Неле Нойхаус

Кто посеял ветер

Пролог

Она изо всех сил бежала по безлюдной улице. В черном ночном небе взрывались первые новогодние ракеты. Только бы ей удалось добраться до парка, где можно было бы затеряться в праздничной толпе! Эти места были ей незнакомы, и она совершенно потеряла ориентацию в пространстве. Топот ног ее преследователей гулким эхом отражался от стен высоких домов. Он раздавался все ближе, гоня ее все дальше — от широких улиц, от стоянок такси, от станций метро, от людей.

От быстрого бега и смертельного ужаса у нее перехватило дыхание. Сердце бешено колотилось в груди. Она уже больше не могла выдерживать этот безумный темп. Наконец-то! Между бесконечными сплошными фасадами домов зиял темный проем. Она не мешкая нырнула в узкий переулок, но чувство облегчения длилось всего долю секунды. На смену ему пришло осознание того, что она совершила самую большую ошибку в своей жизни. На ее пути поднялась пустая стена без окон. Западня! Кровь бросилась ей в голову. В неожиданно наступившей тишине она слышала лишь собственное тяжелое дыхание. Пригнувшись, спряталась за двумя испускавшими смрад мусорными баками, прижалась лицом к шершавой сырой стене и закрыла глаза, отчаянно надеясь на то, что эти люди не заметили ее маневра и пробегут мимо.

— Она здесь! — сказал кто-то вполголоса. — Теперь уж мы ее не упустим.

Вспыхнул луч фонаря. Она подняла руку, пытаясь защититься от яркого света. Мысли лихорадочно теснились в ее голове. Не позвать ли ей на помощь?

— Отсюда ей некуда деться, — произнес другой голос.

Послышались шаги. Мужчины медленно приблизились, теперь уже не спеша. Страх вызывал у нее почти физическую боль. Сжав вспотевшие ладони в кулаки, она почувствовала, как кончики ногтей впились в плоть.

И тут она увидела его! Освещенный светом фонаря, он смотрел на нее сверху вниз. У нее мелькнула призрачная надежда, что он здесь для того, чтобы спасти ее.

— Пожалуйста, — прошептала она сорванным голосом, протягивая в его сторону руку. — Я все объясню… я…

— Слишком поздно, — резко перебил он. В его глазах она прочитала холодную ярость и презрение. Последняя искра надежды, тлевшая в ее сознании, потухла и превратилась в пепел, будто поглощенная языками пламени прекрасная белая вилла на берегу моря.

— Пожалуйста, не подходи ко мне! — В ее голосе послышались пронзительные, истеричные нотки.

Она хотела подползти к нему, чтобы вымолить прощение и поклясться, что сделает для него все, но он повернулся и исчез из поля ее зрения. Он оставил ее наедине с людьми, на чье милосердие рассчитывать не приходилось. Черной волной ее захлестнула паника. Она судорожно огляделась, словно затравленный зверь. Нет! Нет, ей совсем не хотелось умирать здесь, в этом грязном проулке, где так отвратительно пахло!

Страх придал ей силы, и она бросилась в последний бой, ожесточенно молотя кулаками пространство перед собой. Но у нее не было никаких шансов. Мужчины сбили ее с ног, прижали к земле и грубо завели руки за спину. Она ощутила укол в руку. Ее мышцы расслабились, перед глазами все поплыло. С нее сорвали одежду, и она осталась лежать обнаженная и беспомощная. Затем она почувствовала, как ее подняли с земли, бросила взгляд на узкую полоску ночного неба между высокими стенами, увидела мерцающие звезды и провалилась в черную бездонную пучину. На мгновение ее тело стало невесомым, от стремительного падения захватило дух. Ее окутала тьма, и она изумилась, что смерть оказалась столь легкой.

Она воспарила ввысь. Сердце безумствовало в груди, и ей потребовалось несколько секунд для того, чтобы понять, что это всего лишь сон. Этот сон преследовал ее на протяжении уже нескольких месяцев, но никогда еще не был он таким реалистичным и никогда не продолжался до конца. Дрожа, она обхватила руками плечи и принялась ждать, когда расслабятся сведенные судорогой мышцы и тело покинет холод. Через зарешеченное окно в комнату проникал свет уличных фонарей. Как долго она находилась здесь, в безопасности? Она зарылась лицом в подушку и заплакала — потому что знала, что никогда не избавится от этого страха.

Понедельник, 11 мая 2009 года

Солнце уже взошло, когда он, как всегда по утрам, закрыл за собой садовую калитку и, повесив ружье на плечо, двинулся в сторону леса по уходящей вверх тропинке. В двух метрах впереди него бежал рысью Телль, кобель породы пудель-пойнтер с жесткой, словно проволока, шерстью, суя всюду свой нос и ловя тысячи запахов, оставленных отступившей ночью. Людвиг Хиртрайтер глубоко вдыхал свежий, прохладный воздух и прислушивался к утреннему концерту, устроенному птицами.

На лугу, на опушке леса, стояли две косули. Телль посмотрел на них, но не предпринял попытки вспугнуть. Это был умный, послушный пес, который знал, что может интересоваться дичью только в том случае, если ему позволит хозяин.

— Молодец, мальчик, — пробормотал Хиртрайтер.

От его дома до леса было недалеко. Он миновал красно-белый шлагбаум, необходимость в установке которого возникла пару лет назад, поскольку приезжавшие из Франкфурта на выходные все чаще углублялись в лес. У современных людей, особенно горожан, совершенно отсутствовало уважение к природе. Они не различали породы деревьев, громко кричали и спускали с поводка необученных собак даже в сезон, когда охота запрещена. Некоторые развлекались тем, что вспугивали и преследовали дичь. Хиртрайтер не мог найти объяснения такому поведению. Для него лес был священным местом. Он знал его так же хорошо, как собственный сад, знал каждую поляну, знал, где водится дичь, по каким тропам ходят кабаны. Двумя годами ранее он собственноручно изготовил таблички с пояснениями, помогавшие несведущим людям проникнуть в тайны леса, и развесил их на стволах деревьев.

Освещенный яркими лучами солнца, лес напоминал величественный золотисто-зеленый храм. Достигнув первой развилки, Телль повернул направо, словно прочитав мысли хозяина. Они прошли мимо обширного выжженного участка и приблизились к просеке, проложенной разразившейся прошлой осенью бурей. Неожиданно Людвиг остановился. Телль тоже замер на месте, навострив уши. Шум мотора! Спустя несколько секунд тишину леса разорвал треск работавшей бензопилы. Это не мог быть работник лесничества, поскольку им в это время года в лесу делать было нечего. Хиртрайтер почувствовал, как в его душе вздымается ярость. Он направился в сторону звуков. От негодования сердце забилось в его груди. У него было предчувствие, что эти люди не будут соблюдать соглашение и рано или поздно начнут валить лес, чтобы потом просто поставить собрание общественности перед свершившимся фактом.

Спустя несколько минут его опасения подтвердились. Людвиг наклонился, пролез под красно-белой лентой, натянутой вокруг маленькой поляны у подножия горной гряды, и в растерянности уставился на оранжевые лесовозы и полдюжины деловито сновавших мужчин. Вновь застрекотала бензопила, полетела в стороны стружка. Высокая ель покачнулась и со стоном рухнула на поляну. Ах, подлецы! Кипя от возмущения, Людвиг Хиртрайтер взял в руки ружье и снял его с предохранителя.

— Остановитесь! — крикнул он, когда бензопила заурчала, работая на холостом ходу.

Лесорубы повернулись в его сторону и приподняли прозрачные щитки своих касок. Хиртрайтер вышел на поляну, Телль держался рядом.

— Убирайтесь отсюда! — крикнул ему один из рабочих. — Вам нечего здесь делать!

— Это вы убирайтесь! — крикнул в ответ Людвиг с угрозой в голосе. — И немедленно! Как это вам взбрело в голову валить здесь деревья?

Старший лесоруб заметил ружье и решимость, написанную на лице Хиртрайтера.

— Ладно, успокойтесь. — Он поднял руки в знак примирения, стараясь утихомирить его. — Мы всего-навсего выполняем свою работу.

К ним приблизились остальные лесорубы. Бензопила замолчала. Телль глухо зарычал, Хиртрайтер положил палец на спусковой крючок. Дело принимало серьезный оборот. Начало строительных работ было намечено на начало июня, и эта вырубка носила незаконный характер, даже если и осуществлялась с молчаливого согласия бургомистра и начальника окружного управления.

— У вас есть ровно пять минут, чтобы собрать ваше имущество и убраться отсюда, — крикнул он лесорубам.

Никто не двинулся с места. Тогда Людвиг прицелился в бензопилу, которую держал в руке один из рабочих, и нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел. Лишь в последний момент Хиртрайтер приподнял ствол ружья, и пуля пролетела в метре над головой человека.

Несколько секунд лесорубы стояли, словно завороженные, в растерянности уставившись на него, после чего быстро разбежались в разные стороны.

— Это вам не пройдет даром! — крикнул ему на прощание старший. — Я позвоню в полицию.

— Ради бога. — Людвиг повесил ружье на плечо. Эти наглые преступники ни за что не стали бы обращаться в полицию, поскольку создали бы тем самым серьезные проблемы самим себе.

Он почти поверил лицемерным обещаниям. Ни одно дерево не будет срублено до принятия окончательного решения, торжественно заявляли они еще в пятницу. А для того чтобы вырубка началась в понедельник утром, они должны были заключить договор с подрядчиком за несколько дней до пятницы.

Хиртрайтер дождался, когда лесовоз покинул поляну и шум его двигателя затих вдали, после чего положил ружье на пень и принялся разматывать ограничительную ленту. Ни одно дерево здесь больше не упадет, пока он в состоянии препятствовать этому. Он готов к борьбе.

Пия Кирххоф стояла у багажного транспортера и уже протянула руку, чтобы снять с него свой чемодан, когда в кармане куртки едва слышно зазвонил мобильный телефон, который она включила сразу после приземления. На протяжении трех замечательных недель он молчал, превратившись из одного из важнейших инструментов ее повседневной жизни в совершенно ненужную вещь. Впрочем, в данный момент багаж был несравнимо важнее звонка. Чемодан Кристофа выкатился одним из первых. Сам Кристоф уже вышел в зал прилетов, в то время как Пие пришлось ждать добрую четверть часа, поскольку багаж рейса LH 729 из Шанхая поступал на ленту транспортера крайне неравномерно и с интервалом между предметами в несколько метров.

Только когда наконец показался ее серый чемодан, она сунула руку в карман. В этот момент прозвучало сообщение по громкоговорителю, и кто-то немилосердно протаранил ее ногу багажной тележкой, даже не извинившись. Еще один самолет успел выпустить из себя пассажиров, и у поста таможенного контроля образовался затор. В конце концов Пия достала неумолчно звонивший телефон.

— Я уже у поста таможенного досмотра! — крикнула она в трубку. — Позвоните немного позже.

— О, извини, пожалуйста, — ответил главный комиссар Оливер фон Боденштайн на другом конце; в голосе ее шефа явственно звучали радостные нотки. — Мне казалось, ты должна была вернуться прошлым вечером.

— Оливер! — Пия подавила вздох. — Мне очень жаль. Наш вылет задержался на девять часов. Мы только что приземлились. Что-нибудь случилось?

— Небольшая проблема, — ответил Боденштайн. — У нас труп, а в одиннадцать часов бракосочетание Лоренца и Тордис. Если я там не появлюсь, все мои родственники непременно на меня обидятся.

— Труп? Где? — Пия хотела пройти мимо поста таможенного контроля, но маленькая полная таможенница, наблюдавшая с бесстрастным выражением лица за проходившими мимо пассажирами, подняла руку. Очевидно, последние слова Пии вызвали у нее интерес. Это было совсем некстати.

— В здании одной фирмы в Келькхайме, — сказал Боденштайн. — Сообщение поступило только что. Я послал туда нашего новичка, но мне все же хотелось бы, чтобы и ты тоже присутствовала.

— У вас есть что декларировать? — проскрипела таможенница.

— Нет, — Пия покачала головой.

— Как это — нет? — изумленно спросил Боденштайн.

— Я хотела сказать — да, — поспешно ответила Пия. — Мне нечего декларировать. Да, я поеду.

— Что это значит? — Брови таможенницы поползли вверх. — Пожалуйста, откройте ваш чемодан.

Пия прижала телефонную трубку плечом к щеке, пошарила в карманах в поисках ключа от чемодана и, открывая его, сломала ноготь. Радостное ощущение от прекрасно проведенного отпуска улетучилось в одно мгновение. Ею снова овладела тревога.

— Да-да, я обязательно приеду. Продиктуй мне адрес.

Наконец она откинула крышку чемодана. Таможенница неторопливо рылась в небрежно уложенных вещах Пии, по всей видимости, в надежде отыскать среди грязного белья незаконно ввезенную вазу эпохи династии Мин, контрабандную бутылку шнапса или лишние блоки сигарет. Позади выросла очередь пассажиров. Пия бросила на женщину полный ярости взгляд, когда та после безуспешных поисков небрежным кивком головы дала ей понять, что она свободна. Пия захлопнула крышку чемодана, сняла его с багажной тележки и направилась к выходу. Дверцы из матового стекла раздвинулись в стороны. За ограждением ее ждал Кристоф с несколько напряженной улыбкой на лице. Рядом с ним стоял с недовольным видом бывший муж Пии, доктор Хеннинг Кирххоф. Этого еще не хватало! Ведь ее собиралась забрать из аэропорта Мирьям, которая во время отсутствия Пии заботилась о животных в Биркенхофе. Они договорились об этом по телефону перед отлетом.

— Мой чемодан оказался последним на ленте транспортера, — извиняющимся тоном произнесла Пия. — А потом тетке с таможни вздумалось перерыть его сверху донизу. Прошу прощения. А ты что здесь делаешь?

Вопрос был адресован бывшему мужу. Рядом с Кристофом, покрытым загаром, приобретенным под солнцем Центрального Китая, Хеннинг выглядел бледным и изможденным.

— Я тоже рад тебя видеть, — сказал он саркастическим тоном, с легкой гримасой на лице. — Мой автомобиль уже час стоит в запретной зоне. Когда я получу штрафную квитанцию, ты сможешь оплатить ее.

— Извини. — Пия поцеловала Хеннинга в щеку. — Спасибо за заботу. А что случилось с Мирьям?

Между Кирххофом и ее лучшей подругой уже довольно давно завязался роман, но теперь их отношения осложнились — Хеннинга начали подозревать в отцовстве еще не родившегося ребенка от другой женщины. После абсолютного молчания, длившегося несколько месяцев, в течение которых Хеннинг всерьез подумывал, не уехать ли ему за границу, что стало бы проявлением малодушия, они с Мирьям сблизились вновь, но о гармонии и взаимном доверии уже не могло быть и речи.

— Мирьям должна в девять часов присутствовать на судебном заседании в Майнце, и у нее не было времени ждать, пока приземлится твой самолет. — В словах Хеннинга прозвучал упрек. — А у меня как раз было время. Да, кстати, как прошел ваш отпуск?

— Хорошо, — ответила Пия, быстро обменявшись взглядом с Кристофом.

«Хорошо» было явным преуменьшением. Эти три изумительные недели, проведенные в Китае, подарили ей настоящий отдых — впервые за последние годы. Хотя они были вместе уже достаточно продолжительное время, взгляд Кристофа все еще вызывал у нее внутри приятное, волнующее ощущение. Иногда ей не верилось, что на ее долю выпало счастье встретить такого человека. Они познакомились три года назад, летом, во время расследования одного убийства, когда Пия уже смирилась с тем, что остаток жизни ей придется провести в компании своих животных в Биркенхофе. Между ними сразу проскочила искра. Тогда Боденштайн подозревал его в совершении преступлении, что не соответствовало действительности.

Стояло прохладное майское утро. Пия немного замерзла. После четырнадцатичасового перелета она чувствовала, как грязная одежда прилипает к телу, и мечтала о горячем душе. Однако эта роскошь откладывалась на неопределенное время. Штрафная квитанция на автомобиле Хеннинга отсутствовала — возможно, по той причине, что он поместил за ветровым стеклом на видном месте табличку с надписью «Врач на вызове». Мужчины загрузили чемоданы в багажник, а Пия тем временем шмыгнула на заднее сиденье «Мерседеса».

— Какие у тебя планы? — спросила она Хеннинга, когда они выехали на автобан и направились в сторону Кельстербаха, поскольку из-за часа пик полоса в сторону Франкфурта была забита транспортом.

— А что? — спросил он с недоверием в голосе.

Пия закатила глаза. Никогда он не мог дать простой ответ на простой вопрос! Она потерла пульсирующие виски. За три недели отпуска комиссар полиции успела забыть о повседневных заботах, о работе и даже о грозившем ей судебном решении по поводу сноса Биркенхофа. Теперь же все это опять навалилось на нее. Пия, не колеблясь, продлила бы отпуск на неопределенное время, но, вероятно, подлинное счастье не бывает безграничным.

— Я должна быть в Келькхайме, там обнаружен труп, — сказала она. — Мне только что звонил шеф. Так что отпуск закончился.

Большие ворота приюта для животных были заперты. Парковочная площадка перед низким административным зданием пустовала. Марк нервно ходил вдоль забора и время от времени поглядывал на дисплей своего мобильного телефона. Четверть восьмого. Куда могла запропаститься Рики? Самое позднее, через двадцать минут ему нужно ехать. Учителя устраивали ему головомойку, если он опаздывал на занятия хотя бы на минуту, и тут же отправляли его матери сообщение по электронной почте. И все только из-за того, что за последнее время он пару раз прогулял школу… Совсем спятили. Почему его родители никак не хотят понять, что у него нет ни малейшего желания ходить в школу?

С тех пор как Марк вернулся из интерната, ему все казалось чужим и фальшивым. Он с удовольствием занялся бы чем-нибудь дельным вместо бессмысленного времяпрепровождения в школе. Чем-нибудь, связанным с животными. Ему хотелось иметь собственную квартиру с собаками и кошками, как у Рики и Яниса. Это было бы здорово. Но отца хватит удар, если он обратится к нему с подобным предложением. Учеба и экзамены на аттестат зрелости — обязанность, а пара семестров за границей — приятное развлечение. Ему грозил полный провал на экзаменах, а это почти прямая дорога в пропасть Харц-4[1].

Отсюда хорошо просматривалась асфальтированная проселочная дорога, ведущая в Шнайдхайн, но кроме пары человек, выгуливавших собак, никого не было видно. Полночи Марк просидел за компьютером, поскольку не мог заснуть. Как только он закрывал глаза, его одолевали воспоминания. Он отправил Рики эсэмэску, и она ответила, что в семь утра придет к приюту для животных. Сейчас уже половина восьмого. Марк решил поехать ей навстречу.

Когда судья приговорила его к восьмидесяти часам общественно полезных работ в приюте для животных, ему едва не стало дурно. Но потом он познакомился с Рики и ее другом Янисом, и вдруг его жизнь наполнилась новым, радостным содержанием. Работа в приюте доставляла ему удовольствие, и Марк продолжал приходить сюда даже после того, как отработал положенный срок. Казалось, в лице Рики и Яниса он обрел родных людей, новую семью, где ему всегда были рады. Янис внушал ему глубокое уважение. Они нередко обсуждали целыми вечерами темы, прежде совершенно не интересовавшие Марка: война в Афганистане, поселения в Израиле, прием в Германии узников Гуантанамо и конек Яниса — экологические проблемы. По всем вопросам он имел собственное мнение, и его взгляды коренным образом отличались от взглядов отца Марка, который возбуждался только тогда, когда речь заходила о налоговой политике федерального правительства, а также о левых и зеленых. У Яниса слова никогда не расходились с делом. Пару раз Марк ходил вместе с ним на демонстрации, и на него произвело сильное впечатление количество знакомых Яниса.

Он уже надел шлем и сел на мотороллер, когда на дороге показался темный «комби» Рики. Сердце подпрыгнуло у него в груди, когда она остановилась рядом с ним и опустила стекло.

— Доброе утро, — с улыбкой сказала женщина. — Извини, я немного задержалась.

— Доброе утро. — Марк почувствовал, что его лицо залилось краской. К сожалению, это была его обычная реакция.

— Помоги мне с кормлением, — предложила Рики. — И между делом мы поговорим, хорошо?

Марк немного поколебался. А-а, черт с ней, со школой. Все, что нужно знать в жизни, он уже и так знал. Все равно настоящая жизнь протекает где-то в другом месте.

— Хорошо, — согласился он.

Утренние лучи отражались от высокого стеклянного фасада футуристического здания, высившегося в деловой зоне, посреди аккуратно подстриженного газона, и напоминавшего потерпевший крушение космический корабль. Хеннинг припарковал свой «комби» на парковочной площадке, почти пустой, если не считать нескольких автомобилей. Он достал из багажника оба чемодана, и когда Пия попыталась взять у него один из них, только буркнул:

— Иди уже.

С того самого момента, когда четверть часа назад Хеннинг высадил Кристофа у ворот Биркенхофа, он угрюмо молчал. Пия, прожившая с ним шестнадцать лет, прекрасно знала все особенности его натуры и потому не придала этому никакого значения. Бывало, доктор Кирххоф не произносил ни слова в течение трех дней.

Пия пересекла небольшую асфальтированную площадь, украшенную пышными клумбами и изящным фонтаном, возле которого стояли два полицейских автомобиля. В глаза бросилась табличка над дверью с названием фирмы. Общество с ограниченной ответственностью «ВиндПро». Располагавшийся рядом стилизованный ветряк недвусмысленно указывал на сферу деятельности фирмы. Наверху лестницы, ведущей к входным дверям, стоял, позевывая, полицейский. Кивком головы он разрешил им войти. Едва они вошли в величественный вестибюль, как в нос Пии ударил сладковатый запах разлагающейся плоти.

— Да, кто-то действительно пролежал все выходные в этой коробке, — заметил Хеннинг.

Пропустив это циничное замечание мимо ушей, Пия оглядела холл с лестницей и стеклянным лифтом. Перед длинной стойкой из высококачественной стали сидела на стуле женщина, наклонившись вперед, упершись локтями в колени и спрятав лицо в ладони. Рядом с ней стояли несколько полицейских и человек в штатском. Вероятно, это и был новый коллега Пии, о котором говорил Боденштайн.

— Ты только посмотри, ну надо же, — сказал Хеннинг.

— Что такое? Ты знаешь его?

— Да. Кемалетдин Алтунай. До сих пор он работал в К-2 в Оффенбахе.

Будучи заместителем директора Института судебной медицины во Франкфурте, Хеннинг знал большинство сотрудников отделов по раскрытию насильственных преступлений в регионе Рейн-Майн и Южном Гессене.

Пия окинула взглядом человека, который склонился над сидевшей женщиной и что-то тихо говорил ей. Около сорока лет, определила она. По крайней мере, чисто внешне он производил более благоприятное впечатление, нежели его предшественник, Франк Бенке. Белоснежная рубашка, черные джинсы, начищенные ботинки, коротко стриженные густые черные волосы — его наружность была безупречной. Пия вдруг почувствовала себя немного неуютно в мятой серой тенниске с ободками от пота под мышками и покрытых пятнами джинсах. Все-таки нужно было принять душ и переодеться. Слишком поздно.

— Приветствую вас, доктор Кирххоф, — произнес новичок приятным баритоном и, повернувшись к Пии, протянул руку. — Старший комиссар уголовной полиции Кем Алтунай. Рад познакомиться с тобой, Пия. Кай и Катрин уже многое рассказали о тебе. Хорошо провела отпуск?

— Я… ну да, конечно. Спасибо, — сказала она, запинаясь. — Я прилетела всего полчаса назад. Самолет задержали на девять часов…

— И тут сразу труп… Мне очень жаль.

Кем Алтунай виновато улыбнулся, как будто ответственность за это лежала на нем. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом Кирххоф опустила глаза. Взгляд его темно-шоколадных глаз вызвал у нее раздражение. Последовало неловкое молчание. Стоявший сзади них Хеннинг насмешливо кашлянул, и это вернуло Пию в реальность. Она овладела собой.

— Так что мы имеем? — деловито осведомилась она.

— Имя покойника Рольф Гроссман. Около двух лет он проработал здесь ночным сторожем. Похоже на несчастный случай, — сказал Кем. — Служащая фирмы обнаружила тело сегодня утром, примерно в половине седьмого. Пойдемте со мной.

Сладковатый запах постепенно усиливался. Трупы, которые так пахнут, выглядят не очень аппетитно. Поднимаясь вслед за Кемом по лестнице, Пия настраивала себя на малоприятное зрелище, и все же на несколько мгновений у нее перехватило дыхание от увиденного. Покойник с раздувшимся, бледным лицом, почти утратившим человеческие черты, и неестественно вывернутыми конечностями лежал на лестничной площадке между третьим и четвертым этажами. Пия Кирххоф многое повидала за время своей работы, но при виде копошившихся мух, облепивших труп, ей стало дурно. Только профессиональное самообладание не позволило ей продемонстрировать свою слабость в присутствии нового коллеги.

— Почему ты считаешь, что это несчастный случай? — спросила она, подавляя приступ тошноты. В помещении было жарко, и ее тело покрылось потом. — Фу! Неужели нельзя включить кондиционер или открыть стеклянный купол?

— Только посмей! — крикнул Хеннинг, уже облачившийся в одноразовый белый комбинезон. — Ты испачкаешь мне место преступления.

Пия заметила удивленный взгляд своего нового коллеги.

— Мы когда-то были женаты, — пояснила она. — Ну, и что же ты думаешь по поводу всего этого?

— Впечатление такое, что он споткнулся и упал, покатившись вниз по лестнице, — ответил Кем Алтунай.

— Хм, — Пия окинула взглядом лестницу, которая, поднимаясь вверх, плавно поворачивала на четвертый этаж. — Ты ведь уже поговорил с женщиной, нашедшей тело? Что она вообще делала здесь в половине седьмого утра?

В этот момент Хеннинг с громким щелчком открыл крышку своего чемодана. Когда он склонился над телом и принялся внимательно осматривать его, над ним с жужжанием закружились мухи.

— Говорит, что всегда начинает так рано. Она работает в бухгалтерии. — Алтунай повернулся к женщине, все еще сидевшей неподвижно на стуле. — У нее шок. С покойным они как будто были в хороших отношениях, часто по утрам пили вместе кофе.

— Как же случилось, что он, вот так просто, упал с лестницы?

— У него были проблемы с алкоголем. Во всяком случае, так утверждает бухгалтерша, — ответил Кем. — От трупа пахнет алкоголем, и в приемной обнаружена початая бутылка виски «Джек Дэниэлс».

Запыхавшийся водитель службы доставки в темно-коричневом комбинезоне протянул ей ручку, чтобы она расписалась в квитанции.

Она нацарапала свою подпись и удовлетворенно улыбнулась. Мужчина не скрывал своего недовольства тем, что она заставила его втаскивать тяжелую коробку в помещение склада вместо того, чтобы оставить ее во дворе. Но Фрауке Хиртрайтер было на это наплевать.

Она вошла в торговый зал, включила свет и огляделась. Хотя магазин, в сущности, принадлежал Рики, она любила его, словно это была ее собственность. Наконец-то Фрауке нашла место, где чувствовала себя комфортно. Оно носило название «Рай для животных» и не имело ничего общего со смрадными, сырыми, плохо освещенными зоосадами, какие Фрауке знавала в детстве. Она открыла дверь в подсобное помещение, где размещался собачий салон. Это была ее вотчина. На вечерних курсах она овладела навыками профессии собачьего парикмахера, или грумера, как сегодня принято ее называть. Услуги Фрауке пользовались популярностью и неплохо оплачивались. Помимо всего прочего, Рики создала школу дрессировки собак, а несколько недель назад появился и интернет-магазин, функционировавший с каждым днем все более и более успешно. Пройдя через здание магазина, Фрауке вернулась в офис, где Ника уже сидела за компьютером и изучала поступившие заказы.

— Сколько всего? — с любопытством осведомилась Фрауке.

— Двадцать четыре, — ответила Ника. — По сравнению с прошлым понедельником рост на сто процентов. Только я не могу внести новые товары в компьютер.

— Почему? — Фрауке достала две чашки из шкафа, висевшего над мойкой в мини-кухне. В кофеварке бурлила и клокотала вода.

— Понятия не имею. Все та же проблема. Я набираю наименование товара, но когда хочу сохранить запись, ничего не происходит.

— Нужно, чтобы Марк посмотрел, в чем дело. Он наверняка разберется.

— Да, наверное. — Ника нажала на клавишу, и спустя несколько секунд лазерный принтер выдал лист с заказами. Она зевнула, потянувшись. — Пойду на склад.

— Давай сначала выпьем кофе. Куда спешить. — Фрауке разлила кофе по чашкам и протянула одну Нике. — Молоко уже там.

— Спасибо, — Ника улыбнулась и подула на горячий кофе.

Фрауке была очень рада, что Ника влилась в команду «Рая для животных», поскольку Рики уделяла магазину все меньше и меньше времени. Помощники, которых направляла к ним биржа труда, мало чего стоили. Один был вороват, другой слишком глуп, чтобы выполнять заказы, третий уже спустя несколько дней жаловался на боль в спине от тяжелой работы. Ника отличалась усердием и никогда ни на что не жаловалась. Она навела порядок в бухгалтерии, где до нее царил хаос, и после увольнения уборщицы даже убиралась по вечерам в помещениях магазина. Фрауке знала о ней совсем немного — только то, что она подруга Рики и живет вместе с ней и Янисом в Шнайдхайне — снимает у них угол. При первой встрече Ника не произвела на нее особого впечатления: худая, молчаливая, с пепельно-светлыми волосами, свисавшими отдельными прядями, в очках, с нездоровой бледностью в лице, облаченная в одежду, какую другие обычно суют в контейнеры Красного Креста. На фоне Рики она выглядела серой куропаткой рядом с павлином, но, возможно, именно поэтому они и были близкими подругами. Рики не придавала большого значения конкуренции, да Ника и не могла быть ей соперницей, точно так же, как и Фрауке. Ей очень хотелось бы узнать о Нике побольше, но, к сожалению, та была не очень разговорчива, часто выглядела печальной и никогда ничего не рассказывала о себе. Иногда Фрауке, уже не имея больше сил сдерживать любопытство, задавала ей откровенные вопросы, но Ника всегда смеялась и отвечала: ее жизнь настолько заурядна, что говорить о ней нет никакого смысла.

— Итак, за дело, — сказала Ника, поставив чашку в раковину. — Рики собиралась приехать в половине десятого, чтобы доставить заказы. Ты позвонишь Марку?

— Да, конечно. — Фрауке рассмеялась. Ее жизнь действительно переменилась к лучшему. Она надеялась, что так будет и дальше. А лучше бы — всегда.

Хеннинг тщательно осмотрел тело и, сделав первые выводы, снял защитную маску и повернулся к Пие и Кему Алтунаю.

— Судя по всему, смерть наступила между тремя и шестью часами утра субботы, — объявил он. — Трупное окоченение уже прошло, трупные пятна еще не проступили.

— Спасибо, — Пия кивнула бывшему мужу, который пристально, наморщив лоб, смотрел на покойника. — Что такое? — спросила она.

— Хм, может быть, я ошибаюсь, но, похоже, причиной смерти является не падение с лестницы. Его затылок цел.

— Думаешь, кто-то помог ему?

— Вполне возможно.

Кирххоф уже подумала, не позвонить ли ей Боденштайну, но, немного поразмыслив, отказалась от этой идеи. Шеф поручил руководство расследованием ей, значит, принимать решения должна она. Подозрение Хеннинга относительно того, что может иметь место убийство, — вполне достаточное основание для приведения в движение следственной машины.

— Нужно вызвать экспертов и еще нескольких сотрудников для обеспечения сохранности следов на месте происшествия, — сказала Пия Алтунаю. — Следует опечатать здание и не пускать внутрь посторонних до тех пор, пока мы не выясним, что здесь в действительности произошло. И я хочу, чтобы было произведено вскрытие.

— Хорошо, я позабочусь об этом, — сказал Кем и достал из кармана брюк мобильный.

Они начали спускаться по лестнице. Снизу из вестибюля доносились громкие голоса. Сотрудник полиции, в обязанности которого входило не пускать в здание служащих фирмы «ВиндПро», дабы они не затоптали возможные следы, оставил свой пост и подошел к Пие.

— Что происходит? — спросила она.

— Приехал глава фирмы и хочет войти, — ответил полицейский.

— Впустите его. Но остальные должны оставаться на улице.

Полицейский кивнул и пошел к дверям.

— Сейчас можно немного проветрить здание? — спросила Пия Хеннинга. Ее одежда пропиталась потом, а запах тлена был просто невыносим.

— Нет, — отрезал Хеннинг. — Нельзя, пока не будут обнаружены и зафиксированы следы. Я не хочу выслушивать потом упреки Крёгера.

— Тебе так или иначе придется их выслушать, — сказала Пия. — Поскольку ты раньше его прикоснулся к трупу.

Кем сделал подряд три звонка и засунул телефон обратно в карман.

— Эксперты вызваны, мы в скором времени получим подкрепление, Кай свяжется с прокурором, — доложил он.

— Отлично. Приехал шеф нашего покойника. Как будем действовать? — спросила Пия нового коллегу.

— Ты спрашиваешь, я слушаю, — ответил тот.

— Договорились.

У нее отлегло от сердца. Похоже, с Кемом Алтунаем не будет проблем, связанных с полномочиями, как с Бенке, который всегда, по любому поводу напоминал ей о своем более высоком звании, когда они проводили вместе расследование.

В вестибюль вошел высокий широкоплечий мужчина в сопровождении сотрудника полиции. Тошнотворный смрад и известие о гибели служащего фирмы на рабочем месте стерли краски с его лица. Но не успел он представиться Пие, как вышла из состояния оцепенения женщина, обнаружившая труп. Она вскочила со стула и с рыданиями бросилась к своему шефу, издавая нечленораздельные звуки. Глава фирмы вначале бросил на нее раздраженный взгляд, но потом заключил в объятия и принялся утешать, гладя по худым плечам. Алтунаю стоило труда уговорить всхлипывающую женщину отпустить шефа. Остальные служащие, сгрудившиеся у дверей за ограждением, почтительно молчали. Глава «ВиндПро» был явно озадачен, но сохранял самообладание.

— Пия Кирххоф из К-2 в Хофхайме, а это мой коллега Кем Алтунай, — сказала, обращаясь к нему, Пия.

— Штефан Тейссен, — представился он. — Что случилось?

Ладонь Тейссена была сильной и слегка потной, что объяснялось жарой и волнением. Пия окинула его оценивающим взглядом. Рост не меньше метра девяносто, довольно приятная наружность. На короткое время терпкий запах его лосьона для бритья заглушил трупный запах. Аккуратно расчесанные волосы были еще влажными, кожа над воротом рубашки немного покраснела от прикосновения бритвы.

— По всей видимости, с вашим ночным сторожем, герром Гроссманом, произошел несчастный случай со смертельным исходом.

Пия внимательно наблюдала за реакцией Тейссена.

— Это ужасно. Как… что… я имею в виду… — Он запнулся, не зная, что сказать. — Боже милостивый!

— На данный момент мы считаем, что он упал с лестницы, — сказала Пия. — Однако будет лучше, если мы продолжим разговор где-нибудь в другом месте.

— Да, конечно. Может быть, пройдем в мой кабинет? — Тейссен вопросительно взглянул на Пию. — Он на четвертом этаже. Мы можем подняться на лифте.

— Лучше не надо. Мы ждем своих коллег-экспертов. Пока они не закончат работу, никто не должен входить в здание.

— А как быть с моими служащими? — поинтересовался Тейссен.

— К сожалению, сегодня им придется начать работу несколько позже, — ответила Пия. — После того, как мы реконструируем ход произошедших здесь событий.

— Сколько времени это займет?

На этот традиционный вопрос Кирххоф дала традиционный ответ:

— Не могу вам сказать точно. — Она повернулась к Алтунаю: — Кем, когда прибудут эксперты, скажи им, чтобы мне позвонили.

Пия испытывала странное чувство, запросто обращаясь на «ты» к этому незнакомцу. Почему-то она не воспринимала его в полной мере как коллегу. Может быть, привычная рутина казалась ей тяжелей обычного, потому что еще вчера в это время она находилась далеко отсюда. У Пии мелькнула мысль о Кристофе, и она прикоснулась к кольцу на безымянном пальце, на которое не раз бросил взгляд наблюдательный Хеннинг. Она с удовольствием посмаковала бы еще немного воспоминания о последней ночи в Китае, но ощутила на себе выжидающий взгляд Тейссена.

Кем вернулся, и они пошли вслед за главой «ВиндПро» в конференц-зал, находившийся на первом этаже.

— Садитесь, пожалуйста, — Тейссен указал им на стулья, стоявшие за длинным столом президиума. Закрыв дверь, он положил на стол свой портфель. Прежде чем сесть, расстегнул пуговицы пиджака. Ни грамма жира, отметила про себя Пия, хотя главе фирмы было около пятидесяти. Наверное, каждое утро бегает трусцой или крутит педали горного велосипеда среди холмов Таунуса[2], в числе многих других приверженцев здорового образа жизни, выезжающих на утреннюю прогулку ни свет ни заря. Первый шок прошел, Тейссен немного расслабился, и на его щеках снова заиграл румянец. — Чем я могу помочь вам?

— Одна из ваших служащих нашла сегодня утром тело герра Гроссмана, — начала Пия, и вдруг ей вспомнилось, как Тейссен утешал женщину, заключив ее в объятия. Шеф с сердцем. Свидетельство в его пользу.

— Госпожа Вайдауэр, — подтвердил Тейссен. — Она бухгалтер и всегда приходит на работу рано.

— Она сказала нам, что господин Гроссман имел проблемы с алкоголем. Это соответствует действительности?

Глава фирмы кивнул и тяжело вздохнул.

— К сожалению, да. Он пил не постоянно, но время от времени срывался.

— Не представляло ли это опасность для вашей фирмы, ведь он все-таки служил у вас ночным сторожем?

— Н-да, — Штефан Тейссен взъерошил пальцами волосы, подбирая нужные слова. — Дело в том, что мы с Рольфом дружили еще в школьные годы.

Пия была поражена. Либо она крупно ошиблась при определении возраста Тейссена, либо смерть и последующее разложение сильно состарили Рольфа Гроссмана.

— В школе мы были близкими друзьями, но потом потеряли друг друга из вида. Увидев его снова на встрече одноклассников пару лет назад, я был потрясен. Жена его бросила, жил он в общежитии во Франкфурте, работы у него не было. — Тейссен сокрушенно пожал плечами. — Мне стало его жалко, и я взял его к себе в фирму. Вначале он был шофером, а после того, как потерял водительское удостоверение, стал ночным сторожем. Б ольшую часть времени с ним было все в порядке. На работе он не пил, и на него можно было положиться.

— Б о́льшую часть времени? — переспросил Кем. — Значит, не всегда?

— Нет, не всегда. Однажды я, заехав сюда поздно вечером после возвращения из командировки, застал его мертвецки пьяным в кухне. После этого он прошел трехмесячный курс лечения воздержанием. В течение года не было ни одного случая, и я решил, что с его пьянством покончено.

Честно. Откровенно. Никаких оправданий или приукрашиваний.

— Согласно предварительному заключению судмедэксперта господин Гроссман умер в субботу, около четырех часов утра, — сказала Пия. — Почему до сегодняшнего утра его никто не хватился?

— Он жил один, а в выходные здесь никто не бывает. У нас сейчас горячая пора, мы осуществляем один проект, — сказал Штефан Тейссен. — Иногда я прихожу в офис по субботам и воскресеньям, но в эти выходные меня не было в городе. Дежурство Рольфа… то есть господина Гроссмана, начинается в шесть часов вечера, а заканчивается в шесть утра.

Все, что сказал Тейссен, звучало вполне убедительно. Пия поблагодарила его за предоставленную информацию, и они поднялись из-за стола. В этот момент зазвонил ее мобильный. Это был Хеннинг.

— Я тут обнаружил кое-что чрезвычайно интересное, — сказал он. — Подойди к лестнице, и чем быстрее, тем лучше.

Он вглядывался в ее лицо, испытывая угрызения совести из-за того, что так долго у нее не был. Она открыла глаза, но взгляд ее был устремлен в пространство. Понимала ли она, что он говорил, чувствовала ли его прикосновения?

— Вчера вечером был просто невероятный успех. — Он погладил ее руку. — Все, буквально все были там. Даже фрау Меркель. Ну и разумеется, пресса. Во всех сегодняшних газетах передовицы посвящены книге. Тебе это непременно понравилось бы, сокровище мое.

Через наклонное окно в комнату проникали звуки города: звонки трамваев, автомобильные гудки, шум моторов. Дирк Айзенхут взял руку своей жены и поцеловал холодные пальцы. Каждый раз, когда он входил в комнату и видел ее, лежавшую в постели с открытыми глазами, в его душе зарождалась надежда. Известны случаи, когда люди выздоравливали спустя годы пребывания в бодрствующей коме. И сегодня никто не может с уверенностью сказать, что происходит в сознании такого пациента. Дирк знал, что она слышит его. Порой ему казалось, что она реагирует на его голос, отвечает на пожатие его руки — и даже улыбается, когда он вспоминает вслух прошлое или целует ее.

Вполголоса Дирк рассказывал ей о презентации своей новой книги, состоявшейся вчера в здании Немецкой оперы и вызвавшей огромный интерес у представителей средств массовой информации. Он называл имена присутствовавших на ней именитых гостей — политиков, экономистов, деятелей культуры, цитировал поздравления друзей и знакомых. Когда в дверь постучали, Дирк не повернул головы.

— К сожалению, некоторое время я не смогу тебя навещать, поскольку вынужден уехать, — прошептал он. — Но я всегда думаю о тебе, сердце мое.

В комнату вошла Ранка — как ему представлялось, дельная, умелая сиделка. От нее всегда слегка пахло лавандой и розами.

— Господин профессор, вы находитесь здесь уже достаточно долго. — В ее тоне послышалось неодобрение, но Дирк не собирался оправдываться.

— Привет, Ранка, — сказал он. — Как дела у моей жены? — Обычно сиделка подробно рассказывала о буднях Беттины, о прогулках на балконе и положительной динамике, выявленной во время сеансов психотерапии. Сегодня ничего подобного не было.

— Хорошо, — только и ответила Ранка. — Как всегда, хорошо.

Это плохо. Дирк Айзенхут не желал слышать о том, что ничего не изменилось. Отсутствие изменений — это регресс. Поначалу процесс ранней реабилитации протекал успешно, и состояние Беттины, благодаря стимулирующим процедурам, сеансам психотерапии и логопедии, медленно, но неизменно улучшалось. Она вновь научилась самостоятельно глотать, и со временем отпала необходимость сначала в трахеотомической трубке, а затем и в желудочном зонде. Шанс на выздоровление при апаллическом синдроме составляет 50%. Будучи ученым, Дирк прекрасно понимал, что никакой гарантии нет и как мал этот шанс — пятьдесят процентов. Если в течение года не происходят заметные улучшения физических и психологических показателей и пациент продолжает пребывать в бессознательном состоянии, нужно переходить к фазе F. Научное определение этой фазы реабилитации звучит следующим образом: «долговременное активизирующее лечение». И это означает утрату всякой надежды на выздоровление.

Он поцеловал жену на прощание, сказал Ранке, что должен уехать на пару дней по делам, и вышел из комнаты.

После той ужасной новогодней ночи Дирк всего два раза приезжал на виллу в Потсдаме — точнее, на руины, оставшиеся от нее после пожара: один раз вместе с полицейским экспертом, чтобы оформить акт, и второй раз, чтобы забрать документы из почти не пострадавшего от огня рабочего кабинета. Сейчас он жил в центре города, в квартире, которую так любила Беттина, — неподалеку от клиники, на Розенталерштрассе. Его совершенно не угнетало то, что каждое утро приходилось ехать через весь город на работу. Это было своего рода покаяние. Айзенхут кивнул портье и вышел на улицу. На него сразу обрушились шум и лихорадочная суета города. Он остановился и сделал несколько глубоких вдохов. Его поглотила, обогнув с двух сторон, кричащая и смеющаяся орда туристов, направлявшаяся к отелю «Хакешен Хофен». У обочины рядом с ним остановилось такси, и водитель вопросительно взглянул на него. Айзенхут отрицательно покачал головой, дав понять, что не нуждается в его услугах. После посещения Беттины ему всегда хотелось прогуляться, тем более что дом был в двух шагах. Дирк пересек улицу и, пройдя сотню метров, повернул на Нойе-Шонхаузерштрассе, где стоял его дом.

Вероятно, Дирк пережил бы эту трагедию легче, если бы у него не было возможности предотвратить ее. Когда он вернулся после праздничного вечера в институте, дом уже был объят пламенем. Из-за мороза и проблем с водой прошла целая вечность, прежде чем пожарные смогли проникнуть в пылающий ад. Беттина выжила чудом. Врачу «Скорой помощи» удалось вернуть ее к жизни. Но ее мозг из-за задымления долго не получал кислорода. Слишком долго.

Дирк до сих пор не преодолел последствия шока и отдавал себе отчет в том, что это была его вина. Он совершил страшную, непростительную ошибку, ошибку, которую ему никогда не удастся исправить.

Сегодняшний день мог стать судьбоносным. На протяжении недель, месяцев он собирал информацию, которую анализировал и переводил на общепонятный немецкий язык, чтобы обзавестись соратниками в борьбе. Его усилия увенчались успехом: общественный инициативный комитет «Нет ветрякам в Таунусе» насчитывал свыше двух сотен членов и в десять раз больше сочувствующих. Это была его идея — незадолго до заседания общественного собрания еще раз осветить данную тему на телевидении. Он обо всем позаботился, и сегодня во второй половине дня должны были состояться съемки. Как много от этого зависело! Его противники должны были понять, что имеют дело не с горсткой сумасшедших, а с сотнями граждан, выступающих против безумной идеи создания парка ветрогенераторов.

Янис Теодоракис вышел из душа, вытерся полотенцем и с сомнением провел пальцами по небритому лицу. В принципе, ему нравилось ходить с трехдневной щетиной, но перед телезрителями будет лучше предстать в более аккуратном, ухоженном виде. Побрившись, он прошел в спальню, где подверг тщательной инспекции свой гардероб. Не будет ли выглядеть костюм слишком претенциозно? Когда-то Янис ходил на работу в костюме и галстуке, но эти времена давно прошли. В конце концов он остановил свой выбор на джинсах в сочетании с белой рубашкой и пиджаком «Сакко». С тех пор, как хозяйство начала вести Ника, платяные шкафы были заполнены аккуратно выглаженной одеждой. Янис разложил джинсы и рубашку на двухместной кровати, вид которой несколько омрачил его хорошее настроение. Рики спала на диване в гостиной или вообще на полу, поскольку лежать в кровати, по ее словам, не могла из-за болей в спине. Она уже давно молча страдала под бременем забот, которые взваливала на себя изо дня в день, но никогда не призналась бы в этом. Магазин, работа в приюте для животных и в школе дрессировки собак, организационная деятельность в общественном инициативном комитете — все это требовало много времени, и на личную жизнь почти ничего не оставалось. Результатом столь напряженного ритма и стали боли в спине, которые регулярно вынуждали ее прибегать к услугам мануального терапевта и, как он подозревал, служили удобным предлогом для того, чтобы отказывать ему в близости.

Янис покинул спальню и прошел на кухню. Кошки, сонно нежившиеся на солнце, лежа на стульях, тут же спрыгнули на пол и выбежали на террасу через специально вырезанную для них дверку. Животные, которых Рики, движимая своей безграничной любовью к братьям меньшим, приносила домой, действовали ему на нервы. К обеим собакам Янис относился более или менее терпимо, но совершенно не переносил кошек, этих надменных проныр, повсюду оставлявших свою шерсть. Те отвечали ему взаимностью, выражая в его адрес презрение и пренебрегая его обществом.

Проникавший через окно яркий солнечный свет заливал кухню. Стоял прекрасный летний день, идеально подходивший для телесъемок. Янис налил себе кофе и намазал кусочек свежего хлеба маслом и земляничным джемом. Его бесцельно блуждавшие мысли опять вернулись к Нике, что последнее время происходило довольно часто.

Поначалу он обращал внимание лишь на ее странную внешность: причудливая одежда, невероятная прическа, совиные очки. Говорила Ника очень мало и была настолько сдержанной, замкнутой и незаметной, что он порой забывал о ее присутствии в доме. Он ничего не знал о ней, и она не интересовала его — вплоть до происшествия, случившегося три недели назад.

Вызвав в памяти этот случай, который изменил все, Янис почувствовал волнение. Тогда он спустился в подвал за бутылкой вина к ужину и, поднявшись обратно, увидел, как из ванной вышла Ника — совершенно обнаженная, с зачесанными назад мокрыми волосами. Несколько секунд они в ужасе смотрели друг на друга, после чего он поспешно удалился в направлении лестницы, бормоча под нос извинения. Ни один из них не упоминал об этой непредвиденной встрече, но непринужденность их отношений улетучилась. Образ обнаженной Ники прочно засел в его сознании. С тех пор, когда Янис лежал один в постели, а рядом на полу посапывала Рики, он думал только о Нике. С каждой целомудренной ночью его влечение к ней становилось все сильнее и со временем превратилось в наваждение, причиняя ему страдания. Если бы он дал ревнивой Рики хотя бы малейший повод для подозрений в неверности, разразился бы страшный скандал. Но даже подобная перспектива не могла воспрепятствовать его грезам об обнаженных грудях Ники.

— Ника, — пробормотал он, испытывая сладостное и вместе с тем мучительное чувство, которое теперь неизменно вызывало у него ее имя, произнесенное вслух. Воспоминание об их встрече, перераставшее в необузданные фантазии, завершавшиеся отнюдь не его постыдным бегством, не давало ему покоя. — Будь ты проклята, Ника.

Главный комиссар уголовной полиции Оливер фон Боденштайн стоял перед зеркальной дверцей платяного шкафа и с угрюмым видом повязывал галстук. Что за бредовая идея устраивать свадьбу утром в понедельник, вынуждая тем самым работающих гостей брать выходной! Оливер окинул критическим взглядом свое отражение в зеркале. Хотя он и втягивал живот, тот, к его крайнему неудовольствию, все равно выпирал над брючным ремнем. Вчера вечером стрелка весов впервые в его жизни зашла за отметку 90 килограммов, и это явилось для него весьма неприятным сюрпризом. До центнера ему не хватало всего каких-то девяти килограммов! Если он не прекратит каждый вечер ужинать у родителей, опорожняя на двоих с отцом бутылку красного вина, то в скором времени брюки просто перестанут сходиться на талии.

Боденштайн натянул пиджак. Костюм скрыл несовершенства его фигуры, но настроения ему это не улучшило. И дело было не только в предстоящем свадебном банкете и прибавлении в весе. В течение двадцати лет его жизнь протекала спокойно и размеренно, но после расставания с Козимой шесть месяцев назад все в ней перепуталось, не один только режим питания. В скором времени он понял, что совершил ошибку, вступив в связь с Хайди Брюкнер, с которой познакомился при проведении расследования в ноябре прошлого года. Они встретились в то время, когда из-за неверности Козимы в его жизни произошла катастрофа, и Хайди помогла ему на первых порах преодолеть душевную боль, но он еще не был готов к новым близким отношениям. Они еще пару раз поговорили по телефону, и больше он ей не звонил. На этом все кончилось — без каких-либо объяснений и сожалений с его стороны.

Истинная причина того, что Оливер с большей охотой поехал бы с коллегами расследовать смерть ночного сторожа, нежели на церемонию бракосочетания в ратуше Келькхайма, заключалась в Козиме. После того, как полгода назад она поставила его перед фактом и вскоре после этого отправилась со своим русским любовником в кругосветное путешествие, он почти не общался с ней. Оливер все еще питал к ней недобрые чувства, поскольку она из чистого эгоизма разрушила семью и, соответственно, его жизнь. В течение нескольких месяцев она состояла в тайной связи с этим авантюристом Александром Гавриловым, о чем он даже не подозревал. Козима сделала из него дурака и не оставила ему иного выбора, кроме как смириться с ее решением, хотя бы ради детей. Лоренц и Розали были уже достаточно взрослыми и довольно самостоятельными, но Софии тогда исполнилось всего лишь два с половиной года, и она нуждалась как в отце, так и в матери.

Боденштайн в последний раз с грустью взглянул на свое отражение. Он твердо решил использовать расследование в качестве предлога, чтобы уехать сразу после церемонии бракосочетания, если Козима наберется наглости и приведет с собой этого Гаврилова. В глубине души он почти надеялся, что она именно так и поступит.

Еще издали он увидел два автомобиля во дворе и догадался, что его ожидает. Людвиг Хиртрайтер отнюдь не принадлежал к тем людям, которые избегают конфликтов, поэтому он дошел до садовой калитки и распахнул ее. Телль подбежал к двум стоявшим во дворе усадьбы мужчинам и принялся облаивать их.

— Телль! — крикнул он. — К ноге!

Собака моментально подчинилась команде.

— Что вам нужно? — пробурчал Хиртрайтер. Мысленно он все еще находился на поляне, где только что производилась незаконная вырубка леса. Его сыновья выбрали крайне неудачный момент для визита.

— Доброе утро, папа, — сказал Маттиас, младший сын, с улыбкой. — У тебя найдется время выпить с нами по чашечке кофе?

Слишком примитивная хитрость.

— Нет, если вы опять заведете разговор о Поповском луге.

Он прекрасно понимал, для чего они приехали. Годами сыновья избегали общения с ним, ограничиваясь бессодержательными рождественскими открытками и дежурными поздравлениями с днем рождения по телефону. Его это вполне устраивало. Он смотрел на своих сыновей, высоко подняв брови, словно удивляясь тому, что видит их. Стоявшие в шикарных костюмах рядом со своими роскошными автомобилями, они выглядели несколько смущенными.

— Отец, пожалуйста, — заговорил Грегор робким, нерешительным тоном, мало соответствовавшим как ему самому, так и его дурацкому спорткару. — Ты ведь наверняка не хочешь, чтобы мы потеряли все, что нажили.

— Какое отношение это имеет ко мне? — Людвиг Хиртрайтер снял ружье с плеча, поставил на землю и оперся на него. — Вас никогда не интересовали мои дела, почему меня должны интересовать ваши?

Две недели назад они позвонили ему — впервые за долгое время. Просто так, по их словам. Он сразу почувствовал неладное, и, как очень скоро выяснилось, не напрасно. По сей день Людвиг Хиртрайтер не знал, каким образом его сыновья узнали о предложении, сделанном ему фирмой «ВиндПро», но только это могло быть причиной внезапно вспыхнувшей сыновней любви. В каком бедственном положении они, должно быть, оказались, если после стольких лет появились у него! Первым о Поповском луге заговорил Маттиас. На смену учтивым любезностям пришли смиренные просьбы, перешедшие в сокрушенные откровения по поводу затруднительного финансового положения. Когда это не возымело действия, они стали взывать к его отцовскому долгу. Оба находились на грани банкротства. Один со страхом ждал прихода ликвидатора[3], второй — появления судебного исполнителя. Оба срочно нуждались в деньгах. Они очень боялись насмешек со стороны тех, кому на протяжении многих лет пускали пыль в глаза роскошью своей жизни.

— Это все? — Хиртрайтер смерил взглядом сыновей, до которых ему уже давно не было дела. Он больше не испытывал к ним никаких чувств, ни добрых, ни недобрых. — Ну ладно, у меня много дел.

Он повесил ружье на плечо и пошел в сторону дома.

— Подожди, отец, пожалуйста. — Маттиас сделал шаг в его сторону. В его взгляде больше не было высокомерия — одно лишь отчаяние. — Мы не можем понять, почему ты так противишься продаже этого луга. Они не собираются прокладывать у тебя под носом федеральную трассу. Самое большее, две недели потерпишь шум и грязь во время строительства, ну, потом еще пару дней поработают техники.

В его словах имелся резон. Отвергать предложение «ВиндПро» было действительно глупо, тем более что они добавили миллион. Но как он будет выглядеть в глазах тех, кто поверил его слову? Генрих больше не сможет с ним разговаривать! Если он продаст луг, ничто не будет препятствовать созданию парка ветрогенераторов, и все окажется напрасным.

Маттиас, по всей очевидности, расценил молчание отца как частичный успех.

— Нам искренне жаль по поводу случившегося тогда, — добавил он. — Мы наговорили много всяких глупостей и обидели тебя. Но что случилось, то случилось. Можно начать все сначала и жить единой семьей. Твои внуки хотели бы чаще видеть своего деда.

Еще одна неуклюжая уловка.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал Людвиг Хиртрайтер. Он заметил огонек надежды, вспыхнувший в глазах его младшего сына, и с наслаждением потушил его. — Но вы приехали слишком поздно. Вы оба мне совершенно безразличны. Оставьте меня в покое, как вы это делали в течение двадцати лет.

— Послушай, отец, — предпринял последнюю отчаянную попытку Грегор. — Мы все-таки твои дети и…

— Вы всего лишь эпизод в моей жизни, не более того, — оборвал его Людвиг Хиртрайтер на полуслове. — Я не продам луг, и никакие уговоры вам не помогут. А теперь убирайтесь из моей усадьбы.

К расследованию приступили криминалисты под руководством главного комиссара уголовной полиции Кристиана Крёгера. Облаченные в белые комбинезоны с капюшонами и с масками на лицах, они выполняли рутинную работу: отыскивали, фотографировали и нумеровали следы, которые могли иметь отношение к происшествию. Это была утомительная процедура, занимающая много времени, и у Пии едва хватало терпения наблюдать за ней. Двое сотрудников посыпали лестничные перила на всех этажах специальным порошком для снятия отпечатков пальцев. Пия считала это бессмысленным занятием, поскольку к перилам ежедневно прикасались десятки людей, но она держала свое мнение при себе, дабы в первый день после отпуска не вызвать неудовольствия Крёгера.

Тем временем толпа, собравшаяся на улице у входных дверей, рассеялась. Исчезла и госпожа Вайдауэр. В здании царила торжественная тишина, нарушаемая лишь щелчками фотокамер.

— Привет, Кристиан, — обратилась Пия к руководителю криминалистической службы. Он и Хеннинг стояли на коленях на лестничной площадке возле трупа, не обращая внимания на смрад и жужжавших мух.

— Привет, Пия, — отозвался Крёгер, не поднимая головы. — Взгляни-ка, что обнаружил господин судмедэксперт.

Пия и Кем Алтунай приблизились к ним. Доктор Хеннинг Кирххоф и Кристиан Крёгер работали вместе уже много лет и регулярно встречались в местах совершения преступлений, но между ними не было взаимной симпатии. Напротив, они не выносили друг друга, хотя каждый из них отдавал должное профессиональным качествам другого.

— Вот. — Хеннинг взял руку покойника, сжатую в кулак, и разогнул пальцы. — Если я не ошибаюсь, он держит в руке обрывок латексной перчатки.

— Ну и что? — Пия в недоумении встряхнула головой. — Что это может означать?

— Конечно, вполне вероятно, что у него была привычка совершать ночной обход с клочком латексной перчатки в руке. Может быть, он служил для него чем-то вроде фетиша, — произнес Хеннинг назидательным тоном, который способен был довести Пию до белого каления. — Я видел и не такое. Помнишь, пару лет назад один директор банка повесился в своем кабинете на бюстгальтере матери?

— Помню, — нетерпеливо перебила его Пия. — Какое это имеет отношение к данному покойнику?

— Никакого, — сказал Хеннинг. — Это может иметь некое отдаленное отношение к латексной перчатке. Но что вы скажете об этом?

Он поднял голову и велел жестом Пии и Кему следовать за ним вверх по лестнице. Примерно на пятой ступеньке остановился и указал на кровавое пятно на сером граните размером с ладонь.

— Это, вне всякого сомнения, часть отпечатка ботинка. И этот ботинок принадлежит отнюдь не Гроссману.

Пия внимательно рассмотрела тусклое пятно. Могло ли это служить доказательством того, что Гроссман был убит?

Внизу, в вестибюле, Штефан Тейссен вполголоса разговаривал по телефону, облокотившись на стойку, внимательно следя при этом за происходившим на лестнице и стараясь не проявлять своих чувств.

— Шеф! — один из экспертов перегнулся через перила четвертого этажа. — Поднимитесь сюда!

Кристиан Крёгер поднялся на четвертый этаж, держась как можно ближе к стене, чтобы не затоптать следы.

— С телом мы закончили. Можешь распорядиться, чтобы его забрали, — сказал Хеннинг Пии, после чего снял с себя комбинезон и аккуратно свернул его.

— Хорошо. Я распоряжусь, чтобы его доставили к тебе. Потребуется разрешение на вскрытие. Формальность, но без нее никак не обойтись.

— Будем надеяться, что получим его, хотя прокуратура становится все скупее и скупее. — Доктор Кирххоф закрыл свой чемодан и надел пиджак. — Отпуск пошел тебе на пользу. Выглядишь отдохнувшей.

— Спасибо, — сказала Пия, удивленная и в то же время обрадованная этим мимолетным замечанием, прозвучавшим в устах Хеннинга как комплимент. Если бы он им ограничился, это была бы одна из тех редких встреч с бывшим мужем, которые оставляли приятные воспоминания. Однако Хеннинг, проявлявший тонкое чутье только на работе, но отнюдь не в обхождении с окружающими, тут же испортил это впечатление.

— Очень рад, что ты встретила человека, который даст тебе чуть больше, чем дал я.

Эти слова не вызвали бы у Пии раздражения, если бы они не были произнесены покровительственным тоном.

— Если уж на то пошло, ты мне вообще ничего не предложил, — резко бросила она ему.

— Ну да. Прекрасная квартира, дорогой автомобиль, лошади, знания по криминалистике, из-за которых тебе завидуют многие твои коллеги. — Хеннинг многозначительно посмотрел на нее, подняв брови. — Я не назвал бы это ничем.

— Ты льстишь себе, — прошипела Пия.

Ей тут же вспомнилась шикарная, но совершенно бездушная квартира в старом доме во Франкфурте, в которой она провела столько одиноких часов, когда Хеннинг задерживался на работе, совершенно забывая о ней. Слишком долго терпела она такое отношение к себе, вплоть до того самого дня, когда он, даже не предупредив ее, отправился к месту происшествия на одну из горнолыжных баз в Австрии. Пия собрала вещи и уехала. Характерно, что Хеннинг заметил это лишь спустя две недели. Она больше не желала говорить на эту тему.

В этот момент зазвонил ее мобильный. Это был Крёгер.

— Поднимись в кабинет главы фирмы. Четвертый этаж, последняя дверь налево, — сказал он и выключил телефон.

— Передавай привет Мирьям, — сказала слегка расстроенная Пия и сделала знак Алтунаю, который только что вызвал по телефону автомобиль для перевозки тела, следовать за ней.

Просторный кабинет Тейссена был отделан и обставлен с большим вкусом и произвел на Пию приятное впечатление: паркетный пол, окно от пола до потолка, мебель из темного дерева. Она огляделась и поморщила нос. Запах тлена достиг самого дальнего помещения четвертого этажа. В этом не было ничего удивительного, поскольку дверь в коридор оставалась открытой, и теплый воздух поднимался вверх. Тем не менее ее удивила интенсивность запаха.

— Что случилось? — спросила Пия.

Сидевший за письменным столом Кристиан Крёгер повернулся к ним.

— Взгляните-ка вот на это.

Тошнотворный смрад становился все нестерпимее. В чем дело? Пия, стараясь сделать это как можно более незаметно, понюхала рукав своей тенниски и ощутила запах пота и стирального порошка. Они стояли перед письменным столом. Запах был таким сильным, что ей уже не хватало воздуха. На стеклянной поверхности стола лежал бело-коричневый клубок шерсти. И вдруг ей бросилось в глаза, что на стекле что-то копошится. Присмотревшись, она увидела сотни белых червячков, расползавшихся после сытного обеда в стороны от маленького трупика.

— Мертвый хомяк. — Лицо Кема Алтуная исказила гримаса. — Что это значит?

— Думаю, нам следует задать этот вопрос господину Тейссену, — сказала Пия.

Через две минуты глава «ВиндПро» уже выходил из дверей лифта. Ему явно не нравилась оккупация здания его фирмы, но он ничем не выражал своего недовольства.

— Что случилось? — спросил он.

— Пойдемте, — сказала Пия.

Она пригласила его войти в кабинет и указала на письменный стол. Тейссен увидел мертвого хомяка и отпрянул.

— Вы можете объяснить, что это значит? — спросила Пия.

— Нет. Понятия не имею, — с отвращением выдавил он из себя.

Кирххоф заметила, как нервно дернулось его бледное лицо. В этот момент ее сознание переключилось из холостого режима размеренного отдыха в рабочий режим суровых будней и полностью прояснилось. Вместе с этим пробудились все ее инстинкты и рефлексы. Тейссен прекрасно знал, что означает мертвый хомяк на его письменном столе. Его последние слова были ложью.

После кратковременного наплыва посетителей в магазине вновь воцарилась тишина. Фрауке выполнила первые заказы утра понедельника, продав свирепого эрдельтерьера клиентке по фамилии Кронбергер и двух йоркширских терьеров одной вдове из Йоханнисвальда — они значились в плане на две недели. Рики взяла на себя заботы по обслуживанию клиентов, когда вернулась после доставки заказов. Ника и Фрауке расставляли новые товары на полках. Колокола расположенного неподалеку собора Святой Марии пробили одиннадцать раз, когда в магазин вошел Марк.

— Привет, — сказал он, обращаясь к Фрауке, вынул из уха белый наушник неизменного айпода, лежавшего в кармане его куртки, и остановился возле нее.

Затем он перевел взгляд на Рики, которая прилагала все усилия, чтобы всучить залежалый товар клиенту, который зашел лишь для того, чтобы приобрести ошейник для своего родезийского риджбека. Используя все свое красноречие и обаяние, она убеждала его приобрести роскошный ящик для транспортировки животных, поскольку выяснилось, что он собирается в длительное путешествие в Канаду и хочет взять собаку с собой.

— Рики способна продать все, что угодно, — произнес Марк с улыбкой, и Фрауке согласно кивнула.

Покупатель уже не оказывал сопротивления и улыбался, словно загипнотизированный. Более талантливую и успешную продавщицу трудно было вообразить. Она умела мастерски манипулировать мужчинами. Светлые волосы, заплетенные в две косы, загорелая кожа, глубокое декольте в народном баварском платье, плотно облегающий стройную фигуру корсаж — этой комбинации она была обязана появлением в Кенигштайне и окрестностях настоящего клуба ее поклонников. У нее никогда не было недостатка в добровольных помощниках мужского пола, работавших в ее приюте для животных, и она нежилась в лучах их восхищения.

— Что у вас за проблема? — осведомился Марк.

Фрауке отвела его в офис. Он снял с плеч рюкзак, небрежно бросил его на пол и сел за стол. Фрауке рассказала ему о сбое, который случался каждый раз, когда в базу данных вносили информацию о новом товаре. Марк сел на стул, развалившись и вытянув ноги вперед, вставил в ухо наушник и придвинул к себе клавиатуру. Его голова двигалась, а нога покачивалась в такт музыке. Фрауке наблюдала за ним, стоя рядом. Его сальные волосы цвета темной соломы были зачесаны вперед и то и дело лезли в глаза.

— Что-то не так? — Он поднял голову и окинул Фрауке недовольным взглядом.

— Нет-нет, ты делаешь то, что нужно.

Она улыбнулась, с трудом подавив желание потрепать его по плечу, и вернулась в торговый зал. Рики уже помогала покупателю укладывать большой ящик для транспортировки животных в багажник автомобиля, и спустя минуту вошла в магазин с широкой ухмылкой на лице.

— Ну вот, мы и избавились от этой штуки, — довольно хихикнула она. — Я сделала ему скидку двадцать процентов. Но можно было отдать и бесплатно.

— Поздравляю, — сказала Фрауке. — Теперь я смогу украсить угол.

— Да, наконец-то.

Фрауке обладала настоящим даром оформлять интерьеры. Заметив это, Рики со временем возложила на нее обязанность украшать помещения, за что Фрауке была благодарна ей.

— Девочки, пойдемте, выпьем кофе, — предложила Рики.

Фрауке и Ника последовали за ней в офис. Марк прервал работу, вынул из уха наушник и взглянул на Рики. Угрюмое выражение тут же исчезло с его лица. На какое-то мгновение он даже стал симпатичным.

— Привет, мой самый лучший мужчина. — Рики просияла. — Спасибо, что сразу приехал.

— Никаких проблем, — буркнул Марк смущенно и залился краской.

Фрауке налила кофе в две чашки и одну протянула Рики. Ника обслужила себя сама.

— Скажи-ка, Марк, — поинтересовалась между делом Рики, — у тебя есть еще немного времени? Я должна изготовить новые препятствия для тренировок по аджилити[4], и мне может понадобиться помощь.

— Я… я еще не совсем закончил с этим, — Марк бросил вопросительный взгляд на Фрауке.

В своем безграничном преклонении перед Рики юноша мог бы босиком дойти до Северного полюса, если бы она его об этом попросила. Фрауке это было хорошо известно. Вне всякого сомнения, знала об этом и Рики. Наслаждалась ли она сознанием того, что обладала такой властью над угреватым шестнадцатилетним юнцом? Хотя их начальница и производила впечатление уверенной в себе женщины, в глубине души она себя таковой отнюдь не ощущала, и поэтому ей требовались обожатели, не замечающие ее недостатков.

— Компьютер уже работает нормально, — заметила Фрауке.

Марк щурился под своей конской челкой, стараясь выглядеть невозмутимым, но блеск в глазах выдавал его волнение.

— У меня есть время. — Он поднялся со стула и взял с пола рюкзак.

— Отлично, — Рики поставила свою чашку на стол. — Тогда мы можем приступить к работе.

Юноша пошел вслед за ней во двор — так же послушно, как послушно ждали свою хозяйку, лежа у подножия лестницы, золотистый ретривер и самоед. Фрауке проводила взглядом этот квартет и покачала головой.

— Господин доктор, — сказал Кем Алтунай. — У меня к вам еще одна просьба. На каждом этаже установлены камеры слежения. Мы можем посмотреть записи?

Штефан Тейссен оторвал взгляд от письменного стола и, поколебавшись несколько секунд, кивнул в знак согласия.

— Да, конечно. Начальник нашей службы безопасности сейчас на улице, возле здания. Он предоставит записи в ваше распоряжение, как только вы его об этом попросите. Может быть, ему можно войти внутрь? И секретарше, чтобы она могла отвечать на телефонные звонки?

— Хорошо, — сказала Пия. — Но все остальные должны оставаться на улице, пока наши коллеги не закончат свою работу.

Она дождалась, когда Тейссен и Кем вышли из комнаты.

— У тебя что-то еще? — спросил ее Крёгер.

— А что должно быть еще? — спросила Пия в свою очередь. — Разложившегося хомяка на столе главы фирмы тебе недостаточно? — Она улыбнулась, склонив голову набок.

— Ну ладно. Мы нашли на полу, под копировальным аппаратом, лист бумаги. Я не знаю, означает ли это что-нибудь. Может быть, его уронила секретарша, а может быть, и нет.

Пройдя за Крёгером в соседнюю комнату, Пия взяла лист, заключенный в пластиковую оболочку, и быстро пробежала глазами напечатанный на нем текст.

— Страница номер двадцать один экспертного заключения о скорости и направлении ветра, — констатировала она. — Судя по всему, оно составлено по заказу фирмы по производству ветротурбин. Ничего необычного.

— Страница двадцать один из шестидесяти трех, — сказал Кристиан Крёгер. — На твоем месте я попросил бы, чтобы мне показали этот документ целиком. И постарался бы выяснить, когда с него была снята копия.

— Каким это образом?

— После процедуры копирования на пластине копировального аппарата остаются данные. Как на жестком диске компьютера.

— Боже праведный, откуда ты все знаешь?

Кристиан Крёгер славился своей эрудицией. Боденштайну очень хотелось заполучить его в свою команду, но тридцатипятилетний специалист неплохо чувствовал себя в должности начальника криминалистической службы и явно еще не достиг вершины своей карьерной лестницы.

— Могу я продолжить свою работу? — спросил он.

— Разумеется.

Скрестив руки на груди и прислонившись к двери кабинета Тейссена, Пия наблюдала за тем, как двое сотрудников Крёгера в белых комбинезонах ползали по полу, раскладывали в бумажные конверты части тела мертвого хомяка и живых червей и приклеивали ко всем поверхностям полоски фольги, дабы зафиксировать волоски, другие материалы органического происхождения и отпечатки пальцев. В их головах протекал интенсивный мыслительный процесс.

Кто положил мертвого хомяка на письменный стол Тейссена? Судя по степени разложения тела зверька, он принял смерть примерно в одно и то же время с Рольфом Гроссманом. Пия вышла из офиса и медленно прошлась по коридору. Что за трагедия разыгралась здесь в ночь с пятницы на субботу?

Ее мобильный телефон издал свой обычный сигнал, на который она его настроила еще в автомобиле. Звонил Кай Остерманн.

— Привет, отпускница, — весело заговорил он. — Как тебе Китай?

— Привет, Кай, — ответила Пия, спускаясь по лестнице. — Супер. Жаль, было слишком мало времени. Кем до тебя дозвонился?

— Да. Я разговаривал с прокурором. Он санкционировал вскрытие.

— Хорошо. Тогда увидимся позже.

Оказавшись в вестибюле, Пия огляделась в поисках своего нового коллеги. Служащие похоронного бюро упаковали тело Гроссмана в специальный мешок, кондиционеры уже работали на полную мощность, и запах разложения уже в значительной степени рассеялся через открытый стеклянный купол. За стойкой приемной сидела полная черноволосая женщина сорока с небольшим лет, с гримасой на лице, которая явственно свидетельствовала о том, насколько неуютно чувствовала она себя на своем рабочем месте. И это вполне понятно, ведь в паре метров отсюда испустил дух Рольф Гроссман, а в кухне искали улики сотрудники криминальной службы, облаченные в белые комбинезоны. Наверняка это был не самый лучший понедельник в ее жизни.

— Вы не знаете, где мой коллега? — спросила у нее Пия.

— В кабинете электронной обработки данных. — Секретарша вымученно улыбнулась, оставаясь совершенно неподвижной. — По коридору, вторая дверь налево.

— Спасибо. — Пия уже было двинулась в указанном направлении, но вдруг остановилась. — Вы ведь знали господина Гроссмана, не так ли?

— Да, естественно.

— Что он был за человек как коллега?

Женщина немного поколебалась с ответом.

— Довольно славный, — ответила она без особой уверенности. — Мы с ним никогда не работали непосредственно вместе. Он находился здесь только по ночам и в выходные.

— Хм…

Пия достала из кармана блокнот. Таня Симич работала в «ВиндПро» с окладом в четыре сотни евро в месяц в течение двух лет и знала каждого из сорока восьми сотрудников фирмы, а также каждого из двадцати двух работников, устанавливающих ветрогенераторы. Поначалу женщина отвечала на вопросы нерешительно, словно чего-то опасаясь, но когда Пия заверила ее, что это просто доверительная беседа, она успокоилась.

— Вы понимали, что у Гроссмана проблемы с алкоголем?

Это Таня Симич понимала. В фирме об этом знали все, поскольку Гроссман и не скрывал своего пристрастия. У него был конфликт с начальником службы безопасности из-за того, что за прошлый месяц он трижды забывал включить систему слежения, а две недели назад ночью ездил к заправочной станции на мотороллере.

— Вероятно, он хотел купить сигареты и алкоголь. — Таня Симич округлила глаза. — Но он забыл ключи от входных дверей. Утром его нашли у заднего входа мертвецки пьяным. А за две недели до этого… — она огляделась, дабы удостовериться, что их никто не подслушивает, и понизила голос, — …он привел сюда женщину и устроил вечеринку в кабинете шефа.

В общем, Рольф Гроссман отнюдь не пользовался симпатией среди сотрудников «ВиндПро». Он рылся в столах, подслушивал, мочился на автомобили в подземном гараже и делал двусмысленные замечания, уровень приличия которых снижался с ростом степени опьянения. Женщины-сотрудницы старались не встречаться с Гроссманом наедине. Пия внимательно слушала и время от времени делала записи. Эти сведения разительно отличались от того, что рассказывал о своем ночном стороже Тейссен.

— Это была настоящая свинья, — заключила Таня Симич, поморщившись. — Никто не мог понять, почему все это сходило ему с рук.

Кирххоф задумалась. Может быть, за подобной терпимостью Тейссена крылось нечто иное, нежели дружеские чувства и сострадание, в чем он пытался ее уверить? Почему он не сказал ей правду? Пия поблагодарила Таню Симич за предоставленную информацию и отправилась на поиски Кема Алтуная. Рано или поздно она выяснит, почему Тейссен лгал ей.

Внезапно Пия почувствовала внутренний зуд, возникавший у нее каждый раз, когда она сталкивалась с делом, предугадать подлинные масштабы которого не представлялось возможным. Было очевидно лишь одно: это не несчастный случай. Они охотятся на убийцу.

Фрауке Хиртрайтер аккуратно застелила маленький столик скатертью, поставила на него тарелку и выложила на нее из картонной коробки пиццу с пармской ветчиной, сардельки и сыр. Нужно было соблюдать определенный стиль. Конечно, Фрауке могла бы пройти несколько метров по Лимбургерштрассе и пообедать в пиццерии, но ей не хотелось сидеть за столом в одиночестве на публике и привлекать к себе внимание. С радостным предвкушением она созерцала пиццу, этот хрустящий круг с золотисто-желтыми пятнами расплавленного сыра и полосками ветчины. Отрезала кусочек, вонзила в него вилку и уже собиралась поднести его ко рту, как вдруг раздался стук в заднюю дверь. Проклятье! Кто бы это мог быть? Фрауке не терпела, когда ее отрывали от еды. Выругавшись, она поднялась со стула, вразвалку подошла к двери и повернула ключ в замке. За дверью она увидела мужчину, непринужденно опершегося на перила и обнажившего в широкой усмешке неестественно белые зубы.

— Что тебе нужно? — недружелюбно спросила Фрауке.

— Привет, сестричка. Хорошо же ты меня встречаешь.

Фрауке с недоверием смотрела на младшего брата. Маттиас появлялся у нее в основном когда у него возникала та или иная проблема. Ей это было хорошо известно.

— Я обедаю. Так и быть, заходи.

Она вернулась обратно в офис. Маттиас Хиртрайтер вошел, закрыл за собой дверь и остался стоять на пороге, держа руки в карманах.

— Ты похудела, — сказал он все с той же улыбкой. — Хорошо выглядишь.

Фрауке презрительно хмыкнула и принялась за пиццу.

— Не заговаривай мне зубы, — невнятно произнесла она с набитым ртом. — Мне и без тебя известно, как я выгляжу.

По ее подбородку текли капельки жира. Она небрежно смахнула их тыльной стороной ладони и окинула взглядом брата. Загар, светлый полотняный костюм, рубашка с расстегнутым воротом и светло-коричневые ботинки делали его похожим на денди. Ему не хватало только соломенной шляпы — с ней он выглядел бы пришельцем из двадцатых годов прошлого века.

— Ну, говори же, что тебе нужно. Ты ведь пришел не просто так.

— Хорошо. — Он подошел к столу и сел напротив нее. — Мне сегодня позвонили.

— Так. — Фрауке ела второй кусок пиццы. По ее последним сведениям, фирма брата, производившая системы охранной сигнализации, процветала. Его дети учились в частной школе. Он был членом Лионского клуба, гольф-клуба и многих других престижных обществ и объединений, что обеспечивало ему солидную репутацию и способствовало успешному бизнесу. Его семья проживала на роскошной вилле, и он без всякого стеснения выставлял свое благополучие напоказ.

— Ты, наверное, слышала о фирме, которая собирается создать парк ветрогенераторов в Эльхальтене?

Фрауке кивнула. Тема этого парка постоянно звучала в разговорах Яниса и Рики. Они оба принимали активное участие в деятельности организованного ими общественного инициативного комитета, боровшегося против использования ветротурбин.

— И что с того?

Маттиас взъерошил пальцами свои выгоревшие на солнце волосы, и Фрауке впервые заметила на его моложавом лице морщины.

— Они предложили отцу продать им луг, расположенный неподалеку от его дома, за баснословную сумму. Два миллиона евро!

— Сколько-сколько? — Рука Фрауке с вилкой застыла в воздухе, а ее рот открылся.

— Да, ты не ослышалась. Он, естественно, ничего нам не сказал об этом, старый негодяй. И, похоже, не собирается ничего продавать.

— Вот это да! — Фрауке тут же забыла о пицце. Два миллиона евро! — Откуда это тебе известно?

— Типы из этой фирмы попросили меня воздействовать на отца. — На лице Маттиаса появилась грустная улыбка. — Мы с Грегором приехали к нему, чтобы поговорить на эту тему, но он нас попросту прогнал.

— Когда вы узнали о предложении? — В голосе Фрауке прозвучало недоверие.

— Пару недель назад.

— А почему я узнаю об этом только сейчас?

— Видишь ли… Ты с отцом не в таких хороших отношениях… — промямлил Маттиас. — И мы подумали…

— Все понятно! Вы подумали, что обойдетесь без меня и поделите куш между собой. — Она бросила кусок пиццы на тарелку. — Вы оба подлецы!

— Ты не права! — возразил Маттиас Хиртрайтер. — А теперь послушай меня. Дело в том, что руководство «ВиндПро» еще поднимет цену, но только в том случае, если отец согласится продать луг в течение следующих двадцати четырех часов. После этого они подадут в суд иск и начнут процедуру отчуждения.

Фрауке понимала, что это означает.

— Они готовы заплатить тримиллиона! — Маттиас наклонился вперед и понизил голос. — Это чертовски большие деньги, и я мог бы найти им хорошее применение.

— Послушай-ка. Мне кажется, ты и так купаешься в деньгах. — Фрауке саркастически улыбнулась.

Ее младший брат вскочил на ноги.

— Моя фирма обанкротилась, — признался он в конце концов, отведя глаза в сторону. — У меня нет денег, я неплатежеспособен. Мы потеряем фирму, дом — все, если мне в течение недели не удастся раздобыть пятьсот тысяч евро.

Он отвернулся. Вдруг Фрауке бросилось в глаза, что в нем не осталось ни следа юношеской беззаботности, с которой он шел по жизни, вызывая восхищение окружающих. С лица актера упала маска, и миру явились темные круги под глазами, впалые щеки, сквозившее во взгляде отчаяние.

— Меня могут посадить, — он беспомощно пожал плечами. — Жена грозится уйти от меня, и родной отец не желает мне помочь.

Фрауке прекрасно знала, какое значение для брата и его жены имело общественное мнение. Они были не способны привести свои желания в соответствие со своими возможностями.

— А как дела у Грегора?

— Не многим лучше. — Маттиас встряхнул головой.

Последовала непродолжительная пауза. Фрауке стало немного жаль его, хотя в то же самое время в глубине души она испытала подленькое, достойное презрения чувство злорадства. Ее некогда блистательные, успешные братья оказались — точно так же, как и она когда-то, — в бедственном положении. И если ей удалось выбраться из этого положения, избежав позора, то Грегор и Маттиас теперь отчаянно пытались сохранить видимость былого благополучия.

— Что вы собираетесь делать? — спросила наконец она. — Ты же знаешь старика. Если он упрется, его ничем не сдвинешь.

— Он не имеет праваобделить нас, — произнес Маттиас с горячностью. — Я разговаривал с одним адвокатом. Согласно порядку наследования, нам причитаются мамины доли луга и усадьбы.

— А вот и нет. Они унаследованы на обоюдной основе. Забудь об этом.

— Нет, я об этом не забуду! — распалился Маттиас. — Все поставлено на карту! Я не позволю отцу погубить мою жизнь!

— Ты сам ее погубил.

— Проклятье, как мне не везет! — Маттиас едва сдерживался, чтобы не закричать. — Экономический кризис совершенно разорил нас! У нас число заказов сократилось на шестьдесят процентов, а тут еще обанкротился один из наших самых крупных заказчиков… В результате мы потеряли миллион!

Фрауке смотрела на младшего брата, склонив голову набок.

— Что ты предлагаешь? — спросила она.

— Мы еще раз поговорим с ним, уже втроем. Если он продолжит упрямиться, мы принудим его.

— Как ты собираешься добиться этого?

— Пока не знаю. Как-нибудь. — Маттиас снова засунул руки в карманы брюк. Его взгляд бесцельно блуждал по комнате.

