены Ватниковой.

Катя обернулась. Ватникова протягивала ей еще один сложенный треугольником лист в клетку, на котором почерком Руслана очень разборчиво было написано: «Прокофьевой К. 9 «Б».

– Это из общего ящика, который тут, у столовой, висел. Мы раздавали из него письма на дискотеке, но тебя на ней не было, – пояснила Лена.

Катя хотела развернуть лист, но Шмаевский не дал.

– Погоди. Не здесь, – сказал он. – Пошли!

И они направились к кабинету биологии, где у девятого «Б» должен был проходить второй урок. Из толпы одноклассников Руслан вытащил Мишку Ушакова.

– Слушай, Миха, сейчас идем на первый этаж, ты отвлекаешь охранника, а мы с Катей уходим из школы!

– Ну вот… Только хотел параграф повторить. Биологичка как пить дать спросит… – проворчал Ушаков.

– Мишка, ты мне друг или нет? – возмутился его промедлением Руслан.

– Ну друг… Только сам знаешь, дядя Коля может мне не поверить…

– А ты уж постарайся как-нибудь! Для дела же нужно!

Мишка посмотрел на Катю с зайцем, прерывисто вздохнул, как маленький ребенок, у которого не было такого красивого зайца, и буркнул:

– Ну разве что для дела…

– Да идешь ты наконец или нет?!

– Ну пошли…

– Интересно, что сделает охранник с Ушаковым, когда никакой драки на втором этаже не обнаружит? – спросила Катя, когда они со Шмаевским уже шли по улице, застегивая на ходу куртки.

– Ты за Мишку не волнуйся! Он выкрутится! Не впервой! – рассмеялся Руслан. – А здорово он крикнул: «Дядя Коля! Они там сейчас переубивают друг друга!» Я сам бы поверил, если бы не знал, в чем дело. Это он на «Онегине» натренировался. По-моему, ему надо в театральный институт идти!

– Точно, – согласилась Катя. – Он даже стихи теперь не воет, как раньше, а с большим чувством читает. Аж мороз по коже!

Одноклассники уже вышли за ограду школьного двора и остановились в некотором замешательстве. Куда идти? Шмаевский подумал с минуту и предложил:

– А пойдем к нам! Отец на работе.

– А это удобно? – спросила Катя и обильно покраснела.

– Чего же тут неудобного?

– Ну… не знаю…

– Ничего не бойся, Катя, – серьезно сказал Руслан, и она поняла, что с ним ей действительно нечего бояться.

– А теперь я могу прочитать твое письмо? – спросила она, когда уже сидела в кресле квартиры Шмаевских.

– Можешь, только не смейся… – ответил он.

Катя развернула уже изрядно помятый листок и прочитала:

…Сколько ни говорите о печальном,

Сколько ни размышляйте о концах и началах,

Всё же я смею думать,

Что вам только пятнадцать лет.

И поэтому я хотел бы,

Чтобы вы влюбились в простого человека,

Который любит землю и небо

Больше, чем рифмованные и нерифмованные

Речи о земле и о небе.

Право, я буду рад за вас,

Так как – только влюбленный

Имеет право на звание человека.

– Но… это же не Пушкин? – спросила сильно потрясенная Катя.

– Конечно, не Пушкин, – согласился Руслан.

– Так чье же… Неужели твое?

– Нет. Я действительно больше люблю землю и небо, чем строки о них. Я не умею писать стихов.

– Разве это стихи?

– Не знаю… Наверное, стихи.

– Чьи?

– Александра Блока.

– Но мы ведь еще не проходили…

– Ну и что! Я искал какое-нибудь стихотворение… для тебя… Отец посоветовал посмотреть у Блока.

– Ты сказал ему про меня? – ужаснулась Катя.

– Сказал, – кивнул Руслан.

– Зачем?

– Ну… наверное, потому, что это все переполняло меня… ты… стихи… все, что с нами происходило…

– И что сказал твой отец?

– Он сказал, что у нас с ним удивительное совпадение вкусов. Ты же знаешь, что они с твоей мамой…

– Знаю, знаю, – перебила его Катя. – И как мы теперь все будем?

– Думаю, что ничего плохого у нас не должно быть. Во всяком случае, я предпочитаю надеяться на хорошее.

Катя опустила голову к помятому листку в клетку и прочитала вслух:

…только влюбленный

Имеет право на звание человека.

– Так ты, значит, влюблен, Руслан? – спросила она, хотя уже точно знала ответ.

– Я… влюблен в тебя, – ответил он, опустив глаза, – и хочу, «чтобы вы влюбились в простого человека»…

– Пожалуй, я уже сделала это… Честное слово! Сама не знаю, как это у меня получилось! – ответила Катя и счастливо рассмеялась.

Ирина Щеглова

Песчинка на ладони

Глава 1

Перелет

Всю дорогу Лика дулась и не разговаривала с родителями. Да они особенно и не настаивали. Болтали между собой, не обращая внимания на дочь, съежившуюся на заднем сиденье.

«Я им не нужна, – думала Лика, глядя на два родных затылка, – я вообще никому не нужна, я всем только мешаю».

Накануне дома произошла совершенно безобразная сцена. Лика пинала чемодан, кричала на маму, захлебываясь слезами.

– Не поеду! Не поеду! – вопила она. Мама зажимала уши, страдальчески прикрывала глаза и твердила упорно:

– Нет, поедешь, я сказала!

Лика надеялась до последнего. Они должны были передумать! В самом деле, нельзя же вот так, не считаясь с ее мнением и желанием, не спрашивая у нее, взять, да и отправить в какой-то идиотский лагерь где-то в Турции. Она что – багаж бессловесный? Кукла? Но ведь так не может быть. Не должно так быть! И Лика изо всех сил пыталась доказать родителям их неправоту. Они не реагировали. Вообще весь последний год у них творилось что-то несусветное. Казалось, никто никого не слушает, и каждый старается перекричать остальных. Когда ругались родители, Лика зажимала уши и закрывалась в своей комнате, но стоило, например, маме остаться одной, как она мгновенно переключалась на Лику, и тогда по квартире летали молнии и гремели грозы. К началу лета обстановка накалилась до того, что дома стало невыносимо. Лика не спала по ночам, прислушивалась к родительским голосам, доносившимся из-за двери, и страдала. А потом они вдруг помирились или временно сговорились, кто их знает. Они же не спросили у Лики, как будто она чужая. Нет! Ее просто поставили перед фактом. В один прекрасный день сообщили о том, что им надо побыть вдвоем, у них проблемы, и еще какую-то чепуху, а она – Лика – отправляется в ссылку, то бишь в лагерь… За что? Лика попыталась выяснить: за что? У них проблемы. Но ведь проблемы надо решать всем вместе, разве Лика не их дочь? А если они так не считают, зачем рожали? Она не просилась на свет, между прочим!

Она, естественно, высказала все, что думала. Они только переглянулись и пожали плечами, равнодушно пожали! Они все давно решили! Ясно, Лика им мешает. Она им всю жизнь мешает, вот и хотят отделаться!

Мама, разумеется, бросилась в истерику, папа нахмурил брови и резко выговорил Лике, обозвал неблагодарной эгоисткой. Это она-то эгоистка?! А сами они кто?!

И Лика, конечно же, заявила, что ни в какой лагерь не поедет. Не нужны ей такие насильные благодеяния, за которые еще и благодарить требуется.

И тут ей папа новость выдал, что она поедет как миленькая, потому что они путевки купили на Кубу, так что ее «отдых» в лагере не обсуждается. Вопрос решенный, и точка!

Вот так.

Неделю она, можно сказать, «стояла насмерть».

Они оказались сильнее. Как ни сопротивлялась Лика, утром родители силком затолкали ее в машину, отец бросил в багажник собранный мамой чемодан. Взъерошенная, зареванная, она забилась в угол на заднем сиденье, обхватила себя руками и решила молчать, что бы ни случилось. Ну должны же они были опомниться?!

Не опомнились.

Подкатили к аэропорту, выволокли Лику, повели, как бессловесную животину на веревочке. Лика затравленно озиралась по сторонам, до последнего момента она надеялась сбежать или устроить что-нибудь эдакое, скандал какой-нибудь, что-то, что заставит их передумать и отказаться от затеи отправить ее в этот дурацкий лагерь. Но, как назло, в голову ничего не приходило, кроме как упасть на аэропортовский пол и закатить истерику. До такой крайности Лика еще не дошла. Она боялась людей, их так много шныряло вокруг: равнодушных, суетливых, отстраненных, холодных, чужих… Ах, если бы она заболела! Такой внезапной страшной болезнью… Нет, не очень страшной, от страшной и помереть недолго, но все-таки достаточно серьезной. Например, поднялась бы у нее высокая температура… С температурой ведь не потащили бы ее в самолет? Или потащили бы? Что должно было случиться, чтобы они отказались от своей поездки на Кубу? А еще лучше, если бы они взяли ее с собой.

Теперь уже поздно, поздно!

Вон тетка стоит с табличкой, а вокруг тусуются такие же несчастные, как и Лика, – такие же лишние и ненужные, сплавляемые родителями подальше от дома. Спрашивается, зачем заводить детей, если они вам не нужны? Охота вам вместе тусоваться – ну и тусуйтесь себе на здоровье, не рожайте никого, не мучайте.

– Ольга Викторовна, здравствуйте! – выпалил отец, и его пальцы еще крепче впились в Ликино запястье, за другую руку с силой дернула мама и сделала «страшные глаза». Лика закусила губу.

– А, здравствуйте, здравствуйте! – скороговоркой проговорила тетка с табличкой. – Вы у нас кто?

Лика взглянула исподлобья, Ольга Викторовна – маленькая, пухленькая женщина, наверное, ровесница мамы. Интересно, а ее дети где? А муж? Она же на работе. Она работает надсмотрщицей за чужими детьми, в то время как свои тоже неизвестно где и с кем… Лика поморщилась.

Между тем Ольга Викторовна сунула какой-то другой тетке табличку, достала из-под мышки папку с бумагами, развернула. Отец назвал фамилию. Втроем они склонились над бумагами.

– Вот наша анкета, – ткнула пальцем мама.

– Отлично, – пробормотала Ольга Викторовна, захлопнула папку и посмотрела на Лику:

– Ну, будем знакомиться? – и протянула руку. – Меня зовут Ольга, я буду вожатой в твоей группе.

Лика хмыкнула и отступила назад, спрятав руки за спину. Еще не хватало!

Мама снова дернула, толкнула вперед. Лика поморщилась.

– Прекрати! – прошипела мама в самое ухо. – Не паясничай!

Ольга Викторовна несколько удивилась, но ее уже отвлекли, прибыли еще какие-то люди, заговорили, полезли сверяться со списками…

Хмурую Лику родители оттащили в сторону, по-прежнему не выпуская ее рук.

– Вы еще пожалеете! – пообещала Лика.

– Ты невыносима! – страдальчески воскликнула мама. – Хоть сейчас не позорь себя и нас перед людьми!

– Ты сама себя позоришь! – огрызнулась Лика.

– Да прекратите же! – не выдержал отец. – Лика, ты ведешь себя так, будто тебя на каторгу посылают! И это вместо благодарности! Родители отправляют тебя в лучший молодежный лагерь! Самый знаменитый! Я в детстве даже мечтать не мог!

– Я тоже, – поддакнула мама.

– Ну и катились бы туда сами! – огрызнулась Лика. – А я не просила!

– По-твоему, мы должны были тебя одну оставить в городе? – удивился отец.

Лика, еле сдерживая слезы, посмотрела на него с немым укором. Он что, правда не понимает? Не понимает, что Лика тоже хочет на Кубу? С ними! А они даже не рассматривают такую возможность! Они и думать не думали о том, чтобы взять ее с собой. Мамочка так и заявила: «Мне необходимо отдохнуть!» То есть дочь надоела ей до такой степени, что она готова сплавить ее куда угодно. Ну да, они часто ругаются, да, мама жалуется на невозможный Ликин характер, да, у нее часто болит голова, и она никогда не говорит спокойно, все время кричит, как будто Лика плохо слышит. Но ведь она сама виновата! И отец тоже. Ему вообще наплевать. Он из-за своей работы вообще ничего не видит и не слышит. Как будто вокруг нет ничего и никого. И оба, отец и мама, заняты только собой. У них даже друзей общих нет. Они и между собой почти не общаются, или молчат, или ссорятся.

Теперь придумали эту поездку на Кубу, чтоб, значит, побыть вдвоем, разобраться, отдохнуть… а Лика? Она не член семьи? Ей не надо разобраться? Может, она тоже хочет найти общий язык, может, она хочет, чтобы отец и мама ее любили, чтобы целовали на ночь, обсуждали с ней какие-то вопросы, выслушали ее, наконец! А вместо этого – лети, доченька, в Турцию! Пусть за тобой чужая тетенька присмотрит, пока мы будем оттягиваться на Кубе. Еще бы! Круто, потом можно хвалиться, мол, наш ребенок получает все самое лучшее! У нас денег полно! Мы такие все продвинутые!

Врут! Врут! Все врут и все время!

– Лика!

Она резко подняла голову. Перед ней стояла Маринка – соседская девчонка. Так, немного знакомая, в одном дворе живут.

– Привет! – Надо же, лицо так и светится, улыбка до ушей. А вырядилась!

– Ты че, тоже летишь? – Маринка сверкала белоснежной улыбкой, сияла золотыми волосами, выглядела, как мамина медная турка после чистки.

Пришлось скривить губы и ответить:

– Угу…

А Маринка уже щебетала с Ликиными родителями:

– Ой, здравствуйте! А я и не знала, что вы Лику отправляете. Здорово!

Родители переглянулись и дружно поздоровались. Подошла Маринкина мама – разодетая и расфуфыренная дама, под стать доченьке. Они сразу же расцеловались с Ликиной мамой и защебетали: «Как это замечательно! Девочки будут вместе… Конечно, конечно, Мариночка присмотрит за Ликой… ах, ах, разумеется!» Фу, слушать противно!

Мама ослабила хватку. Лика потерла руку.

– Супер! – Маринка сразу же вцепилась в нее. – Я весь год мечтала! Прикинь, мне все уши прожужжали этой «Тропиканой». Лучшее место на побережье! Свобода полная!

Она прикрыла глаза и замурлыкала какую-то мелодию. Лика взглянула на нее с недоверием. Чему радуется?

– Ребята! Время! – крикнула Ольга Викторовна.

И вся толпа детей, сопровождающих и родителей, нагруженных багажом, устремилась к регистрационным стойкам.

Мама скользнула губами по Ликиной щеке, отец смотрел в сторону.

– Пока. – Мама слегка толкнула ее в спину, Лика молча шагнула вперед. Вокруг гомонили незнакомые девчонки, парни, их родители. Слышались шутки, последние наставления. Сопровождающие пытались перекричать всех.

Лике стало страшно. Она почувствовала себя беспомощной щепкой в водовороте.

Глава 2

Марина

Она проснулась с ощущением счастья. Или почувствовала себя счастливой еще во сне, хотя почему же во сне, она и вчера чувствовала себя счастливой. Да-да! Неделю перед отлетом Маринка еще нервничала, временами ее даже лихорадило. Мама говорила, это от возбуждения. Ну, естественно! Как же иначе! Ведь надо было столько всего успеть, купить, собрать. Шутка ли: она летела в другую страну; но дело не в этом, ей и раньше приходилось бывать в других странах, так ведь то с мамой, а теперь – одна. Не то чтобы она уж очень переживала – нет. Просто было немного не по себе. Разумеется, она все продумала, и вообще, она весь год готовилась. Изучила сайт «Тропиканы», прочитала правила, отзывы, пересмотрела множество снимков и видео. Ей все нравилось, чем дальше, тем больше. Она еще не знала, как отнесется к ее идее мама, ходила вокруг и около, исподволь задавала наводящие вопросы… А маме все время некогда, она же вся в работе, на бегу. Шутка ли – быть владелицей сети косметических салонов! Маринка очень гордилась мамой. Она считала себя самостоятельной и вполне справлялась с домашним хозяйством, да что там такого особенного – подумаешь! Она давно привыкла к частым маминым командировкам. И если раньше за ней присматривали мамины подруги, то последние пару лет Маринка ловко отказывалась от такого присмотра, считая себя вполне взрослой. Маринкина бабушка не вмешивалась в ее жизнь, да и жила она довольно далеко. Отец тоже когда-то был, да давно сплыл. Маринка его и не помнила совсем.

Мама – совсем другое дело. Маму Маринка обожала. У них это взаимно. Маринка знала, стоит только попросить – мама сделает. Но все-таки немного опасалась. Как мама посмотрит на то, чтобы отпустить ее одну?

Напрасно волновалась. Очень даже спокойно мама отпустила. «Чего в городе сидеть? Я еще неизвестно когда вырвусь, так что лети, девочка!» И Маринка полетела!

А в аэропорту соседскую девчонку встретила – года на два младше, испуганную, взъерошенную, как желторотый воробьишка, выпавший из гнезда. Маринка сразу же решила взять ее под свое крылышко, она и родителям Лики пообещала. Может, сгоряча, но, во-первых, девчонку стало жалко, во-вторых, Лика все-таки своя, а мало ли как там еще сложится…

Но пока все складывалось великолепно! Прекрасно, восхитительно, чудесно!

Наверное, поэтому она проснулась счастливой, легко спрыгнула с кровати и, раздвинув шторы, выглянула в окно:

– Супер!

Повернула голову, взглянула на соседку, свернувшуюся калачиком на своей кровати.

– Ликусь! Вставай! – пропела. Но та никак не отреагировала. Маринка, продолжая напевать, подошла к ней, потрясла за плечо.

– Я не пойду, – заявила Лика, отворачиваясь к стене.

– Да ладно, – Маринка решила не отставать, – я тоже не выспалась, но надо же хоть разок попробовать, что они дают на завтрак.

– Плевала я на их завтрак. – Лика натянула простынь на голову. – Отстань, а?

В номер постучали.

– Девчонки, доброе утро, – донеслось из-за двери, – у нас подъем.

– Ольга, мы идем! – весело отозвалась Маринка.

– Достали, – проворчала Лика, но вставать и не подумала.

Маринка пребывала в радужном настроении. В окно било южное солнце, номер ей сразу понравился. Вчера она толком не успела обжиться, вещи валялись повсюду. Надо бы повесить их в шкаф, но некогда. Маринка плюхнулась на кровать и рассмеялась.

– Хватит кукситься, – посоветовала она Лике, – ты и вчера весь день недовольная была, и сегодня. Болит что-нибудь?

– Ничего…

Маринка вскочила:

– Вот что, я пока умоюсь, а ты поднимайся, о'кей?

Лика повернула к ней взлохмаченную голову, сверкнула глазами:

– Я же попросила, отстань!

Маринка пожала плечами: психует чего-то… По дому скучает? Она же еще маленькая – всего четырнадцать, а Маринке – почти шестнадцать. К тому же ее просили присматривать за Ликой, кто же знал, что она такая злюка. И молчит все время. Возись теперь с ней… Вчера еще вроде ничего была, соглашалась со всем. Только вечером закапризничала, когда на берегу сидели со свечкой, отказалась говорить, вскочила, ушла в номер, потом сказала, что устала. Ну, бывает, день тяжелый, перелет, смена климата и все такое. Даже в море не купалась. И знакомиться ни с кем не стала.

Зато Маринка не теряла времени даром. Вместе с другими девчонками из отряда обежала окрестности, все осмотрела, ну, не все, конечно, лагерь-то огромный! В сезон принимает больше тысячи человек! И чего тут только нет! И бассейны, и кафе, и всякие площадки, беседки, дискотеки. И море, море, море!!! Пляж шикарный! Не зря Маринка набрала купальников! Аж пять штук! И все новенькие! Будет в чем покрасоваться. В отряде их пока семнадцать человек, но Ольга сказала, что еще приедут. Девчонки вроде нормальные. Почти все Маринкины ровесницы или чуть старше. Лика, наверное, самая маленькая. Может, она комплексует? Парни тоже ничего, жаль только, никого интересного.

Маринка поплескалась под душем, обернулась полотенцем, вышла, напевая, взглянула на кровать. Лика по-прежнему лежала в позе эмбриона, закутавшись в простыню, как в кокон.

– Ликусь, – Маринка присела на краешек, прикоснулась к Ликиному плечу, – ты чего, милый?

Та не пошевелилась, сделала вид, что спит.

– Ну ладно. – Маринка решительно встала. – Не хочешь, как хочешь. Тебе принести чего-нибудь?

Опять молчание.

Маринка вздохнула. В дверь снова постучали.

– Да иду я! – крикнула Маринка.

Натянула первые попавшиеся шорты, топик, собрала волосы в хвост, времени на красоту совсем не осталось. Неправильно это!

– Если надумаешь, приходи, – сказала напоследок, – столовая знаешь где. – И вышла, тихонько прикрыв дверь.

На завтраке все были сонные, включая и руководителей. «Ага, небось всю ночь отмечали», – подумала Маринка, усмехаясь.

– С вами все понятно, – пошутила вожатая, оглядывая пустующие места за столами. – На зарядку вышли три калеки, на завтрак добрели еще несколько.

– Еще и зарядка?! – удивился кто-то. – Мы че, детишки?

Вокруг засмеялись.

– Народ, спокойно, – остановила вожатая. – Мы ваши анкеты читали и обо всех пожеланиях ваших и родительских знаем.

– Ну вот…

– Главное, не напрягаться!

– А экскурсии будут?

– А почему отбой так рано?!

– Мы сюда отдыхать приехали!

Пока они препирались, Маринка быстренько соорудила несколько бутербродов для Лики, не оставлять же соседку голодной.

Она уже собиралась покинуть столовую, как к ней подошла вожатая:

– Марина, задержись на секунду…

Она остановилась, взглянула снисходительно, сверху вниз, вожатая ростом не вышла.

– Как там Лика? – спросила Ольга.

Марина пожала плечами:

– Спит…

– У нее все нормально?

– Не знаю, вроде нормально…

– Ладно, иди… Чуть попозже поговорим, мне еще новеньких встречать. Соберемся у бассейна в беседке, – напомнила напоследок.

Маринка пожала плечами: надо, так надо… к тому же интересно посмотреть на новеньких. А пока – у нее есть время, чтобы привести себя в порядок.

В номере она застала хмурую Лику, сидящую на разобранной постели. Она явно пыталась кому-то дозвониться, но, едва заметив Маринку, тут же сунула телефон под подушку. Ого! А не пахнет ли здесь несчастной любовью?

– Привет, – Маринка широко улыбнулась и протянула Лике сверток, – вот твой завтрак. Я не знаю, что ты любишь, поэтому собрала, что было. Кстати, кормят суперски.