Фрауке вонзила вилку в последний кусок уже остывшей пиццы.

— Когда? — спросила она.

— Представители «ВиндПро» сделали ему новое предложение и установили срок принятия решения до послезавтрашнего утра. Они отправили мне по факсу копию этого документа. Мы поедем к нему завтра вечером. Ты приедешь?

Фрауке засунула кусок пиццы в рот и принялась задумчиво пережевывать его. Если три миллиона разделить на три, получается невероятная сумма. Она вернет наконец долги, и после этого еще останется достаточно денег на безбедную жизнь. Впервые за последние десять лет она сможет позволить себе отпуск. Кроме того, сделает себе пластическую операцию на животе, которую не желает оплачивать больничная касса, и купит хороший автомобиль.

— Хорошо, — с улыбкой сказала Фрауке. — Я приеду. Завтра вечером в усадьбе.

— В здании установлено шесть камер, — рассказывал Кем Алтунай своей коллеге. — По одной на каждом этаже, одна в подземном гараже и одна в вестибюле. Но по неизвестной причине включены были камеры только в подземном гараже и вестибюле.

Они сидели в совещательной комнате К-2, на втором этаже здания Региональной уголовной инспекции в Хофхайме, и ждали, когда смогут просмотреть записи камеры слежения из вестибюля здания фирмы «ВиндПро».

— Время от времени Гроссман скрашивал монотонность своих ночных смен общением с женщинами.

Пия вспомнила слова секретарши: «Буквально на днях он, должно быть, пригласил женщину и устроил вечеринку в кабинете Тейссена». Возможно, он делал это и раньше и поэтому отключал камеры.

— Может быть. — Кем не был убежден в этом.

— Ну вот, готово. — Старший комиссар уголовной полиции нажал несколько клавиш на клавиатуре компьютера. — Смотрите.

Пия и Кем устремили взгляды на экран большого монитора, висевшего на стене, на котором появилось черно-белое изображение обширного фойе.

— Система слежения «ВиндПро» запрограммирована таким образом, что запись осуществляется непрерывно на протяжении семидесяти двух часов, — пояснил Остерманн. — С пленки можно копировать отдельные фрагменты, но если ее не останавливать, запись на нее будет осуществляться в течение этого времени.

— Гроссман заступал на дежурство в 18.00, — сказала Пия Каю. — Перемотай, пожалуйста, на вечер пятницы.

Остерманн кивнул. На экране монитора появились сотрудники фирмы, выходившие из своих кабинетов и направлявшиеся к выходу. К половине шестого б ольшая часть коллектива уже разошлась по домам, и через вестибюль проходили лишь отдельные люди.

В комнату вошла Катрин Фахингер, поставила перед Пией чашку кофе и села рядом с ней.

— Спасибо, — сказала Пия, застигнутая врасплох.

— Не стоит благодарности, — отозвалась Катрин, подмигнув ей.

С уходом Франка Бенке и Андреаса Хассе атмосфера в К-2 значительно улучшилась. Традиционно плохое настроение Бенке и его агрессивность, которая в конечном счете переросла в открытую враждебность в отношении Катрин, превратили работу сотрудников в настоящий ад. Вечно больной Хассе был точно так же невыносим.

— Вот Гроссман, — заметил Кем и показал на стойку приемной в правой части экрана. — Наверное, он вошел через боковую дверь и прошел через кухню.

Запись воспроизводилась в ускоренном режиме. До начала восьмого Рольф Гроссман сидел за стойкой, затем пересек вестибюль, чтобы запереть входную дверь. На экране появились две уборщицы, протиравшие пол. Назад Гроссман так и не прошел. Около девяти часов он коротко переговорил с уборщицами, после чего те скрылись в коридоре, за стеклянным лифтом. В течение двух с половиной часов ничего не происходило. Вспышки, видимые через отверстие двери кухни, позволяли предположить, что Гроссман смотрел телевизор.

— Стоп! — внезапно крикнула Пия. — Там кто-то пришел! Перемотай немного назад.

Кай выполнил просьбу Пии и пустил пленку с нормальной скоростью.

— Тейссен! — взволнованно произнесла Пия. На лице Кема появилось озадаченное выражение. — Он не говорил нам, что еще раз приходил в здание фирмы в пятницу вечером…

Она пристально смотрела на экран монитора. Тейссен появился в кадре слева, то есть со стороны подземного гаража. Он зашел за стойку, бросил взгляд на дверь кухни, но Гроссман оттуда не вышел.

— А у этой записи есть звук? — осведомился Кем.

— Да, но микрофоны этих камер не очень чувствительны, — Кай повернул ручку регулятора. — Слова обычного разговора разобрать невозможно.

— Может быть, он ничего не сказал, а только хотел проверить, спит ли Гроссман? — сказала Пия. — Странно. Я бы на его месте рассердилась, если бы застала своего ночного сторожа в кухне.

Тейссен приблизился к лифту и вошел в кабину. Стеклянная капсула бесшумно поднялась вверх, и Тейссен исчез из кадра. Часы показывали 2.54, когда появился Гроссман. Он потянулся, зевнул и поплелся через вестибюль к лестнице.

— На час позже, — констатировал Кем. — Начальник службы безопасности фирмы сказал мне, что он должен был совершать обходы в двенадцать, в два и в четыре часа и регистрировать их в журнале.

Гроссман исчез сначала в левом коридоре, чуть позже в правом. Затем подошел к лестнице. Поднявшись на второй этаж, он оказался за пределами поля видимости камеры. Запись воспроизводилась дальше, ничего не происходило.

— Вы слышали? — Катрин наклонилась вперед. — Вроде был какой-то шум.

Кай перемотал пленку назад и покачал головой, давая понять, что регулятор громкости достиг предела. Но теперь и остальные услышали звуки голоса, затем крик. Часы показывали 3.17. Далее в кадре Гроссман не появлялся.

— Тейссен больше не покидал здание, — размышляла вслух Пия. — И он не хотел, чтобы Гроссман его видел.

— Ты хочешь сказать, это онстолкнул его с лестницы? — спросил Кем, не отрывая глаз от экрана монитора, картинка на котором оставалась неизменной.

— Вполне возможно.

— Сейчас я поставлю пленку с камеры из подземного гаража, — сказал Кай. Прошло несколько минут, пока он нашел место, которое искал. В 23.26 доктор Штефан Тейссен прошел через подземный гараж. Ничего не происходило вплоть до 2.41, когда прямо перед объективом камеры промелькнула фигура.

— А вот и наш друг хомяк, — прокомментировала Пия.

Кай остановил пленку в том месте, где взломщик был отчетливо виден. Они внимательно рассмотрели застывший кадр. Черная одежда, черная маска с прорезью для глаз, черная сумка через плечо.

— У него на руках латексные перчатки, — заметил Кем. Пия перегнулась через стол, сняла телефонную трубку и нажала несколько кнопок короткого набора номера региональной прокуратуры. Похоже, подозрения Хеннинга имели все основания. Вполне вероятно, что смерть Рольфа Гроссмана наступила не вследствие несчастного случая, а в результате убийства. Загадкой оставалось, как и когда Тейссен и взломщик покинули здание, ибо ни через подземный гараж, ни через вестибюль они не проходили.

— Не могли же они раствориться в воздухе, — Кай Остерманн откинулся на спинку стула и положил руки на затылок.

— Что там нужно было взломщику? Чтобы положить хомяка на письменный стол, ему потребовалось бы несколько секунд.

— Хомяк — это след! — сказал Кем. — Почему он не забрал его с собой после того, как дело было сделано?

Пия бросила на него взгляд. В профиль он напоминал ей актера Эрола Сандера[5].

— Он все-таки убил человека, — напомнил коллеге Кай. — По всей вероятности, он находился в крайне возбужденном состоянии.

— А зачем ему вообще было убивать Гроссмана? — спросил Кем.

— Возможно, Гроссман узнал его, — предположил Кай. — Завязалась драка, и он мог упасть вниз.

Пия знала, что Остерманн очень интересуется психологическим аспектом ее расследований. В ноябре прошлого года он подал заявление с просьбой о зачислении на специальные учебные курсы, пользовавшиеся в Федеральном ведомстве уголовной полиции большой популярностью, но ему было отказано вследствие острой нехватки кадров в К-2. Кай не афишировал свое разочарование, и она надеялась, что у него еще будет возможность попасть на эти курсы.

Расследования, которые привели к отстранению от должности Хассе и Бенке, коснулись Пии в гораздо большей степени, нежели она того ожидала. О каждом подозреваемом и о большинстве свидетелей, с которыми ей приходилось иметь дело на протяжении ее профессиональной карьеры, она знала больше, чем о людях, с которыми вместе работала и на которых была вынуждена полагаться в опасных ситуациях. Тогда Пия решила изменить такое положение дел. Она вдруг начала говорить о подробностях своей личной жизни, чего прежде никогда не случалось. Судя по всему, Кем Алтунай должен был хорошо вписаться в их команду, и ее беспокоило, найдет ли с новичком общий язык ее шеф, Оливер фон Боденштайн…

Из состояния задумчивости ее вывели вопросительные взгляды коллег.

— Извините, первый день после отпуска, — смущенно произнесла Пия. — О чем идет речь?

— Кто чем будет заниматься? — повторил Кай. Казалось само собой разумеющимся, что руководство расследованием возьмет на себя Пия, поскольку шеф отсутствовал.

— Мы с Кемом поедем в «ВиндПро» и спросим Тейссена, что он делал ночью в своем кабинете, — приняла решение Кирххоф. — Кай, ты еще раз просмотри записи камер слежения. Катрин, выясни все о «ВиндПро» и покойном. Я не верю, что Тейссен взял его на работу исключительно из гуманных соображений.

Все трое безропотно согласились с таким распределением обязанностей. Раньше в таких случаях всегда возникали дискуссии. Франк Бенке всегда выдвигал принципиальные возражения против предложений и распоряжений Пии, вынуждая тем самым остальных членов команды принимать ту или иную сторону. Долгое время Кай — в силу старой дружбы и совместной службы в спецназе — поддерживал Бенке, а Катрин — из принципа — объединялась с Пией. К счастью, эти времена прошли, и Кирххоф испытала облегчение.

— Приступаем к работе, народ, — сказала она и почувствовала, как у нее поднимается настроение. — Встречаемся здесь в четыре часа.

— Да успокойся ты, — сказала Рики, когда Янис в десятый раз в течение минуты взглянул на свои часы. — Они сейчас приедут.

Она, Ника и еще пара человек из общественного инициативного комитета, которых Янис оповестил заранее, пристроились на деревянном заборе, словно перелетные птицы. Марк сидел на траве и обеими руками гладил собак. Животные принимали ласки с блаженным видом, закрыв глаза. Рядом лежали сделанные из картона плакаты с протестными надписями и графиками, автором которых являлся сам Янис. Предметом его особой гордости был логотип в виде стилизованного изображения Таунуса с ветротурбиной, заключенной в красный кружок — наподобие запрещающего знака.

— Они опаздывают уже на десять минут, — раздраженно бросил Янис и остановился, прервав беспрестанное хождение взад и вперед.

Для телевизионщиков время не играло никакой роли — впрочем, для него теперь тоже. Ибо, когда появится Людвиг Хиртрайтер, он уже будет разглагольствовать перед камерой. Янис заранее подготовил речь. Он обязательно использует этот уникальный шанс и расскажет в телеэфире все, что ему удалось выяснить. Это непременно вызовет скандал, о котором напишут все газеты! Дабы Хиртрайтер и Ко не смогли испортить ему интервью, он тайно позвонил редактору «Гессеншау» и договорился с ним о том, что съемка начнется на полтора часа раньше запланированного времени.

Яркое солнце слепило глаза. По голубому небу плыли редкие безобидные облака. Уже три недели природа демонстрировала все свое великолепие, но Янис не замечал цветущих кустов, распустившихся цветов и сочных изумрудных лугов. Наконец с опозданием в пятнадцать минут на проселочной дороге показался небесно-голубой «комби» Гессенского телевидения. Янис вышел ему навстречу, призывно махая обеими руками. Они могли бы и поторопиться! Воронье гнездо Хиртрайтера находилось всего в паре сотен метров отсюда, за рощицей, и если старик в этот момент случайно выглянул бы в окно, то увидел бы автомобиль и меньше чем через двадцать секунд был бы здесь. Едва сдерживая нетерпение, Теодоракис наблюдал, как из салона не спеша вылезает репортер, а за ним — еще мужчина и женщина. Его так и подмывало броситься к автомобилю и вытащить их оттуда.

— Привет! — крикнул репортер с широкой благодушной улыбкой. — Настоящая идиллия! Просто чудо!

Черт бы ее подрал, эту идиллию, подумал Янис. Лучше пошевеливайся.

— Привет. — Его губы искривила улыбка. — Янис Теодоракис. Мы с вами вчера разговаривали по телефону.

Репортер протянул ему руку, затем вразвалку подошел к Рики, Нике и остальным, которые уже спустились с забора, и с ними тоже обменялся церемонным рукопожатием. Его коллеги тем временем выгружали из багажника аппаратуру. Репортер достал из кармана блокнот и принялся пространно излагать Янису задуманную им концепцию предстоявшей съемки.

— Да, здорово. — Янис не слушал его, лишь кивал и поглядывал в сторону усадьбы Хиртрайтера. Только бы успеть! От внутреннего напряжения сердце гулко билось в его груди.

Наконец подготовительная фаза закончилась. Женщина-оператор пристроила камеру на плече, звукоинженер надел наушники и подсоединил кабели, репортер взял микрофон с логотипом «HR». Освещенность соответствовала требованиям, звук был нормальным. Янис сделал глубокий вдох и ответил на первый вопрос.

Он говорил об осквернении природы, крупномасштабных вырубках лесонасаждений, тайном уничтожении подлежащих охране животных, которых парк ветрогенераторов лишит ареала обитания. К своему немалому облегчению, он ни разу не сбился, хотя его чрезвычайно раздражало то, что репортер постоянно кивал, улыбаясь, и чуть ли не в зубы совал ему микрофон. Наконец-то, наконец-то прозвучал самый важный для Яниса вопрос, ответом на который он мог поставить жирный крест на деятельности «ВиндПро». И в этот момент он увидел, как по склону холма карабкается старый зеленый джип Людвига Хиртрайтера. Время было рассчитано идеально.

Майское солнце смеялось с залитого лучами синего неба, воздух звенел от смеха гостей и благоухал ароматом сирени. Тордис была совершенно очаровательной невестой, а Лоренц — образцовым женихом, будто сошедшим со страницы иллюстрированной книги. И, тем не менее, их вид вызывал у Боденштайна неизбывную грусть. Свадьба сына — отнюдь не рядовое событие. Как часто они с Козимой мечтали о том дне, когда их первенец наденет обручальное кольцо!.. Все оказалось не так, как он себе представлял. Ему казалось, что новобрачные праздновали каждый сам по себе. Оливер стоял, опершись на балюстраду, с бокалом в руке, беседовал, смеялся — и между тем чувствовал себя инородным телом среди своих веселившихся родственников. Жизнь остановилась. Его взгляд был обращен в прошлое. Вопреки опасениям, у Козимы хватило здравого смысла явиться без своего русского, и поэтому у Оливера не было причин уходить раньше времени. Они поговорили, но этот разговор, как и все их разговоры в последние месяцы, был коротким, поверхностным и ограничивался практическими вопросами, касавшимися детей.

Ее измена, обрушившаяся ему на голову, подобно снежной лавине, была для него полной неожиданностью. Оливер оказался совершенно выбитым из колеи. Ради другого мужчины Козима разрушила семью. Боденштайн хорошо помнил пережитые им чувства, когда узнал, что больше не устраивает ее — ни как супруг, ни как мужчина. Отныне он годился лишь на роль няньки для Софии. Долгими ночами это мучило его гораздо больше, нежели мысль о том, что в этот момент Козима предается удовольствиям в объятиях мужчины моложе его на пятнадцать лет.

Боденштайн допил содержимое своего бокала и поморщился. Шампанское сделалось совсем теплым.

— Такой прекрасный день, а на тебе лица нет. — Мать Тордис, ветеринарный врач доктор Инка Хансен, протянула ему бокал с только что налитым в него шампанским. — Разве они не замечательная пара?

— Да, конечно. — Оливер принял из ее руки бокал, а пустой поставил на поднос проходившего мимо официанта. — Мы с тобой смотрелись бы не хуже.

Он мог позволить себе так говорить с ней. Они с Инкой выросли вместе, и хотя между ними никогда ничего не было, одно время Оливер думал, что когда-нибудь женится на ней. Однако это было так давно, что уже не имело никакого значения.

— Да. Но жизнь распорядилась иначе. — Она улыбнулась и чокнулась с ним. — И все же мы с тобой породнились, и меня это радует.

Они выпили по глотку, и вдруг ему пришла в голову мысль — интересно, есть ли у Инки друг?

— Хорошо выглядишь, — сказал он.

— А ты — нет, — парировала Инка, всегда отличавшаяся прямотой.

— Спасибо. Очень любезно с твоей стороны. — Боденштайн через силу улыбнулся.

Они выпили по второму и третьему бокалу шампанского. Козима была на другом конце террасы. До сих пор она не обращала на него особого внимания, но теперь время от времени бросала на них взгляды. Оливер вдруг вспомнил, как она ревновала его к Инке.

Мария-Луиза пригласила гостей к столу, и Боденштайн был рад, что его, как отца жениха, усадили между невестой и ее матерью. Он подвинул Инке стул и рассмеялся ее замечанию. Козима сидела по другую сторону от новобрачных. Когда они случайно встретились взглядами, он улыбнулся ей и тут же повернулся к Инке. У него сразу поднялось настроение и зародилась надежда на то, что душевная рана, которую причинила ему Козима, когда-нибудь затянется.

Пия уступила руль Кему, поскольку ей нужно было сделать несколько звонков. Из соображений экономии полицейские автомобили не были оборудованы переговорными устройствами, и когда она ехала одна, ей приходилось одновременно следить за дорогой и разговаривать по телефону. Порой возникала абсурдная ситуация: ее коллег информировали о разговаривающем по телефону водителе за рулем. Сначала она побеседовала с Крёгером, который сообщил ей, что ни на одной двери здания фирмы «ВиндПро» следы взлома не обнаружены. Либо взломщика впустили, либо у него имелся ключ. Кроме того, с вероятностью, граничащей с уверенностью, можно утверждать, что Гроссман скатился по лестнице с четвертого этажа. В пользу этого свидетельствуют не только и не столько волокна ткани и следы крови на ступеньках лестницы, сколько карманный фонарь Гроссмана, найденный на полу коридора четвертого этажа. Потом она позвонила шефу. Боденштайн тут же ответил, из чего Пия заключила, что церемония бракосочетания уже закончилась. Она вкратце рассказала ему о положении дел.

— К четырем часам он будет в совещательной комнате в К-2, — известила она Кема после завершения разговора.

— У тебя самой все получается очень хорошо, — сказал Алтунай, и в его голосе прозвучали нотки уважения.

— Спасибо. — Она улыбнулась. — Мне до Оливера еще далеко. Он замечательный шеф.

— На меня он тоже произвел хорошее впечатление, — согласился Кем. — Я рад, что меня направили к вам.

— Где ты работал раньше?

— В Оффенбахе. С 2008 года, сначала в С-13, потом в СБ-12, а три года назад перешел в К-2.

Классический путь продвижения по службе: преступления на сексуальной почве, грабежи, убийства. Итак, он достиг высшего уровня — К-2, куда стремятся все сотрудники уголовной полиции.

— Ага, Оффенбах, — Пия подняла брови. — «Киккерс» или «Айнтрахт»?[6]

— Ни то, ни другое, — Кем рассмеялся. — «Гамбург»![7]

— Ну и ладно. Я не болельщица. — Она с любопытством взглянула на него. — А почему ты уехал из Оффенбаха?

— Мой шеф терпеть меня не мог, — чистосердечно признался Кем. — Ему все время казалось, будто я мечу на его место. Иногда это становилось невыносимым, и когда я узнал, что у вас появилась вакансия, тут же подал заявление о переводе.

— Меня это радует. — Пия улыбнулась. — Нам катастрофически не хватает людей. Кай из-за протеза на происшествия выезжать не может, а втроем нам порой приходится нелегко.

По дороге к зданию «ВиндПро» Пия выяснила о новом коллеге еще кое-что. Кем Алтунай родился и вырос в Рюссельсхайме, в настоящее время жил в Дитценбахе, был женат и имел двоих детей — дочь семи лет и сына девяти лет. Его отец и брат работали на заводе «Опель», но он с детства мечтал служить в полиции.

Автомобиль перевалил через железнодорожную колею. Они достигли границы промышленной зоны Келькхайма-Мюнстера, и в скором времени Кем свернул на парковочную площадку перед зданием «ВиндПро». На лестнице уборщица оттирала следы крови. Не подходя к стойке приемной, Пия и Кем поднялись на лифте на четвертый этаж и направились к кабинету Тейссена. Пия прошла дальше и открыла стеклянную дверь в конце коридора.

— Пожарная лестница, — констатировала она.

— Сокращение пути, — добавил Кем. — Должно быть, наш взломщик хорошо здесь ориентировался.

— Возможно, он даже является сотрудником фирмы, и тогда Гроссман знал его, — сказала Пия. — Это значительно сузило бы круг подозреваемых.

Она постучала в дверь кабинета Тейссена. Когда они вошли, глава фирмы поднялся из-за своего теперь уже безупречно чистого стола и застегнул пуговицы пиджака. Пия обошлась без излишних церемоний и сразу перешла к делу.

— Мы просмотрели записи камер слежения, — сказала она. — В пятницу ночью вы находились здесь, в здании. Почему вы не сказали нам об этом?

— Разве я не говорил? — Он наморщил лоб. — Вероятно, от волнения забыл упомянуть об этом. Я пробыл здесь недолго, максимум четверть часа.

— Зачем вы приходили?

— Мне понадобились документы, которые я забыл в кабинете.

— Что за документы?

— Контракт. — В голосе Тейссена не слышалось волнения. — На выходные я ездил в Гамбург, где встречался с заказчиком, для которого мы планируем создать парк ветрогенераторов в акватории Северного моря.

— Вы прошли через подземный гараж. Как и когда вы потом покинули здание?

— Я спустился по пожарной лестнице, и еще до полуночи сидел в автомобиле. Я потому это помню, что слушал по радио новости.

— На какой станции?

— FFH[8]. Я всегда ее слушаю. — У Тейссена между бровей пролегла складка. — Какое это имеет значение?

Пия оставила его вопрос без ответа.

— Войдя в вестибюль, вы подошли к стойке приемной и посмотрели на дверь кухни. Позже, вместо того чтобы воспользоваться лифтом, спустились по пожарной лестнице. Почему?

— Почему — что? Я не понимаю…

— Почему вы не хотели, чтобы господин Гроссман видел вас?

— Я просто не хотел будить его.

— Вы не хотели будить своего ночного сторожа! — Пия насмешливо фыркнула. Симпатия, которой она прониклась к Тейссену в начале их знакомства, растаяла, как снег на солнце. — Было бы логично, если вы рассердились бы, обнаружив, что ваш ночной сторож спит на работе.

Судя по всему, Штефану Тейссену эта тема была неприятна, но он не принадлежал к категории людей, которые избегают неприятных тем.

— Понимаю, вам это кажется странным, — сказал он. — Мне было нужно, чтобы Рольф меня не заметил. Я очень спешил и боялся, что он меня задержит.

Такой ответ не удовлетворил Пию, но она ничего не сказала. Поведение Тейссена представлялось ей подозрительным. Она вспомнила слова секретарши, которая сказала, что не понимает, почему Гроссману сходили с рук все его дурацкие проделки, пусть даже он и был школьным другом главы фирмы.

— Куда вы отправились отсюда? — спросила Кирххоф.

— Домой.

— И никуда не заезжали?

Во взгляде Тейссена сквозило недоумение.

— Почему вы задаете все эти вопросы?

Это был не ответ, но она еще сегодня проверит его алиби. И если его не окажется, у него возникнет серьезная проблема.

— В ночь с пятницы на субботу погиб ваш ночной сторож, — напомнила она ему. — Кто-то положил на ваш письменный стол мертвого хомяка. Если это сделали не вы сами, значит, в здании находился кто-то еще, возможно, взломщик.

Тейссен скрестил руки на груди и внимательно посмотрел на нее.

— Взломщик? Здесь?

— Да. Должен же был хомяк каким-то образом оказаться на вашем столе. — Пия склонила голову набок. — Или мертвые зверьки на столах у вас в порядке вещей?

Тейссен молча отвел взгляд в сторону, оставив без ответа ее саркастический вопрос. Интересно, что он думал по поводу хомяка?

— Наши коллеги не нашли ни на одной из дверей здания следов взлома. Должно быть, тот, кто находился в здании, имел в своем распоряжении ключ.

На несколько секунд Штефан Тейссен задумался и потом энергично покачал головой.

— Нет, — произнес он с уверенностью. — Этого не может быть. Я знаю каждого, кто имеет ключи от дверей здания. И ни один из них не способен убить человека! Нет, нет, это невозможно.

Пия встретилась взглядом с Кемом. Неужели Тейссен не знал, с какой неприязнью относились к его старому другу сотрудники «ВиндПро»? Или он не хотел этого знать?

— Что здесь происходит? — Людвиг Хиртрайтер захлопнул дверцу своего внедорожника и направился через луг к Янису с репортером. — Мы же договорились на 16.30!

Телевизионщики уже собрали аппаратуру и теперь загружали ее в багажник своего «комби». По проселочной дороге ползли несколько автомобилей, оставляя за собой клубы пыли. Вновь прибывшие члены общественного инициативного комитета припарковались у края луга, заросшего одуванчиками, и разворачивали привезенные с собой транспаранты.

— Мне может кто-нибудь объяснить, что все это означает? — Хиртрайтер развел руками и гневно уставился на Яниса. Прежде чем тот успел что-либо ответить, подбежавшая Рики встала между ними и положила ладонь на руку Хиртрайтера.

— Мы не смогли дозвониться до вас по мобильнику. — Она одарила его ласковой улыбкой, перед которой способны устоять лишь очень немногие мужчины. — Совсем недавно интервью было перенесено на более раннее время, и поэтому…

Похоже, Хиртрайтер обладал иммунитетом к обаянию Рики.

— Что за ерунда! — оборвал он женщину на полуслове и стряхнул ее ладонь со своей руки. — Я живу в пяти минутах ходьбы. Тебе всего-то нужно было послать своего маленького прыщавого адъютанта предупредить меня.

Марк пропустил оскорбление в свой адрес мимо ушей. Он стоял чуть в стороне, держа на поводке, для пущей предосторожности, собаку Рики, поскольку она не выносила охотничью собаку Хиртрайтера, сидевшую на заднем сиденье джипа.

— Давайте произведем съемку еще раз, — обратился он к репортеру, который стоял с улыбкой сожаления на лице. Сюжет должен был выйти в эфир сегодня вечером, а до этого отснятый материал нужно было еще обработать и смонтировать.

— Я ведь не знаю, что сказал этот парень! — басил Хиртрайтер. Он показал пальцем на припаркованные автомобили. — Члены нашего комитета только еще подъезжают, мы хотим продемонстрировать, как много людей поддерживают наши усилия. Поэтому в том, что вы сняли, нет никакого смысла.

— Мне действительно очень жаль. — Репортер беспомощно пожал плечами. — Господин Теодоракис попросил перенести съемку на полтора часа раньше. Я не знал, что это не согласовано с другими членами комитета.

— Что ты наделал! — Хиртрайтер расхаживал взад и вперед, потрясая кулаками. — Как тебе пришло это в голову? Собственно говоря, кем ты себя воображаешь?

Огромный, ростом метр девяносто, с обветренным лицом и гривой седых волос до плеч, он производил сильное впечатление, а гнев придавал ему весьма угрожающий вид. Сзади него собралась группа его соратников, которые тоже были отнюдь не в восторге от того, что съемка началась раньше времени.

— Я сказал все, что нужно, — оправдывался Янис. Он стоял, засунув руки в карманы джинсов, и старался не показывать своего удовлетворения. — Не беспокойся.

—  Я беспокоюсь, когда хочу! — прорычал Хиртрайтер. Его лицо налилось кровью. — Ты никогда ни с кем не советуешься! Я сыт твоими эгоистическими выходками, как и все собравшиеся здесь! Мы десять раз обговаривали время съемки, а ты перенес его по своему усмотрению!

Наблюдая за столь опасным развитием событий, репортер втянул голову в плечи. По его лицу было видно, что он хочет как можно быстрее убраться отсюда, но путь к автомобилю ему преграждали три десятка человек с мрачными лицами.

— Доставайте вашу камеру из багажника и несите опять сюда! — крикнул ему Хиртрайтер.

— У нас нет времени, — мужественно возразил репортер. — Если вы хотите, чтобы этот сюжет вышел сегодня вечером в эфир, нам нужно срочно ехать, чтобы успеть поработать над ним. Репортаж получится классным, обещаю вам.

Хороший аргумент, подумал Янис. Разумеется, Хиртрайтер и все остальные хотели, чтобы репортаж показали в тот же вечер. Это имело большое значение, поскольку через день должно было состояться заседание комитета. В конце концов толпа неохотно расступилась. Репортер поспешил к своему автомобилю и нырнул в салон, где его уже ждали коллеги, успевшие завести двигатель — как при ограблении банка.

— Итак, — обратился Людвиг Хиртрайтер к Янису тоном, не сулившим ничего хорошего. — Мелкий, тщеславный интриган, объясни-ка нам, что ты задумал. Все мы здесь преследуем одну общую цель. У нас демократия, и мы приняли совместное решение. Нельзя допускать, чтобы один постоянно шел наперекор воле всех остальных.

Теодоракис лишь ухмылялся. Он получил в свое распоряжение трибуну и был более чем доволен. Оскорбления Хиртрайтера отскакивали от него, как капли дождя от плаща из водоотталкивающей ткани.

— Что тебе, собственно, нужно? — спросил он. — Я привел цифры, факты и доказательства мошенничества. Без меня вы все еще стояли бы на рынках с плакатами и шумели по поводу вырубки пары деревьев.

— Осторожней, дружище, — злобно проскрежетал Хиртрайтер. — Следи за словами, или я за себя не ручаюсь.

— Людвиг, — заговорила примирительным тоном Рики. — В самом деле, Янис дал прекрасное интервью, ты останешься доволен.

— Придержи язык, ты, глупая гусыня! — Хиртхайтер бросил на нее полный презрения взгляд. — Ты ничего не смыслишь и болтаешь то, что внушил тебе этот парень.

Улыбка застыла на лице Рики. Откровенно уязвленная, она молчала. Янис был взбешен. На каком основании этот старый деспот считает его безмозглым юнцом?

— Вы двое погубили всё своим болезненным тщеславием, — продолжал Хиртрайтер с сарказмом. — Успех нашего дела зависит от понимания, объективности и тонкого чутья. Нельзя только полемизировать и разводить демагогию, нужно еще и соображать.

Резким движением он повернулся и пошел прочь.

— По крайней мере, я говорю то, что знаю, и не утаиваю важную информацию, как ты! — крикнул ему вслед Янис. — Почему ты до сих пор никому не рассказал, сколько денег предложила тебе «ВиндПро» за луг?

Людвиг Хиртрайтер остановился и обернулся. Остальные члены общественного инициативного комитета удивленно переглянулись и заговорили вполголоса.

— Подумать только! — Янис злорадно улыбнулся. — Никакая свинья не поверит, что ты, получив такие деньги, будешь действительно выступать против парка ветротурбин!

— Что ты хочешь этим сказать? — Хиртрайтер пошел на него, словно разъяренный бык, с побагровевшим лицом и сжатыми кулаками.

— Что ты продашься. И именно за…

Он не успел закончить фразу, поскольку Людвиг своей ладонью размером с хорошую сковородку отвесил ему звонкую пощечину. Янис покачнулся и упал, но тут же вскочил на ноги и бросился на Хиртрайтера. На помощь ему пришла Рики, и началась потасовка. Среди присутствующих, растерянно наблюдавших за происходящим, лишь трое сохранили присутствие духа и кинулись разнимать дерущихся.

— Мерзкий негодяй! — ревел взбешенный Людвиг. — Ты все погубил, вместе со своей… бабой!

— Ну, ну, успокойся, — пытался урезонить его один из мужчин, но все было напрасно. Хиртрайтер вырвался и побежал к своему автомобилю. Двое последовали за ним, другие в нерешительности остались на месте.

— Черт бы тебя подрал, — пробормотал Янис, потирая щеку. Потрясенная Рики всхлипывала. Марк подошел к ней с собакой на поводке.

— Никак не могу понять, чтоэтот Людвиг имеет против нас. — Она посмотрела на Марка заплаканными глазами. — Мы делаем гораздо больше многих других, а он вечно к нам придирается.

— Не сердись на него, — робко произнес Марк. — Он просто старый, тупой засранец.

По лицу Рики скользнула улыбка.

— Ты прав. — Она вытерла тыльной стороной ладони слезы и решительно расправила плечи. — Старый, тупой засранец. Именно так.

Начальник службы безопасности «ВиндПро», по совместительству пресс-секретарь и руководитель службы маркетинга, оказался чрезвычайно обходительным человеком. Он с готовностью предоставил Пии и Кему план системы защиты здания от несанкционированного проникновения и принес регистрационную папку с расписками сотрудников, подтверждавших получение ими ключей. Ключи от входной двери имелись у Тейссена, его супруги, финансового директора, начальников отделов сбыта, кадров, контроля качества, технического, юридического и проектного отделов, а также у ночного сторожа. И, разумеется, у самого начальника службы безопасности. Итак, двенадцать подозреваемых. Пия пролистала содержимое папки, обращая внимание на имена, затем перевернула закладку и обнаружила другие расписки с более ранними датами.

— Что это такое? — спросила она.

— Это… — Начальник службы безопасности провел ладонью по наголо бритому черепу. — Видите ли, наша система безопасности несколько старомодна. Мы пользуемся только обычными ключами — никаких электронных замков и карт с чипами. Планируется переоборудование, но пока дело до этого не дошло. Кое-кто из уволившихся сотрудников не сдал свои ключи.

— Вот как? — Пия с удивлением взглянула на него. — И сколько же таких сотрудников?

Начальник службы безопасности нервно кашлянул.

— Это было еще до меня.

— Но если все те, чьи расписки все еще находятся в регистрационной папке, имеют в своем распоряжении ключи, значит, всего их восемь…

— Девять, — поправил Пию Кем, который вместе с ней считал расписки с неподвижным лицом, заглядывая ей через плечо.

— Замечательно, — с сарказмом произнесла Пия. — Вы хотите что-нибудь еще сказать нам?

— Да-да… конечно. Я… ах, ну да. Совсем забыл.

Похоже, забывчивость была в этой фирме в порядке вещей. Ночной сторож отправился на заправочную станцию за шнапсом и забыл свой ключ. Тейссен забыл, что он находился в здании в ночь убийства. Начальник службы безопасности забыл сообщить важные факты сотрудникам уголовной полиции.

— У вас есть копировальный аппарат? — спросила Пия, поднявшись со стула.

— Да, вон там, на буфете.

— Давай я все сделаю, — сказал Кем, и она передала ему папку.

Начальник службы безопасности с отрешенным видом теребил свою козлиную бородку и мочки ушей. На лысине блестели капельки пота.

— Расскажите мне о «ВиндПро», — попросила Пия.

— Что именно вы хотите знать?

— Чем занимается фирма, как у вас идут дела.

— Мы проектируем и возводим ветрогенераторы по всей Германии, в Европе и иногда даже за пределами Европы, — не без гордости заявил начальник службы безопасности, войдя в не менее привычную для себя роль пресс-секретаря. — Кроме того, мы осуществляем финансирование либо через посредство крупных инвесторов, либо путем проектного финансирования, с помощью закрытого фонда. Заказчик поручает нам создать парк ветрогенераторов, и мы его создаем: ищем подходящее место, проводим экспертизу, получаем разрешение, проектируем, возводим установки. Во всех областях мы сотрудничаем только с лучшими специалистами и пользуемся в своей отрасли прекрасной репутацией.

«Мы». Начальник службы безопасности и пресс-секретарь в одном лице целиком и полностью отождествлял себя со своим работодателем.

— Как вы думаете, что могло побудить кого-то проникнуть в здание фирмы? — спросила Пия, чем вновь привела его в состояние замешательства.

— Честное слово, даже не представляю, — ответил он, пожав плечами. — Насколько мне известно, крупные суммы денег здесь не хранятся, а наше ноу-хау не представляет особой тайны и вряд ли способно вызывать большой интерес у конкурентов.

— А вы не знаете, не уволился ли кто-нибудь из сотрудников, не сдавших ключи, в результате конфликта? — поинтересовался Кем, оторвавшись от копировального аппарата.

Последовала пауза.

— Про одного знаю точно, что он ушел со скандалом, хотя лично знаком с ним не был. Как раз в прошлом месяце он опять доставил нам массу неприятностей, организовав протесты против парка ветрогенераторов в Таунусе, который в скором времени должен быть там создан. Его зовут Янис Теодоракис. И после увольнения он свой ключ не сдал.

Марк лежал на кровати. Он выключил звук телевизора и рассматривал фотографию Рики на своем мобильном телефоне. Как ему было жалко ее сегодня вечером! Что нашло на старика Хиртрайтера? Отнеся плакаты и транспаранты, они зашли в пиццерию в Кенигштайне вместе с несколькими другими членами общественного инициативного комитета. Разумеется, главной темой были пощечина и два миллиона евро, которые должен был получить Хиртрайтер за свой луг. Янис разговаривал почти исключительно с Никой. Ревновать к ней было глупо, это он понимал, но у него сложилось впечатление, что она чувствует себя чужой в этой семье.

Марк был настолько погружен в свои мысли, что не услышал звука шагов на лестнице. Неожиданно в дверях появился отец. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

— Звонил твой учитель. Ты сегодня опять не был в школе. Почему?

Марк сложил телефон и лежал, не говоря ни слова. Что он должен был говорить? Его предкам было безразлично все, что бы он ни сказал.

— Выключи ящик и смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

Марк выключил телевизор и подчеркнуто медленно сел на кровати. Раньше вспышки отцовского гнева вызывали у него страх, но те времена, когда он был жалким, пугливым обывателем, давно прошли.

— Итак, почему ты постоянно прогуливаешь занятия? Кстати, где ты проводишь время?

Марк пожал плечами, продолжая молчать.

Все-таки странно, что родители начинают реально обращать на тебя внимание только тогда, когда ты занимаешься чем-то запретным. Раньше его хорошие школьные оценки удостаивались лишь их одобрительных кивков. В течение четырех лет, проведенных им в интернате, они звонили ему не чаще двух раз в неделю. Даже в плохие временаон был им в тягость и чувствовал это. Они почти не уделяли ему внимания и не занимались им. Теперь же им вдруг взбрело в голову стать заботливыми, образцовыми родителями. Но они задавали все эти глупые вопросы исключительно для проформы, и в действительности он, как и прежде, не вызывал у них ни малейшего интереса. У отца голова была занята только его работой, у матери — антиквариатом, женским клубом и шопингом.

— Я жду какого-нибудь умного ответа, — произнес отец, и в его голосе отчетливо прозвучала угроза. — У тебя ровно тридцать секунд. Потом ты можешь пожалеть о своем молчании.

— А, ну да… И что же ты со мной сделаешь? — Марк поднял голову и спокойно посмотрел отцу в глаза. — Выпорешь? Посадишь под домашний арест? Или выбросишь в окно мой компьютер?

Ему было совершенно все равно, что скажет или сделает отец. Если бы ему было куда деться, он ни за что не остался бы жить здесь. В карманных деньгах он не нуждался, поскольку Рики платила ему за работу в приюте для животных.

— Своим упрямством ты испортишь себе жизнь, — пророческим тоном произнес отец. — Если так будет продолжаться и дальше, ты останешься на второй год. Тебя выгонят из школы. Ты останешься без аттестата. Возможно, сейчас тебя это не волнует, но через пару лет ты поймешь, какую глупость совершил.

И так далее, все в том же духе, словно заезженная пластинка. Как же это действовало на нервы!

— Завтра я пойду в школу, — пробурчал Марк.

У него зарябило в левом глазу. Так происходило всегда, когда он испытывал стресс. Сначала яркие вспышки, затем зигзагообразные линии с пестро окрашенными шариками, которые расширялись до такой степени, что он почти переставал видеть. Одновременно сужалось поле зрения, превращаясь в туннель, и после этого в затылке возникала резкая боль, постепенно смещавшаяся вперед. Иногда это проходило быстро, иногда длилось несколько дней. Марк зажмурил глаза и принялся массировать основание носа большим и указательным пальцами.

— Что с тобой? — поинтересовался отец. — Марк, что у тебя случилось?

Он почувствовал, как на его плечо легла рука, и тут же раздраженно стряхнул ее резким движением. Любое прикосновение к телу усиливало боль.

— Ничего. Уйди, пожалуйста, — сказал он и открыл глаза, но даже тусклый свет оказался невыносимым.

Послышался звук удалявшихся шагов, захлопнулась дверь. Марк выдвинул ящик ночного столика и нашел ощупью таблетки. Если он принимал их вовремя, они хорошо помогали. Их дала ему Рики. Он проглотил две таблетки, запил их выдохшейся «колой», лег и закрыл глаза. Рики… Как она сейчас?

Ночь опустилась над лесом, словно занавес из темного бархата. Сиял серебристый полумесяц, засверкали первые звезды. Людвиг Хиртрайтер обратил взгляд на запад, где небо все еще было окрашено оранжевым светом. Здесь, у подножия Таунуса, ночи уже давно не были такими темными, как в его детстве. Раскинувшийся неподалеку крупный город, промышленная зона бывшей компании «Хёхст»[9]и огромный, неутомимый аэропорт превращали своими яркими огнями ночь в день. Хиртрайтер вздохнул и немного поерзал на скамье низкой охотничьей вышки, пока не нашел более или менее удобное положение. Он пощупал винтовку с оптическим прицелом, которая стояла рядом, прислоненная к невысокой стенке. Справа от него уютно устроился Телль, свернувшись в клубок. Сквозь спальный мешок Людвиг ощущал тепло собачьего тела. Слева от него стояли термос с горячим чаем и пластиковый контейнер с бутербродами. Он собирался нести вахту всю ночь, дабы никому из этих бандитов не пришло в голову тайком огородить участок и утром продолжить вырубку деревьев. Он провел в лесу уже много ночей. После того как два года назад умерла Эльфи, у него не осталось веских причин для того, чтобы непременно ночевать дома.

Эльфи. Людвиг тосковал по ней каждую минуту своей жизни. Он тосковал по их задушевным беседам, по ее мудрым советам, их любви, которую он пронес через все пятьдесят восемь лет их знакомства. Рак подступал к ней дважды, и дважды отступал — но так только казалось. В действительности он проник в лимфатические узлы, спинной мозг и в конце концов поразил весь организм. Каким мужеством она обладала! Стойко, без единой жалобы, переносила болезненные, унизительные процедуры химиотерапии и даже находила в себе силы шутить по поводу выпадавших волос. Она молчала и тогда, когда уже не могла есть из-за отслоения слизистой оболочки рта. Эльфи боролась за свою жизнь, словно львица.

После изнурительного курса лечения она вроде бы пошла на поправку. Во время краткосрочного периода обманчивого улучшения состояния они предприняли последнее путешествие — на ее родину, в Верхнюю Баварию, которую она покинула из-за любви к нему. Они отправились в Карвендель, и, казалось, оба предчувствовали, что это их последняя совместная прогулка. На глаза у Людвига Хиртрайтера навернулись слезы. Спустя всего три недели он похоронил Эльфи. Оба его сына и дочь стояли рядом с ним, но они едва перемолвились, столь глубока была разделявшая их пропасть. Возможно, следовало воспользоваться случаем и помириться с ними, но из-за невыносимой душевной боли ему было не до этого. Теперь мириться было поздно. Слишком много недобрых слов сказали они друг другу, и их уже нельзя было вернуть назад. Людвиг был одинок, и таковым ему суждено было оставаться до конца своих дней.

Он сидел неподвижно и вслушивался в тишину леса. Легкий ветерок шевелил верхушки деревьев. До его слуха доносился слабый шелест листьев. Пахло ясменником и черемшой. Время от времени раздавался крик сыча. Барсучиха вывела своих детенышей на бледную лунную дорожку, пересекавшую поляну. Где-то в подлеске возился красный дикий кабан. Привычные, родные звуки и запахи, бальзам на его душевные раны.

Ему вспомнились события прошедшего вечера. Гнев на Яниса еще не утих. С самого начала этот парень вызывал у него подозрение. Хотя он и сделал многое в пользу общего дела, его мотивы представлялись эгоистичными, а одержимость, отчетливо прослеживавшаяся во всех предпринимавшихся им действиях, казалась просто опасной. Каким образом он узнал о предложении «ВиндПро»? Не поддерживает ли он связи с фирмой, на которую раньше работал? Конечно, ему нужно было самому рассказать о предложении, но он думал, что в этом нет необходимости. Кроме того, Людвиг опасался, что столь невероятная сумма может посеять недоверие и внести раскол в ряды членов комитета. Именно это и произошло сегодня вечером. Хиртрайтер сожалел о том, что прилюдно дал оплеуху Янису. Ему не следовало реагировать так бурно, но от ярости он потерял контроль над собой. И еще эта глупая баба набросилась на него! Он был несправедлив к Рики и понимал это, но ничего не мог с собой поделать. Причина его тайной неприязни к ней заключалась в том, что она предоставила Фрауке не только работу, но и кров. Если бы не Рики, сегодня Фрауке жила бы с ним, в усадьбе…

Телль вздрогнул и тихо зарычал во сне. Хиртрайтер протянул руку и погладил его жесткую шерсть.

— Все они понимают нас неправильно, — тихо произнес он, и Телль поднял уши.

В принципе, Людвиг ничего не имел бы против парка ветрогенераторов, если бы это место подходило для него. Но, как показали результаты двух независимых экспертиз, оно для него не подходило. Деревья вырубили бы в целях извлечения коммерческой выгоды, а лопасти ветротурбин отказались бы вращаться. Хиртрайтер познакомился с разряженными молодчиками из этой фирмы и видел, с каким легкомыслием они распоряжались деньгами, которые, по сути дела, принадлежали налогоплательщикам. За короткое время они подняли цену за Поповский луг до трех миллионов. По иронии судьбы, именно своим нежеланием продавать луг Хиртрайтер мог подрезать крылья ветротурбинам. И он сделает это. Что бы ни думали о нем люди, Тейссен и Кº получат Поповский луг только через его труп.

Зевая, Пия засунула в стоявшую в ванной стиральную машину последнюю порцию грязного белья. После сорока часов, проведенных без сна, она чувствовала себя совершенно разбитой, но ее голова продолжала работать в прежнем ритме, не желая успокаиваться. Через приоткрытую дверь спальни она услышала тихий храп Кристофа и позавидовала его способности моментально засыпать в любых условиях и при любых обстоятельствах. Пия аккуратно закрыла дверь ванной, чтобы его не разбудил шум стиральной машины, и вернулась в гостиную, где без звука работал телевизор. Она попыталась смотреть фильм, но одолевавшие ее мысли не позволяли следить за сюжетом.

Штефан Тейссен вызывал очень серьезные подозрения, и поэтому в разговоре с ним Кирххоф умолчала о деталях проникновения в здание неизвестного и гибели Гроссмана, которые ей удалось выяснить. Почему он лгал ей? Неужели он не понимал, что в самом ближайшем будущем она узнает правду? Его алиби было крайне сомнительным, поскольку кроме жены никто не мог подтвердить, что в двадцать минут первого ночи он действительно находился дома…

Пия взяла пульт телевизора и, продолжая зевать, принялась переключать каналы. Неожиданно она застыла в изумлении, увидев на экране знакомые очертания здания фирмы «ВиндПро», и тут же включила звук. Однако в комментариях речь шла не о трупе, а о парке ветрогенераторов, который предполагалось создать неподалеку от Эпштайна. В кадре появился темноволосый мужчина. Он стоял посреди луга, а сзади него тесной группой держались несколько человек с транспарантами.

— Экспертизы в отношении силы и направления ветра были настоящим фарсом, о чем свидетельствуют результаты двух независимых экспертиз, проведенных по нашей инициативе, — говорил мужчина деловитым тоном. — Но это никого не интересует. Как никого не интересует и тот факт, что при осуществлении этого безумного проекта на местности, которая до недавнего времени находилась под защитой природоохранного ведомства, предполагается уничтожить ценные лесонасаждения. Их ничуть не смущает то, что они собираются уничтожить популяцию полевых хомяков, тоже находящихся под защитой природоохранного ведомства, лишь бы получить разрешение на проведение строительных работ…

На экране появилось его имя, и Пия вскочила с дивана, словно укушенная тарантулом. Она бросилась в кухню, отсоединила мобильный телефон от зарядного устройства и набрала номер. Тейссен опять солгал ей! Сгорая от любопытства, Кирххоф вернулась в гостиную, чтобы досмотреть передачу, не дожидаясь, пока шеф на противоположном конце возьмет трубку.

Сентябрь 1997 года

Их первая встреча. Не на прошлой неделе, как ей казалось, а двенадцать лет назад.

Во время празднования годовщины Немецкого геофизического общества ей вручили премию Карла Цепица, присуждаемую молодым ученым за выдающиеся достижения. Одновременно с этим она узнала, что ей предоставлен желанный грант Немецкого федерального фонда охраны окружающей среды. Гордая и безмерно счастливая, она была опьянена этими успехами, которых добилась самостоятельно, без чьего-либо участия.

Все находившиеся среди публики корифеи поднялись со своих мест и сердечно приветствовали ее аплодисментами. Она испытала сказочное чувство. Чуть позже, в баре, к ней вдруг подошел мужчина.

— Вы прямо вся светитесь, — сказал он ей, улыбнувшись несколько надменной улыбкой. — Поздравляю вас с успехом!

Высокомерный идиот, — подумала она, и только после этого внимательно рассмотрела его. Что-то в нем сразу пленило ее. Что именно? Его чуть небрежная, гордая осанка? Глубоко посаженные голубые глаза? Чувственный рот, придававший пикантность его весьма примечательному лицу с выдающимся подбородком? Вообще-то слово «чувственный» отсутствовало в ее лексиконе. Что с ней случилось? Она была ученой, наделенной аналитическим умом, и никогда не проявляла романтических настроений. До сих пор мужчинам в ее жизни отводилось совсем немного места. Любовь с первого взгляда она считала сказками. Но в ту самую секунду, когда их глаза встретились, именно это с ней и произошло. Она почувствовала слабость, и у нее подогнулись колени.

— А вы не хотите защитить диссертацию у нас? — спросил он. — Ваши сегодняшние успехи послужили бы для этого хорошей основой.

— Где это — у вас? — поинтересовалась она с вымученной улыбкой.

— О, извините. Меня зовут Дирк Айзенхут, я работаю в Немецком климатологическом институте.

У нее от изумления открылся рот. Как она могла не узнать его! Он отнесся к этому с юмором.

— Вам придется переехать из Ватерканта. Но вы об этом наверняка не пожалеете.

К ней вернулось самообладание.

— Я уже побывала за Полярным кругом, в Швабской Юре[10] , и плавала на корабле по Южной Атлантике. Ради интересной работы я поеду куда угодно.

И, добавила она мысленно, за таким шефом, как ты, я готова отправиться хоть на Луну. Она по уши влюбилась в Дирка Айзенхута меньше чем за десять секунд.

Вторник, 12 мая 2009 года

Кофе был горячим и горьким — то, что надо для поддержания тонуса. От двух кусков сахара, которые он обычно клал в кофе, Боденштайн отказался, поскольку после вчерашнего банкета принял решение сбросить как минимум десять килограммов. Без борьбы он перед ожирением ни за что не капитулирует. Поскольку Оливер отличался леностью, ему было легче сократить рацион питания, нежели бегать по лесу или — хуже того — ходить в один из этих ужасных фитнес-центров. Висевшие над дверью часы показывали половину седьмого, когда его отец вошел в кухню. С тех пор как младший брат Боденштайна, Квентин, взял на себя заботы об усадьбе и конюшне, отцу уже не нужно было задавать корм лошадям по утрам, но он не смог отказаться от привычки подниматься с первыми петухами.

— Кофе? — спросил Боденштайн, и отец утвердительно кивнул. За последние месяцы совместный завтрак стал для них своего рода ритуалом. Поскольку ни один из них не был по натуре болтлив, он носил, по большей части, созерцательный характер и служил хорошим началом новому дню.

— Какие у тебя планы на сегодня? — спросил Оливер скорее из вежливости, нежели из интереса.

— Я должен съездить в Эльхальтен, помочь Людвигу, — ответил отец. — Мы хотим до собрания общественности, которое состоится завтра вечером, воспрепятствовать вырубке деревьев и будем дежурить. Он ночью, я днем.

— Что это за собрание? — удивленно переспросил Боденштайн.

— Мы с твоей матерью вступили в общественный инициативный комитет. Ты наверняка слышал: «Нет ветрякам в Таунусе».

Оливер с завистью смотрел, как отец насыпает три ложки сахара в кофе. На завтрак тот съедал бутерброд с толстым слоем масла и жирного сыра, на обед позволял себе пирог, а за ужином выпивал бутылку вина, и за последние двадцать лет не прибавил ни грамма веса. Это было несправедливо. Разве у пожилых людей не замедлен обмен веществ?

— Тебе следует читать местную прессу, а не только полицейские отчеты. — Старый граф усмехнулся.

— Да я читаю, — сказал главный комиссар. Он взял ломтик черного хлеба, тонко намазал его домашним сыром и, вонзив в него зубы, почувствовал себя настоящим героем.

— Завтра вечером в городе Эпштайн, в концертном зале «Даттенбаххалле», состоится собрание общественности. Приглашаются все желающие. — Отец кивнул в сторону висевшей на стене доски для ключей: — Видишь желтый листок бумаги? Это приглашение. Будут присутствовать представители министерства охраны окружающей среды и фирмы, которая собирается создавать парк ветрогенераторов. Ну и, естественно, мы, члены комитета.

— И вы всерьез рассчитываете помешать созданию парка? — спросил Боденштайн. Он поднялся со стула, снял с гвоздика листок и пробежал его глазами без особого интереса.

— У нас есть проверенные сведения, что выдача разрешения на строительство была осуществлена с нарушением закона. Эта фирма — лидер в своей отрасли. Они уродуют своими чудовищными установками ландшафты по всему миру — например, на средиземноморском побережье Испании.

— Понятно. Теперь они намереваются изуродовать прекрасный Таунус в районе Эльхальтена. — Оливер нашел новое увлечение отца забавным. Тот всегда был большим оригиналом. По всей вероятности, в этот комитет его заманил старый друг Людвиг. Как-никак: его отец был графом, а это весьма солидная вывеска для любого общественного движения.

— Помимо того, что ветротурбины изуродуют местность, на этом месте они будут совершенно бесполезны. Это подтвердили результаты нескольких экспертиз.

— А зачем фирме нужно возводить нерентабельный объект? — Боденштайн проглотил последний кусок черного хлеба. Его мысли вернулись к вчерашнему свадебному банкету, с которого он ушел после звонка Пии.

— Ради денег, зачем же еще?

— Каким это образом? — изумился Боденштайн.

— Создав парк, они заработают хорошие деньги. Город, округ, земля, государство привлекут налоговые отчисления, «ВиндПро» учредит фонд финансирования и…

— Прошу прощения, — перебил Боденштайн отца. — Кто учредит фонд?

— Фирма, которая собирается создавать парк. Она называется «ВиндПро» и базируется в Келькхайме.

— Вот это совпадение!

— Что за совпадение? — Граф Боденштайн в недоумении наморщил лоб.

— Вчера мы… — начал было Оливер и тут же осекся.

Ему пришло в голову, что отец принадлежит к широкому кругу подозреваемых. Мертвый хомяк на столе главы «ВиндПро» явственно указывал на причастность к преступлению противников парка ветрогенераторов. Вчера поздно вечером ему позвонила Пия и рассказала о передаче, посвященной протестам против планов создания в Таунусе парка ветрогенераторов, которую она только что увидела по телевизору. По словам представителя общественного инициативного комитета, в результате создания парка будет уничтожена находящаяся под защитой популяция полевых хомяков.

— Ты знаешь человека, который вчера дал интервью телевидению? — спросил Оливер.

— Разумеется. Это был Янис. А почему ты спрашиваешь?

— Просто так. Я вчера случайно увидел этот репортаж. — Это было не совсем так, но он не хотел пробуждать у отца какие-либо подозрения. — А какое отношение к этому имеет твой друг Людвиг?

— Он и основал комитет, — ответил граф Боденштайн. — И теперь от него зависит все, поскольку ему принадлежит луг, на котором планируется создать парк. «ВиндПро» предложила ему огромную сумму, но он отклонил предложение. По географическим соображениям никакое другое место для этого строительства не подходит.

На морщинистом лице графа мелькнула мрачная усмешка.

— Завтра вечером нам придется нелегко! — Он бросил взгляд на настенные часы и встал со стула. — Мне уже пора. Я обещал Людвигу, что приеду в семь часов.

— Папа, — сказал Боденштайн, — вчера в здании фирмы «ВиндПро» обнаружили труп.

Старый граф застыл на месте. Выражение его лица не изменилось, но в глазах сверкнули огоньки.

— В самом деле? Случайно, не Тейссена?

— Это не шутка, папа. По всей вероятности, человек убит, и есть свидетельства… — Он запнулся и после секундного размышления решил сказать правду. — Надеюсь, это останется между нами. Есть свидетельства того, что преступник принадлежит к противникам парка.

— Это ерунда, Оливер. Все мы добропорядочные граждане, а не убийцы. Я должен идти, увидимся вечером.

Он вышел из кухни. Боденштайн-младший сложил желтый листок пополам и сунул в карман. Судя по всему, отец относился к этой деятельности вполне серьезно. Возможно, она внушала ему иллюзию нужности, востребованности. Оливер ничего не имел бы против подобного увлечения, если бы в рядах противников создания парка ветрогенераторов не было людей, для которых человеческая жизнь не представляла никакой ценности.

— Ты не посмеешь! — Государственный секретарь гессенского министерства охраны окружающей среды смотрел на Яниса, кипя от злости. — Ты торжественно обещал мне, что мое имя упоминаться не будет!

— Мне очень жаль, Ахим, — произнес Янис без тени сожаления на лице. — Но ничего не поделаешь. Мне нужно каким-то образом подтвердить достоверность информации, иначе они исказят смысл моих слов.

У Ахима Вальдхаузена судорожно дернулся кадык. Они сидели в его неприметном серебристом «Фольксвагене», стоявшем на парковочной площадке перед зданием ресторана в Меденбахе на трассе А3. Эта площадка стала традиционным местом их конспиративных встреч. Мимо них проносились автомобили, направлявшиеся к Висбаденер Кройц[11].

— Я хотел сказать тебе это лишь в том случае, если ты собираешься завтра прийти на собрание. — Янис взялся за ручку дверцы, но Вальдхаузен схватил его за руку и удержал.

— Янис, пожалуйста, не нужно делать этого. — В его голосе прозвучала мольба. — Если всплывет мое имя, я потеряю работу. У меня жена, трое детей, три года назад мы построили дом! Я сообщил тебе эту информацию только потому, что мы с тобой старые друзья. Я был уверен, что ее источник останется анонимным!

В его глазах мелькнул ужас. Янис взглянул на него и подумал: почему этот человек так расположен к нему и даже называет его другом? Он с отвращением смотрел на покрытое капельками пота лицо, толстые, словно сардельки, пальцы, вцепившиеся в его предплечье.

Янис и Ахим когда-то были коллегами и работали в министерстве охраны окружающей среды, в отделе возобновляемых энергетических ресурсов. Но если Теодоракис предпочел надежной карьере государственного служащего более живую и интересную работу в частном секторе, то Ахим остался в министерстве и со временем, используя ошибки и просчеты других, занял довольно высокую должность.

— Послушай, Ахим, — сказал Янис. — Ты тогда рассказал мне все это потому, что был рассержен. Я тебя об этом не просил. Ты ведь хотел вытащить это грязное белье на свет, а теперь поджимаешь хвост.

Вальдхаузен имел зуб на своего тогдашнего начальника, который беззастенчиво брал взятки, а потом перешел с государственной службы на хорошо оплачиваемую должность в энергетическом предприятии. Теперь, когда он сам стал государственным секретарем, этот жалкий трус испугался, что его карьера может пойти под откос. Но Ахим Вальдхаузен был слеплен из крутого теста, чего нельзя было предположить, глядя на его женственные черты. Он все сильнее сжимал руку Теодоракиса. Его рыхлое лицо придвинулось так близко, что Янис различал каждую пору.

— Теперь ты пришел ко мне отнюдь не ради достижения возвышенных целей, — хрипло прошептал он. — Тобой движет мелкая, дешевая мстительность, стремление потешить свое уязвленное самолюбие, и при этом ты используешь других людей. Я предоставил тебе всю информацию при условии молчания о ее источнике. И если ты нарушишь это условие, я буду все отрицать, и никто тебе не поверит. У тебя нет ни единого доказательства, что ты действительно узнал это от меня.

— Ты угрожаешь мне? — Янис вырвал руку.

— Если желаешь знать, — холодно произнес Вальдхаузен, — да.

Они молча смотрели друг другу в глаза. Восемь лет работы бок о бок, совместные отпуска, вечера с барбекю — все было забыто. Они сражались с открытыми забралами.

— У меня естьдоказательства, — сказал Янис после некоторой паузы. — Ты поступал весьма легкомысленно, посылая мне сообщения по электронной почте.

— Ты действительно грязная свинья, — с ненавистью прошипел Ахим Вальдхаузен. — Предупреждаю тебя, если ты публично назовешь мое имя, то пожалеешь об этом. Горько пожалеешь. Это я тебе твердо обещаю. А теперь вали отсюда! Вон!

Пия вновь недооценила плотность автомобильного движения в центре Франкфурта и подъехала к зданию Института судебной медицины на пятнадцать минут позже, чем планировала. На обочинах не было ни единого свободного места. По всей видимости, сегодня многие студенты решили отправиться на занятия не на традиционных велосипедах и трамвае, а на автомобилях. Кирххоф смогла припарковаться лишь дальше, на Пауль-Эрлихштрассе, после чего побежала со всех ног, чтобы успеть к началу вскрытия. Хеннинг не терпел опозданий, и у нее не было никакого желания испытывать на себе его приступы раздражения. Она протиснулась сквозь группу студентов-правоведов, стоявших у входа, коротко бросила секретарше профессора Кронлаге: «Доброе утро!» и поспешила по коридору с паркетным полом к лестнице, спускавшейся в подвал. Ровно в восемь Пия переступила порог секционного зала 1.

Обнаженный и вымытый труп Рольфа Гроссмана лежал на металлическом столе. Стоявшая рядом ассистентка Хеннинга Ронни Бёме поприветствовала Пию. Интенсивный запах разложения был невыносимым, но Пия знала, что через пару минут привыкнет к нему. В период их брака с Хеннингом она провела в этом подвале множество часов — и в выходные, и ночами, — наблюдая за тем, как он распиливает головы, исследует внутренние органы, выскабливает из-под ногтей вещество на предмет наличия в нем возможных следов ДНК, анализирует костные останки. Зачастую Пие, когда она хотела увидеться с мужем, не оставалось ничего иного, кроме как идти в институт. Его отношение к работе граничило с одержимостью, и недаром в двадцать восемь лет он уже получил докторскую степень, а на сегодняшний день его авторству принадлежали шесть книг и двести статей в специальных журналах. Пия знала каждое их слово, поскольку ей выпала сомнительная честь перепечатывать начисто его черновые материалы — сначала на пишущей машинке, затем на компьютере, — поскольку ни одной секретарше не удавалось разобрать каракули Хеннинга.

— А-а, вот и ты, — сказал он, увидев ее. — Доброе утро.

— Доброе утро. — Пия сделала два шага в сторону, пропуская его. — Где прокурор?

— Господин Хайденфельдер якобы застрял в пробке. И так каждый раз. Но мы его ждать не будем. У меня в десять часов лекция.

Он начал с наружного осмотра тела, произнося комментарии в микрофон, висевший у него на шее. Пия повернулась к доске с рентгеновскими снимками. За свою профессиональную карьеру она видела их уже вполне достаточно для того, чтобы научиться распознавать с первого взгляда перелом кости. При падении с лестницы Рольф Гроссман сломал грудину, правую ключицу, правую кость таза, правое плечо и ребра с левой стороны, со второго по седьмое. Все эти травмы не угрожали жизни, как и ушиб затылка.

— Впрочем, — сказал Хеннинг, — на момент падения он находился в состоянии сильного опьянения. Как показал тест, в его крови содержалось 1,7 промилле алкоголя. Есть еще кое-что, что должно тебя заинтересовать. На теле погибшего найдены следы волокон ткани, которые в данный момент исследуются в лаборатории. Если нам повезет, на рваной перчатке обнаружатся отпечатки пальцев или чешуйки кожи, которые можно будет подвергнуть анализу ДНК.

Это звучало многообещающе.

Хеннинг и Ронни составляли идеальную, сыгранную команду. Они работали быстро и эффективно. Строго следуя протоколу, доктор Кирххоф сделал скальпелем точный разрез на коже головы и отвернул ее лоскут. С помощью вибрационной пилы вскрыл крышку черепной коробки, сделав круговой разрез, и снял ее.

Что происходило с Гроссманом, когда он падал с лестницы? О чем думал в течение тех нескольких секунд, когда понял, что его ожидает неминуемая смерть? Что чувствовал, умирая? Испытывал ли он боль?

По спине Пии побежали мурашки.

Проклятье, подумала она, черт подери, что за идиотские мысли? Обычно для нее не составляло труда соблюдать разумную дистанцию с тем, с чем ей приходилось сталкиваться на работе. Почему сейчас у нее это не получалось?

— Ого, — неожиданно произнес Хеннинг.

— Что такое? — спросила Пия.

— Он все равно не прожил бы долго. — Хеннинг взвесил сердце покойника на ладони и внимательно рассмотрел его. — Большое увеличение левой части и рубцы. — Он бросил сердце в металлический тазик. — А вот и причина сильного внутреннего кровотечения. Разрыв Aorta descendens.

— Наверное, он сильно ударился грудью, — предположила Пия. Преодолевая приступы тошноты, она старалась сосредоточиться на процедуре вскрытия, на голых фактах, которые бесстрастно констатировал Хеннинг, но тщетно. Ей с трудом удавалось сдерживать стремившиеся вверх по пищеводу остатки тостов с «Нутеллой», смешанных с желудочным соком.

Голос Хеннинга доносился до нее словно откуда-то издалека.

— Нет, думаю, дело не в этом. У него произошел инфаркт, и он упал с лестницы. Удары пришлись на правую часть тела. Об этом свидетельствуют переломы и кровоподтеки. Но потом, по всей вероятности, кто-то пытался реанимировать его. Переломы левых ребер и грудины, а также синяки на коже — типичные повреждения, сопутствующие процедуре реанимации, а в данном случае она привела еще и к разрыву аорты…

У Пии неожиданно подкосились ноги, и когда Хеннинг извлек из вскрытой брюшной полости печень, она, шатаясь из стороны в сторону, выбежала в коридор, дернула дверь туалетной комнаты и в последний момент успела к унитазу. Ее вырвало, и, откашлявшись, она безвольно опустилась на холодный пол. Слезы смешивались на лице с каплями холодного пота. Тело била крупная дрожь. У нее не было сил, чтобы подняться.

Кто-то наклонился над ней и спустил в унитазе воду. Пия сидела, привалившись к выложенной белой керамической плиткой стене и прикрыв ладонью рот.

— Что с тобой? — Хеннинг сидел перед ней на корточках и смотрел на нее с изумлением и озабоченностью.

— Я… я не знаю, — прошептала Пия. Ничего подобного с ней прежде не случалось. Ей было стыдно, и в то же время она испытывала облегчение по поводу того, что свидетелями ее позора стали только Хеннинг и Ронни, а не прокурор, который наверняка не стал бы держать язык за зубами.

— Ну, давай, поднимайся. — Хеннинг стянул перчатки, взял Пию под мышки и поставил на ноги. Она прислонилась к стене и улыбнулась подрагивавшими губами.

— Все в порядке. Спасибо. Не знаю, что со мной произошло.

— Тебе не стоит оставаться здесь, — сказал Хеннинг. — Мы скоро закончим. Чуть позже я пришлю тебе отчет.

— Ерунда, — возразила Пия. — Я чувствую себя уже вполне нормально.

Она подошла к раковине, включила холодную воду, подставила под струю сложенные вместе ладони, тщательно промыла лицо и вытерла его носовым платком. Неожиданно она поймала в зеркале взгляд улыбающегося Хеннинга.

— Ты смеешься надо мной, — произнесла Пия с обидой и раздражением. — Это просто подло.

— Нет-нет, что ты, я вовсе не смеюсь над тобой. — Он покачал головой. — Я просто подумал: моя Пия не изменяет себе. Любая другая женщина в первую очередь думала бы о своем макияже, а ты плещешь себе водой в лицо и ничего не боишься.

— Во-первых, я больше не твояПия, во-вторых, у меня нет макияжа. — Она повернулась к бывшему мужу. — И, в-третьих, я не хочу расхаживать со следами блевотины вокруг рта.

Улыбка сползла с лица Хеннинга. Он прикоснулся ладонью к ее щеке.

— Ты холодная, как лед.

— Вероятно, в подвале у меня замедлилось кровообращение. — Пия злилась на себя за свою слабость, за то, что потеряла контроль над собой. Хеннинг, сочувственно смотревший на нее, протянул руку и убрал с ее лба пряди волос. Пия отпрянула назад. Она не нуждалась в сочувствии, тем более со стороны бывшего мужа.

— Прекрати! — фыркнула она.

Хеннинг отдернул руку.

— Ну ладно, нужно продолжать работу, — сказал он. — Пошли, если ты действительно чувствуешь себя нормально.

— Да, конечно.

Пия дождалась, когда Хеннинг выйдет из туалетной комнаты, и посмотрелась в зеркало. Несмотря на загар, ее лицо выглядело бледным и болезненным. Она двадцать лет служила в полиции, из них десять в К-2, и наблюдала зрелища похуже, нежели труп Гроссмана. Почему обычная процедура вскрытия вызвала у нее такую реакцию? Никто не мог предположить, что это так на нее подействует, иначе ее, наверное, направили бы в службу психологической помощи!

— Возьми себя в руки, Пия, — произнесла она вслух, обращаясь к своему отражению в зеркале, затем повернулась, вышла в коридор и направилась обратно в секционный зал.

Он стоял на углу улицы, за высокой лавровишней, и терпеливо ждал, когда ее автомобиль выедет из ворот и повернет налево, в сторону города. Постояв для перестраховки еще пару минут, завел мотороллер и поехал домой. У него было не так много времени. Она ехала явно не в офис и не в город, о чем можно было судить по ее неформальному облачению. Возможно, отправилась за покупками и на строительный рынок, что делала почти ежедневно. Марк заглушил мотор, поставил мотороллер, взбежал вверх по лестнице и открыл дверь дома. Проходя мимо, он небрежно повесил свой шлем на крючок антикварной вешалки, которую она нашла в одном старом доме под снос и заботливо обновила в своей мастерской. К радости матери, на ней имелась толстая царапина. Реставрация старой мебели была ее последней страстью. Она просто помешалась на изъеденных червями ветхих предметах и относилась к ним как к живым существам. Больной человек. Но в глубине души он был рад этому, поскольку с тех пор, как мать стала возиться с этим деревянным хламом, она больше не приставала к нему по поводу школы. Дверь ее рабочего кабинета была открыта, и он сразу увидел, что лэптоп отсутствует.

Марк спустился по лестнице в подвал и вошел в мастерскую. Резкие запахи скипидара, льняного масла и шлифовального лака вынудили его зажать нос. Он зажег свет и огляделся. Все полки были завалены банками, коробками, кистями, рулонами наждачной бумаги и прочим барахлом, которое требовалось ей для работы. У матери имелся даже сварочный аппарат, с помощью которого она обрабатывала новую фурнитуру, когда старая оказывалась слишком изношенной. Но куда же, черт возьми, делся ноутбук? Марк осторожно прошел по комнате, стараясь ничего не опрокинуть. А-а, вот и он. Лэптоп лежал на стуле под стопкой каталогов. Марк положил каталоги на пол, опустился перед стулом на колени и открыл крышку компьютера. Пароль был простым, мать никогда не меняла его. Он привычно зашел на нужный сервер, спустя некоторое время открыл электронную почту отца и прокрутил список вниз, пока не нашел отправителя, которого искал. Марк работал сосредоточенно, отмечая все сообщения. Затем удалил их из папки «Отправлено», дабы у отца не возникло подозрений, и, кликнув мышью, очистил мусорную корзину. Он не смог преодолеть соблазн и проверил также электронную почту матери. Среди последних сообщений обнаружил послание от его преподавательницы немецкого языка, этой тупой коровы, которую беспокоили его прогулы.

— Черт бы тебя подрал, — пробормотал он и отправил сообщение в корзину.

Дело было сделано. Все оказалось легче, чем он предполагал. Марк закрыл крышку лэптопа, положил на него стопку каталогов и вышел из мастерской, стараясь не оставить никаких следов своего пребывания. Половина десятого. Если он поторопится, то доберется до школы к началу третьего урока.

Кай Остерманн выудил в Интернете всю информацию, касавшуюся общественного инициативного комитета «Нет ветрякам в Таунусе». Сайт комитета отличался такой оперативностью, что на нем уже имелась ссылка на вчерашний репортаж телеканала «Гессеншау». Остерманн запустил его на большом мониторе в совещательной комнате К-2.

— Это Янис Теодоракис, — пояснил Остерманн, когда на экране появился темноволосый мужчина. — Представитель общественного инициативного комитета и создатель его сайта.

— Кроме того, бывший сотрудник «ВиндПро», — добавил Кем Алтунай. — Теодоракис ушел из фирмы со скандалом и до сих пор создает ей проблемы. К тому же он не сдал ключ от двери главного входа. К сожалению, пока мне не удалось выяснить его нынешнее местожительство. Официальным председателем комитета является некий Людвиг Хиртрайтер из Эпштайна-Эльхальтена.

Боденштайн, сидевший во главе длинного стола, задумчиво кивал головой. Он вспомнил о желтом листке, лежавшем в кармане его пиджака, достал его и положил на стол, заявив:

— Мой отец тоже принадлежит к числу противников парка. Людвиг Хиртрайтер — его старейший и лучший друг.

— Так это же классно! — воскликнул восторженно Остерманн. — Значит, у нас есть информатор в этом комитете.

— Забудьте об этом, — сказал Боденштайн. — Как это ни прискорбно, но мой отец ни за что не согласится сотрудничать с нами.

Открылась дверь, и в комнату вошла Пия.

— Доброе утро! — Она улыбнулась и заняла свое место, сев слева от шефа. — Я что-то пропустила?

Оливер явственно ощутил запах тлена, въевшийся в ее одежду и волосы, подобно запаху табачного дыма.

— Доброе утро, — ответил он ей дружелюбным тоном. — Нет, ничего особенного. Я только сказал, что мой отец принимает участие в деятельности этого комитета, протестующего против парка ветрогенераторов.

— В самом деле? — Пия улыбнулась. — Не могу представить твоего отца на демонстрации с плакатом в руках.

— Честно говоря, и я тоже, — сказал Боденштайн. — К сожалению, в качестве информатора он не годится в силу своего хронического упрямства.

— Вы хотите продолжить совещание, или, может быть, я вкратце расскажу о результатах вскрытия?

— Пожалуйста, рассказывай, — кивнул Оливер.

Пия открыла сумку и вынула из нее блокнот.

— Итак, судя по всему, Рольф Гроссман не был убит. — Она завернула рукава своей белой блузки, продемонстрировав завидный загар рук. — Это не убийство.

— Этого не может быть, — сказал Кем Алтунай. — А как насчет отпечатка подошвы ботинка и обрывка латексной перчатки?

— Вскрытие, разумеется, не может дать ответ на вопрос, что произошло в действительности, — ответила Пия. — Хеннинг предполагает, что у Гроссмана случился инфаркт, после чего он упал с лестницы. Но точно пока еще не известно.

Она обвела взглядом коллег, вопросительно смотревших на нее.

— Похоже, кто-то пытался реанимировать Гроссмана. Об этом свидетельствуют переломы костей груди и ребер и синяки на коже. Либо в результате падения, либо вследствие процедуры реанимации у него произошел разрыв аорты, вызвавший внутреннее кровотечение.

— Но лестница была залита кровью, — возразила Катрин Фахингер.

— У Гроссмана шла носом кровь — возможно, от сильного волнения. Он имел проблемы с сердцем и принимал лекарства, разжижающие кровь. В силу этого носовое кровотечение могло быть очень сильным. Кроме того, у него ушиб затылка.

Последовала короткая пауза.

— Это должно означать, что взломщик напугал его до смерти, но потом пытался спасти ему жизнь, — задумчиво произнес Боденштайн.

— Совершенно верно, — Пия согласно кивнула. — Спереди на одежде Гроссмана обнаружены многочисленные следы волокон ткани. Кто-то, должно быть, сидел на нем и делал массаж сердца. К сожалению, безуспешно. Но вдобавок к отпечатку подошвы ботинка и оторванным пальцам латексной перчатки, мы имеем, по меньшей мере, два следа.

— У нас бывало следов и поменьше, — с оптимизмом произнес Остерманн. — К счастью, этот парень обладает хорошим вкусом в отношении обуви, и у нас имеются данные его анализа ДНК.

— Сегодня к полудню будет готов предварительный отчет о вскрытии. Да, кстати, в момент смерти Гроссман был изрядно пьян. В его крови было 1,7 промилле спирта.

— Строго говоря, это уже не наша забота, или нет? — спросил Остерманн, обведя взглядом присутствующих. — Было совершено проникновение со взломом, и если в «ВиндПро» не желают продолжать расследование в этом направлении, это их дело.

— Погиб человек, — возразила Пия. — И мы вообще не смогли до сих пор восстановить ход событий. Вполне возможно, взломщик столкнул его с лестницы, а затем, в приступе раскаяния, попытался спасти ему жизнь. Это означало бы, что он не был профессионалом.

— Расследование будет продолжаться до тех пор, пока мы не сможем с уверенностью исключить убийство, — резюмировал Боденштайн.

После этого на повестку дня встали общественный инициативный комитет и Янис Теодоракис.

— Упоминание о подвергающихся уничтожению хомяках — совершенно очевидный след, — убежденно заявила Катрин. — Это не может быть простым совпадением!

— Даже слишком очевидный, — сказала Пия. — Я полночи размышляла об этом. Если бы яположила на стол главы фирмы, намеревающейся создать парк ветрогенераторов, мертвого хомяка, а рядом еще оставила покойника, то вряд ли стала бы говорить в телевизионном репортаже о хомяках.

— Да, действительно, — согласился Кем.

— Мне внушает подозрение Тейссен, — продолжала Пия. — Он несколько раз солгал нам, а его алиби подтверждает только супруга, с которой ему было бы нетрудно договориться.

— А какова ситуация с обществами охраны окружающей среды в регионе? — поинтересовался Боденштайн. — Как они относятся к уничтожению хомяков и вырубке лесов?

— Я просмотрел сайты региональных групп «НаБУ», «БУНД» и Немецкого общества охраны лесов, — сообщил Кай Остерманн. — И должен вам сказать, что ни на одном из них нет ни единого упоминания о планируемом создании парка ветрогенераторов.

— Общества охраны окружающей среды вряд ли стали бы возражать против возобновляемых энергетических ресурсов, — заметил Кем Алтунай. — Атомная энергия — нет, спасибо, энергия ветра — да, пожалуйста.

— Логично, — кивнул Кай и заглянул в свой блокнот. — Есть еще интересные факты: за последний год «ВиндПро» спонсировала множество проектов, и среди прочих — восстановление ручья в окрестностях Бремталя, устройство лесных посадок в местах вырубок вблизи Фокенхаузена, организация приюта для осиротевших детенышей диких животных в Нидерйосбахе. Имеются фотографии, на которых глава «ВиндПро» передает пожертвования благодарным защитникам окружающей среды и инспектирует работы, производимые в рамках осуществления спонсируемых им проектов. В «БУНД» он даже состоит почетным членом. Вот так. Это отнюдь не совпадение. На каждое общество охраны окружающей среды по проекту. И каждый проект осуществляется в окрестностях Эпштайна.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Боденштайн, наморщив лоб.

— Мне представляется, что «ВиндПро» перетянула общества охраны окружающей среды на свою сторону, дабы их членам не приходило в голову протестовать против планируемого парка ветрогенераторов.

— Стало быть, своего рода подкуп. — Боденштайн понимающе кивнул.

— Кто знает, откуда взялись эти деньги, — добавил Кай. — Во всяком случае, своими щедрыми пожертвованиями «ВиндПро» заткнула рот членам обществ охраны окружающей среды.

— Как бы то ни было, нашим подозреваемым номер один является этот самый Теодоракис, — вмешалась Пия. — У него имеется ключ от двери главного входа в здание фирмы, и он создает проблемы для «ВиндПро». Нам следует заняться им.

— Мы даже не знаем, где он живет, — с сожалением произнес Кем.

— Это нетрудно выяснить. — Боденштайн подвинул в сторону Пии листок с приглашением на собрание общественности. — Завтра вечером он там обязательно появится. Как и мой отец — и, возможно, наш взломщик тоже.

Ноябрь 1998 года

Была пятница. Стоял мрачный, неприветливый вечер. Коллеги давно разъехались на выходные, и в лаборатории она оставалась одна, как это случалось довольно часто. Сосредоточенно глядя на экран монитора, она вводила в компьютер результаты своих исследований. Если все произойдет так, как она себе представляла, цифры составят чудесный график, который ляжет в основу ее диссертации. Она сгорала от нетерпения, но нужно было работать очень внимательно, ибо одна-единственная неправильно поставленная запятая могла погубить все ее труды.

Вдруг до ее слуха донесся какой-то шум. В коридоре раздались звуки шагов. Дверь открылась, и ее сердце подпрыгнуло в груди.

— Я так и думал, что застану вас здесь. — На его красном от холода лице играла улыбка. Из кармана пальто он достал бутылку шампанского.

— У вас есть повод для праздника? — осведомилась она. Хотя они виделись каждый день, достаточно было одного его взгляда, чтобы уровень адреналина у нее подскакивал до головокружительной высоты.

— Разумеется. Поистине грандиозный! — В его глазах вдруг появилось выражение, вызвавшее у нее испуг. Наверное, действительно произошло нечто из ряда вон выходящее, поскольку она никогда не видела его таким веселым. Обычно он держался отстраненно, а иногда даже проявлял бесцеремонность.

— Анна, давайте пойдем в мой офис, там гораздо уютнее.

Анна! Еще никогда он не называл ее по имени! Что это с ним случилось? Зачем он приехал к ней в институт в столь неурочное время?

— Хорошо. — Она улыбнулась. — Мне нужно еще десять минут.

— Поторопитесь. Иначе шампанское нагреется. — Он подмигнул ей и вышел в коридор.

Сердце гулко билось в ее груди. За год, в течение которого она работала у профессора Айзенхута, они часто оставались наедине, но никогда вечером, и тем более никогда не пили шампанское. Она сняла рабочий халат, распустила свой конский хвост и расчесала волосы. Лифт за несколько секунд поднял ее на восьмой этаж. Каучуковые подошвы ее туфель без каблуков с трудом отлипали от паркетного пола, издавая визгливые звуки. Она робко переступила порог его офиса и в нерешительности замерла на месте. Хотя ей нередко приходилось бывать здесь, только в лаборатории она чувствовала себя комфортно.

— Входите, входите! — крикнул он. Его пальто, пиджак и галстук висели, небрежно брошенные, на спинке стула. Он сидел за столом с прищуренными глазами и гримасой на лице. Перед ним стояли два бокала и бутылка шампанского.

— Так по какому поводу мы пьем? — спросила она. Ее сердце колотилось так сильно, что он наверняка услышал бы его, если бы не завывание ветра на улице.

— По поводу того, что с 1 января наш институт становится официальным консультативным органом федерального правительства по вопросам климатологии. — С радостной улыбкой он протянул ей бокал, такой холодный, что его стекло даже немного запотело снаружи. — И я решил отметить это событие со своей лучшей сотрудницей.

Она с изумлением воззрилась на него.

— Боже мой! Они же сегодня были в Берлине, а я совсем забыла… Мои самые искренние поздравления!

— Спасибо! — Он широко улыбнулся, осторожно чокнулся с ней и опорожнил бокал одним глотком. — Мы это заслужили.

Она пригубила шампанское. Он специально приехал в институт, чтобы выпить с ней! Ее пальцы дрожали. Она не могла оторвать от него взгляд. Взлохмаченные ветром волосы, сверкающие глаза, губы, о которых она мечтала с той самой минуты, когда впервые увидела его. Она сделала глоток и почувствовала, как ее лицо заливает краска. Никогда еще она не была так сильно влюблена, но, помимо этого, у нее вызывали восхищение его воодушевление, убежденность и стремление делать именно то, что нужно. Ее восхищали его эрудиция, острый ум и даже его высокомерие.

Неожиданно доктор Айзенхут сжал руки в кулаки и с торжествующим смехом потряс ими над головой. Потом он поставил бокал на стол, приблизился к ней и, положив руку ей на плечо, впился глазами в ее лицо.

— Мы сделали это, Анна! — прошептал он уже без улыбки. — Ты понимаешь? С сегодняшнего дня наши возможности безграничны!

Он сжал ладонями ее голову. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Очевидно, он прочел ответ на свой безмолвный вопрос на ее лице, и их трепещущие губы слились в поцелуе. Их тела, от кончиков волос до пальцев ног, захлестнула бурная волна страсти.

Во время третьего урока, к началу которого Марк все-таки успел, его вызвали к директору. Преподаватель биологии бросил на него сочувственный взгляд и кивнул головой в сторону двери. Когда Марк поднялся и пошел к выходу, никто на это не прореагировал, поскольку за полугодие его уже в четвертый или пятый раз приглашали в кабинет доктора Штурмфельса. Сначала его одноклассники, эти закоренелые мещане, шептались, хихикали и бросали на него насмешливые взгляды, но со временем это вошло в порядок вещей. Выйдя из класса, Марк не спеша пошел по коридору. Многие школьники за девять лет учебы видели директора лишь издали, он же мог бы постоянно пить с ним на брудершафт, так часто ему приходилось сидеть перед его письменным столом. Марк вошел в приемную, и секретарша молча кивнула ему, давая понять, что он может войти в кабинет. Он нехотя постучал в дверь и открыл ее.

— Привет, Марк-Филип. Присаживайся.

Марк сел на стул. Он прекрасно знал, что последует дальше. Те же самые сентенции, которые произносил отец, в той же самой последовательности. Только в более строгом тоне: почему ты прогуливаешь школу? Это будет иметь последствия. Затем увещевания: ты же умный парень. Зачем ты ставишь крест на своем будущем? И, наконец, угрозы: тебя оставят на второй год или даже выгонят из школы… Не существует ли, часом, специальная методичка для подобных случаев?

Но сегодня директор молчал, не отрывая взгляда от монитора компьютера и быстро перебирая пальцами по клавиатуре, словно, кроме него, в кабинете никого не было. Раздался звонок, и он переговорил с кем-то по телефону. Время шло. Может быть, это новая тактика? Марк даже подумал, не включить ли ему свой айпод, чтобы послушать музыку, но не решился, сочтя, что это будет уже слишком.

— Вот и опять сидим мы друг против друга, — неожиданно произнес доктор Штурмфельс. — Как видишь, я так легко не сдаюсь. Ты не хочешь мне сегодня что-нибудь рассказать?

Марк быстро взглянул на него и опустил глаза. Доктор Штурмфельс сидел, откинувшись на спинку кресла, скрестив руки на груди, и испытующе смотрел на него. Этот взгляд безжалостно пронзал все его существо и проникал в нечто сокровенное, что принадлежало только ему.

— Нет, — пробормотал он и принялся рассматривать свои ладони. Ему вспомнились другая школа и другой учитель. Волосы закрывали ему глаза, и он прятался за ними, словно за занавесом.

— Я знаю, все это тебя не интересует, — продолжал директор. — Но мне также известно, что с тобой происходит.

У Марка дернулся кадык. К угрозам и ругани он давно привык и не обращал на них внимания, но сочувственное отношение и понимание были для него внове, и ему стало не по себе. Нужно отсюда выбираться, подумал Марк. Немедленно. Но было уже поздно, ибо дверь в прошлое уже почти закрылась, оставив узкую щель, сквозь которую, словно тонкий ручеек, струилась боль. Он сунул руки в карманы куртки и сжал их в кулаки. Почему никто не понимает, что он хочет, чтобы его просто оставили в покое?

— Отказываясь посещать школу, ты вредишь только самому себе, — сказал директор — Твои родители рассказали мне о том, что произошло в интернате, и я знаю…

— Прекратите! — Марк вскочил со стула. — Вы ничего не знаете. Все постоянно утверждают, будто что-то знают. А это вовсе не так.

— В чем дело? — Доктор Штурмфельс смотрел на него спокойно и невозмутимо. Казалось, бурная реакция Марка не произвела на него никакого впечатления. — Что побуждает такого умного парня, как ты, прогуливать занятия и разбивать автомобили клюшкой для гольфа?

Марк уперся в дверь изо всех сил, но давление извне становилось все сильнее и сильнее. Воспоминания, возникавшие в сознании против его воли, причиняли ему душевную боль. Расскажи нам, что случилось. Мы поможем тебе. Об этом никто не узнает. Это останется между нами.Ни в коем случае! Возможно, себе они и помогут, очистив свою совесть, но не ему. Сначала они проявляют к человеку чуткость, а потом бросают его на произвол судьбы. Так происходит всегда. Марк был сыт по горло лицемерным сочувствием и всяческой психоаналитической чушью! Почему бы этому тупому Штурмфельсу не ограничиться своей обычной проповедью?

— Вам этого не понять, — выдавил из себя Марк и повернулся к директору спиной. Он чувствовал, как в его жилах закипает ярость, вызывая невыносимую, почти физическую боль, и знал, что потеряет над собой контроль, если немедленно не выйдет прочь.

Он подумал о Рики. Голос директора постепенно затихал где-то на периферии его восприятия. Он выскочил из кабинета. Пусть Штурмфельс думает все, что ему угодно. Ему было на это глубоко наплевать.

Совещание закончилось. Начальник проектного отдела и ответственные инженеры покинули офис. За три часа воздух в отапливаемом помещении явно застоялся. Штефан Тейссен открыл окно и ждал, пока секретарша уберет со стола чашки, бокалы и бутылки и закроет за собой дверь. Ему все еще казалось, что он чувствует запах разложения, хотя вчера люди из фирмы по уборке помещений использовали целый арсенал всевозможных чистящих средств. Тейссен вернулся к столу, за которым еще сидели доктор Энно Радемахер, коммерческий директор «ВиндПро», и Ральф Глокнер. Последнего Тейссен вчера утром попросил как можно скорее приехать в фирму. Он пару раз уже работал с Глокнером и надеялся, что тот поможет им осуществить проект в Таунусе. Этот австриец предлагал услуги по устранению всякого рода проблем всем, кто был готов платить ему заоблачные гонорары и был известен в определенных кругах своими нетрадиционными, но чрезвычайно эффективными методами. Очень часто его привлекали только лишь для улаживания конфликтов и достижения компромиссов. Будучи по профессии инженером, Глокнер строил дамбы, электростанции, мосты, туннели и каналы по всей Европе, в Пакистане, Африке и Китае и как никто другой подходил для разрешения этой сложной ситуации.

— Итак, мы все обсудили, — сказал Радемахер. — Нужно договориться со страховой компанией, дабы самое позднее в четверг мы могли беспрепятственно приступить к валке леса. Мы не можем позволить себе дальнейшее промедление.

— Каким образом ты собираешься решить эту проблему? — спросил Глокнер, который имел обыкновение всех называть на «ты».

— Я веду переговоры с членами семьи владельца этого участка земли, которые близятся к завершению, — ответил Радемахер. — С их помощью мы все уладим самое позднее послезавтра.

Глокнер поднял брови и понимающе улыбнулся.

— Я немедленно отправлюсь туда и ознакомлюсь с ситуацией с близкого расстояния, — сказал он. — Проблемы существуют для того, чтобы их решать.

— Точно. — Радемахер довольно улыбнулся, словно кот, поймавший мышь.

У Тейссена, следившего за разговором, на душе становилось все тяжелее. Не упустил ли он какой-нибудь важный момент? Он наблюдал за собеседниками, переводя взгляд с одного на другого. Трудно было представить более непохожих друг на друга людей. Рядом с крупным, двухметровым Глокнером, чье загорелое лицо было изборождено морщинами, Радемахер со стянутыми в конский хвост длинными седыми волосами, одетый в рокерский кожаный жилет, выглядел безобидным бухгалтером. Но это впечатление было обманчивым.

— Итак, всего хорошего, господа. — Глокнер поднялся со стула, фамильярно хлопнул Радемахера по плечу, что покоробило Тейссена, и покинул офис неторопливым, мерным шагом.

— Я не знал, что Хиртрайтер решился-таки продать луг, — сказал Штефан Тейссен, повернувшись к Радемахеру. Ему не нравилось, что он узнал столь важную новость между делом.

— Он не решился, — отозвался коммерческий директор, закидывая ногу на ногу. — Решились его сыновья. Они все еще уговаривают его, но я настроен оптимистично. У меня нет никаких сомнений в том, что в противном случае мы добьемся принудительного отчуждения через суд. Это послужит для них стимулом.

Радемахер самодовольно улыбнулся, оставаясь при этом серьезным.

— А что там за зловещее проникновение со взломом? — осведомился он. — Что могло здесь понадобиться взломщику? И что означает мертвая мышь?

— Хомяк. Это был золотой хомяк. — Тейссен пожал плечами. Несколько секунд он в оцепенении смотрел прямо перед собой, затем хлопнул ладонью по столу. — Неужели эта глупая корова не могла сначала предупредить меня, прежде чем звонить в полицию?

— Что это изменило бы?

— Я выбросил бы этого проклятого хомяка в унитаз, вынес бы пару лэптопов и разбил бы окно, чтобы все выглядело, как нормальное проникновение со взломом! — Тейссен вскочил на ноги и зашагал по комнате взад-вперед. — Главное, нельзя было допускать, чтобы полиция заполучила пленки камер слежения.

— Почему? — спросил Радемахер.

— Потому что вечером я возвращался в здание фирмы, — ответил Тейссен — Проклятье. Теперь они, естественно, засыплют меня вопросами.

Ему очень не нравилась эта ситуация, и меньше всего он нуждался в том, чтобы в здании фирмы рыскали полицейские ищейки. На первый взгляд, парк ветрогенераторов в Эльхальтене представлялся весьма незначительным проектом, но от него зависело будущее фирмы. Когда Тейссен основал «ВиндПро», она была одной из первых на рынке. Со временем у нее появились конкуренты, вроде фирмы «Пильце» из Бодена, которые обрушили цены. Приходилось прибегать к строгим мерам экономии, чтобы фирма хотя бы не была убыточной, но это не помогало. Если бы проект создания парка в Таунусе не удалось реализовать, фирма полностью лишилась бы финансирования. Радемахер и так продемонстрировал чудеса изобретательности, найдя инвесторов и убедив банкиров, что было неимоверно трудно сделать во времена финансового кризиса. Ветроэнергетические фонды, которые должны были финансировать создание парка в Таунусе, спонсировали и другие, значительно более крупные проекты, получая многомиллионные субвенции[12]от государства, земли и города. «ВиндПро» могла лишиться многих инвестиций только из-за того, что упрямый старик не соглашался продавать свой проклятый луг, и это грозило ей катастрофой.

— У тебя есть какие-нибудь подозрения относительно того, кто может стоять за этим взломом? — спросил Радемахер.

— Разумеется, — раздраженно ответил Тейссен. — Теодоракис, кто же еще? Но на этот раз он зашел слишком далеко.

— Ты хочешь сказать, он убил Гроссмана?

— Возможно, тот его узнал. Кто знает…

— Ты проверил, все документы на месте?

— Это первое, что я сделал. Всё на месте.

— Будем надеяться, что это так. — Радемахер выглядел озабоченным.

— Для беспокойства нет никаких оснований, — заверил его Тейссен, но его слова прозвучали не очень убедительно.

С самого начала Штефан ломал голову над тем, что мог искать взломщик. Неужели он хотел всего лишь положить хомяка на его стол? Зачем? Однажды он где-то прочитал, что мафиози в Америке предостерегают свидетелей, готовых дать показания против них, присылая им мертвую канарейку или рыбу, но в данном случае это не имело никакого смысла.

— Время, когда это могло представлять опасность, уже прошло, — сказал он более уверенным тоном. — В четверг мы должны начать вырубку леса на участке, отведенном под строительство, дабы уложиться в установленные сроки, и ничто этому не может помешать. К осени парк будет готов.

Раздался стук, дверь приоткрылась, и в проеме показалась голова секретарши.

— Пришли два сотрудника уголовной полиции, — сказала она.

Этого еще не хватало! Тейссен взглянул на наручные часы. Через два часа он должен был присутствовать на торжественном мероприятии по случаю открытия экономического клуба Переднего Таунуса в отеле «Кемпински» в Фалькенштайне.

Радемахер вопросительно смотрел на своего шефа.

— Наверное, тебе следует сказать им правду о Гроссмане, прежде чем они узнают ее сами, — сказал он.

— Ни в коем случае, — отрезал Тейссен. — Я рад, что этот кошмар закончился.

До слуха Фрауке, занимавшейся очисткой рабочего стола, донесся звон колокольчика на входной двери магазина. Она вытерла руки полотенцем и прошла в помещение магазина. На пороге стояла стайка гомонивших школьниц лет четырнадцати-пятнадцати. Одна из них, длинноногая газель с густо накрашенными глазами, попросила Фрауке помочь ей выбрать щетку для собаки.

— Какая у тебя собака? — осведомилась Фрауке.

— Мы привезли ее с Ибицы. У нее очень чувствительная кожа.

Фрауке продемонстрировала несколько разных моделей и была немало удивлена тем, насколько критично девушка рассматривала каждую щетку. По всей видимости, она действительно любила свою собаку.

— Эй, ты! Я все видела! — раздался вдруг голос Ники. Фрауке обернулась. Остальные девушки выбежали из магазина, «газель» последовала за ними.

— Что такое?.. — пробормотала Фрауке, ничего не понимая.

— Эта маленькая стерва стянула тенниску, — сказала Ника с гримасой ярости на лице.

Спустя секунду они уже исчезли. Фрауке покачала головой, осознав, что стала жертвой довольно неуклюжего отвлекающего маневра. В последние пару недель кражи в магазине участились. Особой популярностью у воров пользовались тенниски определенной марки и конская упряжь.

Фрауке поспешила вслед за Никой на улицу и заперла дверь магазина. Ее комплекция не оставляла ей ни малейшего шанса догнать воровку. Пробежав всего несколько метров, она начала задыхаться. Тем временем Ника уже резво мчалась по круто поднимавшейся вверх улице. На углу, где начиналась пешеходная зона, она настигла девушек.

В школе закончились занятия. Группы школьников шли по пешеходной зоне в направлении автобусной станции. Ника вцепилась в темноволосую девушку с розовым рюкзаком на спине. Ее подруги громко завопили, и двое подростков, которые, очевидно, были заодно с ними, приблизились к Нике сзади. Один из них обхватил ее обеими руками, и девушки бросились наутек. И тут на глазах Фрауке разыгралась совершенно невероятная сцена. В течение доли секунды Ника освободилась от объятий. С грацией тигрицы она совершила пируэт, подросток взмыл в воздух и всей своей массой плюхнулся на асфальт. Второй бросился на Нику и тут же разделил печальную судьбу своего приятеля. Потрясенные девушки во все глаза смотрели на Нику.

— Если ты отдашь мне то, что стащила, я не стану звать полицию, — донесся до Фрауке голос Ники.

Воровка безропотно открыла свой рюкзак, достала сложенную тенниску и с выражением упрямства на лице швырнула ее под ноги Нике. Подростки с трудом поднялись на ноги и, хромая, растворились в толпе зевак.

— Подними, — произнесла Ника властным тоном.

Фрауке с изумлением увидела, как девушка наклонилась и подняла украденную майку. Ника была спокойна и невозмутима. Несмотря на старомодное платье, серую вязаную кофту и поношенные гимнастические тапочки, она излучала силу и внушала невольное уважение, чего прежде Фрауке за ней никогда не замечала. Девушка протянула тенниску Нике.

— Спасибо. А теперь исчезните. И чтобы больше никто из вас не появлялся в нашем магазине, иначе я заявлю в полицию.

Сороки-воровки втянули головы в плечи и сочли за лучшее поскорее смешаться с толпой. Фрауке не могла вымолвить ни слова. Если бы она не видела все собственными глазами, ни за что не поверила бы, что тихая, хрупкая Ника может без труда справиться с двумя юнцами.

Но та, похоже, не желала говорить о своем подвиге. Она молча прошла мимо нее и двинулась по Кирхштрассе. Фрауке пришлось семенить трусцой, чтобы поспевать за ней.

— Как ловко ты с ними расправилась! — восхитилась она. — Где ты научилась карате?

— Джиу-джитсу, — поправила ее Ника.

— Вот это да! Никогда не подумала бы, что ты способна на такое! — сказала Фрауке, задыхаясь от быстрой ходьбы. — Когда я расскажу Рики, она…

Ника остановилась так внезапно, что Фрауке едва не натолкнулась на нее.

— Я не хочу, чтобы ты рассказывала что-либо Рики, — бросила она ей без тени улыбки на лице. — Обещаешь мне?

— Да, но это было… — начала было Фрауке смущенно.

— Ты обещаешь мне? — повторила Ника, и на этот раз в ее голосе послышались угрожающие нотки.

— Ладно, хорошо, — испуганно пробормотала Фрауке. — Обещаю.

— Я надеюсь на тебя.

Ника тронулась с места. Фрауке осталась стоять, провожая ее недоуменным взглядом и наблюдая за тем, как она пересекла улицу и скрылась в магазине.

— У нас есть подозрение, что за шуткой с хомяком стоит один наш бывший сотрудник, — сказал доктор Штефан Тейссен.

— Шуткой? — Пия недоуменно подняла брови. — Подвергать себя такому риску ради шутки?

Боденштайн предоставил Пии право вести беседу с руководителями «ВиндПро», а сам, оставаясь на заднем плане, изучал этих двух мужчин. Тейссен производил впечатление уверенного в себе, выдержанного человека. Он, как и его коллега, не проявлял ни малейших признаков нервозности, которая овладевает большинством людей при общении с сотрудниками уголовной полиции. Наметанным взглядом Оливер оценил облачение Тейссена — стильный костюм, добротная рубашка, модный галстук, туфли ручной работы. Все это стоило немалых денег. Очевидно, Тейссен придавал своему внешнему виду большое значение.

— И кого же вы подозреваете? — спросила его Пия.

— Этого человека зовут Янис Теодоракис. Он работал у нас, — ответил Тейссен.

— Вот как! — В голосе Пии прозвучало удивление. — Теодоракис. Тот самый, из общественного инициативного комитета. Я видела вчера его интервью по телевизору. Он высказывал серьезные упреки в адрес вашей фирмы и отнюдь не был похож на шутника.

Тейссен и Радемахер переглянулись.

— Все эти заявления — злостная клевета, — сказал Радемахер. — Девять месяцев назад мы расстались с Теодоракисом, и теперь он мстит нам, не брезгуя никакими средствами. Мы подадим на него в суд.

Он был несколькими годами старше Тейссена, что-то около пятидесяти пяти. Его лицо с обвисшими щеками не выражало никаких чувств, сквозь редкие светлые волосы просвечивала розоватая кожа черепа. По части уверенности в себе Радемахер не уступал Тейссену, но был не столь высокомерен. Во время разговора под полоской густых усов у него обнажались неровные, желтоватые зубы. Его мятый костюм источал запах табачного дыма. Боденштайн подошел к серванту, на котором стояли фотографии в рамках. Ветротурбины, улыбающиеся мужчины в костюмах на строительной площадке. Семейные снимки. Представительный папа, красивая мама, трое детей. Светловолосый юноша с серьезным лицом, в костюме с бабочкой и со скрипкой в руках. Две улыбающиеся девушки на лыжах посреди заснеженного поля. Папа и мама на фоне заходящего солнца в горах.

— Его утверждения совершенно беспочвенны, — поддержал коллегу Тейссен. — Члены экологических организаций никогда ни в чем не сомневаются, а потом вдруг оказывается, что они не правы.

Боденштайн кашлянул.

— Какую должность занимал господин Теодоракис в вашей фирме?

— Он был руководителем проектной группы, — ответил Тейссен. — Отвечал за приобретение земельных участков и разработку проектов по сооружению ветрогенераторов на всех этапах.

— За что вы его уволили?

— У нас с ним возникли разногласия.

— Какого рода?

— Это внутренние дела фирмы, — уклончиво ответил Тейссен.

— Следовательно, вы расстались с ним не по-доброму, — предположил Боденштайн и по выражению лица Тейссена понял, что прав.

— Теодоракис был закоренелым склочником, отравлявшим рабочую атмосферу, — вмешался Радемахер. — Он не соблюдал договоренности и ссорился с клиентами. Когда мы из-за этого потеряли крупный заказ, чаша нашего терпения переполнилась.

— Вы говорили о мести, — сказал Боденштайн. — За что вам мог мстить Теодоракис?

— После увольнения он поднял большой шум, обратился в суд по трудовым делам, но проиграл, — ответил Радемахер и хрипло откашлялся. — В нашей отрасли все знают друг друга, и никто не захотел взять его на работу. В этом он до сих пор винит нас и строит нам всяческие козни.

— Имел ли он какое-либо отношение к проектированию парка ветрогенераторов в Таунусе?

— Только на начальном этапе. Он был уволен в августе прошлого года.

Пия вынула из сумки листок, который Крёгер нашел под копировальным аппаратом в секретариате, и протянула его Тейссену.

— Что это? — спросил он.

— Это мы хотели бы узнать у вас.

Тейссен уставился на листок, наморщив лоб, затем с каменным лицом передал его Радемахеру.

— Похоже на страницу отчета экспертизы. — Он скрестил руки на груди. — Откуда он у вас?

— Этот листок лежал на полу под копировальным аппаратом в вашей приемной. — Боденштайн не спускал с Тейссена глаз. — Мы решили, что в нем нет ничего необычного, за исключением времени последнего использования копировального аппарата. Согласно протоколу, это произошло в субботу между 2.43 и 3.14.

— Я не вполне понимаю… — начал был Тейссен, но тут же замолчал. Как бы ни пытался он убедить сотрудников уголовной полиции в том, что листок не имеет никакого значения, это выглядело бы неубедительно. Его глаза нервно забегали, зубы впились в нижнюю губу.

Радемахер, напротив, язвительно улыбался.

— По крайней мере, мы знаем, зачем Теодоракис проник сюда, — сказал он. — Экономический шпионаж. Это ему дорого обойдется.

Боденштайн бросил на него задумчивый взгляд. Знал ли Радемахер о том, что Тейссен побывал здесь в ночь убийства?

— Так в какое время вы покинули здание фирмы в ночь с пятницы на субботу? — обратился он к Тейссену.

— Незадолго до полуночи, — ответил тот. Казалось, он не понимает, к чему клонит Боденштайн. — Я ведь вам уже говорил.

— Никто вас при этом не видел. И до сих пор только жена может подтвердить ваше алиби. К сожалению, ваши слова мало чего стоят.

Радемахер не выказал никаких признаков удивления. Он либо был искусным актером, либо знал, чем занимался Тейссен в здании фирмы в ночь убийства Гроссмана. Его лицо выражало ожидание, граничившее с любопытством. Что же касается лица Тейссена, на нем в течение доли секунды отразилась целая гамма чувств: осознание, удивление, неуверенность, страх. Самым сильным из них был страх, который застыл в его глазах на несколько секунд, пока он не сумел взять себя в руки.

— Я не понимаю, почему… — заговорил он.

— Уверена, вы все прекрасно понимаете, — оборвала его Пия. Он начинал действовать ей на нервы. — Может быть, вы договорились о встрече с тем, кто проник в здание?

— Господи! Но это же абсурд! Почему… зачем я должен был договариваться о встрече со взломщиком? — произнес, запинаясь, изумленный Тейссен.

Пия сознавала нелепость своего предположения, но она уже однажды поймала этого типа на лжи и надеялась, что он совершит ошибку, оказавшись загнанным в угол.

— Алиби, предоставленное вашей супругой, весьма сомнительно, — вступил в разговор Боденштайн. — Вы находились в здании, старались избежать встречи со своим ночным сторожем, и мы не знаем, когда вы в действительности ушли отсюда. На основании этого вы являетесь подозреваемым в том, что имеете отношение к событиям, произошедшим здесь в ночь с пятницы на субботу. И поэтому мы просим вас временно никуда не уезжать, поскольку вы можете понадобиться нам в любую минуту.

— Не считаете же вы всерьез, будто я имею какое-то отношение к этому несчастному случаю! В конце концов, Рольф был моим другом!

Тейссен побагровел. Радемахер положил ему руку на плечо, стараясь успокоить, но он резким движением стряхнул ее.

— Я пришел в свой кабинет за документами, которые забыл взять с собой. Единственная причина, почему я не хотел, чтобы меня увидел Рольф, — нежелание вступать с ним в разговор! Но я никогда не сделал бы ему ничего плохого!

Его возмущение было искренним, но подозрение Пии явно вызывало у него не только это чувство.

— Скорее это дело рук Теодоракиса, — авторитетным тоном заявил Радемахер. — Он чрезвычайно вспыльчив и не отдает себе отчета в своих действиях. Возможно, Гроссман узнал его и потребовал объяснений. Поговорите с ним, если вы еще не сделали этого. Вы убедитесь в том, что я прав. Это совершенно непредсказуемый, злобный человек.

Картонная коробка с лазаньей с семгой вращалась на стеклянной тарелке микроволновой печи. Янис разложил на столе документы и принялся тщательно сверять указанные в них цифры с данными экспертиз, которые раздобыл некоторое время назад.

— Непостижимо, — пробормотал он и покачал головой, занося результаты сравнения в таблицу.

В тот самый момент, когда лампочка микроволновой печи погасла, издав при этом щелчок, стукнула входная дверь. Янису не нужно было смотреть на часы. Каждый день Ника приходила домой ровно в половине второго. Она никогда не обедала с Фрауке, Рики или подругами, которых у нее не было.

— Привет, — сказала она, войдя в кухню.

— Привет, — отозвался он, оторвавшись от цифр и подняв голову.

Ее облачение, которое на любой другой женщине выглядело бы нелепым, представлялось ему экзотичным и восхитительно непритязательным: расшитая цветами юбка, блузка оливкового цвета и некогда зеленая, бесформенная вязаная кофта. На ногах у нее были стоптанные теннисные туфли. После того, как он увидел, что скрывают под собой эти тряпки, ее одежда больше его не волновала.

— Ты уже обедала? — спросил он подчеркнуто небрежным тоном, хотя удары сердца отдавались у него в горле.

— Нет. А что ты можешь предложить?

— Лазанью с лососем. И картофельный салат.

Она бросила взгляд на пустой пакет.

— О нет, большое спасибо. Сегодня никаких деликатесов из «Альди».

Поскольку Рики отдавала предпочтение быстрому питанию, Янис постепенно пристрастился к готовым блюдам из окрестных супермаркетов, которыми был забит холодильник.

— Напрасно, — сказал он. — Картофельный салат от «Реве».

Ника рассмеялась, и у него перехватило дыхание, как это часто случалось с ним в последнее время. Крайне редко смущавшийся, в присутствии Ники он теперь испытывал непривычную робость. Впрочем, она, казалось, этого не замечала.

— Лучше я съем сандвич, — сказала она и открыла дверцу холодильника. Янис выложил лазанью и картофельный салат на тарелку, достал из выдвижного ящика приборы и сел за стол, отодвинув в сторону стопку бумаг.

— Что это у тебя? — спросила Ника, с любопытством заглядывая ему через плечо, в то время как он разрезал пополам помидор.

— Данные экспертиз, — ответил Янис, жуя. — К сегодняшнему вечеру у меня должны быть убедительные аргументы.

— Понятно.

Интерес у Ники угас. Она села за стол и принялась поглощать сандвич с помидором и огурцом. Янис ломал голову, пытаясь найти тему для разговора, которая могла бы побудить ее сказать нечто большее, нежели «спасибо», «да» и «нет».

— Как сегодня обстоят дела в магазине? — спросил он наконец и взглянул на нее.

— Для вторника очень даже неплохо, — ответила она. — В Интернете на удивление много заказов.

Янис с энтузиазмом начал развивать эту тему. Он бойко заговорил о преимуществах и недостатках торговли в Интернете. Ника время от времени кивала и рассеянно улыбалась, но он заметил, что мысленно она находилась где-то далеко. Поднявшись со стула, Ника отодвинула в сторону тарелку, наклонилась вперед и взяла газету, которую он утром оставил на столе.

Янис украдкой наблюдал за ней. Интересно, какая последует реакция, если он признается ей в том, что она сводит его с ума? Следовало ли ему отважиться на столь дерзкое признание? Ее отказ был бы для него мучителен, но он больше уже не мог сдерживать себя. Пока он размышлял, какими словами можно было бы выразить свои чувства, Ника перевернула страницу и вздрогнула, словно из газеты на нее выпрыгнуло привидение. Рука, в которой она держала бокал, сильно дрожала. На долю секунды на ее обычно спокойном лице мадонны появилось выражение ужаса.

— Что такое? — озабоченно спросил Янис.

Ника поставила бокал на стол, судорожно сглотнула и встряхнула головой. В ее глазах читалось крайнее замешательство. Она опустила голову.

— Нет, ничего. — Она овладела собой, быстро сложила газету и поднялась, прежде чем он успел что-либо сказать. — Увидимся позже. Мне нужно идти.

Янис проводил ее взглядом, исполненным восхищения и некоторой обиды. Что же там такое в газете? Он склонился над столом и стал переворачивать страницу за страницей, но так и не нашел ничего такого, что могло бы напугать. Может быть, ее повергло в ужас чье-нибудь имя в траурной рамке? Если так, то чье? Как, собственно, фамилия Ники? Договор об аренде жилья она с ними не заключала, поскольку они были старыми подругами с Рики. Лоб Яниса избороздили морщины. Он почти ничего не знал о женщине, с которой делил кров уже почти полгода и которая с недавнего времени занимала его мысли самым неподобающим образом. Настало время изменить такое положение дел.

— Я думаю, Тейссен не имеет никакого отношения к смерти Гроссмана, — сказала Пия, когда они с Боденштайном шли по коридору. — Но ты заметил, как он испугался, когда я показала ему этот листок?

— Да, заметил. Рыльце у него явно в пушку. — Оливер направился было к лифту, но потом передумал и решил спуститься по лестнице. Может быть, это избавит его от нескольких жировых клеток. — У Теодоракиса имеются счеты с его бывшим работодателем. Это личное дело, и, стало быть, важную роль играют эмоции. Как бы то ни было, Тейссен будет оставаться подозреваемым до тех пор, пока кто-нибудь, помимо жены, не подтвердит его алиби.

— Однако обвинения Теодоракиса в адрес «ВиндПро» не могли возникнуть на пустом месте. — Пия остановилась посреди лестницы. — По всей вероятности, у него имеется какой-нибудь компромат на Тейссена и Радемахера, иначе он не стал бы выступать по телевидению и вести речь о мошенничестве и коррупции.

— Меня беспокоит этот хомяк. — Боденштайн задумчиво покачал головой. — Он совершенно не вписывается в общую картину. Теодоракис проникает в здание, кладет мертвого хомяка на письменный стол в качестве предупреждения или с какой-то другой целью, копирует документы, в этот момент его застигает и узнает Гроссман, дело доходит до драки, Гроссман падает с лестницы, и Теодоракис пытается его реанимировать? Ни за что не поверю. Он тотчас сбежал бы.

— Да, и вряд ли он стал бы говорить в интервью об уничтожении популяции хомяков, если бы положил на стол мертвого хомяка, — согласилась с шефом Пия. Они беспомощно смотрели друг на друга.

— Нам нужно непременно побеседовать с ним. — Боденштайн достал мобильный телефон и двинулся по ступеням вниз. Он позвонил Остерманну, который сообщил о том, что им наконец удалось узнать адрес Теодоракиса. Кем Алтунай и Катрин Фахингер уже были на пути в Грос-Герау.

— Почему в Грос-Герау? — удивленно спросил Оливер.

— Он там живет. В Бюттельборне.

Они спустились на первый этаж и пересекли холл. Пия протянула руку, чтобы толкнуть входную дверь. Под солнечными лучами, падавшими сквозь стеклянный купол крыши, на ее руке что-то блеснуло. Что это? Кольцо? За четыре года, что они работали вместе, Боденштайн ни разу не видел на своей коллеге ни единого украшения.

— Сообщи мне, когда они вернутся. — Он сделал шаг в сторону и подождал, пока выходивший вместе с ними мужчина, который посмотрел на него с любопытством, окажется вне зоны слышимости. — Я хотел бы, чтобы они расспросили о Теодоракисе всех сотрудников «ВиндПро».

Боденштайн закончил разговор и убрал телефон. По дороге к автомобилю он подумал, не спросить ли Пию о кольце, но, увидев отрешенное выражение ее лица, не решился. Может быть, как-нибудь потом.

— А сейчас нажимай на сцепление… так… упс! — Рики рассмеялась. — Слишком быстро.

Как только Марк увидел Рики, ему сразу стало хорошо. Мрачные воспоминания рассеялись, словно злобные привидения, оставив после себя неприятный осадок, который быстро исчез. Рики никогда не приставала к нему с глупыми вопросами. Заметив, что у него плохое настроение, она всегда находила, чем отвлечь его от дурных мыслей. Автомобиль, дернувшись, остановился.

— Извини, — пробормотал Марк. Водитель из него был еще очень неважный. И это при том, что каждый болван может управлять автомобилем!

— Ничего, ничего, — сказала Рики. — Попробуй еще!

Марк нажал на сцепление, перевел рычаг передач на первую скорость и повернул ключ зажигания. Когда взревел двигатель, он судорожно вцепился потными ладонями в руль. Рики наклонилась вперед и положила ему руку на левую ногу. Сердце гулко забарабанило в его груди. От волнения он едва мог вздохнуть.

— Теперь о-о-очень медленно отжимай сцепление, — скомандовала Рики, постепенно ослабляя давление на его ногу. — И одновременно нажимай на акселератор, но не очень сильно.

Марк кивнул и высунул кончик языка. Он пристально смотрел на проселочную дорогу. Но как можно было сосредоточиться на управлении автомобилем, если ее рука лежала на его ноге? Он ощущал правой рукой легкое прикосновение груди Рики и вдыхал аромат ее шампуня.

Нужно отпускать сцепление медленно, думал он, и слегка нажимать на газ… Ура! Он ехал! Автомобиль катился по проселку. Рики убрала руку с его ноги и посмотрела на него с улыбкой.

— Супер! — Ее губы находились не более чем сантиметрах в тридцати от его лица. — Нажимай на педаль сцепления, отпускай акселератор и переключай на вторую скорость.

Раздался хлопок, и двигатель заглох.

— Наверное, будет лучше, если ты сядешь за руль, — сказал он обреченно. — Иначе мы сегодня не доберемся до магазина.

— Ерунда. — Рики энергично тряхнула головой. — Нужно практиковаться, и тогда станешь классным водителем. Доедешь до поселка, а там поменяемся.

Марк завел двигатель и перевел рычаг передач сначала на первую, потом на вторую скорость.

Впервые Рики доверила ему руль пару недель назад.

— Ну-ка, попробуй, — сказала она ему тогда и улыбнулась. — Когда придешь на курсы вождения, будешь уже уметь водить.

Это было так похоже на Рики! Она никогда не обращалась с ним как с ребенком. Восхищение, которое Марк испытывал в отношении Рики, было безграничным. За что бы она ни бралась, у нее все получалось, причем не хуже, чем у мужчины. Она без всякой помощи вскакивала на спину неоседланной лошади и свободно изъяснялась по-английски, поскольку изучала космическую технику в элитарном калифорнийском университете — одна из всего лишь семи женщин! Она умела обращаться с животными, ничего не боялась и всегда находила выход из любого положения. К тому же потрясающе выглядела. Тот день, когда Марк увидел ее впервые, стал поворотным пунктом в его жизни. Она была сильной, честной, открытой, прямой, беззаботной. В отличие от других взрослых с их пустыми обещаниями, у нее слова никогда не расходились с делом. Она никогда не лгала, не произносила пустых, ничего не значивших фраз. И главное, она предпочитала его всем остальным — если не считать Яниса, но ведь тот, в конце концов, был ее другом.

— Передача! — напомнила она ему, когда стрелка тахометра приблизилась к цифре 4000 и двигатель жалобно взвыл.

Отпустить акселератор, нажать на сцепление, переключить передачу, нажать на акселератор. Черный «Ауди» довольно жужжал, катясь по асфальтированной дороге между рядами цветущих вишневых деревьев и яблонь. Через открытое окошко в салон задувал теплый ветерок.

— Вот это здорово! — ликовал Марк. — Я могу управлять автомобилем!

— Конечно. Ты сможешь сделать все, если по-настоящему захочешь, — сказала Рики с улыбкой.

Она нажала клавишу CD-проигрывателя, и спустя несколько секунд из динамика раздались звуки «All Summer Long» группы «Kid Rocks». Марк находил такую музыку отвратительной, но Рики любила эту песню, напоминавшую ей о Калифорнии, и поэтому он решил, что, наверное, в ней что-то есть.

— У тебя действительно получается очень хорошо! — громко произнесла она, стараясь перекричать музыку. — Когда получишь водительские права, мы с тобой вместе поедем по хайвэю номер один Тихоокеанского побережья, из Сан-Диего в Сан-Франциско!

Марк с готовностью кивнул. Он был на седьмом небе от счастья.

« And we were trying different things, we were smoking funny things, making love to our favourite song»,[13] —пропела Рики, и Марк окончательно растаял. Выбившаяся прядь ее светлых волос трепетала на ветру. Она была настолько прекрасна, что он так и смотрел бы на нее, не отводя глаз.

« Sipping whiskey out of bottle, not thinking about tomorrow, singing «Sweet Home Alabama» all summer long!»[14].

Она ухмыльнулась. Марку хотелось, чтобы эта поездка продолжительностью три километра никогда не заканчивалась.

В пятницу вечером он совершил ошибку, но никакие угрызения совести уже не могли исправить положение. Янис медленно поднялся по винтовой лестнице. Чердак служил ему убежищем. Животные сюда забраться не могли, и даже Рики заглядывала сюда крайне редко. Он открыл оба слуховых окна, располагавшихся напротив друг друга по обеим сторонам крыши, чтобы проветрить помещение, и включил компьютер. Его письменный стол стоял у окна, выходящего на запад, откуда открывался вид на долину, где располагался питомник для животных, вплоть до развалин замка в Кенигштайне. Янис решительно отогнал неприятные мысли и подавил укоры совести, которые одолевали его, только когда он погружался в размышления. Сегодня вечером на предварительном совещании в «Кроне» в Эльхальтене ему предстояло убедить остальных членов общественного инициативного комитета в том, что завтра на собрании общественности от имени комитета должен выступить не Хиртрайтер, а он.

Теплые лучи солнца, проникавшие сквозь открытое окно, отражались ярким прямоугольником на сером ковровом покрытии. Жужжавшая вокруг его головы назойливая муха села на экран компьютера. Смахнув ее машинальным движением, Янис открыл электронную почту и удовлетворенно ухмыльнулся. Марк сдержал слово. Иногда этот парень утомлял его и действовал ему на нервы, но в данном деле он был незаменим.

Отослав одиннадцать сообщений, Янис вошел в Интернет и набрал в поисковике «Гугл» название «ВиндПро». Он проделывал это регулярно, ведь ему было необходимо постоянно быть в курсе событий в стане его врагов. Быстро пробежал взглядом последние новости, и вдруг в глаза ему бросилось одно имя, вызвавшие у него смутные ассоциации. Он открыл статью и взглянул на фотографию, помещенную рядом с текстом. Профессор Дирк Айзенхут, директор Немецкого климатологического института, приезжает в пятницу 15 мая в Кенигштайн,прочитал он. Доктор Штефан Тейссен, председатель экономического клуба Переднего Таунуса, рад визиту выдающегося ученого.

Мозг Яниса лихорадочно заработал. Где совсем недавно ему встречалось это имя? И в связи с чем? Некоторое время он сидел, размышляя и пристально всматриваясь в лицо на фотографии, пока его не осенило. Ну конечно! Он выдвинул самый нижний ящик стола и вынул из него драгоценные документы, которые собирал в течение последних нескольких месяцев. Они были призваны произвести завтра утром настоящую сенсацию. Янис в нетерпении перебирал листы в толстых папках, пока не нашел то, что искал. Одна из экспертиз, давших положительные результаты, на основании которых фирма «ВиндПро» получила разрешение на строительные работы по созданию парка ветрогенераторов, была проведена Немецким климатологическим институтом. Это не могло быть совпадением! По всей очевидности, профессор Айзенхут оказал любезность своему другу. И даже не исключено, что за деньги.

Янис злорадно осклабился. Любопытно было бы увидеть лицо Тейссена, когда он завтра узнает, в чьи руки попали эти документы! Явно сфальсифицированные результаты экспертизы станут розочками из взбитых сливок на торте. Неопровержимые доказательства, которые он предаст гласности, будут означать полный крах планов по созданию парка ветрогенераторов в Таунусе. И начало конца «ВиндПро». Ибо выбраться из такой ситуации этому слизняку Тейссену будет очень непросто.

Янис взялся руками за голову, посмотрел в окно и отмахнулся от мухи, намеревавшейся сесть ему на лицо. Внезапно он вздрогнул. В его голове молнией пронеслась мысль. Он вскочил со стула, будто ужаленный тарантулом, бросился вниз по лестнице, выбежал из дома и помчался в сторону мусорного контейнера. Вчерашняя газета лежала поверх горы старой бумаги. Янис закрыл крышку бака, развернул газету и быстро перелистал ее, дойдя до раздела местных новостей. Так и есть.

«Отец климатологии Айзенхут представляет свою новую книгу» — гласил заголовок, под которым располагался портрет профессора Дирка Айзенхута. «В следующую пятницу директор Немецкого климатологического института представляет свою уже опубликованную книгу «Голубая планета выглядит красной» в Фалькенштайне, в отеле «Кемпински». Экономический клуб Переднего Таунуса приглашает заинтересованную общественность на лекцию и последующую дискуссию с профессором Айзенхутом, советником федерального правительства по вопросам климата и экологии…»

Янис вырвал из листа заметку, засунул остатки газеты обратно в контейнер и вернулся в свой рабочий кабинет, где набрал в «Гугле» «профессор Дирк Айзенхут», затем знак плюс и имя «Ника». Его отнюдь не удивило количество появившихся сайтов.

— Нет! И это мое последнее слово! — Людвиг Хиртрайтер швырнул телефонную трубку на рычажки старомодного черного аппарата, который вот уже тридцать лет стоял на комоде в прихожей.

Телль свернулся на подстилке возле входной двери, положив морду на передние лапы, и отслеживал своими янтарными глазами каждое движение хозяина. Хиртрайтер прошел в гостиную, открыл дверцу пестро разукрашенного деревенского шкафа и достал бутылку фруктового шнапса. Вообще-то он никогда не употреблял алкоголь днем, но события последних дней до такой степени выбили его из колеи, что ему было необходимо успокоиться. Рука слегка дрожала, когда он наливал шнапс в бокал. Его лицо исказила гримаса. Крепкий напиток обжег ему горло и пищевод, но сделал свое дело. Выпив второй бокал, Людвиг подошел к окну, потянулся так, что у него хрустнуло в позвоночнике и ключицах, и сделал несколько глубоких вдохов. Почему он поддается на эти провокации? Необходимо сохранять спокойствие. Тогда, в реабилитационном центре, врачи постоянно вдалбливали ему: малейшее волнение вредит вашему сердцу, второй инфаркт вы просто не переживете! Но как он мог сохранять спокойствие, если его сыновья заключили с Фрауке союз против него? На столе гостиной лежало очередное предложение «ВиндПро», которое ему привез лично этот неприятный Тейссен. Три миллиона, черным по белому! Он должен дать ответ в течение двадцати четырех часов.

Людвиг Хиртрайтер смотрел сквозь розоватые облака вишневых деревьев на камень преткновения, источник всех раздоров — совершенно безобидный светло-зеленый Поповский луг площадью 2500 квадратных метров, где жители соседней деревни дважды в год заготавливали сено, который в остальное время не использовался никоим образом и который вдруг приобрел цену нефтяной скважины. Хиртрайтер услышал стук и царапанье когтей по кафельной плитке пола. Он опустил руку и почувствовал, как ему в ладонь уткнулся влажный нос.

— Ничего у них не выйдет, правда? — сказал он, обращаясь к своему псу, который в ответ завилял хвостом.

Он не должен больше волноваться, поскольку ему потребуется самообладание и ясность ума через два часа, на совещании руководства комитета, и завтра утром, на собрании общественности. Возможно, проблема разрешится сама собой. Если в последнюю минуту удастся добиться запрета на создание парка ветрогенераторов, у «ВиндПро» отпадет необходимость платить бешеные деньги за Поповский луг. И тогда он сможет до конца своих дней любоваться, сидя в кресле, и лугом, и лесами Таунуса, как последние сорок с лишним лет.

Вода в кастрюле закипела. Пия добавила немного оливкового масла и по щепотке перца и соли. Спагетти были практически готовы. На сковороде, стоявшей на другой конфорке, шипел, брызгаясь, кусок сливочного масла. Она отпила из бокала глоток красного вина, уже достигшего нужной температуры.

— Кажется, я кое-что нашел, — сказал Кристоф за ее спиной, — Послушай, звучит заманчиво.

Он сидел с ноутбуком за кухонным столом с очками на носу и бродил в дебрях Интернета. После того, как в прошлом году ведомство по надзору за строительством города Франкфурта распорядилось снести дома в Биркенхофе, их дни были сочтены, даже если из-за протестов выполнение этого распоряжения затянется на некоторое время.

— Сельская усадьба с жилым домом, амбаром и конюшней, — прочитал Кристоф вслух. — Два гектара собственной земли, десять гектаров арендованных лугов…

— Где? — поинтересовалась Пия, тонко измельчая зубчик чеснока.

— В окрестностях Узингена.

— Слишком далеко.

Пия покачала головой и включила вытяжной колпак, установив переключатель на тройку. Чеснок и семена пинии отправились в кипящее масло. Пия убавила жар, подождала, пока они слегка обжарятся, приобретя светло-коричневый цвет, затем добавила нарезанную кубиками пармскую ветчину, выдернула три листика шалфея из маленького кустика, росшего в стоявшем на подоконнике горшочке. Витавший в воздухе пряный аромат вызывал обильное слюноотделение.

— Просто красота, — произнес Кристоф. — Взгляни-ка на эти фотографии.

Пия подошла и заглянула ему через плечо.

— Ты что, хочешь каждое утро тратить больше часа на дорогу, добираясь на работу?

Кристоф пробормотал что-то неразборчивое и перешел к следующему предложению. В последние месяцы они объездили половину района Веттерау, вплоть до Фогельсберга, но среди продававшегося жилья не нашли ничего подходящего. Слишком дорого, слишком велико, слишком мало, слишком далеко находится. Впору было впасть в отчаяние. Пия залила ветчину, чеснок и семена пинии вином «марсала», выловила из воды спагетти и попробовала на вкус. Еще две минуты. В этот момент раздался звонок. Собака, дремавшая на полу возле кухонного стола, тут же вскочила и залаяла.

— Тихо! — крикнула Пия, и лай прекратился. — Кто это может быть?

Она сняла трубку домофона. На черно-белом мониторе камеры слежения были видны лишь призрачные контуры лица. Что понадобилось здесь Мирьям? Она нажала кнопку, открывавшую дверной замок.

— Кто это? — осведомился Кристоф. Он тем временем уже прекратил свои поиски и закрыл ноутбук.

— Мирьям, — ответила Пия. — Ты можешь выложить спагетти на блюдо?

Она вышла в прихожую, сунула ноги в голубые туфли «Крокс» и открыла дверь. Из черного кабриолета «БМВ», припарковавшегося рядом с ее «Ниссаном», вылезла Мирьям.

— Привет! — произнесла с улыбкой Пия. — Какая неожида…

Она осеклась на полуслове, увидев, в каком состоянии пребывала ее лучшая подруга. Мирьям следила за своим внешним видом и всегда выглядела безупречно, и, судя по тому, что сейчас на ней были спортивные брюки, а на лице отсутствовал макияж, она собиралась в страшной спешке.

— Что случилось? — встревоженно спросила Пия.

Большие темные глаза Мирьям были наполнены слезами.

— Мне так плохо, — выдавила она из себя. — Ты только представь: звонит эта Лоблих и говорит, что родила ребенка. Хеннинг бросает все и… мчится к ней!

Пия не верила своим ушам. Неужели Хеннинг окончательно лишился рассудка?

— Не могу в это поверить! — Мирьям вжала голову в плечи, ее голос дрожал. По бледной щеке побежала слеза, за ней другая. — Хеннинг постоянно уверял меня в том, что больше не имеет ничего общего с этой глупой коровой, а теперь она звонит, и он… он…

Не находя слов, она в отчаянии бросилась в объятия Пии.

— Как он мог поступить так со мной? — глухо всхлипывала она.

Пия не знала, что сказать. Уже много лет она не предпринимала попыток понять поведение своего бывшего мужа.

— Пойдем в дом, — предложила она Мирьям. — Поешь вместе с нами, а там будет видно. Хорошо?

Фрауке в пятнадцатый раз всматривалась в темноту за окном. Было почти десять часов, и встреча в «Кроне» наверняка уже давно закончилась. Куда это запропастился старик?

— Возможно, он увидел наши автомобили, — предположил Маттиас.

— Ерунда, — возразила Фрауке. — Они стоят за амбаром, он их не заметил бы.

Ей были хорошо известны привычки отца. Если он возвращался домой вечером, то ставил автомобиль в гараж, брал собаку и шел с ней на опушку леса. Затем проверял, заперты ли хлев, бойня, курятник и мастерская. К амбару, находившемуся на другом конце усадьбы, он никогда не ходил.

— Сегодня утром я ему позвонил, а этот старый упрямый осел положил трубку, не сказав ни слова.

Маттиас подошел к разукрашенному деревенскому шкафу, в котором отец хранил свои запасы алкоголя, взял бокал и принялся с отвращением разглядывать бутылки. Фруктовый шнапс, хлебная водка, крепкий австрийский ром «штро»… Неужели у старика нет приличных напитков? В конце концов он решил выпить коньяку и налил себе полный бокал до краев.

— Не пей так много! — шикнула на него Фрауке. — Он сразу почует запах, и тогда шансов у тебя станет еще меньше.

— Их и так почти нет, — проворчал Маттиас, опорожнил бокал и налил еще. — Ты не желаешь выпить?

— Нет.

На улице залаяла собака, и в унисон ей закаркал в своей клетке ее друг, ручной ворон. Спустя несколько секунд входная дверь открылась, и в дом вошел Грегор с недовольной миной на лице.

— Как я ненавижу эту усадьбу. — Он выключил телефон и сунул его в карман брюк. — Что ты пьешь?

— Коньяк. — Маттиас скорчил гримасу. — Остальное еще хуже.

Грегор прошел мимо младшего брата к шкафу и тоже налил себе бокал. Они молча стояли рядом, и каждый был погружен в собственные невеселые мысли.

Фрауке вновь выглянула на дорогу, которая вела в деревню. Что, если Янису и его соратникам действительно удалось бы воспрепятствовать планам создания парка ветрогенераторов с помощью собранных подписей? Отец должен былсегодня вечером дать согласие на продажу луга, в противном случае эти планы не осуществились бы. Если бы у них были деньги, в принципе, им было бы безразлично, будет создан парк или нет.

Старые настенные часы, висевшие рядом с тумбочкой, на которой стоял телевизор, пробили десять раз. Собака на улице перестала лаять. Грегор взглянул на дисплей своего мобильного и тихо выругался. Маттиас отправился на кухню.

Сегодня Фрауке должна была увидеться с отцом впервые после того, как два года назад покинула его дом. Она не скучала по нему. Слишком много обидных слов было сказано между ними. Отец никогда не простит брошенного ею упрека, будто мать только потому заболела раком, что своим упрямством и всезнайством он превратил ее жизнь в ад.

В детстве Фрауке любила отца, восхищалась им и часто ходила вместе с ним в лес. У него находился ответ на каждый из ее многочисленных вопросов. Он пробудил в ней любовь к природе и животным, и она разделяла его страсть к охоте. Но, достигнув возраста половой зрелости, она вдруг сильно располнела. Поначалу он только подтрунивал над ней, называя ее «пышечкой» — к сожалению, и на людях тоже. Говорил, что это всего лишь подростковый жир, который со временем сойдет. Тем не менее жир не исчезал, Фрауке полнела все больше, и отец начал контролировать ее вес. Каждое утро она вставала на весы в ванной, и он, наморщив лоб, заносил цифры в таблицу. Постепенно любовь к отцу сменилась ненавистью. В шестнадцатый день рождения ее вес достиг ста килограммов. Она сидела на диете и посещала специалиста по здоровому питанию. В семнадцатилетнем возрасте она порвала коленные связки, и спорт стал для нее недоступен. Стеснявшаяся своей бесформенной фигуры, Фрауке пыталась скрывать ее под норвежскими пуловерами и продолжала ежедневно подвергаться унизительной процедуре взвешивания. Даже сегодня, по прошествии более чем тридцати лет, каждый раз, когда она вспоминала, как отец заставлял ее вставать на весы, в ее душе вздымалось чувство бессильной ненависти.

Луч света прорезал темноту и пополз вдоль узкой улицы, которая проходила мимо усадьбы и упиралась в парковку на опушке леса.

— Едет автомобиль, — сказала Фрауке. — Выключите свет!

Маттиас нажал выключатель на стене возле двери, и дом погрузился во тьму. Фрауке слышала дыхание братьев.

— Он ни за что не согласится, — произнес Маттиас загробным голосом. — Вполне возможно, что он лишит нас наследства, если мы будем продолжать давить на него.

— Перестань, — грубо оборвал Грегор младшего брата. — Мы уже обсудили, что нужно делать. И мы сделаем это.

Среда, 13 мая 2009 года

Она неожиданно проснулась и с раздражением воззрилась в темноту. Что могло ее разбудить? От яблочного вина, выпитого в «Кроне», у нее распирало мочевой пузырь. Ника нащупала выключатель лампы на ночном столике и включила свет. Часы показывали 3.27. С улицы доносился собачий лай. Затем раздался голос Рики, и лай прекратился. Неудивительно, что Рики не могла уснуть! Нападки Хиртрайтера во время заседания правления комитета были чрезвычайно оскорбительны, а у Яниса не нашлось слов утешения для нее. Он просто сел в свой автомобиль и уехал. Фрауке, Марк и она ехали вместе с Рики, которая проплакала до самого Кенигштайна.

После некоторых колебаний Ника отбросила в сторону одеяло. Нужно было сходить в туалет, иначе снова не заснуть. Идя по узкому коридору к ванной, она вновь услышала голос Рики, доносившийся сверху. В доме была прекрасная слышимость, но она даже не пыталась говорить тихо.

— Как ты мог предать меня? Откуда ты сейчас приехал? — спрашивала она. Ее голос звучал непривычно резко.

Ника остановилась в дверях ванной и прислушалась. Все то время, пока она делила кров с Рики и Янисом, они всегда были вежливы и предупредительны друг с другом. Поначалу Ника удивлялась этому, но потом привыкла, хотя такое поведение было совершенно нехарактерно для Рики, какой она знавала ее прежде. Теперь же ее подруга забыла о всякой сдержанности и не стеснялась в выражениях. Она награждала Яниса эпитетами, которые были немногим лучше тех ругательств, что изрыгал старик Хиртрайтер несколько часов назад. Слов Яниса Ника разобрать не могла, он говорил слишком тихо, и тем более острой и неадекватной представлялась реакция Рики. Раздался треск, как будто что-то сломалось.

— Послушай, ты совсем сошла с ума? — повысил голос Янис. — К чему этот спектакль?

— Я хочу знать, где ты был! — крикнула Рики. — И вообще, как ты выглядишь? Откуда у тебя эта кровь?

Ника, стоявшая босыми ногами на холодной кафельной плитке пола, замерзла. В последнее время Янис часто возвращался домой под утро. Рики тоже иногда отсутствовала до поздней ночи. Ника полагала, что она разыскивала Яниса. Рики создавала видимость, будто все в порядке, но нельзя было не заметить, что она втайне страдает.

— Если я узнаю, что у тебя другая, тебе не поздоровится! — визжала Рики.

Послышался глухой удар, затем последовали бурные рыдания. Ника затаила дыхание. Подозрения Рики были отнюдь не беспочвенны. Она с содроганием вспомнила тот день, когда Янис подстерег ее у двери ванной и потом похотливо на нее таращился. Ее ничуть не убедили его заверения, будто он всего лишь собирался достать из подвала бутылку вина. С тех пор ее постоянно преследовал его взгляд, что не доставляло ей никакого удовольствия. Янис не нравился Нике. Он был непредсказуем. За его внешней рассудительностью скрывалось безрассудство. Прежде всего, Ника не хотела портить отношения с Рики — только из-за того, что ее друг вдруг проникся к ней необъяснимой симпатией.

Она тихо закрыла за собой дверь ванной, включила свет и прошла в туалет. Почему Рики вообще связалась с Янисом? Раньше она отдавала предпочтение подтянутым, спортивным молодым людям, очень поверхностным, немного легкомысленным, но остроумным, занятным и славным. Янис Теодоракис явно не принадлежал к данной категории. Он был слишком умен, слишком политизирован, слишком сложен. Может быть, Рики в свои сорок два боялась остаться без мужчины? Может быть, она бросилась на шею первому встречному только потому, что последний возлюбленный оставил ее после семи лет совместной жизни? То преувеличенное дружелюбие, с каким она обращалась с Янисом, могло объясняться боязнью потерять его. Сокровище, любимый —так она обычно называла его. Никаких споров, никаких конфликтов, ни единого грубого слова. Подозрительно идеальная, не вполне естественная гармония. Из-за откровенной неприязни Яниса к Америке Рики никогда не говорила о мечте своей юности — основать в Калифорнии ферму по разведению пони. Неужели она отказалась от нее только потому, что хотела удержать мужчину, который нисколько не дорожил ею? Ибо так оно и было. Янис откровенно презирал ее, а она этого не замечала.

Ника выждала еще пару минут. Когда она возвращалась по холодному, темному коридору, ссора, по всей видимости, уже улеглась. Были слышны мерное, тяжелое дыхание и приглушенные стоны. Все понятно. Ника поспешила в свою комнату, юркнула в постель и устремила взгляд в потолок. Неожиданно у нее на глаза навернулись слезы. Она повернулась на бок и натянула на голову одеяло, чтобы ничего не слышать. Возможно, Рики была права. Лучше иметь рядом мужчину, который тебя не любит, чем быть одной. Одиночество ужасно. Осознание этого было для нее наиболее отчетливым и болезненным именно в те бесконечные минуты, когда Янис с шумом доказывал, что в эту ночь он не просы́пал свой порох где-то в другом месте.

Было около семи, когда граф Генрих фон Боденштайн проехал мимо «Кроне» и свернул на асфальтированную проселочную дорогу, ведущую в Рабенхоф. Вчерашнее заседание правления комитета оставило у него крайне неприятный осадок. Лучше бы он не приезжал вовсе! Ему следовало вмешаться, выступить в качестве посредника, сделать что-нибудь, а он трусливо молчал, когда дискуссия вылилась в скандал между Хиртрайтером и Теодоракисом. После заседания они с Людвигом еще некоторое время провели в «Кроне», тщательно избегая говорить о прошедшем заседании. Вопреки его совету, Теодоракис умолчал о том, что руководство «ВиндПро» повысило цену своего предложения. Тот факт, что он отказался от таких денег ради общего дела, произвел бы впечатление на его соратников. Теперь было поздно. Каким-то образом Янис узнал о повышении цены и известил об этом членов комитета по электронной почте, вбив тем самым клин между ними. Во время дискуссии Людвиг распалился и потерял самообладание. Ситуация полностью вышла из-под контроля. После ухода Яниса и Рики воцарилась чрезвычайно напряженная атмосфера. Оставшиеся пункты повестки дня были рассмотрены на скорую руку, и на этом заседание завершилось. Вечер явно не удался, и виноват в этом был не только Янис. Генрих фон Боденштайн тяжело вздохнул. За последние годы Людвиг сильно изменился.

Ночная тьма постепенно превращалась в серую, туманную мглу дня. Метеорологический прогноз обещал дождливую погоду. Свернув перед Рабенхофом влево, Боденштайн заметил в окнах дома Людвига свет. Странно. Почему Людвиг не позвонил ему и не сказал, что он не ходил в лес? Будем надеяться, ничего не случилось. Он припарковался во дворе, вылез из автомобиля и пошел к дому. Входная дверь была приотворена. Боденштайн постучал. Ответа не было. Он вошел в прихожую.

— Людвиг! Ты здесь? Я захватил с собой завтрак!

Тишина. Вчера вечером его друг выглядел не лучшим образом. Неприятности с детьми, конфликт с Янисом, вся эта катавасия с парком ветрогенераторов оказались для него слишком тяжелым бременем. Но даже если что-то произошло с Людвигом, должен был подать голос Телль! Генрих фон Боденштайн окинул взглядом гостиную. На столе стояли два бокала с остатками коньяка. Не принимал ли он вчера гостей?

— Людвиг!

Боденштайн заглянул в спальню. Постель была разобрана, но пуста. Людвига не было ни в ванной, ни в кухне. Наконец он зашел в столовую. Оружейный шкаф был открыт, трехстволка[15] и «маузер» отсутствовали. Значит, Хиртрайтер до сих пор был в лесу! В «Кроне» они выпили по паре бокалов пива и паре стопок шнапса. Возможно, Людвиг просто забыл запереть дверь. Генрих фон Боденштайн вышел из дома, пересек двор и заглянул через маленькое окошко в гараж. Там стоял старый «Мерседес» Людвига, и, стало быть, он никуда не уезжал вместе с собакой. Граф в нерешительности стоял посреди двора под большим каштаном, не зная, что делать.

В кронах деревьев щебетали птицы. Сумерки постепенно рассеивались. Его внимание привлекло какое-то движение в саду, располагавшемся за домом и амбаром. В тусклом утреннем свете он различил красноватое пятно. Лиса! Он хлопнул в ладоши. Зверь поднял голову, несколько секунд смотрел на него, а затем с быстротой молнии скрылся среди кустов и деревьев. Боденштайну было достаточно мимолетного взгляда, чтобы понять, что он спугнул хищника, поедавшего добычу. Генрих старался отогнать от себя дурные предчувствия. Луг с большим прудом, который Людвиг называл садом, тянулся до самой опушки леса. Боденштайн прошел через дверцу низкой ограды и двинулся мимо запущенного после смерти Эльфи огорода и шпалер для выращивания роз. Справа находился пруд, настоящее маленькое озеро в обрамлении плакучих ив. На его гладкой, зеркальной поверхности отражалось пасмурное утреннее небо. Достигнув того места, где увидел лису, Боденштайн остановился. В трех метрах от него, прислонившись спиной к узловатому стволу вишневого дерева, между зарослями черемши и ясменника, сидел его друг и смотрел на пруд. Его седые мокрые волосы рассыпались по плечам.

— Людвиг! — крикнул Боденштайн, испытав огромное облегчение. — Ты, оказывается, здесь! Я уже начал волноваться…

Слова застряли у него в горле. На мгновение сердце замерло у него в груди. Ему стало плохо.

— Боже правый, — едва вымолвил он с выражением ужаса на лице и упал на колени.

На смену дождливой ночи пришло серое майское утро, насыщенное сочными зелеными красками, туманное и сырое. Шлепая по лужам грязными резиновыми сапогами, Пия думала о Мирьям. Ей не хотелось оставлять ее одну в Биркенхофе. Подруга пребывала не в лучшем состоянии, хотя выпитые вчера вечером полторы бутылки «Сент-Николя-де-Бургей»[16]помогли ей, в той или иной степени, обрести душевное равновесие. Как только мог Хеннинг поступить с ней подобным образом? Пию душила ярость. Все попытки дозвониться до него, как по мобильному, так и по стационарному телефону, потерпели неудачу. На протяжении полугода он делал все, чтобы Мирьям простила ему его любовную интрижку, имевшую самые серьезные последствия, и пару недель назад, казалось, отношения между ними наладились. И вот достаточно было одного звонка от этой Лоблих, чтобы все пошло прахом. Непостижимо!

— Не переживай ты так за Мирьям, — сказал Кристоф, когда они вместе вышли во двор. Пия нахмурилась.

— Меня просто зло берет, что я постоянно оказываюсь втянутой в проблемы других людей. Но Мирьям как-никак моя подруга.

— Хорошо, что ты ее выслушала и поговорила с ней.

Ничего хорошего. Ей совсем не нравилось часами беседовать о бывшем муже, в то время как рядом находился Кристоф. Будь она на его месте, ее такая ситуация наверняка не вдохновляла бы.

— И тебе тоже приходится выслушивать все это, — сказала она наконец. — Мне тебя жалко.

— Так ты беспокоишься обо мне? — Кристоф рассмеялся. Он подошел к ней, привлек ее к себе, поцеловал. — Ну да, некоторую ревность я испытывал. Но ты можешь компенсировать это.

— В самом деле? — Пия улыбнулась. — Скажи, каким образом, я на все согласна.

— Я сегодня ужинаю со своими коллегами из Берлина и Вупперталя, и мне хочется, чтобы ты тоже приняла участие.

— По всей видимости, не получится, — сказала она с сожалением. — Сегодня вечером состоится собрание общественности в Эльхальтене, и я должна на нем присутствовать. Мы сможем поговорить там с одним типом, которого взял на прицел мой шеф.

— Понятно. Работа прежде всего. — Кристоф отпустил ее, разомкнув объятия.

Проклятье. Перед отпуском между ними возникла небольшая размолвка. Два выходных подряд Пия занималась на курсах, а в следующие выходные не смогла пойти с ним на деловой ужин, и он, как нарочно, пригласил ветеринарного врача Инку Хансен, которую она не выносила.

— Я попрошу поехать туда своих коллег, — сказала она, решив не усугублять ситуацию. — И тогда смогу пойти с тобой на ужин. Обещаю.

— Очень хорошо. В таком случае в семь, в моем офисе. Я зарезервирую столик в «Лодже» на половину восьмого.

— Замечательно. Я очень рада.

Кристоф улыбнулся, и у нее отлегло от сердца. В отпуске она дала себе слово не повторять ошибку Хеннинга, работа которого в конечном счете разрушила их брак. Кристоф имел для нее слишком большое значение.

Пия поцеловала его на прощание и проводила взглядом, наблюдая за тем, как он садится в свой автомобиль, разворачивается и выезжает на улицу. Едва она отвела лошадей в загон, как зазвонил ее мобильный. Кирххоф бросила взгляд на дисплей. Боденштайн.

— Пия! — В его голосе явственно слышалось волнение. — Мне нужно, чтобы ты приехала… срочно… Эльхальтен… Рабенхоф.

Связь была отвратительная, но то, что она услышала, вселило в нее страх.

— …мой отец… нашел… застрелен.

Пия ощутила, как у нее встают дыбом волосы на затылке.

— Я тебя плохо слышу! — кричала она в трубку. Но разговор уже прервался.

Спустя несколько минут Пия с нетерпением барабанила пальцами по рулю, ожидая, когда один из этих эгоистов и идиотов позволит ей вписаться в бесконечный ряд автомобилей, двигавшийся из Унтерлидербаха и Цайлсхайма в направлении шоссе А66. Она уже подумала, не поставить ли на крышу мигалку, лежавшую за пассажирским сиденьем, но в этот момент один из водителей сжалился над ней, сбавил скорость и звуковым сигналом, сопровождавшимся энергичным взмахом руки, пригласил ее занять место перед ним. Поторопись, глупая корова, прочитала она на его искаженном нервной гримасой лице, и поэтому отказала ему в благодарности. Через пятьдесят метров большинство автомобилей исчезли, свернув на автобан в направлении Франкфурта. Пия прибавила скорость. Тщетно пыталась она дозвониться сначала до Боденштайна, потом до бывшего супруга.

— Черт бы тебя подрал, Хеннинг, — раздраженно бормотала Пия.

Рекламируя свою новую книгу, он мог бы путешествовать в вагонах первого класса или летать самолетами в бизнес-классе, но предпочитал разъезжать по Германии на собственном автомобиле. Долгие переезды по автобанам давали ему возможность поразмыслить. Кроме того, он ни от кого не зависел и был предоставлен самому себе. Толпы людей на железнодорожных вокзалах и в аэропортах представляли для него сущий кошмар, и он погружался в него только тогда, когда ему приходилось выезжать за границу и избежать этого было нельзя. По институту ходил слух, будто он боится летать на самолете, но ему было безразлично, что говорят у него за спиной. Он был вынужден мириться с этим, как был вынужден мириться с подхалимами, завистниками и интриганами. Являясь директором Немецкого климатологического института, он пользовался очень большим влиянием, но был объектом ненависти со стороны тех, кто питал сомнения в отношении правильности климатологической политики, представляемой им.

Дирк Айзенхут завел двигатель своего «Вольво» ХС90. Первым пунктом его рекламного тура был Гамбург. Днем он должен был подписывать книги в «Европа-Центрум» на Юнгфернштиг, вечером — прочитать лекцию. Двигаясь в сторону шоссе А10, Дирк ввел адрес в навигационную систему. 184 километра, время прибытия 11.43, и никаких пробок. Его мысли вновь вернулись к Беттине и вечеру 31 декабря. В силу высокого положения владельца сгоревшего дома в Потсдаме расследование обстоятельств пожара было проведено самым тщательным образом — по распоряжению высшей судебной инстанции, — ибо в его адрес постоянно поступали угрозы и оскорбления, по почте и в Интернете, зачастую анонимные. Предполагалось даже, что это был умышленный поджог. Его спрашивали, имел ли он врагов. Разумеется, имел, и немало. Для многочисленных членов фракции климатологических скептиков во всем мире он, профессор Дирк Айзенхут, являл собой воплощение всех зол, был лжецом, человеком, наживающимся на климатологических страшилках, которые якобы распространял его институт. Он имел врагов даже среди своих коллег. Ему завидовали из-за его успехов. Его связи и влияние распространялись на высшие круги руководства ООН, а члены федерального правительства ели у него с руки, поскольку выдаваемые им прогнозы на протяжении многих лет ложились в основу климатологической политики.

Расследование не принесло никаких результатов и было прекращено. Несчастье с трагическим исходом.

У Айзенхута имелись собственные подозрения, но не было доказательств. Он совершил ошибку, непростительную ошибку, которая могла стоить ему всего того, что он создавал упорным трудом последние двадцать пять лет. После той новогодней ночи он стал не очень разборчив в средствах, используя в своих исследованиях все имевшиеся в наличии источники и оказывая любезности людям не всегда законными способами. Результаты не заставили себя ждать. Дело зашло гораздо дальше, и ситуация складывалась гораздо более угрожающая, нежели он предполагал поначалу. Единственное, что они не смогли обнаружить, — след.

Дирк Айзенхут притормозил перед развязкой автобана у Хафельланда, повернул на А4 и поехал в направлении Гамбург —Росток. Зазвонил автомобильный телефон, и он нажал кнопку на многофункциональном руле своего «Вольво».

— Добрый день, господин Айзенхут, — услышал он несколько напряженный голос, который узнал спустя несколько мгновений. — Я вас не побеспокоил?

— Нет-нет, я сижу в автомобиле. Чем могу быть полезным?

Его взгляд был устремлен на ровную ленту автобана. Он нажал на педаль акселератора, и 243 лошадиных силы без всякого труда бросили его автомобиль вперед. Справа от него замелькали, словно смазанные пятна краски, медленно ползшие грузовики.

— Мне не хотелось бы говорить об этом по телефону. У нас возникла небольшая проблема.

Проблема — это всегда плохо, а судя по тону его собеседника, «небольшая» было явным преуменьшением.

— О чем идет речь?

— Об экспертизе, которую проводили для нас ваши сотрудники. В здание нашей фирмы проник взломщик. И, по всей очевидности, результаты экспертизы попали в руки человека, которому не следовало их видеть.

Айзенхут наморщил лоб.

— Не могли бы вы говорить чуть более определенно?

— В нашем здании обнаружен труп. Уголовная полиция взяла нас за горло.

— И что? Какое это имеет отношение ко мне?

— Прямого не имеет. Но это может иметь… неприятные последствия. — Последовала небольшая пауза. — Точнее, это уже имеетпоследствия.

— Мы в любом случае увидимся завтра, — сказал Айзенхут. — И тогда обсудим все в спокойной обстановке.

— Завтра может быть поздно.

— Я не вполне понимаю, в чем заключается ваша проблема. Экспертиза была проведена безупречно. Мои сотрудники руководствовались предоставленными вами данными и…

— Дело в том, что эти данные были не вполне… корректными, — перебил его собеседник.

Айзенхут начал осознавать всю серьезность положения. Проклятье. Одна несущественная, незначительная любезность, оказанная знакомому, могла стать камнем преткновения. Именно этого ему и не хватало — теперь, во время рекламной кампании, посвященной выходу его новой книги…

— Надеюсь, я ослышался, — холодно произнес Дирк. — Я позвоню вам позже, из отеля.

Он лежал в постели и ждал, когда за Никой и Рики захлопнется входная дверь, затем встал и спустился в подвал. К его разочарованию, дверь ее комнаты оказалась закрыта. Несколько секунд он в раздумье смотрел на фанерную дверь и дешевый замок. С помощью вешалки для одежды он без проблем открыл бы ее, но потом не смог бы закрыть. Окно комнаты было зарешечено. Он уже был готов отказаться от этой затеи и дожидаться более удобного случая. Однако стремление разузнать побольше о Нике было сильнее уважения к неприкосновенности ее частной жизни — особенно теперь, когда он знал, кем она была в действительности. Ее неискренность вызывала у него ярость.

Янис еще раз взглянул в нерешительности на дверь, затем взбежал по лестнице в спальню, открыл платяной шкаф и выбрал из него прочную на вид деревянную вешалку. Если ему повезет, она ничего не заметит. Спустя несколько минут он открыл дверь и вошел в комнату Ники, которая раньше, должно быть, служила залом для занятий фитнесом.

В одном углу располагались беговая дорожка и велотренажер, одометр которого показывал длину пробега около десяти километров. У стены стояла скамья для поднятия штанги из положения лежа. Рики уже давно собиралась продать этот хлам на аукционе «Ибэй», но никак не могла собраться. Взгляд Яниса скользнул по аккуратно заправленной постели, столу, на котором стоял букет полевых цветов, книжной полке. Он пробежал глазами по корешкам книг. Беллетристика, преимущественно детективы и биографии. Знакомые названия из списка бестселлеров. Вероятно, Ника была любительницей чтения и приобрела эти книги уже после того, как поселилась у них, поскольку они выглядели довольно новыми.

На выкрашенных в белый цвет стенах висели картины, которые Рики регулярно приносила со строительных рынков, где она была завсегдатаем. Это были тосканские пейзажи, дешевые репродукции известных полотен. Подобного рода произведения искусства заполняли весь дом и вызывали у Яниса отвращение, но они являлись элементами стиля интерьера, который нравился Рики. Он подошел к стенному шкафу и открыл одну дверцу. Там были аккуратно развешаны причудливые предметы одежды Ники — расшитые цветочками платья, юбки и вязаные кофты. Янис выдвинул ящик и без всякого зазрения совести изучил его содержимое: обычное хлопчатобумажное нижнее белье белого цвета, бюстгальтеры телесного цвета размером 75В, белые и серые носки. Никаких чулок в сеточку, ажурного белья и мини-юбок, а именно это он и ожидал найти. Ника отнюдь не принадлежала к категории утонченных женщин.

Янис открыл вторую дверцу шкафа, за которой стояли оба чемодана, с которыми она приехала сюда. Ничего. Разочарованный, он уже хотел было закрыть дверцы шкафа, как вдруг его взгляд наткнулся на угол дорожной кожаной сумки, торчавший из стопки сложенных шерстяных одеял. Он наклонился и потянул сумку за угол. Она оказалась на удивление тяжелой и плотно набитой. Кожа была старой и изношенной. Даже не будучи специалистом, Янис оценил ее высокое качество и с растущим нетерпением открыл две застежки.

— Вот это да, — удивленно пробормотал он, увидев лэптоп «Макбук».

Помимо него, таинственная госпожа предпринимательница имела также айфон! Кроме того, в сумке была связка ключей, шкатулка с украшениями и портмоне с водительскими правами, удостоверением личности, загранпаспортом и несколькими кредитными карточками

Почему Ника обманывала их с Рики и выдавала себя не за ту, кем являлась в действительности? Янис задумался. А не знала ли Рики о ее истинном лице и не принимала ли участия в этом фарсе? Но зачем? Это было в высшей степени странно. Янис тщательно осмотрел несколько предметов одежды, также находившихся в сумке. Джинсы, блузки, два блейзера, две пары туфель… Внезапно Янис вздрогнул, словно обжегся. Он в недоумении смотрел внутрь раскрытой сумки. Что бы он ни ожидал найти в комнате Ники, на такую находку он точно не рассчитывал.

Пия затормозила позади полицейского автомобиля, стоявшего перед воротами двойного гаража, вылезла из салона и огляделась. Рабенхоф находился в двух километрах от Эльхальтена и располагался на опушке леса, посреди обширного зеленого поля. Посыпанная щебнем дорога доходила только до стоявшего чуть в стороне амбара. Асфальтированная дорога делала перед усадьбой резкий изгиб и вела дальше в сторону леса. Пия вошла во двор усадьбы и остановилась. Жилой дом, воплощенное уродство в верхнебаварском стиле из потемневшего от старости дерева, под фронтоном которого красовались оленьи рога, имел галерею и был окружен верандой. К своему немалому облегчению, Пия увидела сидевшего на ступенях веранды графа Генриха фон Боденштайна, бледного, но, по всей очевидности, целого и невредимого. Благодарение богу, он жив! Кирххоф неоднократно встречалась с отцом своего шефа, достойным всяческого уважения человеком, и этот скрючившийся на деревянных ступенях старик со спутанными седыми волосами и застывшим взглядом мало соответствовал ее воспоминаниям о нем.

Ее шеф выглядел чрезвычайно встревоженным. Он неподвижно стоял возле отца в неудобной позе и тщетно пытался найти слова утешения. Разумеется, о том, чтобы обнять отца, не могло быть и речи, ибо, как хорошо было известно Пие, в семье Боденштайн всегда культивировалось самообладание и тактичность, в ущерб сердечности и состраданию. Стоило ли удивляться его беспомощности.

— Пия, — с облегчением произнес Оливер и двинулся ей навстречу. — Погибший был лучшим другом моего отца. Он нашел его около часа назад и все еще находится в состоянии сильного шока.

— Понятное дело, — сказала Пия. — Что он говорит?

— Ничего. — Боденштайн пожал плечами.

— Сейчас я отдам кое-какие распоряжения.

Пия поручила двум полицейским, стоявшим на почтительном расстоянии, перекрыть покрытую щебенкой дорогу, дабы сохранить имевшиеся там следы шин. Когда те отправились выполнить поручение, она вернулась.

— Как вы себя чувствуете? — обратилась она к старому графу, сев рядом с ним на узкую деревянную ступеньку и положив ладонь на его руку.

Старик вздохнул, поднял голову и уставился на нее невидящим взглядом.

— Людвиг был моим старым другом, — произнес он хриплым голосом. — Это ужасно, что ему довелось умереть подобным образом.

— Мне очень жаль. — Пия взяла его узловатую ладонь в свою и осторожно пожала. — Я попрошу своих коллег, чтобы они отвезли вас домой.

— Спасибо, но мой автомобиль… — заговорил он, и вдруг его голос задрожал. — Телль тоже лежит там. Рядом с Людвигом. Лиса… лиса… она…

Он замолчал, закрыл свободной рукой глаза и попытался взять себя в руки. Пия подняла голову и увидела на лице шефа выражение негодования. Неужели он стыдился проявления чувств со стороны отца? Она сделала ему головой знак, чтобы он оставил их вдвоем. Тот понял и поспешил удалиться, направившись к тому месту, где находился труп.

— Кто тоже лежит там? — спросила Пия, когда шеф оказался за пределами зоны слышимости. — И при чем тут лиса? Вы можете мне рассказать?

Старый граф молча кивнул, и она ощутила дрожь, сотрясавшую его тело. Прошло некоторое время, прежде чем он заговорил, то и дело запинаясь.

— Там сидит Людвиг. И рядом с ним лежит Телль, его собака. И кругом… кругом кровь. — Его голос задрожал.

— Простите, — едва слышно прошептала она.

В течение нескольких секунд Генрих пытался овладеть собой, но пережитый шок и горе взяли свое. Пия продолжала держать его руку, давая старику возможность оплакать своего погибшего друга.

Покойный сидел, прислонившись спиной к узловатому стволу вишневого дерева. Он уже потерял б ольшую часть своей крови. Если бы не серебристая грива мокрых, свисавших с головы волос, Боденштайн не узнал бы старого друга своего отца, ибо вместо лица у него была темная бесформенная масса искромсанной плоти, изломанных костей и запекшейся крови. Второй выстрел превратил в месиво нижнюю часть его тела. Безжизненное тело покрывали лепестки цветов, словно оно было облачено в розовый саван. Это производило довольно зловещее впечатление. Рядом с ним, положив морду на его колено, лежала большая серо-коричневая охотничья собака, у которой отсутствовала половина грудной клетки. Судя по кровавому следу, умирающее животное из последних сил ползло к своему мертвому хозяину.

— Это ужасно, — сказала Пия. — Я понимаю твоего бедного отца.

Боденштайн, никак не отреагировав на ее замечание, присел на корточки.

— Полагаю, выстрел был произведен из винтовки с дистанции максимум пять метров, — произнес он, стараясь говорить как можно более бесстрастным тоном.

Состояние отца потрясло его гораздо больше, чем вид мертвого тела Хиртрайтера, а Оливер даже не смог сказать ему несколько слов утешения. Как это часто с ним бывало, он трусливо бежал и спрятался в рутине. Но, возможно, он пытался убедить себя в том, что поступил по отношению к отцу правильно, так как в семье Боденштайн не было принято проявлять слабость.

— Отец… что-нибудь сказал? — спросил он у Пии.

— Немногое. На него это действительно очень сильно подействовало, — ответила она. — Ты знал покойного?

— Разумеется. Людвиг Хиртрайтер был лучшим другом отца.

Оливеру вспомнилось детство. Они с сестрой любили ездить в Рабенхоф. Дядя Людвиг рассказывал интересные истории, а тетя Эльфи пекла вкусные пироги. После смерти жены Людвиг Хиртрайтер сильно изменился: он озлобился и стал желчным мизантропом. Даже отец нередко удивлялся грубым выходкам своего друга.

— Мы должны сообщить его родным. — Пия застегнула молнию куртки до упора.

После нескольких теплых, почти летних дней сегодня было холодно. В сырой траве ее туфли промокли насквозь. Кирххоф мерзла. Порывы ветра срывали лепестки цветов, которые продолжали просыпаться розовым дождем на тела Хиртрайтера и его собаки. Боденштайн бросил взгляд на двор усадьбы. Два полицейских автомобиля въезжали в ворота в сопровождении синего автобуса криминалистического отдела.

— Этим займусь я, — сказал он. — Его жена умерла пару лет назад, а с детьми я поговорю.

Пия сидела на самой верхней ступеньке веранды под далеко выступающей вперед крышей и курила. Начался мелкий моросящий дождь. Настроение у всех приближалось к нулевой отметке. Отец Боденштайна передал ей ключи от своего зеленого «Лендровера» и сел в полицейский автомобиль, который должен был отвезти его домой.

Взгляд Пии скользнул по двору усадьбы, в центре которого возвышался величественный каштан. Жаль, Кристоф не видит его, подумала она, — это дерево наверняка вызвало бы у него такое же восхищение. Усадьба выглядела слегка запущенной, но была еще далека от состояния упадка. Кристиан Крёгер отвел своих сотрудников к трупу и теперь возвращался через луг назад. Пия затянулась сигаретой.