– Спасибо, – Лика покосилась на бутерброды.

– Наша Оленька попросила появиться у бассейна, – сообщила Маринка. – Новенькие прибудут, познакомимся, то да се…

– Мне не интересно, – буркнула Лика.

– Лик, ты что в самом деле? – удивилась Маринка. – Я понимаю, может, у тебя настроения нет, но хоть на воздух выйди, окунись в море, там такая красота! – Маринка мечтательно прикрыла глаза. – Вода – теплющая! Сказка!

– А мы разве не по свистку купаемся? – ехидно переспросила Лика.

– По свистку? – удивилась Маринка. – Нет вроде. Тут народ в основном взрослый, в няньках не нуждается. Я во всяком случае.

– А эти наши, воспитатели? – недоверчиво уточнила Лика.

– Нормальные, – ответила Маринка, – меня еще никто не напрягал.

– Конечно…

Лика поджала ноги и, обхватив колени руками, уставилась в одну точку, в правом углу у окна. Маринке показалось, или у нее были заплаканные глаза… Странная девчонка.

Маринка достала из чемодана косметичку, специальное зеркало и устроилась у стола. Надо было срочно привести в порядок маникюр, «сделать лицо», как говорит мама, а она знает, о чем говорит, и уложить волосы.

Пока она занималась собой, Лика не проронила ни слова. Молча передвигалась по комнате, что-то делала или не делала. Во всяком случае, Маринка так увлеклась, что перестала ее замечать.

Потом пришли девчонки из соседней комнаты – Настя и Аленка. И… Маринке стало вовсе не до Ликиного настроения.

Но к бассейну ее все-таки удалось вытащить. Втроем уговорили кое-как.

Глава 3

Явление героев

Все утро Лика пыталась дозвониться до родителей. Но телефон равнодушно сообщал «абонент временно недоступен, попробуйте позвонить позднее».

«Улетели!»

Другого объяснения Лика не находила. Они улетели, не потрудившись сообщить ей. Она не знала, на какое число у них билеты, не спросила почему-то, не до того было. Ждала, вот одумаются, позвонят, поинтересуются, как добралась, не скучает ли, нравится ли ей. Да как тут может нравиться!? Жуткое место! Пекло, заполненное полуголыми орущими подростками, кипящие котлы бассейнов, муки по свистку чертей-вожатых. Назойливое внимание Маринки. И чего она лезет со своими вопросами и своим сочувствием?! Можно подумать, ее на самом деле интересует Ликино состояние. Вчера вечером вожатая собрала их на берегу, расселись кругом, она зажгла свечку, велела передавать друг другу и рассказывать о себе. Пока свечка медленно плыла, приближаясь, Лика с ужасом представила себе, как она расскажет незнакомым парням и девчонкам о том, что ее бросили родители. Как они за ее спиной купили путевку, оформили документы, даже не посоветовавшись. Поставили перед фактом, да еще и требовали от нее проявления радости!

Огонек свечки двигался по кругу. Замирал в чьих-то ладонях, освещал лица, ребята что-то говорили, Лика видела, как у них шевелились губы, но она совершенно не слышала их. Чем ближе свечка, тем сильнее страх, тем громче стучит сердце, и горло сжимается от подступающих слез.

– Лика?

Она вскочила и побежала прочь. Быстрее, быстрее! Влетела в корпус, бросилась в номер, хлопнула дверью, упала на кровать, закрыла голову подушкой.

«Оставьте меня в покое, просто оставьте в покое…» – шептала. Куда там! Маринка прибежала следом. Набросилась с вопросами – что да как? От нее удалось избавиться, наврав об усталости и головной боли. Она махнула пышным хвостом и унеслась развлекаться, а Лика проревела в подушку и сама не заметила, как уснула. Утром приставучая Маринка снова завела свою песню: идем на завтрак да идем на завтрак. Хотелось запустить в нее чем-нибудь, чтобы заткнулась, но приходилось сдерживаться, а то потом воплей не оберешься. Набегут, будут ахать, охать и воспитывать. Кое-как избавилась от нее. Еще теплилась надежда, вдруг позвонят родители, вдруг вспомнят о ней, посочувствуют, заберут отсюда.

Но Маринка ушла, Лика терзала телефон в течение часа, надежда таяла, и в конце концов от нее ничего не осталось.

Лика снова рыдала, захлебывалась горькими слезами, промочила подушку насквозь. Все бесполезно. Никто не придет, не спасет, не поможет. Что же делать? Как жить дальше? Впереди долгие двадцать дней кошмара, страшного сна под названием «Тропикана». А что, если этот кошмар никогда не кончится? Она представила себе череду бесконечных дней, а потом еще и еще… Нет, невыносимо!

В разгар переживаний вернулась Маринка с бутербродами. Заботливая, чтоб ее! Ведь не просила же!

И чего она веселая такая? Неужели ей тут нравится? Она что, добровольно согласилась поехать? Великолепная мамочка наврала ей что-то весьма убедительное, обманула бедную дурочку…

Они все здесь ненормальные!

И в покое ее не оставят!

Пока Маринка красилась, пришли еще две, такие же, раскрашенные и веселые. Втроем насели, Лика устала сопротивляться, доводы кончились. Пришлось подчиниться и пойти с ними.

И еще мелькнула мысль: у родителей должен быть телефон вожатой, вдруг они ей звонили? Неужели придется унижаться и спрашивать: «Ольга Викторовна, скажите, пожалуйста, мои мама и папа вам не звонили? А то я переживаю…» Ага, еще слезу пустить… Фу!

У бассейна было шумно. То и дело кто-то с визгом или криком прыгал в воду, поднимая тучу брызг. Народу – не протолкнуться! Лика с опаской посматривала на кишащий народом бассейн, загорелые и не очень тела, тела, тела. Хохот, всплески, кто-то с кем-то толкался, обнимались, целовались, разговаривали, переругивались. От людей рябило в глазах. Чужая веселость пугала и раздражала одновременно. Лика осторожно обошла бассейн стороной. В беседке было потише. Лика снова увидела почти всех, с кем прилетела сюда. Насчитала семнадцать человек. Маринка говорила, что должны еще приехать.

Вожатая как раз что-то такое объясняла. Ну и пусть. Лике до этого нет дела. Она не с ними, она отдельно.

Интересно, а что это все такие довольные? Нашли чему радоваться! Не понимают, что их сюда в ссылку отправили? Моря не видели? Так и шли бы на море, нет, они всей толпой в лягушатнике плещутся. Друг перед другом купальнички демонстрируют, у кого розовее… Смотреть противно!

Лика прикрыла глаза и для верности отвернулась.

– Лик, тебе не жарко? – спросила одна из девчонок.

Лика съежилась, прихватила длинные рукава кофты пальцами, натянула так, чтобы закрыли кисти, взглянула исподлобья:

– Нет, мне холодно.

У девчонки улыбка сползла с губ.

– А-а, – протянула она.

– Бэ-э, – передразнила Лика.

Вокруг захихикали:

– У нас овечка появилась.

Лика вспыхнула, хотела было убежать, но не успела.

– Ой, смотрите-ка! – воскликнула соседка Маринка с восхищением.

И все, конечно же, как один повернулись в ту сторону, куда она смотрела, и Лика невольно повернулась и увидела.

Они шагали по аллее. Как в кино! Их было пятеро. И все как на подбор. Высокие, почти одного роста, только крайний справа подкачал. Зато тот шатен, что слева! О! Сердце сладко замерло в Ликиной груди.

– Вау, – шептались девчонки. А парни напряженно молчали. И было из-за чего напрягаться и вздыхать. Лика тоже вздохнула, мысленно, про себя.

– Кажется, наши, – произнесла вожатая.

– Неужели? – томно пропела Маринка.

Вожатая вышла из беседки навстречу великолепной пятерке.

– Новенькие? – услышала Лика, она все еще не могла оторвать глаз от парней.

Парни окружили Ольгу Викторовну, закрыли ее. Теперь Лика могла видеть только их спины, да еще слышались их баски и голосок вожатой. Наконец вожатая позвала парней в беседку. Лика поспешно опустила глаза. У нее сбилось дыхание, и колени дрожали. С чего бы это?

Она боялась поднять голову, боялась взглянуть на них вблизи. Особенно на него…

– Так, давайте знакомиться, – предложила вожатая. – Значит, меня вы уже знаете, и давайте без лишних церемоний, зовите Ольгой.

– Я Артур.

– Серега.

– Прохор.

– Глеб.

– Влад.

Начался обмен рукопожатиями, сыпались имена. Лика забилась в угол, в общем ликовании она не участвовала. Все равно ничего не светит. Хоть она и расслышала имена, но не разобралась, кого как зовут.

– А это кто тут у нас? – Она вздрогнула, потому что его лицо оказалось совсем близко. Он склонился к ней, смотрел чуть насмешливо, волнистая челка упала на глаза, он небрежно смахнул ее назад. – Кто тебя обидел, детка? – переспросил чуть удивленно.

– Я тебе не детка! – огрызнулась она, не успев прикусить язык. Кровь мгновенно прилила к щекам. Лика отвернулась.

– Извини, колючка.

– Это наша Лика, и она сегодня не в настроении, – наперебой щебетали девчонки. «Вот дуры гламурные!» – со злостью думала Лика. А он уже не обращал на нее внимания, уже забыл, уже растворился среди себе подобных.

Ну и пусть! Тоже мне – принц нашелся!

– Ребята, ребята, – взывала вожатая, – сейчас мы вас поселим, вы немного отдохнете и как раз успеете на обед.

– Я бы пожрал, – заметил блондин из вновь прибывших.

– Все бы тебе жрать!

– Господа, следите за речью, что такое! – шутливо возмутился тот, что пониже ростом. Он был самым элегантным из всех, черная рубашка, брюки, туфли, даже шляпа имелась. В руках у него оказалась камера. – Ольга, мы с вашего позволения снимем этот волнующий момент нашего прибытия.

Вожатая рассмеялась:

– Да пожалуйста!

– Артур, сбацай речь. – Блондин забрал у него камеру, вся пятерка направилась к бассейну. Лика немного расслабилась, теперь она могла безбоязненно наблюдать за парнями.

– Да не вопрос, Серый, – с достоинством ответил Артур.

Элегантный коротышка устроил у бассейна настоящее представление, он кривлялся, выкрикивал что-то, переключил на себя внимание всех окружающих и в довершение ко всему свалился в воду прямо в модных шмотках. Все так и ахнули, но это сначала, от неожиданности, потом, конечно, заржали хором. А за Артуром в бассейн попрыгали и остальные.

И снова визг, крик, шум, хохот.

В какой-то момент Лика потеряла из виду своего шатена. «Как же его зовут? – думала она, пытаясь разглядеть его мокрую голову среди десятков других. – Влад? Прохор? Или Глеб? Нет, скорее он Прохор, редкое имя, ни разу не встречала… А Глеб? Тоже красиво…» Она поймала себя на мысли, что смотрит на резвящихся парней с тайной завистью, и сразу же одернула себя. Ее это не касается! И еще слово «детка», резанувшее по самолюбию.

Артура быстро выволокли из бассейна.

– На первый раз прощаю, – пообещала вожатая, – но если еще раз замечу – штраф!

«Штрафы какие-то выдумали! Только бы деньги драть», – с неприязнью думала Лика. Она не читала правила и ничего не знала ни о распорядке дня, ни о том, что запрещено делать, вообще ни о чем.

Вчера вожатая что-то такое рассказывала, предупреждала, но Лика пропустила мимо ушей. Только когда вожатая упомянула о депортации, Лика навострила ушки. Слово-то какое – депортация! Строгое. Серьезное слово. Что оно подразумевает? Насколько Лике было известно, депортировали всяких там шпионов, дипломатов проштрафившихся и им подобных деятелей. Как оказалось, к отдыхающим подросткам могли применить именно эту санкцию. Хм, это уже интересно… а за что? Ну так… чисто теоретически… Что надо натворить, чтобы тебя выдворили, то бишь отправили домой первым же рейсом? У кого бы узнать?

Лика потихоньку сбежала в номер, нашла у Маринки памятку и до обеда изучала правила поведения на территории лагеря.

Глава 4

Великолепная пятерка

Они расселились в двух смежных номерах, как и было задумано. Артур и Серега с Прохором, Глеб и Влад – через стенку.

– Старожилам – почет и уважуха, – заметил Серега, разваливаясь на кровати.

– А то! – поддержал его Артур, стягивая мокрую одежду. – Проха, – окликнул он, – ты как насчет модераторства?

– Можно, – откликнулся Прохор, заталкивая рюкзак в шкаф.

– Оно вам надо? – лениво переспросил Серега.

Прохор пожал плечами:

– Почему бы и нет? Меня еще в прошлом году звали.

– Не, напряги – на фиг! – Серега лег на спину, закинул руки за голову. – Годится, – кивнул удовлетворенно.

Прохор усмехнулся. Он приехал в лагерь уже в четвертый раз. Его друг и одноклассник Артур, как и Серега, – в третий. С Владом и Глебом они познакомились в прошлом году.

Так что «Тропикану» Проха и его товарищи знали как свои пять пальцев. В прошлом году Прохора, как самого активного и ответственного, уже приглашали в совет лагеря, но он от должности модератора отказался. По жизни не любил выставляться. И в школе тоже: сколько раз его пытались продвинуть во всякие советы, но Прохор упорно избегал публичности. Просили принять участие в каком-нибудь мероприятии – пожалуйста! Помочь – ради бога! Но управлять, указывать, заседать, светиться – увольте!

Но в этом году он решил изменить своим принципам. Появились причины. Дело в том, что у них с Серегой возникла идея – снять кино о «Тропикане». Не на пустом месте, конечно. Сереге родители подарили приличную камеру, и приятели во время учебного года почти все свободное время посвящали видеосъемке. Проштудировали множество пособий и специализированных журналов, записались на курсы и осенью должны были представить свою работу на суд компетентного жюри. Если их кино пройдет отборочные туры, то, возможно, попадет на фестиваль юношеских фильмов. За это стоило побороться!

Условия участия в конкурсе были самые демократичные, снимать можно было все, что душе угодно, хоть про любовь, хоть про войну. Поэтому Прохор сразу же предложил Сереге сделать такой репортажный фильм о «Тропикане». Сереге вроде бы идея понравилась. Решили, на месте разберутся со сценарием и всем остальным.

И Прохор, чтобы облегчить им с Серегой условия работы, решил взвалить на себя модераторство. Хотя Серега и не одобрял его решения. Он считал, что Проха погрязнет в общественных делах, и у него не будет времени на главное – на кино.

– Наоборот, – убеждал его Прохор, – модератору гораздо легче все организовать и договориться с администрацией и вожатыми. Мало ли какие у нас возникнут вопросы.

Он заранее списался с руководством, рассказал об их с Серегой идее, прислал наброски сценария.

Идею одобрили и обещали всяческое содействие. Дело оставалось за малым – снять фильм. Обязанности распределились сами собой. Прохор – режиссер и сценарист по совместительству, Серега – оператор. Артура тоже привлекли в качестве «говорящей головы» или ведущего, потому что у него язык подвешен и камеры не боится.

Собственно, работа уже началась, процесс пошел. Сюжет простой – в молодежный лагерь прибывают пятеро друзей и отрываются по полной. Хотелось чего-то такого, полуигрового, полудокументального. Планы громоздились один на другой. Да еще и с Серегой не была выработана единая концепция, так сказать. Один – одно, другой – другое.

Прохор вздохнул, вспомнил, что не достал из рюкзака шорты и майку, негромко выругался, выволок рюкзак из шкафа и начал потрошить, вываливая из него с таким трудом уложенные вещи.

В номер ввалились Влад и Глеб. Серега тут же заорал: «Стучаться надо! Вдруг я голый!»

– Вообще-то, голый – я, – напомнил Артур.

– Тем более! – Серега захохотал, остальные подхватили.

Прохор смотрел на своих друзей и вспоминал, как приехал сюда впервые, когда ему было двенадцать. Все было в новинку и казалось невероятным приключением, в духе любимых фильмов про пиратов. Они и группу свою так назвали – «Пираты». Из воды не вылезали, все время выдумывали какие-то новые игры, причем Прохор все время был главным заводилой. Доставалось ему, конечно, от вожатых… Прохор усмехнулся, дело прошлое. Теперь он человек взрослый и солидный. В прошлом году взяться за модераторство ему помешали обстоятельства, если можно так сказать. А попросту – Прохор влюбился в девчонку из другого отряда, а она на него – ноль внимания. Пришлось изобретать головокружительные трюки, чтобы только заметила, повернула в его сторону свою белокурую головку, взмахнула ресницами. Прохор в бассейн нырял всеми возможными и невозможными способами: и сальто крутил, и ласточкой, и спиной, и боком, и как только не изгалялся. На дискотеках зажигал, участвовал во всех соревнованиях и даже выигрывал. Пел, плясал, играл в спектакле. В конце смены он превратился в настоящую звезду. Девчонки толпами за ним ходили. Но только не она. Она, как оказалось, вздыхала по Сереге. Записки ему писала, приглашала танцевать, свидания назначала. А этот придурок даже не понял ничего.

Вот разберись с этими девчонками! Что им надо? Человек, можно сказать, из кожи вон лез, только чтобы заслужить ее улыбку. А она!

Ладно, дело прошлое. Давно все прошло и быльем поросло. Да и не стоила она того, потом общался с ней ВКонтакте «тюсечки-пусечки», картинки с котятами, глазастые парочки из анимешек, охи-вздохи по поводу каких-то вампиров… Нет, спасибо, у него и в классе этого добра навалом. После того как остыл, встречался еще с двумя, не одновременно, по очереди. Только они какие-то одинаковые оказались. Капризы, игры в молчанку, надутые губы, опоздания, болтовня по телефону, дурацкие эсэмэски с сердечками и смайликами, повсюду стекляшки блестящие – «стразики», сладкие духи, раскрашенные лица… неужели они все такие? Нет, не может быть.

– Проха, ты че тупишь!? – вывел его из задумчивости Серегин голос.

– Да так, детство вспомнил, – усмехнулся Прохор.

– Хватит вспоминать, айда похаваем.

Глава 5

Попытка бунта

– Как тебе новенькие?

– Зачетные такие!

– Сереженька такой красавчик!

– Милашка! Блондинчик!

– Мне блондины не очень…

– А мне Артур понравился, забавный, правда?

– А вы видели, какие у Прошеньки глаза!?

– Ой, Прошенька красавец!

Их голоса раздражали ужасно! Лика страдальчески вздохнула и отвернулась к стене.

– Лика, Лик, а тебе кто нравится?

«Вот пристали!»

– Никто! – выпалила в сердцах.

– Отстаньте от нее, она еще маленькая, – засмеялась Маринка. Девчонки захихикали.

– Зато вы очень взрослые! – огрызнулась Лика.

– Что ты на всех бросаешься? – удивилась Настя. – Если у тебя плохое настроение, это еще не повод портить его другим.

– Не твое дело! Я к тебе не лезу, и ты не лезь!

– Нужна ты мне… – пробормотала Настя.

Лика услышала, как Маринка что-то шепнула, и девчонки замолчали. Ну и прекрасно!

– Лика, мы на обед, ты идешь? – спросила Маринка.

– Идите, я потом…

В ответ – тишина. Потоптались молча и вышли. Вот и прекрасно! Пусть бегут, пусть строят глазки этим новеньким. И сразу же почему-то представилась картинка: закат над морем, на его фоне прильнувшие друг к другу парень и девушка, парень подозрительно похож на Прохора, а девушка… Лике безумно захотелось быть на месте девушки, но вместо себя в объятиях Прохора Лика обнаружила пышноволосую Маринку. Стало еще хуже, чем было.

Лика схватила телефон: ни звонков, ни сообщений.

Она всхлипнула и упала на кровать.

А что, если объявить голодовку? Если она откажется от пищи, то руководство обязано будет сообщить ее родителям, и тогда ее депортируют? А может, для верности стоит испортить какое-нибудь имущество? Но какое? Разбить посуду? Нет, пожалуй, недостаточно. Устроить пожар? Хм, заманчиво… Жалко, нет спичек, и зажигалки тоже нет. Спросить у кого-нибудь? Есть же тут курящие. Парни наверняка курят. К примеру, Прохор? Интересно, он курит?

Лика представила, как она подходит к Прохору и спрашивает: «Нет ли у тебя зажигалки?» А он в ответ: «Тебе зачем, детка?»

А она: «Хочу пожар устроить!»

Не поверит. Еще и издеваться начнет: «Курить вредно! А ну-ка, отдай дяде сигареты!»

Дверь в комнату приоткрылась. Лика вздрогнула и резко села на кровати.

– Лика, ты почему обедать не идешь? – спросила вожатая.

– Я? Э-э… я уже иду.

– Так пойдем, – вожатая улыбнулась.

«О нет! сейчас начнутся душещипательные разговоры!» – испугалась Лика, хотелось ответить «закрой дверь с той стороны!» Но она не решилась, хотя, возможно, попробовать стоило, интересно, за хамство руководству могут депортировать?

– Я не хочу есть, – заявила с вызовом.

Вожатая даже не моргнула:

– Да, жарко сегодня, с непривычки, конечно, о еде думать не хочется. Ты ведь уже была на море раньше?

– Ну, была, – нехотя ответила Лика.

– Твоя мама говорила, что ты довольно легко проходишь акклиматизацию.

Лика хмыкнула. Надо же, «Мама говорила!».

– Я просто не хочу есть, – еле сдерживаясь, повторила она, – и вы не можете меня заставлять!

Вожатая, вместо того чтобы уйти, хлопнув дверью, вошла в номер и присела рядом:

– Заставлять тебя я не могу и не хочу. А вот узнать, все ли у тебя в порядке, я просто обязана.

И она приложила ладонь к Ликиному лбу. Проверяла, нет ли температуры.

– Ага, вы за меня отвечаете, и все такое, – Лика насмешливо скривила губы и мотнула головой, чтобы сбросить чужую ладонь со лба.

– Угадала, – спокойно согласилась Ольга.

– Еще бы, вам за это деньги платят!

– Конечно, ведь это моя работа.

– Быть в няньках у чужих детишек?

– Няньки нужны младенцам, ты видишь здесь младенцев?

– Да как ни назови, – отрезала Лика, – суть не меняется.

Ольга не обиделась, а рассмеялась:

– Тебя послушать, так выходит, если человек выбрал профессию педагога, то он лузер.

– Да мне-то что? – Лика подчеркнуто равнодушно пожала плечами. – Вы сами сказали, – добавила она мстительно.

– Вот-вот, – развеселилась Ольга, – давайте устроим праздник непослушания, то бишь самоуправления. Долой взрослых лузеров, считающих себя крутыми педагогами!