— Смотри не брось где-нибудь здесь окурок, — сказал ей Крёгер, проходя мимо. Он поднялся по ступеням, чтобы осмотреть входную дверь.

— А как насчет лишних следов на ступенях? — Пия встряхнула головой и наступила каблуком на окурок. После ночи, проведенной в обществе Мирьям, она пребывала не в лучшем настроении. — Между прочим, ключ лежит под цветочным горшком.

Люди порой проявляют поразительное легкомыслие, граничащее с глупостью, выбирая для ключей столь неподходящие тайники.

— Спасибо, — проворчал Крёгер.

В этот момент во двор лихо въехал серебристый «Мерседес»-«комби» с франкфуртскими номерами.

— Ну вот, только его мне и не хватало… А говорили, будто он болен. — В голосе начальника криминалистического отдела прозвучала досада.

— А мне он очень кстати, — сказала Пия. Она сунула затушенный окурок в карман, направилась к автомобилю бывшего супруга и, едва машина остановилась, рванула ручку дверцы.

— У тебя с головой все в порядке? — набросилась она на него, не поздоровавшись. — О чем ты вообще думаешь?

— Привет, Пия. — Доктор Хеннинг Кирххоф ухмыльнулся, вылезая из салона. По его лицу было видно, что прошедшей ночью ему не удалось сомкнуть глаз, но тем не менее он, судя по всему, находился в прекрасном расположении духа. Ибо случилось невероятное: он прилюдно заключил Пию в объятия и поцеловал в щеку.

— Ты совсем спятил? — Она с яростью оттолкнула его. — Я с прошлого вечера пытаюсь дозвониться до тебя. Почему ты не берешь трубку?

— А что случилось?

Ее поведение, казалось, ничуть его не обидело. В чем дело? Неужели от радости по поводу своего отцовства он совершенно забыл о Мирьям?

— Как ты мог вот так взять и уехать к Лоблих… — начала было Пия, но Хеннинг прервал ее.

— Послушай меня! — Он потер руки. — Да, я ездил в больницу, чтобы увидеть младенца. Но не потому, что очень обрадовался. Незаметно для Валерии я вырвал у него волосок и даже взял мазок из полости рта.

Он светился от счастья. У Пии возникли серьезные сомнения в здравости его рассудка. Никогда прежде не видела она его в столь приподнятом настроении.

— Сегодня ночью я сделал тест на отцовство, — доверительно поведал он ей, понизив голос. Пия выжидающе смотрела на него.

— И что? — спросила она после некоторой паузы.

— С вероятностью 99,9 процента я не являюсь отцом, — заявил он с чрезвычайно довольным видом.

— Мои поздравления. Из-за этого ты на 99,9 процента бросил Мирьям, — сухо заметила она. — Вчера она заявилась к нам в совершенно жутком состоянии и едва не выплакала глаза.

Счастливое выражение моментально исчезло с лица Хеннинга.

— Черт возьми, — сокрушенно произнес он.

— Мог бы позвонить или хотя бы брать трубку, — с упреком сказала Пия.

Из-за угла дома вышел Кристиан Крёгер. Мокрый плащ прилип к его телу, словно вторая кожа. Пия редко видела его в таком плохом настроении.

— Может быть, вы уже начнете? — спросил он раздраженно Хеннинга. — Хотелось бы закончить до вечера.

— Может быть, вы позволите мне поговорить с бывшей супругой? — столь же любезно отозвался Хеннинг. — Наверное, рады, что прибыли на место преступления раньше меня. Надеюсь, на этот раз вы не испортили труп?

Крёгер насупился еще больше.

— Что значит «на этот раз»?

Хеннинг открыл багажник своего автомобиля.

— В прошлый раз шел дождь, и какой-то дилетант из вашей группы накрыл труп пластиковой пленкой, вследствие чего определить момент смерти по температуре тела оказалось невозможным, — бросил он через плечо.

— В моей группе нет дилетантов, — проскрежетал Крёгер, багровея.

— Да прекратите вы уже! — вмешалась Пия, увидев, что Хеннинг готовится высказать очередное язвительное замечание. — Ведете себя как дети.

Крёгер фыркнул и тряхнул головой.

— Я просто не понимаю, как ты могла столько времени терпеть этого… этого… подлеца, —прошипел он в сторону Пии, после чего повернулся и направился к дому.

— Умный человек, но, к сожалению, несколько примитивный, этот Крёгер, — сказал Хеннинг, натягивая белый халат. — Тенденциозность и повышенная восприимчивость. Чрезвычайно опасная смесь.

Пия закатила глаза и ничего не ответила. Она любила Крёгера и охотно работала с ним, несмотря на перепады в его настроении.

— Позвони Мирьям, — сказала она Хеннингу, прежде чем отправиться вслед за Крёгером.

За красно-белой лентой, которой полицейские перегородили въезд во двор, затормозил красный автофургон, на боковой дверце которого была изображена стилизованная корона. Плешивый мужчина опустил стекло окошка и заговорил с одним из полицейских, бросая при этом любопытные взгляды на Пию. Неужели известие о смерти Хиртрайтера уже распространилось по деревне и к его дому потянулись первые зеваки? Плешивый дал задний ход и отъехал. К Пии подошел старший полицейский.

— Госпожа Кирххоф! — обратился он к ней. — У вас есть свободная минута?

— Что случилось? — спросила Пия.

— Тут сейчас был один деятель из заведения «Кроне», что на главной улице. Рассказывает интересные вещи. Не хотите с ним побеседовать?

— Сейчас. Мне только нужно еще раз зайти в дом. А что он говорит?

— Вчера вечером Людвиг поскандалил в «Кроне». Возможно, из-за этого его и застрелили.

— Так. — Брови Пии поползли вверх. Это действительно интересно. — Я буду здесь через пять минут.

Он стоял перед раковиной в ванной и скоблил ладони и руки щеткой для ногтей. Кожа уже приобрела темно-красный цвет, но запах крови никак не улетучивался. Между ним и Рики все было кончено. То, что раньше ему нравилось в ней, теперь вызывало раздражение — ее неизменно хорошее настроение, ее неутолимая жажда деятельности, ее поверхностное дружелюбие. Но главное, она больше не привлекала его как женщина. Может быть, другие мужчины и находили Рики сексапильной, ее всегда загорелая кожа и мускулистое тело не будили у него никаких желаний. Ее вчерашняя истерика стала последней каплей. Вне себя от ярости и ревности, она набросилась на него, словно фурия. Кровь на одежде, возбуждение и ночное путешествие впрыснули в его сосуды столько адреналина, что он едва не поднял на нее руку.

Янис закрыл кран с горячей водой и взял полотенце. Сегодня вечером ему предстояло сидеть в президиуме на собрании общественности, и он должен был подготовиться к этому надлежащим образом. Людвиг своими тайными махинациями навредил сам себе и утратил доверие руководства комитета. Демократия для него не существовала. Он пытался навязать свое мнение, а вчера совершенно потерял контроль над собой и вел себя агрессивно, как никогда. Янис бросил самодовольный взгляд на свое отражение в зеркале. Наконец-то вчера вечером Людвиг Хиртрайтер получил по заслугам. Он позаботился об этом.

Спустя некоторое время Янис вывел из гаража свой велосипед. Шел дождь, но ему было необходимо проветрить голову. Когда он проезжал по лесу в направлении Руперштайна, ему пришла мысль о Нике. Сегодня ночью, совокупляясь с Рики, Янис думал о ней. Почему она скрывала от него свое имя? Что за тайна окружала ее? У него возникали самые разные вопросы, но он должен был умерить любопытство и не подавать виду, что ему что-то известно, дабы ни при каких обстоятельствах не вызвать у Ники подозрение и недоверие. Наверняка у нее имелись веские причины для того, чтобы спрятаться у них. И содержимое ее походной сумки говорило само за себя…

Капли дождя хлестали его по лицу. Янис был настолько погружен в свои мысли, что не замечал, куда едет. Неожиданно перед ним возникло здание «Рая для животных». Прислонив велосипед к стене, он вошел в магазин и с облегчением констатировал, что, кроме Ники, там никого нет.

— Привет, Янис. — Ее лицо было бледным. — Представляешь, только что Фрауке позвонил Генрих и сказал, что этой ночью застрелили Людвига!

— Что? — Его тело, подобно разряду электрического тока, пронзил страх. — Застрелили?

— Да. Сегодня утром Генрих хотел сменить его на вахте в лесу и нашел мертвое тело. Ужасно, правда?

— Я бы солгал, сказав, что мне жаль его, — отозвался Янис. — Будем надеяться, что сегодняшнее собрание, несмотря на это, все же состоится.

— Как ты можешь говорить такое? — с возмущением спросила Ника.

Янис прошел мимо нее в офис, опустился на стул и запустил все десять пальцев в свою мокрую шевелюру. Ника последовала за ним.

— Что у тебя с руками? — поинтересовалась она.

— Аллергия, — ответил он небрежным тоном. — Со мной это иногда случается весной.

Она стояла в дверях и смотрела на него со странным выражением на лице. Его так и подмывало сказать ей о том, что ему известно о ней, но выкладывать все карты на стол сейчас было бы в высшей степени неразумно. Янис надеялся, что именно в этот момент Рики не появится в магазине.

— Я хочу попросить тебя помочь мне, — сказал он.

— Меня? Чем же я могу помочь тебе? — Удивлению Ники не было предела.

— В лесу остается все меньше и меньше деревьев, — начал он. — Помнишь, я вчера говорил о результатах экспертиз?

Ника кивнула.

— Речь идет о двух экспертизах, результаты которых позволили «ВиндПро» получить разрешение на производство строительных работ. Они полностью противоречат результатам экспертизы, проведенной восемь лет назад фирмой «ЕвроВинд» по поручению правительства земли Гессен, и двух экспертиз, проведенных нашими специалистами.

— И что же я должна сделать? — неуверенно спросила Ника. — Я в этом ничего не смыслю.

Притворщица, подумал Янис. Если кто-нибудь в этом что-то и смыслит, так это ты.

— В этом нет ничего сложного, — сказал он вслух. — Мне очень помогло бы, если бы ты сравнила эти данные и выявила ключевую информацию, чтобы я мог понять, где искажены факты. Мне нужны аргументы! В самом деле, Ника, ты оказала бы мне огромную услугу.

Эта гениальная идея — попросить ее о помощи — пришла ему в голову только сейчас. Ее помощь была ему абсолютно не нужна, поскольку он и сам знал, как обычно оцениваются результаты экспертиз и как на их основании выносятся решения.

— Посмотри результаты экспертиз, которые проводил этот тип из отделения климатологических исследований Университета Уэльса и профессор Айзенхут из Немецкого климатологического института, и сравни цифры.

Он заметил, как при упоминании имени Айзенхута в глазах Ники мелькнул испуг. Это окончательно рассеяло его сомнения. Теперь он точно знал, кто она есть, и это знание будет использовано им в определенных целях.

— Тейссена интересуют только деньги. Его совершенно не волнует, будут здесь когда-нибудь стоять ветротурбины или нет. — Янис понизил голос и перешел на заговорщический шепот: — К сожалению, у него имеются могущественные друзья, которым он регулярно выплачивает мзду. Я это знаю, поскольку сам на протяжении нескольких лет помогал ему встраивать его сеть в политику и экономику и…

— Хорошо, — перебила его Ника. — Когда это нужно сделать?

Янис довольно улыбнулся. Наживка проглочена.

Зазвенел дверной колокольчик.

— Сегодня сделаешь? — спросил он. — До собрания?

— Попробую. В половине второго я приду домой, — сказала она, после чего вернулась в помещение магазина.

Во двор въехал темный «Ауди». Рики. Нельзя, чтобы она увидела его здесь. Янис последовал за Никой и вышел на улицу. Прежде чем сесть на велосипед, он глубоко вздохнул. Все шло как нельзя лучше. С помощью Ники он расстроит планы Тейссена и компании.

В доме стоял сладковатый запах, и было душно, как будто его давно не проветривали. Кафельная плитка пола была настолько грязной, что определить ее первоначальный цвет не представлялось возможным. Окна закрывали ставни. Прихожая была завалена старыми газетами, куртками, ботинками и пустыми бутылками. Пии очень не нравилось вторгаться в частную жизнь чужих людей, пусть даже это было и необходимо для того, чтобы познакомиться с обстановкой, окружавшей погибшего человека. Ей стало еще больше не по себе, когда она увидела царивший в доме беспорядок. С тех пор как пару лет назад квартиру Пии после ее похищения перевернули вверх дном, она тщательно следила за чистотой и порядком. Мысль о том, что чужие люди будут копаться в ее грязном белье, морщить нос, а потом, возможно, еще и говорить об этом, была для нее непереносима.

— Как только он мог жить в таком свинарнике? — Боденштайн выглядел растерянным. — Прежде в этом доме можно было есть с пола. Смерть Эльфи совершенно выбила его из колеи, как я и предполагал.

Пия с удивлением ощутила прилив сочувствия к своему шефу. Воздержавшись от комментариев, она прошла дальше, осматривая одну комнату за другой. Гостиная находилась примерно в том же состоянии, что и прихожая. Свободного пространства в ней почти не оставалось. На столике возле кушетки стояли два бокала с остатками жидкости на дне. Дверцы старого деревенского шкафа были раскрыты настежь. Выходит, Хиртрайтер вчера вечером принимал гостей?

— Взгляни-ка сюда, — сказала Пия. — Что это может быть?

Рядом с древним ламповым телевизором стояла странная фигурка — металлическая арка, к которой было прикреплено нечто вроде гондолы воздушного шара. На полу лежала газета, испачканная птичьим пометом.

— Людвиг переселил Хугина в дом. — Боденштайн вздохнул и покачал головой. — Раньше он жил в загоне вместе с собаками.

— Кто?

— Хугин. Ворон. Назван в честь одного из двух воронов, сидевших на плечах Одина. — Боденштайн улыбнулся. — Скандинавские саги были коньком Людвига. Когда мы были еще детьми, он постоянно нам их пересказывал. И наших собак звали Фрейя и Фенрир[17].

Пия уже давно не удивлялась тому, что видела в домах и квартирах чужих людей. Ручной ворон являл собой сравнительно безобидное чудачество.

В одной из комнат были свалены в кучу синие и желтые мешки для мусора, наполненные бумагой, журналами, пустыми бутылками и старой одеждой. Судя по всему, после смерти жены Людвиг Хиртрайтер совсем запустил домашнее хозяйство. Постель находилась в беспорядке, некогда белые простыня, пододеяльник и наволочка пожелтели. В ванной лежала груда грязного белья, раковину украшали черно-коричневые разводы, нестерпимо пахло мочой. Полицейские прошли в неухоженную кухню, где по углам стояли батареи пустых бутылок из-под вина и воды.

— Своей корреспонденции он не уделял большого внимания. — Пия взяла со стола стопку вскрытых и нераспечатанных писем и просмотрела их. Потом она заглянула в кухонный шкаф, где царили плесень и грязь. Пол был усеян мышиным пометом. В углах висела паутина.

— Оливер! Пия! — донесся из коридора голос Крёгера.

Пия сунула письма в пластиковый пакет, и они прошли в соседнее помещение. Ее взгляд скользнул по стенам, на которых висели грамоты в рамках и покрытые пылью охотничьи трофеи — рога косуль, серн и оленей.

— Что это? — спросила с удивлением Пия.

— Охотничья комната. — пояснил Боденштайн. — В чем дело? — спросил он, повернувшись к Крёгеру.

— Со своим оружием он был аккуратен. — Начальник криминалистического отдела показал рукой на оружейный шкаф. — У него имеется список всего принадлежавшего ему длинноствольного и короткоствольного оружия, и если я не ошибаюсь, в шкафу отсутствуют «маузер 98», трехстволка марки «кригхофф трампф» калибра 7х57R, и пистолет «ЗИГ-зауэр Р226».

— Что это за трехстволка? — поинтересовалась Пия.

Кристиан Крёгер покачал головой, словно сокрушаясь по поводу невежества своей коллеги.

— Охотничье ружье с тремя стволами. «Кригхофф трампф» имеет стволы разного калибра, заряжаемые как дробью, так и пулями.

— «Выстрел дробью — смертельный выстрел» — процитировал Боденштайн старую охотничью мудрость.

После краткой поездки из Рабенхофа в деревню старший полицейский Алоиз Брадль располагал самой подробной инсайдерской информацией. Родившийся и выросший в Эльхальтене, он был в курсе непростых взаимоотношений в семействе Хиртрайтеров. Сыновья давно разругались с отцом и с тех пор с ним не общались. Впрочем, за последние две недели их несколько раз видели в деревне. По слухам, приезжали они потому, что до них дошло известие о предложении по поводу продажи Поповского луга, сделанном их отцу.

Дочь, Фрауке, всю жизнь страдала от своего властного отца. Жители деревни всегда сочувствовали ей и ее матери. В заключение Брадль высказал подозрение: вчера вечером Фрауке находилась в Рабенхофе, ее видела там сестра деверя его кузины. Всем известно, что в молодости она была рекламной вывеской стрелкового общества, добилась звания мастера в Гессене и на федеральном уровне, имела охотничье удостоверение и лицензию на владение оружием. К сожалению, Брадль не знал, где проживали Грегор, Фрауке и Маттиас Хиртрайтеры, но Боденштайну не составило бы труда выяснить это у своего отца.

Брадль припарковал полицейский автомобиль позади красного фургона на парковочной площадке. Они вылезли из салона и вошли в гостиницу через задний вход, попав в узкий коридор, пол которого был покрыт изношенной кафельной плиткой. Пахло рыбой и прогорклым маслом. Из открытой металлической двери морозильной камеры вырывались клубы пара. Внутри копошилась приземистая женщина со стремянкой в руках.

— Привет, Герда, — произнес Брадль. — А где Шорш?

— Привет, Алоиз, — отозвалась женщина. — Ты видел Людвига? Граф рассказал Шоршу, он ужасно выглядит, и его собаку тоже застрелили…

Брадль многозначительно кашлянул, и женщина — маленькая, лет шестидесяти, с коротко стриженными седыми волосами, с едва заметными усиками и ярким румянцем на щеках, — заметив Пию, замолчала. Чуть позже Пия на всякий случай напомнила коллеге Брайдлю о его обязанности хранить молчание о ходе следствия, дабы в корне пресечь возможные пересуды и сплетни.

— Добрый день, — сказала она, обращаясь к женщине. — Где мы можем найти вашего мужа?

Женщина молча кивнула в сторону двери, расположенной дальше по коридору.

— Вперед, коллеги. — Пия не дала Брадлю возможности разболтать подробности происшествия и вошла вслед за ним в помещение бара.

За стойкой стоял плешивый мужчина и занимался тем, что переставлял бокалы из посудомоечной машины на полки стеллажа.

— А вот и Килбе Шорш, — пояснил Брадль. — То есть, я хотел сказать, Георг Килб.

Хозяин заведения вытер похожие на сосиски пальцы о свой фартук и смерил Пию недоверчивым взглядом с головы до ног.

— Вы из уголовной полиции? — В его голосе послышалось некоторое разочарование.

— Да. Старший комиссар уголовной полиции Кирххоф, — подтвердила Пия. — Хотите взглянуть на мое удостоверение?

— Нет, не нужно. Я вам верю. — Он перебросил полотенце через плечо и закатал рукава рубашки. — Желаете что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо. — Пия улыбнулась, с трудом подавляя нетерпение. — По словам господина Брадля, у вас есть что рассказать нам.

— Да, верно. Дело было так. — Хозяин заведения принялся обстоятельно излагать все, что ему было известно. — …И тогда меня позвал граф и сказал, что Людвиг мертв, что его застрелили.

Последовала пауза. Господин Килб смотрел на сотрудников полиции излучавшими любопытство глазами, ожидая, что они скажут, но Пия решила ничего не говорить ему, поскольку эта информация непременно распространилась бы из-за его стойки по всей деревне.

— Людвиг ни с кем здесь не ладил. Даже с собственными детьми.

— Ближе к делу, Шорш, — с нетерпением сказал Брадль. — Ты должен рассказать госпоже комиссару все сплетни, которые ходят по деревне.

— Ну да, — невозмутимо продолжал Георг Килб. — Я и подумал, нужно рассказать вам о том, что у нас здесь вчера произошло.

Пия кивнула, давая ему понять, что он может начинать рассказ.

Поскольку Килб говорил на верхненемецком диалекте, Брадлю пришлось выступить в роли переводчика, хотя его перевод был не намного понятнее оригинала.

— Ну, в общем, вчера здесь проходило совещание общественного инициативного комитета. Они сидели за столом. Людвиг, то есть Хиртрайтер, сцепился с парнем из Кенигштайна. Они долго кричали друг на друга, а потом вмешалась подруга этого парня.

— Это я поняла, — сказала Пия. — А что это за парень из Кенигштайна?

— Я не помню, как его зовут. У него трудное имя, какое-то иностранное. — Георг Килб пожал плечами и задумался, наморщив лоб.

Пия, которой уже было ясно, что он принадлежит к категории тщеславных людей, стремящихся получить последние новости из первых рук, чтобы потом благовестить о них на каждом углу, изучающее смотрела на него.

— Может быть, его зовут Янис Теодоракис? — спросила она, наконец.

— Точно. Теоракис, именно так! — Красное, лунообразное лицо Килба просияло. Он перегнулся через стойку и понизил голос до шепота: — Они здорово ругались. Всячески обзывали друг друга — задница, мразь, скотина и прочее. А Торакис потом сказал, что Людвиг еще пожалеет. Не знаю, насколько это важно, но вот что я хотел вам рассказать.

Он скрестил на груди свои толстые руки и с довольным видом воззрился на Пию.

— Спасибо, — поблагодарила его Пия с улыбкой. — Мы это проверим, господин Килб. Вы не помните, в каком часу это было?

— Без пятнадцати девять. Тогда Торакис и его подруга ушли, а другие остались. Людвиг и граф пробыли здесь до половины одиннадцатого.

Это было уже кое-что! В их головоломке проступили размытые временные рамки, и Хеннинг, если повезет, в скором времени сможет очертить их более точно.

Боденштайн и Пия нашли старого графа в одной из конюшен, где он подметал пол. Никто не просил его об этом, но ему, по всей видимости, просто нужно было отвлечься.

— Отец, ты знаешь, где живут дети Людвига? — спросил Боденштайн.

— Грегор — в Гласхюттене, Маттиас — в Кенигштайне, Фрауке работает в «Рае для животных», — ответил граф, не отрываясь от работы. — Это зоомагазин, который находится в Кенигштайне на Кирхштрассе и принадлежит подруге Яниса. Но я ее…

—  Комупринадлежит магазин? — перебил Боденштайн отца на полуслове. Он подошел к нему и преградил ему путь.

— Рики. Подруге Яниса.

— Вот это да! Почему же ты мне раньше не говорил об этом?

— А почему я должен был тебе об этом говорить? — Старший Боденштайн с недоумением смотрел на сына.

— Боже мой! Ты прекрасно знаешь о том, что мы с понедельника ищем этого самого Теодоракиса. Почему ты мне не сказал, где его можно найти? — спросил Боденштайн с упреком.

— Твоя работа меня совершенно не касается. Кроме того, ты вообще не спрашивал меня о Янисе, — ответил он. — А теперь отойди в сторону, мне нужно закончить работу.

Боденштайн взялся за ручку метлы.

— Отец, пожалуйста, — произнес он твердо. — Если тебе что-то известно, ты должен сказать мне об этом!

Генрих фон Боденштайн пристально смотрел на сына, сощурив глаза.

— Я тебе ничего не должен, — холодно сказал он. — Отпусти метлу.

— Нет. Сначала я хочу узнать от тебя…

— Вы знаете адрес подруги Теодоракиса? — перебила Пия шефа, дабы предотвратить ссору.

— Я был однажды у нее в магазине, но ее адреса не знаю. Она живет в Шнайдхайне, но весь день проводит в магазине.

— Спасибо. — Пия улыбнулась.

— Да, я кое-что вспомнил. По поводу вчерашнего вечера. — Генрих окинул взглядом сына и повернулся к Пии. — Мы с Людвигом посидели еще некоторое время в «Кроне». Когда мы вышли на улицу, к нему обратился какой-то человек. Собственно, я собирался отвезти его домой, но он остался.

Может быть, первый след?

— Ты знаешь этого человека? — спросил Боденштайн. — Как он выглядел?

— Нет, не знаю, и описать не смогу. — Генрих фон Боденштайн с сожалением покачал головой.

Пия почувствовала, что шефа начинает охватывать раздражение. Очевидно, он не испытывал большого сочувствия к отцу, который, хотя и выглядел невозмутимым, наверняка еще находился в состоянии шока. Вероятно, спустя некоторое время, преодолев этот шок, он вспомнил бы больше.

— А где вас поджидал тот человек? — осторожно осведомилась Пия.

— Хм. — Старый граф задумался, опершись о метлу. — Мы вышли из «Кроне» и направились к парковочной площадке. Мой автомобиль стоял в противоположном конце. Я открыл дверцу, сел в салон и только тут заметил, что Людвиг за мной не последовал. Взглянув в зеркало заднего вида, я увидел, что он стоит на улице и беседует с мужчиной. Я тронулся с места, подъехал к нему и опустил стекло. Людвиг сказал, что ему нужно кое-что выяснить и что он доберется домой сам. Это… это был последний раз, когда я… видел его.

Лицо старика исказила гримаса боли. Пия тактично дождалась, когда он вновь обретет самообладание.

— У вас не возникло впечатление, что господин Хиртрайтер чего-то опасался?

— Нет. Абсолютно. Напротив, он был настроен решительно.

— И он сказал, что ему нужно что-то выяснить? Вы уверены, что он употребил именно это слово?

После нескольких секунд напряженных размышлений старый граф утвердительно кивнул.

— Вам ничего не бросилось в глаза? Например, автомобиль, который раньше никогда не видели… Попытайтесь вспомнить. Иногда человек бессознательно подмечает то, что не воспринимает сознание.

— Было темно, и я немного выпил, — сказал Генрих фон Боденштайн, — но…

— И ты после этого сел за руль? — вмешался сын. Пии очень захотелось стукнуть его. Так давить на ценного свидетеля во время допроса, пусть это и собственный отец, — верх дилетантизма.

— Ну да. — Старший Боденштайн смущенно улыбнулся, забыв о своем намерении описать человека с парковочной площадки. — Три шнапса, два пива. И все.

— По меньшей мере, 1,3 промилле, — с возмущением произнес Боденштайн. — Я еще поговорю с хозяином заведения. Если он накачивает своих посетителей, пусть, по крайней мере, следит за тем, чтобы они уезжали домой на такси.

— Не будь таким противным обывателем, Оливер.

— Я вовсе не обыватель! — возразил тот резким тоном. — Если тебя остановит дорожная полиция, ты лишишься водительских прав. А в твоем возрасте быстро они не восстанавливаются.

— Если, если, если… Это ведь не случилось. — Старший Боденштайн округлил глаза и взглянул на Пию. — Таков удел человека, у которого сын служит в полиции.

— Я тоже там служу, — напомнила Пия, подмигнув ему.

— Всегда одно и то же. — Оливер бросил на Пию мрачный взгляд. Ему явно не нравилось, что она разговаривает с его отцом столь дружелюбным тоном. — Отец, все же попытайся, пожалуйста, вспомнить этого человека. Сегодня вечером мы с тобой еще поговорим об этом.

— Сегодня вечером мы с твоей матерью едем на собрание в Эльхальтен. — Генрих фон Боденштайн открыл один из лошадиных боксов, чтобы положить туда соломы. — Может быть, после этого и поговорим. Если я буду в состоянии.

— Разумеется. Только если ты будешь в состоянии, — с сарказмом сказал Боденштайн и направился к выходу.

— Послушай, Оливер, — сказал отец, когда сын подошел к дверям. — Я позволил себе позвонить Грегору, Маттиасу и Фрауке и сообщить им о случившемся.

Боденштайн застыл на месте, сосчитал про себя до десяти и медленно повернулся.

— Великолепно, отец. Просто великолепно. — Он изо всех сил старался сохранять спокойствие. — Владельца «Кроне» ты проинформировал в первую очередь. Ну, а кого же еще? Наверное, прессу и телевидение?

Пия видела, что шеф вот-вот потеряет контроль над собой.

— Что я опять сделал не так? — спросил Генрих фон Боденштайн в полном недоумении.

— Ничего, — сердито буркнул его сын и вынул из кармана мобильный телефон. — Пойдем, Пия. Поторопимся, пока они не сочинили какую-нибудь историю.

Дождь барабанил по крыше сарая, в котором Рики устроила свою мастерскую. Марк выглянул в открытое окно. Мерзкая погода. И это середина мая! Он с нетерпением взглянул на дисплей своего мобильного. Рики до сих пор не прислала сообщение, а между тем было уже половина восьмого! Где она может быть? Не забыла ли она про него? Ему было нужно срочно поговорить с ней, но не по телефону. В «Рай для животных» он поехать не мог, а в центре города была велика вероятность встречи с кем-нибудь из учителей или с матерью. Марк надел наушники своего айпода и принялся искать в трек-листе песню, в наибольшей степени соответствовавшую его настроению. Да! «Bloodhound Gang», «I Hope You Die». Старая, но классная. Марк уселся на табурет, стоявший в открытых дверях, уперся ногами в дверную обвязку и принялся наблюдать за пустой улицей под аккомпанемент басов, пульсировавших в наушниках.

Янис слушал еще и не такое. В его рабочем кабинете целая стена была увешена полками с компакт-дисками. Благодаря ему Марк открыл для себя хард-рок и хэви метал. Слушая подобную музыку, он чувствовал, что с ним что-то происходит. Эти безумные соло, басы, барабаны — его пульс учащался, кровь закипала, он чувствовал себя сильным. Круто. Ни с чем не сравнимо. В ушах у него грохотала «Breaking the Law» группы «Judas Priest», когда из-за угла появилась Рики.

Его сердце совершило стремительное сальто. Он не слышал, как подъехал ее автомобиль. Вскочив на ноги, Марк вырвал из ушей наушники.

— Привет, Рики, — сказал он. — Мне, конечно, нужно было…

Он осекся, увидев ее лицо. Оно было мертвенно-бледным, с темными кругами под глазами.

— Людвиг погиб, — произнесла она, запинаясь, и судорожно вздохнула. — Этой ночью его… застрелили.

И вдруг случилось то, о чем Марк не осмеливался даже мечтать: Рики, сильная, стойкая Рики, бросилась ему на шею со слезами. Осторожно, будто она была из стекла, он обнял ее и принялся растерянно гладить по спине. Она прижалась к нему и разрыдалась. От нахлынувших чувств Марк едва не лишился рассудка. Ему стало жарко. Внезапно Рики освободилась из его объятий.

— Извини, — пробормотала она, всхлипывая, и смахнула рукой слезы. По ее щекам текли черные ручейки теней для глаз и туши для ресниц. — Меня просто потрясло это известие. Фрауке сообщили об этом по телефону как раз в тот момент, когда я собиралась уходить.

Она достала из кармана юбки бумажный платок и высморкалась. Марк старался не смотреть на нее. Ее блузка сползла в сторону, и из-под нее виднелась ярко-красная бретелька лифчика, резко контрастировавшая с загорелой кожей.

— …мы сделаем завтра, ладно?

— Что? — Он вздрогнул, поняв, что Рики что-то ему говорит.

— Препятствия для паркура мы быстро соорудим завтра. — Она уже взяла себя в руки, улыбалась сквозь слезы и, похоже, не замечала, что творилось с Марком. Он машинально кивнул. — Мне нужно позвонить остальным, — произнесла Рики решительным тоном, приводя в порядок волосы. — Мы должны обсудить, что нам делать теперь, когда Людвига… больше нет.

Он не осознал смысла ее слов, поскольку мог думать только о красном бюстгальтере, аромате ее кожи, прикосновении ее теплого тела. Рики коснулась ладонью его щеки.

— Спасибо тебе, Марк, — прошептала она. — Что бы я без тебя делала! Мы еще увидимся.

Она поцеловала его и тут же упорхнула. Ошеломленный, он смотрел ей вслед до тех пор, пока не стих вдали шум двигателя ее автомобиля. У него пересохло во рту, лицо горело, тело оцепенело. Что с ним случилось? Ведь Рики была ему подругой. Охватившее его вожделение вызывало у него отвращение.

Что бы я без тебя делала?Марк снова включил свой айпод. У него кружилась голова. Он побрел в конюшню, зашел в один из пустых лошадиных боксов и расстегнул брюки. Рики в его объятиях. Ее аромат, еще сохранившийся на его щеке. Красный бюстгальтер на загорелой груди. Марку было ужасно стыдно, но он не мог ничего с собой поделать. У него ослабли колени, он прислонился к стене и закрыл глаза. Утолив свою страсть, он уже больше не стыдился и лишь испытывал невыразимое наслаждение.

Стены, отделанные панелями из темного дерева, побеленный потолок, узкая ковровая дорожка на красноватой плитке пола, торжественная тишина. Фрауке, представлявшая себе отделение судебной медицины как холодное, стерильное помещение с угрюмыми врачами в зеленых балахонах и резиновых сапогах, испытывала замешательство и в то же время находилась под впечатлением. Даже снаружи старая вилла источала старомодное очарование, несколько таинственное и мрачно-британское. Фрауке обожала Розамунду Пилчер[18]и грезила Англией. Очень скоро ее грезы должны были стать явью. Ожидая вместе с братьями в коридоре окончания экспертизы, она мысленно рисовала картины своего будущего: маленький домик где-нибудь в Корнуолле, на берегу моря. С миллионом на банковском счете ей больше никогда не придется работать. Зазвонил мобильный телефон Грегора. Он отошел в сторону и принялся что-то тихо говорить в трубку.

— Сколько еще времени это будет продолжаться? — Стоявший рядом с ней Маттиас то и дело нервно поглядывал на часы. — Сначала устроили суматоху, а теперь не торопятся. В четыре мне нужно быть на судебном заседании.

Эту фразу он произнес уже не меньше десяти раз. Его мобильный телефон зазвонил тоже. Пока братья разговаривали, Фрауке продолжала предаваться сладостным мечтам. Долгие годы она была слишком слабой и инертной, чтобы взять собственную судьбу в свои руки, но вчерашний вечер положил этому конец. Со вчерашнего вечера она была сама себе хозяйкой, и осознание этого вызывало у нее чрезвычайно приятное чувство.

Возвращение в отчий дом было величайшим поражением, признанием краха всех надежд и своей несостоятельности. Затем последовали два трудных года, в течение которых Фрауке ухаживала за матерью, до самой ее смерти. Когда она вдруг осталась без дела, без цели в жизни, а главное, без средств к существованию, ее спасло объявление о вакантном месте, которое дала Рики в «Кенигштайнер вохе».

Фрауке тут же получила работу. Отец, как всегда, зло высмеял ее. Слониха в зоомагазине. Верблюдица. Толстуха. Впервые в жизни она не смолчала. Они наговорили друг другу много неприятных слов, которые уже нельзя было вернуть назад. Фрауке в тот же вечер покинула Рабенхоф и поселилась в пустовавшей комнате над «Раем для животных».

Распахнулись тяжелые деревянные двери, и по ступеням поднялся Оливер фон Боденштайн. В детстве они иногда играли вместе с ним, но с тех пор минуло много времени. Она помнила его худым, неразговорчивым подростком и должна была признать, что прошедшие годы никак на нем не отразились. Он выглядел хорошо, даже чертовски хорошо.

— Фрауке! Спасибо за то, что вы все пришли. Примите мои самые глубокие соболезнования. — В его взгляде и голосе чувствовалось искреннее сочувствие.

— Спасибо, Оливер. Очень жаль, что мы видимся вновь при столь печальных обстоятельствах.

В последний момент она подавила улыбку. В конце концов, не пристало улыбаться, когда твой отец был убит всего несколько часов назад. Тем временем Боденштайн выразил соболезнования ее братьям.

— Пойдемте со мной, — сказал он и решительно двинулся к двери, которая вела в подвал виллы.

— Для чего? — запротестовал Маттиас. — Зачем ты приглашаешь нас туда?

— У меня есть для этого причины. — Лицо Боденштайна ничего не выражало. Грегор окинул его презрительным взглядом.

— Пойдем, — сказал он, обращаясь младшему брату. — Я хочу, чтобы это как можно быстрее закончилось.

Спустя минуту они попали в помещение для осмотра трупов, которое уже отвечало представлениям Фрауке об отделении судебной медицины. Ею овладело чувство страха. Что она здесь делает? Разве труп опознаю́т после того, как он уже идентифицирован? Ее тело содрогнулось, когда выкатились металлические носилки, и она ощутила спиной испытующий взгляд Боденштайна. Все молчали. Сотрудник отделения судебной медицины — в зеленом балахоне, но без резиновых сапог — стянул зеленую простыню, покрывавшую труп.

У папы больше нет лица, подумала Фрауке. Маттиас издал сдавленный звук и выбежал в коридор. Грегор сохранял полную невозмутимость.

— Улюлю. Свинья мертва, — произнес он с удовлетворением, и это было последнее, что запомнила Фрауке, ибо, увидев застывший взгляд мертвого глаза отца, находившегося не в глазнице, а где-то вблизи уха, она лишилась чувств.

Ника сидела за кухонным столом. Рядом с ней стояла чашка чая с плодами шиповника. Она просматривала результаты экспертизы, проведенной фирмой «ЕвроВинд» в 2002 году по поручению земли Гессен, имевшей целью определение интенсивности и скорости ветра на горных хребтах над Эльхальтеном. Нетрудно было заметить, что результаты обеих заказанных фирмой «ВиндПро» экспертиз разительно отличались от результатов трех других, независимых. Янис был прав: рекомендации экспертов из Немецкого климатологического института и Университета Уэльса основывались на заведомо ложных цифрах. Откуда взялись эти данные? Кто производил расчеты? Или же цифры были взяты с потолка? И где, кстати, Янис раздобыл результаты этих экспертиз? Ника вынула из чашки пакетик с заваркой, отхлебнула глоток чая и вспомнила об остром чувстве одиночества, овладевшем ею прошлой ночью. Неужели ей суждено всю жизнь оставаться одной? Она задумалась. Откуда вдруг взялась эта тоска, эта внутренняя пустота? Прежде с ней ничего подобного не случалось.

Ника вздрогнула, услышав звонок в дверь. Она поспешно отодвинула бумаги в сторону, накрыла их газетой и поднялась со стула. Звонок повторился. После некоторых колебаний она открыла дверь.

— Да?

Перед ней стояли мужчина и светловолосая женщина. Они предъявили ей удостоверения в зеленых корочках. Полиция! Нику охватил ужас. Она скрестила руки на груди, чтобы скрыть их дрожь.

— Уголовная полиция. — Голос женщины звучал не особенно дружелюбно. — Мы хотели бы видеть господина Теодоракиса.

— Его нет дома, — быстро ответила она.

— Где он может находиться? Когда он вернется?

— Я не знаю.

— А вы кто? Вы здесь живете?

— Нет-нет. Я всего лишь уборщица.

Застигнутая врасплох и напуганная, она сказала первое, что ей пришло в голову. Ее убогое облачение не оставило у сотрудников полиции сомнений в том, что она сказала правду.

— Так вы не знаете, где мы можем найти господина Теодоракиса? — спросил мужчина. Он мило улыбался, но провести ее было не так-то просто. Некоторые полицейские ищейки способны притворяться не хуже профессиональных актеров.

— Может быть, он на работе, — сказала Ника, пожав плечами. — Номера его мобильного телефона я не знаю. Мне очень жаль, что я ничем не могу вам помочь.

— Пожалуйста, передайте ему мою визитную карточку. — Женщина протянула ей картонный прямоугольник. — Он должен как можно быстрее связаться с нами. Это очень важно.

— Да, конечно, я обязательно передам.

Они удалились. Ника испытала такое облегчение, что у нее подогнулись ноги. Возникло ощущение, будто ей чудом удалось избежать серьезной опасности. Она заперла дверь и, осторожно выглядывая из маленького окошка, пронаблюдала за тем, как они сели в автомобиль и уехали восвояси. Зачем Янис понадобился полиции? Что он натворил? Неожиданно отдельные факты, блуждавшие в ее сознании, сложились в единую картину. Янис вернулся домой только под утро. Он не был ни поражен, ни шокирован, когда в магазине она рассказала ему о гибели Людвига. Ника вспомнила о следах крови на его тенниске и джинсах, которые лежали в домашней прачечной в корзине для грязной одежды, о том, какую ярость он испытывал в отношении Хиртрайтера, о красных пятнах на его ладонях и предплечьях. На руках человека, использовавшего огнестрельное оружие, остаются следы порохового дыма. Возможно, он пытался устранить их с помощью каких-то химикатов… Боже правый! Ника опустилась на нижнюю ступеньку лестницы. Если Янис действительно застрелил Людвига, полицейские вновь появятся здесь. Ей нужно исчезнуть.

Со свинцово-серого неба потоками лил дождь. Было холодно. Погода стояла скорее ноябрьская, нежели майская. В то время, как сотня полицейских с собаками прочесывала огромный участок местности с прилегающим лесом в поисках исчезнувшего оружия, Пия и Кем изучали усадьбу Людвига.

Они осмотрели бывший хлев, некогда дававший приют многочисленным коровам и свиньям, затем помещение скотобойни с трубопроводом на крыше и древним холодильником. В стоявшем рядом ангаре пахло яблоками, которые гнили в стоявших штабелями деревянных ящиках. В нем располагался пресс, и из трех больших пластиковых цистерн одна еще была наполнена сидром. Захламленная мастерская свидетельствовала о том, что работа по хозяйству стала для Людвига Хиртрайтера тяжким бременем. Посредине стоял трактор со снятой шиной. К нему была прислонена новая шина, покрытая слоем пыли. На стене, над верстаком, висел календарь на 2002 год.

Они прошли к увитому вечнозеленым плющом амбару, стоявшему чуть в стороне. Вероятно, прежде луг между двором и амбаром представлял собой аккуратно постриженный прямоугольный газон с декоративными кустами и ухоженными рододендронами. Сейчас же он зарос сорняками, а кусты разрослись и превратились в непроходимые джунгли.

— Да, участок не маленький, — сказал Кем. Он пересек луг и подошел к ручью, через который была перекинута потрескавшаяся деревянная доска. — А с первого взгляда и не подумаешь.

— И существует масса возможностей для того, чтобы избавиться от двух ружей и пистолета, — невесело добавила Пия.

Оставалось надеяться на то, что убийца Хиртрайтера просто выбросил оружие, а не тщательно его спрятал.

У Кирххоф зазвонил мобильный. Прибыли два водолаза, которые должны были обследовать дно пруда. Она и Кем не без труда открыли ворота амбара.

— Ничего себе! — с изумлением воскликнул Кем. Рядом с древним трактором стояли два старых автомобиля, покрытые толстым слоем пыли — темно-зеленый родстер «Морган» и серебристый «Мерседес» с дверцами, открывающимися вверх — «крыльями чайки», — и сиденьями из красной кожи.

— Они представляют какую-нибудь ценность? — Пия ничего не смыслила в автомобилях, тем более в старых и спортивных.

— Думаю, да. — В глазах Кема вспыхнули искорки. — Особенно этот «Мерседес» 300 SL, который стоит целое состояние.

Он вынул свой мобильный телефон и сфотографировал автомобили со всех сторон.

— Неудивительно, что дети Хиртрайтера не сильно опечалены, — заметила Пия. — Они рассчитывают на хорошее наследство.

Незадолго до этого Боденштайн рассказал ей по телефону о посещении отделения судебной медицины. Пия и Кем закрыли ворота амбара и направились к пруду. Командиру полицейской группы сообщить им было, в сущности, нечего. Вся территория вокруг места обнаружения тела, включая прилегающий лес, была обследована с помощью металлоискателей, но ни ружья, ни пистолет найдены не были. В данный момент полицейские обследовали участок за лесной парковочной площадкой, двор усадьбы и улицу, ведущую в деревню.

Водолазы спустились в пруд по короткой деревянной лестнице. Дождь постепенно усиливался. Пия натянула капюшон своей ветровки на бейсболку и задумчиво смотрела на рябь, которую вызывали на поверхности воды капли дождя. Промокшие джинсы прилипли к ногам, а ветровка отнюдь не обеспечивала комфорт, обещанный производителем. Водолазы прекратили поиски уже спустя четверть часа после их начала.

— Видимость в этой жиже практически нулевая, — посетовал один из них. — А на дне сплошной ил. Если бросить в пруд тяжелый предмет, его тут же засосет.

— Тем не менее спасибо, — сказала Пия. — Попытаться все же стоило.

Внезапно над ней на бреющем полете прошелестело что-то темное, и она инстинктивно спряталась за спину Кема.

— Что это было?

— Ворона, или нечто в этом роде.

Кем огляделся. Черная птица села на ветку вишневого дерева, под которым было найдено тело Хиртрайтера, и высокомерно уставилась на них. Затем она раскрыла клюв, захлопала крыльями и громко каркнула. У Пии по коже побежали мурашки.

— Это ворон, — поправила она коллегу. — Ворон крупнее вороны, и у него изогнутый черный клюв.

— Ворона, ворон, какая разница… — Кем пожал плечами. — Ладно, поехали. Я замерз, как собака.

— Не спеши. У Хиртрайтера жил ручной ворон. — Пия посмотрела на птицу, которая спокойно сидела на ветке и наблюдала за ними. — Почему он сидит именно на этомдереве?

— Совпадение? — предположил Кем.

— Нет, — сказала Пия. — Я не верю в подобные совпадения.

— Только, пожалуйста, не говори, что ты веришь, будто ворон способен дать показания.

— Именно это мне и пришло в голову. — Пия была настроена вполне серьезно. — У воронов хорошо развит интеллект. И он жил у Хиртрайтера много лет.

— К сожалению, на роль свидетеля птица не годится. Она же не сможет указать на убийцу при очной ставке.

Пия заметила, что ее коллега с трудом сдерживает улыбку.

— Ты смеешься надо мной, — сказала она ему с упреком и улыбнулась сама. — А зря. В нашем деле порой случаются самые невероятные вещи.

— Понятно, агент Скалли[19], — произнес Кем с добродушной ухмылкой. — На экране телевизора, но не в реальной жизни. Иначе нам было бы слишком легко работать.

— Неужели в этом была необходимость? — Советник уголовной полиции доктор Энгель, сидевшая за письменным столом со сдвинутыми на кончик носа очками, покачала головой. Она даже не предложила Боденштайну сесть. — Адвокат семьи Хиртрайтер подал мне жалобу, выдержанную в самом резком тоне. Он утверждает, будто речь идет о недопустимых методах допроса в соответствии с параграфом 136а Уголовно-процессуального кодекса. Почему ты заставил их опознавать труп?

— Все трое имели мотив, — ответил Оливер. — Мотив ценой три миллиона евро. И, к сожалению, они уже знали о произошедшем, когда мы с госпожой Кирххоф сообщили им о смерти их отца.

— Как так?

Боденштайн вздохнул.

— Тело обнаружил мой отец. Он был лучшим другом покойного и поэтому позвонил его детям. К сожалению, я не мог воспрепятствовать этому.

— Ты уже проверил их алиби?

Доктор Энгель указала ему на стул. Неизбежная фаза демонстрации власти подошла к концу.

— Нам еще неизвестно точное время наступления смерти, так что пока в этом нет смысла. По крайней мере, дочь весь вечер, предшествовавший убийству, провела в усадьбе отца. Правда, она сказала мне об этом только тогда, когда узнала, что ее там видели. Якобы она хотела навести там порядок. И якобы она его не видела, а заметила незнакомый автомобиль, который в течение нескольких минут стоял перед воротами с включенным двигателем.

— Якобы?

— Мне известно, что она и ее братья многие годы находились в ссоре со своим отцом. В тот вечер они хотели убедить его продать участок принадлежавшей ему земли за три миллиона евро. Хиртрайтер не хотел ни в коем случае продавать участок, а его дети хотели во что бы то ни стало вынудить его сделать это. Кроме того, Фрауке умеет обращаться с оружием. Людей убивали и за гораздо меньшие деньги.

Доктор Николя Энгель задумчиво смотрела на него.

— Хорошо, — сказала она в конце концов. — Что ты собираешься предпринять в дальнейшем?

— Между гибелью Людвига Хиртрайтера и гибелью Рольфа Гроссмана существует связь, поскольку в обоих этих преступлениях подозревается один и тот же человек. До сих пор нам не удалось допросить его, но сегодня вечером мы с ним встретимся. Получив из отделения судебной медицины результаты вскрытия и узнав время наступления смерти, мы сможем проверить алиби троих детей Хиртрайтера и другого подозреваемого.

— Какое отношение имеет к этому делу твой отец?

— Никакого. — Боденштайн удивленно поднял брови. — Хиртрайтер был его другом. Они договорились встретиться сегодня утром, и когда Хиртрайтер не появился, мой отец отправился на его поиски. И, к сожалению, нашел.

На столе советника уголовной полиции зазвонил телефон. Она взглянула сначала на дисплей, потом на Боденштайна.

— Спасибо. Для начала неплохо, — сказала она. — Держи меня в курсе расследования.

— Обязательно. — Он понял, что свободен, и поднялся со стула. Доктор Энгель подняла трубку и ответила звонившему абоненту.

— Подожди, Оливер.

Боденштайн обернулся. Она улыбалась, зажав ладонью микрофон телефонной трубки.

— Будет лучше, если пресса не узнает о причастности твоего отца к этому делу.

Он уже было открыл рот, чтобы сказать, что его отец совершенно не причастен к этому делу и что ему нечего сказать прессе, но она вновь поднесла трубку к уху. Боденштайну не оставалось ничего иного, кроме как кивнуть и покинуть офис.

Его желудок жалобно заурчал. У Оливера с утра не было во рту ни крошки. Он отказался от донер-кебаба, когда они остановились по просьбе Пии возле закусочной по дороге в комиссариат, как потом отказался от куска торта, предложенного ему секретаршей доктора Энгель, которая праздновала свой день рождения. Прежде он этого не замечал, но теперь, казалось, люди постоянно и всюду только и делали, что ели. Когда он вошел в кабинет Остерманна, тот грыз плитку шоколада, а Катрин Фахингер сидела, прислонившись к кофеварке с тарелкой в руке, и жевала кусок праздничного торта. У Боденштайна потекли слюнки. Катрин Фахингер заметила его жадный взгляд.

— Шеф, в холодильнике есть еще два куска, — сказала она. — Принести вам?

— Нет, не нужно, — отказался он. — Когда закончите есть, я всех вас жду в совещательной комнате.

Недавно он прочитал в газете об одном индусе, который ничего не ел в течение тридцати лет. Значит, каких-нибудь две недели и он вполне сможет продержаться без пищи. Все зависит исключительно от силы воли.

— Шеф! — крикнул ему вслед Остерманн с набитым ртом. — Я только что получил весьма интересную информацию.

— В совещательной комнате! — бросил Боденштайн через плечо и вышел из офиса.

«Даттенбаххалле» в Эльхальтене был заполнен до отказа, но потоки людей продолжали вливаться через раскрытые двери, и распорядители направляли их на галерку. Интерес общественности к планам создания парка ветрогенераторов и без того был велик, а теперь он еще больше подогревался известием о смерти Хиртрайтера, которое уже давно распространилось в Эльхальтене.

Боденштайн, Пия, Катрин Фахингер и Кем Алтунай расположились в фойе и принялись высматривать Яниса Теодоракиса, который как сквозь землю провалился. Его не нашли ни по месту жительства, ни на работе, в отделе информационных технологий крупного франкфуртского банка, ни в зоомагазине, принадлежавшем его возлюбленной, и никто не имел понятия, где он может находиться. Однако Боденштайн был твердо убежден в том, что на собрании он непременно появится.

На больших стендах были вывешены впечатляющие снимки, представлявшие собой фотомонтаж: горные хребты Таунуса, на которых высилось десять уродливых ветротурбин. Вокруг столов общественного инициативного комитета «Нет ветрякам в Таунусе» толпились люди. Они разбирали информационные брошюры и ставили подписи в протестных списках, которые должны были быть переданы начальнику окружного управления в Дармштадте. На одном из столов стояла фотография Людвига Хиртрайтера в черной рамке, и рядом с ней лежал букет цветов.

— А вот и Тейссен, — сказал Кем Алтунай. — Довольно смелый шаг с его стороны.

Глава «ВиндПро» вошел в фойе вместе с бургомистром Эпштайна и был встречен ослепительными вспышками камер и свистом.

— А вот и Теодоракис, — добавила Пия.

— Он даже привел с собой свою уборщицу, — с удивлением произнес Кем.

— Черта с два, уборщицу… — проворчала Пия. — Она нас обманула.

Боденштайн преградил путь черноволосому мужчине, который поспешно направлялся к дверям зала.

— Добрый вечер, — сказал он, предъявляя удостоверение. — Вас труднее разыскать, чем папу римского. Боденштайн, уголовная полиция Хофхайма.

Мнимая уборщица прошла, опустив голову, дальше, а Теодоракис и его спутница жизни, владелица зоомагазина в Кенигштайне, остановились. Пия и Кем заезжали к ней по дороге из Рабенхофа в комиссариат. Теперь вместо розового платья она была одета во все черное, словно собралась на похороны.

— Добрый вечер, — ответил Теодоракис, слегка напрягшись. На нем были джинсы, серый пиджак, белая рубашка и черный галстук — единственный траурный предмет одежды. Под мышкой у него была папка с документами. Он бросил нервный взгляд на открытые двери зала. — Я пришел бы к вам завтра утром, сегодня у меня было очень много хлопот по организации собрания.

— Завтра утром — слишком поздно. Мы хотели бы поговорить с вами сейчас.

Лицо Боденштайна было непроницаемым. Он не собирался задерживать Теодоракиса до окончания собрания, но хотел немного поиграть у него на нервах. На лбу у Яниса выступила испарина.

— Нельзя ли отложить разговор на час? Собрание уже начинается.

— Час — это слишком много, — холодно произнес Боденштайн, с любопытством наблюдая за тем, как его оппонент пытается выпутаться из сложившейся ситуации.

— Это действительно очень важно, чтобы Янис выступил сегодня от нашего имени, — вмешалась его подруга. — Именно сейчас, когда… когда Людвига… больше нет.

Ее голос дрожал, глаза наполнились слезами.

— Вы полагаете, наше дело менее важно? — спросил Бодентштайн. — Мы здесь не ради развлечения.

— Прошу вас! — На лице Теодоракиса появилась выражение отчаяния. — Мы несколько месяцев работали, готовясь к этому собранию. После него я буду в полном вашем распоряжении и отвечу на все ваши вопросы.

Боденштайн нахмурился и сделал вид, будто размышляет.

— Ладно, — милостиво согласился он в конце концов. — Но после мероприятия вы сразу же явитесь ко мне.

— Разумеется, я так и сделаю. — Теодоракис явно испытывал облегчение. — Благодарю вас за понимание. Пошли, Рики.

Женщина в черном кивнула Боденштайну и последовала за своим другом.

— Давайте-ка тоже зайдем. — Оливер двинулся вперед, но стоявший у дверей распорядитель покачал головой.

— Зал переполнен. Только на галерку.

Боденштайн показал ему свое удостоверение.

— Ну, хорошо. Но только двое, не больше. Иначе мне влетит.

Кем и Катрин отправились на галерку, а Оливер и Пия с трудом протиснулись в битком набитый зал.

Бургомистр и Штефан Тейссен уже заняли места на сцене, рядом с ними сидела представительница министерства охраны окружающей среды. Теодоракис медленно поднялся по ступенькам, взглянул на Тейссена, кивнул бургомистру, обменялся рукопожатием с женщиной из министерства и сел рядом с другим членом общественного инициативного комитета.

В зале повисла тишина. Слово взял организатор мероприятия, бургомистр Райнхольд Херцингер. Он поблагодарил за проявление интереса к делу большой общественной важности собравшихся граждан, а также госпожу доктора Нойман-Брандт из министерства охраны окружающей среды земли Гессен, господина доктора Тейссена, главу фирмы «ВиндПро», Яниса Теодоракиса и Клауса Фаульхабера из правления общественного инициативного комитета.

— Этот вечер омрачен ужасным событием, — продолжил он, и его голос сразу посерьезнел. — Прошедшей ночью многолетний председатель нашего городского совета, наш дорогой друг и соратник Людвиг Хиртрайтер пал жертвой страшного преступления. Мы глубоко потрясены случившимся. Уважаемые дамы и господа, почтим память Людвига минутой молчания.

С шелестом, покашливанием и приглушенным ропотом триста человек поднялись со стоявших вплотную друг к другу стульев, чьи ножки царапнули по полу. Спустя несколько секунд зал затих.

— Поделом старому негодяю, — нарушил тишину чей-то голос.

Послышались возмущенные возгласы, заглушаемые смешками.

Он был встревожен. Рики выглядела очень плохо. Почему она приняла так близко к сердцу смерть этого козла Хиртрайтера? После того, как этот засранец так вчера с ней обошелся, ей следовало бы радоваться.

Марк закрыл последний собачий вольер и подкатил груженную до краев тачку к контейнеру. Поскольку Фрауке была занята другими делами, а Рики уехала на собрание общественности в Эльхальтен, Марк добровольно остался в приюте для животных на последнюю смену. Он уже неоднократно помогал здесь и знал, что нужно делать. Все собаки, кошки, черепахи, морские свинки и кролики были накормлены, у всех имелась свежая вода. Собаки находились в вольерах, и стоки из них были вычищены.

Утром было новое поступление: старый джек-рассел-терьер, которого бессердечный хозяин просто бросил на улице. Марк еще раз зашел в помещение для собак и открыл вольер, в котором уныло лежал на подстилке терьер. Пес с надеждой поднял голову, но, увидев Марка, разочарованно положил ее на передние лапы. Старик больше ничего не понимал в этом мире! Он неожиданно оказался за решеткой, в незнакомом окружении. Как могли люди поступать столь жестоко с домашними питомцами, которые так долго прожили вместе с ними?

Марк сел на серый пол из синтетической смолы и протянул руку. Пес скептически посмотрел на него, но дал почесать себя за ухом. Его морда поросла седыми волосками, в старческих глазах сквозила тоска.

— Тебя, должно быть, твой хозяин выбросил где-нибудь прямо из автомобиля, — тихо сказал Марк. — Ты хороший парень, пусть даже и немного староват.

Пес навострил уши и слегка завилял хвостом. Слыша, что с ним говорят дружелюбным тоном, он подполз к Марку и прижался к его ноге. Тот грустно улыбнулся. Он особенно любил старых и не очень привлекательных собак. Они нуждались лишь в домашнем уюте, ласке и людях, которым можно доверять. Точно так же, как и он сам. Джек-рассел-терьер закрыл глаза, потянулся и довольно заворчал.

Интересно, что поделывает сейчас его хозяин? Уехал в отпуск? Завел щенка? Как он может спокойно спать?

— Мы скоро найдем для тебя хороший новый дом, — пообещал псу Марк. — Ты не останешься здесь надолго.

Он с удовольствием взял бы его к себе, но это было невозможно, поскольку его сестра страдала от аллергии.

Марк вздохнул, прислонился головой к стене и опять подумал о Рики. То, что он сделал, ужасно его мучило. Нет, он не был с ней резок! Она была для него как… не то чтобы как мать, скорее как… старшая сестра. Янис не заслуживал ее. Он не замечал, как плохо с ней обращается, как она подавлена и печальна. Неужели он не знает, какие боли в спине она постоянно испытывает? Марк старался освободить ее от хлопот, насколько это было в его силах, и не позволял ей поднимать тяжести. Если бы Рики была егоподругой, она больше не работала бы. Он сделал бы все, чтобы она была счастлива и весело смеялась, как совсем недавно, когда учила его вождению.

У Марка стало тяжело на сердце. Все было так сложно. Если бы ему было хотя бы восемнадцать, и он мог бы уйти из дома! Не будет же Ника вечно ютиться в подвале у Рики и Яниса, и когда она съедет, он сможет вселиться туда. Марк улыбнулся. Ему понравилась эта мысль. Почему она не приходила ему в голову раньше? Жить с Рики под одной крышей — это было бы просто здорово!

Пес ткнулся своим влажным носом в его ладонь, когда он перестал гладить его.

— О, прости, пожалуйста, — сказал ему Марк. — Пойдем со мной в офис. Там у нас есть для тебя мягкая корзинка и наверняка найдется что-нибудь вкусненькое. Как ты на это смотришь?

Он встал, и пес последовал за ним через двор, словно маленькая тень, в сторону невысокого, плоского здания, в котором располагались офис и кухня приюта. Часы показывали половину девятого. У него было достаточно времени для того, чтобы обновить сайт общества защиты животных и, как он обещал, заглянуть к лошадям Рики. Возможно, собрание уже закончилось, и она была на пути домой.

Бургомистр Херцингер положил конец этому фарсу ровно через сорок две секунды.

— Благодарю вас, — произнес он, и все сели. Однако, не дав ему больше сказать ни слова, Янис Теодоракис взял микрофон и поднялся на ноги.

— Прежде чем вы услышите здесь красивые речи, я хочу поделиться с вами кое-какой информацией относительно парка ветрогенераторов, которую господин бургомистр и другие присутствующие здесь господа наверняка вам не сообщат.

Хотя эта неожиданная атака и привела бургомистра на короткое время в некоторое замешательство, выбить его из колеи было не так-то просто. По его знаку звукоинженер отключил микрофон Теодоракиса. В зале тут же раздался свист. Боденштайн с тревогой отметил, как много времени потребовалось бургомистру для того, чтобы успокоить негодующую публику. Он повернулся к Пии, которая стояла рядом с ним, прислонившись к стене и прикусив нижнюю губу, и сказал:

— Мне это все не нравится.

— Да, атмосфера весьма напряженная, — согласилась она. — Вероятно, нам следует вызвать подкрепление.

Бургомистр натянуто улыбался. Наверное, он уже пожалел о том, что согласился принять участие в дискуссии с противниками создания парка ветрогенераторов.

— Вы будете иметь достаточно времени для выступления, но мы просим вас соблюдать приличия.

Теодоракис пожал плечами и отвесил шутовской поклон, вызвав всеобщий смех. В течение четверти часа бургомистр и Тейссен по очереди расхваливали проект по созданию парка ветрогенераторов, игнорируя вопросы из зала, чем постепенно довели публику до белого каления. Теодоракис все время качал головой и язвительно улыбался. В зале стоял непрерывный шум. Люди вставали с мест и выкрикивали вопросы под аккомпанемент гомона и свиста. Однажды кто-то даже крикнул: «Заткнись!», и бургомистр в конце концов был вынужден предоставить слово Теодоракису.

— Мы, члены общественного инициативного комитета «Нет ветрякам в Таунусе», видим эту картину в несколько ином свете, — начал он. — После того, как эти господа нарисовали вам идиллию, я хотел бы привести некоторые отрезвляющие цифры и факты, которые не оставляют от их доводов камня на камне. В 2006 году ассоциация проектных организаций выявила в области Рейн-Майн шестьдесят шесть мест, пригодных для использования энергии ветра. Впоследствии эти участки были оценены в соответствии со специально разработанным каталогом критериев. К январю 2009 года остались пять так называемых предпочтительных областей использования энергии ветра. В силу очень высокой изменчивости розы ветров Передний Таунус к ним не принадлежит.

— Зачем же тогда было выдано разрешение на строительство? — крикнул кто-то из зала. — Ведь бесполезные ветрогенераторы не принесут денег!

Послышался одобрительный гул. Бургомистр и дама с двойной фамилией посмотрели на Тейссена, но тот сидел с невозмутимым видом. Теодоракис привел результаты экспертиз, проведенных по поручению правительства земли Гессен и общественного инициативного комитета, которые доказывали нерентабельность создания парка ветрогенераторов в Переднем Таунусе.

— Обе экспертизы, проведенные по поручению «ВиндПро», дали совершенно противоположные результаты.

Тейссен встревоженно поднял голову. Боденштайну вспомнился лист с результатами экспертизы, который люди Крёгера нашли под копировальным аппаратом в приемной Тейссена.

— Ты думаешь о том же, о чем и я? — спросила вполголоса Пия.

— Видимо, да, — ответил он тоже вполголоса. — Лист с результатами экспертизы.

— Если эти документы были причиной проникновения в здание «ВиндПро», Теодоракис и здесь оказывается во главе списка подозреваемых.

— Вне всякого сомнения, — согласился Боденштайн.

— С тех пор как заказчик понял, что парк ветрогенераторов нерентабелен, — донесся из динамика голос Теодоракиса, — минуло два года. За это время проектная организация вместе с фондами, через которые финансировалось строительство, удвоила сумму оплаты своих услуг и заработала втрое больше денег. В фонды поступают миллионные субвенции из Европы, из федерального и земельного бюджетов, в которых заинтересована и община. Мы считаем своим долгом разобраться во всем этом. И мы хотим сегодня задать вопрос, почему министерство охраны окружающей среды, — он выдержал театральную паузу, дождавшись, чтобы глаза всех присутствующих были устремлены на него, — так неожиданно и радикально изменило свое мнение. Мы хотим спросить господина Тейссена, по какой причине он оказывал столь щедрую поддержку экологическим организациям нашего региона.

— На что вы намекаете? — спросил бургомистр со снисходительной улыбкой, которая никак не вязалась с тревожными нотками, прозвучавшими в его голосе.

— Мне не нужно ни на что намекать! — ответил Теодоракис. — У меня имеются доказательства. Сообщения электронной почты с тайными договоренностями, которые доказывают, что денежные потоки шли туда, куда не должны были идти. Я могу доказать, что для того, чтобы получить разрешение на строительство, руководство «ВиндПро» давало взятки сотруднику министерства, принимающему соответствующие решения, и муниципальным чиновникам в Эпштайне.

Бургомистр махнул с презрительной усмешкой рукой, словно давая понять, что его оппонент явно не в себе.

— Все это полная чушь! — взял слово Тейссен. — Этот человек говорит так исключительно для того, чтобы отомстить нам, поскольку мы уволили его в прошлом году!

— Где же доказательства? — раздался голос из зала.

— Никаких доказательств нет и быть не может! — поспешил заявить Тейссен. — А если и есть, то это фальсификация.

— Это как раз вы занимались фальсификацией! — торжествующе произнес Теодоракис. Он взял лежавшую на столе папку и поднял ее над головой. — Здесь все подтверждено документами!

Тейссен и бургомистр быстро переглянулись. Они поняли, что безобидная пикировка закончилась.

— Господин Теодоракис долгие годы был начальником проектного отдела «ВиндПро», — перешел в контрнаступление Тейссен, поднявшись со стула. — Вследствие ряда ошибок мы…

— Ничего подобного! — перебил его Теодоракис.

— Позвольте мнесказать, — холодно произнес Тейссен.

— Но вы лжете!

— Мы еще посмотрим, кто здесь лжет.

Головы людей поворачивались из стороны в сторону, как во время теннисного матча. Атмосфера накалялась, и в зале стало жарко. Многие обмахивались брошюрами общественного инициативного комитета. Тейссен, улыбаясь, вновь обратился к публике.

— Дамы и господа, не в моих привычках полоскать на публике грязное белье, но я не могу допустить, чтобы исключительно из чувства мести чернили один из наших проектов. — Его голос, чуть более низкий, чем у оппонента, звучал спокойно и убедительно. — Господин Теодоракис был уволен без предупреждения, проиграл несколько процессов против нас в суде по трудовым спорам и теперь жаждет мщения. Пожалуйста, не верьте сказкам, которые он вам рассказывает!

Ропот в зале усилился. Если суд по трудовым спорам оправдал работодателя, значит, служащий совершил серьезный проступок. Это знал каждый. Величественным жестом Тейссен предоставил слово Теодоракису и сел на свое место.

Последовала пауза, продолжавшаяся до тех пор, пока не стих шум.

— Мы хотели бы привести некоторые факты, — сказал Теодоракис, обращаясь к публике, внешне невозмутимый, но внутри наверняка кипевший от злости. — И вы сами решите, кому и чему верить.

Ловко, подумал Боденштайн. Ему было интересно услышать аргументы общественного инициативного комитета. Теодоракис принялся перечислять ошибки и нарушения, допущенные городом, округом, министерством охраны окружающей среды и проектной организацией.

— Ложь, — лаконично произносил Тейссен после каждой фразы. В зале стояла мертвая тишина, и можно было бы услышать звук падения булавки.

— Вы не могли бы придержать язык? — раздраженно бросил ему наконец Теодоракис.

— Это вам следовало бы придержать язык, — ответил Тейссен со снисходительной улыбкой. — Публично делая подобные заявления, вы подвергаете себя серьезной опасности. Впрочем, вам не привыкать терпеть поражения.

Теодоракис рассмеялся и пожал плечами.

— Давайте не будем переходить на личности. Подобные выпады, господин Тейссен, не делают вам чести, — произнес он спокойным тоном. — Я выступаю здесь как представитель граждан, стремящихся помешать осуществлению совершенно бессмысленного проекта, который имеет лишь одну цель — пополнить кассу «ВиндПро». Вы пытаетесь дискредитировать меня — пожалуйста. Все, что я сегодня говорю с этой трибуны, можно будет потом прочитать на нашем сайте, поэтому не трудитесь зря.

Тейссен хотел что-то возразить, но Теодоракис не дал ему раскрыть рта.

— И вот, для того, чтобы поставить нас перед свершившимся фактом, — сказал он и показал пальцем сначала на Тейссена, затем на бургомистра, — «ВиндПро» и город наняли фирму, которая, вопреки всем договоренностям, уже в понедельник утром намеревается тайно приступить к раскорчевке намеченного для строительства участка! Как можно верить этим двум алчным лжецам?

На это ни у бургомистра, ни у Тейссена не нашлось возражений. Последовавшая словесная перепалка сопровождалась оглушительным свистом и возмущенными криками. О взвешенной, мирной дискуссии уже не могло быть речи. Неожиданно в плечо бургомистра ударился брошенный кем-то помидор, испачкав соком пиджак.

Боденштайн вынул мобильный телефон и выбрал номер Кема Алтуная.

— Вызовите подкрепление и идите в зал, — приказал он. — Скажите распорядителям, чтобы они открыли запасной выход.

— Лжецы! Лжецы! — скандировали несколько молодых людей.

— Тихо! — крикнул в микрофон соратник Теодоракиса, который до сих пор хранил молчание. — Соблюдайте тишину!

— Лжецы! Лжецы! — не унималась молодежь.

На бургомистра и Тейссена посыпались помидоры и сырые яйца. Кое-что перепадало даже Теодоракису, но он, казалось, не обращал на это никакого внимания. Онемевшая от ужаса госпожа доктор забралась под стол.

— Я не потерплю такого безобразия! — проревел бургомистр с побагровевшим лицом и бросил свой микрофон на стол.

Свист, усиленный динамиками микрофонов, заглушал голоса Теодоракиса и Тейссена. Когда Херцингер спрыгнул со сцены и пошел к боковому выходу, шум в зале усилился. Люди поднялись и тоже хлынули в направлении выхода. Боденштайн с тревогой подумал о своих родителях, которые сидели где-то в первых рядах. Очередной помидор попал бургомистру в лицо, и тот, придя в бешенство, начал пробираться через ряды стульев в сторону метателя. Боденштайн с изумлением наблюдал за тем, как он залепил тому оплеуху, прежде чем кто-то успел ему помешать. В проходе тут же вспыхнула потасовка, и спустя несколько мгновений зал погрузился в хаос.

— Он что, спятил? — Пия оттолкнулась от стены. — Ему нужно бежать, иначе из него сделают отбивную.

— Не двигайся с места!

Боденштайн хотел заслонить Пию, но толпа поглотила его и повлекла за собой. В следующую секунду он потерял ее из вида. Под аккомпанемент улюлюканья на бургомистра обрушилась половина запасов овощной лавки. Он пытался защититься, прикрывая голову руками. Пол устилал слой раздавленных овощей, ряды прикрученных друг к другу болтами стульев переворачивались, люди кричали, спотыкались, скользили и падали.

— Помогите! — кричала женщина. — Я хочу выбраться отсюда!

Люди с искаженными лицами в панике бросились к выходу, летели в стороны стулья, в зале воцарился настоящий шабаш. Боденштайна сильно прижали к стене, и в какой-то момент он почувствовал, что не может вздохнуть. Оливер искал глазами в толпе Пию и одновременно пытался отогнать беспокойные мысли о родителях. Лишь бы у них хватило здравого смысла просто оставаться на месте.

— Сделай же что-нибудь! — Клаус Фаульхабер схватил Яниса за руку. — Это плохо кончится!

— Что я должен делать? — Янис пожал плечами и ухмыльнулся. — Этот идиот поддался на провокацию пары буянов. Сам виноват.

В задней части зала возникла сумятица. Около сотни людей хотели выбраться наружу, но открыта была только одна створка дверей.

— Черт возьми, — озадаченно произнес Янис, осознав, что немногочисленные распорядители окончательно потеряли контроль над ситуацией.

Рядом с ним ожила дама из министерства. Она вылезла из-под стола, сбежала по лестнице со сцены и открыла дверь бокового входа. За ней бросился Тейссен и тут же растворился в темноте. До сих пор люди в партере сидели на своих местах, словно парализованные, теперь же они поднялись и потянулись к открытой двери — гораздо более дисциплинированно, нежели истеричная толпа в задней части зала.

Янис увидел светловолосую женщину-полицейского, которая двинулась вслед за бургомистром к боковому выходу. Пришла пора исчезнуть. Он не имел ни малейшего желания давать показания, у него были дела и поважнее. Ни Рики, ни Ники нигде не было видно, но им наверняка уже удалось выбраться из зала. Он схватил со стола папку и направился к дверям. Оказавшись спустя несколько секунд на свежем воздухе, сунул руку в карман куртки за ключом зажигания.

— Теодоракис!

Он обернулся. Перед ним стоял Штефан Тейссен. Янис все еще упивался своим успехом и чувствовал себя неуязвимым.

— У меня сейчас нет времени, — высокомерно произнес он и повернулся, чтобы продолжить путь.

— О нет, у тебя есть время. — В голосе Тейссена прозвучали язвительные нотки.

Янис знал, что с ним шутки плохи. Он почувствовал, как рука Тейссена легла на его плечо.

— Я сыт тобой по горло, ты, мелкий негодяй, — прошипел Тейссен и с силой толкнул его. Янис отлетел к припаркованному автомобилю.

— Эй, в чем дело? — Ему стало немного не по себе.

— Кем, собственно, ты себя воображаешь? — прорычал Тейссен. Он ударил его обеими руками в грудь. — Я не позволю тебе, завистливой бездари, разрушить мою фирму, мою репутацию!

Янис отшатнулся. Его охватил страх. Он не ожидал такой реакции от своего бывшего шефа.

— Твое сегодняшнее выступление не останется без последствий, это я тебе обещаю! — угрожающе произнес Тейссен. — Ты, наверное, забыл, какой документ подписывал, когда получал компенсацию? Я привлеку тебя к суду! Ты еще пожалеешь о том, что сделал!

Тейссен выглядел как безумец, готовый на все.

— Вы меня не запугаете! — сказал Янис, хотя уже и был изрядно напуган. — Я всего лишь говорю правду!

— Ты поливаешь нас грязью, вот что ты делаешь. — Тейссен грубо схватил его за руку и заломил ее за спину.

Ослепительно светя фарами, оглушая все вокруг ревом сирен, к зданию концертного зала подъезжали пожарные машины, полицейские автомобили и кареты «Скорой помощи». Янис понял, что в этой неразберихе вряд ли кто-нибудь услышит его призывы о помощи.

— Пия! — кричал Боденштайн, но видел перед собой лишь чужие лица, расширенные от ужаса глаза, перекошенные рты. Прямо перед ним на пол упала пожилая женщина, и он не мог ей помочь, поскольку толпа безжалостно влекла его за собой. За его куртку цеплялись чьи-то пальцы, кто-то больно стукнул ему локтем в живот; он ощутил, как наступил на что-то мягкое. Его захлестнула волна паники.

Нужно сохранять спокойствие, заклинал он себя. В его сознании пронеслись смутные воспоминания из тех времен, когда он служил в дежурном полицейском отряде, возникли картины раздавленных тел, погибших и тяжелораненых людей. Почему он не вышел из здания, когда это еще можно было сделать? Проклятье! Каждая его пора источала пот, ему нечем было дышать. Где Пия? Где родители?

Мужская голова ударила его в подбородок. Боденштайн споткнулся о кого-то, потерял на мгновение равновесие и упал. Его немилосердно прижали к полу. Там, где только что были головы, он неожиданно увидел пиджаки, куртки и платья, затем обнаженную плоть и наконец ботинки и туфли. Ноги наступали ему на ребра и лицо, но он ощущал не боль, а страх, смертельный страх, который вытеснил все остальные чувства и неожиданно придал ему силы. Он не хотел умирать здесь и сейчас, на грязном полу «Даттенбаххалле».

Боденштайн полз на четвереньках, пробираясь сквозь лес ног в направлении, где, как ему казалось, находились двери, и вдруг ему стало гораздо легче дышать. Он с жадностью втягивал в себя свежий воздух. Теперь как можно быстрее прочь из здания!

Неожиданно кто-то схватил его за руку.

— Господин фон Боденштайн!

Женский голос медленно, словно сквозь густой туман, вполз в его сознание. Подняв голову, Оливер уперся взглядом в зеленые глаза, излучавшие тревогу. Лицо женщины показалось ему знакомым, но он не мог вспомнить, кто она. Откуда ей известно его имя?

Он с трудом поднялся на ноги, дрожа как осиновый лист, и вынужден был опереться на хрупкую светловолосую женщину, чтобы не рухнуть на пол. Она не отпустила руку Боденштайна и решительно потащила его в сторону выхода.

— Где… где мои коллеги?

— Наверняка уже на улице, — ответила женщина. — Вам нужно отдышаться.

Боденштайн послушался. Пия! Где Пия? Он вспомнил, что она побежала вслед за бургомистром, после чего он потерял ее из вида. Сколько времени минуло с этого момента? Ему казалось, что это было несколько часов назад. Некоторые люди сидели и лежали на полу, другие проходили мимо, пошатываясь и истерически всхлипывая или молча, с застывшими от шока лицами. По фойе бегали взад и вперед полицейские, санитары и врачи. Перед входом в зал все было залито синим светом.

— Мои родители все еще там. — Боденштайн остановился. — Я должен найти их.

Он взглянул на часы. Было всего лишь пять минут десятого. Катастрофа длилась какие-то секунды, самое большее, минуты. Оливер повернулся, вошел в здание зала и застыл на месте. Его взору открылась картина хаоса. Всюду валялись ботинки, обрывки одежды, обломки стульев. Рядом с дверьми врач «Скорой помощи» склонился над женщиной. В нескольких метрах на полу лежали еще две — и почти обнаженный мужчина. Боденштайн осторожно перешагнул через него и двинулся в глубь зала. К нему вернулось самообладание, дрожь в теле постепенно утихла. Среди опрокинутых стульев он увидел скорчившуюся женщину, одетую в джинсы и блузку, которая когда-то, видимо, была белого цвета. Ее лицо закрывали светлые волосы. У него на несколько секунд остановилось сердце.

— О нет, Пия! — воскликнул он и упал рядом с женщиной на колени.

Полицейские опечатали входную дверь, но это не стало для нее препятствием. Она знала другой путь проникновения в дом, не столь удобный, зато никому, кроме нее, не известный.

Фрауке не забыла о том, что алчные братья намеревались обойти ее в сделке с «ВиндПро» и разделить между собой три миллиона, как не забыла и о том, сколько ей пришлось вынести от них унижений и насмешек. Они никогда не приглашали ее в свои шикарные хоромы и не просили взять шефство над своими сорванцами — с какой стати? Ведь она не могла бы дарить им щедрые подарки! К тому же еще эти ее невестки, зараженные снобизмом…

— Представляю ваши удивленные физиономии, тупые засранцы! — пробормотала она.

Уже опускались сумерки, через полчаса будет совсем темно. Это вполне устраивало Фрауке. Из деревни до ее слуха донесся вой сирен. Вероятно, там что-то случилось. Не имеет значения. Задыхаясь от напряжения, она приподняла и сдвинула в сторону тяжелую декоративную решетку с розами, оперев ее о стену дома. За ней оказалась узкая ржавая дверь. Фрауке достала из кармана куртки тефлоновый спрей. Прыснув два раза в отверстие замка, без труда вставила в него ключ и повернула его. Дверь не поддавалась. Фрауке подергала ее и рванула на себя. С громким жутким визгом дверь открылась, обдав ее облаком пыли и мелких частиц ржавчины. Она отряхнула голову и вошла в бывшую кладовую. В тесном помещении пахло плесенью, гнилью и мышиным пометом. Фрауке нащупала выключатель и зажгла свисавшую с потолка голую лампочку. Дверь в кухню была не заперта. Чтобы сориентироваться, было вполне достаточно меркнувшего дневного света. По деревянной лестнице, покрытой слоем пыли, Фрауке поднялась на второй этаж. Она точно знала, где нужно искать, поскольку пожилые люди не меняют своих пятидесятилетних привычек, а ей были хорошо известны все причуды отца.

Пол прихожей заскрипел под ее весом, когда она шагнула в маленькую гостевую комнату, где уже несколько десятилетий не ступала нога ни единого гостя. Открыла дверцу стенного шкафа и вытащила с верхней полки стопку постельного белья, издававшего затхлый запах. Ее пальцы коснулись жестяной шкатулки. Она извлекла ее наружу, сунула обратно белье и закрыла дверцу шкафа. Ключ от шкатулки отец хранил в пьедестале деревянного резного распятия, стоявшего в его спальне.

Фрауке направилась к лестнице. Ее тело покрылось п отом, она немного устала, но была чрезвычайно довольна. Хотелось бы ей взглянуть на лица братьев… Она замерла на месте. Что это за шум? Ей вдруг вспомнилось, что она забыла закрыть за собой дверь. Наверное, кто-то вошел в дом. Затаив дыхание, Фрауке стояла на лестничной площадке, вглядываясь в темноту и прислушиваясь.

Напали словно из ниоткуда — на нее обрушилось что-то темное. От испуга Фрауке выронила шкатулку, машинально сделала шаг вперед и потеряла равновесие. Несколько секунд она отчаянно размахивала руками, хватаясь за воздух, потом упала, покатилась вниз по крутой лестнице, проломила ветхие от старости перила и ударилась головой о косяк дверей спальни.

Задыхаясь, она оперлась рукой о стену и потянулась к потоку свежего воздуха. Мужчина, которого она из последних сил тащила из зала, сидел на земле, приложив ладонь к сильно кровоточившей ране на голове.

— С вами все в порядке? — спросила Пия.

— Да-да, спасибо, — пробормотал бургомистр, еще не успевший окончательно прийти в себя. — Что, собственно, произошло?

— Вы решили непременно задать трепку нескольким юнцам, — ответила Пия. — А вас чуть не разорвали на куски.

Бургомистр поднял голову и посмотрел на Пию.

— Вы… вы спасли мне жизнь. — Его голос задрожал.

Из дверей все еще выходили, шатаясь, люди, жадно ловили ртом воздух и растворялись в темноте. Сирены продолжали реветь; у главного входа, по другую сторону зала, мигал синий свет. Мимо прошли двое мужчин в костюмах, вглядываясь в лица сидевших на земле людей.

— Боже милостивый! Вот вы где, шеф! — крикнул один из них, узнав бургомистра.

На основании этих слов Пия заключила, что они не принадлежат к числу метателей помидоров.

— Позаботьтесь о нем, он нуждается в медицинской помощи, — сказала она.

— Конечно, — отозвался тот, что был моложе.

Они подняли пострадавшего бургомистра на ноги и удалились вместе с ним. Пие пришло в голову, что единственной причиной посещения ею собрания был Теодоракис. В этом хаосе она совершенно забыла о нем. Кирххоф попыталась сориентироваться в пространстве. Позади нее был запасный выход, располагавшийся рядом со сценой, которым воспользовались также Штефан Тейссен и госпожа из министерства охраны окружающей среды. Интересно, куда они делись… Пия огляделась. Когда она тащила бургомистра в фойе, Теодоракис еще находился на сцене. Может быть, на другом конце зала имеется еще один выход?

Тем временем стало совсем темно. Мощеную площадь перед залом освещал лишь тусклый фонарь на крыше здания. Двинувшись в сторону главного входа, она достала из кармана мобильный телефон и выбрала номер Боденштайна. Ответа не было. Разноголосый рев сирен становился все ближе. Пия сунула телефон обратно в карман. При таком шуме услышать звонок было просто невозможно. И как только он распространяется на такое расстояние?

Пия уже приближалась к главному входу, когда ей на глаза попались двое мужчин, которые стояли на парковочной площадке возле автомобиля и, похоже, ссорились. В свете луча на одном из них блеснули стекла очков.

Теодоракис! Этот пес решил скрыться вместо того, чтобы дать показания Боденштайну. Она ускорила шаг. В этот момент второй мужчина схватил Теодоракиса за руку и заломил ее за спину. Эта сцена отнюдь не напоминала задушевный разговор. Пия побежала в их сторону и выхватила пистолет из плечевой кобуры.

— Полиция! — громко крикнула она. — Отпустите его!

Мужчина выполнил приказ и повернулся. Увидев его лицо, Пия изумилась.

— Что вы здесь делаете, господин Тейссен? — спросила она резким тоном.

— Это вас не касается никоим образом, — ответил глава «ВиндПро» не менее резким тоном, одернул пиджак и поправил галстук. — Мы еще побеседуем, — прошипел он, обращаясь к Теодоракису, и скрылся из виду между припаркованными автомобилями.

Янис, тяжело дыша, опустился на четвереньки. Струйка крови из его носа стекала по подбородку. Пия засунула пистолет в кобуру.

— Собирались сбежать? — холодно осведомилась она.

— Нет, не собирался. — Теодоракис ощупал землю вокруг себя. — Этот сумасшедший хотел меня убить! Я заявляю об этом официально.

Он нашел свои очки, надел их и со стоном поднялся на ноги. Затем, с гримасой боли на лице, прислонился к багажнику автомобиля и потрогал нос.

— Этот засранец сломал мне нос, — пожаловался он. — Вы будете свидетелем, что он напал на меня!

— Говоря откровенно, я не видела, кто на кого напал, — сказала Пия. — Но неужели вы удивлены тем, что Тейссен испытывает к вам, мягко говоря, неприязнь после ваших обвинений в его адрес?

— Я всего лишь сказал правду, — возразил Теодоракис несколько театральным тоном. — Однако в этой стране говорить правду опасно для жизни. — Он вытер нос тыльной стороной ладони и принялся рассматривать оставшуюся на ней кровь.

Пия решила воспользоваться ситуацией. Люди, находящиеся в состоянии шока и лишившиеся присутствия духа, не способны спонтанно лгать.

— Откуда у вас результаты экспертизы, которые Тейссен якобы сфальсифицировал?

— Что значит «якобы»? — возмутился Теодоракис. От его шока не осталось и следа. — У меня есть связи. Даже в «ВиндПро» работают порядочные люди.

Он отодвинул в сторону прядь растрепанных светлых волос. Его рука тряслась. Сердце колотилось в груди, словно молот, бьющий по наковальне с бешеной скоростью. Это была не Пия! Боденштайн приложил палец к шее молодой женщины, чтобы проверить пульс на сонной артерии и обернулся.

— Подойдите сюда! — крикнул он двум санитарам, которые искали раненых под обломками стульев. — Женщина без сознания!

Он выпрямился и отступил назад, чтобы освободить место санитарам. Его взгляд блуждал по залу. Здесь все еще сидели и стояли люди — растерянные, с выражением безмолвного ужаса на лицах. Боденштайн проложил себе путь через лабиринт обломков стульев. Он знал, что до конца жизни не сможет избавиться от воспоминаний о сегодняшнем вечере. Хотя ему не раз приходилось оказываться в опасных ситуациях и с честью выходить из них, никогда прежде он не опасался за свою жизнь. Несмотря на многочисленные занятия по поведению в стрессовых и критических ситуациях, несколько минут назад Оливер совершенно потерял способность трезво мыслить и руководствовался исключительно самым сильным и самым примитивным из всех инстинктов, которому человечество обязано своей эволюцией, — инстинктом самосохранения. Выжить, чего бы это ни стоило!

— Оливер!

Он обернулся. Лицо матери было бледным, но она старалась держать себя в руках. Испытывая огромное облегчение, он заключил ее в объятия. Его родители сидели в передней трети зала и благоразумно не двинулись с места, когда разразилась паника. Только сейчас Боденштайн заметил отсутствие отца.

— А где отец? — спросил он.

— Он захотел помочь другим, — ответила мать, посмотрев на него странным взглядом.

— Я позвоню Квентину и скажу, чтобы он забрал вас.

— Не надо. — Она положила ему на руку ладонь. — Мы доберемся домой сами. Занимайся своим делом.

— Нет, подожди. Тебе не нужно все это видеть, — возразил он.

— Я видела и не такое, — сказала она решительным тоном. — Может быть, я смогу чем-нибудь помочь людям.

Боденштайн пожал плечами. Он знал, что спорить с ней бесполезно. К тому же, работая в хосписе на общественных началах, мать действительно повидала немало горестей и несчастий. Она была сильной женщиной и знала, что делала. Сам Оливер не ощущал ни малейшей потребности идти за ней в фойе.

Выйдя через запасный выход на улицу, он закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Прохладный ветерок освежил его разгоряченное тело. Здесь тоже стояли люди. Растерянные, они переговаривались вполголоса. Одна женщина машинально затягивалась сигаретой. Ее лицо было залито слезами и перепачкано косметикой. Бредя без цели, Боденштайн прошел мимо них. Лишь бы не стоять и не размышлять о произошедшем.

Перед главным входом в зал творилось нечто невообразимое. Наступившую тьму, словно зарницы, прорезали лучи синего света. Только теперь Оливер заметил женщину, которая все еще следовала за ним. Он внимательно рассмотрел тонкие черты ее бледного лица, скорее оригинального и привлекательного, нежели красивого. Светлые волосы выбились из конского хвоста и обрамляли лицо, подобно венцу. Она немного напоминала ему Инку Хансен. И тут до него дошло, откуда он ее знал. Они виделись однажды в усадьбе его родителей, и тогда еще отец отвозил ее домой. Оливер выразил удивление по этому поводу, но мать объяснила ему, что это их знакомая.

— Мы с вами случайно не встречались не так давно? — спросил он. — Ведь вас зовут Николь, не так ли?

— Ника. — Женщина улыбнулась, ее зубы блеснули в темноте, но тут же вновь посерьезнела. — Пойдемте. Вам нужно немного посидеть.

Она подвела Боденштайна к большой кадке с цветами, усадила его на край и села рядом.

Некоторое время они молчали, глядя перед собой. Ее близость немного раздражала Оливера, но в то же время она производила на него приятное впечатление. Он чувствовал, что тепло тела и спокойствие женщины оказывают на него умиротворяющее воздействие.

— Спасибо вам за помощь, — произнес он наконец хрипловатым голосом. — Очень мило с вашей стороны.

— Не стоит благодарности.

Когда Ника внезапно повернулась и испытующе посмотрела на него, ему сделалось жарко.

— Я должна найти одного человека, — тихо сказала она. — С вами все порядке?

— Да, все нормально. — Оливер протянул руку в ее сторону, но она избежала прикосновения, поднявшись на ноги.

— Мы еще увидимся.

Боденштайн посмотрел ей вслед, и в следующее мгновение Ника исчезла в луче прожектора, как будто растворилась в воздухе.

В этот момент из дверей запасного выхода появилась Пия. Оглядевшись, она увидела своего шефа и бросилась к нему. Ее белая блузка была покрыта темными пятнами, как и джинсы. У Боденштайна гора упала с плеч. Он встал и с трудом удержался от того, чтобы заключить ее в объятия, столь велика была его радость при виде целой и невредимой Пии. Коллега критически окинула его взглядом и склонила голову набок.

— Как ты выглядишь!

Боденштайн осмотрел себя. Рубашка выпросталась из брюк, рукава куртки были оторваны до половины, и он только теперь осознал, что ботинки на его ногах отсутствуют.

— Я… я оказался в самом центре давки, — глухо произнес он. — А ты? Где ты была? В какой-то момент я потерял тебя из виду.

— Я вытащила из зала бургомистра, иначе его растерзали бы. Еще поймала Теодоракиса, который наверняка сбежал бы, если бы Тейссен не отколотил его. Мне удалось предотвратить худшее.

— Где же сейчас Теодоракис?

— Дожидается в полицейском автомобиле.

Теперь, когда Боденштайн обнаружил, что на нем нет ботинок, он ощущал сквозь тонкие носки холод мостовой. Уровень адреналина в его крови упал, и он начал мерзнуть. Внезапно его одолела усталость, и Оливер опять опустился на край кадки с цветами.

— Пошли. — Пия дотронулась до его руки. — Только сначала отыщем твои тряпки, а потом поедем в Хофхайм.

— Как это могло произойти? — Боденштайн потер ладонями лицо. Он чувствовал слабость, все тело болело. Целый день он ничего не ел, а тут еще этот кошмар и страх за Пию. Она порылась в карманах своей куртки и достала пачку сигарет.

— Хочешь сигарету?

— Да, спасибо.

Пия дала ему прикурить. Боденштайн сделал несколько затяжек.

— Как ты думаешь, закусочная в Кенигштайне на парковочной площадке еще открыта? — спросил он. — Я съел бы сейчас донер-кебаб. И немного картофеля фри с майонезом и кетчупом.

Пия с удивлением взглянула на него.

— У тебя точно шок, — констатировала она.

— Несколько минут назад по мне прошлась целая толпа людей, — сказал Оливер и затянулся сигаретой. — Я уже было решил, что настал мой последний час и мне не выбраться из этой мясорубки. Знаешь, о чем я подумал в этот момент?

— Потом расскажешь.

Пия, очевидно, опасалась, что шеф пустится в интимные откровения, но он вдруг засмеялся. Поразительно! Только что вырвавшийся из объятий смерти, без обуви, в изодранной в клочья одежде, он думал о еде! Боденштайн смеялся до колик.

— Я… я представил, как пастор во время моих похорон говорит: «Оливер фон Боденштайн почил в «Даттенбаххалле» в Эльхальтене среди раздавленных помидоров и разбитых яиц»!

Он закрыл лицо руками и никак не мог остановиться, хотя ему хотелось скорее выть, чем смеяться.

Генрих фон Боденштайн чувствовал себя беспомощным, словно пассажир тонущего корабля после того, как капитан покинул его борт. Все пошло насмарку. То, что случилось, не могло присниться ему в самом страшном сне. Людвиг был прав. Яниса ни в коем случае нельзя было выпускать на сцену! Вместо того чтобы утихомирить и без того уже заведенную публику, он своим безответственным поведением довел ее до кипения и тем самым спровоцировал беспорядки. А теперь как сквозь землю провалился! После безуспешных поисков сына и своих соратников из общественного инициативного комитета старший Боденштайн брел в ярких лучах фар пожарной машины и автомобилей Федерального управления технической помощи. Всюду стояли полицейские автомобили и кареты «Скорой помощи».

Неужели эти юнцы, швырявшие помидоры, устроили погром по наущению Яниса? Генрих фон Боденштайн не хотел в это верить, но ему вспомнились слова Людвига по поводу того, какую опасность представляет чрезмерное тщеславие Теодоракиса.

Он завернул за угол и не поверил своим глазам, увидев, что происходит на площади перед главным входом в зал. За полицейским оцеплением толпились многочисленные зеваки и представители прессы.

Никто не остановил его, когда он вошел в фойе. Рядом со столом, на котором перед началом собрания находились листы с подписями, лежало нечто похожее очертаниями на человеческое тело, накрытое простыней с красным крестом. К старому графу с печальным выражением на лице подошел начальник пожарной команды, его старый товарищ по охоте.

— Лучше не смотри, Генрих, — сказал он.

— Кто… кто это? — испуганно спросил Боденштайн.

— Марга, — ответил начальник пожарной команды. — Она, должно быть, упала. Они все… прошли по ней…

У него сорвался голос. Он покачал головой, стараясь взять себя в руки. Одно дело, когда из жизни уходит лично знакомый тебе человек, и совсем другое, когда гибнет незнакомец.

— Боже милостивый, — пробормотал Генрих фон Боденштайн.

До этого момента он не представлял себе истинные масштабы катастрофы. Столько смертей и страданий за один-единственный день! Он похлопал пожарного по плечу и направился к выходу, преодолевая лабиринт из лежавших на полу раненых и оказывавших им помощь врачей.

По фойе сновали люди в поисках родных и друзей — бледные, перепачканные кровью, в грязной и рваной одежде. Мимо него санитары пронесли на носилках женщину. Генрих фон Боденштайн узнал ее.

— Керстин! — крикнул он.

Из ее руки торчала капельница. Из пакета, который поддерживал один из санитаров, в ее вену поступал соляной раствор. Женщина подняла голову, и прошло несколько секунд, прежде чем она узнала Боденштайна и протянула к нему руку.

— Рики, — пробормотала она хриплым голосом. Ее рука была холодной как лед. — Она… она…

— Прошу прощения, — прервал ее санитар. — Вы поговорите позже. Сейчас мы доставим вас в больницу.

Генриха фон Боденштайна оттеснили в сторону, рука Керстин выскользнула из его ладони. Что случилось с Рики? Где все остальные? Людвига больше нет, и отныне на нем лежит обязанность заботиться о друзьях и коллегах. Он пошел назад и расспрашивал каждого, кто попадался ему на пути, о Рики и Янисе. Но никто их не видел. Постепенно все члены общественного инициативного комитета собрались в фойе. К немалому облегчению Боденштайна, те, кто сидел в передней части зала, как и он сам, судя по всему, не пострадали — если не считать Керстин. Стояла тишина. Все молчали. Триумф обернулся трагедией.

— Вы не знаете, где Рики и Янис? — в очередной раз спросил Генрих фон Боденштайн.

— В последний раз, когда я видел Рики, она стояла у сцены, — сказал один из распорядителей, сочувствовавший членам общественного инициативного комитета. — Вскоре после этого здесь начался ад. Больше я ее не видел.

У Пии зазвонил мобильный. Кристоф!

— Я слышал по радио, что произошло в Эльхальтене! — крикнул он в трубку. — Почему ты не отвечала на мои звонки?

— Потому что здесь был настоящий ад, — ответила она. — Я пыталась дозвониться до тебя, но…

— Тебе известно, что я пережил, беспокоясь о тебе? — перебил Кристоф. — С меня хватит! Ты постоянно обещаешь — и не выполняешь свои обещания!

Его резкий тон лишил Пию на несколько секунд дара речи. Никогда еще Кристоф не разговаривал с ней столь бесцеремонно! У нее было ощущение, будто она вовсе и не ездила в отпуск. Будто и не было этих восхитительных, блаженных дней. Все дальше и дальше вытесняли их из памяти повседневные заботы и стрессы.

— Ты говорила, что будешь там в семь, — сказал он с упреком в голосе. — Я ждал тебя до восьми и потом был вынужден уехать. А сейчас тебя нет дома, и я слышу по радио об этом. В чем дело, черт возьми?

Теперь уже разозлилась Пия.

— Бог свидетель, я гораздо охотнее отправилась бы поужинать с тобой, — ответила она. — Но отсюда не так легко было выбраться, как тебе это, вероятно, представляется. Мне пришлось вытаскивать из этого шабаша бургомистра, иначе его уже не было бы в живых.

Что он воображает? Что она поехала сюда поразвлечься? Что она должна была держать мобильный телефон наготове, когда людей затаптывали насмерть? Но Кристоф, похоже, не хотел ничего понимать.

— Когда ты приедешь? — холодно спросил он. Это окончательно вывело Пию из себя.

— Я приеду тогда, когда закончу свою работу! — крикнула она и закончила разговор.

Проклятье! Она не хотела ссориться с ним. Внезапно в ней поднялась волна ненависти к ее работе и людям вроде Теодоракиса, повинным в том, что она не может попасть домой.

— Что случилось? — спросил Боденштайн.

— Кристоф злится из-за того, что я забыла позвонить ему, — ответила Пия, заметно нервничая.

Шеф внимательно посмотрел на нее.

— Если хочешь, поезжай домой. Алтунай поможет мне провести допрос, — предложил он ей.

— Кем и Катрин уехали десять минут назад, — сказала Пия. — Ничего, поехали, побеседуем с Теодоракисом. Часом раньше, часом позже, уже не имеет значения.

Янис Теодоракис сидел в полицейском микроавтобусе. Его разбитый нос и размерами, и формой напоминал картофелину. Рядом с ним примостилась, съежившись, его подруга. Она всхлипывала, но у Теодоракиса не находилось для нее слов утешения. Боденштайн и Пия протиснулись на стоявшую напротив них скамью. Кирххоф достала из своего рюкзака блокнот с шариковой ручкой и взглянула на часы. 23.45.

— Имя, адрес? — обратилась она к Теодоракису. — Год и место рождения?

— 12 мая 1966 года, Гросс-Герау, Шнайдхайн, Айхенштрассе, 26.

Пия записала данные в протокол.

— А вы? Как вас зовут? Год рождения и адрес.

— Кто? Я? — Подруга Теодоракиса вопросительно указала на себя пальцем.

— Да, разумеется. Разве здесь есть кто-нибудь еще? — Настроение Пии после напряженного дня и перед не сулившей ничего хорошего встречей с Кристофом было на редкость отвратительным.

В безжалостно ярком свете потолочной лампы женщина выглядела не столь молодо, как в полдень в зоомагазине. По оценке Пии, ей было немного за сорок, если не больше. Морщины на шее, складка над верхней губой, коричневая шершавая кожа. Цена, которую рано или поздно люди платят за чрезмерные солнечные ванны.

— Фридерике Францен, — едва слышно произнесла женщина. — Я тоже проживаю на Айхенштрассе, 26 в Шнайдхайне. Родилась 11 августа 1967 года.

— Пожалуйста, говорите немного громче, — сказала Пия с раздражением. — 1957-го?

— Шестьдесят седьмого. — Госпожа Францен обиженно взглянула на Пию глазами, обведенным кругами туши «Маскара», и задрала нос.

— Итак, не будем тянуть время, господин Теодоракис, — начал Боденштайн. — Уже почти полночь, и мне хочется домой. Мы подозреваем вас в том, что в ночь с 8 на 9 мая вы проникли в здание фирмы «ВиндПро».

— Прошу прощения? — Теодоракис с недоумением смотрел на него. Он был бледен, но спокоен.

— У вас имеется ключ от здания.

— Да, и что? Зачем мне нужно проникать в здание «ВиндПро»?

— С вашего позволения, вопросы здесь задаю я, — отрезал Боденштайн. — Где вы находились в ночь с 8 на 9 мая между 1.00 и 4.00 утра? И где вы провели вчерашнюю ночь после того, как покинули «Кроне» в Эльхальтене?

— Почему вас это интересует? — опять спросил Теодоракис.

— Я спрашиваю, вы отвечаете, — напомнил ему Боденштайн. — Мне нужны краткие, точные ответы. Пожалуйста.

Некоторое время Теодоракис молчал.

— Вчера вечером я ездил к своим родителям, — произнес он в конце концов, и ни от Боденштайна, ни от Пии не ускользнул удивленный взгляд, брошенный госпожой Францен на ее спутника. Стало быть, у Яниса имелись тайны и от нее. Очень интересно.

— Ну да. А зачем вы к ним ездили?

— Мой отец страдает болезнями Альцгеймера и Паркинсона. Несколько дней назад ему назначили новое лекарство, которое он не переносит. Вчера вечером отец набросился на мою мать, приняв ее за вражеского солдата. Она позвонила мне и умоляла приехать.

— Почему же ты мне не сказал об этом? — спросила его уязвленная подруга.

— Тебя никогда не интересовали мои родители, — ответил он, не глядя на нее. — Около одиннадцати я приехал в Бюттельборн. Мой отец сидел в подвале на полу, весь окровавленный, и плакал от страха, как маленький ребенок. Это было ужасно. Я понял, что ничем не смогу ему помочь, и вызвал «Скорую помощь». Они приехали спустя полчаса и забрали его в Ридштадт, в психиатрическую больницу. Мы с матерью тоже поехали туда, разговаривали с врачом, и потом я еще отвез ее домой. Около половины четвертого вернулся к себе.

Было не похоже, что он выдумал эту историю в последний момент. Тем более ее достоверность можно было легко проверить, опросив врача «Скорой помощи» и персонал больницы.

— А где вы находились в ночь с пятницы на субботу?

— Он был дома, — сказала госпожа Францен, поскольку ее друг промедлил с ответом. — Всю ночь!

— Это не совсем так, — Янис Теодоракис вздохнул и провел рукой по темным локонам. — Я опять ездил к матери. Она теперь одна управляет рестораном, а в тот вечер у нее уволились сразу два человека, и ей самой пришлось работать на кухне. Поэтому я стоял вместо нее за стойкой и обслуживал посетителей. Я делаю это довольно часто с тех пор, как отец потерял трудоспособность.

Пия пристально взглянула на Фридерике Францен. И об этом она, по всей видимости, не знала. Но почему она так старается обеспечить алиби своему другу?

— Когда вы уехали в Бюттельборн и когда вернулись? — спросил Боденштайн.

— Около половины девятого я был в ресторане, и к трем вернулся домой.

— А вы? — обратилась Пия к госпоже Францен.

— Кто? Я? — озадаченно переспросила та.

— Ну да. Вы сказали, что ваш друг всю ночь провел дома. Возможно, вы сами отсутствовали, раз не заметили, что он вернулся только в три часа.

— Я рано легла, поскольку едва держалась на ногах, — сказала госпожа Францен. — И еще некоторое время смотрела телевизор. Когда я проснулась, Янис лежал рядом со мной.

— Что шло по телевизору?

Она провела ногтем большого пальца по нижней губе. Темно-красный лак плохо сочетался с цветом кожи ее натруженных рук.

— Что-то о преступлении по третьему каналу. Я время от времени переключала каналы.

Боденштайн и Пия обменялись взглядом.

— Хорошо, — произнес Оливер с холодной улыбкой. — Спасибо. На этом закончим. Я хотел бы попросить вас завтра утром прибыть в комиссариат в Хофхайме, чтобы мы могли запротоколировать ваши показания.

Он протянул Янису свою визитную карточку. Теодоракис и его подруга, выглядевшие до этого испуганными, явно испытали облегчение. Чего они опасались? И почему?

Пия взяла их документы, поднялась и открыла дверцу микроавтобуса, сдвинув ее в сторону.

— Да, господин Теодоракис, вы не хотите написать заявление на господина Тейссена по поводу происшествия на парковочной площадке? — спросила она. — Мы можем обеспечить вам защиту.

Янис сделал вид, будто пытается понять, о чем идет речь, не замечая вопросительного взгляда своей подруги. Очевидно, он ничего не рассказал ей и о нападении Тейссена, ставшем причиной перелома его носа.

— Нет-нет, — небрежно отмахнулся он. — В этом нет необходимости.

— Как вам угодно. — Пия пожала плечами. — Я не настаиваю, а лишь предлагаю.

— Спасибо, очень любезно с вашей стороны. Но, как я уже сказал, в этом нет необходимости.

Теодоракис и его подруга вылезли из автомобиля. Пия посмотрела им вслед. Даже сейчас не было ни объятий, ни утешений. Они шли рядом, не касаясь друг друга.

— Парень немного заносчив, — заметил Боденштайн. — Не правда ли?

— Слишком заносчив. Вообще эта парочка производит странное впечатление. — Пия покачала головой. — Она совершенно ничего не знает о нем.

— Во всяком случае, о своих родителях он ей не рассказывает. — Оливер задвинул за собой дверцу микроавтобуса. — Завтра мы проверим все его алиби. Я почти уверен, что они подтвердятся.

— И это означает: придется все начинать сначала, — вздохнула Пия. — Черт возьми. Он был идеальным подозреваемым.

По дороге от «Макдоналдса» в Валлау до комиссариата Боденштайн съел двенадцать чикен макнаггетсов, два бигмака, большую порцию картофеля фри и выпил большой стакан «колы». Ему было немного не по себе, его мучили угрызения совести, но он, по крайней мере, вновь обрел способность ясно мыслить.

— Если бы они не начали швырять помидоры и яйца, дело не приняло бы такой оборот, — заявила Пия, которая за всю дорогу не произнесла ни слова. — Думаю, этот хаос был устроен умышленно.

Она включила мигалку и свернула на парковочную площадку регионального управления уголовной полиции.

— И кем же? — Боденштайн засунул пустые упаковки в бумажный пакет.

— В первую очередь мне на ум приходит Теодоракис. Но в этом нет никакого смысла.

— Все началось, когда бургомистр решил покинуть зал.

— Нет, раньше, — возразила Пия и остановилась возле своего внедорожника. — Вскоре после того, как Теодоракис обвинил бургомистра и Тейссена в том, что они являются алчными лжецами.

Она взглянула на Боденштайна.

— Наверное, без беспорядков в любом случае не обошлось бы. Но о том, что произойдет подобное, никто не мог и подумать.

— Пожалуйста, не надо больше об этом. — Лицо шефа исказила гримаса, как будто у него вдруг заболел зуб. — Я как раз пытаюсь забыть обо всем.

— С помощью десяти тысяч калорий, не так ли? — На лице Пии появилась озорная улыбка.

— С утра я опять на диете.

Пия решила не развивать эту тему.

— Кто мог быть заинтересован в этом? — размышляла она вслух. — Только не члены общественного инициативного комитета.

— Тейссен, — предположил Боденштайн. — Дабы в поднявшейся суматохе у него была возможность выкрасть листы с подписями. Без них начальник окружного управления вряд ли прислушается к требованиям членов комитета.

— У них наверняка имеются копии.

— Не думаю.

Пия достала из внутреннего кармана куртки пачку сигарет, закурила и немного опустила стекло окна.

— Это все-таки служебный автомобиль, — напомнил коллеге Боденштайн.

— Все равно. Утром куплю ароматическую палочку. — Она протянула Оливеру пачку, и он вытащил сигарету. Некоторое время они сидели и молча курили.

— В зале находились пятьсот человек, — продолжил разговор Боденштайн. — Подстрекателем мог быть каждый из них. В конце концов, там присутствовали не только противники парка ветрогенераторов. Но если это затея Тейссена, значит, он и организовал обстрел сцены помидорами. Тогда вся ответственность лежит на нем.

— Я постепенно перестаю понимать что-либо, — отозвалась Пия, подавляя зевок, и открыла дверцу. — Поехали по домам.

Боденштайн кивнул, вылез из салона и обошел автомобиль.

— Кстати, что это за женщина, с которой ты так мило сидел на кадке с цветами? — Пия с любопытством посмотрела на шефа. Тот немного смутился.

— А что? — спросил он, чтобы потянуть время и собраться с мыслями.

— Она представилась нам с Кемом уборщицей Теодоракиса, — ответила Пия. — Я не знала, что ты с ней знаком.

— Уборщицей Теодоракиса? — переспросил Оливер удивленно. — Она знакомая моих родителей. По общественному инициативному комитету. Она вдруг оказалась рядом, когда я… когда я на четвереньках выползал из зала. Кто она, не имеет никакого значения.

Пия бросила окурок и раздавила его ногой.

— Это не так уж плохо, — задумчиво произнесла она.

— Что ты имеешь в виду?

— Возможно, через нее мы сможем кое-что разузнать о Теодоракисе и его подруге.

Идея допросить Нику Боденштайну не понравилась.

— Посмотрим, — сказал он неопределенно. — А пока успокой владелицу зоомагазина. Ей и проблем в личной жизни вполне достаточно.

Горячая вода текла по лицу, плечам, спине и остальным частям тела Оливера, покрытого ссадинами и синяками. Он уже дважды намыливался с головы до ног и все равно чувствовал себя грязным. Его убежденность в том, что Гроссмана и Хиртрайтера убил один и тот же человек, серьезно поколебалась. В случае с Гроссманом имело место, максимум, причинение телесных повреждений, повлекшее за собой смерть, — если взломщик столкнул его с лестницы, что до сих пор являлось всего лишь предположением. Что же касалось Хиртрайтера, налицо умышленное убийство. Мотив имелся как у его детей, так и у Тейссена. К тому же нельзя было исключать тех, кто ненавидел его по иным причинам.

Утром у них появится дополнительная информация. Вскрытие тела Хиртрайтера назначено на 8.00. Боденштайн вздохнул и выключил ставшую чуть теплой воду. Выйдя из тесной душевой кабины, он запретил себе думать о просторной ванной с подогревом пола у него дома в Келькхайме. Здесь все было маленьким. Оливер то и дело ударялся головой о дверной косяк, и допотопная система отопления постоянно давала сбои. Дрожа от холода, он быстро вытерся полотенцем.

По дороге из Хофхайма домой Боденштайн поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не испытывает желания позвонить Козиме и рассказать ей о своих переживаниях. Вместо этого он думал о Нике. К сожалению, у него не было номера ее телефона, иначе он обязательно позвонил бы ей, чтобы еще раз поблагодарить.

Оливер быстро натянул трусы, пижамные брюки и майку, приготовленные заранее, и вышел из ванной. Он был слишком возбужден и вряд ли смог бы заснуть, поэтому прошел в гостиную и включил телевизор.

Мыльная опера, ток-шоу, кулинарная передача, еще одна кулинарная передача… Сплошное дерьмо. Проклятье. Боденштайн сидел, напоминая самому себе карикатуру на комиссара из шведского детективного романа: старый, грустный, одинокий. Жена ушла, холодильник пуст, жизнь утратила смысл. Есть люди, которые созданы для одиночества, но он определенно к ним не принадлежал. Оливер хотел, чтобы у него был домашний очаг, человек, с которым можно поделиться своими радостями и горестями. Тишина и одиночество по вечерам сводили его с ума.

Неожиданно раздался стук в дверь. Кто это мог быть — в первом часу ночи? В голове у него мелькнула безумная надежда. Может быть, это Ника? Ведь она знала, где он живет. Боденштайн поднялся на ноги, издав стон, и поплелся в своих серых тапочках к двери.

— Отец, — произнес он удивленно и в то же время разочарованно. — Что-нибудь случилось?

— Да нет, ничего. Просто старческая бессонница, — сказал старый граф. — Я увидел у тебя свет и подумал, что ты, наверное, тоже не спишь.

Он вытащил из-за спины руку с бутылкой.

— Я спустился в подвал. Ты ведь не откажешься выпить со своим старым отцом «Шато Фижак» 1990 года. — Его лицо было бесстрастным, но в голосе слышалась печаль. — Мы с Людвигом купили по два ящика этого вина, когда в 1991 году нас пригласил поохотиться граф де Фижак. Осталась последняя бутылка, и я хочу выпить ее с тобой.

— Хорошая идея, — сказал Боденштайн-младший и пригласил отца войти.

Действительно, будет очень даже неплохо, если им удастся отвлечь друг друга от грустных размышлений. Оливер принес из кухни в гостиную два бокала и штопор и взял у отца бутылку. Вынув пробку, понюхал горлышко. Замечательно. Он разлил темно-красное вино по бокалам и протянул один отцу.

— Спасибо, Оливер, — хрипло произнес тот. — Ты хороший парень. Я сожалею, что иногда был груб по отношению к тебе.

— Все нормально, — смущенно пробормотал тот. — Я тоже был далеко не идеален. Давай выпьем за Людвига.

— Давай. — Старший Боденштайн улыбнулся и поднял бокал. Его глаза блеснули. — За Людвига и за то, чтобы ты нашел его убийцу.

Они выпили и некоторое время молча сидели рядом на старом, просиженном диване. Вдруг старику как будто пришла в голову мысль. Он не спеша вынул из внутреннего кармана куртки конверт.

— Что это? — спросил Боденштайн.

— Людвиг дал мне его недели две назад, — с грустью ответил отец. — И сказал, что если он вдруг умрет, то я должен буду передать этот конверт его нотариусу. Странно. Словно у него было предчувствие.

Янис тоже не спал. По дороге из Эльхальтена домой они с Рики поссорились. Она осыпала его упреками и плакала. Дома приняла болеутоляющее и снотворное и теперь спала на диване в гостиной, как сурок. Зачем она без всякой на то нужды солгала, будто Янис всю ночь находился дома? У него было твердое алиби. В таких делах на его мать можно было положиться на сто процентов. Кроме того, он был вполне убедителен. Вначале некоторое замешательство, затем искренность — это всегда действует на полицейских ищеек. Если бы только Рики не несла всякий вздор!.. Она никак не хочет понять, что иногда нужно просто придержать язык. И, разумеется, ее поведение вызвало подозрение у женщины-комиссара.

Янис поднялся по лестнице в свой рабочий кабинет и проигнорировал мигающий автоответчик на телефоне. Не появись вовремя эта женщина из полиции, ему досталось бы от Тейссена по полной программе. Тот совершенно потерял контроль над собой. Наверное, это его люди во время суматохи стащили листы с подписями. Произошла настоящая катастрофа. Пропало больше двух тысяч подписей, которые они с таким трудом собирали больше месяца! От завтрашней встречи с начальником окружного управления ему, так или иначе, придется отказаться.

Вздохнув, он сел за письменный стол и осторожно дотронулся до своего носа, который ужасно болел. Его взгляд упал на розовую почтовую открытку, лежавшую на клавиатуре компьютера. Он прочитал ее и, не веря своим глазам, перечитал второй и третий раз. У него пересохло во рту. Сердце рвалось из груди. Что это могло означать? Он скомкал открытку и сунул в карман джинсов.

Выключив свет, Янис бросился вниз по лестнице. Рики продолжала сопеть в наркотическом сне с открытым ртом. Собака в конуре тоже не проснулась. Он открыл дверцу подвала и затаил дыхание, когда скрипнули ее петли. Подойдя к комнате Ники, остановился в нерешительности. Ее дверь была чуть-чуть приоткрыта. Он перевел дух и вошел внутрь. Комнату освещал тусклый свет уличного фонаря, стоявшего перед домом. Ника лежала на кровати. Она не спала и смотрела на него. Ее распущенные волосы разметались по плечам.

— Я… я нашел твое послание, — хрипло прошептал он.

По улице мимо дома проехал автомобиль, разрезав темноту светом фар. Пауза затягивалась. Ника лежала и молчала.

— О чем ты хотела… — начал он, было, и замолчал, увидев, как ее одеяло сползло в сторону. Она была обнаженной. Сердце вновь бешено заколотилось в его груди. Он больше ничего не понимал. Что вдруг с ней произошло?

— Я ни о чем не хочу говорить, — тихо произнесла она. — Я хочу спать с тобой.

Довиль, май 2008 года

Это был предпоследний день пятидневной «Confé́rence international sur le changements climatiques»[20], которая проходила в здании казино города Довиль в Нормандии. Все поздравляли ее с успешным докладом, а она радовалась тому, что проведет вечер и ночь с Дирком. Ей столько нужно было рассказать ему. Она находилась в приподнятом настроении.

После ужина Дирк взял ее за руку и очень серьезно посмотрел на нее своими глазами цвета морской волны. У Анны вдруг невольно мелькнула безумная мысль, что он сейчас сделает ей предложение, чего она так долго ждала. Десять лет тайной связи — более чем достаточно, и дом в Потсдаме с нетерпением ждал своих обитателей.

— Ты моя лучшая сотрудница, Анна, тебе это хорошо известно, — сказал он, и она замерла в ожидании. — Без тебя я не достиг бы того, чего достиг. Я тебе очень благодарен. И поэтому ты должна узнать первой.

Он перевел дух. Его пальцы нежно гладили ее руку.

— В начале сентября у нас с Беттиной свадьба.

Эти слова явились для нее пощечиной. Анна с недоумением воззрилась на него. Беттина? Что могла значить для него эта невзрачная женщина, которую она считала серой мышью и едва замечала, когда та в прошедшем году приезжала с визитом в институт из Шварцвальда? Она не имела никакого отношения к его жизни, поскольку не жила в Берлине!

«А как же я?» — хотела спросить она, но не смогла вымолвить ни слова.

В эти ужасные мгновения она испытывала не ярость, только душевную боль от страшного унижения, от осознания того, что так обманулась в нем. Земля заколебалась у нее под ногами, и возникло ощущение, будто она сейчас провалится в преисподнюю. Ведь это она отыскала белую виллу на берегу Хайлигензее, она руководила ее реконструкцией, она провела многие часы с архитекторами и рабочими в доме, где собиралась жить вместе с Дирком… И теперь он женится на другой!

Оказывается, все эти годы она обманывала себя. Ослепленная своей любовью, она жила пустыми иллюзиями! Для Дирка Айзенхута она была лишь сотрудницей, лучшей лошадью в конюшне, неустанным трудом наполнявшей кассу института, а стало быть, и его собственные карманы, удобной любовницей, которая всегда находилась рядом, когда у него возникала потребность в обществе и сексе.

Он вдруг стал ей отвратителен. Анна нашла какой-то предлог, поднялась из-за стола и покинула ресторан. Прочь, прочь! Ничего не видя и не слыша от боли, она выбежала из отеля и попала прямо в объятия мужчины, который помешал ей броситься под колеса первого же проезжавшего мимо автомобиля.

— Отпустите меня! — прошептала она, но мужчина крепко держал ее.

И тут она узнала в нем Сьерана О’Салливана. Этот журналист принадлежал к числу самых жестких критиков Дирка, и поэтому она никогда с ним не разговаривала. Однако она встречала его на нескольких конгрессах. Месяца два назад он даже сунул ей в руку свою визитную карточку, которую она потом порвала. Теперь же Сьеран появился очень кстати.

Четверг, 14 мая 2009 года

— Все понятно. Большое спасибо. — Пия записала цифры в блокнот. — Вы нам очень помогли.

Она повесила трубку и просмотрела свои записи. Отец Яниса Теодоракиса действительно был доставлен в психиатрическую клинику в Ридштадте в ночь со вторника на среду. Потребовалась определенная сила убеждения, но ей в конце концов удалось выяснить у дежурного врача точное время его поступления: четверть третьего утра среды. Согласно утверждению хозяина «Кроне», после ссоры с Хиртрайтером Теодоракис покинул ресторан около девяти, а Хиртрайтер с графом Боденштайном оставались примерно до половины одиннадцатого. На парковочной площадке их поджидал незнакомый мужчина, а по сведениям старшего полицейского Алоиза Брадля, его многочисленная родня видела в Рабенхофе Фрауке Хиртрайтер. Сколько она там пробыла, неизвестно.

Пия почесала задумчиво голову и попыталась представить, что могло произойти в усадьбе. Может быть, после ссоры в «Кроне» Теодоракис поехал в Рабенхоф, чтобы дождаться там Хиртрайтера? Встретился там с Фрауке и пил с ней коньяк? Или она уехала до его прибытия, а он пил коньяк позже с Людвигом Хиртрайтером, после чего они снова поссорились? Может быть, Теодоракис, придя в ярость, принудил старика открыть оружейный шкаф, достал из него ружье и пистолет, отвел Хиртрайтера на луг и застрелил? А потом уехал в Бюттельборн? Хм. Интересно, сколько времени занимает дорога от Эльхальтена до Бюттельборна?

Пия открыла карты Гугла .По шоссе А3 расстояние между этими двумя пунктами составляло 53,6 километра, и преодолевалось оно за 39 минут. Черт возьми! Он вполне мог успеть, хотя и впритык, и оснований для получения санкции на обыск в его доме было явно недостаточно. Теперь ей следовало позаботиться о проверке алиби Теодоракиса на ночь пятницы.

— Как дела? — В кабинет вошел Кай Остерманн и грузно опустился на стул, стоявший возле ее письменного стола. — Продвинулась вперед?

— Не особенно, — буркнула Пия. — Когда явится Теодоракис, я сниму у него отпечатки пальцев и возьму слюну на анализ. Что тебе удалось выяснить?

— Согласно информации, полученной из банков братьев Хиртрайтеров, они являются полными банкротами. Я только что разговаривал по телефону с судебным исполнителем. Завтра должно быть описано имущество Маттиаса Хиртрайтера. Его брату в ближайшее время грозит то же самое.

— Мотив налицо.

— Совершенно верно. И алиби их весьма неубедительны.

Они распределили обязанности. Пия должна была допросить Теодоракиса, Остерманн — братьев и сестру Хиртрайтер, а Катрин и Кем отправились в отделение судебной медицины, поскольку у Пии не было ни малейшего желания видеться с Хеннингом и опять лишиться чувств в секционном зале. В проеме приоткрытой двери показалась голова Боденштайна.

— Доброе утро, — сказал он. — Пия, зайди, пожалуйста, на минутку ко мне в кабинет.

Пия кивнула и поднялась со стула. В семь часов утра Боденштайн прислал ей эсэмэс-сообщение, в котором предупреждал, что задержится. После всего, что ему довелось пережить вчера, она поняла бы его, если бы он не появился сегодня вообще.

Катастрофа в Эльхальтене была главной темой на радио и телевидении. Все газеты вышли с заголовками, сообщавшими об одном погибшем и сорока четырех пострадавших. Пия, Кем и Катрин были непосредственными свидетелями этого ужасного события, а Боденштайн на себе испытал все прелести массовой паники, оставившей следы на его теле.

Пия вошла в кабинет Боденштайна и закрыла за собой дверь. Его бледное, осунувшееся лицо с мешками под глазами подтвердило ее опасения. Правда, свежевыглаженный костюм и галстук были, как всегда, безупречны.

— Совсем недавно Хиртрайтер вручил моему отцу конверт и попросил хранить его, — сообщил он ей, садясь за свой письменный стол. — Тот должен был передать этот конверт нотариусу в случае смерти Хиртрайтера.

— Завещание? — с любопытством осведомилась Пия.

— Возможно.

— Как так? — удивилась Пия — И вы с отцом не поинтересовались содержимым конверта?

— Ты ведь наверняка слышала когда-нибудь о тайне переписки, или нет? — спросил Оливер, подняв брови. — Кроме того, конверт был запечатан самым что ни на есть старомодным образом, с помощью сургуча.

Раздался телефонный звонок. Он вздохнул и поднял трубку.

— А, профессор Кронлаге. Доброе утро.

Боденштайн сделал Пии знак подойти ближе и нажал кнопку громкой связи.

— Привет, Томми, — обратилась она к профессору Томасу Кронлаге, шефу Хеннинга.

— Привет, Пия, — ответил руководитель Франкфуртского института судебной медицины. — Как дела?

— Спасибо, хорошо. Надеюсь, у тебя тоже.

— Пока ничего. Итак: смерть наступила между 23.00 и 0.00, и причиной ее послужил выстрел в лицо.

— Ты можешь сказать, в какой последовательности были произведены выстрелы? — спросила Пия. — Сначала в лицо и потом в нижнюю часть тела или наоборот?

— Думаю, сначала в нижнюю часть тела, — ответил Кронлаге. — Об этом свидетельствует тот факт, что он потерял много крови. Выстрел в нижнюю часть тела повредил arteria iliaca internaи arteria iliaca externa. Кроме того, представляют интерес также ушибы поверхности передней части тела и плеч, а также переломы ребер.

Пия обменялась с шефом взглядом.

— Ушибы?

— Они могли быть причинены ударами руками или ногами либо тупым предметом вроде ружейного приклада. Удары были мощными, иначе ребра не сломались бы так легко.

— Эти удары были прижизненными или посмертными?

— Трудно сказать. Незадолго до смерти или сразу после ее наступления.

Состояние аффекта?

— Убийца был довольно силен, — сказал Кронлаге.

— Или разъярен, — отозвалась Пия и подумала о Теодоракисе, которого его бывший шеф характеризовал как холерика.

— Очень может быть. Ярость придает силы.

— У него нет повреждений, свидетельствующих о самообороне? — спросил Боденштайн.

— Нет, никаких. На лице и в области таза покойного мы обнаружили незначительные следы ДНК животного. Сегодня утром его кровь содержала 1,3 промилле алкоголя. Следовательно, в ночь на среду его содержание составляло около 1,7 промилле.

— Спасибо, господин профессор, — поблагодарил его Боденштайн. — Благодаря этой информации мы значительно продвинулись вперед.

— Всегда рад помочь, — сказал Кронлаге. — Я сделал свое дело, теперь ваша очередь. Кстати, Пия…

— Да?

— Вчера Хеннинг явился в институт, сказал, что ему нужен отпуск на пару дней, и исчез. Поэтому и сегодня вскрытие производил я. Ты не знаешь, что у него случилось?

— Похоже, знаю, — ответила Пия, догадавшись, куда так торопился Хеннинг. — Думаю, он поехал в Каноссу[21].

Утром в магазине побывали несколько покупателей, и среди них были члены общественного инициативного комитета. Естественно, все говорили, главным образом, о трагедии в «Даттенбаххалле» и смерти Людвига. Фрауке так и не появилась, и ее автомобиль во дворе тоже отсутствовал. Вероятно, она хлопотала по поводу похорон отца и наследства, поэтому сроки заказов собачьего салона отменяла по телефону Ника. Когда она уходила из дома, Рики все еще спала на диване, и это ее вполне устраивало. Она испытывала угрызения совести из-за того, что произошло этой ночью. Не то чтобы Ника раскаивалась в том, что переспала с Янисом — она сделала это исключительно по соображениям целесообразности, поскольку обнаружила в принадлежавшем ему компьютере, которым тайно пользовалась в его отсутствие, нечто, вызвавшее у нее тревогу.

Для специалиста по информационным технологиям Янис был на редкость небрежен. Он никогда не чистил историю поиска в браузере, и в результате Ника имела возможность определять, какие сайты он посещал. Ее поразило, когда она узнала, с какой тщательностью он собирал сведения о ней.

Самое позднее позавчера Янис уже знал, кем она является в действительности и каково ее настоящее имя. Почему он не сказал ей об этом прямо в лицо? Инстинктивная неприязнь к нему уступила место страху, и Нике пришел в голову только один способ, с помощью которого она могла защититься от него. Янис с готовностью проглотил наживку, спустился в подвал и овладел ею, в то время как этажом выше спала ее подруга.

Ника огляделась. Заказы она приняла еще в начале рабочего дня, и теперь, поскольку больше делать было нечего, принялась протирать стеклянную входную дверь. К сожалению, большинство посетителей имели дурную привычку толкать дверь рукой вместо того, чтобы браться за ручку.

Ей так и не удалось узнать, почему уголовная полиция интересуется Янисом. В постели они почти не разговаривали. Он довольно быстро уснул, она лежала рядом с ним и думала о другом мужчине.

Едва Ника закончила с дверью, как с Кирхштрассе во двор въехал автомобиль Рики. Спустя минуту она вошла в магазин через заднюю дверь, собаки опередили ее и радостно поприветствовали Нику. Рики выглядела уставшей и грустной. Похоже, смерть Хиртрайтера произвела на нее тяжелое впечатление. Удивительно, и это после всего того, что он высказал в ее адрес. У Рики было поистине мягкое сердце.

— Хочешь кофе? — спросила Ника.

Рики уныло покачала головой, закурила сигарету, прошла в офис и села на стул. Ника налила себе кофе и добавила в чашку немного молока.

— Мне кажется, у Яниса другая женщина, — неожиданно нарушила молчание Рики.

Ника испуганно пожала плечами.

— С чего ты взяла? — Она поднесла чашку к губам и подула на горячую жидкость, не спуская глаз с Рики.

— Вчера во время допроса полицейские спрашивали его, где он был ночью во вторник и в пятницу, — сказала Рики. — И он рассказывал невероятные истории о своем отце, которого отправили в сумасшедший дом. Это неправда. Его не было дома. Ни во вторник, ни в пятницу.

Рики затушила сигарету в переполненной окурками пепельнице.

— Я и понятия не имела, что его отец болен. В пятницу он помогал матери в ее ресторане. Почему он не сказал мне об этом? Почему у него от меня тайны? — Она с трудом сдерживала слезы. — Я не верю этим его историям. Он наверняка был у другой женщины. Ах, Ника, для меня невыносима мысль, что он… что он может бросить меня ради другой. Тогда с Йохеном тоже начиналось с этого. Еще раз я не переживу подобное!

Ника воздержалась от комментариев. Она старалась заглушить в себе укоры совести. Это был всего лишь ни к чему не обязывающий секс, не более того. Из-за нее Янис никогда не бросит Рики.

— Ах, Ника, — прошептала Рики прерывающимся голосом со слезами в глазах. — Как же замечательно, что ты у меня есть и я могу с тобой поговорить!

— Да, замечательно, — пробормотала Ника, чувствуя себя предательницей.

— Наконец-то закончилась эта канитель с парком ветрогенераторов. — Рики вытерла пальцами с глаз расплывшуюся тушь. — Теперь у нас с Янисом будет больше времени друг для друга.

Ни слова о событиях на собрании общественности и о том, почему полицейские допрашивали Яниса. Но вообще-то хорошо, что Рики была так сосредоточена на своих проблемах. С самого начала она не задавала Нике никаких вопросов, поскольку ее просто не интересовало, что происходит в жизни других людей. Фрауке с ее неуемным любопытством представляла гораздо б ольшую опасность, но сейчас у нее были другие заботы.

Зазвенел колокольчик на входной двери. Старый доктор Бекман, всегда желавший, чтобы его обслуживала исключительно Рики, побрел к кассе.

— Сказать ему, что тебя нет? — спросила Ника.

— Нет-нет. — Рики поднялась со стула и одернула платье. — Я обслужу его. — Она взглянула на Нику и крепко обняла ее и прошептала: — Спасибо тебе. За всё.

Спустя несколько секунд она уже излучала улыбку и сыпала шутками до тех пор, пока старый доктор не ушел восвояси, нагруженный покупками и безмерно счастливый. Глядя на нее, никто не смог бы представить себе, что эта привлекательная женщина совершенно не уверена в себе и жалуется на мужчину, который явно что-то от нее скрывает. В принципе, ей безразлично, обманывает ее Янис или нет. Главное, он никогда не бросит ее.

Пия проехала мимо «Даттенбаххалле», чья парковочная площадка была все еще огорожена, и повернула на Нонненвальдштрассе, которая через несколько сотен метров переходила в проселочную дорогу, ведущую в Рабенхоф. Она еще раз побеседовала с владельцем «Кроне» и двумя членами совета общественного инициативного комитета и не смогла побороть искушение нанести краткий визит в Рабенхоф. Ключ от входной двери Пия позаимствовала у коллеги Крёгера. По дороге она размышляла о событиях прошедшей ночи. Кристоф сидел на кухне, когда Кирххоф в начале второго вернулась домой. Она была готова к граду упреков и ссоре, но он просто обнял ее и не произнес ни слова по поводу нарушенной договоренности. Только сказал, что не находил себе места, беспокоясь за нее и представляя, какой опасности она могла подвергаться. Его первая жена умерла от инсульта, оставив ему троих маленьких детей. Естественно, теперь он боялся потерять и Пию. Кристофу не нравилась ее работа — ей это было хорошо известно, — хотя никогда об этом не говорил. Но хотя все и обошлось, спала она беспокойно, и ей всю ночь снились говорящие вороны, Кристоф, Инка Хансен и ее шеф.

Пия въехала в Рабенхоф вслед за бордово-красным «Ауди Q7». К ее удивлению, окна дома были широко распахнуты. Она вышла из автомобиля, поднялась по ступеням лестницы и остановилась перед запертой дверью. Печать на ней была нетронутой. Пия разрезала ее с помощью ключа и тихо открыла дверь.

В гостиной, вопреки законности, производили обыск братья Хиртрайтеры. Некоторое время Пия стояла на пороге, наблюдая за ними.

— Интересно, где только старик мог спрятать барахло, — проворчал старший, пытавшийся вскрыть с помощью стамески секретер из ореха. — Не так-то просто взломать этот шкаф!

Его брат сидел спиной к двери за столом и перелистывал бумаги в папке.

— Здесь тоже нет. Проклятье! — Он небрежно бросил папку на пол рядом с собой. — Он хранил всякое дерьмо, даже квитанции на бензин за 1986 год!

Подлинный траур выглядит иначе, подумала Пия. Она кашлянула.

— Можно узнать, что вы здесь ищете? — осведомилась она.

Братья воззрились на нее с выражением страха, смешанного с чувством вины. Грегор выронил стамеску. Он первым вновь обрел дар речи и не стал утруждать себя ложью.

— Завещание нашего отца, — ответил он.

— Дом пока еще опечатан. — Пия испытующе смотрела на братьев. — Вы не имеете никакого права находиться здесь.

— Говоря откровенно, — возразил Грегор, — мне это совершенно безразлично. Нам срочно нужны кое-какие документы.

— На вас давит «ВиндПро»?

Маттиас опустил голову, его брат пожал плечами.

— Зачем я вам буду рассказывать сказки? Да. Нам назначили срок, — признался он. — Речь идет об очень больших деньгах, которыми мы сможем хорошо распорядиться.

— Смерть вашего отца пришлась вам как нельзя кстати, — заметила Пия.

Брови Грегора поползли вверх.

— Наш отец, — заявил он, — был упрямым, неразумным эгоистом, для которого благополучие зверья имело гораздо большее значение, нежели благополучие собственных детей. Этот луг не очень-то был ему нужен, и, отказываясь продавать его «ВиндПро», он просто хотел досадить нам. Это в его стиле. Он был отвратительным человеком — надменным, подлым садистом. Мне совершенно не жаль этого негодяя, но я его не убивал.

— Кто же тогда?

— Полдеревни точило на него зубы, — сказал он. — Наш отец с наслаждением разрушал семьи и судьбы. Он чувствовал свое призвание в том, чтобы играть роль высшей моральной инстанции.

— Очень интересно. Вы можете назвать конкретные имена?

— Откройте телефонную книгу и увидите нужные вам имена, от А до Z, — язвительно заметил Маттиас.

— Тогда давайте начнем с вас, — предложила Пия. — Где вы находились в тот вечер, когда был застрелен ваш отец?

— Я задержался на работе, — ответил Маттиас. — Потом зашел перекусить в «Ле Журналь» в Кенигштайне.

— До которого часа вы там были? Кто может подтвердить это?

— Я там просидел до закрытия. Было что-то около часа или половины второго. Это может подтвердить владелица заведения — мы с ней пили вино после того, как ушли последние посетители.

— Хм. А вы? — Пия перевела взгляд на старшего брата.

— В тот вечер мы были у родителей жены. Мой тесть торжественно отмечал свой шестьдесят пятый день рождения.

— Где? И как долго вы там пробыли?

— В Хефтрихе. Мы приехали туда около семи, а уехали далеко за полночь.

Хефтрих находился не более чем в десяти минутах езды от Эльхальтена. Во время празднования дня рождения вряд ли кто-нибудь заметил бы отсутствие одного гостя в течение не столь продолжительного времени. Пия записала имена и адреса родителей жены Грегора.

— Где сейчас находится ваша сестра? Ей известно, чем вы здесь занимаетесь? — спросила она.

— Мы хотели сообщить ей, но она не подходит к телефону, — сказал Маттиас. — А мобильника у нее нет.

— Понятно. Каким образом вы проникли в дом?

Братья переглянулись.

— В доме есть что-то вроде заднего входа, — неохотно пояснил Грегор.

Пия пошла вслед за ним по темному коридору. Неожиданно она насторожилась.

— Что это такое?

Она включила свет. Грегор обернулся. Перила деревянной лестницы, ведущей на мансарду, были сломаны, всюду на полу валялись черные перья, отливавшие металлическим блеском. Пия присела на корточки.

— Здесь кровь, — констатировала она и затем указала на косяк двери спальни. — И здесь тоже.

Она вынула из кармана куртки латексные перчатки, натянула их на руки и ткнула указательным пальцем в темное пятно. Однозначно, кровь. Не совсем свежая, но еще не засохшая.

— Неужели вам не бросилось это в глаза, когда вы проходили здесь?

— Нет, — сказал Грегор.

В коридор выглянул его брат.

— Что там, наверху? — поинтересовалась Пия.

— Гостевая комната. Наши детские комнаты. И кладовая.

— Подождите здесь, — сказала она братьям. — Я посмотрю сама.

Она осторожно поднялась по ступенькам лестницы и вдруг оказалась в 70-х годах прошлого столетия. Две из трех детских и гостевая комната, имевшие наклонные потолки, были отделаны панелями из сосновой древесины и полностью обставлены. На стенах висели пожелтевшие от времени плакаты с фотографиями рок-групп, участники которых, должно быть, уже жили в домах престарелых, если не успели умереть от передозировки наркотиков. На мебели лежал толстый слой пыли, копившейся десятилетиями. Даже крошечная ванная была выдержана в изысканном стиле 70-х годов: бежевая кафельная плитка в цветочках, унитаз, ванна и раковина из коричневого фарфора. Только одна комната имела современный вид: вместо паркета и ковров пол устилал ламинат, а стены были обклеены обоями «рауфазер»[22]. Открытая дверь кладовой, располагавшейся в конце коридора, была зафиксирована с помощью деревянного клина. Слуховое окно тоже было открыто. Пол прихожей покрывали черные перья, а под окном он был усеян птичьим пометом. Вероятно, через него ручной ворон Людвига Хиртрайтера покидал дом и возвращался в него. То, что птица таких размеров могла свободно летать по дому, представлялось странным, но это объясняло наличие следов у подножия лестницы. Ворон находился в доме. Должно быть, он на кого-то напал, и Пия догадывалась, на кого. Спускаясь вниз, она достала мобильник и, нажав кнопку краткого набора, набрала номер Крёгера, который тут же ответил.

— Кристиан, ты мне нужен, — сказала Пия. — Немедленно.

— Я много лет мечтал услышать от тебя эти слова, — ответил Крёгер, явно пребывавший в хорошем расположении духа, что само по себе было удивительно. — Правда, боюсь, что нужен я тебе исключительно по службе…

— Ты правильно боишься, — сухо произнесла Пия. — Я нахожусь в Рабенхофе, недалеко от Эльхальтена. Здесь всё в крови. Я жду тебя. Да, пошли автомобиль к Фрауке Хиртрайтер на Кирхштрассе в Кенигштайне.

Осторожно, чтобы не уничтожить следы, Пия спустилась вниз, где у подножия лестницы ее послушно ждал Грегор, и проследовала за ним и его братом через дверь из матового стекла в маленькую темную комнату, стены которой были выложены кафельной плиткой до потолка.

— Мы туда заходили. — Грегор кивнул в сторону ржавой двери. — Она была не заперта.

— Когда это было? — Пия осмотрела пол и дверь комнаты. На желтоватой плитке пола она заметила капли крови. — Кровь пролита около двух часов назад. Когда в последний раз вы разговаривали со своей сестрой?

— Вчера. Точнее сказать затрудняюсь.

— Могла она после этого прийти сюда?

— Вполне. — Грегор кивнул с мрачным видом. — Я не удивлюсь, если выяснится, что она была здесь.

Они вышли через дверь в заросший сад. Пия огляделась. Бочка, до краев наполненная дождевой водой, рядом ржавая решетка с розами, опиравшаяся о стену дома. Кусты сирени в цвету источали тяжелый, пьянящий аромат. Среди травы виднелась тропинка, ведущая во двор.

— Итак, — произнесла Пия решительным тоном. — Прошу вас обоих следовать за мной в комиссариат.

— Прямо сейчас? Это не иначе как шутка! — запротестовал Грегор.

— Я очень редко шучу, когда речь идет о серьезных вещах, — холодно сказала Пия. — В связи с убийством вашего отца есть вопросы, на которые я до сих пор не получила удовлетворительных ответов.

— Но у меня неотложные дела… — начал было Маттиас.

— В таком случае вам не следовало тратить время на обыск в опечатанном доме, — резко оборвала его Пия. — Пойдемте.

Получив подкрепление в лице коллег из других отделов, Кем Алтунай и Катрин Фахингер все утро провели в беседах с членами правления общественного инициативного комитета. Все они подтвердили то, что рассказал Пии хозяин «Кроне». Во вторник вечером Янис и Людвиг Хиртрайтер сильно повздорили. Еще в понедельник Янис вызвал гнев Хиртрайтера тем, что самовольно перенес время съемки телевизионного интервью на более ранний срок, в результате чего Людвиг не смог выступить. Во вторник ссора между ними вспыхнула еще и из-за того, что Теодоракис рассказал остальным членам правления, сколько руководство «ВиндПро» предложило Хиртрайтеру за его луг. До сих пор тот скрывал размер этой суммы от своих друзей.

— Они думали, что она составляет пятьдесят-шестьдесят тысяч евро, но никак не три миллиона, — сказал Кем Алтунай. — И после этого никто не хотел верить заявлениям Хиртрайтера, что он ни в коем случае не продаст луг. Отказав ему в доверии, они решили послать в президиум Теодоракиса.

Деспотический стиль руководства, свойственный Хиртрайтеру, и без того никому не нравился. Он не желал прислушиваться к мнениям других и зачастую вел себя неподобающим образом, прибегая к оскорбительным выражениям, особенно в отношении женщин.

Людвиг Хиртрайтер, вне всякого сомнения, был самой непопулярной личностью в Эльхальтене. Он заседал в правлениях всех существующих организаций и не оставлял представителям молодого поколения никаких шансов. Каких-то пару недель назад против него возник заговор в спортивном обществе. После того, как он не удался, двадцать три члена в тот же день вышли из общества.

— Есть люди, которые ненавидели его лютой ненавистью, — заключила Катрин.

— Человека не убивают только из-за того, что не хотят видеть его в составе правления организации, — возразил Боденштайн.

— Хиртрайтер не церемонился с людьми, — сказал Кем. — Он разрушал браки, делая достоянием общественности тайные любовные связи, и подорвал репутацию католического пастора, заявив, будто тот пытается соблазнить служку. Я думаю, он насолил многим.

В комнате на некоторое время повисла тишина. Все погрузились в размышления.

— Хиртрайтеры получат три миллиона евро, если продадут луг «ВиндПро», — нарушила молчание Пия. — Возможно, они поручили кому-нибудь сделать за них грязную работу — убрать с дороги старика.

— Нашли киллера?

— Не исключено. За деньги можно найти все, что угодно. В том числе и киллера.

— Думаешь, это человек, который поджидал Хиртрайтера на парковочной площадке? — Боденштайн задумчиво наморщил лоб.

— Возможно. — Пия кивнула. — Автомобиль, который Фрауке Хиртрайтер якобы видела во дворе, может оказаться выдумкой. Но человека на парковочной площадке твой отец вряд ли выдумал.

— К сожалению, больше никто его не видел, — сказал Кем. — Мы опросили всех.

Боденштайн бросил взгляд на доску, на которой висели фотографии Рольфа Гроссмана, Людвига Хиртрайтера и мест обнаружения их тел. Во главе списка подозреваемых значился Теодоракис, которого его бывшие шефы и члены общественного инициативного комитета характеризовали как холерика — вспыльчивого, импульсивного человека. Может быть, он подкараулил Хиртрайтера спустя два часа после окончания совещания, во время которого тот оскорбил его вместе с подругой, и убил? Эта версия не выдерживала критики. Холерики убивают сразу, придя в состоянии аффекта, а не лежат часами в засаде. Кроме того, у Теодоракиса отсутствовал реальный мотив для убийства Хиртрайтера, поскольку он уже и так успешно оттеснил его в правлении общественного инициативного комитета на задний план.

Нет, Пия права. Это был либо человек, одержимый ненавистью, либо профессионал. Им нужно искать того, кто ждал Хиртрайтера на парковочной площадке.

— Поезжайте еще раз в Эльхальтен, — принял решение Боденштайн после короткого раздумья. — Поговорите с людьми, живущими вблизи «Кроне», и в первую очередь с владельцами собак, которые выгуливают своих питомцев вечерами. Наверняка кто-нибудь видел этого человека.

Пия взглянула на часы. Хиртрайтеры уже почти три часа мариновались в комнате для допросов. Ими занимались сотрудники отдела криминалистики. Процедура забора образцов слюны вызвала у них шок. Прежде чем допрашивать их, Пия хотела ознакомиться с результатами следственных действий Крёгера в доме Рабенхофа. Между тем выяснилось, что Фрауке Хиртрайтер не появлялась ни у себя дома, ни в зоомагазине, ни в приюте для животных. Отсутствовали и следы принадлежавшего ей автомобиля, а поскольку у нее не было мобильного телефона, установить ее местонахождение не представлялось возможным. Пия предположила, что она тем же путем, что и ее братья, проникла в дом, где имела неприятную встречу с вороном. Кирххоф вспомнила шутливое замечание Кема по поводу того, что если бы ворон не исключался из числа свидетелей, то непременно опознал бы убийцу во время очной ставки. А что, если птица именно это и сделала? У нее по спине побежали мурашки.

— Пия!

Голос Боденштайна заставил ее вздрогнуть. Она отогнала от себя нелепую мысль.

— Что ты намереваешься делать с братьями Хиртрайтерами?

— Окажу на них давление, поскольку считаю, что они решили каким-то образом устранить свою сестру, дабы наследство досталось только им.

— Ты уже проверила их алиби?

— Разумеется. Они представляются правдоподобными, но только на первый взгляд. Маттиас покинул свой офис в двадцать минут седьмого и больше там не появлялся, о чем мне сообщил его бухгалтер, который находился там до половины одиннадцатого вместе с консультантом по налогам. Они ждали Маттиаса, но он так и не вернулся. В «Ле Журналь» в Кенигштайне он пробыл до половины второго, но появился там без четверти двенадцать. На пять с половиной часов алиби у него отсутствует.

— А брат номер два?

— Среди прочих я позвонила коллеге Брадлю из полицейского участка в Кенигштайне. Он был приглашен на вечеринку к тестю Хитрайтера и пришел туда в тот самый момент, когда Грегор сел в свой автомобиль и уехал. Якобы за сигаретами. При этом он не курит.

— Что побудило тебя позвонить коллеге из Кенигштайна? — Остерманн в недоумении покачал головой.

Пия улыбнулась и постучала себя пальцем по лбу.

— Все очень просто, — сказала она. — Грегор Хиртрайтер сказал мне, что его тестя зовут Эрвин Шмиттманн и что он отмечал день рождения в здании своей фирмы. Я сразу вспомнила, что ему принадлежит фирма «Ландхандель» в Хефтрихе, куда мне не раз доводилось приезжать за кормом для лошадей и опилками. А с коллегой Брадлем я уже встречалась пару раз и беседовала с ним. Он мне рассказывал, что соседствует со Шмиттманном и на протяжении многих лет помогает ему заготавливать сено. Я подумала, что он наверняка должен был присутствовать на праздновании шестьдесят пятого дня рождения своего соседа.

— Непостижимо, — изумился Кем Алтунай.

На остальных этот рассказ тоже произвел впечатление.

— Госпожа Кирххоф заслужила звездочку, — ухмыльнулся Остерманн. — Великолепно, Пия. Он, случайно, не обратил внимания, когда Хиртрайтер вернулся?

— Разумеется, обратил. — Пия откинулась назад, и на ее лице заиграла довольная улыбка. — Без десяти двенадцать. Без сигарет. Зато с каким-то барахлом.

— Мотив, средство, возможность — все имеется в наличии! — воскликнул Остерманн. — Этого вполне достаточно для получения санкции на обыск. Что ты думаешь об этом, шеф?

Боденштайн ничего об этом не думал. С сосредоточенным выражением лица он постукивал пальцами по своему новому айфону, который обожал.

— И что же Хиртрайтер привез с собой? — поинтересовался он, давая понять, что следит за разговором. — Если это сделали братья, вряд ли они принесли бы орудие убийства в дом. Поговорите с ними еще раз. Если они не представят абсолютно достоверные объяснения, где в действительности находились в тот вечер, мы запросим санкцию на арест.

— Ты не хочешь присутствовать при этом? — осведомилась Пия.

— Я поеду в Кенигштайн и наведу в зоомагазине справки о Фрауке Хиртрайтер, — сказал Оливер, не замечая удивления Пии. — Объявите ее и принадлежащий ей автомобиль в розыск. Как только появятся какие-нибудь новости, сразу звоните мне. Увидимся завтра утром.

Было около пяти, когда Боденштайн перешагнул порог «Рая для животных» на Кирхштрассе. Целых четверть часа он просидел в автомобиле, борясь с собой.

Вдруг Ника подумает, будто расспросы о Фрауке лишь благовидный предлог, пусть даже это и было бы ему безразлично? Безусловно, он хотел увидеться с ней, хотя и боялся этой встречи. Интересно, что она думает о нем после того, как вчера он предстал перед ней в столь плачевном виде? Боденштайн привык быть хозяином положения, а вчера он им явно не был. Образ Ники прочно ассоциировался у него с воспоминаниями об этих ужасных событиях. Ему не следовало разговаривать с ней. Нужно было преодолеть смятение чувств и внести в них ясность. Может быть, он просто испытывал к ней чувство благодарности, или желание увидеть ее имело какую-то иную причину?

Подойдя к стеклянной двери, Оливер остановился, сделал глубокий вдох и вошел в магазин. Раздался звон дверного колокольчика, и спустя несколько секунд за прилавком появилась Ника. По ее лицу пробежала радостная улыбка, и он был уверен, что ему это не показалось. Между ними, вне всякого сомнения, возникла какая-то связь, и она тоже чувствовала это.

— Привет, — произнес он с некоторым стеснением. Ее лицо без малейших признаков косметики выглядело скорее строгим, даже суровым, нежели красивым. Нос казался слишком крупным, рот — слишком широким, но было в ней что-то особенное, своеобразное. Он испытал облегчение, поскольку в глубине души опасался, что при свете дня она ему не понравится. Однако Оливеру нравилось даже ее не совсем обычное одеяние: потертое джинсовое платье, бесформенная хлопчатобумажная куртка и гимнастические тапочки на босу ногу. Судя по всему, кокетство не принадлежало к числу выдающихся качеств ее характера.

— Привет, — сдержанно ответила Ника. — Как ваши дела?

— Спасибо, хорошо. — Он вспомнил слова, которые собирался сказать ей: Вы спасли мне жизнь. Никогда этого не забуду. Я у вас в неоплатном долгу.Теперь они казались ему высокопарными и банальными.

— Рада слышать. — Его смущение передалось ей, и она мгновенно посерьезнела. — Чем могу быть вам полезной?

Боденштайн взял себя в руки.

— Мы разыскиваем Фрауке Хиртрайтер, — сказал он. — Вы не знаете, где она может находиться?

— К сожалению, нет. — Ника сокрушенно покачала головой. — Ее автомобиля весь день нет на месте, и сама она не объявлялась.

— Не говорила ли она вам вчера что-нибудь? Когда вы видели ее в последний раз?

— Вчера, около полудня. Ваш отец позвонил сюда и сказал, что Людвиг мертв, — ответила она. — После этого Фрауке тут же покинула магазин и уехала. С тех пор я ее больше не видела. Возможно, Рики знает больше.

Поймав его вопросительный взгляд, она добавила:

— Фридерике Францен, владелица «Рая для животных».

Она не задавала вопросов, очевидно не интересуясь, по какой причине полиция ищет Фрауке. Что это — тактичность или безразличие? Или же ей было известно местонахождение Фрауке? Черт бы подрал эту его постоянную подозрительность!

— Ну да. Подруга Яниса Теодоракиса. — Боденштайн понимающе кивнул. — Кстати, моя коллега принимает вас за его уборщицу.

Ника улыбнулась, и вокруг ее глаз разбежались тонкие, едва заметные морщинки.

— Не знаю, что заставило меня назваться уборщицей, — призналась она. — Вероятно, просто немного испугалась, увидев вдруг на пороге сотрудников уголовной полиции. Я к подобному не привыкла.

— Кто же вы тогда? — спросил Боденштайн, и на его лице тоже появилась улыбка.

— Пару месяцев назад я сняла у Рики и Яниса комнату в их доме, — сказала Ника. — С Рики мы дружим еще со школы. Прошлой зимой у меня возникли некоторые проблемы… я немного переутомилась… Она и предложила мне пожить и поработать у нее.

— И через нее вы познакомились с моими родителями. — Это было скорее утверждение, нежели вопрос, но Ника ответила.

— Совершенно верно. Для моих друзей, кроме общественного инициативного комитета, как будто ничего больше и не существует. Янис только и говорит об этом. — Она закатила глаза и вздохнула. — И мне приходится участвовать во всем этом, чтобы не показаться невежливой.

Неожиданно Оливеру стало с ней легко и просто. Она вела себя вполне естественно и, казалось, нисколько не тушевалась в присутствии сотрудника уголовной полиции, коим он являлся. Боденштайн немного осмелел.

— Не пойти ли нам куда-нибудь выпить по чашке кофе?

Она взглянула на него с изумлением. С замиранием сердца он наблюдал за тем, как на ее лице расплывается улыбка. Точно так же, как тогда у Инки. Сначала засветились глаза, потом образовались две очаровательные ямочки на щеках, и наконец раздвинулись уголки губ.

— Почему бы и нет? Посетителей сегодня совсем мало, можно закрыть магазин и пораньше.

Спустя несколько минут они сидели в «Чибо» в пешеходной зоне. Заказав два латте маккиато, Оливер вдруг осознал, что рассказывает Нике о себе. Как он дошел до того, что стал рассказывать незнакомке о своем рухнувшем браке? Ему было свойственно очень медленно сближаться с людьми, и сразу о своей личной жизни он никогда ни с кем не говорил. Внимание, с каким слушала его Ника, чрезвычайно льстило ему. Время от времени она задавала вопросы, но не перебивала его и не приводила примеры из собственной жизни. Что именно в ней производило на него такое впечатление? Глаза, редкий цвет и необычную яркость которых ему не доводилось видеть прежде? Манера слушать, слегка склонив голову набок? Смущенная и словно чуть удивленная улыбка? Она ни разу не отвела взгляда в сторону. Ничего подобного с ним никогда еще не было. При этом Ника не принадлежала к тому типу женщин, которому он на протяжении всей своей жизни отдавал предпочтение: хрупкая, застенчивая, похожая на девочку. В ней совершенно отсутствовала выраженная уверенность в себе, так импонировавшая ему в Козиме, Николь, Инке и Хайди.

Боденштайн напрочь забыл о Фрауке Хиртрайтер, Пии и работе и вернулся в реальность только тогда, когда метрдотель вежливо, но решительно попросил их покинуть заведение, поскольку оно уже закрывалось.

— Я и не заметила, как пролетело время, — сказала Ника и смущенно улыбнулась. Они стояли на улице в пешеходной зоне, и момент расставания неуклонно приближался. — У вас… у вас наверняка есть более важные дела, нежели пить со мной кофе.

У Оливера действительно имелось много дел, но ничто не было для него сейчас важнее общения с ней. Работа, всегда стоявшая для него на первом месте, могла сегодня и подождать. За последние два часа его мобильный телефон звонил не меньше десяти раз, но он не обращал на него внимания и не испытывал при этом угрызений совести.

— К счастью, у меня есть коллеги, — небрежно заметил Боденштайн. — Если хотите, я могу отвезти вас домой.

— Это было бы замечательно. — По лицу Ники скользнула улыбка. — Правда… мне еще нужно заехать в супермаркет, а то у нас пустой холодильник.

— Неплохая идея. Мне тоже нужно кое-что купить. — Боденштайн улыбнулся. — Итак, чего мы ждем?

Следственные действия сотрудников отдела криминалистики в Рабенхофе потребовали больше усилий и времени, чем предполагалось. Кристиан Крёгер позвонил Пии, когда она проводила допрос Грегора Хиртрайтера, и попросил ее приехать в Эльхальтен. Поскольку доказательная база против братьев Хиртрайтер была тоньше листа пергамента, Пия не могла задерживать их дольше.

Боденштайн не брал трубку, Катрин была на приеме у стоматолога, а Кем уехал отмечать день рождения жены. Только она и ее личная жизнь не интересовали никого, раздраженно подумала Пия.

Хеннинг и Мирьям больше не давали о себе знать. Вероятно, это был хороший знак, но их совершенно невозможные отношения изрядно ей надоели. Когда у них возникали проблемы, они без всякого стеснения беспокоили ее в любое время дня и ночи. Когда у них все было хорошо, с их стороны воцарялась тишина.

И Боденштайн вел себя довольно странно. Когда она познакомилась с ним четыре года назад, это был вежливый, сдержанный, невозмутимый человек. Теперь же он стал витать где-то в облаках. После того, как вскрылась измена Козимы и их брак распался, шеф в корне изменился. Все чаще он перекладывал на Пию ответственность за руководство отделом и допускал ошибки, какие прежде с ним никогда не случались. Пия прекрасно понимала, что он поехал в зоомагазин в Кенигштайне вовсе не из-за Фрауке Хиртрайтер, а исключительно ради этой белокурой девицы, которая представилась ей и Кему уборщицей. Между ней и Боденштайном что-то произошло. Пия вспомнила, как они сидели рядом и смотрели друг на друга. Когда Пия предложила разузнать у нее побольше о Теодоракисе и его подруге, он явно заколебался. Кирххоф не понимала, что́ее шеф мог найти в этой серой мышке. Но, возможно, после Козимы он нуждался именно в такой женщине, чтобы вновь обрести уверенность в себе…

Пия вздохнула и нажала кнопку повторного набора. И опять ответил лишь автоответчик. Чтобы отвлечься, она позвонила Кристофу. Он тоже был временно недоступен.Черт бы его подрал. Хоть бы Крёгер действительно обнаружил что-нибудь важное. А то у нее есть занятия и получше, чем в половине восьмого вечера ехать по служебным делам.

Спустя четверть часа Кирххоф добралась до Рабенхофа. Идиллическая красота усадьбы вновь поразила ее. Небо, которое весь день было затянуто облаками, неожиданно расчистилось и теперь являло собой восхитительную палитру красок — от нежно-розовой до пурпурно-красной. Заходящее солнце заливало дом мерцающим матово-золотистым светом. Насыщенный влагой воздух стремительно рассекали ласточки, охотившиеся на насекомых. Интересно, каково жить в таком месте? Царившая вокруг тишина казалась просто невероятной, особенно Пие, уже несколько лет жившей вблизи одного из самых загруженных автобанов Германии.

Она вошла во двор и с удивлением огляделась. Ни души. Где же ее коллеги? Раздраженная, Пия достала из кармана куртки мобильный телефон и набрала номер Крёгера. Сейчас она ему кое-что скажет! Какого черта он вытащил ее сюда, если сам исчез? До ее слуха донесся звонок мобильного телефона, и в следующее мгновение из-за угла дома появился Крёгер.

— Привет, — сказал он.

— Что здесь происходит? — спросила Пия, захлопывая свой мобильный телефон.

— Я отослал своих мальчиков, чтобы они исследовали образцы крови в лаборатории. — Кристиан пожал плечами. — Подумал, ты сможешь потом отвезти меня в Хофхайм.

— Ах, вот как… Понятно. Ладно, отвезу. — Пия подавила гнев, подумав о том, что Крёгеру тоже пришлось сегодня потрудиться не меньше, чем ей. — Так что вы здесь нашли?

— Кое-что. Пойдем со мной.

Кирххоф последовала за Крёгером по тропинке, ведущей через луг к дому. Солнце скрылось за горами, и сразу резко похолодало. В фиолетово-синих сумерках носились летучие мыши. Они вошли в дом через главный вход и поднялись по лестнице.

— Кто-то был здесь, — сказал Кристоф, когда они переступили порог маленькой комнаты со стенами, отделанными деревянными панелями. — На покрытой пылью поверхности стенного шкафа имеются свежие отпечатки пальцев.

Он открыл дверцу шкафа.

— Белье с верхней полки было извлечено, а потом уложено вновь. Кто-то там что-то искал.

Пия кивнула. Похоже, Фрауке Хиртрайтер опередила своих братьев. Точно так же дерзко, как и они, проникла в опечатанный дом через задний вход. Однако, в отличие от них, она, по всей видимости, знала, где нужно искать. Но что искала Фрауке?

На лестнице она, судя по следам, упала, сломала ветхие перила и ударилась головой о дверной косяк, очевидно получив при этом серьезную травму.

— После этого, — продолжал Кристиан менторским тоном, — человек — по всей вероятности, женщина, о чем свидетельствуют длинные темные волосы в крови на косяке двери — вошел в спальню. На это опять же указывают пятна крови на полу и кровати. И сюда она принесла с собой вырезанную из дерева статую мадонны.

— Как это тебе удалось определить? — озадаченно спросила Пия.

— Не спеши. — Крёгер загадочно улыбнулся. — Затем, судя по всему, последовала ожесточенная схватка. Даже с потолочной лампы свисают птичьи перья — маленькие, пушистые, не только большие. Это вполне логично. — Он указал пальцем вверх, на потолок коридора. — На стенах всюду следы брызг крови. Я полагаю, это кровь животного. Лабораторный тест покажет.

Пия смотрела на Крёгера с недоверием, но не спорила с ним, поскольку не хотела его злить. Он был специалистом по реконструкции событий на месте преступления и, подобно многим коллегам, жаждал похвал за свою скрупулезную работу, которая, как ему казалось, сильно недооценивалась. Когда распутывалось сложное дело, все лавры присваивал себе К-2, а отдел криминалистики оставался ни с чем.

— Главное свидетельство того, что схватка с птицей произошла после падения с лестницы, находится здесь… — Крёгер вышел из дома тем же путем, каким они в него вошли, остановился рядом с дверью и указал на бочку с дождевой водой. Пия заглянула в нее.

— Где же твое главное свидетельство? — спросила она с недоумением. — Я ничего не вижу.

— На пути в лабораторию, естественно, — ответил он. — В этой бочке лежали мертвый ворон и деревянная мадонна, которая весит около двух килограммов. Преступница сначала ударила ворона о стену дома, а затем разбила ему голову деревянной статуей, после чего утопила его в бочке.

— Это отвратительно. — Пию передернуло, ее лицо исказила гримаса.

— Ей мало было убить птицу, — деловито продолжал Крёгер. — Она решила уничтожить ее.

Пия перевела взгляд с бочки на него. В сгущавшихся сумерках его лицо напоминало светлое пятно. Внезапно она поняла, что он имеет в виду.

— Ты хочешь сказать, это похоже на убийство Хиртрайтера? — спросила она.

Крёгер кивнул.

— Именно. Убийце было недостаточно просто застрелить его. Он потом топтал ногами или бил ружейным прикладом мертвое тело и застрелил собаку. То же самое состояние аффекта, что и в случае с вороном.

Версия профессионального киллера вызывала у Пии сомнения. Наемный убийца едва ли стал бы топтать жертву или бить ее ружейным прикладом. Он сделал бы свое дело и исчез бы как можно быстрее. Но способна ли на подобное деяние женщина?

Кирххоф сунула руки в карманы джинсов и вжала голову в плечи. Фрауке Хиртрайтер и ее мать на протяжении многих лет страдали от деспотизма их отца и мужа, о чем рассказывал старший полицейский Брадль. Обычно женщины убивают, чтобы положить конец невыносимой ситуации. Мужчины же чаще делают это из ярости, ревности или страха, что их бросят.

— Кристиан, ты просто гений, — медленно произнесла Пия. — Вполне возможно, ты прав. Но если так, мы совершили большую ошибку.

— Как это?

Пия ничего не ответила. Ей вспомнилось замечание Брадля по поводу того, что Фрауке научилась превосходно стрелять, чтобы угодить отцу. Она стремилась заслужить его признание, но Хиртрайтер с презрением относился к своей слишком полной дочери и обращался с ней самым неподобающим образом. В ночь убийства она находилась в Рабенхофе. Она умеет обращаться с оружием. И она ненавидела своего отца. Может быть, это и есть горячий след, который они до сих пор безуспешно искали? В животе у Пии урчало, но она не обращала на это внимания.

— Ты умеешь взламывать замки? — спросила она коллегу.

— Большинство, — ответил Кристиан. — А что?

— Нужно заглянуть в дом Фрауке Хиртрайтер. И если ты мне поможешь, я тебя потом чем-нибудь угощу.

— Ты все только обещаешь, — фыркнул Крёгер.

— Так что, не поможешь?

— Разумеется, помогу. Но я не могу допустить, чтобы за меня платила женщина, пусть даже и коллега, — улыбнулся он. — Поэтому ужин за мой счет.

Дождь перестал, солнце опустилось за Таунус, все вокруг окутала тьма. Вторую половину дня, с полудня до вечера, Марк провел в приюте для животных, после чего бесцельно ездил по окрестным дорогам, израсходовав весь бензин в баке. Рики не звонила, хотя он отправил ей три эсэмэски. Ему нужно было обязательно поговорить с ней. В магазине, к своему разочарованию, он обнаружил только Нику. Она сказала ему, что Рики плохо себя чувствует. Постепенно им овладела тревога.

Марк оставил мотороллер у ограды выгона для лошадей и направился в конюшню, решив подождать Рики там. Она каждый вечер заглядывала к лошадям. Из сада, расположенного по другую сторону асфальтированной проселочной дороги, доносился запах жареного мяса. То и дело Марк смотрел на дисплей мобильного телефона. Тот продолжал молчать. Он едва не сходил с ума из-за того, что сегодня еще не видел Рики и не говорил с ней, и мысленно заклинал ее позвонить ему. Он шептал ее имя, писал его на сыром песке возле конюшни. Тишина. Телепатических способностей ему явно недоставало. Чем он, собственно, занимался раньше, до знакомства с Рики и Янисом? До чего же пустой была его жизнь без них!