Лика покосилась недоверчиво, с ума она, что ли, сошла? От жары крыша поехала? Нет, не похоже вроде.

– Устраивайте, что хотите, – ответила.

– Не нравится тебе здесь? – неожиданно спросила Ольга.

– Не нравится!

– Вот, теперь все встало на свои места. – Ольга поднялась. – У тебя два варианта: испортить себе отдых окончательно, то есть целый месяц без малого страдать, закрывшись в номере, или позвонить родителям и потребовать немедленной отправки домой. И страдать уже дома. Какой предпочитаешь?

– Никакой! – выкрикнула Лика. – Почему это я непременно должна страдать?

Ольга пожала плечами:

– Этого я не знаю, наверное, потому, что тебе нравится быть несчастной.

– Неправда!

– Разве? – она удивленно приподняла брови.

– Вы меня не знаете, вы ничего не понимаете! – К горлу подступили предательски слезы, не хватало еще разреветься перед этой теткой. Лика зажала рот рукой и отвернулась. Сама виновата, не надо было с ней разговаривать.

– Извини, я не хотела тебя обидеть.

Лика отмахнулась:

– Вы не можете меня обидеть, – ответила.

Ольга направилась к выходу, у дверей задержалась, обернулась:

– Как родители? Долетели нормально? Они ведь на Кубе, кажется?

Лика задрожала, она больше не смогла сдерживаться, слезы полились по щекам, закапали с подбородка.

– Лика? – окликнула Ольга.

Она не ответила, не смогла. Упала головой в подушку. «Уйди, уйди отсюда! Как же ты меня достала!»

Не ушла. Уселась на краешке кровати, гладила по голове, молчала. И Лика молчала. Сначала ревела, потом злилась. На себя злилась, потому что ей хотелось, чтобы Ольга тут с ней оставалась и продолжала гладить по голове.

Так и молчали, пока девчонки не ввалились. Хихикающие, болтающие. Увидели, замялись, Настя с Аленкой сразу к себе убежали. А Маринка на тумбочку выложила пирожные и фрукты.

– Обед кончился, мы вот тут собрали…

– Спасибо, Мариша, вы молодчинки, – поблагодарила Ольга.

Она поднялась:

– Пойду, пожалуй…

Глава 6

Снимается кино!

Да, с соседкой не повезло. Но кто же знал, что Лика окажется такой букой и злюкой. Непонятно, зачем ехала в лагерь? И, главное, если ей что-то не нравится, почему не скажет, не поделится? Маринка же к ней со всей душой, сразу под свое крылышко взяла, поселила с собой в один номер, и так, и сяк, только что качучу перед ней не пляшет. Оправдывает ее перед девчонками. Устала уже! Что за капризы, в самом деле, ведь не маленькая! Чего на людей бросается? И как себя с ней вести?

Во время обеда девчонки пристали: «Что ты с ней возишься? Она же дикая какая-то, вести себя не умеет!» Пришлось защищать, объяснять: «Что же делать, я ее родителям пообещала присматривать, вообще-то она нормальная, сама не знаю, что с ней случилось…»

Конечно, предположения посыпались: «Заболела? Месячные? Может, влюбилась? Или поссорилась с парнем перед отъездом, а он теперь не звонит». Сидели, гадали, да толку! От Лики слова лишнего не добьешься.

– А давайте сейчас пойдем к ней и спросим, – предложила Настя.

– Да, пусть объяснит свое поведение, – поддакнула Аленка.

Маринка ужасно не любила всякие разборки. В школе надоели, неужели и тут придется выяснять отношения. Но девчонки правы, надо всем вместе пойти и поговорить. Им здесь жить почти месяц, если Лика будет продолжать всех игнорировать и капризничать, то придется поставить ее на место.

Настроенные весьма воинственно девчонки отправились в свой корпус. Но в номере застали не только Лику, но и вожатую. Настя с Аленкой почему-то смутились и убежали. И Ольга почти сразу собралась уходить. Маринка в растерянности села на кровать: и что ей теперь делать?

– Кстати, Мариш, чуть не забыла, – уже в дверях обратилась к ней Ольга, – ты хотела что-то в сейф положить?

– Я? – удивленно переспросила Маринка и уставилась на вожатую, а та чуть заметно подмигнула и повела подбородком, приглашая с собой. – А! Да! – всполошилась Маринка и схватила с тумбочки сумочку. – Вот, тут у меня… – Она не смогла сразу придумать, что там у нее такое важное, просто вышла следом за Ольгой.

– Мариш, я с тобой поговорить хотела…

– Это насчет Лики, да? – переспросила Маринка. – Ну вы же сами видите. – Маринка развела руками.

– Вижу, и прошу тебя, будь с ней помягче.

– Я и так…

Ольга взглянула внимательно:

– И девчонок попроси.

– Конечно, – Маринка совсем растерялась. – А вы что-нибудь знаете?

– Догадываюсь, – уклончиво ответила вожатая. – Но мы ведь не будем с тобой это обсуждать, да?

Маринка энергично тряхнула головой:

– Не будем!

– Вот и хорошо. Я рада, что мы друг друга поняли.

Маринка вернулась в комнату несколько растерянная. Странный разговор. Неужели Ольга думала, что Маринка сама не понимает… И сразу же она вспомнила, как совсем недавно договаривалась с девчонками о том, чтобы поставить Лику на место. Да, как-то неудобно получилось, выходит, вожатая что-то такое предчувствовала?

Маринка с опаской заглянула в комнату. Лика сидела на кровати, поджав ногу, и поедала пирожное вприкуску с бананом.

– Приятного аппетита.

Лика кивнула:

– Спасибо…

– Зря ты на обед не пошла, тут вкусно кормят.

– Да, мне Ольга говорила.

Маринка вздохнула, придумывая, как бы поддержать разговор:

– Тебе хорошо, вон какая худенькая, можешь есть все, что захочешь. А мне вечно приходится на диете сидеть, – пожаловалась она.

Лика покосилась, быстро отвела взгляд:

– Ты нормальная.

Маринка воодушевилась:

– Да что ты! Если я расслаблюсь, знаешь, как разжирею!

Лика недоверчиво хмыкнула.

– Ну, это неважно, – отмахнулась Маринка. – Тут такая новость, оказывается, парни, которые сегодня приехали, они хотят кино снимать. В смысле, уже начали. Они давно решили, специально готовились. Ты же видела, у бассейна, да?

– Угу…

– Так вот! – Маринка заторопилась, подалась вперед, заговорила быстро, сбиваясь: – Они предложили, чтобы все участвовали, вся наша группа. Здорово, правда? А перед отъездом мы это кино покажем всему лагерю. И у каждого из нас память останется. А еще, скорее всего, Прохор будет модератором, его уже звали, потому что он четвертый раз приезжает, все и всех тут знает.

– Модератором? – переспросила Лика.

– Ну да, тут такие правила, по принципу социальных сетей, в состав руководства лагеря входят не только вожатые, но и мы, точнее наши представители.

– А-а-а, – довольно равнодушно протянула Лика. – Демократия, – она усмехнулась. – Ерунда все это.

– Почему? – удивилась Маринка. – Ты не веришь? А зря. Тут правда здорово. Каждый день дискотеки, анимация всякая, экскурсии, и в город повезут в клубы. Я так мечтала об этом лагере! – воскликнула она.

– Поздравляю, твоя мечта сбылась, – Лика скривила губы в усмешке.

Маринка осеклась, подумала и осторожно спросила:

– А тебе здесь совсем не нравится?

– Нет.

– А зачем же ты приехала? – совсем тихо произнесла она.

– Была бы моя воля, не приехала бы! – отрезала Лика.

Маринка смутилась:

– Тебя что, силком, что ли, сюда отправили?

– Не верится?

– Ну… не знаю… – Маринка вспомнила аэропорт, Ликиных родителей, их напряженные лица, и саму Лику, хмурую, не поднимающую головы. Выходит, это они ее так наказали, что ли? Ссылку такую устроили? Ничего себе! Кому-то за величайшее счастье, а кому-то – пытка.

– Так ты с родителями поссорилась? – не сдержалась Маринка. – Ой, извини, я не в свое дело лезу…

– Это они со мной поссорились. На Кубу укатили, а меня – сюда. – Лика отвернулась и шумно вздохнула.

– Понятно, – произнесла Маринка, хотя ничего ей не было понятно. – А ты с ними хотела, что ли?

– Хотела…

– И ты им говорила об этом?

Лика вскочила, пробежалась по комнате:

– Думаешь, им интересно мое мнение?! Как же! Разбежалась! Да я до последнего дня ничего не знала. Меня перед фактом поставили. «Мы купили путевку, благодари и радуйся», – передразнила она кого-то из родителей.

Маринка смотрела на нее с испугом и недоумением.

– А знаешь, я бы на твоем месте обрадовалась, – сказала она, – если такое дело, пусть едут куда хотят. Хоть отдохнешь от них.

Лика замерла у окна, стояла спиной к Маринке, смотрела куда-то, молчала.

– Так обидно, – призналась наконец.

И Маринка поверила. Лике действительно было больно и обидно. Из-за родителей, из-за того, что не посоветовались, бросили одну, уехали. Лике было все равно, где она находится, она не замечала ничего вокруг, а если и замечала, то только раздражалась. Да, проблемка!

– Конечно, это твое дело, – осторожно начала Маринка, – но я бы на твоем месте наплевала на всех и оттянулась по полной программе.

Лика взглянула удивленно:

– А если мне не хочется?

Маринка замялась. Она не знала, что ответить.

Глава 7

Прохор и К°

– Темно, не получится ничего, – заявил Серега.

– Все равно снимай! – потребовал Артур. – Мы должны показать ночную жизнь.

– Фиг ли тут снимать?! Я ж тебе талдычу: не выйдет!

– А я тебе говорю – снимай!

– Ты че, тупой?! – возмутился Серега. – Бери и сам снимай!

Прохору надоела их перебранка:

– Парни, хватит орать! Артур прав, ночная жизнь тоже нужна, значит, надо что-то придумать. Может, фонариками подсветить? У кого есть фонарь?

– За фонарями надо в корпус возвращаться, – сказал Глеб. – Но, по-моему, Серега прав, чего тут снимать-то? Ну улица, ну темно, нет никого… Давайте сразу на дискотеке.

– А переход? – возмутился Артур. – Я должен сказать пару слов, прежде чем…

– За кадром скажешь, – предложил Влад.

Артур закатил глаза:

– Что значит – за кадром!? Мы тут хоум-видео, что ли, снимаем? Извините, это без меня! Проха, ты же режиссер! Что происходит, я не понимаю? Мы же обо всем договорились!

– Тоже мне, профессионал, – хмыкнул Серега, – у нас одна камера, и больше ничего! Все, что мы можем, – это обычная репортажка. Потом нарезать кусочков, смонтировать, музычки добавить, все такое… О! Смотрите-ка, девчонки идут!

Артур шикнул и взмахнул рукой, Серега, начисто забыв об отсутствии света, схватился за камеру. Влад и Глеб синхронно повернулись. Прохор автоматически последовал их примеру. Девчонки шли по пальмовой аллее, как раз в их сторону. Они о чем-то оживленно переговаривались. Одну из них – высокую с пышным хвостом золотистых волос – Прохор узнал. Марина, кажется. С ней рядом угловатая худышка, голова опущена, смотрит в землю, девчонки называли ее Ликой. Имена двух других он не запомнил.

– Это наши, – негромко сказал друзьям.

Артур встрепенулся:

– Отлично! Девчонки, вы на дискотеку?

Четверка остановилась, повернули головы, как по команде, все, кроме Лики.

– Мы свои! – крикнул Артур. – Идите сюда, нужна ваша помощь.

Они пошептались, послышались смешки:

– Ребята, это вы, что ли?

– Мы, что ли, – хохотнул Серега. – Давайте к нам, не кусаемся.

Пышнохвостая Маринка, гордо вскинув голову, подошла, окинула всех взглядом, следом ее подружки, и только четвертая так и осталась стоять в стороне. «Ну ясно, Маринка у них верховодит», – догадался Прохор.

– Ого, так вы уже снимаете? – удивилась Маринка.

– Пока так, наметки, – объяснил Прохор, – прикидываем… Завтра хотели всех собрать, пообщаться, может, у кого-то идеи интересные появятся.

– У меня уже появилась! – заявил Артур. – Мариш, девчонки, вы не могли бы сейчас пройти вместе со мной по этой аллее, типа мы направляемся на дискотеку?

Прохор невольно улыбнулся, Артур в своем репертуаре. Красавица Маринка пожала плечами, оглянулась на подруг, те замерли растерянно.

– Ну, как-то неожиданно, – пролепетала одна из них.

– Что значит неожиданно, – возмутился Артур. – Всех предупредили, все согласились, почему же неожиданно?

Девчонки мялись, издавая звуки, похожие на сдавленные смешки. Стесняются – догадался Прохор.

– Да вы не волнуйтесь. – Он решил взять инициативу в свои руки. – Конечно, мы напали на вас в темноте, и все такое, приносим извинения, правда, ребята, приносим?

– Конечно! – загалдели хором друзья.

– В общем, у нас такие сложности, – продолжил Прохор. – Всем понравилась идея сделать отрядное кино о том, как мы отдыхали в «Тропикане», но никто толком не знает, как это кино делается. Среди нас тоже мнения разделились, вот Серега считает, что мы должны просто вести репортажную съемку, из которой потом нарежем то, что понравится. Артур – наш главный шоумен, тянет, как обычно, одеяло на себя…

– Я! – Артур прижал ладонь к груди. – Не верьте, девчонки! Это наглая ложь! Все знают, как я болею за общее дело, и как я…

– Ну, погнал опять, – буркнул Серега.

– А ты помолчи! – парировал Артур.

– Вот, видите, – Прохор рассмеялся, девчонки тоже.

Все сразу как-то расслабились, и общаться стало гораздо легче. Выяснилось, что двух других девчонок зовут Настя и Алена. «Как бы еще не перепутать… – подумал Прохор. – Настя – та, что потемнее, Алена – светленькая».

Артур крутился между девчонками, изо всех сил старался обратить на себя их внимание. Серега, как обычно, хохмил, высмеивал Артура и прицеливался камерой. Все-таки пробовал снимать. Через несколько минут уже казалось, что все они старые друзья. И только Лика оставалась в стороне. Уселась на скамейку и ни разу не подала голоса.

Прохор несколько раз оборачивался, искал ее глазами. Одинокая фигурка, едва различимая в темноте, пряталась в густой тени цветущих кустов, свет фонарей не доставал до нее, если бы Прохор не знал, что она там сидит, то просто не заметил бы и прошел мимо.

Серега попросил ребят пройтись по аллее и начал снимать проходы. Прохор незаметно отделился, подошел к Лике:

– Привет…

– Виделись, – буркнула и отвернулась.

– Ты все еще злишься? – Он усмехнулся.

– Вот еще!

– Если не злишься, то почему не с подругами? – Прохор кивнул в сторону веселящихся ребят и девчонок.

– Я кому-нибудь мешаю?! – неожиданно и резко взвилась Лика. – Вышла подышать воздухом, сижу, никого не трогаю!

Прохор со смехом выставил вперед ладони:

– Все-все, извини, ухожу.

«Вот странная девчонка, – думал он, – обидел ее кто-то? Или характер такой…» Лица ее он не рассмотрел. Лика все время опускала голову и пряталась за своими волосами, как за занавеской. Подруги разодеты в пух и прах, а она и утром была в джинсах, и сейчас, кажется, в них же. Да еще кофта с длинными рукавами, это в такую-то жару! На пляже Прохор ее не видел, хотя Маринка с девчонками были, это точно. Прячется? Может, у нее дефект какой?

Спросил у Маринки: «Чего это Лика такая нелюдимая?» Маринка глазами стрельнула, губки поджала:

– Так… просто… не обращай внимания, это пройдет.

– А… – он глубокомысленно кивнул и сделал вид, что понял. На самом деле, ничего он не понял, у девчонок постоянно какие-то сложности. То они плачут ни с того ни с сего, то злятся, то хохочут, а то откровенно тупят. Короче, все сложно с ними. У Прохора есть старшая сестра, она вроде нормальная. Адекватная вполне. Так что, возможно, это все от возраста зависит. Младенцы тоже все время орут, а потом вырастают, и ничего, становятся похожими на людей. Не все, конечно. У некоторых детство в одном месте долго играет…

– Может, все-таки пойдем на дискотеку? – спросила Алена.

– Непременно! – подхватил Артур. – Вечер не должен окончиться томно, это было бы грустно…

– Че ты несешь?! – по привычке перебил Серега.

Прохор оглянулся, но Лики уже не было на скамейке. Ушла. Он пожал плечами.

Маринка сказала:

– Вы идите, я догоню.

Ребята и девчонки ушли. Он остался.

– Ты ведь Лику хотела найти? – спросил.

– Я только проверю, в номере ли она, – Маринка объяснила, словно извинилась.

– Ты за ней присматриваешь?

– Ну… типа того…

– Давай вместе проверим, – предложил Прохор, – я провожу.

Наверное, она покраснела. Девчонки всегда краснеют, стоит только помочь по-дружески или предложить помощь. Просто придумывают себе непонятно что и сами же в это верят. Не мог же Прохор оставить ее одну на темной аллее. Ну и Лику надо было найти, кто знает, что у нее в голове. Еще забредет куда-нибудь.

Дошли до корпуса. Маринка сбегала в номер, вернулась скоро.

– На месте, – сообщила.

– Хорошо, значит, можем идти? – спросил Прохор.

– Ага…

Они быстрым шагом направились к дискотеке, отыскали там ребят, танцевали до закрытия. Прохор пару раз пригласил Маринку на медленные. Но ее и другие приглашали. Артур особенно, хотя он ей до плеча едва достает.

Потом, уже в номере, засыпая, Серега вдруг выдал:

– А Маринка ниче так… да? Четкая такая!

– Но-но! – забеспокоился Артур. – Место занято, поищи себе другую!

Серега ничего не ответил, рассмеялся, причем вышло у него как-то обидно, для Артура обидно.

Но Артур почему-то не обиделся, так, буркнул в ответ что-то, Прохор не разобрал. И не особенно старался, накатила блаженная усталость, веки сами собой закрылись, он провалился в сон…

Глава 8

Из «Тропиканы» хода нет

Родители все-таки позвонили. Точнее, папа позвонил. Отделался общими фразами: «Привет, мы на месте… да, все нормально, долетели, уже отдыхаем. От мамы тебе тоже привет… Мы долго не будем говорить, дорого… Если что, можешь звонить по этому номеру… Как сама? Нормально? Все, пока!» И короткие гудки. Поговорили…

Всем на нее наплевать. Даже Маринка отстала. Еще бы! Она теперь кинозвезда! На завтраки мы не ходим, спим почти до полудня, потому что мы очень заняты, у нас съемка! Ах-ах! Целыми днями таскаются с камерой по пляжу и окрестностям, за ними толпа зевак, типа – массовка. Они же всех подключили, весь отряд. И вожатая с ними. Разговоры – только о кино. Вечером на свечке все делятся впечатлениями: «Я сегодня испытала такое чувство, которого никогда не испытывала!», «Это так волнительно!», «Думаю, нам многие сейчас позавидовали бы!»

Какая чушь! Они сами себя слышат или нет? Скорее всего, слышат. На камеру работают. Свечку тоже снимают, Серега или Прохор, иногда Глеб. Из-за этой дурацкой камеры все ходят напряженные, девчонки вытянуты в струнку, косметики – тонны, парни даже расчесываться начали. Все хотят быть лучше, чем на самом деле. Везде вранье!

Маринка точно влюбилась! И скорее всего, в Прохора. Но Лике-то на это наплевать. Подумаешь – Прохор! Обычный парень, а строит из себя! И к Лике относится, как к маленькой девочке. Если бы ему дали возможность, точно бегал бы за ней и вытирал сопли. Хотя у Лики нет никаких соплей! Пусть своей Маринке вытирает!

– Лика!

От испуга ее подбросило на кровати, чуть телефон не выронила:

– Ольга, это вы! Напугали!

– Извини, – вожатая виновато улыбнулась, – только что звонил твой отец, у них все нормально, ты уже знаешь?

– Да…

Она чуть задержалась в дверях:

– Лика, я сейчас на пляж, хочешь со мной?

– Нет…

– Там ребята сценарий обсуждают, ты бы присоединилась, – предложила вожатая.

– Я в этом ничего не понимаю, – отказалась Лика.

Вожатая вздохнула:

– Завтра мы едем на пикник, ты уж извини, но придется присоединиться.

Лика равнодушно пожала плечами:

– Ну, раз надо…

И только после этого вожатая закрыла дверь.

Придумали тоже – пикники, походы, экскурсии! По такой жаре! Термометр зашкаливает, скоро взорвется. Лика покосилась на кондиционер. Работает исправно. Без него – смерть.

Может, притвориться больной? А что, действительно, она скажет, что заболела, ну, например, у нее живот разболелся или голова… Никто не заставит ехать. Даже если не поверят.

Лика усмехнулась. Ага, она не поедет, будет отсиживаться в номере, а в это время Маринка и Прохор…

Нет-нет-нет! Ей нет никакого дела до Прохора! Ей на него плевать с высокой колокольни! И на него, и на Маринку, и на вожатую, и на отряд, и на все их кино! Хоть бы «Тропикана» провалилась сквозь землю! Хоть бы ее смыло цунами! А что, в других местах все время что-то происходит: наводнение, землетрясение, извержение вулканов. Вот бы и у них что-нибудь случилось… Сразу бы все забегали, эвакуация, все такое…

Лика представила себе гигантскую волну, медленно надвигающуюся от горизонта, как будто кто-то слегка наклонил море, и даже не наклонил, а так, покачнул немного. Крохотные фигурки людей на берегу с застывшими от ужаса лицами смотрят, не в силах оторвать взгляда и не в силах сдвинуться с места. Лика видела несколько фильмов-катастроф, там так красочно все это показано… Так реалистично! Ужас! Мурашки по коже от одного воспоминания.

Ну его, цунами… Вот если бы просто взяли и закрыли «Тропикану». Ну, бывает же так, приехала какая-нибудь комиссия, взяли анализы, а в анализах жуткие микробы! Или яд какой-нибудь! Га-а-адость.

Б-рррр!

Лику передернуло от отвращения.

Хорошо, если никто не заболеет, не успеет, а если микробы окажутся шустрее комиссии? Да и что сможет комиссия, если все уже заболели? Поздно лечить.

Представился почему-то палаточный городок, огромный госпиталь под открытым небом, окруженный высоким забором. За воротами безутешные родители и родственники, их не пускают к больным детям, потому что страшная зараза и карантин. И Лика лежит в одной из палаток, вся в капельницах, рядом Маринка и другие девчонки.

Совсем безрадостно. Как ни крути, а из «Тропиканы» хода нет.

Глава 9

Пикник в банановой роще

Маринка волновалась. Металась по комнате, раскидывала вещи, хваталась то за одну, то за другую. Что же брать? Что надеть?!

Она бросилась в ванную, уставилась на себя в зеркало. Ужас!

В дверь постучали:

– Девочки, поторопитесь! – это Ольга.

«Сколько времени? Ой, мамочки, они же сейчас без нее уйдут!» – Маринка судорожно вцепилась в волосы, закрутила жгутом, прихватила заколкой. «Ничего, сойдет… так, в сумку джинсы и толстовку, пакет с умывальными, косметичка, расческа… вроде все положила…»

– Лика! – спохватилась она, заметив наконец соседку. Та без движения лежала на кровати, свернувшись калачиком, правда, совершенно одетая.

– Лика! Что ты разлеглась!

Соседка тяжело вздохнула, села, выдвинула ногой сумку из-под кровати.

– Ты еще не собралась?! – ужаснулась Маринка.

– А это что? – Лика пнула сумку.

– Ох, а я уж подумала… – Маринка улыбнулась. – Ты молодец, все заранее, не то что я – копуша. – Лика в ответ лишь пожала плечами.

– Пойдем, пойдем, – заторопилась Маринка, – там, наверное, только нас ждут.

Она подхватила свою сумку, да еще и Ликину хотела взять. Но та опередила. Перебросила через плечо лямку.

В холле собралась почти вся группа. Маринка радостно вскрикнула, увидев Серегу, направилась прямо к нему. Навстречу выскочил Артур, шутливо раскланялся, рот до ушей.

– Взошла Аврора! – воскликнул. – Как почивалось нашей красавице?

Маринка поморщилась. Артур, конечно, забавный, но уж очень приставучий. И вечно со своими выкрутасами и словечками: не поймешь, то ли прикалывается, то ли комплименты говорит.

– Артурчик, не гони, – Маринка поджала губы и повернулась к остальным: – Привет!

– И вновь меня отвергли, – сокрушенно провозгласил Артур.

– Можно подумать, – чуть повернув голову, отозвалась Маринка, не до Артура ей было, она во все глаза смотрела на Серегу. А тот лишь кивнул ей небрежно и снова уткнулся в камеру, настраивал там что-то. Маринка хотела уже обидеться, да не успела.

– Все собрались? – Вожатая быстренько пересчитала подопечных. – Ребята, выходим!

– Марин, позволь, помогу? – Артур не отставал, крутился рядом, пришлось отдать ему сумку. Пусть порадуется.

Серега исчез. Прохор сказал, что он отправился на пристань, там снимать будет.

Стоп! А Лика где? Маринка остановилась и покрутила головой. Лика плелась в самом хвосте.

– Слава богу! – Маринка подбежала к ней, потянула за руку: – Идем же!

Лика нехотя прибавила шаг. Поравнялись с Прохором.

– Прош, возьми сумку, а? – попросила Маринка. – А то наша малышка еле плетется.

Прохор послушно протянул руку. А Лика дернулась, как будто горящую ветку в лицо сунули.

– Да ладно тебе, Лик, отдай ему сумку, мальчикам полезно носить тяжести. – Маринка думала, что помогает соседке, но та вдруг сжалась вся, вцепилась в сумку, зашипела на Прохора.

– Извини-извини, – он поднял вверх ладони, – не знал, что у тебя там ценный веник.

Вокруг засмеялись. Лика, прижав сумку рукой, быстро зашагала вперед, обгоняя ребят. Маринка недоуменно посмотрела ей вслед.

– Что с ней опять такое? – она обращалась скорее к самой себе, но Прохор услышал.

– Ну и характер, – заметил он.

– Только бы не сбежала. – Маринка кивнула Прохору и остальным, устремляясь за непредсказуемой соседкой.

«Вот навязалась на мою голову! Бегаю за ней, как в детском саду! С таким характером надо дома сидеть, закрывшись на замок. За каким она сюда прикатила? Доказать нам всем, будто мы в чем-то виноваты!? Но лично я ее точно не обижала! Да и другие тоже. Проху она первый раз в жизни увидела. Чего бросается? Бешеная!»

Лика стояла на пристани, смотрела на море. Серега увлеченно снимал ее на камеру. Маринка запнулась, притормозила, не зная, что делать. Это что же? Выходит, малышка Лика на Сережика глаз положила? Маринка с ней как с писаной торбой носится, защищает, спасает, покровительствует, а она между тем лучшего парня уводит! Ну уж нет! Маринка вскинула голову и уверенно направилась к Сереге.

– Сереж, наши на подходе, – сообщила, а сама встала так, чтобы закрыть объектив, чтобы он перестал снимать Лику. Серега оторвался от камеры, прищурил глаз, улыбнулся широко.

– Отлично! – сказал. – Мариш, встань туда, – он указал рукой на то место, где, отвернувшись от всего мира, стояла Лика. Маринка чуть приподняла брови:

– Зачем?

– Так, идея одна… Две девушки, море, восход… Короче, ты встань, я потом объясню.

Маринка нехотя подчинилась, ноги сами понесли.

«Придумал тоже… – Она покосилась на неподвижную Лику. – Зачем ему? Мы такие разные. Она ростом ниже и тощая… Я буду глупо выглядеть…»

– Повернись в профиль! – крикнул Серега.

Повернулась. Замерла.

Краем глаза заметила, как на пристань хлынули ребята.

Серега издали показал ей большой палец:

– Супер!

И повернул камеру к ребятам.

Маринка выдохнула.

– Что ты творишь?! – быстро шепнула Лике.

А та и ухом не повела, как будто никакой Маринки рядом не было, как будто Маринка – пустое место!

– Ну, знаешь! А я тебя еще и жалела! – разозлилась Маринка. – Дождешься, тебя все ненавидеть будут!

– А я не нуждаюсь в вашей любви. – Лика ошпарила взглядом и снова отвернулась.

К пристани подходил белый катер. Казалось, Лика была полностью поглощена созерцанием того, как он выписал в море широкую дугу и, развернувшись, аккуратно причалил.

– А по-моему, очень даже нуждаешься, – прошептала Маринка, – только у тебя не выйдет ничего!

– Ребята, грузимся! – крикнула вожатая.

С катера сбросили трап. Первым погрузился Серега, не выпускающий из рук камеру, за ним потянулись остальные. К Маринке подошел Артур, позвал. Она показала глазами на Лику. Артур догадался, довольно бесцеремонно подхватил под руку и потащил за собой, со своими обычными шуточками. Лика не сопротивлялась, наверное, от неожиданности.

Маринка чувствовала себя обиженной. Ей хотелось подойти к вожатой и высказать все, что накипело. Пусть теперь кто-нибудь другой нянчится с Ликой, а Маринке все это не интересно!

Но поговорить с вожатой с глазу на глаз не удалось.

Катер отошел от пристани. И Маринка задохнулась свежим морским ветром: он растрепал волосы, заставил накинуть кофту. Маринка повисла на поручнях, не в силах оторвать взгляда от рассветного моря, розового у горизонта и бирюзового за бортом. Море и небо перетекали друг в друга, отражались, повторяя акварельные оттенки легких облаков. Солнце вставало в дымке, а потому граница между небом и морем была почти неразличима.

– Сказка… – прошептала Аленка. Маринка покосилась на нее и медленно согласно кивнула.

– Ребята, отойдите от борта! – волновалась вожатая. – Не висите на поручнях!

Маринка усмехнулась. Вожатую никто не слушал или не слышал. Но вот на палубе появился инструктор и быстренько отогнал всех от бортов. Соблазнил завтраком. Маринка переместилась вместе со всеми в салон. Устроилась за столиком, вместе с девчонками. В Ликину сторону не взглянула. Хотя злость уже прошла, но все еще было неприятно думать о Лике.

К ним за столик подсел Артур. И, что гораздо приятнее – Сережа. Маринка даже растерялась немного, почувствовав, как покраснели щеки.

– Ну как, получается у тебя? – спросила светским тоном.

– Пока трудно сказать, – Серега отвечал невнятно, быстро набивая рот бутербродами. Он обжегся кофе, зашипел. Маринка быстро протянула ему салфетку.

– Не торопись, – посоветовала, – никто ведь не гонится за тобой.

– Солнце встает, – ответил он. Покосился на ее пирожное:

– Ты это будешь?

Маринка рассмеялась:

– Кушай, детка, кушай!

Серега мгновенно проглотил лакомство, полез из-за стола, позвал Артура:

– Хватит прохлаждаться, работать надо!

– Какой ты строгий! – заметила Маринка.

– Я не строгий, я справедливый. Кстати, всех касается, – заявил Серега. – Марин, давай, поднимайся тоже, идем на палубу.

Она вскочила с готовностью, сама не ожидала от себя такой прыти. А Серега уже распоряжался вовсю. И то ему не так, и это не эдак. «Где Проха? Кто у нас режиссер? Я что, один должен надрываться?!»

Оказалось, что Проха спокойно пил кофе в одиночестве на палубе. Кипучая деятельность Сереги рассмешила его. Серега немедленно обиделся, они переругивались какое-то время, до тех пор, пока солнце не разогнало туманную дымку.

– Ну вот, из-за тебя свет ушел! – сокрушался Серега.

– Да ведь ты же снял рассвет, – напомнил Прохор.

– Что я снял?! Что?! Этого мало! – возмущался Серега.

Помирила их вожатая, предложившая всем сыграть в «мафию».

– Держись, Проха! Ща я тебя сделаю! – пригрозил Серега, потирая руки.

– Мы еще посмотрим, – отозвался Прохор.

Расселись в салоне. Тянули жребий по очереди. Маринка сидела рядом с Серегой, он сам ей стул подвинул. Сначала она увлеклась игрой, даже в азарт вошла. Но потом вдруг снова вспомнила о Лике, поискала глазами. Не нашла. Опять где-то прячется. Маринка представила, как Лика сидит, нахохлившись, обняв руками сумку, смотрит на бегущую воду… На палубе она, что ли? Хоть бы не выпала, а то с нее станется.

Наконец Лика появилась в сопровождении инструктора. Лицо недовольное, уселась в углу. В общем, все, как всегда, ничего нового. И Маринка отвлеклась от нее.

Вскоре катер причалил. Выгрузились. Инструктор велел следовать за ним, растянулись цепочкой, пошли по тропинке в гору. Он о чем-то рассказывал на ходу, Маринка почти не слушала, она шагала рядом с Серегой, а он-то как раз распинался про кино, и его рассказ сейчас интересовал Маринку гораздо больше всего остального. Солнце уже ощутимо припекало, одуряюще пахли цветы, к их запаху примешивался запах моря и еще чего-то сладкого… Довольно скоро пришли на место. Пальмовая роща расступилась, на прогалине цветущий кустарник, маленький водопад. Под полосатым навесом повар колдует. Серега встрепенулся, снова кинулся всех строить, кто где должен стоять, куда смотреть и что делать. Маринка, естественно, включилась и тоже покрикивала на ребят.

Она была счастлива!

Играли в «Четыре города». Чудная игра. На земле расчерчено небольшое поле, выделены четыре угла – города. Каждая команда занимает свой угол, по знаку «Утро наступило» игроки разбредаются по полю, но после слов «Ворота закрываются» все бросаются к своим углам. Кто не успел – становится добычей, каждый из городов тянет его к себе. Мальчишки с таким жаром бросились играть, что чуть руки-ноги друг другу не повыдергивали. Маринка сначала не хотела, даже испугалась, игра показалась ей чересчур агрессивной. Девчонки жались в стороне, тоже боялись. Но аниматоры с вожатой скоро навели порядок, и девчонки постепенно втянулись в игру, даже Серега не выдержал, сунул камеру Лике и полез в общую кучу-малу.

– Теперь вас за уши не оттащишь, – шутила вожатая.

И действительно, хохотали до изнеможения, просили «ну, еще разочек, скажите «утро наступило!» И в общем, если не считать нескольких синяков и ушибов, можно сказать, игра завершилась благополучно.

Отдыхали в тени пальм, подкрепляясь вкусной стряпней и обсуждая игру.

Маринка предусмотрительно заняла гамак.

– Сережа, иди сюда, – позвала. Он пришел, ничуть не смущаясь, уселся, похвалил. Она вспыхнула, присела рядом, протянула ему тарелку с едой. Он жмурился, как кот, ел, не глядя. Просто брал с тарелки очередной кусок и отправлял в рот. «Проголодался», – с умилением думала Маринка, покачиваясь в гамаке…

Глава 10

Прохор и К°. Снимается кино!

После пикника Прохор с Серегой виделся только в столовой да перед сном. Все знали, что у них с Маринкой любовь, но эту тему не обсуждали. Артур обижался немного, но и он помалкивал. А что тут скажешь? Маринка сама выбрала.

Прохор, в общем, был рад за друга, хотя… если честно, положа руку на сердце, не совсем. Раньше Серега был весь для дела, весь для кино, камеры из рук не выпускал, а теперь заметно остыл, предпочитает съемкам уединенные прогулки с Маринкой, не высыпается, потому что сидит у нее после отбоя до тех пор, пока вожатая не разгонит. Никакого проку от него. Быть одновременно режиссером проекта и оператором довольно трудно. Да что там, полная ерунда получается! А кроме Прохора и Сереги с камерой никто работать не умеет. Прохор пробовал подключать Глеба. Если Серега снимал, то Глеб был отличным помощником, и не более того. А так получалась полнейшая чепуха. Прохор должен был сам установить камеру, все наладить, потом поставить за камеру Глеба, чтобы тот ни в коем случае не менял настройки и положение. Потом бросался к «актерам», ребятам, занятым в очередном эпизоде, объяснял, что и как делать, снова возвращался к камере, туда-сюда… такая беготня ни к чему хорошему не приводила.

Попробовал поговорить, но Серега в ответ только отмахнулся:

– Че ты паникуешь? Снимем мы твое кино. У нас все по плану.

Прохор удивился:

– Когда это оно стало моим?

– Ну не цепляйся к словам, – поморщился Серега, – не твое – наше. На территории все уже сняли. Пикник есть. Экскурсии, походы, клубы – все будет. Слушай, пойдем на дайвинг, а?

Он говорил, а сам то и дело поглядывал в сторону, скучал откровенно.

– Ты тоже, между прочим, до сих пор толком сценарий не написал, – напомнил Серега. – Снимаем наобум, так, виды одни. Об чем кино-то? Про войну или про любовь?

– Как это – об чем? – возмутился Прохор. – Мы же договаривались, что наш фильм о лагере «Тропикана».

Серега усмехнулся:

– Рекламный ролик, что ли? Э, нет, братан, это никому не интересно. Типа, как мы зажигали, что ли?

– А что, – растерялся Прохор. – Мы же с самого начала так планировали.

– Да хоть какой сюжет нужен, – заявил Серега.

– Серый, ты чего? У нас фильм про каникулы, типа «Как я провел лето». Точнее, не «я», а «мы».

– И чего? – равнодушно переспросил Серега.

– Как это – чего? Пять парней прибывают в «Тропикану» и оттягиваются по полной. Фильм о них, то есть о нас, Серый, ну ты же сам хотел, тебя все устраивало…

Серега задумался, видимо, вспоминал. Вспомнил:

– Ага, раньше устраивало, пока к съемкам не приступили, а потом понял – скука одна. Солнце всходит и заходит, птички поют, море плещется, девчонки на дискотеке отрываются, бла-бла-бла, как все круто!

– Ну ты молоток! – перебил его Прохор. – Самый умный да? Это же не мой единоличный проект, мы в нем все участвуем. Если тебя что-то не устраивает, выскажись, предложи свои варианты. А ты вместо этого решил забить, да?

Наверное, у Прохора получилось слишком эмоционально. Серега смутился:

– Че ты сразу заводишься, – он явно пошел на попятную, – ничего я не забил. Засомневался, хотел обсудить, просто не обдумал еще.

Прохор понимал, что кроется за этим «не обдумал», некогда Сереге, любовь у него случилась, но он не высказал своих предположений вслух. Отношения с Маринкой – личное дело Сереги, захочет поговорить – тогда поговорят, а нет – значит – нет. Но о деле забывать нельзя. Особенно, когда от тебя так много зависит. А то что же получается: заявили о себе, типа какие они все крутые, кино снимают, Прохора в модераторы клуба выдвинули, как самого активного. И после всего – бац, «нам че-та надоело… мы че-та влюбилися тута… и ваще ниахота…». Детский сад!

– В общем, так, Серега, вечером после свечки собираемся и все обсуждаем, – отчеканил Прохор.

– Как скажешь, начальник. – Он сорвал бейсболку, шутливо поклонился, обмахнул шлепанцы. Прохор не растерялся и тоже расшаркался, даже подпрыгнул пару раз для смеха.

Серега оценил, ухмыльнулся, поднял большой палец и… удрал. На дайвинг или еще куда…

Наверняка вечером на обсуждение с Маринкой заявится. Что ж, пусть, Прохор не против. Может, у Маринки какие-то идеи есть, пусть выскажется. Он отыскал парней на пляже, сообщил о предстоящем собрании, потом его позвала вожатая, чтобы обсудить предстоящие экскурсии. И еще намечалась поездка в город, в ночной клуб. Туда, естественно, собирались все, местные дискотеки уже заметно приелись. А там обещали пенную вечеринку.

Руководство, естественно, больше всего опасалось, что народ напьется. Проха понимал, случись что, по головке не погладят. Как человек ответственный, он пообещал не прикасаться к спиртному и за друзьями присматривать.

В его отряде все были достаточно взрослыми, кроме Лики, ей едва исполнилось четырнадцать. «Надо будет переговорить с ней перед вечеринкой», – подумал Проха, вспоминая худенькую нелюдимую девчонку, прячущую лицо под солнцезащитными очками, одевающуюся так, будто ей холодно. После пикника он ее почти не видел. Изредка мелькала в столовой и сразу же исчезала, растворялась в горячем воздухе. По вечерам собирались в чьей-нибудь комнате, но только не у Маринки, потому что там была Лика.

– Да что такое эта ваша Лика? – спросил Прохор у Маринки.

Она пожала плечами, посмотрела на подружек, те тоже замялись.

– Да просто маленькая еще, – предположил Артур.

– Маленькая, но с характером, – подхватил Серега.

А Маринка вздохнула:

– Да, характер у нее… – добавила она и осеклась.

Вот и вся информация о человеке. Никуда не ходит, ничем не интересуется, на пляже не была ни разу, больная, что ли?

Попробовал расспросить вожатую, та уклончиво ответила: у девочки трудный период, надо быть терпимыми, постарайтесь ее не обижать… Обидишь ее, как же!

Вечером, проходя мимо беседки, Прохор заметил ее, как обычно, сидела в одиночестве, неподвижная, как изваяние, руками обхватила колени, уткнулась в них подбородком и замерла. Прохор окликнул ее. Чуть пошевелилась, подняла голову, взглянула. Глаз не видно за очками.

– Тебе не темно? – вполне дружелюбно спросил Прохор.

– Нет! – И снова уткнулась в колени.

– Извини. – Он потоптался на месте, надо было что-то еще сказать или не надо? – Я хотел спросить, не видела ли ты наших, но теперь понимаю – не видела.

Лика фыркнула:

– Делать мне больше нечего, следить за всеми!

– Почему – следить? – опешил Прохор.

– А зачем спрашиваешь?

– Так… А почему ты злишься? – Проха улыбнулся, вдруг заметит сквозь очки?

– Потому что ты и так знаешь, что все на ужине в столовке, – пробурчала она.

– Ну да, – согласился он, – я просто подумал… короче, не важно, забудь.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг как-то так у него вышло ненароком:

– А ты идешь?

– Тебе какое дело?!

– Да просто так, вместе бы пошли…

– Еще чего! Я в няньках не нуждаюсь! – выпалила Лика.

– Ладно… – Он пожал плечами и побрел к зданию столовой, на ходу думая о девчонке с невозможным характером.

Глава 11

Девочка по имени НЕТ

Маринка с ней совсем измучилась. Проще махнуть рукой, честное слово!

– Лика, мы сегодня будем учиться нырять с аквалангом, идем?

– Нет!

– Мальчишки едут на квадриках, зовут с собой, – соблазняла Маринка.

– Нет! – отчеканивала Лика.

– У нас соревнования по альпинизму, – сообщала Маринка и слышала равнодушное «нет», хотя еще не успела позвать. Лика повторяла свое «нет», словно у нее где-то переклинило. Чего ни спросишь, на все – нет!

А на нет и суда нет. Маринке в конце концов надоело. Неделя прошла, а Лика из комнаты почти не выходила. На обед, и то с трудом.

Маринка краем уха слышала о том, что вожатая звонила ее родителям, чтобы посоветоваться. И вроде папочка Ликин сказал, что не может сейчас говорить по телефону, потому что дорого, а у него деньги кончаются. Нет, вы слышали когда-нибудь такое! Возможно, это просто слухи. Бывает, один услышал что-то, передал другому, тот тоже чего-то там недослышал, и так по цепочке – испорченный телефон, короче.

И все равно неприятно. Если бы Маринкина мама так сказала, Маринка бы на нее обиделась, наверное, на всю жизнь!

Но как быть с Ликой? Оставить в покое, пусть страдает? Или пытаться вытащить ее хоть куда-нибудь?

– Лик, девчонки решили ходить на танец живота…

– Нет!

– Да что ты все нет, нет, хоть посмотрела бы, вдруг понравится?

– НЕТ!

На экскурсию по городу ее кое-как затащили. Но после нее Лика категорически отказывалась от всего. Не заставишь же. Экскурсии за дополнительную плату, а значит, Лика сама решает, что ей интересно, а что не интересно.

Жалко. Вчера, например, ездили в потрясающее место, Памуккале называется. Уникальный природный комплекс с водопадами, целебными источниками, естественными бассейнами. В общем, всякие СПА отдыхают. Там такая красота! Сереженька столько снимал! Там сохранились остатки античного города. И можно было представить себе, как томные греческие красавицы принимают целебные ванны, а их служанки поджидают рядом с разными маслами и притираниями.

Маринка тоже вдоволь полежала и поплескалась в созданных самой природой бассейнах. У воды действительно был необычный привкус, наверное, правда в ней много разных минералов. Не зря же тут столько лечебных курортов понастроили.

В лагерь вернулись ближе к полуночи, уставшие, полные впечатлений. Маринка договорилась с Сережкой сходить перекусить перед сном, хотя это вредно, конечно, но Сереженька проголодался. Она забежала на минутку в комнату, бросить сумку и принять душ. Нашла одинокую Лику, сидящую, как обычно, на кровати.