И вот наконец раздался звонок! Сердце чуть не выпрыгнуло у него из груди, пальцы задрожали. Однако это была всего лишь его мать. Он решил ответить, чтобы не нервировать ее лишний раз. Ее вопросы и упреки отскакивали от него рикошетом. Невероятно, сколько вздора эта женщина может наговорить за такое короткое время!

— Сейчас я приеду домой, — пробурчал он. — Пока.

Часы показывали половину десятого. Проклятье! Больше ждать он не мог. Дом Рики находился всего в двух минутах ходьбы. Ему бы только взглянуть на нее и удостовериться в том, что у нее все в порядке. Может быть, Яниса нет дома, и тогда он опять сможет утешить ее… Марк прошел по улице, перемахнул через низкую садовую калитку и продрался сквозь кусты рододендрона в сад. Удары сердца гулко отдавались в голове. Над грилем поднимался дым, стол на террасе стоял накрытый, но рядом никого не было. Марк подкрался ближе. Вдруг из дома вышел Янис с блюдом в руке.

— Слава богу, это закончилось! — раздраженно произнес он.

Марком овладело разочарование. Янис был здесь, Рики находилась в доме. Ему не оставалось ничего другого, как ехать домой.

— Я еще не закончила! — В дверном проеме появилась Рики. — Ты по ночам отсутствуешь дома, и я по чистой случайности узнаю, что твоего отца положили в больницу. Почему ты скрываешь это от меня?

Янис закатил глаза и положил два шампура на гриль.

— Вчера ты был с Никой в магазине, а как только туда приехала я, сразу же исчез. Почему? В чем дело? — В ее голосе послышались слезы.

— Боже праведный! — Янис повернулся к ней. — Я не обязан отчитываться перед тобой! Тебя никогда не интересовали мои родители. И теперь не нужно делать из всего этого драму!

— Но это действительно драма! Ты знаешь, как я испугалась, когда нас допрашивали полицейские?

— Если бы ты держала язык за зубами, то не выглядела бы такой дурой, глупая корова! — холодно произнес Янис.

Мясо шипело, распространяя аппетитный аромат, но Марку было не до еды. Он с ужасом наблюдал за ссорой своих друзей. Прежде ему не доводилось слышать, чтобы Янис и Рики так разговаривали друг с другом.

— Ты с ума сошел? Как можешь ты говорить мне такое? — Она уперлась руками в бока. — Чем я заслужила это? Тебе вообще известно, что я делаю все только для тебя? Да мне плевать на этот дурацкий парк ветрогенераторов. Весь этот театр я устроила исключительно ради тебя — и в качестве благодарности ты меня обманываешь!

Марк судорожно проглотил слюну. Весь день он беспокоился о Рики, в то время как она пребывала в добром здравии. Вероятно, у нее просто не было ни малейшего желания звонить ему, простофиле-малолетке. По ней совершенно не было видно, что она опечалена или нездорова.

— Мне тоже нет никакого дела до этого парка! — крикнул Янис, взмахнув вилкой. — Мне нужно было отомстить Тейссену, этому засранцу! Тебе хорошо об этом известно! И что, теперь я должен каждый день целовать тебе ноги за то, что ты собрала несколько подписей? Все равно они пропали!

У Марка от изумления отвалилась челюсть. О чем они толкуют? В течение нескольких месяцев у них не было других тем, кроме парка ветрогенераторов, лжи со стороны ученых-климатологов, общественного инициативного комитета, — а сейчас они говорят, что им все это безразлично!

— Целовать ноги мне не нужно. Я хочу лишь…

— Да заткнись ты, наконец! — крикнул Янис, настолько неожиданно, что Марк вздрогнул. — Мне осточертели эти постоянные упреки и споры!

Обе собаки юркнули в дом с поджатыми хвостами.

Марка затрясло, он почувствовал боль в глазах. Весь его мир, сосредоточившийся вокруг Рики и Яниса, рухнул в одно мгновение. Он восхищался ими, преклонялся перед ними, и теперь картина их идеальных отношений, сложившаяся в его сознании, рассеялась в одну минуту, не оставив следа. Что он будет делать, если они расстанутся?

— Прекратите, прекратите, пожалуйста, — шептал он в отчаянии.

Рики упала на колени, закрыла лицо руками и разрыдалась, но Янис даже не посмотрел в ее сторону. С невозмутимым видом он повернул шампуры на гриле.

Марк не мог спокойно смотреть на страдания Рики. Ему хотелось броситься к ней, обнять и утешить. Как мог Янис оказаться столь черствым и бессердечным? Марку было крайне неприятно наблюдать за этой ссорой, но он чувствовал, что совершит предательство по отношению к Рики, если сейчас уйдет. Она встала, подошла к нему сзади, обняла и принялась умолять его не злиться на нее больше. Для Марка было просто невыносимо видеть ее такой униженной и покорной!

— Отпусти, — с раздражением произнес Янис и повернулся к ней лицом. — Я не хочу сейчас… Черт возьми! Что такое?

Марк в растерянности смотрел, как Рики опустилась перед ним на колени. Казалось, сердце вот-вот выскочит у него из груди. Его бросало то в жар, то в холод. Ему давно уже следовало исчезнуть отсюда, но какая-то неведомая сила удерживала его за огромным, росшим перед террасой кедром, словно захваченного увлекательным представлением зрителя. Он едва дышал. Его пальцы впились в шершавую, клейкую кору дерева. Янис отложил вилку в сторону и, не говоря ни слова, потащил Рики к садовой кушетке. С отвращением, смешанным с любопытством, Марк смотрел, как они совокупляются, словно животные — безмолвно, обливаясь потом, без малейшего намека на ласку и нежность — в то время как на гриле подгорало мясо. Это грубое, неприглядное зрелище лишило его романтических иллюзий. Он ненавидел себя за то, что не отвернулся, и смотрел, как зачарованный. Он ненавидел Яниса за то, что тот вел себя столь мерзко и низко, и Рики за то, что она обманула его, оказавшись совсем не такой, какой ему представлялась. Она была просто дешевой шлюхой, позволявшей унижать и оскорблять себя. Он ощутил почти физическую боль в голове, на его глаза навернулись слезы.

— О боже! Как же я люблю тебя! — простонала в этот момент Рики.

Как могла она говорить такое человеку, который десять минут назад назвал ее глупой коровой? Это стало невыносимым. Марк повернулся и помчался что было сил прочь, будто за ним гнался дьявол. Его лицо заливали горячие слезы. Никогда, никогда больше он не сможет смотреть ни одному из них в глаза, не думая об этоми не испытывая чувство стыда за них! Они предали, обманули и разочаровали его. Как и все остальные.

Соседка Фрауке Хиртрайтер, домовладелица, сдававшая ей жилье, имела ключ от ее квартиры, что избавило Пию и Кристиана Крёгера от необходимости совершать взлом. Проникновение в жилище без санкции на обыск было не вполне законным, но в случае подачи жалобы Пия обосновала бы целесообразность данного следственного действия тем, что промедление могло повлечь за собой опасность. Это срабатывало всегда. Она страшно злилась на Боденштайна за то, что он все никак не брал свою проклятую трубку. После половины пятого он просто пропал, как и Кристоф, который не отзывался ни по одному телефонному номеру — ни по мобильному, ни по служебному, ни по домашнему. Если это месть за вчерашний вечер, ему не поздоровится!

— Когда вы видели госпожу Фрауке Хиртрайтер в последний раз? — Пия убрала свое удостоверение после того, как соседка — высохшая, седовласая женщина за семьдесят, с короткой стрижкой «под мальчика», распространявшая вокруг себя сильный запах чеснока, — тщательно изучила его.

— Вчера, около шести. Госпожа Францен закрыла магазин раньше обычного, поскольку собиралась на это собрание… ужасно, что там произошло, не правда ли?

— Да, действительно, — согласилась Пия, стараясь не выдать своего нетерпения.

— Дом принадлежит мне, и с тех пор, как молодые люди открыли на первом этаже зоомагазин, в нем возродилась жизнь. — Соседка улыбнулась, в ее глазах блеснули искорки. — Мой муж умер пятнадцать лет назад. Раньше мы держали там магазин электротоваров, но мне пришлось его закрыть.

В десять часов вечера история жизни женщины не интересовала Пию ни в малейшей степени, но одиноким пожилым людям нравится оказываться в центре внимания, хотя бы на короткое время.

— Фрауке пришла вскоре после того, как уехала госпожа Францен. Она сразу прошла в свою квартиру. Я хотела выразить ей свои соболезнования — госпожа Францен рассказала мне о гибели ее отца — и поэтому позвонила ей.

Соседка с недоверчивым выражением на лице вытянула шею, пытаясь рассмотреть, что делает в квартире Крёгер.

— Какое впечатление произвела на вас госпожа Хиртрайтер?

— Впечатление?

— Она была печальна? Потрясена?

— Нет. — Соседка покачала головой. — Я ничего такого не заметила. Скорее… возбуждена. Она была немногословна, хотя обычно болтает без умолку.

— Что же все-таки она сказала? — Сзади до слуха Пии донесся шум возни Крёгера.

— Точно не помню. Ах, ну да! Она попросила меня поливать ее цветы, поскольку собиралась уехать на несколько дней.

Утром Фрауке Хиртрайтер узнала от графа Боденштайна о смерти отца, после чего вместе с братьями приехала в Институт судебной медицины во Франкфурте. Если в шесть часов вечера ей было известно, что находится в шкафу гостевой комнаты в отцовском доме, не замыслила ли она бегство уже тогда?

— Пия! Можешь подойти? — вполголоса крикнул Крёгер изнутри квартиры.

— Большое вам спасибо, госпожа…

— Мейер цу Швабедиссен. Ирен.

Волна чесночного запаха вынудила Пию задержать дыхание на несколько секунд. Вдыхать его на голодный желудок было особенно невыносимо.

— Ах да. — Пия протянула женщине визитную карточку и натянуто улыбнулась. — Если вы еще что-нибудь вспомните, либо госпожа Фрауке появится здесь или позвонит вам, пожалуйста, позвоните мне.

Госпожа Мейер-И-Как-То-Там-Еще с готовностью кивнула, и Пия вошла в квартиру Фрауке Хиртрайтер. «Убожество», — пронеслось у нее в голове при виде скудно меблированной комнаты. Кухня отличалась чистотой, но ее встроенное оборудование было допотопным и сильно изношенным. В гостиной стояли потертый диван, древний телевизор с антенной, ветхий стенной шкаф, который производил впечатление, будто стоит открыть его дверцы, и он тут же развалится. Голые стены без картин; ни книг, ни милых женских безделушек и украшений. Царство безнадежного уныния. Несколько цветков в вазе на подоконнике некоторым образом оживляли тягостную атмосферу тюремной камеры. Никто не согласился бы жить здесь добровольно. Фрауке Хиртрайтер было бы на что потратить деньги, полученные от «ВиндПро».

— Кристиан, ты где? — негромко произнесла Пия.

— В спальне, — раздался его голос из соседней комнаты.

Светлый ламинат без ковра, кровать и стеллаж отличались сравнительной новизной и, очевидно, были приобретены на строительном рынке.

Крёгер стоял перед открытым шкафом и фотографировал что-то, находившееся внутри его.

— Ну, у тебя и нюх, — бросил он ей через плечо. — Взгляни-ка сюда. Она даже не потрудилась спрятать это.

Пия заглянула в шкаф. Между двумя платьями, висевшими на вешалках, стояло прислоненное к задней стенке ружье.

Пятница, 15 мая 2009 года

Два трупа, одна исчезнувшая подозреваемая и сотня вопросов, пока остававшихся без ответа. Все пути вели в тупик. О Фрауке Хиртрайтер и ее автомобиле не было никаких известий, будто они сквозь землю провалились. Ее братья во время допроса запутались во лжи и в конце концов были вынуждены сознаться в том, что во вторник вечером находились вместе с сестрой в усадьбе. Они собрались там в девять часов, а разъехались в половине одиннадцатого, так и не дождавшись отца. Оба они якобы видели автомобиль — темный лимузин, «БМВ» или «Ауди». Он подъехал около десяти, постоял минут пять с включенным двигателем на углу улицы, а затем скрылся. Звучал рассказ правдоподобно, хотя это могла быть всего лишь попытка отвести от себя подозрение и пустить полицию по следу таинственного незнакомца, который никогда не будет найден, поскольку не существует в природе.

На вопрос, почему он переоделся перед тем, как вернуться на вечеринку родителей жены, Грегор Хиртрайтер ответил, что на него прыгнула собака его отца и испачкала ему костюм.

Маттиас Хиртрайтер объяснил свою задержку на три четверти часа до появления в «Ле Журналь» тем, что ему пришлось объезжать пробку на шоссе В455 между Эпштайном и Фишбахом. Никаких следов порохового дыма на руках. Никаких оснований для получения санкции на арест из опасения, что подозреваемые могут скрыться от следствия. Никаких шансов на получение разрешения на ознакомление с маршрутом перемещения их мобильных телефонов. Ни единой улики. Ничего.

Пия, которую не покидало чувство, что они лгут от начала до конца, была вынуждена отпустить их.

— Я пытался, несмотря ни на что, получить санкцию на обыск, — сказал Остерманн, заканчивая свой отчет, и в его голосе послышались нотки упрямства. — Хотя бы потому, что вначале они нам откровенно лгали.

Известия из лаборатории отдела криминалистики внушали слабую надежду. Правда, данные анализа ДНК материала разорванной латексной перчатки, как всегда, заставляли себя ждать. На одежде Хиртрайтера были обнаружены текстильные волокна, отличавшиеся от волокон на теле Гроссмана. С помощью компьютерной программы удалось довольно точно определить размеры тела взломщика.

Пия рассеянно слушала своих коллег и рисовала в своем блокноте, пребывая в глубокой задумчивости. Вчера она попала домой только к половине первого ночи, после того, как они с Крёгером заехали в мексиканский ресторан на Лимбургерштрассе и поужинали там дьявольски острыми энчиладас[23], запив их кайпириньей[24]. Она приготовилась к объяснениям с Кристофом, но обошлось без этого, поскольку его не было дома. Вместо него она нашла листок, на котором было написано: Роды у жирафихи могут задержаться.

— Рост Теодоракиса составляет примерно метр восемьдесят, — сказал Кем.

— И у него был мотив для проникновения в здание «ВиндПро», поскольку ему срочно требовались результаты этих экспертиз. — Пия зевнула и нарисовала ворона. — Он имел в своем распоряжении ключ и хорошо ориентировался в здании.

— Вчера днем я беседовал с Теодоракисом, — вмешался Боденштайн, до сих пор не принимавший участия в дискуссии.

Пия еще не простила ему вчерашнее, но не могла просто игнорировать его — в конце концов он был ее шефом. И чем бы он вчера ни занимался, это явно пошло ему на пользу, поскольку Кирххоф давно не видела его в таком хорошем расположении духа.

— Где же ты его видел? — спросила она.

— Он заезжал к нам в усадьбу, хотел поговорить с моим отцом. Я спросил его, как к нему попали результаты экспертиз, проведенных «ВиндПро».

— Вот как? И что за историю он тебе поведал? — Пия вынимала из шариковой ручки стержень и вставляла его обратно, до тех пор, пока Кай не бросил на нее раздраженный взгляд.

— Он утверждает, будто их ему передал бывший коллега по министерству охраны окружающей среды.

— Теодоракис работал в министерстве охраны окружающей среды? — удивленно спросил Кем.

— Да. В отделе возобновляемых энергий. Работая там, он свел знакомство с Тейссеном, который предложил ему хорошо оплачиваемую должность в своей фирме. Со своими связями Теодоракис был для «ВиндПро» настоящим кладом и, в свою очередь, знает многое о фирме и ее деятельности.

— И среди прочего, каким образом можно проникнуть в ее здание, — сухо заметила Пия. — Вряд ли кто-нибудь в министерстве имел в своем распоряжении результаты экспертиз!

— Я считаю это вполне возможным, — возразил Боденштайн. — В конце концов, они составляли часть предложения о создании парка ветрогенераторов. Кай, вот имя и номер телефона бывшего коллеги Теодоракиса по министерству. Пожалуйста, свяжись с ним и пригласи его сюда.

Остерманн кивнул.

— Я твердо убеждена в том, что взломщиком является Теодоракис, — упорствовала Пия. — Он хочет насолить Тейссену.

— У него есть алиби, — напомнил ей Кем.

— Оно весьма шаткое. Даже если он и работал до двенадцати в ресторане матери, что с того? После этого у него была масса времени для того, чтобы проникнуть в здание.

— И у него совершенно случайно оказался в кармане мертвый хомяк?

Хомяк! Пия несколько секунд молча смотрела на Кема.

— Его подруга владеет зоомагазином, — произнесла она, размышляя вслух. — Там продаются животные. Наверное, нам следует проверить накладные и выяснить, сколько хомяков она купила и сколько продала.

Совещание продолжалось еще некоторое время и, в конце концов было решено, что Кем и Катрин с другими коллегами отправятся в Эльхальтен и расспросят жителей домов в окрестностях «Кроне» о незнакомом мужчине. Одновременно с этим в прессе, по радио и телевидению будет объявлено о розыске Фрауке Хиртрайтер.

Он чувствовал себя больным. Больным и несчастным. Он был обманут и предан всеми в этом мире. Люди улыбались и говорили ему совсем не то, что думали. Но почему? Почему никто не может быть честным и искренним? Марк лежал на кровати, глядя в потолок. У него раскалывалась голова. Ночью боль только усилилась.

На улице светило солнце. Лучи проникали в комнату сквозь щели в рольставнях, рисуя на полу затейливые узоры. Он слышал голоса своих родителей, доносившиеся с террасы, которая располагалась под окном его комнаты. Судя по звону фарфоровой посуды, они завтракали. Мать смеялась своим неестественным смехом. Она смеялась всегда, даже когда смеяться было не над чем, и в присутствии зрителей играла роль счастливой супруги. Когда же ее никто не видел, она плакала. Или тайком пила водку стаканами. Она лгала даже самой себе. Как и я, подумал Марк и съежился.

Залаяла соседская собака.

— Закрой пасть! — прикрикнул на нее отец.

Еще неизвестно, кто из них злобнее. За его внешней веселостью клокочет ярость, которая время от времени вырывается наружу. Разумеется, только когда никто из посторонних не может ни видеть, ни слышать этого. Совсем недавно, ночью, его родители снова орали друг на друга как сумасшедшие. После этого мать, рыдая, забилась в свою мастерскую, а на следующее утро опять сияла, словно ничего не произошло. Поцелуй на прощание. До вечера, мое сокровище! Дверь закрыта. Стакан водки по поводу того, что «сокровище» наконец отвалил… Отвратительно.

— Ма-арк! — пропела снизу мать. — Поднимайся!

Нет, сегодня он не поднимется, даже если ему позвонит Рики. Рики!.. Вид их переплетенных тел, голоса, звуки, которые они издавали — все это перемешалось и вновь накатило на него волной горечи. Марк вытащил из-под головы подушку, положил ее сверху и заткнул уши, словно мог таким образом приглушить звучавшие в его ушах страстные стоны и тяжелое дыхание.

Почему вчера он не поехал сразу домой? Он хотел видеть Рики вовсе не такой — чужой, безобразной, вульгарной. Это мучило его. Из-за этого он сделался больным. Почти так же, как тогда, когда Миша бросил его на произвол судьбы. Марк тоже верил ему, а он в один прекрасный день просто исчез и ничего не сделал, чтобы помешать этим людям, превращающим все хорошее в мерзость, которые набросились на него, словно коршуны. Он не отвечал на их вопросы. Он ждал и надеялся, что Миша вернется, объяснит причину своего исчезновения и все опять будет как прежде. Но Миша так и не вернулся, как не вернулись прежние времена.

На его мобильный телефон пришло эсэмэс-сообщение. Он открыл раздел сообщений. « Привет, Марк, —писала Рики. — Извини, что вчера не смогла тебе позвонить. Мне нездоровилось. Боли в спине. Рано легла спать. Ты приедешь на собачью площадку? Рики».

Боли в спине! Ха-ха-ха! Если бы Марк не видел собственными глазами, что они творили, то, конечно же, поверил бы ей. По его желудку пробежала болезненная судорога. Интересно, как часто они ему лгали? Почему она вообще лгала? Ведь для этого не было никаких причин! Ему вдруг опять стало плохо. Он вскочил, едва успел добежать до ванной, где его вывернуло наизнанку.

— Марк! — В дверях стояла мать. В ее голосе прозвучала озабоченность. — Что случилось? Ты заболел?

— Да. — Он нажал ручку смывного бачка. — Наверное, съел что-нибудь не то. Я сегодня останусь в постели.

Он прошел мимо матери обратно в свою комнату и рухнул на кровать. Мать последовала за ним и принялась что-то говорить ему, но он закрыл глаза и ждал, когда его оставят в покое.

Черт возьми, ведь сейчас он сам солгал! Он был не лучше Рики и Яниса, этих лжецов.

Пришла еще одна эсэмэска от Рики. « Марк! Ответь же!»

Отвечать он не собирался. Разочарование глубоко проникло в его душу, и внутри у него все кипело от ярости. Ее светлый образ, сформировавшийся в его сознании, безнадежно померк. В его представлении Рики была необычным человеком, и он хотел восхищаться ею, как прежде восхищался Мишей до того самого момента, когда ему стало ясно, что тот его обманул и предал.

Пришла третья эсэмэска от Рики. На этот раз он ответил. « Я в школе. Звони».Больше ничего. Он в первый раз солгал Рики.

Кем и Катрин уехали, Остерманн собрал бумаги и скрылся в своем кабинете, Боденштайн и Пия остались сидеть за столом. После вчерашнего вечера, проведенного с отцом, в подсознании Оливера брезжило какое-то смутное воспоминание — как слово, которое вертится на языке, но никак не вспоминается.

— Мой отец может попытаться вспомнить человека, который заговорил с Хиртрайтером, — произнес он после некоторой паузы. — К сожалению, это не Тейссен и не Радемахер. Тем не менее он обладает приметной внешностью — по крайней мере, не ниже Хиртрайтера, а это метр девяносто.

— Ты все-таки думаешь, что это киллер?

Пия продолжала рисовать в блокноте, не поднимая головы. Он понимал, что она злится на него. Конечно, ему нужно было вчера взять трубку.

— Нет. Вряд ли киллер стал бы подвергать себя риску, обращаясь к Хиртрайтеру в присутствии свидетеля на парковочной площадке. — Боденштайн в задумчивости подпер кулаком подбородок. — Но этого мало для того, чтобы объявлять его в розыск.

— Давай подождем и посмотрим, что удастся выяснить Кему и Катрин, — предложила Пия, и ее пальцы принялись жонглировать шариковой ручкой.

Кольцо, которое он на днях заметил на ее пальце, блеснуло в свете потолочной лампы, и в его голове молнией пронеслось воспоминание. Но в этот момент зазвонил телефон, и воспоминание вновь погрузилось в глубины сознания. Проклятье!

— Боденштайн, — раздраженно ответил он.

— Это я. Где ты находишься? — В трубке звучал своеобразный голос его отца.

— В кабинете. А что такое? — встревоженно спросил Оливер — Что-нибудь случилось?

— Случилось. Ты можешь приехать в Кенигштайн? Я сижу в кафе «Крейнер».

— Мы сейчас приедем.

Боденштайн-младший встал со стула и хотел было закончить разговор, но отец добавил:

— Пожалуйста, приезжай один. Дело… довольно щекотливое.

— Хорошо. Я приеду. — Он закончил разговор.

— Что случилось? — спросила Пия.

— Ты же все слышала, — ответил Оливер. — Я должен ехать в Кенигштайн. К сожалению, один.

— Понятно. — Пия откинулась назад, скрестила на груди руки и воззрилась на него с непроницаемым выражением лица.

Боденштайн достаточно хорошо знал ее и понимал, что она обижается на него. Однако он не мог объяснить ей, что с ним творится с вечера среды. В конце концов, он сам не вполне это понимал. Это было совершенно не похоже на то, что было между ним и Хайди несколько месяцев назад. Она выступила в роли утешительницы, не более того. Ника же затронула потаенные струны его души, о существовании которых он до сих пор даже не подозревал. Когда он думал о ней — а делал он это почти непрерывно, — у него в животе порхали бабочки. Ничего подобного с ним никогда прежде не случалось, и это смущало его и лишало уверенности в себе. Он был не в состоянии противостоять этому чувству.

Пия смотрела на него, склонив голову набок, и ждала объяснений, которые он, к его искреннему сожалению, не мог ей дать. После короткой паузы она тоже поднялась на ноги и холодно произнесла:

— Тогда встретимся позже. И если твой путь совершенно случайноприведет тебя в зоомагазин госпожи Францен, поинтересуйся у нее хомяками.

Она закинула на плечо рюкзак и вышла из совещательной комнаты, не удостоив шефа взглядом.

У Ахима Вальдхаузена, заместителя министра охраны окружающей среды земли Гессен, не было времени для того чтобы приехать в Хофхайм, и поэтому Пия отправилась в Висбаден.

Она не знала, что делать с Боденштайном. Неужели он действительно влюбился в эту лживую мышь из зоомагазина? Пия не могла себе это представить, ибо та была совершенно не во вкусе шефа. Однако, возможно, это реакция на шок, пережитый им в среду вечером. Посттравматический синдром может проявляться в самых разных формах. Пия старалась убедить себя в том, что ей безразлична личная жизнь Боденштайна. Однако пришлось сознаться себе в том, что его поведение по отношению к ней вызывало у нее обиду. Она увеличила громкость радиоприемника, закурила сигарету и немного опустила оконное стекло. Ломать голову по поводу Боденштайна не имело никакого смысла, поэтому она отогнала мысли о нем и задумалась о предстоящем разговоре. Если ей повезет, она сможет получить свидетельства, обосновывавшие ее подозрения в отношении этого высокомерного негодяя Теодоракиса.

Вальдхаузен ждал Пию в своем кабинете и тут же, не дав сказать ей ни слова, разразился гневной речью. Да, Теодоракис когда-то был его коллегой, и даже почти другом, но теперь он показал свое истинное лицо. Перейдя с государственной службы в частный сектор, он начал беззастенчиво использовать свои связи и пытался подкупать своих бывших коллег, дабы обеспечивать своему работодателю разного рода преимущества.

— Откровенно говоря, — прервала Пия словесный поток заместителя министра, — меня не интересует, кто кого подкупал. Мы расследуем два случая гибели людей, и я хочу знать, передавали ли вы Теодоракису результаты экспертиз, проведенных по поручению фирмы «ВиндПро» с целью получения разрешения на создание парка ветрогенераторов в Эльхальтене.

— Конечно, нет! — Изумлению Вальдхаузена не было предела.

— Позавчера вечером, во время собрания общественности, он упомянул ваше имя. И утверждал, что вы являетесь источником информации Тейссена в министерстве охраны окружающей среды, что вы, вопреки здравому смыслу, санкционировали процедуру предоставления фирме «ВиндПро» разрешения на производство строительных работ.

— Это на него похоже. — Вальдхаузен зло усмехнулся. — После проведения тщательной проверки результатов всех экспертиз и исследований влияния реализации данного проекта на окружающую среду мой отдел, в соответствии с общепринятой практикой, выдал разрешение на создание парка ветрогенераторов. Для отказа не было никаких оснований.

— А что вы думаете по поводу аргументов общественного инициативного комитета? — поинтересовалась Пия.

Вальдхаузен округлил глаза.

— Видите ли, — сказал он после короткой паузы, — все стоят горой за источники регенеративной энергии, все категорически возражают против атомных электростанций. Но никто не хочет иметь рядом со своим домом парк ветрогенераторов или завод по переработке биогаза. Политика саботажа, проводимая подобными общественными инициативными комитетами, обходится в миллионы евро не только инвесторам, но, прежде всего, налогоплательщикам, поскольку она затягивает процедуру предоставления разрешения на строительство. И в большинстве случаев за ней кроются эгоистические интересы.

— В случае с парком ветрогенераторов в Эльхальтене тоже?

— О да. — Вальдхаузен закинул ногу на ногу. — Теодоракиса совершенно не интересует парк ветрогенераторов. Он просто хочет отомстить своему бывшему работодателю, и в этом его желании для него все средства хороши.

— Хм. Вы знакомы лично с доктором Тейссеном?

— Да, конечно. Это не первый парк ветротурбин, который его фирма создает в Гессене.

— Как будут развиваться события теперь, когда выяснилось, что результаты экспертиз, которые в значительной степени способствовали предоставлению разрешения на создание парка ветрогенераторов, фактически сфальсифицированы?

Вальдхаузен некоторое время молча смотрел на нее.

— А для чего нужно было фальсифицировать результаты экспертиз? — ответил он в конце концов вопросом на вопрос. — Парк ветрогенераторов, не функционирующий надлежащим образом, — это выброшенные на ветер миллионы евро.

— Для кого?

— Для заказчика.

— И кто же является заказчиком парка ветрогенераторов в Эльхальтене?

— Этого я точно не знаю. Меня не посвящали в детали данного проекта, им занимались сотрудники других отделов нашего министерства. Вообще, я не вполне понимаю, куда вы клоните.

— И я не вполне понимаю, каким образом фирма «ВиндПро» получила разрешение на осуществление проекта, если до сих пор нет определенности с местом, где будут возводиться ветротурбины, и подъездными путями к этому месту.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что кто-то из вашего министерства явно недоглядел, когда предоставлялось это разрешение. И это вызывает у меня удивление, ибо мне хорошо известно, с какой скрупулезностью обычно проводятся процедуры предоставления подобных разрешений. Это серьезная ошибка. Есть разрешение или нет, этот парк ветрогенераторов не может быть создан.

— Существовали два варианта данного проекта, которые были одобрены. — Похоже, Вальдхаузен вдруг вспомнил детали. — По варианту А фирма «ВиндПро» заключила предварительное соглашение с владельцами земельного участка. Вариант В был сравнительно дороже, но не требовал дополнительных инвестиций, поскольку участок принадлежит земле Гессен и общине. Однако у нас возникли сомнения относительно сохранности окружающей среды, и в результате мы остановились на варианте А.

Пия вспомнила о полевых хомяках.

— Почему эти участки вдруг лишились статуса заповедников? — осведомилась Пия.

— Мне неизвестно, как осуществляется эта процедура, — отрезал Вальдхаузен. — Все формальности были выполнены. У нас не было никаких оснований отказывать в разрешении на строительство.

Все это попахивало местничеством в худшем его проявлении, и замешано здесь было, по всей видимости, не только министерство охраны окружающей среды, но также город Эпштайн и, возможно, даже округ и земля. Тейссен наверняка дал, кому следовало, взятку, и Теодоракис знал об этом. Пия вдруг осознала, что этот человек ступил на очень тонкий лед, возглавив протестное движение. Он сделал достоянием общественности тайны фирмы, на которую раньше работал. Пия вспомнила о нападении Тейссена на Теодоракиса в среду вечером. Вне всякого сомнения, «ВиндПро» понесет огромные убытки, если проект создания парка ветрогенераторов в Эльхальтене не будет реализован, а Тейссен явно не тот человек, который так просто смирится с этим. Пия сомневалась в том, что глава фирмы мог быть непосредственно причастен к убийству Хиртрайтера, но во время его схватки с Теодоракисом Пия появилась очень некстати для него. Теодоракису грозила опасность, но он был слишком высокомерен, чтобы замечать это.

Пия поблагодарила Вальдхаузена и покинула здание министерства. Спускаясь по лестнице, она проверила свой мобильный телефон, который выключила перед беседой. За это время ей звонили дважды. Она ответила на звонок Кая. Ему удалось получить санкцию на проведение обыска в жилищах и офисах братьев Хиртрайтер. На час было назначено оперативное совещание, после чего начиналась операция.

— А как дела у тебя? — поинтересовался Кай. — Что говорит этот тип?

— Он ничего не дал бы Теодоракису. Его неприязнь к бывшему коллеге очевидна.

Пия подошла к своему автомобилю, который она оставила в паре сотен метров дальше по улице, поленившись пробираться сложным извилистым путем к парковочной площадке министерства. Это удобство стоило ей уведомления о штрафе.

— Тейссен мог получить разрешение на проведение строительных работ только за взятку, в этом нет никаких сомнений. — Она сорвала синий листок бумаги с ветрового стекла и сунула его в карман брюк. — У меня такое ощущение, будто я попала в осиное гнездо.

— Но ведь осы охотятся не на тебя, — возразил Кай.

— Это так. — Пия села за руль. — Но они охотятся за моим любимым подозреваемым.

Боденштайн оставил свой автомобиль на парковочной площадке на Георг-Пинглерштрассе и, проигнорировав автомат платы за парковку, пошел в сторону пешеходной зоны. Напротив, чуть по диагонали от «Чибо», где он вчера пил кофе с Никой, находилось кафе «Крейнер». Под потертым навесом за столиком сидел его отец, бледный и осунувшийся. Перед ним лежал нетронутый кусок клубничного пирога.

— Так что случилось? — озабоченно спросил Боденштайн. — У тебя такой вид, будто ты повстречался с привидением.

Он сел за столик и заказал чашку кофе без молока и сахара.

— У меня… у меня все перемешалось в голове, — ответил отец.

Он взял чашку с кофе, но его рука так дрожала, что ему пришлось поставить ее обратно. Как много у нас общего, подумал Оливер. Со вчерашнего вечера у него совершенно отсутствовал аппетит. Даже клубничный пирог, которым пренебрегал отец, нисколько не соблазнял его. Официантка принесла ему кофе.

— Ну, — сказал он, — рассказывай, в чем дело.

Генрих фон Боденштайн глубоко вздохнул.

— Я только что от нотариуса, — заговорил он. — Он позвонил мне сегодня утром и попросил меня явиться к нему.

— Понятно, в конверте находилось завещание Людвига.

— Да. Правда, это еще не было официальное оглашение, нотариусу пришлось, под давлением со стороны Грегора и Маттиаса, зачитать завещание.

Оливер с любопытством смотрел на отца.

— И что? Он тебе что-нибудь завещал?

— Да, — произнес граф Боденштайн загробным голосом. — Все свои земельные участки. Без исключения.

— И… этот луг? — с изумлением спросил Оливер.

— К сожалению, — кивнул его отец со скорбным видом. — И этот несчастный луг тоже.

— Боже милостивый! — воскликнул главный комиссар, когда осознал, что это значит. Его отцу принадлежит луг, за который руководство «ВиндПро» готово выложить три миллиона!

— Это невероятно, — сказал он. — Ты рассказал матери?

— Я узнал об этом всего час назад.

— И как отреагировали дети Хиртрайтера? Фрауке присутствовала?

— Нет. Кстати, меня это удивило. Людвиг оставил ей усадьбу. Естественно, Грегор и Маттиас были вне себя от ярости, поскольку они получили только деньги и родительский дом Эльфи неподалеку от Бад-Тёльца. Они собираются оспорить завещание, но нотариус полагает, что шансов у них мало.

Боденштайн-младший беспокойно ерзал на стуле.

— Тебе следовало бы поговорить с ними. — Генрих вздохнул. — С какой ненавистью они на меня смотрели! Как будто я сам составил это завещание.

— Не расстраивайся из-за этого, — сказал Оливер. — Ты продашь луг «ВиндПро»?

— Ты с ума сошел? — Отец ошарашенно смотрел на него. — Людвиг хотел воспрепятствовать созданию парка ветрогенераторов! Он завещал мне этот луг, поскольку знал: я никогда не сделаю то, что не понравилось бы ему. Я еще подумаю, принимать ли мне вообще это наследство.

— Конечно, принимай! — произнес Оливер шепотом, так как за соседний столик села пожилая пара. — Людвиг хотел, чтобы этот луг достался тебе, но не диктовал, что ты должен с ним делать, иначе это непременно значилось бы в завещании.

Три миллиона евро! Какие могли быть сомнения? Нельзя было колебаться ни секунды!

— Оливер! Неужели ты не понимаешь? — Отец нервно огляделся и наклонился вперед. В его глазах отчетливо читалось то, чего Боденштайн никогда в них прежде не видел: неприкрытый страх. — Всего полтора месяца назад Людвиг изменил завещание — словно предвидел, что произойдет! Скорее всего, его убили из-за этого луга, а теперь он принадлежит мне… Что, если я стану следующим?

— Зачем эти идиоты потребовали вскрыть завещание? — Доктор Штефан Тейссен едва сдерживал себя, чтобы не сорваться на крик, так он был взбешен. — Мы же договорились, что они подождут с этим!

— Алчность не знает границ. — Энно Радемахер пожал плечами.

Это было непостижимо. Только вчера вечером братья Хиртрайтеры явились в здание фирмы и подписали предварительное соглашение о продаже луга. По этому поводу даже была распита бутылка шампанского. А сейчас выяснилось, что отец завещал проклятый луг не детям, а другу, который является таким же противником парка ветрогенераторов, каким был он сам.

— А как насчет определения суда по обеспечению иска?

Тейссен отвернулся от окна. Мысли роились у него в голове. Собственно говоря, сейчас у него не было времени, чтобы думать еще и об этом, поскольку нужно было срочно ехать в Фалькенштайн. Айзенхут уже прибыл туда. Он хотел пообедать с ним и обсудить крайне неприятную ситуацию с результатами экспертиз.

— Да, хорошего мало. — Сидевший за письменным столом Радемахер покачал головой. Его лицо выражало озабоченность. В стоявшей перед ним пепельнице дымилась сигарета. — Что будем делать? Владелец мертв, запись о наследстве еще не внесена в земельный кадастр — следовательно, и владельца пока нет. Такое положение дел может сохраняться некоторое время.

Действительно, до вступления завещания в законную силу оставалось время, и если к тому же Хиртрайтеры оспорят его, пройдут месяцы, если не годы, прежде чем будет окончательно установлено право собственности.

— Проклятье, — выругался Тейссен, приглаживая рукой волосы. — Попытайся заключить с ним предварительное соглашение. Предложи ему деньги, надави на него, ты это умеешь! Любого человека можно купить. Мы не можем больше терять время. Если не начать до первого июня, истечет срок разрешения на производство строительных работ.

— Мне это известно, — сказал Радемахер и закашлялся. — Но существует еще одна проблема.

— Я уже ненавижу само это слово!

— Хиртрайтер завещал свои земли графу Боденштайну, а его сын — бывают же совпадения! — служит в уголовной полиции и расследует смерть Гроссмана.

— Этого только не хватало…

Тейссен глубоко вздохнул и погрузился в размышления. Они вложили в этот проект слишком большие средства, чтобы просто так взять и отказаться от его осуществления. Если парк ветрогенераторов не будет создан, «ВиндПро» ожидает крах. А паразит Теодоракис, заваривший всю эту кашу, будет торжествовать. Этому не бывать ни при каких обстоятельствах!

И вдруг его осенило. Он повернулся к Радемахеру.

— То, что однажды сработало, может сработать еще раз, — сказал он. — Мы поговорим сначала со стариком, а если он заартачится, то с его сыном. Полицейские — государственные служащие, а те, как правило, считают, что им мало платят.

— Ты хочешь подкупить полицейского? — Очередной приступ кашля сотряс тело Радемахера, и он затушил сигарету.

— Почему бы и нет? — Тейссен наморщил лоб. — Две трети наших друзей — государственные служащие. И ни одного из них нам не пришлось долго уговаривать.

Радемахер взглянул на него с сомнением.

— Слушай, поезжай к старику, — сказал Тейссен. — Сделай ему предложение, от которого он не сможет отказаться[25].

Он ухмыльнулся, осознав, кого только что процитировал, и взглянул на часы. Самое время ехать, дабы не сердить Айзенхута.

Поскольку отец еще у нотариуса от страха выпил две стопки бренди «Уильямс Крайст», а затем в «Кренер» присовокупил к ним двойной коньяк, Боденштайн сам сел за руль дряхлого зеленого джипа. Они двинулись по Висбаденерштрассе. У выезда на Шнайдхайн их обогнал «Порше» с ревущим двигателем, пролетев мимо, словно черная стрела. Боденштайн поймал себя на мысли, что с тремя миллионами на банковском счете он вряд ли ездил бы на этой дребезжащей колымаге.

Внезапно ему пришло в голову, что у него имеется немало желаний, осуществлению которых деньги совсем не помешали бы. Например, новый автомобиль. После того как в ноябре прошлого года его «БМВ» превратился в результате аварии в груду металлолома, он пользовался служебным автомобилем. Это не могло продолжаться долго, точно так же, как и его проживание в кучерском домике в родительском поместье, где он квартировал уже пять месяцев. Но хорошая квартира стоит… денег. Денег, которых у него никогда не было и не будет. Он мог бы уговорить отца отбросить в сторону соображения морали и принять предложение «ВиндПро». В конце концов, в этом нет ничего оскорбительного, ничего такого, что задевало бы честь. Это обычная коммерческая сделка. Удача, выпадающая только раз в жизни.

Три миллиона! Новый автомобиль, собственная квартира с шикарной кухней, «крестовый поход» на какой-нибудь посудине по Балтийскому морю в Санкт-Петербург, загородный коттедж в Тессине… На все это может и не хватить, тем более что ему придется поделиться с Терезой и Квентином. Хотя, собственно, с какой стати? Тереза не нуждается в деньгах, у нее достаточно своих. И Квентину досталось поместье с замком. Они оба отказались от наследства в его пользу. Обладай его младший брат чуть более практическим умом, он давно превратил бы свою собственность в золотую жилу.

Свернув на улицу, где располагалось родительское поместье, Оливер со страхом осознал, что уже собрался обмануть брата и сестру, присвоив себе отцовское наследство. С детства приученный к бережливости, он всегда считал себя человеком, для которого роскошь не имеет большого значения. Его теща была весьма состоятельной женщиной, и благодаря ее деликатной поддержке они с Козимой могли вести вполне беззаботную жизнь, но он никогда не позволял Габриеле покупать им спортивные автомобили или оплачивать путешествия.

Оливер мельком взглянул на сидевшего рядом с ним отца, явно уставшего от всего пережитого. Он, брат и сестра смогут воспользоваться деньгами родителей только тогда, когда те уйдут из жизни. Ему стало стыдно за свои эгоизм и алчность. Как только ему могли прийти в голову подобные мысли!

За минуту до того, как они подъехали к парковочной площадке поместья, отец нарушил молчание.

— Во вторник вечером, после ссоры с Янисом, Людвиг рассказал мне, что в тот день утром к нему в усадьбу явились Тейссен и его коллега Радемахер, — сказал он и откашлялся. — Они привезли с собой проект договора и чек и долго уговаривали его поставить подпись.

— Чек? — Боденштайн не стал сердиться на отца за то, что тот не рассказал ему раньше о столь важном эпизоде. Это было вполне объяснимо с учетом того, что ему довелось пережить.

— Да, представь себе, чек на три миллиона евро.

— И как поступил Людвиг?

— Порвал чек и натравил на них Телля. — По бледному лицу отца пробежала улыбка и тут же исчезла. — Тейссен едва успел добежать до автомобиля. Радемахер — тоже; правда, в разодранных брюках…

Доктор Тейссен на работе отсутствовал, но Энно Радемахер был на месте. Он категорически отрицал факт визита к Хиртрайтеру во вторник утром.

— Мы надеялись на его благоразумие и думали, что сможем уговорить его, — поведал он Боденштайну. — Ведь два года назад, когда появились первые планы создания парка ветрогенераторов, он был готов продать луг или сдать его в долгосрочную аренду. И вдруг, по какой-то непонятной причине, его начали мучить угрызения совести, и он больше ничего не хотел об этом слышать.

Радемахер сел за свой письменный стол. Его кабинет был меньше и темнее кабинета Тейссена. Из-за заставленных книгами полок, громоздившихся до самого потолка, он напоминал пещеру.

— Вы не будете возражать, если я закурю?

— Нет. — Оливер покачал головой. — Что было дальше?

— Мы пытались объяснить ему, что будет всего лишь проложена дорога, и это не причинит ему никакого вреда. — Радемахер сделал глубокую затяжку, словно хотел сразу докурить сигарету до фильтра, и положил ее в пепельницу. — Не автобан, а узкая полоска асфальта, которая будет интенсивно использоваться только во время фазы строительства. После ее завершения по этой дороге ездили бы изредка только автомобили технических служб и больше никто. Ветротурбины будут стоять далеко, на гребне холма, и со двора своей усадьбы он их не будет видеть. Но Хиртрайтер уперся.

— Вы были готовы заплатить ему три миллиона евро, — сказал Боденштайн. — Не проще ли было найти более дешевый участок в другом месте? Какой-нибудь другой луг неподалеку от этого?

— Поверьте мне, мы рассмотрели все возможности. Мы не те люди, которые стали бы просто так платить кому-то такие деньги. Но оказалось, что все подходящие участки принадлежали Хиртрайтеру. А против других вариантов выступали экологические организации и ведомства охраны окружающей среды. Нам предлагали расположить парк дальше, среди леса, но это потребовало бы дополнительных расходов.

— Таким образом, смерть Хиртрайтера пришлась вам как нельзя более кстати.

— Что вы хотите этим сказать? — Радемахер смотрел на него, сощурив глаза.

— С его детьми у вас будет гораздо меньше проблем, — ответил Боденштайн.

— В общем, да. Они сразу согласились бы продать этот луг.

— Согласились бы? — переспросил Оливер.

Энно Радемахер еще раз затянулся, затушил окурок в пепельнице и поднялся со стула.

— Господин фон Боденштайн, — сказал он, сунув руки в карманы брюк, — перестаньте играть со мной в эти игры. Ситуация с правами собственности коренным образом изменилась. Мне это хорошо известно, как и вам.

Оливер ничем не выдал своего удивления. С момента оглашения завещания минуло всего два часа.

— Да, действительно, — подтвердил он после недолгих колебаний.

— Тем лучше. — Радемахер обошел свой стол и оперся о его край. — В таком случае продолжать разговор на эту тему не имеет смысла. Нас поджимает время. К сожалению, имя вашего отца будет внесено в поземельный кадастр в качестве нового владельца еще не скоро, поэтому мы еще сегодня предложим ему продать луг на тех же условиях, на каких предлагали господину Хиртрайтеру.

— Вы этого не сделаете, — резко возразил Боденштайн.

— Вы хотите запретить нам? Почему? — Дружелюбное выражение моментально исчезло с лица Радемахера, в его глазах зажглись недобрые огоньки. — Ваш отец…

— Мой отец пожилой человек, которого глубоко потрясла смерть друга, — перебил его Оливер. — Представьте себе, это неожиданное наследство легло на его плечи тяжким моральным грузом.

— Да, я могу это себе представить и очень ему сочувствую. — Радемахер изобразил понимание. — Но для нас высшим приоритетом является парк ветрогенераторов. Речь идет о больших деньгах и рабочих местах… — Он сделал вид, будто задумался, а сам тем временем изучал лицо Боденштайна. — А знаете что, — сказал он наконец, словно именно в эту секунду на него снизошло озарение, — может быть, вам удастся повлиять на вашего отца. С вас же от этого не убудет.

В голове Боденштайна зазвенели сигнальные колокола. Этот человек в плохо сидящем костюме и безвкусном галстуке казался совершенно безобидным и напоминал продавца пылесосов. Но за его любезностью и предупредительностью таилась какая-то опасность.

— Осторожно, — предостерег он Радемахера. — Обдумайте хорошенько слова, которые собираетесь произнести.

— О, я все хорошо обдумал. Сегодня я вообще чрезвычайно осмотрителен. — Радемахер радушно улыбнулся. Он скрестил руки на груди и склонил голову набок. — Поместье, которое ваш брат получил от вашего отца, после строительства манежа обременено большими долгами, конюшня и ферма нерентабельны. Доходы, действительно немалые, приносит только ресторан в замке, на котором все и держится.

Боденштайн смотрел на собеседника с растущим беспокойством. К чему он клонит?

— Теперь представьте, — продолжал Радемахер непринужденным тоном, — доходы, приносимые рестораном, снизятся. Небольшой скандал, связанный с качеством пищи, который наверняка с воодушевлением раздует пресса, или увольнение шеф-повара… Хорошая репутация теряется гораздо быстрее, нежели создается. Думаете, вы со своей зарплатой сможете спасти заведение?

Боденштайн несколько секунд растерянно молчал, не находя что сказать. Он чувствовал, как кровь отливает от его лица.

— Это откровенный шантаж, — хрипло прошептал он.

— О нет, уважаемый господин фон Боденштайн, я не стал бы это так называть. — Энно Радемахер вновь улыбнулся, но его взгляд оставался холодным. — Это безрадостная, но отнюдь не совершенно невероятная перспектива. А с тремя миллионами ваша семья будет избавлена от всех забот. И мы тоже. Эта сделка выгодна обеим сторонам. Поразмыслите над этим в спокойной обстановке и позвоните мне.

Когда ближе к вечеру Марк поднялся с постели, в доме никого не было. После двух таблеток головная боль ослабла и сделалась более или менее терпимой. Теперь ему уже не становилось дурно, как только он открывал глаза.

Хотя он твердо решил не ездить к Рики, желание видеть ее было непреодолимым. Спустя десять минут он уже ставил свой мотороллер на собачьей площадке у конюшни. Справа и слева от проселочной дороги неподалеку от дома Рики стояли многочисленные автомобили. Занятия по обучению щенков шли полным ходом. Его сердце подпрыгнуло в груди, когда он увидел Рики. Как всегда, она с улыбкой махнула ему рукой.

Прислонившись к изгороди, Марк наблюдал за тем, как она беседует с владельцами щенков и терпеливо объясняет им, каким образом можно добиться внимания со стороны своей собаки. Он испытал облегчение, смешанное с разочарованием, увидев ее целой и невредимой. Ему почему-то представлялось, что события прошлого вечера должны были оставить следы на ее теле, вроде мешков под глазами, царапин или синяков, но ничего подобного не было. Взгляд Марка скользнул по ее губам, и его передернуло.

Сегодня на ней опять был этот слишком откровенный, тесно облегающий тело топик, глубокий вырез которого гораздо больше, чем следовало бы, открывал ее загорелую грудь. Пожилой мужчина с щенком боксера беззастенчиво флиртовал с ней. Рики весело смеялась его комплиментам, кокетливо склонив голову набок. Марком тут же овладела ревность. Неужели она не догадывалась, какие мысли бродят в голове у этого похотливого дедушки? Он просто пожирал глазами выпуклости ее тела! Если бы Рики была его подругой, он строго-настрого запретил бы ей носить подобные топики! Пальцы Марка вцепились в доски изгороди. Он едва сдержался, когда этот сатир осмелился положить ей руку на плечо. Что ему нужно от нее?

Внезапно он ощутил удар по спине и испуганно обернулся.

— Привет, старик.

Перед ним стоял Линус, предводитель самой дерзкой группировки в школе, который раньше с ним никогда не разговаривал.

— Ты что здесь делаешь?

— Отрабатываю штраф, — солгал Марк, не раздумывая, и тут же разозлился на себя за это.

— Все еще отрабатываешь? — Линус прислонился к изгороди рядом с ним. — А я здесь с дедом. Вон он, со щенком матери. Она совершенно не умеет обращаться с животными. — Линус кивнул головой в сторону дедушки с боксером и захихикал. — Только, я думаю, он притащился сюда скорее из-за этой классной телки, — доверительно поведал он Марку, понизив голос. — Он от нее без ума.

Марка бросало то в жар, то в холод.

— Кого ты имеешь в виду? — спросил он, притворившись, будто не понимая, о ком идет речь. — Рики?

— Ну да. Она и впрямь ничего. Не находишь? Грудь так и торчит наружу. Но мой дед уже далеко не первой свежести.

Марк никогда не любил Линуса, теперь же он начинал его ненавидеть. Он почувствовал, как у него от ярости по желудку пробежала судорога. Как только Линус посмел так неуважительно говорить о Рики? Он с большим удовольствием заехал бы по физиономии сначала ему, а потом его мерзкому деду.

— Тебе повезло, что ты можешь здесь работать, старик. Это все равно как отпуск, — продолжал Линус, ни о чем не подозревая. — Меня тогда засунули на кухню в детский сад — полное дерьмо, можешь мне поверить… Эй, да ты, похоже, тоже запал на эту старушку, а?

— Ерунда! — Марк поспешно отвел взгляд от Рики. — С чего ты взял? Она слишком старая. У меня и в мыслях не было.

Ему стало стыдно. Он оказался самым настоящим трусом!

Занятия закончились. Владельцы собак предоставили своим питомцам свободу, и те носились по площадке как угорелые. Дед Линуса продолжал болтать с Рики, и она, казалось, проявляла интерес к тому, что он говорил ей, — смеялась и покачивала бедрами. Марк был вне себя от ревности и отвращения к себе. Ему так и хотелось сказать Линусу: «Да, Рики — супер! Для меня она — лучшая женщина на свете. Я от нее без ума!» Но вместо этого он молчал, боясь, что Линус поднимет его на смех.

— Пойдем уже, дед! Мне пора на тренировку, — крикнул наконец Линус и хлопнул Марка по плечу. — Увидимся, старик. Чао!

— Чао, — отозвался Марк, подумав: надеюсь, мы с тобой больше никогда не увидимся, тупой засранец.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Марк! — крикнула в этот момент Рики. — Марк, подожди!

Линус, не успевший отойти далеко, обернулся и вытаращил на него глаза, и поэтому Марк повернулся подчеркнуто не спеша.

— Что такое? — спросил он.

Рики подошла к изгороди.

— Мне нужно срочно ехать в приют. Представляешь, нашлась хозяйка нашего старого джек-рассела. Она лежала в больнице, а теперь места себе не находит из-за того, что пропала собака. Он сбежал из собачьего пансиона, куда она его отдала. — Ее синие глаза светились радостью.

— Здорово. Может быть, я поеду с тобой и помогу раздать корм? — предложил Марк.

— Нет-нет, я все сделаю сама. Но мои собаки сегодня мало двигались. Тебе не трудно будет погулять с ними еще немного, а потом привести к нам?

Он кивнул, с трудом скрыв разочарование.

— Не волнуйся.

— Ты настоящее сокровище. — Рики слегка коснулась рукой его плеча. — Пока!

Было душно. После вчерашнего дождя резко потеплело, и теперь надвигалась гроза. Обе створки окна, выходившего из кухни на террасу, были широко распахнуты, но воздух оставался совершенно неподвижным. Ни малейшего ветерка. Погрузившаяся в размышления Ника стояла у плиты и переворачивала куски телячьей голяшки в кастрюле, которые на сильном огне постепенно приобретали коричневый цвет. Вытяжка работала на полную мощность, и поэтому она не услышала, как закрылась дверь. Она вздрогнула, когда Янис неожиданно обнял ее сзади.

— Прекрати! — прошипела она и попыталась освободиться. — Ты что, с ума сошел?

— В доме никого нет, кроме нас, — возразил Янис и хотел поцеловать ее, но Ника вырвалась из его объятий.

— Не сейчас, — сказала она. — А то мясо подгорит.

— Хм. Пахнет аппетитно. Что это будет? — Янис с любопытством заглянул в кастрюлю.

— Оссобуко[26]. — Ника убрала с лица прядь волос.

Янис достал из холодильника бутылку воды и отвинтил крышку. Из горлышка с шипением вырвался углекислый газ.

— Вчера я видел, как ты беседовала на парковочной площадке у «Реве» с этим типом из уголовной полиции, — заметил он как бы между прочим. — Что ему было от тебя нужно?

Это было настолько неожиданно, что Нику охватил страх. Она принялась лихорадочно соображать, что ей следует ответить. После посещения супермаркета они с Боденштайном сели в автомобиль и разговаривали. А когда дождь наконец прекратился, они немного прогулялись. Но рассказать об этом Янису она не могла.

— Я случайно столкнулась с ним в супермаркете. Он спросил, когда я в последний раз видела Фрауке, — ответила она, сказав, таким образом, почти правду. В конце концов, Боденштайн пришел к ней в магазин именно с этим вопросом.

— А почему его это интересовало?

— Она пропала. — Пожав плечами, Ника повернулась к нему. — И сегодня я ее целый день не видела.

— Фрауке смертельно ненавидела своего старика. Возможно, она его и пристрелила. — Янис отпил из бутылки несколько глотков воды. У него была отвратительная привычка ставить бутылку после этого обратно в холодильник. — Да-да, — сказал он небрежным тоном. — У каждого имеются свои тайны.

И в первую очередь у тебя, подумала Ника, вспомнив пятна крови на его одежде. Сразу после перепалки с Людвигом Янис уехал на своем автомобиле и вернулся домой только ночью. Он был настолько разъярен, что вполне мог совершить убийство.

Разумеется, она ничего не сказала и принялась резать тонкими ломтиками лук, помидоры и красную паприку.

— Что касается тайн… — Янис подавил приступ отрыжки и сел на стул. — Когда ты недавно испугалась, прочитав что-то в газете, мне стало ужасно любопытно, что могло вызвать у тебя такой страх.

Она ощущала спиной его острый, словно бурав, взгляд. У нее вспотели ладони.

— Я внимательно просмотрел газету, страницу за страницей, — продолжил он. Ника повернулась к нему лицом. Янис сидел, закинув ногу на ногу, скрестив руки за головой, и самодовольно улыбался, не сводя с нее глаз. — И наткнулся на объявление о лекции профессора Айзенхута. Тебе известно, что если в «Гугле» набрать ваши имена вместе, выскакивает пара сотен сайтов?

— Ничего удивительного. Ведь Айзенхут был моим шефом в течение нескольких лет. — Ника попыталась придать своему лицу как можно более безразличное выражение, хотя в ее голове неистовствовал целый рой мыслей. Едва ли Янису удалось узнать что-нибудь. А что, если все-таки?.. — Я работала у него ассистенткой.

Почему он не сказал ей об этом позапрошлой ночью, если уже все знал? Интересно, что он замышляет?

— Мне немного обидно, что ты ничего не рассказывала об этом, — сказал он. — В течение нескольких месяцев ты слушала, как я говорю на темы твоей профессиональной сферы, и делала вид, будто ничего в этом не смыслишь. Почему?

Внезапно его лицо приняло странное, необычное выражение. Холодный страх сжал сердце Ники так сильно, что она почти утратила способность мыслить. Ей ни в коем случае нельзя было сейчас допустить ошибку. Янис не могничего знать. Он лишь выяснил ее настоящее имя и узнал, что она была ассистенткой Дирка. Улыбка сползла с лица Яниса, его темные глаза гипнотизировали ее.

— Почему бы вам не посетить сегодня вечером его лекцию, госпожа доктор Зоммерфельд? — сказал он с невинной улыбкой. — Только представь, как обрадуется твой шеф, увидев тебя.

Было около половины седьмого, когда Боденштайн поднялся по лестнице и свернул в коридор, в котором располагались кабинеты К-2. Из открытой двери одного из них доносился гул голосов. В совещательной комнате собрался коллектив регионального управления уголовной полиции в Хофхайме почти в полном составе. Он с удовольствием проследовал бы дальше в свой кабинет, но Пия, заметив его, бросила на него свирепый взгляд.

— Где ты был целый день? — спросила она с упреком в голосе. — Я раз двадцать пыталась дозвониться до тебя. Почему ты не позвонил мне?

Оливер не решился рассказать ей о Радемахере и роковом завещании Хиртрайтера вот так, мимоходом — слишком серьезное это было дело.

— Извини, — сказал он. — Я…

В этот момент в конце коридора открылась дверь кабинета. Из нее вышла советник уголовной полиции доктор Энгель и направилась к ним, стуча каблуками, с недовольной миной на лице.

— У нее на тебя зуб, — шепнула ему Пия. — Автомобиль Фрауке Хиртрайтер… я хотела тебе сказать, но ты не брал трубку.

— А-а, главный комиссар почтил нас наконец своим присутствием, — пробурчала доктор Энгель. Она пребывала явно не в лучшем настроении. — Мы начинаем. Так что прошу…

Боденштайн и Пия вошли в переполненную совещательную комнату. Здесь стояли и сидели за большим столом восемнадцать сотрудников из других отделов, прибывшие на помощь своим коллегам из К-2.

При появлении советника уголовной полиции разговор стих, и в комнате воцарилась тишина. Похоже, все, включая Боденштайна, догадывались, что сейчас последует.

Доктор Энгель села во главе стола. Боденштайн занял место сбоку, рядом с Пией.

— Я вне себя от гнева, — начала советник уголовной полиции холодным тоном. — Коллега Кирххоф только что сообщила мне о серьезной неудаче, и я здесь для того, чтобы узнать, как такое могло случиться. Почему никто не смог выяснить, что подозреваемое лицо скрылось вовсе не на автомобиле, на поиски которого было потрачено столько времени и усилий?

Боденштайн ничего не понимал. Он сидел с неподвижным лицом и надеялся, что дальнейшие слова госпожи Энгель прояснят ситуацию.

— Я согласилась на то, чтобы восемнадцать человек оставили свои текущие дела и пришли на помощь сотрудникам К-2, и что в результате получилось? Создание крупной оперативной группы имеет смысл только в том случае, если в ее состав входит человек, способный координировать действия остальных. В вашей группе, судя по всему, такой человек отсутствует.

Она окинула присутствующих своим пронзительным взглядом. Большинство опустили глаза или украдкой взглянули на Боденштайна. В их взглядах читался упрек.

— Это форменное безобразие! — Она указала пальцем на две папки, лежавшие перед ней на столе. — Ничего, кроме набора смутных предположений. Ни одной прочной улики. И ко всему прочему, этот сегодняшний позор! В расследовании убийств Гроссмана и Хиртрайтера мы топчемся на месте — и я намеренно говорю «мы», поскольку такая небрежная работа бросает тень на руководство управления!

Воцарилась напряженная тишина. Ни единого звука. Казалось, все затаили дыхание.

— Коллега Крёгер, может быть, вы сможете объяснить мне, почему никто из ваших людей не удосужился заглянуть в гараж? — нарушила молчание доктор Энгель.

И тут вмешался Боденштайн.

— Если и была допущена ошибка, — сказал он, все еще пребывая в неведении относительно того, что именно так рассердило его начальницу, — то вся ответственность за нее лежит на мне, поскольку я руковожу расследованием.

Доктор Энгель повернулась к нему.

— Итак, значит, вы руководите расследованием. Я этого не заметила — сегодня, во всяком случае. Где вы находились весь день?

В ее голосе отчетливо прозвучал сарказм.

— Я ездил по служебным делам. — Боденштайн выдержал ее взгляд. Дело неуклонно шло к открытому конфликту, и он не собирался ни извиняться, ни оправдываться. По крайней мере, не здесь и не сейчас.

— Мы это еще проверим. — Советник уголовной полиции бросила на него испепеляющий взгляд, и Боденштайну показалось, что он слышит ее зубовный скрежет, когда она первой была вынуждена отвести глаза, чтобы не потерять лица. — Госпожа Кирххоф, пожалуйста, начинайте, — обратилась она к Пии.

Ее глаза продолжали метать молнии. В ответ Оливер лишь поднимал брови. Он старался следить за выступлением Пии, но уже спустя несколько минут его мысли обрели независимость от его воли.

За двадцать с лишним лет службы в полиции ему не раз предлагали взятки, но материальные соблазны мало его прельщали. Понятие «честь» имело для него большое значение. Почему же предложение Радемахера не вызвало у него подлинного возмущения? Было ли это предложение действительно предложением взятки, или он что-то неправильно понял? По сути дела, Радемахер всего лишь сказал, что Оливеру совсем не повредит, если он уговорит отца продать луг. Даже самый придирчивый, самый злонамеренный следователь не усмотрел бы в этом коррупционных мотивов.

Но что ему посоветовать отцу сегодня вечером? Он обязательно должен рассказать Квентину и Марии-Луизе о завуалированных угрозах Радемахера, хотя после этого они наверняка потребуют от отца продать луг, чтобы застраховаться от подобных опасностей.

Что, если отец поддастся на уговоры детей и решит продать луг «ВиндПро», вопреки своим убеждениям, — не подвергнутся ли шантажу они сами? А если даже и подвергнутся, имеет ли это значение при наличии трех миллионов евро?

Боденштайн вздохнул. Это было бы самое простое решение — и вдобавок к этому весьма прибыльное, — но едва ли стоило рассчитывать на то, что отец передумает. В упрямстве он не уступал Хиртрайтеру. По всей очевидности, эти соображения не беспокоили Энно Радемахера ни в малейшей степени. Боденштайн ни секунды не сомневался в его решительности и беспощадности.

— Итак? — Янис взглянул на нее. — Почему ты делаешь тайну из своего прошлого?

Они сидели за кухонным столом, друг против друга. Оссобуко тушилось в духовке, в стоявшей на плите кастрюле варился картофель. Ника оправилась от первоначального испуга и теперь раздумывала, не сказать ли Янису правду, дабы он осознал всю серьезность положения. Он твердо намеревался пойти сегодня вечером на лекцию Дирка Айзенхута, чтобы подразнить Тейссена. Но ограничится ли он этим? Янис был и без того чрезвычайно вспыльчив, а сейчас его ослепляла жажда мести и терзало уязвленное самолюбие.

— Пятнадцать лет я проработала без отпуска, когда-нибудь это должно было кончиться. — Ника решилась на ложь. Она не доверяла ему. — У меня наступило нервное истощение. Я утратила всякий интерес к жизни. Мой шеф не проявлял в отношении меня никакого понимания. Поэтому незадолго до Рождества я все бросила и уволилась.

Янис пристально смотрел на нее. Она увидела в его глазах сомнение.

— Послушай, Ника, — сказал он вдруг, перегнувшись через стол и положив ладонь на ее руку. — Мы с тобой вдвоем могли бы кое-чего достигнуть. Ты была ассистенткой климатологического папы Германии, ты… ты настоящий инсайдер! Я тоже работал успешно, пока мой шеф не выставил меня за дверь. И теперь я плохо ориентируюсь в этой сфере, поскольку у меня нет источников информации.

Он отпустил ее руку и встал со стула.

— Тейссен — алчный засранец. Его нисколько не интересует вся эта экологическая чушь. Тебе известно, что он раньше занимал высокий пост в RWE[27]и отвечал за атомную энергетику? Ему и еще нескольким лоббистам атомной энергии в 1980-х годах пришла в голову блестящая идея изобретения «климатологии», чтобы обосновать необходимость строительства новых атомных электростанций. Атомная энергия как альтернатива выбросам СО 2.

Янис сунул руки в карманы джинсов и принялся расхаживать по кухне взад и вперед. Ника наблюдала за ним с беспокойством.

— Политики по всему миру с радостью подхватили эту идею, — продолжил он. — После того как они не смогли запугать общественность — с целью взимания дополнительных налогов — угрозой гибели лесов и образования дыр в озоновом слое, ответственность за которые они возлагали на хозяйственную деятельность человека, им очень кстати пришлась мифическая перспектива климатической катастрофы. Сегодня так называемой защитой окружающей среды можно легко обосновать любой запрет, любое повышение налогов. Сильные мира сего опять нашли могущественного врага, угрожающего всему человечеству, и на сей раз это не Советский Союз и не атомная энергетика, а диоксид углерода.

Ника молча слушала его. Ей были хорошо известны аргументы тех, кто считал, что значение климатологии чрезмерно преувеличивается, и уже в течение восьми месяцев она знала, что эти люди правы. Все громче звучали голоса скептиков. Известные ученые уже давно признали, что вселенская рукотворная климатическая катастрофа является мистификацией, и подкрепили свои сомнения цифрами и фактами. Однако, несмотря на все более усиливавшиеся протесты против законодательно предписанных мер борьбы с СО 2, политики и даже ООН упорно продолжали следовать намеченным курсом. Ника тоже была уверена в правильности их действий, пока не встретилась тогда в Довиле с Сьераном О’Салливаном.

Янис перегнулся к ней через стол.

— Наш хитроумный друг Тейссен одним из первых занялся регенеративными энергиями, — сказал он. — По иронии судьбы, его фирму и осуществляемые ею проекты финансируют именно те, кто качает нефть и добывает уголь по всему миру. Но люди этого не замечают. Как не замечают и того, что на повсеместно муссируемой климатологической лжи обогащаются климатологи, владельцы средств массовой информации, промышленники и политики. Вот против чего я борюсь! Против всемирной экологической диктатуры, которая основывается на лжи и процветает благодаря таким людям, как Тейссен и твой бывший шеф. Мне действительно наплевать на этот дурацкий парк ветрогенераторов, но, препятствуя его созданию, я смогу предать гласности методы, с помощью которых действует экологическая мафия.

Искры фанатизма, сверкавшие в его глазах, внушали Нике страх. Несмотря на изнуряющую жару, ее слегка познабливало. Последняя фраза Яниса была откровенной ложью. В отличие от Сьерана О’Салливана, он боролся с неправым делом отнюдь не в силу своих убеждений, ибо его мало заботило здоровье мира природы. Он жаждал мести за поражение, которое ему нанес Тейссен, и ради удовлетворения этой жажды использовал общественный инициативный комитет. Теперь же, чтобы досадить своему врагу, он хотел использовать ее имя. Этому не бывать. Ни в коем случае!

— Янис, — сказала Ника, пытаясь убедить его, — ты не представляешь, с какой опасностью связано то, о чем ты говоришь.

— Это меня не волнует. — Он резко махнул рукой, словно отметая в сторону ее сомнения. — Кто-то должен иметь мужество, чтобы открыто сказать об этом. Я ничего не боюсь.

— И напрасно. Люди, которых ты собираешься разоблачать, весьма могущественны и шуток не понимают, — сказала Ника чуть слышным голосом. — Поверь мне, я знаю, на что они способны. Не советую тебе связываться с ними.

Янис склонил голову набок и испытующе посмотрел на нее.

— Ты ведь живешь у нас в подвале не потому, что тебе нужно прийти в себя после нервного истощения, не так ли?

Ника ничего не ответила. Она встала и подошла к плите, чтобы взглянуть на картофель. Янис подошел к ней сзади, положил ей руки на плечи и повернул лицом к себе.

— Ты же знаешь, что я прав. Помоги мне, прошу тебя!

— Нет! — резко произнесла Ника. — Я больше не хочу иметь со всем этим ничего общего. И я не хочу, чтобы ты использовал меня в качестве средства мести своему бывшему шефу!

Несколько секунд они пристально смотрели друг другу в глаза.

— Я не собираюсь использовать тебя, — сказал он, безуспешно пытаясь скрыть негодование.

Разумеется, собираешься, подумала Ника. Она совершила большую ошибку, подпустив его к себе слишком близко. Будучи чрезвычайно чувствительным, он воспринял бы любую форму отказа как личное оскорбление, и это могло иметь роковые последствия.

Может быть, все-таки стоит рискнуть и открыть Янису всю правду, чтобы он понял, насколько серьезно положение дел? Нет. Это невозможно. Тогда она выдаст себя целиком и полностью.

От внутреннего напряжения у нее дрожали руки. Картофель разварился, и на конфорке плиты шипела, испаряясь, пролившаяся вода, но Ника не замечала этого. На улице залаяла собака, за ней другая.

— Если ты сегодня вечером пойдешь туда, — умоляюще произнесла она, — то обещай мне, что ни при каких обстоятельствах не упомянешь мое имя.

Вряд ли Янис хотел осложнить ей жизнь. Ведь он клялся ей в любви. Но, может быть, это были только слова? Ни один мужчина не говорит правду, когда похоть затмевает его рассудок. Почему Янис должен быть исключением?

— Обещаю, — сказал он слишком быстро, чтобы в его искренность можно было поверить.

Неожиданно Янис стал ей неприятен — со своей навязчивой близостью, со своими влажными ладонями на ее руках, — но она, преодолев это чувство, поцеловала его, сжав голову в ладонях. Его язык с жадностью скользнул ей в рот, руки обхватили талию. Он с силой прижался нижней частью тела к ее бедрам. Нике очень хотелось оттолкнуть его, ударить ему коленом между ног и воткнуть кухонный нож между ребер. Еще ни один мужчина не вызывал у нее такого отвращения. Но если бы она сейчас оттолкнула его, он бы ее возненавидел. С неожиданной силой Янис поднял ее, усадил на край кухонной раковины, задрал ей юбку и сдернул трусы, порвав их.

— Ох, Ника, Ника! Ты сводишь меня с ума, — пробормотал он и со стоном потерся о внутреннюю сторону ее бедер своим набухшим органом.

Неужели он и впрямь думает, что это ей нравится, что это ее возбуждает? Ника отвернула голову, закрыла глаза и закусила губы. Она сама затеяла эту игру с огнем и теперь должна была играть до конца. Каким бы он ни был.

Пия слегка наступила на ногу Боденштайна под столом. Он раздраженно поднял голову и наткнулся на ледяной взгляд доктора Николя Энгель. Дабы не навлекать на свою голову еще больший гнев с ее стороны, Оливеру пришлось на время забыть о своих личных проблемах.

— …к сожалению, окончательные результаты баллистической экспертизы ружья, найденного в квартире Фрауке Хиртрайтер, пока отсутствуют, — услышал он голос коллеги Крёгера. — Но мертвая птица, обнаруженная в бочке с дождевой водой, может быть однозначно идентифицирована по кольцу на ноге как ручной ворон Людвига Хиртрайтера.

Используя профессиональную терминологию, Крёгер описал ужасный способ, с помощью которого была убита птица.

— Хотя какие-либо криминалистические доказательства, свидетельствующие в пользу этой версии, до сих пор отсутствуют, в данный момент мы исходим из того, что Фрауке Хиртрайтер проникла в опечатанный дом и убила ворона. После этого она, по всей вероятности, поставила свой автомобиль в гараж и скрылась на автомобиле своего отца, — завершил он свой отчет.

Только теперь Боденштайн понял, какая именно ошибка привела в бешенство доктора Энгель. Дочь Хиртрайтера была объявлена в федеральный розыск по телевидению, радио и в прессе с указанием того, что она перемещается на красном «Фиате Пунто» — автомобиле, который в действительности стоял в гараже в Рабенхофе. Да, это был серьезный прокол. Но вместе с этим возрастала вероятность причастности Фрауке Хиртрайтер к убийству ее отца. В отличие от своей начальницы, Боденштайн уже понимал, что против Фрауке существует вовсе не подозрение, а целый ряд веских улик. Для того чтобы совершить преступление, у нее было все необходимое: мотив, возможность, подходящее орудие.

Но сегодня произошло еще кое-что. При обыске дома Грегора Хиртрайтера было найдено предварительное соглашение о продаже Поповского луга фирме «ВиндПро», подписанное им и его братом с одной стороны, и Штефаном Тейссеном и Энно Радемахером с другой, датированное вчерашним днем. Поскольку Грегор не имел алиби и к тому же не мог вразумительно объяснить, почему во вторник вечером он сменил одежду перед возвращением на вечеринку своего тестя, Пия распорядилась временно задержать его.

— А что с Маттиасом Хиртрайтером? — осведомился Боденштайн.

Несколько сотрудников ухмыльнулись. Они проводили обыск в доме Маттиаса и были свидетелями его недостойного поведения.

— Я не думаю, что убийство совершил этот слизняк, — сказала Пия.

Одновременно с уголовной полицией в дом Маттиаса Хиртрайтера явился судебный исполнитель и наложил арест на его имущество. К визиту полицейских хозяин отнесся равнодушно, но плакал, как ребенок, когда описывали его картины, мебель, драгоценности и автомобиль супруги.

— Что удалось выяснить о мужчине с парковочной площадки? — Боденштайн обвел взглядом присутствующих.

— Два человека, живущие по соседству, действительно видели его, — ответил Кем Алтунай. — Женщина, заходившая в «Кроне» за заказанными блюдами, и мужчина, возвращавшийся со своей собакой с прогулки из леса.

— Описание?

— Очень высокий и крупный. Седые волосы, стянутые в конский хвост. Темные очки. Автомобиль — черный «БМВ», пятая модель, с мюнхенскими номерами.

В эту секунду туман в голове Боденштайна рассеялся, и на него как будто снизошло озарение.

— Я однажды видел этого человека, — перебил он Кема, который уже протянул ему листок с фотороботом. Все взоры обратились к нему.

— Вспомни, Пия. Это было во вторник, когда мы приезжали к Тейссену. Он вышел вместе с нами из здания «ВиндПро» и направился к парковочной площадке.

Кирххоф, славившаяся своей феноменальной памятью, с недоумением покачала головой. В совещательной комнате повисла напряженная тишина. Ничто не доставляет подчиненным такого удовольствия, как очевидный промах начальника.

И все же Боденштайн был уверен на сто процентов. Мужчина, настоящий исполин, в кожаном жилете и с седым конским хвостом, посмотрел на него с любопытством, и пошел странной раскачивающейся походкой в сторону парковочной площадки.

— Мы еще показывали Тейссену и Радемахеру копию результатов экспертизы, — пытался он оживить память Пии. — Мне хорошо запомнился этот момент, поскольку я заметил, что ты…

Он замолчал. Едва ли об этом стоило говорить в столь многочисленной компании.

— Так что ты заметил? — поинтересовалась Пия. Между бровей у нее пролегла глубокая складка.

Двадцать пять сотрудников уголовной полиции с любопытством ждали ответа Боденштайна.

— Кольцо, — произнес он наконец. — За секунду до этого я увидел у тебя на пальце кольцо. Поэтому мне так хорошо это и запомнилось.

Взгляды двадцати пяти пар глаз, словно по команде с дистанционного пульта управления, устремились на левую ладонь Пии, которая сжалась в кулак и снова разжалась. Она задумчиво рассматривала тонкий серебряный кружок на своем пальце. Ее лоб разгладился, но лицо оставалось непроницаемым.

— Мне очень жаль, — сказала она после непродолжительной паузы. — Несмотря на все усилия, я не могу вспомнить этого мужчину.

Она подняла голову и посмотрела на доктора Энгель. Та кивнула ей.

— На сегодня все. — Пия окинула взглядом присутствующих. — Спасибо за помощь. Хороших выходных тем, у кого они будут.

Под аккомпанемент голосов и шарканья ножек стульев о линолеум сотрудники уголовной полиции потянулись к выходу. В комнате остались только члены группы из К-2.

— Жду вас завтра в девять утра в моем кабинете, — сказала доктор Энгель, обращаясь к Боденштайну, затем величественно кивнула и удалилась.

Оливер дождался, пока советник уголовной полиции выйдет в коридор.

— У тебя есть десять минут для меня? — спросил он Пию.

— Конечно, шеф, — ответила та, глядя в сторону. Она все еще сердилась на Оливера.

— Что означает это кольцо? — с любопытством осведомился Кай.

— Об этом я, может быть, скажу вам завтра. — Пия взялась за лямки своего рюкзака. — А может быть, и нет.

Неожиданно распахнулась стеклянная дверь, ударившись о стул, и в кухню ворвались собаки, возбужденно виляя хвостами. Янис в испуге отпустил Нику и, пошатываясь, отступил на несколько шагов назад. Он лишь в последнее мгновение увернулся от кулака, устремленного ему в лицо.

— Ты свинья! — проревел взбешенный Марк и набросился на него. Упал стул, заскулили собаки. Ника одернула юбку.

— Ты с ума сошел? — крикнул Янис, защищая лицо руками. — В чем дело?

Но юноша словно обезумел. Он вновь бросился на него и толкнул к массивному столу. Его лицо заливали слезы. Второй стул опрокинулся на пол, собаки выбежали из кухни. В конце концов Янису удалось схватить Марка за запястья.

— Прекрати! — выдавил он из себя, задыхаясь. — Успокойся!

— Ты с нейцеловался! С этой… с этой змеей! — воскликнул юноша, махнув головой в сторону Ники, которая в оцепенении стояла у плиты. Марк попытался вырваться из рук Яниса, но тот держал его железной хваткой. Интересно, думал он, долго этот парень стоял на террасе? Судя по всему, достаточно долго. Это плохо. Очень плохо.

— Ты все совершенно неправильно понял! — постарался урезонить его Янис, но Марк ничего не хотел слушать.

— Ты лжешь! Ты лжешь! Ты лжешь! — кричал он, заходясь от ярости. — Ты прижимал ее к себе! Я и раньше замечал, как ты на нее таращился! Как ты можешь обманывать Рики?

— Прекрати немедленно! — крикнул Янис и с силой тряхнул его. — Что на тебя нашло?

Марк бессильно опустился на пол.

— Зачем ты это делаешь? — всхлипывал он. — Почему тискаешь Нику? У тебя же есть Рики!

Он вцепился в ногу Яниса и хныкал, словно маленький мальчик. Янис переглянулся с Никой. Та без лишних слов скрылась в подвале.

— Успокойся, Марк. — Он погладил юношу по голове. Рики могла появиться в любую минуту, и это очень осложнило бы ситуацию. — Давай, поднимайся на ноги. — Поднял опрокинутые стулья и подвинул на место стол. — Ты действительно все неправильно понял. Ничего такого между нами не было.

Он хотел положить руку юноше на плечо, но тот отпрянул от него с выражением отвращения на лице.

— Ты лжешь! — повторил он сдавленным голосом. — Ты — свинья! Я ясно видел, как ты засунул ей в рот язык и прижимался к ней! Если бы я случайно не зашел, ты бы трахнул ее здесь, на кухне Рики!

Янис пристально смотрел на парня. Что это вдруг маленькому оболтусу взбрело в голову разыгрывать из себя поборника морали? У него не было ни малейшего желания оправдываться перед этим свихнувшимся шестнадцатилетним юнцом. Однако придется рассказать ему какую-нибудь правдоподобную историю, иначе он тут же побежит докладывать Рики. У него закружилась голова, когда он осознал, какой катастрофы чудом избежал. Появись Марк двумя минутами позже, и оправдаться ему уже не удалось бы!

— Прекрати истерику! Ну да, я поцеловал ее…

— Но почему? — спросил Марк с упреком в голосе. — Ведь ты… ты любишь Рики!

— Послушай, Марк. — Усилием воли Янис заставил себя говорить миролюбивым тоном. — Естественно, я люблю Рики. В том, что случилось, нет моей вины, поверь мне. Рики ничего не должна узнать, это лишь причинит ей боль.

Марк потряс головой.

— Я слышал, о чем вы говорили, — произнес он, задыхаясь. — Тебе наплевать на парк ветрогенераторов. Но я… я же тебе помогал! Я все делал, что ты мне говорил! И верил, что ты со мной честен и откровенен!

Только этого Янису сейчас и не хватало. Он наклонился и обнял юношу, хотя с большим удовольствием дал бы ему хорошего пинка. Безумная ярость Марка напугала его. Прежде он знал его как спокойного, покладистого и даже почтительного парня. Что с ним вдруг произошло?

Наконец ему удалось уговорить Марка сесть на стул. Он присел перед ним на корточки и взял его за руки.

— Это все Ника, — сказал он, стараясь быть убедительным. — Уже несколько недель она провоцирует меня. Даже ходит по дому голышом, когда нет Рики. Я уже несколько раз говорил ей, чтобы она прекратила все это, но сегодня… О боже! Как я рад, что ты вовремя появился! Кто знает, что могло бы произойти дальше. Я бы вечно испытывал угрызения совести по отношению к Рики.

Он провел обеими руками по лицу.

— Марк, в конце концов, ты же мужчина! Что бы ты сделал, если бы лучшая подруга твоей возлюбленной вдруг бросилась тебе на шею и начала тебя целовать? Я… я был застигнут врасплох. Как ты не можешь понять?

Призыв к мужской солидарности возымел действие. Марк все еще смотрел на него с подозрением, но лицо его постепенно разглаживалось.

— Говорю тебе, бабы в большинстве своем стервы. Нике абсолютно безразлично, что Рики ее лучшая подруга. — Янис говорил и говорил. Его не заботило, в каком свете он выставляет Нику.

Сегодня же вечером нужно будет сказать Рики, что он больше не хочет видеть Марка в их доме. Парень стал совершенно невыносимым, что неудивительно, с учетом его прошлого.

Открылась входная дверь. Собаки бросились навстречу Рики с радостным лаем. Сияя, она вошла в кухню и поставила на стол два пакета с продуктами. Бесчувственная по натуре, она ничего не заметила.

— Привет, мое сокровище! — Поцеловав Яниса, повернулась к Марку: — Привет, Марк. Спасибо, что погулял с собаками.

Она переложила продукты из пакетов в холодильник, рассказывая при этом о владелице джек-рассела, которая плакала от радости и выписала в пользу приюта чек на сумму больше тысячи евро. Она не сразу заметила, что Янис и Марк молчат и никак не реагируют на ее рассказ.

— Что-нибудь случилось? — Она с удивлением переводила взгляд с одного на другого.

— Нет, ничего, любимая. — Лицо Яниса озарилось самой сердечной улыбкой. — Я просто задумался. Так ты собираешься ехать на лекцию в Фалькенштайн?

— Разумеется. Поэтому мне нужно поторопиться. — Рики ответила улыбкой на его улыбку, и Янис заключил ее в объятия.

Он бросил на Марка через плечо многозначительный взгляд и сделал ему знак головой, чтобы тот исчез. Марк судорожно сглотнул. К счастью, он не осмелился рассказать своей обожаемой Рики о том, что произошло.

— Мне… мне нужно идти, — пробормотал он и вышел через кухонную дверь в сад.

В зале, где собрались гости из высших эшелонов экономической и политической сферы Германии, витала атмосфера непринужденного ожидания. В первых рядах, как и положено, сидели первые лица города, округа и земли. Позади них располагались представители прессы, откликнувшиеся на приглашение Экономического клуба Переднего Таунуса.

После того как Штефан Тейссен в качестве председателя Экономического клуба открыл вечер краткой приветственной речью, с лекцией, посвященной экологическим, экономическим и политическим последствиям климатических изменений, выступил профессор Дирк Айзенхут. Он приводил цифры, факты и наглядные примеры, а также, время от времени, зачитывал выдержки из своей новой книги, которая сразу по выходе в свет возглавила список бестселлеров. Публика с напряженным вниманием следила за его выступлением и не раз прерывала его бурными аплодисментами. Присоединившись на сцене к Айзенхуту, чтобы выступить в роли ведущего последующей дискуссии, Тейссен немного нервничал. Он испытал облегчение, слушая обстоятельные ответы Айзенхута на заранее оговоренные, благожелательные вопросы, но оно оказалось преждевременным.

— Я благодарю вас и надеюсь… — начал было он, как вдруг в одном из средних рядов поднялся человек. Тейссен не поверил своим глазам. Какого черта здесь делает Теодоракис?

— Я хотел бы задать несколько вопросов, — сказал человек. — Но не лектору, а господину доктору Тейссену.

Гости в первых рядах с любопытством стали оборачиваться назад.

— На этом мы завершаем дискуссию. Всем большое спасибо!

— А почему? Пусть он задаст свои вопросы! — раздался голос из зала.

Тейссен ощутил, как у него на теле выступает холодный пот. В довершение ко всему, Теодоракис сидел в центре зала, и его невозможно было вывести, не привлекая внимания публики.

— В среду, в «Даттенбаххалле», мне, к сожалению, не удалось это сделать, — сказал Теодоракис. — Как вам, вероятно, известно, собрание общественности тогда обернулось трагедией. Несколько человек получили травмы, а один даже погиб. Но, тем не менее, я хочу спросить господина Тейссена, каким образом он получил разрешение на производство строительных работ по созданию парка ветрогенераторов в Таунусе. К вашему сведению, — Теодоракис обратился к публике, — фирма «ВиндПро» собирается создать в районе Эльхальтена парк из десяти чудовищных ветротурбин, причем на почти безветренном участке, что абсолютно лишено всякого смысла. Данное разрешение руководство «ВиндПро» получило ценой взятки сотрудникам министерства охраны окружающей стреды в Висбадене, отравления газом полевых хомяков и фальсификации результатов экспертиз.

Тейссен взглянул мельком на Айзенхута и увидел каменное выражение на его лице.

— В чем дело? — прошипел знаменитый климатолог. — Кто это?

В зале послышался ропот. Все больше голов поворачивалось в сторону Теодоракиса. Тейссен лихорадочно соображал, каким образом можно спасти мероприятие. Может быть, просто прервать его?

— Господин профессор Айзенхут, — обратился Теодоракис на сей раз к лектору, — не говоря уже о том, что все, сказанное вами о климатических изменениях, представляет собой полную бессмыслицу, меня интересует, по какой причине вы и ваш коллега Брайан Фуллер из Университета Уэльса подделали результаты экспертизы для нашего дражайшего господина доктора Тейссена.

У Тейссена еще была слабая надежда на то, что возмущенная публика шумом и свистом не даст Теодоракису возможности говорить, но, к его ужасу, в зале воцарилась мертвая тишина. Журналисты, которые во время лекции почти не делали записей, почуяли скандал и достали блокноты.

— Я располагаю информацией из надежных и компетентных источников, согласно которой результаты экспертизы силы ветра, проводившейся вами и вашим британским коллегой на предмет создания парка ветрогенераторов в Таунусе, были сфальсифицированы. В своих расчетах вы не использовали важные данные. Я уверен, что вам знакомо имя доктора Анники Зоммерфельд. По нашей просьбе — по просьбе правления общественного инициативного комитета «Нет ветрякам в Таунусе» — она сравнила результаты вашей экспертизы с результатами экспертизы, проведенной фирмой «ЕвроВинд» в 2002 году, и обнаружила ряд ошибок.

Тейссен видел, как лицо Дирка Айзенхута на мгновение исказилось.

— Мне ужасно жаль, — прошептал он. — Мы сейчас прекратим это безобразие. Пойдемте.

Однако Айзенхут сидел словно завороженный, вцепившись пальцами в подлокотники кресла, и не предпринимал никаких попыток подняться.

— Я должен поговорить с этим человеком, — сдавленным голосом произнес он, к немалому изумлению Тейссена. — Непременно!

Тем временем Теодоракис, заметив, что все внимание публики приковано к нему, победно улыбался.

— Таким образом, напрашивается вывод, — продолжил он, — вы либо некомпетентны, либо умышленно приукрасили результаты — вероятно, дабы оказать любезность господину Тейссену, поскольку его фирма финансирует ваш новый климатологический институт во Франкфурте. Или по старой дружбе? Или, может быть… за деньги?

Реплики из зала становились все громче. Люди начали вставать с мест. Тейссен впал в отчаяние. Его коллеги по Экономическому клубу уже поняли, что ситуация выходит из-под контроля. Двое из них попытались проложить себе путь через ряды стульев к Теодоракису. Еще один выбежал из зала и вернулся в сопровождении трех сотрудников службы безопасности. Штефан Тейссен был вне себя от ярости. Он явно недооценивал Теодоракиса. Этот мстительный, тщеславный выскочка не остановится ни перед чем.

— Ну, хватит, — сказал он и поднялся с кресла.

Исполнившись решимости остановить наглеца, он спрыгнул со сцены. Но было слишком поздно. Двести человек с нетерпением ждали, что ответит Айзенхут на выдвинутые против него обвинения. Журналисты, почувствовав запах крови, забыли о всякой сдержанности. Они вскакивали с мест, вытаскивали микрофоны и диктофоны и, отталкивая друг друга, пытались пробиться к Теодоракису. Зал то и дело озаряли вспышки фотокамер. Одни кричали, другие старались их урезонить и требовали тишины.

Тейссену было уже безразлично, что о нем могут подумать. Он был готов убить своего противника, когда наконец добрался до него и схватил его за рукав рубашки.

— Я предупреждал тебя! — прошипел он.

Ткань в его пальцах затрещала, пуговица на манжете оторвалась. Теодоракис лишь издевательски усмехнулся.

— Ведите себя спокойнее, — язвительно произнес он. — Завтра ваш портрет будет красоваться во всех газетах.

Эти слова и возмущенные крики привели Тейссена в чувство. Он отпустил рукав, осознав, какую непростительную ошибку совершил, поддавшись на провокацию. В зале наступила тишина. Тейссен увидел, как Айзенхут с бледным лицом взял в руку микрофон.

— Задержите этого человека! — сказал он, и все, как один, повернулись к нему. — Ни в коем случае не дайте ему уйти!

Кольцо сотрудников службы безопасности постепенно сжималось вокруг него. Когда Теодоракис заметил это, самодовольная усмешка сползла с его лица. Все застыли на месте. Никто не хотел пропустить последний и самый увлекательный акт этого спектакля. В тишине особенно громко прозвучали раскаты грома, и тяжелые капли застучали по стеклам окон.

Внезапно Теодоракис бросился мимо Тейссена сквозь толпу, толкая перед собой свою светловолосую спутницу, словно используя ее в качестве щита и одновременно тарана.

— Видите, как мне пытаются заткнуть рот! — В его голосе послышались визгливые нотки.

Сотрудники службы безопасности вопросительно посмотрели на Тейссена, и тот едва заметно покачал головой. Теодоракис, увидев, что его никто не собирается задерживать, покинул зал, на всякий случай пятясь.

— Мы еще увидимся! — крикнул он. — Ибо посеявший ветер, господин доктор Тейссен, пожнет бурю!

Было уже поздно, когда Боденштайн остановил служебный автомобиль на пустой парковочной площадке поместья. Разговор с Пией оставил у него странное чувство. Ему следовало быть готовым к этому. Пия знала его довольно хорошо и к тому же обладала поразительным чутьем в отношении местонахождения людей. Не в последнюю очередь благодаря этому она из просто хорошего сотрудника полиции превратилась в выдающегося. Когда Кирххоф спросила шефа, что с ним происходит, он трусливо уклонился от ответа. При этом заметил, что она на него здорово обиделась. Почему у него не хватило духа рассказать ей о завещании? Рано или поздно Пия и так узнает, кому Людвиг завещал этот луг, если еще не знает. Не умолчал ли он об этом потому, что целый день размышлял, принимать ему предложение Радемахера или нет?

В раздумье Боденштайн прикусил нижнюю губу. Нужно сейчас же, не откладывая, позвонить Пие. Он отыскал мобильник в кармане куртки, которую снял из-за жары.

Зной усугублялся полным штилем. Вокруг фонарей кружили мотыльки. На горизонте вспыхивали зарницы, и глухо рокотал гром, предвещая грозу.

Боденштайн набрал номер Пии, но услышал лишь предложение оставить сообщение. Он попросил ее позвонить в любое время и убрал айфон. Урчавший желудок напомнил о том, что Оливер сегодня еще ничего не ел. Боденштайн вышел из автомобиля. Почему большие кованые ворота двора закрыты? Обычно они всегда бывают открыты. Тихо выругавшись, он нащупал в кармане ключ, открыл ворота и вошел во двор. В доме его родителей, расположенном на другом конце двора, горел свет. Если повезет, ему удастся найти в холодильнике матери какую-нибудь еду. Кроме того, он выяснит, где находится отец. Оливер миновал могучий каштан, преодолел три ступеньки крыльца и с изумлением обнаружил, что входная дверь тоже закрыта. Поскольку звонок отсутствовал, он постучал кулаком в тяжелую дубовую дверь. Спустя несколько секунд дверь приоткрылась, и в узкой щели над цепочкой показалось озабоченное лицо отца.

— А-а, это ты. — Он закрыл дверь и открыл вновь, на сей раз распахнув ее настежь.

— Что это вы забаррикадировались?

Боденштайн-младший вошел в прихожую, в которой пахло паркетным воском. Отец с подозрением выглянул в темный двор и после этого накинул цепочку на крючок, задвинул заржавевший засов и дважды повернул ключ в замке. В полутьме появился силуэт матери. При виде испуга на лице этой всегда бесстрашной женщины Оливер почувствовал сострадание и одновременно с этим негодование. Как мог Людвиг Хиртрайтер возложить на них своим завещанием столь тяжкое бремя ответственности? Он прошел вслед за родителями в кухню. И здесь тоже отец закрыл дверь на засов. Окна были закрыты тяжелыми ставнями, чего никогда не бывало прежде. Вместо потолочной лампы помещение освещали две сонно мерцавших свечи.

— Что случилось? — озабоченно спросил Боденштайн. Висевший в воздухе запах смеси чеснока и шалфея вызвал судорогу в его желудке, но сейчас было не до еды.

— Этот человек был здесь, — нерешительно произнес отец.

— Что за человек?

— Тот самый, что заговорил с Людвигом на парковочной площадке. Он передал мне письмо. Леонора, где оно?

Мать протянула Боденштайну сложенный вдвое лист бумаги. Когда Оливер читал письмо, его пальцы заметно дрожали.

Энно Радемахер решил взять быка за рога. Он предлагал отцу за луг три миллиона евро.

— Ты уверен, что это был тот же самый человек?

— Абсолютно. — Отец уверенно кивнул головой. — Как только я увидел его, сразу узнал. Голос, выговор.

— Выговор?

— Австрийский. Он сказал, что предложение имеет срок, и я должен быстро принять решение, поскольку промедление будет иметь для меня весьма неприятные последствия.

— Он тебе угрожал? — спросил Боденштайн, стараясь сохранять спокойствие.

— Да.

Отец бессильно опустился на скамью, стоявшую возле двери, которая вела в подвал, где хранился картофель. Мать села рядом с ним и взяла его за руку. В сложившейся ситуации Оливер не мог рассказать им об угрозах Радемахера и посоветовать продать луг. Вид родителей, которые, словно испуганные дети, сидели, прижавшись друг к другу и держась за руки, ранил его в самое сердце. В этот момент раздался такой удар грома, что стены дома заходили ходуном.

— Что нам делать, Оливер? — спросила мать. — А что, если этот человек захочет нас убить?

Не находя себе места, Ника бесцельно бродила по дому. По телевизору не было ничего, что могло бы отвлечь ее от тревожных мыслей. Душевный дискомфорт усугубляла удушающая жара. Она вышла на террасу, села на пластмассовый стул и уставилась в непроглядную темноту сада. Спустя некоторое время поднялся легкий ветерок с запахом дождя.

Их с Дирком разделяло меньше пяти километров, а он даже не подозревал об этом. Страстное желание видеть его вылилось в физическую боль, вызвавшую у нее слезы. Ника сцепила зубы. Она больше не могла выносить душевные страдания и постоянный страх. Несколько месяцев скрытной жизни сказались на ней не лучшим образом. Она стала пугливой и испытывала ужасное одиночество. Положение было безвыходным. О возврате к прежней жизни не могло быть и речи, а все другие варианты были сопряжены со смертельной опасностью. Ее пребывание в этом доме неуклонно близилось к концу, поскольку, рано или поздно, Марк расскажет Рики о том, что он видел. А Янис, знавший теперь ее настоящее имя, не оставит ее в покое.

Тьму прорезала молния, и спустя мгновенье по ночному небу прокатилась оглушительная барабанная дробь. Одновременно в коридоре загорелся свет, и собаки выскочили из своих корзин. Ника поднялась со стула и прошла в кухню. Вернувшиеся с лекции Янис и Рики выглядели совершенно счастливыми. Они смеялись, держась за руки.

— Ника! — воскликнула Рики, вся светясь. — Жаль, что тебя не было. Это нужно было видеть! Тейссен едва не лишился чувств, когда Янис встал и при всех сказал ему то, что он думает! — Она прошла мимо нее к холодильнику. — За это нужно выпить!

Ника тут же все поняла. Кровь застыла у нее в жилах. Янис нарушил свое обещание, о чем свидетельствовало виноватое выражение его лица и смущенная улыбка.

Прежде чем она успела что-либо сказать, он вышел из кухни. Рики, как всегда, ничего не заметила. Она достала из шкафа три бокала и принялась открывать бутылку шампанского, продолжая щебетать о триумфальном успехе. Ника протиснулась мимо Рики, вышла из кухни, прошла по коридору и рванула ручку двери туалета. Янис, уже опорожнивший свой мочевой пузырь, испуганно взглянул на нее через плечо. Угрызения совести явственно проступили на его лице.

— Как ты мог сделать это? — набросилась на него Ника. Ей было безразлично, что подумает Рики. — Ты мне кое-что обещал!

— Но я не мог… — начал оправдываться он, но она схватила его за плечо и с неожиданной силой повернула лицом к себе.

Он окропил брюки с ботинками и выругался.

— Ты назвал мое имя, ведь так?

За ее спиной появилась Рики, с бутылкой шампанского в одной руке и сигаретой в другой.

— Что здесь происходит? — спросила она, с недоумением переводя взгляд с одного на другого, в то время как Янис с пунцовым лицом засовывал пенис в брюки.

— Как ты мог сделать это? Ты же мне обещал! — повторила Ника.

— Господи, что ты так волнуешься! — пробурчал Янис, взбешенный тем, что оказался в столь малоприглядной ситуации. — Подумаешь, какая важность!

— Мне хотелось бы знать, о чем идет речь, — вмешалась Рики.

Ника не обращала на нее внимания. Она растерянно смотрела на Яниса. Он хладнокровно выдал ее при первой же удобной возможности, дабы привлечь всеобщее внимание к себе. Ему не было до нее никакого дела.

— Знаешь, кто ты, Янис? — сказала она. — Ты беспринципный, корыстный эгоист и мерзавец! Ты готов на все, лишь бы твое имя попало в газеты. Но ты не представляешь, что наделал!

Янис даже не счел нужным извиниться.

— Ничего страшного не произошло, — высокомерно ответил он.

Горькое осознание того, что ее опять обманули и использовали, потрясло Нику и одновременно отрезвило ее. Слова теперь были лишены всякого смысла. Что случилось, то случилось. Что-либо изменить уже было нельзя. Она повернулась и скрылась в подвале.

Они стояли в свете уличных фонарей. Полицейский автомобиль, мигавший синим проблесковым маячком, находился в нескольких метрах от них. Никто не видел его. Он прицелился и нажал на спусковой крючок. Бах! Попал! Череп разлетелся, словно тыква, брызнули кровь и частицы мозга. В перекрестье прицела оказалась голова второго. На этот раз он прицелился чуть ниже, в грудь. Раздался выстрел. Опять попал! Предсмертный крик заставил его сердце биться чаще. От напряжения он высунул язык. Его глаза бегали взад и вперед. Так, еще один! Марк вытер потные ладони о джинсы и выстрелил. Пули оторвали человеку руку. Из обрубка забила фонтаном кровь.

Янис, ты свинья, подумал Марк. Он отчетливо видел, как тот прижимался к Нике, терся об нее и засунул ей в рот язык. Как будто ему мало Рики. А что он сказал о парке ветрогенераторов? Оказывается, его волнует не охрана природы, а дешевая месть и какой-то всемирный заговор! Жалкий лжец! Марк с трудом сдерживал слезы и стрелял по всему, что попадалось ему на пути. Он превратил экран монитора компьютера в виртуальную кровавую баню.

Обычно игра помогала ему побороть собственную агрессивность, но не сегодня. Юноша был разъярен, в голове его был полный сумбур. Ко всему прочему, головная боль доводила его до умопомрачения. Стоит ли рассказывать Рики о том, что он видел? Возможно, она вышвырнет Яниса, этого лживого подлеца, и тогда он сможет жить у нее. Он любил бы ее всю жизнь и никогда не обманывал бы! Они вместе занимались бы магазином, школой для собак и приютом. В отличие от Яниса, который тайком гонял кошек, Марк любил всех животных, как и Рики.

Нажав клавишу, он закончил игру. Подумать только! Если он скажет Рики правду, все изменится. Янис и она были его единственными друзьями на свете! Однажды с ним уже происходило подобное, а потом его постигло разочарование.

Ты мой единственный друг на свете.Так сказал он Мише, и это была чистая правда. Вновь пережитое им теплое чувство защищенности превратилось в болезненный пузырь, который постепенно разрастался внутри до тех пор, пока не стало трудно дышать. Миша никогда не проявлял нетерпения, всегда находил для него время. Они вместе работали в саду, гуляли, а вечерами, лежа на диване, смотрели телевизор, читали или просто беседовали. В выходные, когда все остальные разъезжались по домам, и только он опять оказывался не нужен своим родителям, Миша готовил ему какао. Тогда он ночевал у Марка, вместо того чтобы спать в одиночестве в комнате на четверых. Родителям он, естественно, об этом не рассказывал, поскольку они не поняли бы, как одиноко ему было в выходные в интернате. И вдруг в один прекрасный день Миша исчез. Однажды Марка с урока вызвали в кабинет директора. Там находились его родители и другие люди, которых он никогда раньше не видел. Он испытал шок, когда ему начали задавать ужасные вопросы. Женщина-психолог просила его показать на кукле, за какие части тела трогал его Миша и что с ним делал. Марк ничего не говорил и ничего не понимал, но чувствовал себя при этом омерзительно.

И только через много месяцев он случайно увидел по телевизору репортаж о «скандале с совращением», как это называла пресса, и узнал из него, что преподаватель доктор Михаэль С., обвинявшийся в развратных действиях в отношении своих подопечных, повесился в тюремной камере за два дня до начала процесса.

В тот день Марк вооружился принадлежавшей отцу клюшкой для гольфа и принялся крушить все, что попадалось ему под руку: зеркало, сигнальное устройство, стекла автомобиля. Еще и сегодня он помнил чувство облегчения, которое испытывал при этом.

С каждым ударом ощущения сдавленности в груди и глухоты в голове становились все менее мучительными, пока не исчезли вовсе. Он лег посреди улицы на спину и устремил взгляд в звездное небо. Вскоре подъехали полицейские и поставили его на ноги.

Долгое время у него все было хорошо, и вот сейчас он вновь испытывал то самое нестерпимое ощущение сдавленности в груди. Он больше не мог его выносить. От него необходимо было избавиться. Каким угодно образом.

Марк принялся биться головой о крышку письменного стола. Снова и снова, пока у него не пошла носом кровь и не покрылся ссадинами лоб. Нужно, чтобы было больно, нужно, чтобы текла кровь!

Профессор Дирк Айзенхут нервно расхаживал взад и вперед по номеру отеля. Собственно, по программе сейчас должен был состояться ужин, который принимающая сторона устраивала для него, но он был слишком возбужден, чтобы вести светскую беседу. Он не обратил внимания ни на бутылку шампанского в ведерке со льдом, ни на поднос с деликатесами.

Неужели он действительно через пять минут узнает, где можно найти Аннику? Раньше ему и в голову не могло прийти, что в 2009 году в Германии человек может исчезнуть без следа. Однако оказалось, что такое возможно. Поначалу он был уверен, что однажды она где-нибудь объявится. Он привел в действие все имевшиеся в его распоряжении рычаги, использовал свои многочисленные связи, подключил к поискам известное детективное агентство и службу безопасности института. Все было напрасно. В начале февраля полицейские выловили в Старом Рейне, в окрестностях Шпейера, ее автомобиль, но какие-либо свидетельства того, что Анника находилась в нем во время его падения в воду, отсутствовали. Это был ее последний след. Что с ней случилось? Что она делала в Шпейере?

Дирк Айзенхут стоял у окна, всматриваясь в темноту парка. За окном бушевала гроза — первая этой весной. Дождь обрушивался с неба, как это было, вероятно, во время всемирного потопа. Могучие деревья гнулись под порывами ураганного ветра, как будто исполняя безумный танец. Имя Анники значилось в списке пропавших людей Федерального ведомства уголовной полиции, но до сих пор никто не сообщил о том, что видел ее. Он был близок к отчаянию.

Стук в дверь заставил его повернуться. Сердце несколько раз подпрыгнуло у него в груди, и тут же последовало разочарование. В номер вошел Штефан Тейссен в сопровождении двух членов правления Экономического клуба. Их костюмы насквозь промокли от дождя.

— Ну что? Вы нашли его?

— Нет, к сожалению. — Тейссен сокрушенно развел руками. — Гроза…

— Черт возьми! — выругался, не сдержавшись, Айзенхут. — Для чего вы держите службу безопасности?

Тейссен и его спутники смущенно переглянулись.

— Нам это очень неприятно, — сказал наконец один из них примирительным тоном. — Но мы не можем понять, каким образом он проник в зал.

— Вероятно, с помощью поддельного журналистского удостоверения, — предположил второй.

После того, как вечер обернулся катастрофой средних масштабов, солидные бизнесмены вели себя в его присутствии, словно нашкодившие дети.

— Не придавайте случившемуся такого значения, этот человек не указывал лично на вас. — Тейссен прилагал все силы, чтобы успокоить его, но Айзенхут не мог скрыть разочарования.

— Мне совершенно безразлично, что он сказал, — сказал Дирк резким тоном. — Это меня ничуть не интересует. Я…

Он замолчал, увидев удивленное выражение на лице Тейссена, и понял, что допустил оплошность. Он прекрасно понимал, насколько серьезны упреки, брошенные им в лицо публично. Они могли стоить Тейссену и его фирме крупных неприятностей и финансовых потерь, поскольку это зрелищное выступление в конце не слишком зрелищного мероприятия было лакомой находкой для прессы.

Он тяжело вздохнул.

— Пожалуйста, простите мне мою бестактность, — сказал он. — У меня несколько перепутались мысли. Этот человек упомянул имя моей сотрудницы, которая бесследно исчезла несколько месяцев назад. Я подумал, может быть, он знает, где она находится.

В номере отеля «Кемпински» установилась тишина — только завывание ветра за окнами и стук капель дождя по стеклам. Штефан Тейссен некоторое время смотрел Айзенхуту в глаза, затем сделал знак своим коллегам, чтобы они покинули номер.

— Анника была для меня не просто сотрудницей, — сказал Айзенхут. Он опустился на стул и закрыл ладонями лицо. — На протяжении двенадцати лет она была моей ассистенткой, единственным человеком, которому я мог полностью доверять. Мы… мы серьезно поссорились, и она исчезла. Затем случилось несчастье с моей женой. С тех пор… я предпринимаю отчаянные попытки разыскать Аннику. — Он поднял голову и взглянул на Тейссена.

— Я понимаю, — сказал тот. — И, возможно, мне удастся помочь вам. Я знаю человека, у которого есть на нее выход.

— В самом деле? — Айзенхут мгновенно оживился, будто по его телу пробежал электрический разряд.

— Да. — Тейссен утвердительно кивнул. — Он работал у нас руководителем проектного отдела, был уволен и теперь хочет отомстить нам, препятствуя созданию парка ветрогенераторов. Его зовут Янис Теодоракис, и мне даже известно, где его можно найти.

Он вынул из кармана куртки свой мобильный телефон и начал набирать номер. Будучи больше не в силах совладать с нетерпением и волнением, Айзенхут опять принялся мерить шагами комнату. Одна лишь мысль о том, что он вновь увидит Аннику, вызвала в его душе настоящее смятение чувств. Тейссен, тихо разговаривая по телефону, подошел к изящному секретеру из орехового дерева и что-то записал на лежавшем сверху листке бумаги.

— Вот имя и адрес его подруги. — Он протянул листок Айзенхуту, и тот был вынужден сдержаться, чтобы не выхватить его у него из руки. — Вроде бы он живет у нее. Надеюсь, это поможет вам в ваших поисках.

— Спасибо. — Айзенхут натянуто улыбнулся и прикоснулся рукой к плечу Тейссена. — Во всяком случае, это шанс. И, пожалуйста, извините меня за мое поведение.

— Все в порядке. Всегда рад быть вам полезным.

Как только за Тейссеном закрылась дверь, Айзенхут выхватил мобильный телефон, выбрал один из внесенных в память номеров и принялся с нетерпением ждать ответа.

— Это я, — коротко сказал он. — Похоже, я нашел ее. Вы должны немедленно приехать сюда.

После этого он подошел к мини-бару, достал небольшую бутылочку виски и за один прием опорожнил ее. Крепкий алкоголь оказал благотворное воздействие на его нервную систему. Он сделал несколько глубоких вдохов и опять подошел к окну — так близко, что от его дыхания запотело стекло.

— Где же ты прячешься, мерзавка? — процедил он сквозь зубы. Она жива, он чувствовал это всем своим существом. Он обязательно найдет ее. И тогда — да поможет ей бог.

Они сидели вокруг натертого до блеска кухонного стола с мрачными лицами и молчали. Гроза миновала, оставив после себя мерно струившиеся с неба потоки воды. Оливер поднялся со стула, открыл окно и сдвинул ставень в сторону. Влажный воздух обдал прохладой его лицо. Пахло дождем и землей. Вода журчала в водосточных трубах и стекала в бочку, стоявшую возле двери кухни.

— Нельзя просто сидеть и ждать, когда этот тип осуществит свою угрозу, — произнесла Мария-Луиза с негодованием. — Я уже много лет и днем, и ночью не разгибаю спины, трудясь в ресторане, и не имею ни малейшего желания лишиться его.

Боденштайн позвонил брату и невестке и сообщил им о наследстве и неприкрытой угрозе Радемахера. Уже в течение полутора часов они обсуждали сложившуюся ситуацию и размышляли о том, как им следует поступить.

— Отец, я никак не могу понять причину твоих колебаний, — сказал молчавший до сих пор Квентин. — Продай этот луг, и у тебя не будет никаких забот.

Оливер скользнул по брату взглядом. Квентин всегда был прагматиком, моральные и нравственные сомнения никогда не мучили его.

— Нельзя, — ответил Генрих фон Боденштайн младшему сыну усталым голосом. — Как я буду смотреть людям в глаза, если сделаю это?

За последние четыре дня он постарел на год. У него ввалились щеки и запали глаза.

— Ах, отец! Мне бы твои заботы! — Квентин с раздражением покачал головой. — Никто, кроме тебя, в этом мире не испытывал бы в данном случае никаких угрызений совести, клянусь тебе.

— Поэтому-то Людвиг и завещал луг мне, а не кому-то другому, — возразил ему отец. — Он знал, что я поступлю именно так, как поступил бы он.

— Честь вам и хвала, — вмешалась Мария-Луиза. — Только я не понимаю, почему мыдолжны страдать из-за вашего упрямства. Нам нужно проголосовать и…

Стук в дверь прервал ее на полуслове. Все застыли, с тревогой глядя друг на друга. Кто это мог быть? Было уже около полуночи.

— Вы что, не закрыли за собой ворота? — испуганно прошептала мать.

— Нет, — признался Квентин. — Мы же не собирались задерживаться надолго.

— Но я же тебя просила…

— Мама, сорок лет ворота стоят открытыми днем и ночью, — нетерпеливо перебил ее сын. — Тебе уже мерещатся привидения!

Поскольку никто не выказывал желания идти открывать дверь, Оливер встал и отодвинул стул назад.

— Будь осторожен! — напутствовала его мать.

Выйдя в коридор, он нажал выключатель наружного освещения, после чего отодвинул засов, снял цепочку и открыл замок. Если великан с конским хвостом набрался смелости, чтобы явиться в столь поздний час, значит, у него были на то основания. Боденштайн резко распахнул дверь и увидел в тусклом свете настенного фонаря вместо могучего мужчины хрупкую женщину. Он весь день думал о ней, и теперь при виде ее у него от счастья гулко забилось сердце.

— Ника! Вот так сюрприз! — воскликнул он, и только тогда заметил ее состояние. Радость тут же уступила место озабоченности. — Что-нибудь случилось?

Она насквозь промокла. Волосы прилипли к голове. Рядом с ней на полу стояла кожаная дорожная сумка.

— Извините, что побеспокоила вас в столь позднее время, — прошептала она. — Я… я… просто не знала, куда мне идти…

Отец Боденштайна вышел в коридор и приблизился к двери.

— Ника! — изумился он и задал тот же вопрос, что и его сын. — Что у вас случилось?

— Мне пришлось срочно уйти от Яниса и Рики, — пояснила Ника нерешительно. — Я добралась сюда из Шнайдхайна, поскольку не знала, куда…

Она замолчала и пожала плечами, едва сдерживая слезы.

Генрих фон Боденштайн помог ей снять мокрую куртку и затем провел ее в кухню. Она дрожала всем телом. Что это было, шок? Своим несчастным видом она привела мать Боденштайна в чувство. Та встала, подвинула ей стул и заботливо сказала:

— Иди сюда, садись. Сейчас я принесу тебе полотенце и пуловер. И что-нибудь, чтобы согреться.

Испытывая облегчение от того, что больше не нужно сидеть без дела и ждать, когда пожалует киллер, она вышла из кухни. Оливер с тревогой смотрел на мертвенно бледную Нику, которая неподвижно сидела на стуле, обхватив себя обеими руками за плечи. В ее глазах отчетливо читались страх и отчаяние. Что случилось? Почему она пришла сюда среди ночи, пешком, через темный лес, в сильную грозу? Он вспомнил, как вчера она разговаривала с ним и весело смеялась. У бедняжки, сидевшей сейчас в кухне его родителей, не было почти ничего общего с той, вчерашней, Никой.

Отец принес одеяло, мать вернулась с полотенцем и бокалом коньяка.

— Так, мальтийский орден нашел новую жертву, — с сарказмом заметил Квентин и хлопнул Оливера по плечу. — Мы поедем. Уверен, ты прекрасно справишься и без нас, братишка.

— Да, ты уж постарайся, — добавила невестка, подмигивая. — С такими деньгами я наконец смогу построить отель.

Мария-Луиза была в своем амплуа. Мало кто мог бы сравниться с ней в практичности и деловитости. Оливер ничего не ответил, только поднял брови. Он дождался, когда брат с невесткой уедут, и сел за стол напротив Ники. Она сидела, вцепившись обеими руками в бокал, и вздрагивала каждый раз, когда из-за порыва ветра резко вздымались занавески и беспокойно колебалось пламя свечей.

— Закрыть окно? — спросил он.

Ника молча покачала головой. Он внимательно всматривался в ее лицо. Ника выглядела юной и беззащитной. Его глубоко тронуло то, что, попав в беду — а это было очевидно, — она пришла к нему и, следовательно, ему доверяла. Поднеся трясущимися руками бокал ко рту, женщина отпила глоток коньяка, и ее лицо на мгновение исказила гримаса. Взгляд ее бесцельно блуждал, ни на чем подолгу не задерживаясь. Состояние шока медленно, но верно проходило.

— Вам лучше? — негромко осведомился Оливер. Она повела глазами и впилась взглядом в его лицо.

Настенные часы в коридоре пробили половину первого.

— Вы не хотите рассказать мне, что случилось? — участливо спросил Боденштайн. Ему очень хотелось сесть рядом с ней, обнять ее и утешить. Пристально глядя на него своими большими глазами, Ника откинула со лба мокрую прядь волос.

— Уже поздно, — еле слышно произнесла она. — Завтра утром вам нужно ехать на работу. Мне очень жаль…

Ее деликатность чрезвычайно ему импонировала.

— Вовсе нет, — поспешил сказать Боденштайн. — Завтра суббота, и у меня масса свободного времени.

Ее лицо озарилось благодарной улыбкой, которая тут же потухла. Бледные щеки слегка порозовели. Она отодвинула бокал в сторону, сложила на груди руки и глубоко вздохнула.

— Меня зовут Анника Зоммерфельд, — произнесла она вполголоса. — В течение двенадцати лет я работала в Немецком климатологическом институте в качестве ассистентки профессора Дирка Айзенхута. Он хочет меня убить.

Берлин, август 2008 года

Она вышла из такси перед Тахелесом, остановилась на краю улицы и огляделась. Было около девяти часов. Она приехала немного раньше времени. Дом искусств, располагавшийся на месте бывшего универмага в здании, построенном в начале XX века, с его кафе, студиями художников и клубом, привлекал, главным образом, иностранных туристов, находивших очарование в царившем здесь художественном и культурном хаосе.

Выбранное Сьераном место встречи было идеальным, поскольку теплыми летними вечерами пространство между северной частью Фридрихштрассе и Ораниенбургерштрассе с его многочисленными барами и ресторанами превращалось в арену сплошного праздника — и к тому же это было последнее место в Берлине, где мог бы появиться Дирк.

Туристы и молодые люди в приподнятом настроении толпились перед Тахелесом. Кто-то толкнул ее. Она подошла к переходу, постояла немного у светофора и, дождавшись зеленого света, в компании изрядно подвыпивших тинейджеров перешла на другую сторону улицы. Из кухонь ресторанов расползались запахи чеснока, картофеля, рыбы и жареного мяса. Воздух был наполнен обрывками музыкальных фраз, взрывами смеха, автомобильными гудками. В этой атмосфере всеобщей радости чувство потерянности, не оставлявшее ее с того самого страшного вечера в Довиле, только усилилось. Ее встреча с Сьераном была поистине судьбоносной. Он открыл ей глаза и пробудил в ее душе сомнение по поводу правильности того, чем она занималась. Но не только это. Она вдруг увидела возможность отомстить Дирку.

— Привет, Анника. — Голос Сьерана вернул ее в реальность. Он поцеловал ее в щеку.

— Привет, Сьеран.

Она так глубоко погрузилась в размышления, что не заметила его. Он сильно изменился: озабоченный, усталый, подавленный, похудевший, осунувшийся. Юношеская улыбка, некогда разглаживавшая первые морщины на лице, исчезла. Так что выглядел он не лучшим образом.

— Куда мы направимся? — спросил он.

— Понятия не имею. Ты наверняка ориентируешься здесь лучше меня, — ответила она. — Но я бы не отказалась от коктейля.

Он удивленно поднял брови.

— Не лучше ли нам выпить красного вина? — На его лице вспыхнула улыбка, погасла и тут же появилась вновь. — Тогда пойдем в бар «Беллини», там можно сидеть на улице.

Он дружески обнял ее за плечи, она приноровилась к его шагу и на короткое время позволила, чтобы прохожие принимали их за влюбленную пару. Дирк никогда не позволял себе на публике ничего подобного. Да и зачем? Он никогда не любил ее. Она с трудом подавила в себе чувство горечи, которое постоянно преследовало ее, и попыталась сосредоточиться на Сьеране. Они отыскали два свободных места. Сьеран заказал пиво для себя и два кайпириньяс, дождался, когда официантка принесет напитки, затем наклонился к ней и начал рассказывать. Анника с недоверчивым выражением слушала его. И чем дольше она слушала, тем больше разрасталась ее ненависть к Дирку Айзенхуту. Она была так увлечена рассказом Сьерана, что не обратила внимания на человека с камерой.

Суббота, 16 мая 2009 года

— Ника ушла! Просто взяла и сбежала, глупая корова!

Ничего не понимая, Янис щурился от яркого солнечного света. Разъяренная Рики стояла возле его кровати и размахивала листом бумаги.

— Что случилось? — сонно пробормотал он.

— Она ушла! Собрала свои шмотки и оставила на кухонном столе вот это! — Рики была вне себя от злости. — Ей прекрасно известно, что Фрауке пропала. Как я теперь одна управлюсь в магазине?

Янису потребовалось несколько секунд, чтобы окончательно проснуться и осознать, что произошло.

— Ну и радуйся, — сказал он.

— Я не могу радоваться! — раздраженно возразила Рики. — Мне теперь одной придется заниматься магазином и хозяйством. Где я так быстро найду им замену? Ты мне хоть чем-нибудь поможешь?

Она выбежала из комнаты. Янис вздохнул и потер глаза. Вчера вечером ему стоило большого труда успокоить Рики. После устроенной Никой сцены она прониклась подозрением и пожелала узнать, что он обещал ее подруге. Ему удалось сочинить экспромтом историю, которая ее более или менее удовлетворила. Однако дело приняло угрожающий оборот, и не в последнюю очередь благодаря Марку…

Янис поднял лист бумаги, брошенный Рики на пол рядом с его кроватью, и прочитал:

Дорогая Рики, к сожалению, я вынуждена уехать. Спасибо тебе за помощь и кров. Возможно, впоследствии я все тебе объясню. Береги себя. Ника.

Он сбросил одеяло, поднялся с кровати и пошел, как был, в майке и трусах, к почтовому ящику за газетой, в надежде найти там сообщение о вчерашнем вечере. Пройдя в кухню и положив газету на стол, налил себе кофе и сел на стул. Дверь террасы была распахнута. Рики кормила в саду животных. Собаки сидели на террасе и внимательно наблюдали за ней. Янис быстро пролистал местные новости.

Он прекрасно понимал, что Ника уехала из-за него. Она просила не называть ее имени, а он все-таки назвал его, поскольку не придал этой просьбе особого значения. Однако, по всей видимости, у нее были основания для опасений. Янис заметил, как у знаменитого климатолога окаменело лицо при упоминании Анники Зоммерфельд .Тейссен же, напротив, совершенно потерял над собой контроль и вел себя в присутствии двухсот человек и представителей прессы подобно обезьяне.

Янис ухмыльнулся. Перевернув очередную страницу, он с радостью увидел фотографию, на которой были изображены Айзенхут, Тейссен и два члена Экономического клуба. Он принялся жадно читать статью, но очень скоро испытал разочарование, которое с каждой строчкой только усиливалось. Автор ни единым словом не упомянул о его выступлении и истерике Тейссена. Проклятье! Может быть, эти писаки были подкуплены Тейссеном и компанией из Экономического клуба? Раз пресса проигнорировала его демарш, значит, все старания пошли насмарку!

В кухню вошла Рики.

— «Ди Таунусцайтунг» ни слова не написала обо мне, — пожаловался он ей. — Это черт знает что! Я позвоню в редакцию и поинтересуюсь, не Тейссен ли запретил им делать это!

— Ты не представляешь, насколько мне это безразлично, — резко ответила Рики. — Фрауке разыскивает полиция, а теперь еще и Ника исчезла! Я не знаю, что мне делать, а у тебя на уме только твоя дурацкая месть. — Она с грохотом швырнула миску в посудомоечную машину. — Ты поможешь мне сегодня в магазине? Иначе его не стоит и открывать.

— Ну, так и не открывай, — пробормотал Янис и встал из-за стола.

Ее проблемы ничуть его не интересовали. Может быть, во «Франкфуртер рундшау» или «Франкфуртер альгемайне цайтунг» есть сообщение о нем? По субботам киоск на Висбаденерштрассе открывался в девять — стало быть, через полтора часа. Кроме того, он надеялся узнать, куда делась Ника. Нужно было обязательно разыскать ее, чтобы уговорить вернуться и помочь ему. Как выяснилось вчера, она была его самым грозным оружием в борьбе против Тейссена. В следующий раз он не будет полагаться на коррумпированную прессу.

Прежде чем идти за газетами, Янис выложит в Интернете сфальсифицированные результаты экспертиз, сопроводив их именем Ники. Он знал, каким образом из аферы Тейссена и Айзенхута можно раздуть скандал, который со скоростью степного пожара распространится в среде климатологических скептиков по всему миру.

Они проговорили всю ночь напролет. Ее история поразила его своей невероятностью и неправдоподобностью. Он поверил ей только после того, как она представила убедительные доказательства того, что все это правда. Теперь Боденштайн ломал голову над тем, как помочь ей, и может ли он помочь ей вообще. В ее распоряжении имелись документы, из-за которых лишились жизни уже три человека. А вдруг станет известно, что он, начальник К-2 в Хофхайме, прячет ее в своем доме? Дело было явно не его уровня. Речь шла отнюдь не о коррупции или мошенничестве в маленьком городке, все было гораздо серьезнее. Но Анника ни в чем не виновата. Она оказалась между двух огней, и ее жизни угрожала смертельная опасность, пока эти документы находились у нее.

— Ты можешь отдать бумаги Айзенхуту, — нарушил молчание Боденштайн. — Тогда ему будет больше незачем преследовать тебя.

— К сожалению, так просто не получится. Сьеран положил их на хранение в ячейку одного швейцарского банка. Хотя у меня есть ключ и свидетельство, я не смогу добраться до Швейцарии.

— Почему?

— Спешно покидая Берлин, я оставила там паспорт, удостоверение личности и все остальное. — Она вздохнула. — Иногда все это представляется мне безумным кошмаром. Во что превратилась моя жизнь!

Ее отчаяние вызвало у Боденштайна приступ жалости.

— В последнее время я все чаще и чаще задумывалась, не обратиться ли мне в полицию, — продолжала она. — Просто прийти и рассказать всю правду. Они должны мне поверить!

«Да, — заговорил в Боденштайне полицейский, — обратись! Ты ни в чем не виновна. Правда обязательно выяснится». Однако он без колебаний отмел в сторону все соображения, из-за которых много лет назад бросил учебу на юридическом факультете, чтобы пойти на службу в полицию.

— Боюсь, что ты ошибаешься, — сухо произнес он. — Если Айзенхут действительно имеет хорошие связи в министерстве внутренних дел и если к убийству этого журналиста причастны его знакомые, один лишь факт обладания этими документами послужит для них мотивом твоего устранения. Если ты обратишься в полицию, у тебя не будет ни единого шанса.

Они сидели за столом в маленькой кухне кучерского домика. Доверие, установившееся между ними ночью, при свете утренней зари уступило место смущению. Анника выглядела совершенно обессиленной. Но страх исчез из ее глаз, и время от времени на ее лице появлялась несмелая улыбка.

— Ты советуешь мне скрываться и дальше? — спросила она.

— По крайней мере, в ближайшее время, — ответил Оливер.

Вчера ночью он предложил ей перебраться из квартиры родителей к нему. К счастью, Анника не истолковала это предложение превратно и не нашла в нем ничего предосудительного, а сразу согласилась и последовала за ним через двор к стоявшему в небольшом отдалении кучерскому домику. Из его окна был хорошо виден передний двор. Один из конюхов вел двух лошадей на огороженный выгон, и их копыта цокали по асфальту, еще не высохшему после грозы. Небо сияло голубизной и сулило прекрасный день.

— Как же мне быть? — Анника тяжело вздохнула. — Я не могу впутывать тебя в это дело.

— Уже впутала, рассказав мне об этом. Я попробую помочь тебе.

Они смотрели друг на друга. Доктор Анника Зоммерфельд. Так звали ее в действительности. Она была не уборщицей и не продавщицей, а известной ученой, которая столкнулась с серьезными трудностями. Не было ли ошибкой то, что он принял на веру ее фантастическую историю? И чем он мог ей помочь? Не затуманила ли симпатия к ней его трезвый, объективный взгляд на вещи? А что, если она просто хорошая актриса и хочет использовать его в своих целях? Но разве можно сыграть этот страх, это отчаяние?

— Сейчас я спрашиваю себя, как можно было быть такой наивной, — сказала Анника. — Всю свою жизнь я не мыслила для себя другого занятия, кроме науки. Дирк предоставил мне эту замечательную возможность. Никогда не поверила бы, что он способен на такое…

— Ты доверяла ему, — сказал Боденштайн. — И любила его.

— Да, что правда, то правда. — В ее голосе вдруг прозвучала горечь. — Я все эти годы работала, а он присваивал результаты моего труда. Его новая книга… это, по сути дела, моя доцентура.

Анника бросила на него взгляд, исполненный такой душевной муки, что ему стало страшно.

— У меня больше нет будущего, — сказала она подавленно. — Он украл у меня все. Мое имя полностью скомпрометировано. Собственно говоря, мне безразлично, что сейчас происходит.

— Ты не должна говорить так. — Оливер крепко сжал ее руку. — Выход всегда есть. И мы должны найти его.

— Нет, ты ничего не должен. Это моя проблема. Мне не нужно было вчера приходить сюда.

За всю ночь она ни разу не заплакала, но сейчас на глаза ее навернулись слезы.

— Я совершила ошибку, — прошептала Анника. — Катастрофическую ошибку. И теперь должна за нее расплачиваться.

Она опустила голову и начала всхлипывать. Боденштайн смотрел на нее. Его захлестнула волна нежности, заставившая быстрее биться сердце. Сам не понимая, что его подвигло на это, он отважился на отчаянный шаг и ступил, подобно канатоходцу, на тонкую, хрупкую проволоку, называемую доверием, без всякой страховки.

— Ты не одна, Анника. Я помогу тебе.

Впервые в своей жизни Оливер решился на безумство. Он был влюблен.

Янис едва дождался, когда разъяренная Рики покинет дом, после того, как она еще некоторое время поносила его, назвав напоследок отъявленным эгоистом, и, быстро одевшись, вывел из гаража велосипед. До киоска он решил проехать через лес к поместью графа фон Боденштайна, поскольку вспомнил, что видел Нику вместе с сыном Генриха, полицейским, у супермаркета. Наверняка у него она и нашла пристанище.

Каким-то образом ее нужно было убедить вернуться. По меньшей мере, на несколько дней. Он попросит у нее прощения, в случае необходимости признает свою ошибку и покается — это действует на женщин безотказно.

Янис был настолько занят своими мыслями, что не заметил белый трейлер, припаркованный через два дома у тротуара, который двинулся, как только он появился на улице. Воздух был прохладен и чист. Гроза унесла с собой удушающий зной. Лучшую погоду для небольшой поездки на велосипеде и последующей прогулки с Никой трудно было представить. Если в газетах ничего нет, ей не за что на него злиться. Похоже, у нее самая настоящая мания преследования.

Янис оседлал велосипед, нажал на педали и покатил вверх по улице, обсаженной цветами, быстро набрав скорость. Из-за встречного ветра у него начали слезиться глаза. Боковым зрением он увидел, что сзади к нему вплотную приблизился автомобиль. Дорога была достаточно широкой — почему этот глупец не обгонял его?

Янис обернулся и пришел в ужас, увидев, что бампер трейлера едва не касается его ноги. Неожиданно он ощутил сильный удар. Рефлекторно повернув руль вправо, налетел передним колесом на бордюр и на полном ходу вылетел из седла. Очки отлетели в сторону. Вначале он ударился об асфальт правым плечом, затем головой. Из глаз посыпались искры. Его ладони и локти были ободраны. Руль больно уткнулся в бедро. Отвалившееся колесо покатилось назад, под горку, и нырнуло под припаркованный у обочины автомобиль.

Трейлер остановился, сдал немного назад и потом двинулся прямо на него! Проклятье, неужели этот идиот не видит, что он здесь лежит? Янис отчаянно пытался отползти с проезжей части. Его охватила паника, он хотел позвать на помощь, но не мог выкрикнуть ни слова, словно лишился дара речи. Не веря своим глазам, он смотрел, как заднее колесо трейлера переезжает его ногу. Раздался страшный хруст, но он не ощутил боли. Всем его существом безраздельно владел ужас.

Вдруг перед его глазами появились две пары ног в брюках и черных сверкающих туфлях.

— На помощь! — простонал он, плохо осознавая происходящее. — Помогите мне!

Однако, вместо того чтобы оказать ему помощь, один из подошедших к нему мужчин схватил его за горло рукой в перчатке и сильно прижал голову к влажному асфальту. Без очков Янис различал лишь расплывчатые очертания лица в темных очках.

— Где находится Анника Зоммерфельд? — прорычал мужчина. — Отвечай! Или, может быть, тебе переехать и вторую ногу?

— Я… я… я не знаю, — прохрипел Янис. Ему казалось, что у него вот-вот выскочат из головы глаза. Это был вовсе не несчастный случай! Ника не преувеличивала — эти люди охотятся на нее. — Отпустите… отпустите меня, мне нечем дышать!

Рука в перчатке еще сильнее сжала его горло. Без всякого предупреждения на его лицо обрушился кулак. Во второй раз за три дня его носовая перегородка была сломана. Из разбитого носа хлынула кровь. Яниса охватил животный страх, какого он еще никогда не испытывал. Эти типы хладнокровно, средь бела дня, переехали его и, судя по всему, не спешили убираться восвояси.

— Твой ответ нас не устраивает. Итак, где она?

— Я… я… не знаю, — жалобно проскулил он. — Пожалуйста, не трогайте меня.

Второй удар пришелся по зубам, часть из которых оказалась выбита. Поскольку он лежал, совершенно беспомощный, под сокрушительными ударами, страх вытеснил из его сознания все здравые мысли.

— Горячий привет от профессора Айзенхута. Мы еще увидимся, — прошипел мужчина и нанес ему на прощание удар ногой по ребрам, прежде чем исчезнуть из его поля зрения.

Хлопнула дверца, и трейлер-призрак исчез. Янис с трудом повернулся на бок, схватился руками за горло и, давясь, закашлялся. Где очки? Мобильный телефон? Он перевернулся на живот и пополз вперед. Послышался шум автомобильного двигателя. Янис с ужасом увидел бампер и из последних сил откатился в сторону.

Пия беспокойно мерила шагами парковочную площадку перед зданием управления уголовной полиции Хофхайма, прижимая к уху трубку мобильного телефона. Звонок от доктора Николя Энгель полчаса назад безнадежно испортил ей утро.

Она уже вымыла голову и выловила ужасающее количество прядей волос из сита сливного отверстия ванны, когда в ванную вошел Кристоф с ее мобильным в руке. Все еще находившаяся под сильным впечатлением от страшной перспективы облысения, Пия приняла на себя мощный залп бортовых орудий Энгель, крайне раздраженной неэффективностью работы Боденштайна. Можно подумать, она несет ответственность за то, что ее шеф отключил свой проклятый мобильник, чтобы его не беспокоили! Это окончательно вывело Пию из равновесия.

Боденштайн все еще был недоступен. Вчера вечером он наговорил ей на голосовую почту сообщение с просьбой срочно позвонить ему в любое время, а когда она позвонила, ответа не было. Что с ним могло случиться? Даже в период депрессии, вызванной неверностью Козимы, он не позволял себе ничего подобного.

У Пии возникло ощущение, будто она стоит одна в широком длинном коридоре. Вчера после вечернего совещания сотрудники К-2 моментально разбежались по домам. Она же поехала в «ВиндПро». Ей не давало покоя воспоминание Боденштайна по поводу того, что несколько дней назад он видел там мужчину с конским хвостом.

На парковочной площадке Пия перехватила отправлявшегося на уик-энд начальника отдела кадров, который с готовностью ответил на ее вопросы. Боденштайн был прав. Подходивший под описание человек был известен в «ВиндПро». Звали его Ральф Глокнер, и был он отнюдь не киллером, а руководителем строительных работ по созданию парка ветрогенераторов в Таунусе. Проживал он в отеле «У золотого льва», расположенном в районе Мюнстер города Келькхайм. Пия тут же помчалась туда, но оказалось, что Глокнер двумя часами ранее уехал и должен был вернуться только в понедельник вечером. Тем не менее владелец отеля сообщил ей чрезвычайно интересную информацию. Во вторник Глокнер ужинал с одним мужчиной в отеле ресторана. Около половины девятого они уехали в автомобиле Глокнера и вернулись только в начале первого ночи. Описание второго мужчины было весьма приблизительным, но владелец отеля вспомнил, что за время ужина спутник Глокнера, по крайней мере, три раза выходил курить на улицу. Энно Радемахер дымил как паровоз. Не он ли уехал вместе с Глокнером из отеля в ночь убийства?

Как ей хотелось поговорить с Боденштайном! Может, попытаться разузнать через Тейссена номер мобильного телефона Глокнера или же разумнее объявить его в розыск, чтобы не спугнуть раньше времени? И о местонахождении Фрауке Хиртрайтер по-прежнему ничего не было известно… Позвонив в криминалистическую лабораторию, Пия выяснила, что Людвиг Хиртрайтер действительно был застрелен из ружья, найденного ею и Крёгером в квартире Фрауке.

Кроме того, алиби Теодоракиса на ночь вторника оказалось несостоятельным, и он вернулся в разряд подозреваемых. Да, Янис ездил к своим родителям, но приехал к ним на два часа позже, нежели утверждал.

Пия подверглась двадцатиминутному натиску со стороны адвоката Грегора Хиртрайтера, убеждавшего ее в том, что доказательств вины его клиента недостаточно для того, чтобы держать его под арестом.

Поток ее мыслей прервала Энгель, появившаяся в сопровождении трех типов в костюмах и в убийственно плохом настроении.

— Где Боденштайн? — бросила она ей, даже не поздоровавшись.

Пия уже хотела было ответить ей в том же духе, что она не нянька своему шефу, но в последний момент сдержалась. В ту самую минуту, когда она размышляла, не послать ли полицейских в имение его родителей, на парковочную площадку въехал служебный автомобиль Боденштайна. Пия тут же направилась к нему.

— Где ты пропадаешь? — спросила она, едва он успел открыть дверцу. Ей было хорошо известно, как он не любит, когда на него набрасываются таким вот образом, но сегодня ее это ничуть не заботило. — Почему твой мобильник выключен?

— Доброе утро, — сказал в ответ Оливер, с трудом вылезая из тесного «Опеля». — Аккумулятор окончательно сел. А что случилось?

Он выглядел так, будто за всю ночь не сомкнул глаз. У Пии отпала всякая нужда спрашивать во второй раз о причине его странного поведения. То, что он вчера трусливо ушел от ее прямого вопроса, глубоко оскорбило ее, и она не желала больше терпеть подобное. Если он вдруг перестал доверять ей, значит, им не следует дальше работать вместе.

— Да тут творится черт знает что! У Энгель в кабинете сидят три типа, которые хотят с тобой поговорить.

— В самом деле? О чем?

— Откуда мне знать? Но на твоем месте я бы больше не тянула время.

Они вместе вошли в здание. По дороге на второй этаж Пия стала рассказывать ему последние новости, но очень скоро заметила, что коллега ее не слушает.

— Оливер! — Пия остановилась посреди лестницы и схватила его за руку. — Мы нашли орудие убийства! Радемахер кое-что от нас утаил! Алиби Теодоракиса развалилось! У нас работы по горло, а ты меня даже не слушаешь! Что я должна делать?

Боденштайн повернулся к ней. Лицо его застыло, словно окаменело, но выражение глаз он не мог контролировать столь же успешно, как мимику. Они отражали смесь озабоченности, возбуждения и душевных страданий, чего прежде Пия в них никогда не замечала. Она испуганно отпустила его руку.

— Мне очень жаль, Пия. В самом деле. — Он глубоко вздохнул и провел рукой по волосам. — Я тебе все объясню. Это…

Дверь кабинета доктора Николя Энгель распахнулась, и в коридор вышла советник уголовной полиции. Ее лицо не предвещало ничего хорошего.

— Послушай-ка, тебе что, трудно позвонить? — с яростью накинулась она на Боденштайна. — Я сижу здесь уже битый час с этими…

Только сейчас она заметила Пию, стоявшую двумя ступеньками ниже Боденштайна, и, запнувшись на полуслове, резко повернулась и скрылась в кабинете. Боденштайн последовал за ней. Дверь захлопнулась за ним с громким стуком, который отдался гулким эхом в пустынном по случаю субботы коридоре.

Обычно они обращались друг к другу на «вы», но Пия, единственная во всем комиссариате, знала, что эта ритуальная вежливость не более чем театр. Боденштайн и Энгель в молодости некоторое время состояли в близких отношениях, пока на горизонте не появилась Козима, которой Энгель, недолго думая, уступила жениха, после чего сама в течение года вышла замуж. Кроме того, Пия имела подозрение, что прошедшей зимой, вскоре после того, как рухнул брак Боденштайна, они провели вместе, по меньшей мере, одну ночь. Никаких доказательств этому не существовало, и Боденштайн скорее откусил бы собственный язык, чем рассказал бы об этом Пии, но с того дня тон общения между ним и Энгель изменился.

Пия преодолела последние три ступеньки и направилась по коридору налево, к кабинетам К-2, в недоумении покачивая головой. Еще несколько дней назад она считала, что довольно хорошо знает своего шефа. Теперь же она отнюдь не была уверена в этом.

Боль пульсировала позади глаз — вполне терпимая, но словно служившая постоянным напоминанием о том, что мир далек от гармонии. Его переполняла ненависть к Нике. Она все испортила, все, все, все! С ее появлением все изменилось. Она соблазнила Яниса, несмотря на то, что Рики ее лучшая подруга. Это уже было слишком. Она только на вид скромная и невинная, а в действительности совсем другая. А Янис оказался слабаком. Этот лжец все время использовал его. Марк ненавидел его точно так же, как и Нику.

Он рассматривал свое отражение в зеркале ванной. От левого виска к скуле тянулся кровоподтек. Рваная рана над бровью покрылась коростой. Марк расцарапал ее ногтями, чтобы снова пошла кровь. После того, как заструился тоненький ручеек, боль утихла.

Сегодня нужно непременно прояснить ситуацию и рассказать Рики о том, что он вчера видел и слышал. Это его дружеский долг. Иначе он станет сообщником. Рики должна знать, что за грязные свиньи эти Ника и Янис. Вероятно, Янис уже давно трахал эту шлюху. Наверняка. А если и нет, то скоро начал бы — она ему явно нравилась. А Рики еще так унижалась перед этим подлецом…

Вспомнив ту отвратительную сцену, Марк поморщился. Ему никак не удавалось избавиться от этого воспоминания. Что было еще хуже, он не мог противостоять искушению еще раз испытать те самые ощущения, и порой не знал, кого ненавидит больше — Нику, Яниса или себя. От мыслей и переживаний у него раскалывалась голова. Он не хотел думать о теле Рики, ее красном бюстгальтере, ее искаженном вожделением лице, какое у нее было в тот момент, когда Янис совокуплялся с ней на террасе.

Все должно быть опять как прежде! Красиво, по-товарищески и невинно. Он хотел всего лишь быть их другом, а вместо этого его неотступно преследовали эти грязные, гнусные, мерзкие мысли! Единственным, что могло на время отогнать их, были боль и кровь. Острая боль и красная кровь.

Марк нашел в ящике шкафа под раковиной бритвенное лезвие, которым его сестра брила ноги. С его помощью он мог увеличить рану, чтобы вызвать боль, напоминавшую ему о Мише. Ему всегда было нестерпимо больно, и в большинстве случаев он плакал, но Миша утешал его и гладил, а потом готовил ему какао. Это было замечательно, и он быстро забывал о боли.

Стук в дверь заставил Марка испуганно вздрогнуть. Он зажал лезвие в кулаке. В ванную вошла мать.

— Боже мой, Марк! Что случилось? — ошеломленно спросила она, увидев на его лице кровь.

— Я поскользнулся, принимая душ, ничего страшного. — С каждым разом ложь давалась ему все легче. — Мне просто не удалось найти пластырь.

— Садись сюда. — Мать опустила крышку унитаза. Марк подчинился. Она принялась рыться в шкафу с зеркалом, пока не нашла то, что искала.

— У тебя опять болит голова? — Она внимательно посмотрела на него и прислонила ладонь к его щеке. Марк непроизвольно отвернул голову в сторону.

— Немножко.

— Нужно сходить к врачу, — сказала мать.

Она наклонилась над ним и стала заклеивать пластырем рану, сосредоточенно высунув язык. Он видел прямо перед собой ее шею, синие сонные артерии, пульсирующие под белой кожей. Было бы достаточно одного глубокого пореза. Кровь брызнула бы фонтаном на белую кафельную плитку, на пол, на его руки. Мысль была заманчивой. Волнующей. Успокаивающей.

Мать выпрямилась и окинула критическим взглядом свою работу. Марк неотрывно смотрел на ее шею, словно вампир, и, постепенно переместив в кулаке лезвие, зажал его между большим и указательным пальцами.

— Ложись в постель, — сочувственно посоветовала мать. — Ты мог получить сотрясение мозга. Может быть, тебя следует прямо сейчас отвезти в больницу.

Не ответив, он поднялся с крышки унитаза. У него пересохло во рту. Он вздохнул. Это можно было очень легко сделать.

— Мама!

Она обернулась, стоя в дверях, и вопросительно посмотрела на него. Внизу хлопнула дверь, послышались голоса. Вернулась с пробежки сестра. Марк выдавил из себя улыбку и судорожно сглотнул.

— Спасибо, мама, — сказал он.

Он с трудом открыл глаза и увидел расплывчатые очертания, в которых не сразу распознал влажный черный собачий нос. Откуда-то издали до его слуха доносились голоса и звук сирены. Что случилось? Где он находится?

— Не двигайтесь! — раздался истеричный женский голос. — «Скорая помощь» уже здесь!

«Скорая помощь»? Зачем? Янис попытался поднять голову и застонал. Над ним склонился мужчина. Его лицо казалось далеким и в то же время угрожающе большим.

— Вы меня слышите? Можете говорить?

Я слышу, подумал Янис, значит, я жив.

— Вы чувствуете боль?

Нет. Да. Не знаю.

Он повел глазами и увидел женщину с бордер-колли на поводке, которая ожесточенно чесала ухо. Правда, женщина почему-то стояла на голове. Его рот был наполнен теплой жидкостью. Он попытался проглотить ее, но у него ничего не получилось.

— Как вас зовут? Вы можете назвать свое имя?

Вокруг него сновали люди в белых халатах и красных жилетах. Он почувствовал прикосновение к своему телу чужих рук, и это было ему неприятно. Ему хотелось сбросить их с себя, но они были неумолимы.

— Очки, — пробормотал Янис. Без них он был слеп как крот.

Он хотел попросить мужчину поискать очки, но в этот момент его тело пронзила такая боль, что он едва не потерял сознание. Теплая жидкость потекла из уголка его рта по щеке. Что делают эти идиоты? Почему они никак не оставят его в покое?

На несколько мгновений он ощутил себя невесомым и увидел над собой голубое небо, по которому деловито плыли маленькие белые облака. Громко щебетали птицы. Чудесный день для небольшой поездки на велосипеде и последующей прогулки с Никой.

Ника, Ника… Ведь с ней что-то произошло, но что? Он не мог вспомнить. Почему он лежит здесь, на улице? Янис почувствовал болезненный укол в сгибе локтя и услышал металлический скрежет, происхождение которого ускользало от его понимания. Какие-то щелчки. Какие-то толчки и перемещения. Голубое небо исчезло, и вместо него он увидел белый потолок.

Он провел языком по пересохшим губам. Странное ощущение. Как будто… что за дерьмо? Что-то случилось с зубами. Они отсутствовали! У него больше не было зубов!

На него обрушились воспоминания, а вместе с ними подкрался всепоглощающий страх. Трейлер, падение с велосипеда, люди в темных очках! Они просто сбили его и переехали ему ногу! И теперь он лежит в машине «Скорой помощи»! Янис в ужасе судорожно глотнул воздух и закашлялся.

— Спокойно, — сказал кто-то, и он почувствовал, как ему в нос сунули трубку. Проклятье, больно! Могли бы быть и чуть аккуратнее!

— Нужно позвонить в полицию! — едва слышно прошепелявил он. — За этим стоит Тейссен! Они хотели меня убить!

Когда Боденштайн вошел в кабинет советника уголовной полиции доктора Николя Энгель, двое из находившихся там господ повернули головы в его сторону, третий же со стоическим выражением лица продолжал смотреть в окно.

— Доброе утро, Хейко. Давно не виделись, — произнес Боденштайн, прежде чем его начальница успела что-либо сказать. — Фрау доктор Энгель. Господа.

Человек в коричневой «тройке» не разделил радость встречи, проявленную Боденштайном, и не удостоил его ни улыбкой, ни рукопожатием. Он откинулся на спинку стула и устремил на него пренебрежительный взгляд. Боденштайн тоже смотрел на него серьезно, без улыбки. С Хейко Шторхом они вместе учились в высшей полицейской школе в течение трех лет, но друзьями так и не стали. То время, что они не виделись, не прошло для Шторха бесследно. Раньше он был невысоким и мускулистым, теперь же мускулы превратились в жир, а волосы, обрамлявшие толстое красное лицо, поседели и сделались белоснежными. Костюм совершенно не шел ему и к тому же был слишком тесен.

— Господин фон Боденштайн. — В отличие от всего остального, его заносчивый тон и гнусавый голос совсем не изменились. Еще в годы учебы частица «фон» перед фамилией Боденштайна вызывала у него раздражение. — Мой коллега Херродер.

— А это профессор Дирк Айзенхут, — представила доктор Энгель третьего посетителя, который тут же повернулся к нему.

У Боденштайна мгновенно участилось сердцебиение. Он никак не рассчитывал так скоро встретиться с человеком, о котором впервые услышал лишь прошедшей ночью.

Айзенхут был таким же крупным, как и он сам. Около пятидесяти пяти. Серьезное, резко очерченное лицо, впалые щеки, глубоко посаженные синие глаза, внимательно изучавшие Боденштайна. Так выглядел человек, которого Анника когда-то любила и от которого теперь была вынуждена скрываться.

— У нас срочное дело. — Шторх откашлялся. — Мы разыскиваем женщину, которая, по нашим сведениям, входит в состав общественного инициативного комитета. Насколько нам известно, вы и ваши люди проводите расследование в отношении некоторых членов этого комитета. Ее зовут Анника Зоммерфельд.

— Так. — Боденштайн постарался не выдать своего удивления и сохранить невозмутимое выражение лица. Мысли путались у него в голове. Как такое возможно? Как случилось, что два высокопоставленных сотрудника Федерального ведомства уголовной полиции именно здесь и сейчас интересуются Анникой? Хейко Шторх возглавлял отдел конституционной безопасности, который обычно занимается расследованиями и розыском на международном уровне. Единственное объяснение состояло в том, что после того, как Теодоракис вчера вечером после лекции упомянул имя Анники, профессор Айзенхут привел в действие свои связи — действительно, весьма солидные. Во всяком случае, присутствие здесь этих трех господ служило доказательством того, что Анника сказала ему правду.

— Господин главный комиссар, — нетерпеливо произнесла доктор Энгель.

— Я просто перебирал в памяти имена, известные мне в связи с делами Гроссмана и Хиртрайтера, — нашелся Боденштайн. — Имя Аннета Зоммерфельд мне ни о чем не говорит.

— Анника. Анника Зоммерфельд, — поправил его Шторх. — Она одна из ведущих климатологов Германии и еще недавно работала в Немецком институте климатологии в качестве ассистентки господина профессора Айзенхута.

Его коллега, до сих пор сидевший с безучастным видом, положил на стол портфель, открыл замок, вытащил конверт и небрежным движением подвинул его в сторону Боденштайна.

— Что это?

— Ее фотографии, — лаконично ответил Херродер.

Это был стройный загорелый мужчина. Заостренное лицо, выдающийся подбородок, черные, словно кнопки, глаза и агрессивное выражение придавали ему сходство с доберманом.

— Взгляните на них. Может быть, она известна вам под другим именем.

Оливер взял конверт, достал фотографии и просмотрел их. Анника. Анника с мобильным телефоном у уха. В компании рыжеволосого мужчины. Анника и рыжеволосый мужчина в автомобиле. На тротуаре оживленной улицы какого-то крупного города. За стойкой бара. На фотографиях она выглядела моложе, ее лицо было полнее, чем сейчас. Последние месяцы явно не пошли ей на пользу.

— По какому поводу она разыскивается? — осведомился Боденштайн. Четыре пары глаз воззрились на него, но, благодаря его железной выдержке, они видели лишь неподвижное лицо. И то, что у него участился пульс и повлажнели от холодного пота ладони, тоже осталось для них тайной.

— Мы подозреваем госпожу Зоммерфельд в убийстве человека, изображенного вместе с ней на фотографиях. Его зовут Сьеран О’Салливан. Он был свободным журналистом и писал на экономические темы для английских и американских газет.

Боденштайн подумал, что ослышался. Анника убила О’Салливана? По какой причине?

— Кроме того, она может быть причастна к убийству сообщника О’Салливана в Швейцарии.

Боже милостивый! Боденштайну стоило больших усилий скрыть охватившее его волнение.

— Почему вы следили за этой женщиной? — Он с видимым безразличием положил фотографии обратно на стол. Такого вопроса Шторх и Доберман явно не ожидали.

— Наблюдение велось не за госпожой Зоммерфельд, а за О’Салливаном. И вели его не мы, а сотрудники отдела конституционной безопасности. Но случилось так, что вначале мы вышли на нее, — ответил Шторх. — О’Салливан принадлежал к международной группе климатологических скептиков. Тщательно отслеживались его контакты с госпожой Зоммерфельд, сотрудницей Немецкого климатологического института, тесно связанного с федеральным правительством и ООН.

Слова Шторха звучали убедительно. Почему Анника скрыла от него, что ее подозревают в убийстве двух человек? Она рассказала ему совершенно другую историю!

— О’Салливан написал множество статей, в которых подвергалась острой критике климатологическая политика федерального правительства, пользующегося консультационными услугами Немецкого климатологического института. Наряду с этим он опубликовал книгу, посвященную данной тематике. Предположительно, по заданию своей организации он связался с госпожой Зоммерфельд с целью получения от нее важной секретной информации.

Боденштайна это не интересовало.

— Когда и где был убит этот человек?

— Вечером тридцатого декабря прошлого года, — ответил Шторх. — Его тело было обнаружено в номере берлинского отеля. Орудие убийства впоследствии было найдено в квартире госпожи Зоммерфельд. К сожалению, ей удалось скрыться.

У Боденштайна похолодело внутри. Все это в корне отличалось от того, что рассказала ему Анника. Какая же из этих версий соответствует действительности?

— Каким образом был убит этот человек? — спросил он.

— Свыше сорока ножевых ранений, — ответил Доберман. — Госпожа Зоммерфельд во второй половине дня тридцатого декабря была выпущена из психиатрической больницы. Она попала туда после того, как совершила нападение на профессора Айзенхута двадцать четвертого декабря.

В этой части история совпадала с тем, что рассказала ему Анника — правда, в ее версии нападение отсутствовало. По сей день она ничего не помнила о событиях сочельника 2008 года. Боденштайн бросил на Айзенхута испытующий взгляд.

— Мне даже сейчас трудно в это поверить, ведь на протяжении более чем двенадцати лет она была моей ближайшей сотрудницей, — сказал тот негромким голосом. — Мне казалось, что я хорошо ее знаю, но, как выяснилось, я ошибался.

Его лицо оставалось неподвижным, но по глазам можно было догадаться, как трудно ему сохранять видимость внутреннего спокойствия. Если Анника говорила правду, для него в этой игре на кону стояло очень многое. Неужели настолько многое, что ради этого можно было убить человека?

— В ходе расследования выяснилось, что незадолго до Рождества в Цюрихе был заколот американский гражданин, — продолжал Доберман. — Тоже в номере отеля. Этот человек принадлежал к той же группе воинствующих климатологических скептиков, что и О’Салливан. И госпожа Зоммерфельд как раз в это время находилась в Цюрихе.

— Почему отдел конституционной безопасности заинтересовался этими случаями? — спросил Боденштайн. — Они скорее относятся к компетенции полиции.

Шторх и Херродер обменялись взглядом.

— Для этого есть основания. — Вдаваться в подробности Хейко Шторх был, по всей очевидности, не готов. — Наш разговор строго конфиденциален — надеюсь, мне не нужно напоминать вам об этом.

— Не нужно, — ответил Боденштайн. — Правда, боюсь, вряд ли я смогу вам чем-нибудь помочь. Но мы будем держать ухо востро.

—  Выбудете держать ухо востро, и никто иной, — резко поправил его Шторх. — Это дело высшей степени секретности. Больше знать вам ничего не нужно, Боденштайн. Если вам станет известно местонахождение этой женщины, сообщите нам.

Оливер молча кивнул. Что за чертовщина? Почему руководство отдела конституционной безопасности так старается скрыть это дело от глаз и ушей общественности? Какое отношение имеет к этому Айзенхут? Но главный вопрос заключался в том, кто в действительности убил Сьерана О’Салливана и почему.

Здания региональной уголовной инспекции словно вымерли. Только в К-2 царило оживление. Информация из криминалистической лаборатории Земельного ведомства уголовной полиции, небольшими порциями поступавшая по электронной почте и факсу, ложилась на письменной стол Остерманна.

— Пия! — крикнул он через открытую дверь. — Удача! Представь себе, ДНК из дела Гроссмана имеется в базе данных!

Пия вскочила со стула, будто ее ударило током, и поспешила в его кабинет. Может быть, после всех тупиков, в которых она оказывалась, расследование наконец сдвинется с мертвой точки?

— Ну что? Ты уже знаешь имя?

— Один момент. — Его пальцы быстро пробежали по клавишам, и он, сощурив глаза, сосредоточенно вгляделся в экран монитора. — На рваной перчатке, к сожалению, ничего не оказалось, зато на теле Гроссмана были обнаружены волосы и частички кожи, ему не принадлежащие. — Он поднял голову и улыбнулся. — Иоаннис Ставрос Теодоракис.

В течение нескольких мгновений Пия боролась с охватившими ее чувствами, чтобы иметь возможность ясно мыслить. Она опустилась на стул, стоявший рядом со столом Кая, и сжала ладони в кулаки.

— Я знала это с самого начала, — мрачно произнесла она. — Ну, теперь мы поговорим с этим лжецом по-другому!

Остерманн взял телефонную трубку.

— Я позабочусь о санкции на арест.

— Да, хорошо. И еще нужна санкция на обыск в его доме. Возможно, нам удастся найти там ботинки, оставившие следы в здании «ВиндПро». Тогда мы прижмем его окончательно.

— Я ее получу.

— И еще. Ты сможешь пригласить сюда Радемахера? Во вторник вечером он куда-то ездил и умолчал об этом…

У Пии зазвонил мобильный телефон. Она достала его из кармана брюк и ответила.

— Это я, — прозвучал в трубке дрожащий женский голос. — Вы просили меня позвонить вам, если я что-нибудь замечу.

Вот ведь люди! Считают, что их все обязаны узнавать по голосу!

— Кто это? — с раздражением спросила Пия.

— Ингрид Мейер цу Швабедиссен. Из Кенигштайна, с Кирхштрассе.

Пию осенило. Женщина с чесночным запахом, владелица дома, в котором располагается зоомагазин.

— Появилась госпожа Хиртрайтер. Она поднялась по лестнице и сейчас находится в своей квартире.

Пия вскочила со стула, напугав Кая так, что он выронил трубку.

— Что я должна делать? — прошептала в трубку домовладелица.

— Ничего. Пожалуйста, ничего не предпринимайте, — настоятельно произнесла Пия. Кай с любопытством смотрел на нее. — Оставайтесь там, где вы есть. Я сейчас направлю к вам своих коллег.

— Хорошо. — В голосе женщины послышалось легкое разочарование. — Госпожа комиссар!

— Да? — Мысленно Пия была уже далеко.

— Мне причитается какое-нибудь вознаграждение? Ведь я сообщила вам важную информацию.

Невероятно. Люди всегда думают только о деньгах.

— Этого я не знаю, — холодно ответила Пия. — Спасибо за то, что позвонили, госпожа…

Имя женщины вылетело у нее из головы. Прервав разговор, Кирххоф велела Каю послать два автомобиля в Кенигштайн на Кирхштрассе. В этот момент в дверях появился Боденштайн.

— Объявилась Фрауке Хиртрайтер, — сообщила ему Пия взволнованным голосом. — И в это же время приходит известие о том, что на теле Гроссмана обнаружены следы ДНК Теодоракиса!

Она поспешила в свой кабинет и достала из ящика стола служебный пистолет. Оливер прошел за ней и закрыл за собой дверь.

— Что у тебя? — Она мельком взглянула на него, роясь в корзине для бумаг в поисках санкции на арест Фрауке Хиртрайтер.

— Я зайду попозже. Кое-что произошло. Мне нужно ненадолго съездить домой, но я быстро вернусь.

Что-то в его тоне побудило Пию поднять голову.

— Ты это серьезно? Нам скоро предстоит…

— Возьми с собой Крёгера. Он в своем кабинете, — бесцеремонно перебил ее Боденштайн, что обычно ему не было свойственно. — Позвонишь мне, скажешь, где находишься, и я туда подъеду.

Он уже взялся за ручку двери, когда Пия вытащила из папки санкцию на арест.

— Думаю, твой аккумулятор разрядился, — резко бросила она ему, после чего схватила рюкзак и вышла из кабинета, не удостоив шефа взглядом. — Тогда увидимся позже. По крайней мере, я на это надеюсь.

— Она не берет трубку, — сказал Марк с волнением в голосе. — И Ника до сих пор не появилась. Я жду здесь уже около часа.

— Да, действительно, странно. — Фрауке достала связку ключей и открыла заднюю дверь магазина. Марк протиснулся вперед, заглянул в кладовую, в офис и затем прошелся по помещению магазина.

Ничего. Никаких следов Рики. Чтобы в субботний полдень магазин был закрыт — такого на его памяти еще не было. Где Ника? Почему Рики не отвечает ни по мобильнику, ни по домашнему телефону? И в приюте для животных никого нет. Может быть, она по случаю хорошей погоды приехала пораньше, чтобы покататься на лошади, и упала с нее? Или поссорилась с Янисом из-за этой стервы Ники? Перед мысленным взором Марка проносились разные сцены, одна страшнее другой. Он вернулся в офис. Тем временем Фрауке включила компьютер и теперь возилась с кофеваркой. Сильно озабоченной она не выглядела.

— Наверняка произошло что-то нехорошее, — угрюмо пробормотал Марк. — Возможно, Рики узнала, что…

— Что узнала? — спросила Фрауке, сразу проникшись любопытством.

Марк колебался. Болтливая Фрауке едва ли была тем человеком, которому можно довериться, но ему требовалось поговорить с кем-нибудь, чтобы облегчить душу, снять с нее страшную тяжесть.

— Вчера вечером я случайно увидел, как Янис и Ника… тискались, — нерешительно произнес он, избегая встречаться взглядом с Фрауке. — В кухне дома у Рики.

— Подумаешь! Когда-нибудь это должно было произойти, — весело отозвалась Фрауке. В ее голосе прозвучали презрительные нотки. — Озабоченный Янис и две женщины в доме. Ничем хорошим это кончиться не могло. Рики сама виновата.

— В чем же она виновата? — Как всегда, Марк чувствовал себя обязанным защищать Рики от малейшей критики.

— Я знаю, что ты боготворишь Рики, — сказала Фрауке. — Но она вовсе не так идеальна, какой тебе кажется.

— Что… что ты имеешь в виду? — Ему вдруг вспомнилась отвратительная картина, которую он наблюдал в четверг вечером.

— Если врать так, как это делает Рики, неизбежно потеряешь всякое самоуважение, — заявила Фрауке и со вздохом опустилась на стул.

— Рики не врет! Мне она никогда не врала!

— В самом деле? — Фрауке злорадно ухмыльнулась, заметив смятение Марка. Тот судорожно сглотнул и промолчал. Ему на память пришла эсэмэска, в которой Рики сообщала, что плохо себя чувствует. Спустя час он видел, как она, пребывая в добром здравии, ссорится с Янисом, а потом совокупляется с ним.

— Да, одни способны на это, другие нет, — продолжала Фрауке. — Я всегда была слишком глупой и слишком честной. Но рано или поздно правда открывается. У лжи ноги коротки.

— Почему ты так говоришь? — Возмущения у Марка явно поубавилось. — Мне казалось, ты любишь Рики.

— Я ее и люблю. Но я всего лишь ее коллега, а не подруга. Но на месте Яниса я почувствовала бы, что меня обманывают самым бессовестным образом. — Фрауке презрительно фыркнула. — Никакая она не богатая наследница! И еще учеба в элитном университете в Америке… Ха! Три семестра на факультете маркетинга заочно! Из-за обмана от нее сбежал ее последний парень, но и после этого она не поумнела. Наверное, ее уже ничто не исправит. Так что она не совсем та, за кого себя выдает.

— Я… я не понимаю, о чем ты, — сказал Марк, совершенно сбитый с толку.

— Рики несколько приукрасила свою биографию, поскольку та казалась ей не слишком впечатляющей. — Фрауке пожала плечами. — Этим занимаются гораздо больше людей, нежели принято считать. Большинство из них отдают себе отчет в том, что они лгут, но Рики сама верит своим сказкам.

— Значит, она не изучала космическую технику в Стэнфорде? — прошептал Марк недоверчиво.

Фрауке вытаращила глаза и расхохоталась.

— Космическую технику? В Стэнфорде? — Она смеялась, не в силах остановиться, пока по ее лунообразному лицу не потекли слезы. — Боже милостивый! Она тебе сказала такое? И ты ей поверил? — Задыхаясь от смеха, она оперлась рукой о стол. — Это примерно то же самое, как если бы я утверждала, что являюсь примой балета Большого театра!

Марк вышел из себя.

— Перестань смеяться! — крикнул он. — Ты просто завидуешь Рики, потому что сама толстая и страшная!

Он пожалел, что доверился Фрауке. Схватив свой шлем, Марк, разъяренный, выскочил во двор. Черт бы подрал эту глупую корову! Он найдет Рики и без ее помощи.

Пия включила сигнал левого поворота и повернула на Кирхштрассе. Соблазненные прекрасной летней погодой, люди целыми семьями в массовом порядке покинули свои дома и заполнили торговую улицу маленького таунусского городка. Поскольку не было видно ни одной парковочной площадки, она направила служебный автомобиль во двор за «Раем для животных». Неожиданно прямо перед ней возник человек на мотороллере.

— Осторожно! — Она с такой силой нажала на тормоз, что сидевшего рядом с ней Крёгера швырнуло вперед, и ремень безопасности немилосердно сдавил ему грудь. Сидевший на мотороллере юноша резко повернул руль, добавил газа и промчался мимо автомобиля, царапнув по крылу.

— Вот идиот! — выругалась Пия, больше напуганная, чем рассерженная. Крёгер выпрыгнул из автомобиля и выбежал на улицу. Пия бросила взгляд на крыло, украшенное толстой царапиной красного цвета. Теперь придется писать объяснительную!

— Удрал, — объявил Крёгер. — Но я запомнил его номер и сделаю запрос на задержание через ZEVIS[28].

Пия кивнула и огляделась. Где же коллеги, которых направил сюда Кай? Они уже давно должны были быть здесь! Перед тремя гаражами стояли красный внедорожник и серебристый «Мерседес» Людвига Хиртрайтера. У нее забилось сердце. Фрауке еще была здесь. Если повезет, она, Пия, очень скоро распутает это дело. Возможно, даже получит благодарность.