– Приветики! – Маринке стало как-то неловко из-за того, что она такая счастливая, загорелая, красивая, что ее так любит самый потрясающий парень в «Тропикане», а Лика сидит тут одна сиднем, ни с кем не общается, заброшенная совсем.

– Как провела время? – спросила Маринка.

– Никак, – вяло отозвалась Лика.

– Ты бы хоть на пляж сходила, – жалостливо протянула Маринка.

– Что я там забыла?

Ну что с ней делать?!

Маринка в сердцах швырнула сумку, быстро приняла душ и, пока переодевалась, дала себе слово непременно вытащить куда-нибудь несчастную Лику.

Как только она приняла это решение, у нее сразу же улучшилось настроение.

– Тебе пиццу принести? – крикнула весело.

– Нет…

Она пожала плечами и ничуть не удивилась.

Знала по опыту: если принесет пиццу, Лика ее потихоньку слопает, даже не заметит как. Ну и ладно, пусть. Жалко ее все-таки. Что, если слухи о ее родителях правда… Это же ужас что такое! Нет, не верится… Скорее всего, случилось у них что-нибудь, поссорились или еще что. В общем, как ни крути, а у Лики на этой почве что-то вроде депрессии. Хорошо, что у Маринки с мамой все в порядке.

Маринка сочувственно вздохнула, но долго переживать у нее никогда не получалось. К тому же ее ждал Сереженька!

– Ликусик, милый, я побежала! – ласково пропела она и выскочила из комнаты, взмахнув пышным золотистым хвостом.

Глава 12

Цена депортации

Маринка встречалась с Серегой. Сомнений не было.

Во-первых, Лика заметила, как они смотрели друг на друга еще на пикнике. Во-вторых, Маринка и не скрывала. Сама раззвонила: Сережик – то, Сережик – се… Дураку ясно. Они теперь всюду вместе. Лика почти не видит соседку, и хорошо, замечательно! Меньше народу – больше кислороду! Девчонки, конечно, за спиной у Маринки шепчутся, ясное дело – завидуют. Нашли чему завидовать!

Но Лике нет до них дела. Ни до них, ни до их отношений с парнями, ни до кино, на котором они все помешались, ни до моря, ни до экскурсий, и вообще ни до чего!

У нее другая цель…

В соседнем отряде у вожатой телефон пропал, ходят слухи, что не просто пропал, а украли. А еще говорят, это не первый случай. Кто-то из своих? Интересно, найдут вора? Если найдут, то что ему будет? Депортируют?

Если бы точно знать… А она смогла бы украсть? Да какое воровство! Не нужны ей чужие телефоны! А так, для отвода глаз… Как будто она воровка. Что, если признаться? Вот так, просто пойти сейчас к вожатой из соседнего отряда и… И что? Она спросит: где телефон? А Лика в ответ: «Я не знаю».

Что значит «не знаю»? Потеряла, отдала кому-то?

Что сказать-то? «Выбросила в море!» Не поверит, пожалуй. Побежит к Ольге, будут разбираться, поведут в администрацию. Ахи, охи, попытка поговорить по душам, сочувствие? Или при всех объявят воровкой?

Лика представила себе, как она стоит перед строем парней и девчонок, а Ольга зачитывает длинный список ее преступлений. Все молчат, смотрят и слушают. Тишина зловещая! И его глаза… Она прямо-таки чувствовала его обвиняющий взгляд. Головы поднять не смогла, так стыдно. А потом, когда вожатая закончила обвинительную речь, выступили еще другие, они тоже обвиняли, но их Лика не слушала, она же знала, что не воровка. Если бы не его взгляд! Вот ей объявили о немедленной депортации. Все разошлись, никто даже не попрощался. Только он, проходя мимо, остановился и сказал с горечью: «Как ты меня разочаровала, Лика!»

Ужасно!

От идеи с воровством придется отказаться. Уж очень высокую цену придется заплатить. Вот, кстати, вопрос, а какую цену готова заплатить Лика за то, чтобы ее депортировали отсюда?

Лика спросила сама себя и задумалась. Вопрос почему-то разозлил ее. Казалось бы, такой простой, невинный, в общем, причем она сама себе задала его, и вот, поди ж ты! Нет, ну надо же! Она еще и платить должна! С какой стати? Почему никто не должен, а она крайняя, что ли?

И, как назло, ко всем ее неприятностям добавился еще и Прохор… Видеть его, слышать его голос было мучительно! И деться от него некуда. Он повсюду! Если бы она могла немедленно уехать, вернуться домой, отсидеться в квартире, забыть, вычеркнуть из памяти. Как будто никакой «Тропиканы», никакого Прохора не было в ее жизни, так, пригрезилось что-то, приснилось…

Маринка с утра привязалась и не отстала, пока Лика не согласилась. И согласилась по слабости. Вдруг подумалось что-то такое, представилось… она и Прохор, нереальное, невозможное, но все же…

Вечером всех повезут в город, в ночной клуб, где будет какая-то пенная вечеринка. Девчонки с ума посходили, бегают друг за другом, хлопают дверями, закатывают глаза, повсюду валяются вещи, косметика, жуткий бардак! И ради чего? Что такого особенного в этой поездке? Чего они все как с цепи сорвались?

Пару раз Маринка резко тормозила возле нее, смотрела невидящими глазами, вскрикивала:

– Лика! Ты что наденешь?! – И, не дожидаясь ответа, неслась дальше.

Лика еще ни разу не была в клубе. Кто бы ее туда отпустил… Может, поехать?

Но она сразу же одернула себя – «вот еще!». Маринка будет обниматься со своим Сережиком, девчонки – стрелять глазками, парни – стрелять по коктейлям, невзирая на жесткий запрет. Кстати, интересно, а за распитие спиртного могут депортировать? Лика знала и даже видела несколько раз, как парни проносили на территорию лагеря банки и бутылки, наполненные совсем не соком или шипучкой. Кого-то ловили и отбирали, а кого-то нет. Из других отрядов доходили слухи о повальных обысках, когда вожатые с охраной и представителями дирекции проходили по комнатам и конфисковывали контрабанду. Одних это возмущало, были и такие, кто утверждал, будто вожатые сами выпивали все, что находили у своих подопечных, а другие говорили: «Так и надо, придурки дома надоели! Зачем сюда ехали?» Сама Лика к спиртному относилась с опаской. Дома она несколько раз пробовала шампанское, но оно не показалось ей вкусным. Да еще как-то с классом пила пиво, сначала было весело, зато потом болела голова, и во рту образовался такой тошнотворный привкус. Пришлось долго чистить зубы.

Можно, конечно, сегодня попробовать… посмотреть на реакцию Ольги. Деньги у Лики были, родители позаботились. Правда, придется просить у вожатой, деньги-то в сейфе. Остается один вопрос: продадут ли ей в клубе коктейль? Она с завистью взглянула на Маринку. Вот уж кому точно продадут. Она выглядит на все восемнадцать, здоровенная кобыла! А что, если у нее попросить? Она добрая, купит.

Лика усмехнулась, потыкала ногой под кроватью, зацепила ручку сумки, вытащила. С самого приезда она так и не разобрала вещи. Даже не знала толком, что у нее там лежит. Всю неделю парилась в джинсах, днем надевала футболку, вечером – кофту с длинным рукавом. Надо бы переодеться.

Маринка вон как расфуфырилась! И девчонки туда же! Как выяснилось, у Лики на самом дне сумки валялось короткое платье-сарафан, слежавшееся и измятое, для того чтобы его можно было надеть, сначала надо было тщательно отпарить. Лика ни парить, ни париться по этому поводу не собиралась. Сарафан был слишком открытым, и Лике вовсе не хотелось демонстрировать окружающим тонкие бледные руки, худенькие плечи и острые ключицы.

Но когда она мерила платье, услышала, как Маринка вздохнула и негромко проговорила:

– Везет…

Завидует она, что ли? Интересно, чему тут завидовать?

В итоге, порывшись в вещах, Лика наткнулась на летние брючки и трикотажную кофточку, сменила сланцы на босоножки, расчесала волосы. От косметики, предложенной девчонками, категорически отказалась.

«Сойдет», – решила, бросив беглый взгляд на свое отражение в зеркале.

Глава 13

Пенная вечеринка

В автобус Лика вошла первой, чтобы не топтаться со всеми и не участвовать в разговорах, поспешила занять место у окна, надеясь, что к ней никто не подсядет.

– Привет, – услышала и вздрогнула. Боялась повернуть голову, чтобы не встретиться с ним взглядом.

– Не занято?

Ее сердце подпрыгнуло к самому горлу и обрушилось вниз, в бездну, в самую глубину, ухнуло так, что взбаламутило все, вытеснило, всплеснуло. И поднялась волна, и накрыла Лику светлым, счастливым ужасом. Она чуть не задохнулась, так вдруг стало жарко и жутко. Она испугалась саму себя, сплела руки, сцепила на груди, чтобы унять дрожь, чтобы Прохор не заметил, ведь если бы он заметил, то тогда… О, нет! Не дождется!

– Что, мест мало?! – крикнула в отчаянии.

А он, уже собравшийся садиться, вот-вот, уже совсем рядом, еще секунда и… Нет, замер, пожал плечами, выбрался в проход. Кто-то позвал его, кажется, этот мелкий кривляка Артур.

Все…

Ушел…

Совсем…

Лика осталась одна. Сердце вернулось на место. Правда, оно все еще стучало тревожно, как будто пыталось что-то узнать у своей хозяйки, уточнить, понять…

– Успокойся, – приказала ему суровая Лика, не хватало еще, чтобы кто-то заметил ее смятение. Вот была бы радость! Все косточки перемыли бы! Еще бы: малышка Лика влюбилась в самого популярного парня «Тропиканы», модератора, режиссера, красавца, такого-разэтакого, лучше не бывает. Ах, бедняжка! Не дождетесь!

И Лика уставилась в окно, буквально приникла к нему. Ее здесь нет, она не с ними.

Всю дорогу о чем-то тараторила вожатая. Кажется, предупреждала и грозилась оштрафовать тех, кого поймает со спиртным.

Лика разочаровалась. Всего лишь оштрафовать? Выходит, ее план опять никуда не годился.

За окном автобуса плыл расцвеченный ночными огнями город. Чужой город, экзотический, сказочный, таинственный. За спинкой Ликиного сиденья ворковали Маринка с Серегой, даже, кажется, целовались. Где-то совсем недалеко сидел Прохор…

Автобус мягко качнулся и замер. Прибыли.

Ребята вскочили с мест, двинулись к выходу, опять о чем-то предупреждала вожатая, мельтешили всполохи рекламы. Лике стало немного страшно, она даже пожалела, что поехала. Сидела бы в номере, там спокойнее.

Она уже раздумывала над тем, что не выйдет из автобуса. Но вожатая не разрешила. Вернулась за ней, вытащила и повела за собой, туда, в переливающиеся сполохи света, в шум, в какофонию звуков, в мельтешение лиц, движение людских тел. Лика жмурилась и тащилась следом, сил на сопротивление у нее не осталось.

Вожатая усадила ее за столик на террасе, рядом с другими взрослыми. Здесь же жались и еще трое или четверо девчонок. Лика не присматривалась. Ночная жизнь чужого города ошеломила ее. Она сидела, буквально прибитая к стулу, голова втянута в плечи. Вожатая поставила перед ней стакан с чем-то непонятным, но Лика боялась притронуться к нему до тех пор, пока Ольга не успокоила, объяснив, что в стакане безалкогольный коктейль.

С террасы можно было видеть зал и все, что там происходило. Лика увидела круглый бассейн, наполненный пеной, эту пену зачерпывали ладонями, подбрасывали вверх, кидались друг в друга, а самые смелые забирались в бассейн и погружались в пену целиком. Музыка гремела без перерыва. На барную стойку то и дело подсаживали девушек, и они танцевали, изгибаясь, а из зала неслись одобрительные крики и свистки. Парней было гораздо больше, чем девушек. Это понятно, страна восточная, традиции и все такое, местные девушки по домам сидят, а на барных стойках отплясывают приезжие туристки без комплексов.

Лика украдкой посматривала на танцующих, поискала глазами Прохора, увидела девчонок и Серегу, увлеченно снимающего их на камеру. И, конечно, Артур рядом крутился, куда же без него, а вот Прохора почему-то не было. Вожатая то и дело куда-то отбегала, потом возвращалась и падала на стул. Несколько раз к ней подходили молодые мужчины, явно местные, но она категорически отказывалась с ними танцевать. Хмурила брови, сурово отвечала, и неудачливые кавалеры быстро исчезали, смешивались с толпой танцующих, чтобы поискать счастья с другими.

У барной стойки образовалась настоящая толкучка, людской водоворот, вдруг оттуда вынырнула Маринка, пышный хвост взмахнул в воздухе. Несколько пар рук подняли ее, и вот она уже стояла рядом с другими танцующими девушками. Высокая, крепкая, загорелая, белые шорты и топ едва прикрывали ее тело, длинные ноги, серебристые босоножки, должно быть, у многих парней дух захватило, когда они увидели такую красавицу. В подтверждение Ликиным мыслям толпа парней перед стойкой разразилась громкими криками, заглушающими музыку. Маринка, видимо, смутилась или испугалась. Она не танцевала, а чуть заметно покачивалась, того и гляди свалится прямо в толпу. Лика испуганно моргнула. А где же Серега? Где все?

Вожатая уже сорвалась с места и побежала на выручку, Лика увидела, как с другой стороны зала, сквозь толпу продирается Прохор, за ним крепыш Влад и высоченный Глеб. Артур подпрыгивает, стараясь рассмотреть, что же там происходит. А вот и Ольга, она бесстрашно врезалась в толпу, активно работая локтями. Лика затаила дыхание. Что же будет?

Вожатая и Прохор с ребятами добрались до Маринки почти одновременно. Несколько секунд, и Маринка исчезла со стойки. Вожатая и конвой торжественно проводили ее к девчонкам. Ольга еще задержалась возле них на некоторое время, Лика видела, как она активно жестикулирует. «Воспитывает», – догадалась Лика.

Потом девчонки привели расстроенную Маринку, уселись, не обращая внимания на Лику, начали шептаться. Маринка не поднимала головы. К ней обращались, она отвечала односложно. Лике вдруг стало обидно оттого, что ее не принимают, не делятся с ней, будто ее тут вовсе нет. Она старалась расслышать, о чем же говорят девчонки, улавливала только отдельные слова: «…зачем ты… не хотела… вовсе не… шутка… не понимает…». Потом Маринка закрыла лицо руками. Лика испугалась: плачет! Маринка, жизнерадостная, яркая, красавица, плакала. В страшном сне не приснится! Вдруг она порывисто вскочила: «Надо найти Сережу!» Но ее насильно усадили: «Сиди уже! Без тебя найдут, ты только хуже сделаешь».

Лика не выдержала, пододвинулась поближе, осторожно положила ладонь на вздрагивающее Маринкино плечо и сказала:

– Марин, ну не плачь, пожалуйста!

И Маринка неожиданно для Лики повернулась к ней, уткнулась лицом в ее грудь. Лика почувствовала, как от Маринкиных слез намокает ткань футболки, и сама чуть не расплакалась. Обняла Маринку, поглаживала по голове, уговаривала. Рядом сидели притихшие девчонки, вокруг начали собираться ребята из группы. Кажется, все уже были в курсе, поэтому особенно не приставали с расспросами.

Прибежала запыхавшаяся вожатая, велела всем идти в автобус. Быстро посчитала по головам, кивнула Лике.

– Мариш, пойдем? – шепнула она. Маринка подчинилась. Нестройной гурьбой выбрались из клуба. Автобус уже стоял у самого входа. Лику и Маринку пропустили вперед. У двери стоял Прохор. Маринка подняла голову, тихо спросила:

– Сережа где?

– На месте, – отозвался Прохор.

– Мне надо к нему, – рванулась Маринка. Но Прохор удержал ее:

– Не сейчас.

Маринка хотела возразить, но ее перебила вожатая:

– Так, ребята, все успокоились, – потребовала она. – Садимся в автобус, не задаем глупых вопросов, и вообще… вы уже взрослые люди, – зачем-то добавила она.

Маринка сникла. Лика в недоумении уставилась на Прохора. Она ничего не понимала, а спросить не решалась. Все уже все знали, только она одна пропустила самое главное.

Прохор слегка подтолкнул ее к автобусу, наклонился и прошептал в самое ухо:

– Присмотри за Маринкой. К Сереге не пускай, пусть проспится.

Она лишь молча кивнула в ответ.

В салоне Лика усадила Маринку к окну, сама уселась так, чтобы закрыть ее от любопытных глаз и не пустить, если вдруг вздумает искать Сережу.

Так и вернулись в лагерь. Молча…

Глава 14

Парни

Вернулись во втором часу ночи, пока выгрузили спящего Серегу, оттащили в комнату, уложили – уже два. Потом вожатая зашла, злая, как сто чертей, пригрозила обыском и всевозможными репрессиями. В репрессии Прохор не особо поверил. Вожатая и сама напугана, больше от страха наговорила. Выговорившись, она устало махнула рукой и распорядилась: «Завтра разберемся». Едва за ней закрылась дверь, как в комнату тихонько пробрались девчонки, Настя и Аленка. Камеру принесли.

Да, Серега учудил! В том, что произошло накануне, Прохор считал себя тоже виноватым. Во-первых, он ожидал чего угодно, но только не Серегиной выходки. Мало того что друг ухитрился набраться до потери сознания, так из-за него чуть драка с местными не произошла. Хорошо, вовремя ребята увидели, растащили.

Прохор в который раз попытался восстановить в памяти события прошедшей ночи. Сначала все было хорошо. Серега и Маринка ворковали, как и полагается сладкой парочке. В клубе они держались вместе, и Настя с Аленкой рядом крутились. Серега не прекращал съемку, распоряжался, приказывал. И так утомил, что Прохор не выдержал и попросту сбежал. Не насовсем, конечно, сначала с ребятами туалет искали, потом на улицу вышли, так просто, поглазеть. И вроде недолго глазели, там везде стеклянные панели, зал клуба – как на ладони: и фонтан с пеной, и барная стойка, и танцпол, и веранда со столиками. За одним из них сидела Лика. Прохору показалось, или она на самом деле грустила. Он еще подумал: надо бы подойти, расспросить, попробовать вытащить потанцевать. Пока он раздумывал, к Лике подошла вожатая, поставила бокал с коктейлем, присела рядом.

Кажется, именно в этот момент Прохор отвлекся и снова взглянул в зал. Там что-то происходило. Народ плотно толпился у самой стойки, в основном местные. Вдруг над их головами возникла девушка, видимо, ее подняли и поставили прямо на стойку.

«Маринка!» – Прохор несколько секунд ошарашенно смотрел на растерянную девчонку, у нее было ошеломленное лицо с глупой блуждающей улыбкой, колени чуть согнуты, она ссутулилась и обхватила себя руками, как будто хотела закрыться. А у ее ног бушевали несколько десятков подогретых парней.

Прохор выругался. Рванул в зал. Влад и Глеб бросились следом. Навстречу вылетел испуганный Артур.

– Парни, там! – Он махнул рукой в сторону барной стойки. Прохор молча отстранил его и врезался тараном в толпу. С другой стороны активно расталкивала локтями танцующих и глазеющих вожатая.

Вожатая успела первой. Прохор с ребятами успели до появления охранника. Они быстренько сняли Маринку. Вожатая потащила ее прочь, на ходу распорядившись, чтобы немедленно собрали всех. Особенного труда это не составило. Группа дисциплинированно потянулась на веранду.

– А где Серега? – Прохор поискал друга глазами и увидел, как тот залпом пьет коктейль. Успел подскочить к нему и выхватить бокал.

– Ты идиот?! – крикнул в самое ухо.

– Какого черта! – взревел Серега и, размахнувшись, хотел врезать Прохору, но тот ловко увернулся, перехватил руку, сдернул со стула, подтолкнул:

– Шагай давай!

Ему пришлось бы повозиться, но на выручку пришли ребята, и втроем им удалось быстренько вытащить забузившего Серегу на улицу.

– Камера где? – спросил Прохор.

– Все нормально, у девчонок, – доложил Глеб.

Серегу насильно затащили в туалет, сунули головой в раковину под холодную воду. Он шипел от злости, выкручивался, но сразу с тремя справиться не мог.

Ругался страшно! Только кто же его слушать будет, вот протрезвеет, потом поговорим…

Прохор сказал только:

– Тихо ты! Из-за тебя все погорим! – После этого Серега как-то сник, утих.

– Не пойму, когда ты успел так набраться? – недоумевал Глеб, когда они вели Серегу к автобусу. Серега хмыкал и молчал. И в автобусе почти сразу уснул или сделал вид, что уснул. Было у Прохора такое чувство, будто Серега все это нарочно устроил, но зачем? Не успел бы он до такой степени набраться. Даже если он выпил два коктейля или даже три, все равно, он не был бы таким пьяным. Что-то тут не чисто. И зачем Маринка полезла на стойку? Поссорились они, что ли?

Но все его вопросы оставались без ответов.

В лагере Серегу вывели из автобуса последним. В комнате он сразу же упал на кровать и отвернулся к стене. На зловещие угрозы вожатой никак не реагировал. Прохор кое-как договорился с ней, пообещал разобраться между собой, чтобы не выносить сор из избы. Вообще все заметно приуныли. Боялись скандала и Серегиной депортации.

Девчонки подлили масла в огонь, рассказали, как Маринка с Серегой начали ссориться из-за того, что ее какой-то местный парень пригласил. Серега же все время с камерой, ему танцевать некогда. Вот он от злости взял коктейль и выпил, тогда Маринка сказала, раз так, то она будет танцевать на стойке, ну и полезла. А местные обрадовались, давай подсаживать, тут Серега и вовсе рассвирепел, камеру бросил, хотел с кем-то подраться, но над ним все смеялись, тогда он еще один коктейль взял… Настя камеру забрала, Аленка хотела за помощью бежать, ну а дальше все случилось, как случилось…

Прохор поглядывал на неподвижную спину Сереги. Было непонятно, спит он или слушает.

– Что вожатая сказала? – испуганно спрашивали девчонки.

– Ничего хорошего, – ответил Прохор. – Будем разбираться, главное, чтобы не донесли в администрацию.

– Оленька не донесет, – сказала Аленка.

– А охранник? – напомнил Артур.

– Он вроде тоже ничего, – предположила Настя. – К тому же ничего страшного не произошло, ведь так?

– А надо было, чтобы произошло? – нахмурился Прохор.

– Я же просто так… – обиделась Настя.

– Реально, народ, чем нам это может грозить? – озабоченно переспросил Артур.

– Кто знает…

– А давайте будем все отрицать? – предложил Глеб.

– Как?

– Да так, если спросят, то мы ничего не видели. Не было ничего, короче.

– Ага, партизаны под пыткой не сдаются и своих не сдают, – усмехнулся Прохор.

Друзья заулыбались:

– А что!

– Правда!

– Не сдадим Серегу!

– А с Мариной как же? – негромко пискнула Аленка.

– Что с Мариной?

– Ну, она там плачет…

Прохору показалось, или действительно Серегина спина дрогнула?

– Я могу утешить! – встрепенулся Артур.

– Да сиди ты! – осадил его Влад. – Хватит на сегодня подвигов.

Артур пожал плечами:

– Не подумайте ничего такого, просто Маринка одна, плачет и…

– Она не одна, с ней Лика, – объяснила Настя.

– О, да, Лика, малышка Лика, – пропел Артур. – Неужели она может кого-то утешить? По-моему, она ужасная злюка.

– Вовсе нет, – вступились девчонки.

– Она совсем не злая, – добавила Настя.

– Она хорошая, – подтвердила Аленка.

Они уже собрались уходить, как у самой двери Настя повернулась и, смущаясь, произнесла:

– Ой, мы совсем забыли… Маринка просила узнать, сильно ли Сережа на нее злится? Она считает себя во всем виноватой, и ей ужасно жаль… вот… – Настя пожала плечами и с надеждой взглянула на Серегину спину.

– Ему тоже ужасно жаль. – Прохор ткнул кулаком в напряженную Серегину спину. (Как же, спит он! Притворяется, зараза!) – Думаю, утром на свежую голову мы во всем разберемся. Передайте Марине, чтобы перестала плакать и… Спокойной ночи.

– Со всяким может случиться, – подозрительно елейным голосом вторил Артур и получил от Прохора подзатыльник.

Когда девчонки вышли, Прохор бесцеремонно толкнул Серегу:

– Концерт окончен.

– Да пошел ты!

– Фига се! – возмутился Глеб. – Ты че, Серый, с дуба рухнул?

Серега резко сел, скривился, видимо, голова все-таки побаливала:

– А что мне теперь? Качучу перед вами сплясать? Если захотят депортировать, пусть! Умолять не буду!

– Во дурак! – вырвалось у Влада.

– Брэк. – Прохор предостерегающе поднял руки. – Все сели и успокоились.

– А ты кто такой, чтобы командовать? – пробубнил Серега.

– Твой друг, если ты забыл, – ответил Прохор. Ему был очень неприятен и этот разговор, и сама ситуация, из которой он не находил выхода. Кто же знал, что Серега ни с того ни с сего заведется, да так, что не остановишь. И остальные напряглись. Еще бы! Кому понравится! Ты стараешься человека выручить, а он за это тебя дураком обзывает и посылает куда подальше. Если бы он остался с Серегой один на один, то смог бы договориться. Уж ему-то Серегин характер давно известен. Заводится с пол-оборота, натворит дел, а потом сам же и страдает.

Но устраивать разборки ночью, да после того, что было, – нет! Никаких скандалов! Утром он постарается разобраться, а сейчас надо всех заставить разбрестись по кроватям.

– Все, парни, идите к себе, спокойной ночи. – Он бесцеремонно вытолкал Влада и Глеба из комнаты, показал кулак Артуру.

Кое-как справился.

Но сам уснуть так и не смог, до рассвета ворочался с боку на бок. Серега, кажется, тоже не спал. Так они молчали, сопели, ворочались. Наконец, Серега не выдержал:

– Прох, – позвал шепотом.

– Чего тебе?

– Ну, ты это, извини…

– Проехали.

Серега вздохнул. Потом еще раз:

– Че делать-то теперь? Если что, мне дома будет капец!

– Прорвемся.

– Я же, главное, это, не хотел ничего такого, как-то само вышло. Маринка еще…

Он снова засопел обиженно.

– Она не меньше тебя переживает, – подлил масла в огонь Прохор.

– Не, ну че теперь-то? Как мыслишь?

– Ты сначала перед парнями извинись, – напомнил Прохор, – потом к Ольге пойдем, надо, чтобы со всеми, – добавил он, – наших собрать, договориться…

Он вспомнил прошедшую ночь и невольно усмехнулся:

– Страсти кипят, прям бразильский сериал!

Послышался недовольный голос Артура:

– Хватит бубнить!

Прохор, несильно размахнувшись, запустил в него подушкой и почти сразу получил ее обратно.

– Можно подумать, ты спал!

– Да, спал! А вы, между прочим, радоваться должны.

– Чему это? – не понял Серега.

– Как чему? – Артур сел на кровати. – Кому нужен был сюжет для фильма?

– Ну?

– Не запрягал! – огрызнулся Артур. – Кто сейчас говорил о сериале? Страсти кипят и все такое?

– Он неудачно пошутил, – сказал Серега. – К тому же, если меня выгонят, о фильме придется забыть.

– Погоди, погоди, – перебил его Прохор. – А хорошая идея, между прочим, такая лав-стори, он и она встречаются в «Тропикане», у них любовь и все такое, они должны пройти разные испытания и…

– Жили долго и счастливо и умерли в один день, – зевая, добавил Артур.

– Погодь ты! – отмахнулся Прохор. – Мы же не можем их поженить.

– Почему? – Артур был сама невозмутимость. – Пусть это будет такая как бы местная свадебка. А что? Устроим сабантуйчик, – он потер руки, – невеста вся в белом, жених, – он кивнул на Серегу, – тоже что-нибудь наденет…

Серега не выдержал и хихикнул.

– А че вы ржете? – удивился Артур. – Я на полном серьезе. Пусть невеста букет бросает, а девчонки-подружки с визгом ловят, это забавно.

Прохор схватил ноутбук, начал торопливо записывать. Он прямо-таки увидел картинку: золотоволосая Маринка в чем-то невесомо-белом вышагивает под руку с Серегой. А следом почему-то шел он – Прохор, и поддерживал под локоток изящную Лику…

– Эй, парни, – вклинился Серега, – ничего, что меня могут выкинуть отсюда?

– Не выкинут, – хором ответили Артур и Прохор.

Глава 15

«Продолжение банкета»

Лике не удалось поспать этой ночью. Намучилась она с Маринкой. Эти влюбленные – чистое наказание! Маринка металась по комнате, заламывала руки, глухо стонала, кому-то угрожала, несколько раз принималась плакать и чуть ли не волосы на себе рвала. Ну что тут делать? У Лики никакого опыта по обузданию чувств у буйнопомешанных, точнее у страстно влюбленных. Во всяком случае, за прошедшую ночь у Лики сложилось впечатление, что любовь – это вроде болезни, помешательство такое. И самое странное – два человека влюблены друг в друга, но при этом ухитрились устроить скандал на ровном месте. Спрашивается, зачем Сережка грубил Маринке? А та в отместку хотела, чтобы Сережка ревновал. А получилось то, что получилось. Теперь вот у Маринки истерика, Серегу могут выгнать из лагеря, да и Маринку, наверное, тоже.

– Если что, я с ним уеду! – заявила Маринка. Под утро она горела, как в лихорадке. – Я сейчас пойду и скажу всем, что это я виновата! Я одна! – твердила она.

Лика усадила ее на кровать, погладила по руке, вспомнила, что мама в таких состояниях капала себе валерьянки. Вот бы и Маринке сейчас накапать…

– Все будет хорошо, – уговаривала Лика. – Вот увидишь, все устроится, вы во всем разберетесь, помиритесь и будете вместе, как раньше.

– Нет, – Маринка встряхивала спутанными пышными локонами, – он ни за что меня не простит!

– Простит, вот увидишь, – обещала Лика, хотя не имела ни малейшего понятия о том, что по этому поводу думает Серега и вообще, как парни оценивают случившееся. Она устала и уговаривала Маринку автоматически, плохо соображая, о чем, собственно, она говорит.

– Пойдем прямо сейчас. – Маринка порывисто вскочила и бросилась к двери. Лика повисла у нее на руке:

– Маришенька, милая, подожди! Сейчас около шести утра, все спят! Ты перебудишь весь корпус, и нам снова влетит. Давай дождемся подъема!

Маринка остановилась, взглянула в сторону окна, где из-за шторы виднелось утреннее розовеющее небо. Сникла.

– Да, сейчас еще рано… Как думаешь, а парни еще спят?

Лика пожала печами:

– Наверное, не знаю. Может, и мы приляжем на часик, а?

Маринка спохватилась:

– Ой, да ты ложись, конечно, ты же из-за меня всю ночь промучилась! Какая же я ужасная! Эгоистка, только о себе и думаю!

Лика испуганно затрясла головой:

– Нет, Марин, ну что ты! Все нормально, ты только успокойся, ладно? Тебе надо отдохнуть.

Она повела подругу к кровати, уложила, села рядом и сидела, поглаживая Маринку по руке, пока та не задремала. Лика склонила усталую голову, прислонилась к краю подушки и почти сразу провалилась в сон.

Ее разбудила вожатая, осторожно тронувшая за плечо.

Лика вскочила, со сна плохо соображая, где она и что с ней. Вожатая прижала палец к губам:

– Т-с-с, – и кивнула на дверь. Лика молча последовала за ней.

Вышли на балкон, там уже собрались ребята из отряда. Лица заспанные, немного испуганные. Настя и Аленка сразу же поманили Лику. Зашептали:

– Ну, как Маринка?

– Уснула, – так же тихо ответила Лика. – А зачем нас собрали? По поводу вчерашнего?

Но девчонки отрицательно качнули головами.

– Ребята, доброе утро всем, – поздоровалась Ольга. – Прошу прощения за ранний подъем, но еще не все из вас знают о вчерашнем инциденте, произошедшем в нашем лагере.

Лика удивленно взглянула на девчонок, потом почувствовала на себе чей-то взгляд и покраснела, потому что это был Прохор.

– Да вроде нет таких.

– Все в курсе!

Но вожатая покачала головой.

– А в чем дело? – послышались вопросы.

– Это из-за того, что Серега напился? – шушукались в стороне.

– Нет, ерунда… подумаешь, напился…

– Ты че, не знаешь, за это могут под зад коленом!

– Прям!

– А то!

– Ребята, ребята, – чуть повысила голос вожатая, – о Сережином поступке мы поговорим позднее, это наше внутриотрядное дело, и нам еще предстоит с ним разобраться. Но дело в том, что у нас произошло настоящее ЧП. Вчера вечером несколько человек напали на девушку из соседнего отряда.

– Что!?

– На кого напали?!

Лика удивленно уставилась на вожатую, она все еще туго соображала.

Вожатая назвала имя девушки, но Лике это имя было неизвестно. Не удивительно, она ведь практически не интересовалась жизнью лагеря. Но кто-то вспомнил пострадавшую:

– Это такая высокая, худенькая?

– Да, она еще молчала все время.

– Темненькая?

– Ага…

– А что случилось-то?

– В отряде конфликт, две девочки не поделили молодого человека, одна из них настроила отряд против другой. Подговорила нескольких парней, и вместе они напали на нее, – сухо объяснила вожатая.

– Ничего себе! – воскликнул кто-то из девчонок.

– Во телки дают! – отозвался кто-то из парней.

– Так ее что, избили?

– Что с ней случилось?

– Ничего серьезного, – успокоила всех вожатая. – Но девушка пережила стресс, она уезжает домой, а ее родители могут подать в суд на нападавших и на администрацию лагеря.

– Вот это да!

– Больные они там все, что ли?

Вожатая попросила тишины:

– Ребята, я очень надеюсь, что в нашем отряде такие конфликты невозможны в принципе. Мы с вами не так давно вместе, но я уже успела присмотреться к вам и думаю, среди вас нет таких людей, кто способен поднять руку на девушку. – Она замолчала и оглядела всех собравшихся. Лика выдержала ее взгляд, хотя чувствовала неприятный холодок, пробежавший по позвоночнику. Как будто она была в чем-то виновата. Да она даже не знала эту девчонку. Ни ее, ни ту, другую, с кем они там парня не поделили. Ужас какой-то! Лика вдруг вспомнила, как злилась на Маринку из-за того, что думала, будто она нравится Прохору. Но злиться – это одно, а нападать, да еще и подговаривать других – это совсем другое. У них там в отряде что, все отморозки какие-то?

– Вот такие у нас невеселые новости, – добавила вожатая, – а сейчас идите умываться, на зарядку и на завтрак. Увидимся после в нашей беседке, есть о чем поговорить.

Переговариваясь, ребята начали расходиться. И только тогда Лика заметила Сергея. Он все это время стоял за спинами друзей. Прятался, что ли? Лика несмело улыбнулась и кивнула ему, здороваясь. Увидела, как он вздрогнул, остановился, подался было к ней, но затормозил, взглянул почти с отчаянием. Лике сразу же стало его жаль. Только она не знала, что надо сделать: самой подойти и позвать к Маринке или дождаться, чтобы он сам догадался. Пока она переминалась в нерешительности, Прохор подтолкнул Сергея, тот качнулся и сделал первый шаг в ее сторону:

– Э-э, привет…

– Привет, – она чуть запнулась, покраснела, опустила глаза. Ее поддержали девчонки, оказавшиеся поблизости:

– Сережик, ты как? – защебетали.

– Ой, мы так волновались!

– Так переживали! Правда, Лик?

Лика несмело кивнула.

– Мы бы все были за тебя!

– Конечно! Мы договорились еще вчера, точнее, сегодня ночью, – сама себя поправила Настя. – Скажи, Ликусь!

Лика снова кивнула.

Сергей улыбнулся, правда не очень уверенно:

– Ну, это… спасибо, я типа вчера всех подставил…

– Ой, да ладно, ты не думай!

– Со всяким может случиться!

Прохор неожиданно рассмеялся:

– Девчонки, вы с ним еще поговорите, он в следующий раз весь клуб на уши поставит и совершит нападение на офицера полиции.

Серега толкнул его в плечо:

– Хватит тебе!

Прохор беззлобно толкнул его в ответ, они перекинулись серией ударов. Девчонки хихикали, а Лика окончательно растерялась. Ведь надо же что-то сказать, надо что-то сделать, позвать Сережу или не позвать? А остальные? Что они подумают?

– Лика, а Маринка где? – неожиданно спросил Сергей, Лика даже задохнулась именно от этой неожиданности. Набрала побольше воздуха, чтобы ответить, и не смогла. Закашлялась. Аленка похлопала ее по спине, приговаривая:

– Ой, Сереженька, ты бы зашел к ней, а то она сама не своя…

– Ну, так это, я прямо сейчас и… – И Сергей как-то не очень уверенно развернулся и зашагал по коридору в сторону Маринкиной и Ликиной комнаты.

Лика замерла, глядя ему в спину. «А ведь я даже не умылась», – промелькнуло в голове. «Вот интересно, почему в голову приходят совсем незначительные мысли в то время, как вокруг происходит что-то очень важное?» – подумала она. Лика, наверное, так и осталась бы стоять в коридоре, не зная, на что решиться, если бы девчонки не потащили ее сначала на зарядку: «Надо же хоть раз появиться», а потом на завтрак.

А на завтраке как-то само собой получилось, что она оказалась за одним столом с Прохором и остальными. Точнее, ребята просто сдвинули столы, чтобы все поместились. Лика чувствовала себя ужасно неловко, сидели тесно, и она то и дело прикасалась локтем к локтю Прохора. Всякий раз ее щеки наливались румянцем, она упорно отворачивалась, чтобы не встретиться с ним взглядами, и почти ничего не ела, точнее, ей было совсем не до еды.

Во время завтрака обсуждали последние новости, в основном, конечно, нашумевшее нападение. Происшествие успело обрасти слухами. Выдвигались версии одна нелепее другой. Прохор заявил, что сегодня будет собрание, он все узнает и расскажет на вечерней свечке.

– Народ, вы уже поняли, что Оленьке как-то удалось замять дело? – вдруг спросил Прохор. Все снова загалдели, задвигали стульями, послышалось: «не, наверно, она нам еще вставит»… «ага, щаз, че ей, охота себя еще раз подставлять?»… «может, и правда пронесло».

– Оленька же сказала, что у нас будет об этом разговор, – напомнила Аленка.

– После такого ЧП администрации точно не до нашего Сереги, – заявил Артур.

Но Прохор перебил всех, сказав:

– В любом случае, мы должны сами подойти к Ольге и извиниться.

– Вот это правильно, – одобрил Глеб.

– Конечно! – подхватила Настя. – Мы скажем, что сами разобрались, Сережка все понял, и больше такого не повторится.

Кто-то хмыкнул недоверчиво:

– А ты уверена, что он все понял? Он тебе сказал?

Лика напряженно вслушивалась в слова ребят, переводила взгляд с одного на другого. Ей казалось, что она видит их чуть ли не впервые, да так оно в сущности и было, ведь раньше ей до них дела не было. А сейчас она почему-то распереживалась за Сережку, за Маринку, за Прохора… Какие они – эти парни и девчонки? Дружные или нет? Что они решат? Будут ли отстаивать Сережу?

– Он нам сказал, – пробасил Влад, – и я ему верю.

– Мадам, мсье, – Артур вскочил, постучал вилкой по стакану, – аттансьен! Имейте в виду, не отстоим оператора, останемся без кино!

– Да при чем тут кино! – возмутился Прохор. – Дело не в кино.

– И в кино тоже, – не отступал Артур.

– Не вопрос! Отстоим Серегу! – крикнул кто-то из парней. У Лики отлегло от сердца. Значит, отряд готов поручиться за своего. И все-таки, как удалось Ольге спустить все на тормозах? Неужели только благодаря новому ЧП?

– Короче, давайте после завтрака все в беседку. А я позову Ольгу, – предложил Прохор. Возражений не последовало.

Ни Сергей, ни Маринка на завтраке не появились. И заботливые девчонки набрали целую гору бутербродов и выпечки, подкормить влюбленных.

Девчонки успели сбегать в корпус, отнесли еду Маринке и Сереге, но не застали их на месте. Лика вернулась в комнату и наконец-то смогла умыться.

Девчонки позвали ее на море, но она отказалась. Скорее по привычке отказываться. Когда она вышла из душа, то почувствовала страшную усталость, не было сил думать, размышлять, оценивать, даже просто сидеть с открытыми глазами. Тогда она закрыла их и почти сразу уснула.

Ее добудились лишь к обеду. Счастливая Маринка, белозубая, хохочущая, растормошила, защекотала, подняла, потащила.

– Марин, который час? Я что, проспала беседку? – испугалась Лика.

– Вовсе нет, – успокоила Маринка, – беседка пока отменилась, все вожатые, модераторы и администрация на закрытом собрании. Вечером на свечке все обсудим.

И она плюхнулась рядом с Ликой, обняла, рассмеялась счастливо.

– Все нормально? – неуверенно улыбалась Лика, не зная, как реагировать на такое бурное проявление чувств.

– О да! – ликовала Маринка, обнимая Лику за плечи. Лика слегка поежилась, но стерпела. Ей даже было, как бы это лучше выразиться… ммм, даже приятно…

Еле дождались вечера.

На свечке Лика снова сидела рядом с Прохором, их руки снова соприкасались, Лика волновалась, ей казалось, что сердце стучит слишком громко, и она старалась дышать через раз, чтобы хоть немного унять его.

Сереге первому сунули свечку. Он сжал ее в ладонях, опустил голову.

– Ольга, я хочу попросить прощения, – голос дрогнул, – я вас подставил… Я понимаю, всех подставил…

Лика замерла. Что-то сейчас будет!

– Оленька, простите нас! Это я во всем виновата! – залепетала Маринка.

– Да, Ольга Викторовна, пожалуйста, мы все понимаем!

– Это случайность, Ольга Викторовна.

– Вам сильно влетело из-за нас?

– Серега нормальный пацан!

Вожатая смотрела на свой отряд и улыбалась. Лика тоже невольно улыбнулась.

– Считайте, вам повезло, – произнесла Ольга. – Последние события затмили вчерашний инцидент. И я этому, естественно, рада, – подчеркнула она и, взглянув строго на Серегу, добавила: – Надеюсь, в будущем ничего подобного не повторится?

– Ольга, ну вы же меня знаете, – он развел руками.

Она кивнула:

– Знаю. Надеюсь, что могу доверять вам.

– Конечно, можете. – Серега был серьезен, как никогда. – Ребят, ну извините… – Он поднял голову и обвел всех взглядом.

– Ура! – завопил Артур, срываясь с места. Он исполнил какой-то дикий танец и с хохотом повалился на пляжную гальку. К Сереге потянулись пожимать руку, Маринка припала к его плечу, кажется, снова расплакалась. Лика и сама чуть не последовала ее примеру.

– Хорошо, что все так обернулось, – шепнула она Прохору и сразу же прикусила язык. Испугалась. А он – ничего, согласился, по руке погладил. Может, он не такой уж задавака…

Когда все немного успокоились, вожатая и Прохор рассказали о собрании, о том, что пострадавшая девчонка уже уехала. Что там не все так однозначно, потому что она сама провоцировала девчонок, и ребят, и свою соседку по комнате. С парнем темная история. Непонятно, почему его начали делить, ведь он ни одной из них не отдавал предпочтения. Одним словом, конфликт оказался гораздо глубже, но, к счастью, никто особенно не пострадал. На самом деле на девчонку не нападали, ее соседка просто привела с собой несколько человек свидетелей, чтобы те присутствовали при разборке. Они стояли в стороне и не вмешивались. Во всяком случае, они сами так говорят. И драки не было, был разговор на повышенных тонах, были угрозы с одной и другой стороны, кажется, соседка вела себя более эмоционально и даже замахивалась, что, видимо, и послужило поводом для обвинения ее в нападении и избиении. Но никаких следов или синяков с ушибами у девочки не обнаружили. Но она закатила такую истерику, что поставила на уши не только администрацию, но и родителей, а те уже чуть ли не в суд собрались подавать. Чем дело кончится, еще не ясно. Все, кто имеет хоть какое-то отношение к этой неприятной истории, очень возбуждены и возмущены. Вторая девчонка тоже, вероятнее всего, уедет.

Передавали свечку по кругу, обсуждали прошедший день. Когда очередь дошла до Лики, она осторожно взяла свечку, вздохнула и едва слышно произнесла:

– Вы все очень хорошие… – замолчала, смутившись. Поспешно передала свечу вожатой.

– Ты тоже очень хорошая, Ликусь, – крикнула со своего места Маринка.

– Да у нас вообще все самые клевые!

– Лучший отряд в лагере!

– На всем побережье!

– Ладно, – рассмеялась вожатая, – давайте постараемся забыть все плохое. Кстати, у меня есть еще одна новость, по поводу экскурсии. Ребята, кто едет в Каппадокию?

Глава 16

Страна прекрасных лошадей

Гидом оказался молодой человек, круглолицый, светловолосый.

«Симпатичный», – отметила про себя Лика.

Вожатая представила его: «Алексей».

Девчонки строили глазки. Лика поморщилась и стала смотреть в автобусное окно.

Везут куда-то, ну и ладно.

Нахохлившаяся Маринка делала вид, будто кроме музыки в ее наушниках ничего интересного на свете нет. Зато Серега о чем-то громко спорил с Прохором на заднем сиденье.

«Специально так сели?» – задавалась вопросом Лика.

Автобус тронулся. Вожатая прошлась по салону, убедилась, что все на месте. Шикнула на Серегу, тот проворчал неразборчиво, но беззлобно, Оленьку все любили.

Вернулась, еще раз напомнила о программе и наконец передала микрофон гиду.

– Ребята, кто из вас раньше слышал или читал о Каппадокии? – спросил он.

Послышались невнятные ответы: «Не, ну я че-то слышал…», «По истории, кажется, было…», «Точно! С Византией связано…».

– Это очень древняя страна, – добавила, смущаясь, Настя.

Лика невольно напрягла память, но так ничего и не вспомнила. Алексей выждал несколько минут, выслушал различные предположения, надо сказать, прозвучавшие довольно вяло, похвалил Настю и еще кого-то, кто сказал о Византии.

– Действительно, – подтвердил гид, – Каппадокия некогда была частью Персидского царства, первоначально она была разделена на две сатрапии, или провинции: одна из них охватывала центральную и внутреннюю области, которые греческие географы называли «Каппадокия», другая занимала территорию побережья Черного моря и называлась Понт. После падения Персидского правления эти две провинции сохранили свои различия, и название «Каппадокия» сохранилось лишь за первой из них. В первом веке до нашей эры Каппадокия была подчинена Риму и стала римской провинцией. Впоследствии она была частью Византии, а с пятнадцатого века, то есть после падения Византии, ее территория вошла в состав Османской империи.

Лика зевнула. Маринка, закрыв глаза, казалось, полностью погрузилась в музыку. Ребята не слушали гида, кто в окно смотрел, кто дремал, кто болтал, кто читал, кто играл…

Серега просунул руку между сиденьями и ткнул пальцем Маринку.

– Марин, Маришка! – довольно громко шептал он.

– Чего тебе? – Маринка скорчила недовольную гримасу.

– Пересядь ко мне или я к тебе, а?

Улыбка чуть тронула Маринкины губы, она покосилась на Лику:

– Если Лика захочет…

– Захочет, я ее уговорю. – И Серега тут же переключился на Лику: – Лик, а Лик, пересядь на мое место, пожалуйста!

На его место – это, значит, рядом с Прохором. Внезапно Лике стало жарко.

– Вот еще, – съязвила Маринка, – Лика у окна хочет сидеть, правда, Лик?

– А мы Проху подвинем, – нашелся в ответ Сережа. – Проха, пересядь на мое место, пусти девушку к окну, – потребовал он.

– Да пожалуйста, – великодушно ответил Прохор.

Лика испугалась. Ехать несколько часов рядом с Прохором – она не вынесет такой пытки. Она задохнется, ей воздуха не хватит, и она умрет, точно!

– Я лучше назад пересяду, – быстро сказала она, поднимаясь.

– Ну во-о-от, – протянула Маринка, – какой же ты, Сереженька, невежливый, выжил девушку, заставил тебе место уступить!

Лика чуть не заплакала.

– Лик, ну че ты такая нудная, а? – обиделся Сережа.

– Я не нудная, – в отчаянии воскликнула она.

– Ребята, потише! Имейте уважение! – потребовала Ольга. – Из-за вас ничего не слышно!

Лика быстро отвернулась к окну, сзади донеслось приглушенное: «да угомонись ты!» Понятное дело, Прохору совсем не интересно сидеть рядом с маленькой девчонкой. Маринка тоже хороша! Садилась бы сразу со своим Сережиком, а то устроила показательные выступления на весь автобус!

– Кстати, как переводится Каппадокия? – Алексей не терял надежды заинтересовать ребят. Никто, естественно, не знал. – Страна прекрасных лошадей, – перевел Алексей.

– Что?

– Как? – послышалось несколько удивленных возгласов.

– Почему лошадей?

– Возможно, здесь выращивали какую-то особую породу, – предположил гид, – торговали этими лошадьми с другими странами, вот и появилось такое название. Но сегодня Каппадокия известна не благодаря лошадям. Это совершенно уникальное место, с удивительной природой. В глубокой древности на ее месте находился центр активной вулканической деятельности. Миллионы лет дождь и ветер размывали и выветривали местный ландшафт, состоящий из мягких вулканических камней, в результате чего здесь образовался пейзаж в виде конусовидных скал и остроконечных башен, увенчанных огромными камнями. Эти странные природные образования известны под названием «Дымовые трубы фей».

– Ух ты! – послышались восхищенные возгласы. – В самом деле?

– А там действительно живут феи?

– Какие тебе феи? Ты че, в сказочки веришь? – насмешничали парни.

– Ребята, спокойно, – улыбался довольный гид, на него наконец-то обратили внимание. – Сегодня мы с вами сможем проверить, живут ли в долине феи. Потому что мы как раз туда и едем. Долина «Дымовых труб фей» является одной из самых популярных территорий в Каппадокии, она имеет форму треугольника, образованного между тремя основными городами этого региона – Аваносом, Ургупом и главным транспортным узлом Невшехиром. В течение многих веков люди, заселявшие эти места, высекали в скалах жилища, подобные лабиринтам туннели и даже лавки, где продавались ковры. Нападения арабов и религиозные гонения на первых христиан вынуждали местных жителей скрываться и строить большие подземные храмы и даже города.

И понес, и понес…

Лика задремала, а когда открыла глаза, автобус уже остановился, и вожатая приглашала всех к выходу.

Она очутилась в центре крохотного средневекового городка, самого по себе похожего на сказочный и окруженного совсем уж фантастическими и сверхъестественными скальными образованиями. Не поймешь, то ли дома растут прямо из скал, то ли скалы из домов. Гид все еще вещал о том, что горы и долины скрывают в себе подземные города, каменные часовни, монастыри и жилища, которые были высечены в скалах еще в 400 в. до н. э.

Городок Гореме оказался не просто музеем под открытым небом, он был обитаем. Одно из немногих сохранившихся поселений, где среди «Дымовых труб фей» и высеченных из скал домов по-прежнему живут люди.

Здесь же, в одном из пансионов, Лике и ее отряду предстояло провести ночь. Пансион, как и другие поселковые постройки, находился прямо в скале. У Лики дух захватило, когда она его увидела. Она стояла посреди крохотной площади и, раскрыв рот, крутила головой, разглядывая ресторанчики, кафе и лавки, размещенные прямо в скалах. Серега, естественно, забыв обо всем, уже бегал со своей камерой. Маринка бегала за ним, все остальные тоже были заняты разглядыванием, фотографированием, разговорами, ахами, восторгами, кто-то повис на Алексее, засыпав его вопросами, кто-то бродил по лавкам в поисках сувениров. Лика снова оказалась в одиночестве. Но ненадолго. Прохор подошел и взял ее за руку.

– Пойдем, – велел он, – и не теряйся, – добавил с улыбкой.

Она хотела было вырвать руку, нагрубить, только чтобы отстал и не заметил, как ее щеки предательски заливаются румянцем. Но сил не осталось. Его рука, большая, сильная, мягко, но крепко держала ее. И глаза у него были добрые, не насмешливые, ну, если только чуть-чуть.

– Ребята, сейчас мы пообедаем, а потом посетим музей под открытым небом, – сообщила Ольга. – Я вас очень прошу, не отставайте! Если кто-то заблудится, возвращайтесь сюда же!

После обеда почти весь оставшийся день бродили по высеченным в скалах византийским церквям. У Лики кружилась голова. Она говорила себе, это от красоты, такое бывает, «у меня просто культурный шок». Иногда ей казалось, что она вот-вот упадет среди этих прекрасных фресок и украшений, но Прохор неизменно поддерживал под локоть, подавал руку, да что там говорить, временами он просто тащил ее на себе!

– Эти фрески относятся к девятому-одиннадцатому векам, – рассказывал Алексей. – Обратите внимание, сами церкви неприметны снаружи, но их интерьер с центральным куполом и крестообразным основанием выполнен в характерном византийском стиле.

«Еще немного, и я умру от восторга, – думала Лика. – Интересно, можно ли умереть от восторга? А от избытка впечатлений?»

– Устала? – участливо спрашивал Прохор. Она отрицательно качала головой, разве могла она признаться? Да она готова бродить здесь сутками, и, если надо, останется на всю жизнь! Только бы он не размыкал пальцев, только бы всегда чувствовать свою руку в его руке.

– Из сорока подземных городов и поселков, обнаруженных в данной местности, самыми крупными и интересными являются города Деринкую и Каймаклы, в которых людям приходилось скрываться от религиозных преследований и нашествий арабов. Они были заселены первыми христианами, последовавшими за апостолом Павлом, который в первом веке нашей эры принес сюда эту религию. Подземные города представляли собой укрытые от постороннего глаза, хорошо организованные, безопасные и самостоятельные жилые комплексы, которые могли разместить до тридцати тысяч человек. Сейчас мы с вами находимся в городе Деринкую. Он насчитывает восемь уровней. Обратите внимание: здесь размещались конюшни, школа, столовый зал, церкви, кухни, жилые кварталы, винные погреба, водоем, складские помещения и тюрьма. Чувствуете, какой свежий воздух?

Лика послушно вдохнула и ничего не почувствовала. А Алексей продолжал:

– Здесь до сих пор функционируют вентиляционные шахты того времени, а туннели и залы достаточно хорошо освещены. В случае опасности жители заваливали огромными камнями проходы и коридоры. Между уровнями города в полу были высечены небольшие отверстия для связи между соседними этажами. Все восемь этажей города открыты сегодня для посетителей, причем самый нижний из них находится на глубине пятьдесят четыре метра. Город Каймаклы во многом похож на Деринкую, но имеет меньшие размеры, по крайней мере, пока археологами раскопано пять этажей этого многоуровневого убежища…

Восемь уровней, все эти метры, уходящие вниз, бесконечные залы и переходы. Все в конце концов слилось у нее перед глазами, и, когда наконец группа выбралась из пещерного города, Лика испытывала настоящую, ужасную, катастрофическую усталость.

Зато Серега был абсолютно счастлив. Он похлопывал по камере и многозначительно улыбался. Рядом с ним стояла гордая собой Маринка.

После ужина ребята выбрались на площадь перед пансионом. Сбились в кружок, запрокидывали головы, смотрели на золотые монеты звезд, пытались найти знакомые созвездия.

Рассуждали о странном названии «Дымовые трубы фей» – кто придумал? Почему?

Предположения были разные, от самых нелепых и фантастических до попыток «научного объяснения».

– Если здесь вулканы были, так, может, дым из-под земли шел, – стесняясь, сказала Лика. – А эти скалы такие вытянутые, странные, как будто их кто-то специально построил, вот люди смотрели и думали, что под землей живут какие-то фантастические существа, топят печки, а из труб дым идет.

Смеялись, конечно… Но она не обиделась. Ну и пусть. Зато когда совсем стемнело, Прохор обнял ее за плечи и прижал к себе:

– Не замерзла?

Что надо было сделать? Оттолкнуть? Пусть бы он думал, что Лика злюка, зато неприступная и не нуждается ни в чьем покровительстве и тем более жалости.

– Нет, – ответила она, нехотя освобождаясь от его руки.

Он взглянул удивленно, ничего не сказал, но больше не прикасался к ней. И хотя был все время рядом, но как будто и не рядом, будто отдалился. Только потом, когда расходились, пожелал ей спокойной ночи.

Она долго не могла уснуть, все ворочалась, хотелось посоветоваться с кем-нибудь, поговорить о том, что с ней происходило сегодня. Ей хотелось понять, как ко всему этому относиться? Она правильно себя вела или нет? Конечно, Прохора следовало осадить сразу же, а то вообразил себе, наверно! Но она тоже живой человек, и у нее не всегда хватает сил. Ведь вот – бросили же ее родители! А она так любит их, так хочет быть с ними! Но им-то на нее плевать. Им лишь бы отделаться! Зачем вообще заводить детей, если не собираешься их воспитывать, если не умеешь любить и вообще не нуждаешься? Просто потому, что так принято? Ведь никто не спрашивал у нее, хочет ли она рождаться? Все только о себе думают. Или вообще не думают ни о чем. Вот говорят: любовь, любовь! А есть ли она вообще – любовь? Или все только выдумки?

Любит ли она кого-нибудь?

А вдруг она тоже никого не любит, а только думает, что любит?

Нет, нет, ужасно так думать! Если так думать, то и жить не стоит!

Она лежала в темноте комнаты пансиона, где-то посреди причудливых скал, «дымовых труб фей», в чужой стране, далеко-далеко от дома, лежала и чувствовала себя непоправимо, страшно одинокой, затерянной пылинкой, занесенной волей случая в неведомые земли, да еще эти скалы, эти трубы…

Трубы – причудливо изогнутые, высокие, низкие, разноцветные, ажурные, тонкие, как шпили на башнях, и приземистые… Они дымили, где-то там, глубоко под землей, жили таинственные феи, топили печи, варили свои волшебные зелья или просто готовили обеды. Кто их знает… Лика бродила совершенно одна посреди бесконечного леса труб, кричала, стучала, топала, но никто не отзывался. Подземным жителям не было до нее дела.

Глава 17

Прохор

Лика хорошая девчонка, правда, дикая какая-то. Маленькая еще.

Прохе было приятно думать о ней. Он с нежностью вспоминал прошедший день, как она доверчиво держала его за руку, как всюду ходила за ним, не отставала, не капризничала. Иногда улыбалась, мимолетно, вскользь, прятала глаза под густой челкой, но все же он успевал заметить, как меняется ее взгляд, из настороженного или отрешенного он делался то озорным, то веселым, то насмешливым, то удивленным. Он ловил эти выражения, кусочки Ликиных эмоций складывались в мозаику, совершенно незнакомая, закрытая девчонка постепенно становилась ближе и понятнее. Она была нежной и хрупкой, все время хотелось защищать ее от всего и от всех. Посадить бы ее на плечо или лучше за пазуху и носить там, никому не показывая…

Проха улыбался своим мыслям.

А вчера, когда ехали в автобусе, Лика не захотела сидеть с ним рядом. Надо же, гордая какая! Или пугливая? Может, он ей не нравится? Он нахмурился и попытался припомнить все, что было связано с Ликой. Он и раньше пытался наладить с ней отношения, но неудачно. Лика откровенно грубила и шарахалась, как от него, так и от других. Обидел ее кто?

Маринка говорила, вроде у Лики с родителями конфликт или что-то в этом роде… Расспрашивать как-то неудобно.

«Еще заявит, что лезу не в свое дело», – думал Проха.

И все-таки она необычная девчонка. Если бы не история с Серегой и Маринкой в ночном клубе, Проха не обратил бы на Лику ни малейшего внимания. Просто мелкая язвочка, не умеющая себя вести. Но Лика сумела его удивить. И полностью изменила его мнение о себе. Именно той ночью, когда ребята утихомиривали буянившего Серегу, Лика взяла на себя обязанность присматривать за Маринкой. Причем ее никто не просил, да и подругами их сложно было назвать. И Маринка никого к себе не подпускала, только Лику.

Нет, она совсем не такая, какой кажется. Есть в ней что-то…

Он вспомнил, как совеем недавно попытался обнять ее за плечи, а она вырвалась, как испуганная птичка.

«Маленькая», – с особенной нежностью подумал Проха.

А утром, когда грузились в автобус, Лика убежала на заднее сиденье, забилась в угол. Проха не сразу ее увидел. Серега сидел с Маринкой, Проха – с Артуром. Он хотел было пересесть к Лике, но почему-то постеснялся на глазах у всех пробираться по проходу, да еще чего доброго, Лика взглянула бы из-под челки и заявила, что хочет побыть одна. С нее станется. Потом несолоно хлебавши, под насмешливыми взглядами ребят возвращаться к Артуру. Нет уж, пусть сидит одна, если ей так нравится. Проха подождет, когда у нее настроение появится.

Серега и Маринка восторженно ворковали и поминутно чмокали друг друга, настоящая сладкая парочка.

«Хм… сладкая парочка, а что, если…. Вполне себе – идейка», – подумал Проха, наблюдая за влюбленными.

– Что ты там строчишь? – спросил Артур, пытаясь заглянуть на дисплей.

– Сценарий, – отозвался Проха, – по-моему, это то, что нужно.

– Все-таки лав-стори? – уточнил Артур.

– Куда же без нее, – усмехнулся Проха.

Глава 18

Песчинка на ладони

Репетировали на пристани эпизоды со «свадьбой» и танцами. Идея о том, как поженить Сережку и Маринку, объявив их сладкой парочкой, принадлежала Прохору. Всем остальным она тоже показалась интересной. Для этого последнего эпизода местом съемки выбрали пристань, почему-то и Сереже и Прохору там очень нравилось.

Лика мало что понимала в происходящем, и ей было скучно.

Сначала Сережа установил камеру на штатив, потом выстраивал ребят и девчонок парами и заставлял проходить перед ней. Но его что-то не устраивало, он ругался, переставлял камеру, и все начиналось сначала.

Лика сначала наблюдала за происходящим, даже пару раз прошлась со всеми мимо камеры. Ее Прохор позвал, она и ходила с ним под руку… Но Прохор все время отвлекался, убегал. А потом и вовсе забыл о ней.

– Свет уходит! – то и дело кричал Серега. – Да не стой ты там! Что ты замер, как столб! – раздражался он.

– Народ, соберитесь, – просил Прохор, – надо, чтобы утром все было отлично. Давайте отрепетируем этот эпизод, чтобы завтра не было проблем.

– Артур, встань туда!

Артур безропотно уходил на край пристани, молча останавливался и ждал.

– Где он будет стоять? – кричал Сергей. – Откуда я знаю, как это будет выглядеть утром?!

– Успокойся, – перебивал его Прохор, – Артур, стой пока там. Ребята, пройдите парами, отсюда – туда. Да, как репетировали. Еще раз!

Лика осталась без пары. Ее оттерли в сторону.

Она постояла, посмотрела и медленно побрела прочь. Она шла и ругала себя:

«Какая же ты дура! Выдумала тоже – Прохор! Нужна ты ему! У него – вон, пол-отряда девчонок, а захочет, так любую в этом злосчастном лагере возьмет. Подержал за ручку, она и растаяла! Как же, жди! Влюбился он! Вежливый и ответственный, он же мо-де-ра-тор! У него обязанность водить за ручку маленьких девочек!»

Над морем сгущались вечерние сумерки. Песок на пляже еще не успел остыть, хотя в воздухе уже пахло сыростью, с моря потянуло свежим ветром. Лика шла и шла по пустому пляжу, сама не зная куда.

Она забрела так далеко, как никогда еще не заходила, пляж обрывался, берег был завален камнями, на один из них Лика уселась, чтобы передохнуть. У нее совсем не осталось воли и сил. Ничего не хотелось. Если бы можно было сейчас уснуть и больше не просыпаться, она бы согласилась.

И вообще, хорошо бы просто взять и перестать быть. Совсем. Закрыть глаза и больше ничего не чувствовать, не ощущать, не помнить. Память – очень злая штука. Она подбрасывает такие картинки, такие воспоминания, от которых хотелось бы поскорее отказаться, забыть. Но забыть никак не получается. Невозможно забыть нанесенные обиды или несбывшиеся мечты…

А что, если зайти сейчас в море и идти, идти, пока вода не закроет макушку, и еще, дальше, дальше… Как быстро наступит смерть? Каково это – не дышать? Лика попробовала задержать дыхание, даже зажала нос и рот, сидела так, сколько смогла, а потом не вытерпела, вдохнула, закашлялась. Наверное, она бы не смогла утонуть. Говорят, морская вода очень плотная, она выталкивает человека наверх. Если бы был шторм, она могла бы захлебнуться, и ее разбило бы о скалы. Но в спокойном море утонуть практически невозможно.

Куда лучше, если бы ее убило молнией. Она читала о шаровой молнии, такое достаточно редкое явление, но все же случается, особенно при сухих грозах.

Лика тяжело вздохнула. Умирать одной страшно. Если бы с кем-нибудь… С кем же? С Маринкой? Нет, она не согласится, потому что счастлива.

С Прохором? Да он ее за сумасшедшую примет.

Как глупо! Надо было устроить попытку суицида. Ну, хотя бы попробовать, не по-настоящему, а так… чтобы напугать только… Таблеток каких-нибудь наглотаться или вены порезать… Тогда бы ее точно депортировали. Родители как миленькие прискакали бы со своей Кубы!

Только каких таблеток? И где их взять? Нет, с венами проще. Если сделать неглубокие надрезы, то ее успеют спасти. Лика взглянула на свои запястья и представила себе, как из порезов хлещет кровь. Ее затошнило. Чтобы поскорее избавиться от неприятной картинки, убрала руки под колени. С горечью подумала:

«Я тут буду руки резать, истекать кровью, а всем наплевать. Еще, чего доброго, объявят сумасшедшей. В больницу положат, и буду валяться одна в чужой стране. А родители, да они и не подумают приехать! У них же путевка!»

– Лика? – За спиной послышался шорох гальки, кто-то окликнул ее. Лика вздрогнула, обернулась нехотя. Неподалеку стояла вожатая.

– Помешала? – спросила она.

Лика пожала плечами. Отвернулась, подтянула колени к подбородку, обхватила руками, замерла.

Ольга обогнула камень, на котором сидела девочка, вошла в воду, море лениво облизывало ее щиколотки. Лика смотрела ей в спину: «Зачем она здесь? Шпионит за мной?»

Было так тихо, только море чуть плескалось, шевелило гальку, да цикады пели.

– Боже мой, какая мощь! – проговорила Ольга.

Лика невольно замерла, прислушалась, взглянула на море, на далекий потухающий горизонт.

– Миллионы лет так было и сколько еще будет? – продолжала рассуждать Ольга. – Как подумаешь, что такое человек по сравнению со всем этим… Стихия! Чуть вздохнет, и ты исчезнешь, а мир даже не заметит.

Лика почувствовала, как ее понемногу начинает пробирать холодок.

– Кто ты по сравнению с миром? Песчинка… Даже меньше, чем песчинка. – Ольга наконец обернулась и взглянула на Лику. Покачала головой. – На самом деле выбирать тебе, – жестко сказала она. Подняла горсть мелких камешков, пересыпала с ладони на ладонь, бросила: – Камни, им все равно, они лежали здесь миллионы лет и столько же пролежат еще, рассыплются в пыль, их развеет ветер, неживая материя, всего лишь строительный материал для живой. Великая тайна! Человек. Живой, чувствующий, страдающий, думающий. Ломающий голову над смыслом жизни, над собственной реализацией, над поиском истины, верой в Бога или неверием. Сомневающийся, любящий, ненавидящий… – Она замолчала, все так же пристально вглядываясь Лике в глаза. – Тебе выбирать, – еще раз произнесла она.

– Вы правда так думаете? – с трудом выговаривая слова, спросила Лика. Ей стало не по себе. Захотелось взглянуть на свои ладони, на них наверняка налипли песчинки, может, несколько десятков или сотен…

– Да, – просто ответила Ольга.

И вдруг засмеялась негромко:

– Я хочу искупаться, – объяснила она удивленной Лике, – подождешь? Или со мной?

Лика отрицательно покрутила головой:

– Вы идите, я покараулю.

– Я быстро, только окунусь, и все.

Ольга сбросила шорты и топик и осторожно вошла в воду.

«Как молоко!» – послышался ее голос.

«Как же она без купальника? – думала Лика. – Белье намокнет, бррр. А вода теплая…» – Лика опустила ноги в море, пошевелила пальцами. Она ведь ни разу так и не искупалась, с самого приезда. А что, если прямо сейчас по-быстрому окунуться, пока никто не видит? Ольга же плавает, и ничего. А она все-таки взрослая… Словно в подтверждение ее мыслей, появилась Ольга, почти бесшумно вынырнула, смешно отфыркиваясь:

– Уффф! Блаженство!

Сама себе не веря, Лика выпалила скороговоркой:

– Оль, можно я тоже?

– Конечно, – ответила вожатая.

И Лика решилась. Неловко стянула одежду, обхватила себя руками, словно ее знобило, сделала шаг, другой. Вода обняла лодыжки, коснулась коленей, теплая, почти как в ванной. Ласковая.

Лика забрела по грудь, прислушиваясь к себе, к своим ощущениям. Было немного страшновато, вдруг кто-нибудь схватит за палец, там, под водой. Ведь не видно же ничего. Она поспешно оторвалась от дна и повисла в воде, как поплавок. Снова испугалась, забила руками и ногами, чуть не захлебнулась, повернула к берегу и сразу натолкнулась на Ольгу.

– Становись, здесь мелко, – успокоила она.

– Я знаю, – тяжело дыша, ответила Лика.

– Испугалась?

– Немного… А вам разве не страшно?

– Нет, я люблю воду.

Они выбрались на берег, вожатая посоветовала спрятаться за камнями и снять мокрое белье. Лика, хоть и испытывала неловкость, все-таки последовала ее совету. «Никто не узнает, нам бы только до корпуса добраться…»

Скатала белье в комок, зажала в руке, надела шорты и футболку прямо на голое тело.

– Ну что, идем домой? – предложила Ольга.

И они побрели по пустому пляжу обратно к пристани. Лика совсем было расслабилась, как вдруг услышала негромкие голоса и по песку скользнули длинные тени.

– Кто это тут у нас? – весело спросила Ольга. – Еще любители ночного купания?

Лика поспешно завела руку с мокрым бельем за спину.

– Вот вы где! – послышались знакомые голоса.

– А мы вас всюду ищем!

Они подошли ближе, и Лика увидела Прохора и Артура. Хорошо, что было уже темно, и они не могли заметить, как покраснели ее щеки. Лика потихоньку сдвинулась чуть в сторону и отступила, спрятавшись за Ольгину спину.

– Надо же! И зачем бы это мы вам понадобились? – с чуть заметной иронией спросила Ольга.

– Так это… репетицию закончили, а вас нет… – начал Артур.

Ольга покачала головой:

– Я же предупредила, что ухожу?

– Вы – да, – ответил Прохор, – а Лика… – И он замолчал.

– Вот как? – насмешливо переспросила Ольга.

– Я не знала, что должна у тебя отпрашиваться, – не сдержалась Лика, выглянув из-за спины вожатой. Артур рассмеялся первым, за ним – Ольга, и Прохор не выдержал. Лика вспыхнула от негодования, хотела было бросить их и убежать, но Прохор вдруг сказал:

– Я беспокоился.

– Вот еще, – не очень уверенно произнесла Лика.

А потом, когда возвращались в корпус, встретили по дороге Настю, Аленку и ребят, оказалось, они тоже искали Лику, и Маринка с Серегой, и остальные, все искали Лику.

Она была смущена. Как оказалось, пока она сидела на камне и рассуждала о том, какой способ ухода из жизни самый безопасный (если можно так выразиться, конечно), пока она предавалась саможалению и самокопанию, ее искали всем отрядом. Выходит, ее отсутствие заметили…

А еще выходит так, что вожатая нашла первая. Но промолчала о том, что нашла ее не случайно. Почему?

Лика не выдержала и, хотя это было не в ее правилах, спросила.

– Мне казалось, ты и сама все понимаешь, – ответила Ольга.

– Может, и понимаю, только… – Лика замялась, не зная, как спросить о главном.

– Только не всегда можешь с собой справиться, – подсказала Ольга.

– Ну да, наверно.

А еще Прохор проводил ее до комнаты и, прежде чем уйти, взял за руку. Лика вздрогнула, но руку не отняла. Она постаралась и справилась с собой.

– Ты ведь завтра поможешь мне? – спросил он.

– Постараюсь…

Глава 19

Стоп! Снято!

Лика

Утром снимали «свадьбу». Теперь уже Лика хоть немного разбиралась в том, что происходит на съемочной площадке, то бишь на пристани. Вечером Маринка рассказала, а потом еще Прохор объяснил, и Сережа тоже, правда, у Сережи непонятно получается объяснять. Но ничего, Лика и сама не дурочка, разобралась, что к чему. Она поняла, отчего вчера вечером все нервничали. Сережа не мог сам снимать, потому что он – главное действующее лицо – «жених»! Маринка, ясное дело – невеста. Артур должен их объявить сладкой парочкой сезона, как бы «поженить». Все остальные ребята – друзья и подружки жениха и невесты, гости и родственники на свадебном торжестве. Вчера Прохор попросил ее помочь во время съемок, и она пообещала. Снимать кино не так-то легко, как может показаться. Режиссер представляет себе одно, а получается совсем другое, ну или не совсем, но все равно обидно. К тому же оператор играет главную роль в фильме, поэтому вместо него приходится снимать Прохору. А это очень сложно – одновременно следить за тем, что происходит на площадке, и за камерой. Именно поэтому вчера так тщательно все отрепетировали, чтобы сегодня утром все актеры знали, что делать.

На пристани столик, за столиком важный и ослепительный Артур в костюме. Перед ним – застывшие Сережа и Маринка. Полукругом ребята и девчонки.

Лика заволновалась, взглянула на Прохора, приникшего к камере:

– Внимание! Давай!

И сразу же:

– Возлюбленные! – Артур явно был в ударе. Раздались смешки, но скоро умолкли. Артур предостерегающе поднял руки: – Друзья мои! Минуточку вашего драгоценного внимания! Я не отниму у вас много времени.

– Артур, хорош кривляться! – крикнул Серега.

Артур картинно прижал руки к груди, закатил глаза:

– Я? Да я никогда в жизни не был так искренен, как теперь!

– Артур!

– Все, все! – Он выпрямился. Изо всех сил расправил плечи и выпятил грудь. – Итак. Мы с вами собрались здесь, чтобы поздравить этого молодого человека, – он чуть поклонился в сторону Сергея, – и эту прекрасную девушку, – очередной кивок Маринке…

Прохор

Прохор, не отрываясь от камеры, восхищенно покрутил головой: «артист!». Он нисколько не пожалел о том, что именно Артура назначили на эту роль. Во-первых, только у него нашелся подходящий костюм и обувь, во-вторых, он самый красноречивый из всех. Если бы не его извечная болтливость… Клоун!

– Артур! – позвал он.

– Да!

– Давай без самодеятельности. На счет три я махну рукой, и ты говоришь, ясно?

Артур поднял большой палец.

Прохор взглянул в объектив, еще раз удостоверился в том, что все в порядке:

– Раз, два, три! Поехали!

– Друзья мои! – что есть мочи завопил Артур. Ребята снова не выдержали и засмеялись, прыснули девчонки, разодетая и раскрашенная Маринка осторожно прижала ладонь к губам, ее душил смех, но она боялась повредить макияж.

– Стоп! – заорал Серега и набросился на Артура. – Ты что творишь?! Давай без фиглярства!

– Не нравится, сам попробуй, – спокойно парировал тот. – Иди, постой тут, а я рядом с Маринкой побуду, так уж и быть.

– На меня твой костюмчик не налезет, – съязвил Серега.

– Да прекратите балаган! – взревел Прохор. – Уже битый час не можем снять элементарную сцену! Артур, давай сначала и по тексту! – Он снова приник к объективу. – Так, кадр на месте. Артур – прямо по курсу, теперь камера на него наезжает, его речь, а дальше – как обычно… классика жанра, ничего сложного.

– Давай!

– Э-э, друзья мои, – мягко начал Артур, – мы собрались здесь сегодня, чтобы поприветствовать и поздравить Марину и Сергея!

Ребята дружно зааплодировали.

– Возлюбленные, – обратился он прямо в камеру, – готовы ли вы ответить на мои вопросы? Ты, Марина?

– Да, – пролепетала Маринка, все гуще краснея.

– Готова ли ты подтвердить, что Сергей самый лучший молодой человек из всех, кто когда-либо встречался в твоей жизни?

– Да, – выдохнула она.

– А ты, Сергей, готов ли набить морду каждому, кто засомневается в том, что Марина самая красивая девушка на свете?

– Естественно!

– Серега, по тексту! – напомнил Прохор.

– Да! – выкрикнул Сергей.

– Взаимообразно, – важно кивнул Артур. – Итак, дорогие мои, возьмите эти конфеты. – Прохор быстро подтащил камеру к столику, на котором стояла одинокая тарелочка с двумя шоколадными конфетами в ярких обертках.

Марина и Серега, усмехаясь, взяли конфеты, развернули.

– Так, теперь поменяйтесь конфетами. А из фольги сверните кольца… Замечательно! Обменяйтесь кольцами!

Прохор снимал крупным планом руки Маринки и Сергея:

– Готово!

Артур приосанился:

– Властью, данной мне модераторами нашего лагеря, я объявляю вас самой сладкой парочкой «Тропиканы» летнего сезона! – широко улыбаясь, торжественно провозгласил Артур.

– Можно целоваться? – спросил Серега.

Маринка рассмеялась и чмокнула его в щеку.

– И все? – разочарованно произнес Серега.

– Горько! – выкрикнул кто-то.

Серега потянулся к Маринке, но она увильнула, обвила руками его шею, уткнулась головой в грудь.

– Стоп! Снято! – выкрикнул Прохор.

Серега, забыв о Маринке, в три прыжка оказался у камеры.

– Ну как? – Он озабоченно прокрутил съемку на дисплее. – Вроде ничего, а?

– Посмотрим, – уклончиво ответил Прохор. – А теперь давай ставь за камеру Артура, будем снимать танец.

Артур мгновенно возник рядом:

– Я здесь! Что снимаем?

– Значицца, так… – начал объяснять Сергей. Прохор больше не слушал. Зачем вмешиваться, Серега и сам все знает.

Ребята расступились, образуя широкий полукруг. В центре стояла улыбающаяся Маринка, ждала своего Сережу. Аленка и Глеб, Настя и Влад держались вместе.

«Все верно, – машинально отметил про себя Прохор, – они тоже должны будут танцевать… – Но сейчас его интересовали совсем не они. Он поискал глазами. В какой-то момент им овладело легкое беспокойство. – Неужели опять сбежала?»

Нет, не сбежала. Прохор улыбнулся. Лика пряталась за спинами ребят. Маленькая, хрупкая, в легком белоснежном сарафанчике, она тоже ждала. Ведь он попросил никуда не уходить. Он сказал, что это очень важно.

– Для кого? – переспросила Лика.

– Для меня, – ответил он.

Она смотрела на него. Глаза сияли из-под густой челки. Прохор шел к ней и улыбался, улыбался.

– Поехали! – крикнул Серега.

Артур припал к камере. Серега пересек пустое пространство, протянул руки к Маринке, та шагнула навстречу, они приникли друг к другу, медленно закружились под музыку.

– Теперь мы, – шепнул Прохор и обнял Лику за талию. Она покорно кивнула, вскинула руки, ее ладони доверчиво опустились к нему на плечи. Ее волосы пахли морем, у него слегка закружилась голова, захотелось подхватить ее на руки, прижать, не отпускать. Он сдержался, конечно.

А рядом уже танцевали Аленка с Глебом, к ним присоединились Настя и Влад, за ними все новые и новые пары…

Монтаж

Послезавтра уезжать…

Если бы двадцать дней назад кто-нибудь сказал, что она не захочет уезжать из «Тропиканы», Лика не поверила бы. Да что там не поверила! Она рассмеялась бы этому человеку в лицо! Она возненавидела бы его!

А теперь…

Вчера вечером она смотрела отснятое ребятами видео и не верила своим глазам. Неужели это все происходило с ней, с ними – ее новыми друзьями? Она наблюдала за собой, худенькой, зажатой девчонкой: лицо закрыто очками и челкой, несмотря на жару – джинсы и зеленая кофта с растянутыми рукавами. Какой ужас! Это нельзя никому показывать! Но как сказать об этом ребятам? Ведь они старались, снимали, Серега и Прохор почти не отрывались от камеры. Артур, Влад, Глеб, они так много работали!

– Конечно, это только сырой материал, – говорил Прохор, – мы еще будем монтировать, чтобы получился настоящий фильм. Но кто хочет, может скачать для себя все, что снято.

Никто не отказался. Ребята высказались за то, чтобы у каждого была и вся съемка, и готовый фильм.

Хорошо еще, что Лики в отснятом материале было мало. Может, попросить Прохора, чтобы вовсе стер? Никто и не заметит…

– Ой, смотрите, смотрите! – Настя захлопала в ладоши. – Это же мы в ночном клубе! Вот я танцую! Вау, какая смешная! А это Аленка! И Маринка вот! Такие все хорошенькие!

Лика присмотрелась, вспомнила злополучную вечеринку и то, как Серега сначала бегал с камерой, чтобы всех снять, и как она пряталась от него, отворачивалась, как она оказалась одна за столиком на террасе и уже оттуда наблюдала за происходящим в зале. Она увидела себя, одиноко сидящую за столиком, правда, уже без темных очков, но все равно напряженную, грустную, отстраненную от всех.

Потом съемка внезапно оборвалась. Понятно почему. Серега с Маринкой поссорились, он камеру отдал, не до съемки было.

– Здесь мы уже постановочно снимали, – объяснил Серега.

На мониторе возникла новая картинка: в темноте какие-то парни приставали к Маринке, а Сережка полез ее защищать. Лике понравилось, очень натурально. Интересно, когда это они доснять успели?

Мелькали кадры: вот ребята на квадриках несутся в пыльном облаке, никого узнать невозможно. А вот Сережа пытается помочь Маринке подняться по крутому склону, но у нее не получается, она хохочет и сама себе мешает. Лика вздохнула: ребята без нее занимались и скалолазанием, и по реке сплавлялись, и на водопады ездили. Сколько же она всего пропустила! Чем занималась? Сидела в комнате и дулась на весь белый свет. И что она пыталась доказать? Кому?

А вот и поездка в Каппадокию. Да из одной этой поездки можно целый фильм сделать! Непременно надо себе скачать. Как же здорово! Разве за один день возможно успеть рассмотреть и запомнить все, что они видели? Но теперь, когда есть видео, Лика все тщательно рассмотрит и изучит.

В Каппадокии Лика была совсем другая. Сережина камера смогла ухватить и то, как бережно держал ее за руку Прохор, и то, как она время от времени смотрела на него. Лика невольно улыбнулась: интересно, заметили ли остальные?

Нет, вроде бы никто не посмотрел в ее сторону, все увлеченно следили за видео на мониторе. Только Маринка обернулась и чуть заметно подмигнула. Ну, ладно, ей можно, она подруга.

Всего двадцать дней прошло, а кажется, что целая жизнь! Таким далеким и нереальным вспоминается утро, когда она стояла в аэропорту и злилась, и страдала, и мечтала только об одном – чтобы ее депортировали из «Тропиканы».

Все, что с ней потом произошло, почему-то изменило ее до неузнаваемости. Цепочка событий, случайных или нет, постепенно привела ее к танцу с Прохором на причале. И этот танец перевернул всю ее жизнь.

О чем она мечтает теперь?

Она мечтает снова танцевать с Прохором. Мечтает бродить с ним в каком-нибудь красивом месте, держать его за руку, слушать его голос. Вот если бы можно было вернуться назад и все начать сначала… интересно, как оно было бы?

Эпилог

День выдался солнечный, теплый, прозрачный, чуть позолоченный сентябрем. Лика почти бежала по улице, россыпью стучали каблучки по асфальту. «Только бы не опоздать!» С самого утра, как в лихорадке. На днях позвонила Маринка, предложила встретиться.

– Представляешь, ребята смонтировали окончательный вариант фильма!

– Правда, вот здорово! – порадовалась Лика.

– Хочешь быть одной из первых, кто его увидит? – спросила Маринка.

– Я?!

– Ликусь, ну что ты как неродная! – возмутилась подруга. – Конечно ты! Вместе со мной, Сереженькой и Прошей, – торжественно добавила она.

Прохор! Неужели они снова встретятся!

Лика не видела его больше месяца. С того самого момента, как они распрощались в аэропорту и разъехались по домам. Правда, он писал ей, и эсэмэски от него приходили. Лика знала, его не было в городе, он еще куда-то уезжал, да и она остаток лета провела у родственников на даче.

Так странно… В аэропорту ее встречал отец, загорелый, худой, смеющийся. Лика взглянула на него и поняла: она больше не обижается и не злится. Да и вообще в тот момент ее больше интересовал Прохор. Позвонит ли, напишет? Она шла рядом с отцом, невпопад отвечала на его вопросы и все оглядывалась, искала глазами его спину. Отец сказал: «Ты повзрослела». Она в ответ пожала плечами. Вспомнила, что тоже должна расспросить отца о Кубе, хотя бы из вежливости.

Спросила. Он обещал дома показать снимки.

– Здорово, – сказала она, – а мы кино снимали…

– Молодцы, – отозвался папа, – тоже как-нибудь посмотрю, если ты не возражаешь.

Нет, она не возражала. Пожалуйста, если интересно.

Дома встретились с мамой, все было более или менее благополучно. Мама тоже хорошо выглядела и казалась спокойной. Они расцеловались. И хотя Лика чувствовала некоторое отчуждение, все же она поняла, что простила родителей.

Правда, фильм они не досмотрели, но Лика не обиделась – слишком долгий. Такое кино интересно смотреть тем, кто в нем снимался.

Зато Лика готова была смотреть его до бесконечности.

А потом лето кончилось.

Было первое сентября, встреча с классом, изменившиеся за лето ребята и девчонки. Расспросы, восторги, комплименты… Лика не ожидала такого интереса к своей персоне, растерялась слегка. Наверное, она тоже изменилась, вот только никак не привыкнет к себе – новой.

А может, все дело в том, что она влюбилась? Но об этом лучше не думать, не думать, не думать!

Она почти бежала по осеннему городу, казалось, взмахнет руками и взлетит.

Маринка позвонила.

Они ждут ее.

Прохор ждет.

Только бы не опоздать!

Только бы дождались!

Лика увидела их издали. Они сидели в летнем кафе, под тентом. Еще не ушло летнее тепло, и столики не убрали…

Она сбавила шаг, вскинула голову. Вот он, Прохор, справа от Маринки. Еще не видит Лику.

Вот поворачивает голову. Они встречаются взглядами. Лика замирает. Она слышит стук собственного сердца.

Прохор поднимается и идет ей навстречу. Маринка радостно смеется и машет руками. Но Лика не видит ее. Она не видит никого и ничего, кроме идущего навстречу парня, да и его почти не видит, потому что солнце светит ей прямо в глаза, она жмурится, смеется. А Прохор расставляет руки и зовет:

– Лика!

И тогда она бросается к нему, повисает на шее и говорит:

– Я соскучилась…

Content

Юлия Кузнецова, Светлана Лубенец, Ирина Щеглова
Самые прекрасные истории о любви для девочек (сборник)

Юлия Кузнецова На что похожа любовь?

Глава 1 Лужа-глаз

Глава 2 След помады

Глава 3 Неожиданное предложение

Глава 4 Запах кофе

Глава 5 Потанцуешь со мной в мире моих фантазий?

Глава 6 Барьеры и девизы

Глава 7 На что похожа любовь?

Глава 8 Дружеская встреча?

Глава 9 Синяя сумка

Глава 10 Лекарство от любви

Глава 11 Право на тайну

Глава 12 Дом П

Глава 13 Чудесная Светлана Романовна

Глава 14 Своя девушка, свой парень

Глава 15 Конвертик

Глава 16 Почему вы плачете?

Глава 17 Регина делает маникюр

Глава 18 Аккомпаниатор, который играет ногами

Глава 19 Фест

Глава 20 Ссора

Глава 21 Тоска

Глава 22 Сюрприз для Регины

Глава 23 Я выпускаю свой тайфун

Эпилог

Светлана Лубенец День всех влюбленных

Глава 1 Поцелуй меня!

Глава 2 Ничего хорошего в этих поцелуях нет!

Глава 3 От добра добра не ищут

Глава 4 Серая мышь по имени Кэт

Глава 5 В таких делах посредников быть не должно!

Глава 6 Не пропадай, Катя…

Глава 7 Есть ли смысл разевать рот на чужой каравай?

Глава 8 «Другой!.. Нет, никому на свете Не отдала бы сердца я!»

Глава 9 «Наше счастье в твоих руках…»

Глава 10 «Я жду тебя…»

Ирина Щеглова Песчинка на ладони

Глава 1 Перелет

Глава 2 Марина

Глава 3 Явление героев

Глава 4 Великолепная пятерка

Глава 5 Попытка бунта

Глава 6 Снимается кино!

Глава 7 Прохор и К°

Глава 8 Из «Тропиканы» хода нет

Глава 9 Пикник в банановой роще

Глава 10 Прохор и К°. Снимается кино!

Глава 11 Девочка по имени НЕТ

Глава 12 Цена депортации

Глава 13 Пенная вечеринка

Глава 14 Парни

Глава 15 «Продолжение банкета»

Глава 16 Страна прекрасных лошадей

Глава 17 Прохор

Глава 18 Песчинка на ладони

Глава 19 Стоп! Снято!

Лика

Прохор

Монтаж

Эпилог