Дверь дома открылась, и на пороге появилась домовладелица. Увидев Пию, она стала красться вдоль стены. На ее морщинистом лице, обрамленном белоснежными волосами, появилось выражение крайнего возбуждения.

— Госпожа комиссар! — произнесла она громким полушепотом и замахала руками. — Она сейчас находится в магазине! На первом этаже!

— Возвращайтесь к себе, — коротко сказала Пия. — Я зайду к вам позже.

Госпожа Мейер цу Как-Ее-Там кивнула и послушно скрылась в доме. Тем временем Крёгер закончил говороить по телефону.

— Что будем делать? — спросил он.

— Коллег ждать не будем, — решила она. — Кто знает, когда они приедут. Пошли.

Крёгер поднялся по ступенькам невысокой лестницы и постучал в серую металлическую дверь с надписью «Рай для животных — Доставка». В замке заскрежетал ключ. Пия и Крёгер переглянулись. Дверь открылась, и они увидели Фрауке Хиртрайтер.

— А-а, добрый день, — произнесла она беспечным тоном, переводя взгляд с Пии на Крёгера. — Чем могу быть вам полезной?

— Добрый день, госпожа Хиртрайтер, — сказала Пия, и напряжение, которое она испытывала все это время, спало. — У нас имеется санкция на ваш арест.

— Что? В чем дело? — Ее лицо вытянулось от удивления. Либо она была прекрасной актрисой, либо действительно не имела понятия, что уже два дня ее разыскивают по всей Германии.

Пия вынула из кармана джинсового жилета розовый листок, развернула его и протянула Фрауке.

— Просим вас проехать с нами, — сказала она. — Вы подозреваетесь в убийстве вашего отца.

Ее темный «комби» стоял прямо перед воротами сада. Марк нажал на тормоз и остановился. Толкнув мотороллер в заросли крапивы, он сорвал с себя шлем и положил его на заднее сиденье. При виде его собаки в транспортных ящиках радостно залаяли. Ключ зажигания торчал в приборной панели, сумка Рики лежала на переднем пассажирском сиденье. Было очевидно, что она совсем недавно зашла в дом и скоро должна вернуться. Рики никогда не оставляла надолго собак в автомобиле, и особенно в солнечную погоду, поскольку «Ауди» быстро нагревался. Марк открыл грузовой люк, чтобы собаки хотя бы могли дышать свежим воздухом.

Перепрыгнув через низкие ворота, что он проделывал довольно часто, он пересек лужайку быстрым шагом. Его взгляд скользнул по клеткам для животных, стоявшим в тени кедра. Стол и стулья были придвинуты ближе к стене дома. На них лежали аккуратно сложенные стопки полосатых желтых и белых подстилок для сидений. Когда Марк увидел гриль, в его душе снова поднялась волна злости на Яниса, о котором он совершенно забыл в своей тревоге за Рики. Он не знал, на кого больше злится — на Яниса, который его обманывал и использовал, или на Нику, которая своим появлением все испортила. Резкая боль пронзила его голову, лицо исказила гримаса, и он прижал ладони ко лбу. Нет, не сейчас! Сейчас головная боль ему была совсем не нужна! Сначала он должен узнать, что случилось с Рики.

Марк проник внутрь дома через приоткрытую дверь террасы.

— Рики! — позвал он и нерешительно вошел в кухню.

В раковине мойки высилась гора немытых тарелок и бокалов. Посудомоечная машина была открыта. На плите стояли кастрюли и электрический вертел, на столе — открытая бутылка шампанского. Он еще раз позвал Рики и прислушался. Ни звука, если не считать биение его сердца. Боковым зрением Марк заметил какое-то движение и в страхе повернул голову. Рыжая кошка вошла в кухню через дверь, ведущую в спальню и ванную.

— А-а, это ты, — прошептал он. — Что здесь происходит? Где Рики?

Кошка подошла к нему и понюхала его ноги. Он наклонился и погладил ее по шелковистой шерсти. Она заурчала, выгнула спину, затем мяукнула и исчезла с быстротой молнии. Может быть, хотела, чтобы он следовал за ней? Марк сделал глубокий вдох, шагнул в узкий коридор и заглянул в спальню. Постель была не убрана, на полу в беспорядке валялись несколько платьев. Он задрожал всем телом, однако, тем не менее, прошел дальше и толкнул дверь ванной. Кошка запрыгнула на выложенный плиткой приступок ванны и восседала там, словно египетская статуэтка, глядя на него своими большими глазами янтарного цвета.

Марк сделал шаг вперед и замер на месте. Кровь застыла у него в жилах, когда он увидел, чтостерегла кошка в ванной.

Во двор въехал полицейский автомобиль и припарковался позади служебного автомобиля Пии. Из него неторопливо вышли два сотрудника полиции и огляделись. Кирххоф рвала и метала.

— Где вас носит? — набросилась она на них. — Мы ждем здесь уже больше получаса, черт возьми!

— Из Гласхюттена поступил вызов на кражу в магазине, и поэтому пришлось немного задержаться, — ответил один из полицейских. — У нас всего два автомобиля.

— Ладно, теперь это уже не имеет значения. — Пия покачала головой.

Фрауке Хиртрайтер уже сидела на заднем сиденье ее служебного автомобиля. Она не оказала сопротивления, лишь пожала плечами и вернула Пии листок с санкцией на ее арест, после чего безропотно позволила надеть на себя наручники.

— Мне только нужно выключить кофеварку и забрать свою сумку, — сказала она.

Это Пия взяла на себя. Она выключила кофеварку, забрала из офиса сумку Фрауке и закрыла заднюю дверь магазина.

— Мы используем вас и второй автомобиль еще для одного задержания, в Шнайдхайне, — сказала Пия коллегам из Кенигштайна и дала им адрес Теодоракиса. — А пока отвезите госпожу Хиртрайтер в свой участок и поместите ее в камеру.

Она исключала вероятность того, что арестованная отважится скрыться во второй раз, но, тем не менее лучше перестраховаться. Еще один прокол — и Энгель снимет с нее голову. Фрауке с трудом вылезла из салона и пересела в полицейский автомобиль, который после этого выехал со двора.

Крёгер расхаживал взад и вперед, разговаривая по телефону, а Пия вдруг увидела домовладелицу, которая ждала ее, выглядывая из-за двери.

— Неужели она действительно убила своего отца? — поинтересовалась старая женщина с нескрываемым любопытством. Убийца в собственном доме — с такой сенсацией она станет неоспоримой звездой среди соседей, по крайней мере на некоторое время.

— Это нам пока неизвестно, — ответила Пия, к ее немалому разочарованию. — Большое спасибо за ваш звонок, госпожа… Мейер. Вы оказали нам огромную помощь. И если вы еще что-нибудь увидите или услышите, незамедлительно сообщите мне, хорошо?

Женщина лучилась счастьем. Ее серые будни украсило столь увлекательное приключение!

— Да, конечно. Непременно. — Она с готовностью закивала головой.

Пия выдавила из себя улыбку и пошла к своему автомобилю. Крёгер последовал за ней.

— Ну, что? — Она села на водительское сиденье и пристегнулась ремнем безопасности. — Выяснил ты что-нибудь о владельце мотороллера?

— Да, и это довольно интересная информация, — ответил Кристиан Крёгер, усаживаясь в автомобилбь. — Представь себе: мотороллер этого парня зарегистрирован на имя нашего покойника.

— Что-что? — Пия в изумлении уставилась на коллегу. — Хиртрайтера?

— Нет. — Крёгер пристегнулся ремнем безопасности. — Рольфа Гроссмана.

Оба полицейских автомобиля стояли на улице. Один из полицейских, который хорошо знал местность, предложил послать одну машину на проселочную дорогу, на тот случай, если Теодоракис попытается бежать через сад. Пия согласилась и поехала к дому, где проживали Теодоракис и его подруга. Безвкусное здание из шестидесятых, как и почти все дома в округе. Между тем Крёгер запросил у своего начальства подкрепление, чтобы сразу после ареста Теодоракиса произвести тщательный обыск в его жилище. Санкцию можно было оформить потом.

Перед гаражом соседнего дома отец семейства и два его сына-подростка мыли автомобиль, а рядом, в палисаднике, дед косил уже и без того аккуратно постриженную траву. Настоящая обывательская идиллия городского предместья. Когда автомобили остановились, один за другим, старик в палисаднике отложил в сторону газонокосилку и заковылял к ограде.

— Сегодня у них и так народу было, как в голубятне, — сказал он, не дожидаясь вопросов, — и опять полиция…

— Что вы хотите этим сказать? — спросила Пия.

— Ну да, час назад здесь уже была полиция. С обыском.

— В самом деле? — изумилась Пия. — Полиция?

— Да, они были в гражданском. Естественно, я спросил их. Мне, как соседу, было интересно, с какой стати незнакомые люди выносят из дома ящики и мешки для мусора. — Он порылся в кармане вельветовых брюк, достал носовой платок и вытер бусинки пота, выступившие на покрасневшей лысине.

— Так. А господин Теодоракис и госпожа Францен? Что они говорили при этом?

— Я их не видел. Он, должно быть, дома. Во всяком случае, его ржавая колымага на месте. — Он пренебрежительно махнул головой в сторону черного «БМВ» третьей модели. — Этот молодой человек всегда очень вежлив, но нам сразу показалось, что с ним что-то не так.

Старик перегнулся через ограду и заговорил вполголоса заговорщическим тоном:

— У моей жены острое чутье, и она считает, что, возможно, он террорист… законспирированный. Вроде тех, что захватили самолеты в Америке. Он немного смахивает на араба, не правда ли?

Пия заметила, что Крёгер с трудом сдерживает улыбку. Но что же все-таки здесь происходило час назад? Старику наверняка рассказали какую-нибудь небылицу.

Из его дома вышла местная специалистка по терроризму в шортах-бермудах в клетку и рубашке-поло и с любопытством воззрилась на них. Они привлекли внимание также и отца семейства с сыновьями.

Крёгер извлек пистолет.

— Шли бы вы лучше домой, — посоветовал он старику с серьезным выражением лица. — Если террорист будет сопротивляться при задержании, может начаться стрельба.

Старик в страхе отпрянул назад и поспешил ретироваться. Пия хихикнула.

Крёгер подмигнул ей и, ухмыльнувшись, убрал пистолет в кобуру.

— Прошу прощения, — сказал он. — Я просто не мог удержаться.

На небе не было ни единого облака. Солнце палило немилосердно. Очевидно, старик распространил страшное известие среди соседей, ибо вся хозяйственная деятельность вокруг внезапно замерла. Улица словно вымерла. Свежевымытый автомобиль сох под солнечными лучами, рядом лежал небрежно брошенный шланг и стояло ведро. По крайней мере, шутка Крёгера разогнала всех потенциальных зевак. У Пии зазвонил мобильный телефон.

— Мы в саду, — сообщал один из сотрудников полиции. — У ворот стоит автомобиль с двумя собаками внутри. Все спокойно.

— Хорошо. — ответила Пия. — Оставайтесь там, будете обеспечивать прикрытие. Мы идем в дом.

В сопровождении Крёгера и полицейского она прошла через палисадник и поднялась по лестнице. Входная дверь была открыта. Пия слегка толкнула ее, вошла внутрь, где царил полумрак, и оказалась в просторной прихожей, откуда можно было сразу попасть в кухню. Справа находились дверь и лестница на второй этаж. Слева узкий коридор вел в залитую солнцем жилую комнату с окнами до пола и открытым камином.

— Есть кто-нибудь в доме? — крикнула Пия, напряженно вслушиваясь в тишину. — Полиция!

Она сделал несколько шагов вперед. Крёгер не отставал от нее. Старик-сосед что-то говорил об обыске. Дверь действительно была не заперта. Что же здесь все-таки произошло? По затылку Пии пробежали мурашки.

— Господин Теодоракис! Госпожа Францен! — Ее нервы были на пределе.

С Крёгером у них было полное взаимопонимание. По его кивку Кирххоф достала пистолет и сняла его с предохранителя. Она далеко не впервые входила в чужое жилище, не зная, что ее там ожидает, но каждый раз все было по-новому. Она не пользовалась бронежилетом. Ей невольно подумалось о Кристофе и о том, как не нравится ему этот аспект ее работы. Она попыталась отогнать эти мысли, но из-за напряжения ею овладело другое чувство, совершенно неуместное в данной ситуации: страх.

— Ну что? — прошептал Крёгер, похоже, заметивший ее нерешительность. — Может быть, я пойду вперед?

— Нет. — Она решительно вошла в коридор.

Слева находилась спальня, справа… У нее перехватило дыхание, а сердце заколотилось из-за мощного притока адреналина. На полу из белой кафельной плитки перед ванной стоял на коленях молодой человек. Когда в дверях появилась Пия, он испуганно посмотрел вверх, держа при этом кухонный нож. Его руки и светлая тенниска были залиты кровью. Ему было от силы шестнадцать-семнадцать лет. Уже не ребенок, но еще и не взрослый. Несформировавшиеся, нежные черты лица, наполовину скрытые занавесом из светло-русых волос.

— Положи нож на пол! — скомандовала Пия решительным тоном и направила на него пистолет.

Юноша пристально смотрел на нее в течение нескольких секунд, затем вскочил на ноги, выронив нож. Тот со стуком упал на кафельную плитку. Пия не была готова к нападению и отшатнулась назад, к Крёгеру, ударившись головой о дверной косяк. Ее коллега тоже был застигнут врасплох и не успел вовремя среагировать. Юноша выскользнул у него из рук, молниеносно прошмыгнул мимо стоявшего в прихожей полицейского и выбежал через открытую дверь кухни в сад.

— Проклятье! — выругался Крёгер. — Такого со мной еще не случалось.

— Коллеги его скоро поймают.

Пия потерла ладонью болезненную шишку на голове, вложила пистолет в кобуру и огляделась. Крёгер исчез, она стояла в ванной одна. Ее взгляд уперся в окровавленный нож.

— Да, здорово, — пробормотала она и глубоко вздохнула. — Кажется, я опять вытащила красную карточку.

Немного поколебавшись, она собралась с духом и заглянула в ванну.

На покрытом сеном полу было тепло и душно, но тем не менее Марк дрожал всем телом. Он прополз в самый конец конюшни и теперь лежал на тюке соломы и плакал, закрыв ладонями лицо. Рики! Она лежала в ванне такая бледная и окоченевшая! Он никогда не забудет эту картину. Полицейские наверняка подумали, что это он убил ее, тогда как он хотел всего лишь помочь ей освободиться с помощью ножа! Марк съежился. В доме Рики произошло что-то ужасное! По всей вероятности, это сделал с ней Янис, чтобы избавиться от нее и спокойно забавляться с Никой! Или Рики застигла их вдвоем, началась ссора, они напали на нее… и убили. Поэтому-то Ника и не появилась сегодня в магазине! Марк безуспешно пытался унять дрожь. Ему чудом удалось ускользнуть от полицейских. Даже в саду двое находились в засаде. Но почему? Что им там было нужно? Резкая боль в голове лишила его способности мыслить.

Марк зажмурился. От пыли у него чесались глаза. Огнем горели царапины на теле, полученные во время бегства сквозь кусты боярышника. Порез на пальце оказался глубже, чем он думал, и теперь довольно сильно кровоточил. Марк перевернулся на спину, поднял руку над головой и зажал рану. Кровь текла по запястью и предплечью и капала на лицо. Это было хорошо. Постепенно его дыхание выровнялось, он немного успокоился. На смену сильной головной боли пришла тупая пульсация.

Пока он не узнает, что случилось с Рики, ему не будет покоя. Поднявшись на четвереньки, Марк пополз к фронтону, преодолевая тюки с сеном. Там имелось небольшое окно, выходившее на улицу. Внезапно его колено наткнулось на что-то твердое.

Он ойкнул от боли, остановился и принялся ощупывать предмет обеими руками, поскольку в конюшне стоял полумрак, и было плохо видно. Предмет был продолговатым и торчал между двух тюков. Марк схватился за него и тянул его вверх до тех пор, пока тот не выскочил и не ударился с лязганьем о низкую потолочную балку. У Марка перехватило дыхание. В руках он держал ружье!

Она была готова к худшему. Однако вместо зверски расчлененного трупа увидела мумию. Кто-то обмотал тело лежавшей в ванне Фридерике Францен матерчатой клейкой лентой до самого рта. Глаза ее были закрыты.

Пия склонилась над ней и пощупала ее сонную артерию. Пульс был слабым, но равномерным. Она вздохнула с облегчением, подняла с пола нож и принялась резать ленту, что оказалось делом весьма нелегким по причине ее дьявольской клейкости. Ей пришло в голову, что обыск в доме производили явно не ее коллеги, поскольку они не имеют обыкновения перепеленывать хозяев жилища. Хотя порой у них и чесались руки сделать это.

В доме зазвучали голоса. В дверях появился Крёгер.

— Парень от нас сбежал. Но его мотороллер стоит у дороги. Этот тот самый, который поцарапал твой автомобиль. А это кто?

Слегка растрепанный и вспотевший, он, невзирая ни на что, не утратил хладнокровия, которым всегда славился.

— Хозяйка дома, — процедила Пия сквозь зубы. Она злилась на себя из-за того, что у нее тряслись руки. Клейкая лента так плотно прилегала к телу, что она боялась поранить женщину ножом.

— Тебе помочь? — спросил Крёгер.

— Сама справлюсь, — проворчала Пия.

— Нужно сначала вытащить ее из ванны, иначе ничего не получится. — Он вынул из ее руки нож.

Пыхтя от напряжения, они подняли все еще находившуюся без сознания женщину на край ванны и затем аккуратно уложили ее на пол.

Пия провела предплечьем по влажному от пота лбу. От довольно долгого стояния в согнутой позе у нее болела спина. Крёгер сосредоточенно орудовал ножом вокруг лица Фридерике Францен. Он осторожно отлепил кусок ленты, закрывавший ее рот.

— Смотри, мумия приходит в себя. — Крёгер передал нож Пии и похлопал госпожу Францен по щекам. — Эй! Вы меня слышите?

Голова женщины безвольно болталась из стороны в сторону. Наконец она открыла глаза.

— Что такое… где я? — пролепетала она с выражением недоумения на лице. — Кто вы?

— Кирххоф, уголовная полиция Хофхайма, — ответила Пия. — Мы с вами встречались.

Женщина смотрела на нее несколько секунд затуманенным взглядом, пока к ней не вернулась ясность видения, после чего ее глаза расширились от ужаса. Она хотела подняться, но ее руки все еще были плотно примотаны к туловищу.

— Потерпите еще немного, — сказал Крёгер и заработал быстрее.

Когда ее руки оказались свободными, Крёгер и Пия помогли ей встать на ноги. Она слегка покачивалась.

— Лучше сядьте, — предложила Пия. — Что, собственно, с вами произошло?

— На меня… напали, — невнятно и как будто с некоторым удивлением произнесла женщина. Она положила руку на лоб и встряхнула головой. — Я вышла из дома и вдруг вспомнила, что забыла в кухне свою сумку. И вдруг… увидела двух мужчин. Они… они прыснули мне чем-то в лицо и… и…

Будучи не в состоянии продолжать, она заплакала. По ее щекам вперемешку со слезами текла тушь для ресниц. Пия протянула ей коробку с салфетками «Клинекс-Тюхерн», которая стояла на ящике рядом с раковиной.

— Вы узнали кого-нибудь из них? — сочувственно спросила она.

Всхлипывая, госпожа Францен покачала головой и провела кулаком по перепачканному лицу.

— Нет… они были в масках. И не произнесли ни слова. — Она вытащила из коробки салфетку и громко высморкалась.

До сих пор Фридерике Францен не вызывала особой симпатии у Пии, но сейчас ей было искренне жаль ее. Она по собственному опыту знала, что нет ничего более страшного, чем подвергнуться нападению в собственном доме. Пия села рядом с ней и положила ей руку на плечо, стараясь ее утешить.

— Где ваш друг? — спросила она, умалчивая о том, что они, собственно, явились для того, чтобы арестовать его. — Вы можете позвонить ему, чтобы он приехал?

Женщина лишь пожала плечами. В дверях возникла фигура полицейского.

— Мы осмотрели дом, — сообщил он. — Никого нет. Но вам, вероятно, следует заглянуть на чердак.

— На чердак? — удивилась Пия. — Зачем?

— Там рабочий кабинет Яниса, — произнесла госпожа Францен дрожащим голосом.

— Возможно, там былрабочий кабинет, — сказал полицейский. — От него мало что осталось.

Цюрих, декабрь 2008 года

Дирк ничего не заметил. Он не заслуживал предостережения о готовившемся против него заговоре и, тем более, снисхождения, после того, что сделал. Мысль о том, что он пребывает в полном неведении, вызывала у нее глубокое чувство удовлетворения. Ее время еще придет. Институту потребуется новый руководитель, и лучшую кандидатуру, чем она, трудно, если вообще возможно, найти.

Дирк вылетел из Франкфурта в Нью-Йорк, чтобы принять участие в совещании с несколькими коллегами, посвященное выработке стратегии. Из конфиденциальной памятной записки, в списке получателей которой, как и прежде, значилось ее имя, ей был известен состав участников этого совещания: глава МКИК[29] , доктор Норман Джонс из Балтиморского университета, доктор Джон Пибоди из Университета Уэльса и несколько других видных ученых, ответственных за ложь в прошлогоднем докладе МКИК. Она отвезла Дирка в аэропорт, но в институт не вернулась и вместо этого вылетела в Цюрих.

В начале третьего она встретилась с Сьераном и его другом Бобом Беннеттом в солидном фойе небольшого частного цюрихского банка. Сотрудник провел их в помещение с сейфовыми ячейками и тактично удалился. Ее скепсис в отношении утверждений Сьерана улетучился, ибо доказательства многолетних манипуляций с климатологическими данными, представленные им и его другом, были неопровержимы.

Бобби Беннетт являлся сотрудником отдела климатологических исследований Университета Уэльса. Он проник в сервер электронной почты и скопировал оттуда тысячи сообщений, начиная с 1998 года, поступавших от директоров четырех институтов, которые снабжали МКИК данными, фактами и результатами измерений, ложившимися в основу докладов о положении дел. Она знала каждого из этих директоров лично и тем более была потрясена той наглостью, с которой они больше десяти лет, в сговоре, систематически занимались подлогом и обманом. Практически все предоставлявшиеся ими фальсифицированные климатологические данные свидетельствовали в пользу тенденции глобального потепления. Это умышленное введение в заблуждение имело целью подтверждение гипотезы рукотворного изменения климата. Они намеренно разжигали страхи миллиардов людей, руководствуясь исключительно жаждой наживы и влияния.

— Когда это будет предано огласке? — спросила она.

— В начале февраля, — ответил Сьеран. Его глаза горели. Он явно пребывал в состоянии эйфории, что было весьма необычно для такого трезвого прагматика. Но она его понимала: разоблачение этих махинаций повлекло бы за собой грандиозный скандал и не оставило бы камня на камне от традиционных представлений об изменении климата.

— А почему не раньше? — поинтересовалась она.

Бобби сел на стол и принялся болтать ногами. Он тоже находился в состоянии возбуждения и предвкушал успех.

— Сейчас я жду важную информацию, которая позволит мне доказать корыстную заинтересованность главы МКИК в этих фальсификациях. Он имеет доли в предприятиях, инвестирование в которые миллиардных сумм зависит от рекомендаций МКИК.

— В самом деле?

— Да, — кивнул Сьеран. — Если мы продолжим поиски, то наверняка найдем еще много интересного. Но время поджимает.

Его пальцы забарабанили по черному кофру, который он поставил на стол рядом с Бобби.

— Здесь все доказательства. Записи телефонных разговоров, моя рукопись. — Его лицо сделалось серьезным. — Мы доверяем это тебе. Если с нами что-то случится, ты будешь единственная, кто этим сможет распорядиться должным образом.

— Почему с вами должно что-то случиться? — Она нервно рассмеялась, но при этом внутренне содрогнулась. Это была огромная ответственность. И большое искушение.

— Об этом никто не должен знать. С этого момента мы больше не общаемся ни по телефону, ни по электронной почте.

— А как же мы свяжемся в случае необходимости? — спросила она.

— Только лично. Достаточно будет эсэмэски. Они не все перехватываются.

Она кивнула.

— Так ты думаешь, это действительно опасно?

Сьеран внимательно посмотрел на нее. Затем быстро переглянулся с Бобби.

— Да, — ответил он наконец. — Пока мы не сделаем это достоянием общественности, нашей жизни угрожает серьезная опасность. После этого бояться нам будет нечего.

Бобби Беннетт, очевидно, заметил, что ей вдруг стало не по себе. Он слез со стола, хлопнул ее по плечу и сказал:

— Послушай, мы делаем доброе дело. Они обманывали и использовали тебя. Они обманывали весь мир. Ты не должна забывать об этом. Понятно?

Прежде всегоменя обманывали и использовали, подумала она.

— Как я могу забыть об этом? — произнесла она вслух.

Сьеран и Бобби, эти неисправимые идеалисты, действительно верили, что она помогает им совершенно бескорыстно — возможно, вследствие негодования по поводу всей этой климатологической лжи. Но это было отнюдь не так. Ею двигала ненависть. Ей доставляла упоительное наслаждение мысль о том, что она способна вызвать гигантский оползень, который погребет под собой профессора Дирка Айзенхута.

— Они лишатся всего — должностей, репутации, источников баснословных доходов. — Бобби ухмыльнулся.

Да, Дирку придется уйти из института. Придется съехать с белой виллы и вместе со своей Беттиной навсегда исчезнуть из ее жизни. Сьеран сунул кофр в сейфовую ячейку, захлопнул ее, вытащил ключ и протянул ей. Ее пальцы крепко сжали холодный кусочек металла.

— Наконец-то я дождалась этого момента, — сказала она и улыбнулась.

Мучительная неопределенность была ничуть не лучше вечной игры в прятки. Как она могла совершить такую глупость — довериться Янису? Почему она не уехала сразу после того, как он узнал ее настоящее имя? Теперь она оказалась в западне. Дирк от своего никогда не отступится. Наверняка он уже давно пустил по ее следу своих ищеек.

В этом маленьком домике Ника чувствовала себя словно в тюрьме, но она не могла уйти отсюда. Оливер фон Боденштайн оставался ее единственной надеждой. Она сразу заметила, что нравится ему. При других обстоятельствах Ника, возможно, тоже могла бы полюбить его. Но какой смысл это имело в нынешней ситуации? Он появился в ее жизни в самый неподходящий момент.

Пока она спала, он, должно быть, побывал здесь, так как на прикроватной тумбочке лежал листок бумаги.

Мы должны обязательно поговорить. Пожалуйста, оставайся в доме. Никто не должен тебя видеть! О.

Что это означало? Ника, беспокойно ходившая взад и вперед, подошла к окну кухни и выглянула на улицу. Перед ней простирался луг, за которым высился замок. Как было бы, наверное, хорошо жить здесь, не притворяясь и не испытывая страха перед безжалостными призраками прошлого!

Ника села на стул и попробовала представить, как могла бы выглядеть ее жизнь с Боденштайном. Неужели она ходила бы по магазинам, убиралась, готовила и ждала его вечерами с работы? Еще полгода назад это показалось бы ей немыслимым, но за это время все изменилось. Ее безумное тщеславие растворилось в воздухе в тот самый день, в Довиле, когда Дирк сообщил ей, что женится на другой женщине. Ника вдруг перестала понимать, что до сих пор побуждало ее работать с утра до вечера. Может быть, она действительно думала, будто способна спасти мир от человеческого безрассудства? Нет, она все время обманывала себя. Суровая правда состояла в том, что все эти годы она втайне надеялась завоевать своим прилежанием сердце Дирка. Она его вполне устраивала в качестве сотрудницы и любовницы, с горечью думала Ника, но не в качестве супруги. При этой мысли в ее душе вновь поднялась мощная, горячая волна ярости. Он обманул ее. Внушил несбыточные надежды. Двенадцать лет своей жизни пожертвовала она этому мерзавцу! Он должен был бы ползать перед ней в грязи, осыпаемый проклятиями и презираемый всем миром! Да, это было бы справедливое наказание, единственное, которое он заслуживал. Ника поднялась на ноги и глубоко вздохнула. У нее было не так много времени. Нужно было как можно быстрее добраться до документов.

Фридерике Францен словно окаменела, застыв на предпоследней ступеньке лестницы.

— О господи! — в ужасе воскликнула она. — Когда Янис увидит это, он с ума сойдет! Даже все его компакт-диски пропали!

Пия и Крёгер поднялись вслед за ней на чердак, где раньше располагался рабочий кабинет. Полки были пусты, на письменном столе стоял одинокий плоский монитор. Со стола свисал обрывок кабеля. Лежавший под столом светло-серый коврик с квадратным отпечатком был единственным аксессуаром, оставшимся от компьютера. Фридерике Францен безвольно опустилась на верхнюю ступеньку лестницы, прислонилась головой к перилам и опять разрыдалась.

— Они всёзабрали! Но почему?

На этот вопрос Пии на ум пришло сразу несколько ответов. Янис Теодоракис нажил себе целую кучу врагов. Было даже странно, что подобное не произошло с ним гораздо раньше.

Крёгер вытащил из кармана джинсов пару латексных перчаток и натянул их на руки. Он осматривал один выдвижной ящик за другим. Все они были пусты, так же как шкафы и картотечный шкафчик на колесиках. Не было ни листов бумаги, ни карандашей — ничего. На полу лежал рулон синих мешков для мусора.

— Кто-то здесь хорошо поработал, — заключил он. — Ничего не осталось.

Госпожа Францен всхлипнула.

— Где может сейчас находиться господин Теодоракис?

— Я… я понятия не имею, где он. Но я могу позвонить ему… О боже, он будет в бешенстве! Но я в этом не виновата!

Пия опять не упомянула об ордере на арест. Возможно, Теодоракис приедет домой после того, как ему позвонит подруга, и избавит их от длительных поисков.

— Пойдемте. — Пия присела рядом с ней и прикоснулась к ее руке. — Вы слишком многое пережили. Могу я чем-нибудь вам помочь?

— Нет… со мной все в порядке. Я должна ехать в магазин. И в приюте для животных никого нет. — Фридерике еще некоторое время сидела неподвижно, глядя прямо перед собой стеклянными глазами, потом наконец с трудом поднялась, подтянувшись руками за перила, и побрела, словно в трансе, вниз по винтовой лестнице.

Пия и Крёгер последовали за ней в кухню.

— Что за проклятый день, — пробормотала она, вытерев нос салфеткой. Ее голос прозвучал немного тверже. Было видно, что она преодолела шок. — Моя подруга Ника, которая помогает мне в магазине, сегодня ночью неожиданно исчезла. И Фрауке как сквозь землю провалилась.

— Фрауке Хиртрайтер объявилась, — сказала Пия. — Мы ее задержали.

Госпожа Францен уставилась на нее с открытым ртом.

— Фрауке нашлась? Но… но почему вы ее задержали?

— Она подозревается в том, что застрелила своего отца, — ответил Пия.

— Нет, — растеряно прошептала госпожа Францен. — Этого не может быть!

Ее взгляд беспокойно блуждал в пространстве, но лицо уже обрело почти нормальное выражение, и это было удивительно с учетом того, что ей довелось совсем недавно пережить. Однако у Пии был богатый опыт общения с жертвами преступлений, и она знала, что они способны проявлять самые различные реакции. Зачастую за первым шоком следовала фаза почти маниакальной активности, которую, после осознания произошедшего, сменял полный ступор.

— Как я смогу справиться со всем этим одна?

Раздался звонок в дверь, которая все еще оставалась открытой. В дом вошли три человека в белых комбинезонах, похожие на космонавтов. Крёгер послал их наверх, а сам отправился в кухню. Фридерике огляделась, будто что-то искала.

— Мне нужна сигарета.

— Возможно, сигареты у вас в сумке, — подсказал Крёгер. — Вы же забыли ее в доме.

— Ну да, конечно.

Сотрудники Крёгера поднялись на чердак, и госпожа Францен решила, что звонок другу имеет более высокий приоритет, нежели сигарета. Она подошла к телефонному аппарату, стоявшему на комоде в прихожей, сняла трубку и набрала номер. Между ее бровями пролегла глубокая складка.

— Не берет трубку, — сказала она. — Только голосовая почта.

Внезапно Рики пришла в ярость.

— Как я ненавижу, когда он вот так исчезает, не говоря, куда! — воскликнула она, кладя трубку на аппарат. В течение нескольких секунд тупо смотрела перед собой, а затем вдруг подпрыгнула, будто укушенная тарантулом. — О господи! Собаки!Они все еще сидят в автомобиле! В такую жару!

— Один момент, — задержала ее Пия. — Когда мы только вошли в дом, в ванной находился молодой человек с ножом в руке. К сожалению, он сбежал от нас. Вы не знаете, кто это мог быть?

Фридерике Францен сунула ноги в стоптанные тапочки, стоявшие возле двери в кухне.

— Должно быть, это был Марк.

— Как его фамилия?

— Тейссен.

Пия встретилась взглядом с Крёгером. Тот был удивлен не меньше ее.

— Тейссен? — недоверчиво спросила Пия. — Как у главы фирмы «ВиндПро»?

— Совершенно верно. Он отец Марка. — Она заспешила. — Простите, мне нужно срочно выпустить собак из автомобиля.

Она молнией исчезла в саду.

— Интересно, что делал сын Тейссена в доме Теодоракиса? — изумилась Пия. — Ты что-нибудь понимаешь?

— Возможно, он хотел ее убить. Кто знает. — Крёгер пожал плечами. — Пойду посмотрю, чем там занимаются мои ребята.

Оставшись в кухне одна, Пия выглянула в сад. В этот момент зазвонил ее мобильный телефон. Это был Кем, который интересовался, где она находится.

— У Теодоракиса. Правда, его нет дома, — ответила она. — А что?

— У нас здесь кое-что происходит. Радемахер приходил к Энгель, и она сейчас рвет и мечет. Шеф с тобой? Она хочет с ним поговорить.

— Нет, он не со мной. Попробуй позвонить ему на мобильник. А я сейчас уезжаю, мне еще нужно забрать Фрауке Хиртрайтер.

Пия завершила разговор. Ей не давал покоя тот факт, что сын злейшего врага Теодоракиса оказался в его доме с ножом в руке. Она покинула дом через террасу, прошла через лужайку и нашла среди пышно цветущих кустов рододендрона маленькую калитку в изгороди, которая выводила на асфальтированную проселочную дорогу. Прямо перед ней был припаркован темный «Ауди»-«комби» с открытым грузовым люком. В нескольких метрах от него стоял красный мотороллер, поцарапавший ее автомобиль. Напротив тянулся до самой кромки леса огороженный выгон для лошадей. Чуть дальше в долине находилась конюшня, а на прилегавшем лугу располагалась площадка для тренировки собак. Воздух был насыщен деловитым жужжанием пчел, сновавших среди кустов сирени и боярышника. Юноши нигде не было видно, как и обеспечивавших прикрытие сотрудников полиции.

Госпожа Францен стояла спиной к Пии, опершись локтями на верхнюю планку изгороди выгона для лошадей, и разговаривала по телефону.

— …я вне себя от ярости, — услышала Пия ее голос и застыла как вкопанная. — Это было слишком! Я…

Освобожденные из автомобиля собаки весело резвились в высокой траве по другую сторону изгороди. Увидев Пию, они бросились к ней с громким лаем. Госпожа Францен осеклась на полуслове, повернулась и захлопнула мобильный телефон.

— Что еще случилось?

Она буравила Пию взглядом из-под насупленных бровей. Если бы не расплывшаяся косметика на лице, Пия вряд ли поверила бы, что эта женщина всего четверть часа назад лежала связанной в ванне и была без чувств. От шока не осталось и следа, впрочем, как и от ее обычной, несколько деланой веселости. Впервые с тех пор, как Пия узнала Фридерике Францен, она видела ее настоящей.

— Я хотела еще спросить вас по поводу этого молодого человека, — сказала Пия. — Что ему могло понадобиться в вашем доме?

— Марк? А почему вы спрашиваете?

— Все-таки он сын Штефана Тейссена. А тот вам отнюдь не друг.

— Да, это так, — кивнула госпожа Францен. — Марк работает в приюте для животных. Его родители не в восторге, но эту работу Марку определил суд.

— Суд?

— Да. Он совершил глупость и должен отработать определенное количество часов.

— Понятно. А известно ли вам, что красный мотороллер, на котором ездит Марк, зарегистрирован на имя Рольфа Гроссмана, недавно погибшего сторожа здания фирмы «ВиндПро»?

— Нет, это мне неизвестно. — Госпожа Францен пожала плечами. В этот момент зазвонил ее мобильный телефон. Она взглянула на дисплей и нажала кнопку, после чего звонок прекратился. — У меня в данный момент бог знает сколько проблем, чтобы еще думать о мотороллере Марка.

— Да, охотно вам верю. Вы дозвонились вашему другу?

— Нет! Он не отвечает. Я скоро сойду с ума!

Она сжала руку в кулак и стукнула им по изгороди.

— Сейчас мои коллеги ищут в вашем доме следы взломщиков, — сказала Пия. — Пожалуйста, позвоните нам, когда отыщется господин Теодоракис. Нам необходимо срочно поговорить с ним.

— Да, обязательно. — Ее мобильный телефон снова зазвонил.

Со стороны долины к ним приближался зеленый джип. Пия отступила назад, в заросли крапивы, чтобы дать ему дорогу, и в этот момент ее взгляд упал на переднее пассажирское сиденье автомобиля госпожи Францен. Что-то привлекло ее внимание, но прежде чем она подумала, что это могло быть, зазвонил ее мобильный телефон. Кай сообщил ей, что санкция на обыск дома получена.

Закончив разговор, Пия увидела, что госпожа Францен беседует с водителем зеленого джипа. Она кивнула Пие и вернулась в дом. Странно. Казалось, ее не особенно волновала судьба Фрауке Хиртрайтер. И вела она себя совсем не как человек, только что испытавший смертельный страх. Что-то не вязалось в ее истории. И вообще, в этом деле что-то было не так. Пия не могла сказать, что именно и как она поняла это, но в ее душе поселилось подозрение.

Боденштайн припарковал свой автомобиль перед гаражом и направился к зданию региональной уголовной инспекции. Еще до допроса Фрауке Хиртрайтер он должен был рассказать Пие все: от злосчастного наследства своего отца до тайны Анники Зоммерфельд. Чем дольше он ждал, тем глубже становилась трещина между ними, постепенно превращавшаяся в непреодолимую пропасть, как между ним и Козимой.

Непреодолимая,подумал он. Какое странное слово. Вчера ночью, во время беседы с Анникой, в его голове несколько раз промелькнуло воспоминание о Козиме, и он отметил, что больше не злится на нее. В его жизни неожиданно возникла новая перспектива. Об Аннике ему было известно немногое, и то, что он знал, не оставляло больших надежд на их совместное будущее. Но это все же случилось… Он влюбился в нее с первой встречи. С тех пор у него в животе порхали бабочки и портили ему аппетит, стоило ему подумать о ней. Прежде такое в его жизни происходило только один раз, с Инкой Хансен, но это было очень, очень давно. Николя тогда всего лишь пролила бальзам утешения на его раненое сердце. Козима же просто сыграла с ним в игру. Она бросила ему вызов, одержала победу и, в качестве трофея, уложила его в постель. Оглядываясь назад, Боденштайн должен был сознаться, что никогда не соответствовал ей по темпераменту. В их отношениях всегда тон задавала Козима. Будучи непревзойденным мастером манипуляций, она столь тонко навязывала свою волю, что зачастую ему казалось, будто он сам как раз этого и хотел. Оливер воспринял ее измену так болезненно именно потому, что понял, как, собственно, мало она в нем нуждалась — и в качестве спутника в путешествиях, и в качестве добытчика, и в качестве любовника. Она выставила его на всеобщее посмешище, и это стало для него самой большой обидой.

Анника была другой. Она напоминала ему Инку, с которой у него не случился хеппи-энд из-за ряда роковых недоразумений. Не мог он случиться и в этот раз.

Боденштайн кивнул стоявшему на вахте сотруднику, и тот нажал кнопку. Раздался жужжащий звук. Оливер открыл стеклянную дверь. В коридоре ему встретился Кем Алтунай, сообщивший, что с ним желает поговорить доктор Энгель. Незамедлительно.Чуть позже Боденштайн постучал в дверь кабинета начальницы, которая открылась почти в ту же секунду. Он увидел Энно Радемахера, сидевшего, закинув ногу на ногу, на стуле перед письменным столом. На его лице играла довольная ухмылка, обнажавшая желтые прокуренные зубы. Боденштайн почувствовал, что ничего хорошего ждать ему не приходится.

— Пожалуйста, подождите немного за дверью, господин Радемахер, — сказала Николя Энгель. — Моя коллега госпожа Кирххоф будет здесь с минуты на минуту.

Радемахер вышел из кабинета, не преминув бросить на Боденштайна еще один насмешливый взгляд. Советник уголовной полиции закрыла за ним дверь и без околичностей приступила прямо к делу.

— Это правда, что твой отец унаследовал от погибшего Людвига Хиртрайтера луг? — Она подошла к своему столу, открыла окно и села на стул.

Боденштайн кивнул. В чем дело? Куда это она клонит?

— И этот луг играет в расследовании убийства Хиртрайтера определенную роль?

— Да. Радемахер и его шеф предлагали за него Хиртрайтеру несколько миллионов евро. Мы даже одно время предполагали, что нежелание Хиртрайтера продавать луг «ВиндПро» могло послужить мотивом его убийства.

— Понятно. И теперь этот луг принадлежит твоему отцу.

— Такова последняя воля его друга.

— А правда, что руководство «ВиндПро» уже сделало предложение о приобретении луга твоему отцу?

— Правда. Радемахер настоятельно просил меня уговорить отца подписать контракт. Угрожал в противном случае разорить ресторан, принадлежащий моему брату и невестке. И предлагал мне за посредничество деньги.

Советник уголовной полиции пристально смотрела на него.

— Господин Радемахер рассказал мне совсем другую историю.

— Могу себе представить.

— Якобы ты вчера сказал ему, что для тебя не составит труда убедить отца принять предложение «ВиндПро», и потребовал за это 150 000 евро. Наличными.

— Как-как? — Боденштайн решил, что он ослышался.

— Потом ты якобы пригрозил ему, что сфальсифицируешь улики и повесишь на него убийство Хиртрайтера, если он откажется заплатить тебе.

— Ты шутишь!

— Отнюдь. У тебя серьезные проблемы, дорогой мой. Радемахер написал на тебя заявление. Попытка шантажа, вымогательства и злоупотребления служебным положением.

— Но ведь это все неправда, Николя! — растерянно произнес Боденштайн. — Ты же меня знаешь! Мой отец хочет отказаться от этого луга или подарить его. Он сказал мне об этом всего несколько часов назад.

— Радемахер об этом знает?

— Нет. Кстати, я хотел спросить его, почему он не сказал нам, что в ночь убийства ездил вместе с руководителем строительных работ «ВиндПро» к Хиртрайтеру. До сих пор я вообще не говорил с ним об убийстве, поскольку до сегодняшнего утра не знал об этом визите!

Доктор Николя Энгель вздохнула и откинулась на спинку кресла.

— Н-да, — сокрушенно произнесла она. — Я верю тебе, Оливер. Но мне не остается ничего другого, кроме как отстранить тебя от расследования на основании пристрастности.

— Ты не можешь этого сделать!

Это была чисто ритуальная фраза. Боденштайн хорошо знал, что она может и даже обязана сделать это, во избежание весьма серьезных последствий. Следователь, подозреваемый в пристрастности, мог стать причиной развала дела об убийстве в суде.

Он воздел руки вверх и тут же бессильно опустил их, покоряясь судьбе. Как могло произойти подобное? За двадцать пять лет службы в уголовной полиции на него ни разу не упала даже самая легкая тень подозрения, и теперь он, будучи абсолютно ни в чем не виновным, попал в крайне неприятную ситуацию.

— Мне очень жаль. Возьми отпуск на несколько дней, — почти сочувственно посоветовала ему Николя. — Госпожа Кирххоф вполне справится одна.

В этом Боденштайн не сомневался. Правда, это вряд ли смягчит гнев, который Пия испытывала в отношении его последнее время.

— А как насчет других дел? — осторожно спросил он. — Женщина, которую ищут люди из Федерального ведомства уголовной полиции?

— Пусть этот надутый индюк Шторх сам ее разыскивает, — ответила советник уголовной полиции с кривой усмешкой. — Собственно говоря, это вообще не наше дело. На мой взгляд, все это чушь, и больше ничего.

На долю секунды у Оливера возникло искушение сказать ей, что ему хорошо известно, где находится Анника Зоммерфельд, но он моментально одумался. Сначала нужно поговорить с Анникой и выяснить, что произошло в действительности.

— Я тоже так считаю, — согласился он и вышел из кабинета.

— Марк! Ты здесь?

Голос Рики проник в его сон. Он не хотел просыпаться. Не сейчас. Не…

— Марк!

Он открыл глаза и в недоумении огляделся. В кармане его брюк стрекотал мобильник. Почему он лежит на покрытом сеном полу? Что случилось? Сколько времени он тут проспал? Он вытащил телефон, но тот уже замолчал. И только теперь на него нахлынули воспоминания. Рики в ванне, полиция, бегство. Он быстро поднялся на ноги.

— Рики! — крикнул он. Несмотря на то, что его кожа была влажной от пота, он дрожал всем телом. Может быть, ее голос просто приснился ему? Он приблизился к слуховому окну и вдруг увидел перед собой ее лицо.

— Ну, наконец-то! — сказала она. — Боже, как ты выглядишь!

У Марка гора свалилась с плеч. Он наклонился над слуховым окном и обнял Рики за шею.

— Осторожней! — предостерегла его она. — А то я упаду с лестницы!

— Рики! — Он заплакал. — Как я рад! Я… я подумал, что ты… ты…

У него не повернулся язык произнести слово «умерла». Схватив его за предплечья, она освободилась от объятий.

— Ты весь в крови и грязи, — сказала она, отшатнувшись от него. Он не обратил на это никакого внимания, поскольку был счастлив видеть ее живой.

— Я… я хотел освободить тебя и порезался ножом, — сказал он. — И тут вдруг появились полицейские. Один направил на меня пистолет, но я убежал. А что, собственно, случилось?

— На меня напали, — ответила Рики. Она взяла стоявшее неподалеку ведро, перевернула вверх дном и села на него. — Кто-то выпотрошил рабочий кабинет Яниса. Это какой-то кошмар!

— Напали? Кто?

— Если бы я знала. — Она уперлась подбородком в ладони и покачала головой. — С Янисом произошел несчастный случай. Мне только что рассказал об этом лесничий, который укладывал его в машину «Скорой помощи».

Марк пристально смотрел на нее. Вот это новость!

— Мне нужно ехать к нему в больницу, — продолжала Рики. — Ему нельзя обо всем этом рассказывать. Он придет в бешенство, когда узнает, что его компьютер и все документы пропали!

— Компьютер? И все документы общественного инициативного комитета? — удивленно спросил Марк.

Рики со вздохом кивнула.

— Кто же это мог быть?

— Какая разница! Вся работа насмарку. Теперь твой отец поставит свои ветротурбины.

Марк почесал в раздумье голову. Боль почти прошла. Он вдруг вспомнил о своей находке.

— Подожди. — Юноша проворно взобрался по лестнице вверх и почти тотчас спустился назад. — Взгляни-ка, — произнес он вполголоса и протянул ей ружье. — Я его нашел там, наверху.

Рики вскочила с ведра. Немного поколебавшись, она взяла у него ружье.

— Его засунули между тюками сена, почти в самом конце конюшни. — Он стряхнул с тенниски и джинсов приставшие соломинки.

— Я в оружии не разбираюсь, но могу сказать, что оно настоящее. Во всяком случае, достаточно тяжелое. — Держа ружье своими тонкими пальцами, она смотрела на него в растерянности. — Кто мог засунуть его туда?

— Может быть, Янис? — предположил Марк.

Рики взглянула на него округлившимися глазами.

— О господи! — воскликнула она. — Это, наверное, то самое, из которого застрелили Людвига. — Осторожно положила ружье на пол и посмотрела на него так, будто это была ядовитая змея. — Почему ты решил, что это Янис мог спрятать его там? — спросила она, недоверчиво глядя на него.

— Потому, что он постоянно лжет, — резко ответил Марк. — Он говорил мне, что выступает против парка ветрогенераторов, поскольку эти установки в данном месте совершенно бесполезны и здесь должна быть природоохранная зона.

— Ну и что? Так оно и есть. — Голубые глаза Рики пристально смотрели на него, и ему вдруг захотелось плакать. Сейчас он может все испортить! Почему бы ему просто не держать язык за зубами?

— Но он вовсе не поэтому выступает против парка. Все, что он говорил в телевизионном интервью, — ложь. Ему до этого нет никакого дела! Истинная причина заключается в том, что он хочет отомстить моему отцу, который его уволил. Он сам позавчера сказал это Нике. И тебе говорил то же.

Рики еще несколько секунд смотрела на него, потом подняла ружье и вскарабкалась по лестнице. Марк молча следил за ней и ждал, когда она спустится.

— Я спрошу Яниса, — произнесла она решительным тоном. — Сейчас я поеду в больницу и прямо спрошу его об этом. И если действительно он спрятал ружье в моейконюшне, то ему не поздоровится.

Скрестив на груди руки, Пия прислонилась к стене коридора, выкрашенной масляной краской в желтый цвет. Когда из дверей вышел Боденштайн, она оттолкнулась от стены и направилась к нему.

— Мы задержали Фрауке Хиртрайтер, — сказала она. — Отреагировала она довольно спокойно. Я думала, будет буря возмущения или даже сопротивление, а она прочитала санкцию на арест, и всё. Теодоракиса мы, к сожалению, не нашли, но это вопрос времени. Возможно, когда мы получим признание от Фрауке Хиртрайтер, он окажется непричастен. Как и Радемахер. Я подумала, ты и Кай займетесь этим, а мы с Кемом допросим Фрауке Хиртрайтер.

— Пия, — начал было Боденштайн, но она продолжала говорить, ничего не замечая. Глаза у нее горели. Перспектива прорыва в этом вязком, трудном расследовании чрезвычайно вдохновляла ее.

— Сегодня утром какие-то люди проникли в дом Теодоракиса и вынесли все из его рабочего кабинета. Вломщики напали на госпожу Францен, замотали ее клейкой лентой, словно мумию, и положили в ванну. И кого, как ты думаешь, мы застали в доме Теодоракиса? Ни за что не догадаешься! — Она сделала небольшую паузу, выжидающе глядя на него. — Сына Штефана Тейссена! Он стоял на коленях перед ванной с кухонным ножом в руке. Кристиан считает, что он намеревался причинить женщине вред. Я в этом не уверена, но с парнем явно что-то не так. Еще во дворе «Рая для животных» он выскочил нам навстречу на мотороллере и поцарапал мой автомобиль. Кристиан сделал запрос на задержание и выяснил, что его мотороллер зарегистрирован на имя Рольфа Гроссмана! Слишком много совпадений, ты не находишь? По дороге сюда я все думала, что он там делал, и мне кажется…

— Пия! — прервал Оливер ее словесный поток. — Я должен кое-что тебе сказать.

— Это не может подождать, пока мы…

— Нет, к сожалению. — Боденштайн сунул руки в карманы брюк и тяжело вздохнул. — Госпожа Энгель только что объявила мне, что отстраняет меня от расследования и отправляет в отпуск. Якобы вследствие моей пристрастности в этом деле.

— Что? — Пия в недоумении уставилась на него. — Пристрастности? Как это понимать?

Боденштайн медленно покачал головой.

— Мне нужно было рассказать тебе обо всем раньше.

— О чем это — обо всем?

Могло ли быть такое, что братья Хиртрайтер ничего не сказали ей о завещании их отца? Или она просто испытывала его?

— Радемахер и Фрауке Хиртрайтер ждут тебя, — уклончиво ответил Боденштайн.

— Подожди-ка. — У Пии между бровей пролегла глубокая складка, что было явным признаком гнева. — Тебе не кажется, что ты должен мне все подробно объяснить, вместо того чтобы говорить загадочными намеками? В конце концов, я хочу знать, что происходит!

Ее трясло от ярости. Она чувствовала себя уязвленной. И была абсолютно права. Боденштайн собрался с духом.

— Это долгий разговор, в двух словах не расскажешь, — сказал он. — Я заеду к тебе сегодня вечером, если не возражаешь.

Кирххоф холодно смотрела на него. Оливер уже ждал, что она ответит отказом.

— Ладно, хорошо, — сказала наконец Пия. Самое время, говорил ее взгляд. — В восемь часов вечера, у нас в усадьбе. Я тебе позвоню, если за это время произойдет что-нибудь непредвиденное.

Она повернулась и пошла прочь. Подошвы ее спортивных туфель издавали визгливые звуки, отлипая от покрытого линолеумом пола. Прежде чем повернуть по коридору в сторону К-2, Пия замедлила шаг и повернулась.

— И не заставляй меня ждать, — предупредила она.

— Во время всей поездки я ни разу не включила радио, слушала исключительно CD-плеер, который, в отличие от моего автомобиля, имеется в отцовском «Мерседесе», — ответила Фрауке Хиртрайтер на вопрос Пии, почему она не знала о том, что ее разыскивают по всей Германии. — И мобильного телефона у меня нет.

Действительно, еще находятся люди, которые в современную эпоху всеобщей и постоянной доступности позволяют себе роскошь обходиться без мобильного телефона. Невероятно, но факт.

— Почему вы вообще уехали? — осведомилась Пия. — Что вы делали в усадьбе своего отца в среду вечером? И зачем убили ворона?

— Затем, что эта проклятая птица напала на меня, — проворчала Фрауке. — В течение двух лет, пока я ухаживала за матерью, она досаждала мне. Приходилось убирать за ней помет и перья по всему дому, поскольку она беспрепятственно летала всюду. Вечерами отец сидел с этим вороном на плече перед телевизором, вместо того чтобы поговорить со мной или составить компанию матери. И когда крылатая тварь напала на меня и я упала с лестницы, у меня перед глазами пошли красные круги.

— Мы нашли орудие убийства вашего отца в вашем платяном шкафу. — Пия положила перед ней на стол снимок, сделанный Крёгером камерой мобильного телефона, и предложила ей позвонить адвокату, но та отказалась. — И вечером двенадцатого мая вы находились в Рабенхофе.

Фрауке Хиртрайтер не проявляла ни малейших признаков неуверенности или страха. Она сидела, поставив локти на стол и упершись подбородком в ладони, покрытые еще не зажившими до конца царапинами.

— Четырнадцатого мая вы проникли в опечатанный дом вашего отца и что-то взяли из шкафа комнаты на втором этаже дома, — продолжил допрос Кем, как было условлено. — Мы предполагаем, что вам было известно содержание завещания вашего отца, и поэтому вы хотели его уничтожить.

Завещание! Пия все еще не могла успокоиться из-за того, что Боденштайн утаил от нее столь важную информацию. Вскоре после того, как он ушел, доктор Энгель возложила на нее обязанности руководителя К-2. Пия поинтересовалась, что послужило причиной для ухода в отпуск ее шефа, и тогда советник уголовной полиции рассказала ей о завещании Хиртрайтера. Первым ее порывом было позвонить Боденштайну и отменить сегодняшнюю встречу, но потом она передумала. Собственно говоря, Пия была больше разочарована, чем рассержена.

Четыре года они работали вместе душа в душу и раскрыли немало запутанных дел. Со временем дистанция между ними сокращалась, росло взаимное доверие. Они были откровенны друг с другом и привыкли во всем друг на друга полагаться. И вдруг все изменилось.

С болью в душе Пия была вынуждена наблюдать за тем, как Боденштайн занимался исключительно своими личными проблемами и при этом постепенно утрачивал проницательность и благоразумие, всегда свойственные ему прежде. Теперь она осталась одна. Ей даже нельзя было позвонить Оливеру, чтобы посоветоваться, — это ей категорически запретила госпожа доктор Энгель.

— Послушайте, — нарушила Фрауке ход мыслей Пии. — Я ни малейшего понятия не имею, каким образом ружье оказалось в моей комнате. Но я не убивала ни отца, ни Телля. Зачем мне это было нужно?

— Ведь вы ненавидели своего отца? — произнес Кем, скорее утвердительным, нежели вопросительным тоном. — Он на протяжении многих лет третировал и унижал вас и вашу мать. Кроме того, нам известно, что вы хорошо стреляете и умеете обращаться с огнестрельным оружием.

Фрауке Хиртрайтер горько усмехнулась.

— Для того, чтобы застрелить человека из винтовки с близкого расстояния, не нужно быть очень хорошим стрелком.

Кем оставил это замечание без внимания.

— Зачем вы приезжали в среду в усадьбу?

— Вы же знаете моих братьев. — Фрауке вздохнула. — Кроме того, вам известно, что они полные банкроты. Я хотела забрать некоторые вещи, которые были дороги моей матери, пока они не достались им. Все, что попадает к ним в руки, они превращают в деньги.

— Я вам не верю.

— Ну, хорошо. Это были не только памятные вещи. Среди прочего там были документы на оба старых автомобиля. Да, и еще копия завещания отца. Поэтому я знала, что унаследую усадьбу, а мои братья — родительский дом нашей матери в Бад-Тёльце. Мне не хотелось ехать так далеко на моем старом автомобиле, и я воспользовалась «Мерседесом» отца.

— Вы ездили в Бад-Тёльц?

— Да. Той самой ночью.

— Что вы там делали? — вновь включилась в допрос Пия.

— После смерти матери ее родительский дом пустует. Отец больше не хотел туда ездить. Дед моей матери был состоятельным мюнхенским торговцем и любителем искусства. Он скупал картины в то время еще не известных художников, пока сам не стал бедным, как церковная мышь. Большинство этих картин моя мать постепенно распродала музеям, но три сохранила: одну Карла Шпицвега[30], одну Карла Ротмана[31]и одну Владимира Бехтеева периода «Синего всадника»[32]. Я достала их с чердака, и теперь они находятся в багажнике «Мерседеса».

— Я понимаю, — сказала Пия. — Вы хотели завладеть картинами раньше братьев, чтобы потом продать их.

— Нет, я не собираюсь их продавать. Я хочу сохранить их, потому что они кое-что для меня значат.

На несколько секунд в комнате воцарилась тишина, если не принимать во внимание жужжание мух, летавших над головами.

Пия задумчиво разглядывала Фрауке Хиртрайтер. За свою профессиональную карьеру она допрашивала многих людей — виновных и невиновных, совершивших умышленные и неумышленные убийства, лжецов и тех, кто считал себя умнее глупых полицейских. Одни проявляли нервозность, другие вели себя агрессивно, третьи плакали. К какой категории принадлежала женщина, которая спокойно сидела напротив нее и невозмутимо смотрела ей в глаза? Может быть, она была хорошей актрисой?

Пия пыталась отыскать в поведении Фрауке Хиртрайтер и ее мимике признаки виновности и угрызений совести. Тщетно. У нее не было нервного тика, она не отводила взгляда, не запиналась, на вопросы отвечала четко, без колебаний.

Пию охватило тягостное предчувствие, что она опять идет по ложному следу. Каким бы образом ни попало ружье в платяной шкаф Фрауке Хитрайтер, эта женщина не убивала своего отца и его собаку. Продолжение допроса было пустой тратой времени.

Кирххоф встала, сделала Кему знак следовать за ней и вышла из комнаты. С момента ее возвращения из отпуска на нее навалилось столько всего, что она уже не знала, когда именно потеряла путеводную нить в этом невообразимом хаосе событий. Боденштайн в таких случаях обычно брал тайм-аут и гулял, чтобы успокоиться и привести в порядок свои мысли. Возможно, ей следовало сделать то же самое. И не откладывая.

— Что такое? — спросил ее Кем, когда они вышли за дверь. Пия прислонилась к стене.

— Она ни при чем. Все это ерунда. Я уверена.

— Боюсь, что ты права. Хочешь ее отпустить?

— Нет. Пока нет. Но мне нужна пауза.

Кем понимающе кивнул. Пия сложила ладони вместе и поднесла указательные пальцы к губам. Марк Тейссен у Фридерике Францен. Что он там делал? Где Теодоракис? Каким образом его следы ДНК оказались на теле Гроссмана? Почему Марк ездит на мотороллере, зарегистрированном на имя Гроссмана? Что ей показалось странным в автомобиле госпожи Францен? Зачем, в самом деле, Радемахер и Ральф Глокнер приезжали во вторник вечером в Рабенхоф? Чем больше Пия размышляла обо всем этом, тем сумбурней становился поток ее мыслей.

— Пожалуйста, спроси госпожу Хиртрайтер о Марке Тейссене. А также о госпоже Францен и господине Теодоракисе. — Она взглянула на часы. Четверть третьего. — К четырем я вернусь, и мы поедем к Тейссенам. Возможно, и Теодоракис к тому времени объявится.

Полицейский автомобиль высадил его на парковочной площадке. Боденштайн поблагодарил коллег и дождался, когда они уедут. В отпуске служебный автомобиль ему не полагался, а личного у него больше не было — с тех пор, как в ноябре прошлого года его «БМВ» после аварии превратился в груду металлолома. Вряд ли его душевное состояние сегодня было лучше, чем тогда. Здравый смысл подсказывал Оливеру, что он больше не мог прятать у себя Аннику, поскольку она подозревалась в убийстве. Сердце противоречило здравому смыслу.

Что ему было делать? Мог ли он верить ей? Он едва знал ее, и его чувство к ней препятствовало объективному взгляду на сложившуюся чрезвычайно сложную ситуацию. Почему она скрыла от него истинную причину своего бегства? Он не мог просто так начинать разговор. Ему была нужна уверенность. Немедленно.

Боденштайн прошел к кучерскому домику и отпер дверь. Анника — он употреблял ее настоящее имя с тех пор, как узнал его, поскольку сокращенный вариант ему не нравился — все еще спала на кушетке, согнув колени и подложив левую руку под голову. Лист бумаги, который он оставил для нее в полдень, лежал на том же месте. Оливер смотрел на нее, стоя в дверях. Ее тенниска слегка задралась вверх. Вид ее белой, алебастровой кожи вызвал в его душе внезапный прилив нежности.

Нет, эта женщина не могла быть хладнокровной убийцей! Наверняка все эти утверждения имеют единственную цель оболгать ее. Она владеет опасной тайной, способной причинить огромный ущерб.

Анника, по всей видимости, почувствовала его присутствие. Она пошевелилась, открыла глаза и сощурилась от лившегося в окно яркого солнечного света. При виде его ее заспанное лицо расплылось в обворожительной улыбке.

— Привет, — прошептала она.

— Привет, — ответил он самым серьезным тоном. — Нам нужно поговорить.

Улыбка сползла с ее лица. Она поднялась, села и пригладила ладонями растрепанные волосы. Край подушки оставил отпечаток на ее покрасневшей щеке. Оливер подошел к кушетке и сел рядом с ней.

— Что-то случилось? — встревоженно спросила она.

С чего начать? Шторх и Херродер были его коллегами, и у него не было никаких оснований не верить им. Почему он должен относиться к ним как к противникам или, хуже того, как к врагам? Не совершает ли он ошибку?

Зеленые глаза Анники выжидающе смотрели на него. Она сунула руки между колен и выпрямила спину.

— Сегодня утром в комиссариат приходил Дирк Айзенхут, — сказал он наконец.

Она испуганно вздрогнула.

— С ним были два сотрудника Федерального ведомства уголовной полиции. Им известно, что ты находишься где-то в этом районе, и они спросили меня, не знаю ли я, где именно. Я ответил, что вообще с тобой не знаком.

На ее лице появилось выражение облегчения, потом исчезло, но тут же появилось вновь, когда он продолжил.

— Они заявили, будто ты… — Боденштайн запнулся. Сказать такое у него не поворачивался язык. К тому же он опасался ее реакции. Что ему делать, если она сейчас солжет? Оливер собрался с духом. — Тебя обвиняют в убийстве двух человек. Одного — в Цюрихе, другого — в Берлине.

Повисла тишина. Лишь шелест листвы в кронах деревьев доносился сквозь приоткрытое окно. Боденштайн увидел, как смущение на лице Анники сменилось ужасом. Она застыла на месте, не осмеливаясь вздохнуть.

— Но… но… я не могла сделать это, — произнесла она, запинаясь. — Я… убила человека? Да за всю свою жизнь я и мухи не обидела!

— Сьеран О’Салливан был убит в номере берлинского отеля. Они сказали, будто тебя схватили возле тела, но потом тебе удалось бежать.

Анника в изумлении смотрела на него.

— О господи. — Она судорожно сглотнула, вскочила на ноги и закрыла ладонями рот и нос. Ее взгляд бесцельно блуждал в пространстве. Боденштайн тоже поднялся и положил ей руки на плечи.

— Анника, прошу тебя, — произнес он умоляющим тоном. — Я уже не знаю, чему верить. Скажи мне правду! Это ты убила О’Салливана?

По ее лицу разлилась мертвенная бледность.

— Боже милостивый, конечно же, нет! — воскликнула она. — Для чего мне было убивать Сьерана? Я только через несколько дней узнала из Интернета о его гибели. Там говорилось, что он был застрелен, но где его нашли, не указывалось. — Заметив в его глазах сомнение, она схватила его за руку. — Оливер, клянусь тебе, я никогда не держала в руках оружие!

Боденштайн сам при проведении расследований неоднократно организовывал утечку ложной информации, дабы воспрепятствовать огласке подробностей, которые мог знать только преступник. Не сделал ли сейчас то же самое Шторх? С психологической точки зрения, выстрел выглядел совершенно иначе, нежели сорок с лишним ножевых ранений.

— Я знаю, что Сьеран боялся за свою жизнь, — подавленно сказала Анника. — Мы разговаривали с ним, телефону утром в рождественский сочельник, и он сказал мне, что один его друг прыгнул с крыши высотного здания. Он выразил сомнение в том, что это самоубийство. За несколько дней до этого в подземном гараже аэропорта Цюриха, в багажнике такси, было найдено тело Бобби Беннетта, через день после того, как мы там…

Она замолчала. У нее округлились глаза.

— Через день после чего? — спросил Боденштайн.

— Должно быть, он знал об этом все время. — По ее телу пробежала дрожь. — Должно быть, он знал, что мы встречаемся в Цюрихе и что только мы посвящены во все детали. Только мы четверо… Только теперь до меня дошло, в чем дело.

— О чем ты говоришь? — в недоумении спросил Боденштайн. — Кто знал и что?

— Я попала в его западню, — продолжала Анника, словно не слыша его. — Откуда мне было знать, какие у него планы в отношении меня? Я всегда доверяла Дирку, а он сделал такое…

Она обняла себя за плечи, будто ей вдруг стало холодно, и молчала, широко раскрыв глаза и уставившись в одну точку.

— Что же… что же мне теперь делать? — Ее полный отчаяния взгляд проник ему в самую душу. Она не играла, ее ужас был натуральным. Оливер приблизился к ней и заключил ее в объятия. Она прижалась к нему. Боденштайн крепко держал Аннику, бормоча слова утешения, потом подвел к кушетке, сел и с силой притянул ее к себе.

— Все было подстроено, — глухо проговорила она, упершись головой ему в грудь. — В сочельник утром Дирк вызвал меня в свой кабинет, якобы пожелать мне счастливого Рождества. Мы выпили шампанского. Я… я до сих пор не знаю точно, что произошло потом. Проснулась я в комнате с решеткой на окне. Он упрятал меня в психиатрическую больницу!

Она подняла голову. Ее глаза блестели от слез.

— Через два дня меня отпустили. Просто сказали, что произошла ошибка и что я могу быть свободной. — Ее передернуло. — Мне выдали мои вещи, мобильный телефон, ключ от автомобиля, и я вдруг оказалась на парковочной площадке. Мне было неизвестно, ни где я, ни какой сегодня день недели. Я пребывала в полной растерянности. Неожиданно пришло эсэмэс-сообщение от Сьерана. Он находился в городе, и ему нужно было срочно поговорить со мной. Я приехала по указанному им адресу. Меня немного удивило, что Сьеран назначил мне встречу в отеле в Веддинге, но он знал Берлин лучше. Кроме того, ему приходилось соблюдать чрезвычайную осторожность. Я ни секунды не сомневалась в том, что эсэмэска пришла от него, поскольку у меня был новый номер, который никто не знал. Мне и в голову не пришло, что… что пока я находилась в больнице, Дирк мог воспользоваться моим телефоном. Ты понимаешь, о чем речь? Они заманили нас в одну и ту же ловушку!

Она закрыла ладонью рот и разрыдалась. Боденштайн гладил ее по спине, прижимая к себе, в то время как она, всхлипывая, продолжала свой рассказ. Он лишний раз убедился в том, что люди, когда им необходимо сохранить тайну при любых обстоятельствах, способны на совершенно немыслимые поступки.

Привычными движениями рук она оседлала гнедую кобылу, крепко подтянула подпругу и прыгнула в седло. Уже несколько недель Пия не садилась на лошадь. Она испытывала сильную боль в мышцах, но не обращала на это внимания. Если требуется прочистить и привести в порядок мозги, лучшее средство, чем быстрый галоп, придумать трудно.

Кобыла нетерпеливо пританцовывала, порываясь пуститься вскачь, и Пии приходилось прилагать усилия, чтобы заставить ее идти шагом. Проехав нескольких сотен метров по асфальтированной дороге, пролегавшей параллельно автобану, Пия достигла поля. Навстречу ей попадались редкие прохожие — прогуливавшиеся, бегавшие трусцой, катавшиеся на скейтбордах и велосипедах. Воскресным утром народу здесь будет не меньше, чем на Цайле[33]. В хорошую погоду в выходные половина Франкфурта выезжала в Таунус. Пия подтянула подпругу, затем укоротила повод и пустила кобылу рысью.

Рапсовое поле ярко-желтого цвета резко контрастировало с синим небом. Шум постепенно стих у нее за спиной, и сейчас она слышала только глухой стук копыт и трели порхавших в воздухе жаворонков. Кобыла самостоятельно перешла на галоп, когда они достигли прямого участка дороги. После прошедшего ночью дождя земля была кое-где сырой и вязкой, но лошадь выбирала сухие места для опоры. Пия промчалась галопом по широкой дуге до Бундесштрассе, которая вела из Келькхайма в Хофхайм. Здесь она перешла на шаг и, доехав до развилки дороги, решила сделать большой круг.

Почему же все-таки Боденштайн не сказал ей о наследстве, полученном его отцом? Интересно, сдержит ли он свое обещание приехать вечером в Биркенхоф?

Копыта лошади, шагавшей на длинном поводе, зацокали по бетону. Из-за спины у нее выскользнула и обогнала ее женщина на роликовых коньках, толкавшая перед собой ультрасовременную высокотехнологичную трехколесную детскую коляску, в которой спал ребенок. Пия с завистью смотрела на стройные, хорошо тренированные ноги мамаши. Женщине было чуть за сорок, и в этом возрасте — Пия знала это из собственного печального опыта — такая фигура сохраняется отнюдь не случайно. Ей вспомнилась Фридерике Францен, имевшая поразительно хорошую для ее возраста фигуру. У нее не было ни грамма жира, одни лишь мышцы — Пия обратила на это внимание сегодня утром, когда обняла ее.

Пия обогнала двух велосипедистов и повернула влево, на дорогу Визенвег, ведущую в Биркенхоф. Она пустила лошадь сначала рысью, затем галопом. В ушах у нее свистел ветер, солнечные лучи приятно согревали лицо.

И тут в ее голове как будто развязался узел. Сумка! Вот что вызвало у нее подозрение! Фридерике Францен заявила, что вернулась в дом за сумкой, забытой ею на кухонном столе. И при этом сумка лежала на переднем пассажирском сиденье ее автомобиля!

Пия остановила лошадь, порылась в сумке, достала мобильный телефон и выбрала в меню номера входящих звонков. Домовладелица Фрауке Хиртрайтер отозвалась после второго сигнала.

— Да, совершенно верно, — ответила она на вопрос Пии. — Госпожа Францен заезжала ненадолго сегодня утром, около восьми. Она пробыла некоторое время во дворе. Сидела в автомобиле и разговаривала по телефону. Из салона так и не вышла. Потом уехала. Мне это показалось странным, и поэтому я стояла у окна и наблюдала за ней.

В голосе пожилой дамы прозвучали горделивые нотки. По всей очевидности, она держала двор под контролем с самого рассвета. Несмотря на возраст, ее памяти и вниманию к деталям можно было позавидовать. Она была поистине бесценным свидетелем.

— Юноша приехал около десяти. Обычно «Рай для животных» открывается как раз в это время, но сегодня Ники здесь не было. Он сидел на лестнице и все пытался до кого-то дозвониться. Вел себя немного нервно… Хм, запамятовала его имя.

— Марк, — напомнила ей Пия.

— Ну да, конечно, Марк! — радостно воскликнула женщина. — Ах, в моем возрасте память уже совсем не та, что в молодости.

— По-моему, у вас просто отличная память, — сказала ей Пия, поблагодарила ее за информацию и попрощалась.

Итак, в восемь утра Фридерике Францен подъехала к зоомагазину, но из автомобиля не выходила, а сидела в салоне и разговаривала по телефону. Оттуда она, по всей видимости, вернулась домой. А собственно говоря, зачем? Что-то там забыла? В этой истории концы не вязались с концами. И еще этот телефонный разговор, из которого Пии удалось услышать лишь обрывки. Я вне себя от ярости! Это было слишком!Что могли означать эти слова? С кем она разговаривала? Где Теодоракис? И что делал сын Штефана Тейссена в доме заклятых врагов своего отца? Марк вполне мог проникнуть ночью в здание «ВиндПро» — наверняка он там хорошо ориентировался. Может быть, Теодоракис и его подруга настроили юношу против собственного отца и уговорили его выкрасть сфальсифицированные результаты экспертиз?

Сплошные вопросы! Но по сравнению с тем, что было всего два часа назад, ситуация изменилась. Пия чувствовала, что ответы на эти вопросы не заставят себя долго ждать. И ключом к ним был юноша.

Янис пребывал в состоянии полузабытья. Его рот был словно набит ватой, распухшие губы растрескались, но он почти не чувствовал боли — благодаря капельнице, подсоединенной к его левой руке. Ему еще повезло. Так сказал осматривавший его врач. Правда, у него оказались выбиты пять зубов, зато челюсть осталась целой. Левая нога была сломана в нескольких местах, но ее привели в порядок в ходе операции с применением штифтов и винтов. Все тело было покрыто шишками, синяками и ссадинами, вызывавшими сильную боль при малейшем движении.

Придя в сознание после наркоза, Янис долго не мог понять, где находится. О случившемся у него сохранились лишь обрывочные воспоминания, и тем отчетливее он помнил смертельный страх, охвативший его, когда до его сознания дошло, что эти типы не шутят. Хладнокровная, безжалостная решительность, с которой они средь бела дня вначале переехали его, а затем до полусмерти избили, что-то изменила в нем. До конца жизни он будет помнить эти кошмарные минуты и никогда не избавится от этого страха. Что сделали бы с ним эти парни, не появись случайно рядом женщина с собакой? Янис глубоко вздохнул, и по его телу пробежала дрожь. Опасения Ники были вполне оправданны, а он отнесся к ним столь легкомысленно. Он совершенно неправильно оценил ситуацию и поплатился за то, что слишком много болтал. Проклятье.

Янис повернул голову влево. Ну конечно, Рики не догадалась привезти ему запасные очки. Она плакала, устроила целый спектакль. Это могло бы показаться неблагодарностью, но он был рад, когда она исчезла, а вместе с ней ее слезливые причитания и лихорадочная суета.

Янис сонно наблюдал за тем, как лучи солнца постепенно перемещались по выбеленной стене. За окном стоял чудесный солнечный майский день, клонившийся к вечеру, а он лежал здесь, в четырех стенах, обреченный на бездействие. Стук в дверь заставил его вздрогнуть. Первое, что он увидел в дверном проеме, был огромный букет цветов.

— К вам посетители, — весело прощебетала упитанная медсестра азиатского происхождения. — Ваш отец и ваш брат.

Янис моментально пришел в себя. У него не было братьев, а отец, насколько ему было известно, находился в обитой резиной палате психиатрической больницы в Ридштадте. Дверь бесшумно закрылась, и он остался наедине с двумя мужчинами, лица которых различал весьма смутно. Тот, что был выше, небрежно бросил букет на столик, стоявший под телевизором. Второй приблизился к его кровати.

Узнав его, Янис стал беспомощно хватать ртом воздух. От страха его начал бить озноб. Они вернулись, как и обещали.

Красивый старый дом семьи Тейссен на Ольмюльвег в Кенигштайне был выдержан в стиле модерн: эркеры, башенки, балконы. В лучах вечернего солнца, падавших сквозь ветки высоких елей, играла чарующими бликами штукатурка стен цвета охры, и ярко блестели окна с фрамугами. Пия позвонила и отступила на шаг назад от двери, которая, со своими причудливыми орнаментами на стекле, представляла собой настоящее произведение искусства. Раздались звуки поспешных шагов вниз по лестнице, и дверь распахнулась. Возникшая на пороге девушка лет двадцати с густо накрашенными глазами, как у серны, одетая в ярко-оранжевую тенниску «Холлистер»[34], смотрела на них без особого интереса.

— Добрый день. — Девушка переводила взгляд с одного на другого. На лице Кема он задерживался чуть дольше. В ее глазах появилось любопытство.

— Добрый день. Меня зовут Пия Кирххоф, уголовная полиция, Хофхайм, — сказала Пия и протянула удостоверение. — Это мой коллега Кем Алтунай. Мы хотели бы поговорить с господином и госпожой Тейссен.

— А-а, да, понятно. — Она залилась краской, будто ее застигли за каким-то совершенно непозволительным занятием. — Проходите, я сейчас позову родителей.

Девушка исчезла. Из глубины дома донеслись звуки фортепьяно.

— Шопен, — заметил Кем. — Не вполне профессионально, но очень даже неплохо.

Пия удивленно посмотрела на него и огляделась. Внутри дом тоже производил приятное впечатление. Обставлен он был со вкусом: антиквариат вперемежку с современной мебелью, картины экспрессионистов, висевшие на высоких стенах кремового цвета. Книжные полки в гостиной громоздились до самого потолка. В этом доме сразу ощущался уют. Звуки фортепьяно резко оборвались, и спустя несколько секунд в прихожей появился Штефан Тейссен.

— Проходите, пожалуйста. — Он не подал им руки, и было очевидно, что полицейские отнюдь не являются желанными гостями в его доме. — Моя супруга сейчас подойдет.

Пия и Кем последовали за ним в гостиную. Сесть им Тейссен не предложил.

— Это вы только что играли на фортепьяно?

— Да, — ответил Тейссен. — Это запрещено?

— Нет, не запрещено. — Кем улыбнулся. — Шопен. Вы хорошо играете.

В уголках губ Тейссена мелькнула довольная улыбка, и он немного расслабился. В этот момент в гостиную вошла женщина. Это, вне всякого сомнения, была мать девушки, которая открыла им дверь — такая же стройная, но лишенная девичьей свежести, придававшей прелесть довольно заурядному лицу ее дочери.

— Добрый день, госпожа Тейссен. — Пия предъявила ей свое удостоверение. — Где сейчас Марк? Нам необходимо срочно поговорить с ним.

— А по какой причине? — Госпожа наморщила лоб и быстро взглянула на мужа. — Он опять что-нибудь натворил?

— Мы предполагаем, что он причастен к двум убийствам. — У Пии не было ни времени, ни желания разводить церемонии.

— С чего вы это взяли? — с возмущением спросил Штефан Тейссен.

— У нас есть для этого определенные основания, — уклончиво ответила Пия. — Так где же он?

— Я не знаю. — Госпожа Тейссен пожала плечами. — Марк не сказал, когда вернется.

— Нам известно, где он был сегодня утром, — сказала Пия. — А именно, в доме Фридерике Францен и Яниса Теодоракиса. Это нас немного удивило.

— А что тут такого? Марк работает у госпожи Францен в приюте для животных, — возразила мать. — После того случая с автомобилями…

— Что конкретно вам нужно от нашего сына? — бесцеремонно перебил Штефан Тейссен жену. — В чем вы его обвиняете?

Сейчас Пия не могла понять, почему поначалу Тейссен вызывал у нее симпатию.

— Послушайте, — сказала она назидательным тоном. — Похоже, вас все это не особенно интересует, но неделю назад в здание вашей фирмы проник взломщик, и погиб ваш ночной сторож. Мы подозреваем, что ваш сын имеет к этому какое-то отношение. Поэтому мы хотим задать ему ряд вопросов.

— Но ведь Марк не имеет никакого отношения к смерти Рольфа, — вмешалась госпожа Тейссен. — Он…

Поймав на себе взгляд мужа, она запнулась на полуслове.

— Мы это отнюдь не утверждаем, — сказала Пия и посмотрела на Штефана Тейссена. — Но каким образом в распоряжении господина Теодоракиса оказались сфальсифицированные результаты экспертиз и распечатка конфиденциальных сообщений электронной почты, из-за которых у вас возникли трудности на собрании в Эльхальтене? Возможно такое, что Теодоракис настроил вашего сына против вас и уговорил его проникнуть в здание «ВиндПро»?

Лицо Тейссена оставалось непроницаемым.

— Мой сын не мог это сделать, — холодно произнес он. — А сейчас, пожалуйста, покиньте мой дом.

— Почему ваш сын разъезжает на мотороллере, зарегистрированном на имя Рольфа Гроссмана? — невозмутимо поинтересовалась Пия. — Откуда у него раны на лице? Где он находился в ночь на пятницу? Где он находится сейчас? Насколько мне известно, ему шестнадцать лет, и вы пренебрегаете своими обязанности по надзору за несовершеннолетними детьми, если не знаете этого.

— Мотороллер Марка украли, — сказала госпожа Тейссен. — И мой брат ничего не имел против того, чтобы он ездил на его машине.

Несколько секунд стояла полная тишина.

— Ваш брат? — в изумлении переспросила Пия. — Рольф Гроссман был вашим братом?

Госпожа Тейссен нерешительно кивнула, видимо осознав, что ее слова могут не понравиться мужу.

— Где вы находились сегодня утром, господин Тейссен?

— Дома, — ответил тот. — Потом провел несколько часов в офисе и около трех часов назад опять вернулся домой.

— Спасибо. — Пия кивнула головой. — На этом закончим. Приятного вечера.

— Вы меня совершенно не интересуете, господин Теодоракис, — усталым голосом произнес профессор Дирк Айзенхут. Он сидел на стуле рядом с кроватью Яниса. — Вы мне абсолютно безразличны. Но я боюсь, что вы не понимаете, насколько важно для меня разыскать Аннику Зоммерфельд.

Янис в ужасе смотрел на него. Его сердце бешено колотилось, словно хотело выпрыгнуть из груди. Он скосил глаза на сигнальное устройство вызова медсестры, но оно находилось слишком далеко, чтобы он мог быстро до него дотянуться.

— Вы упомянули ее имя и, я уверен, знаете, где она находится. — Айзенхут провел ладонями по лицу и волосам и тяжело вздохнул. — Я не хочу никакого шума и поэтому спрашиваю вас еще раз, совершенно спокойно: где Анника? Какое вы к ней имеете отношение?

К кровати подошел второй мужчина. Темные очки на его лице отсутствовали, но Янис был уверен, что это один из тех типов, которые утром калечили его.

В палате повисла тишина. Из-за закрытой двери доносились приглушенные звуки голосов и смеха. Если он позовет на помощь, наверняка кто-нибудь заглянет. Но что это даст? Он не имел возможности убежать и спрятаться. Айзенхут со своими костоломами найдут его. Дело приняло очень серьезный оборот.

— Послушайте, господин Теодоракис, — сказал Айзенхут после паузы. — Я цивилизованный человек и ненавижу насилие. И поэтому делаю вам предложение. Я помогу вам, если вы поможете мне.

Он говорил так тихо, что Янис с трудом разбирал его слова.

— Из-за осуществляемой вами активной деятельности, направленной против создания парка ветрогенераторов, ваш бывший шеф не очень хорошо отзывается о вас. В настоящее время его юридический отдел готовит против вас судебный иск за разглашение тайны и нарушение статьи о молчании после расторжения трудового договора. Кроме того, Тейссен еще собирается подать против вас иск за клевету и распускание порочащих слухов. Независимо от того, чем все это кончится, ваше имя останется запятнанным и вас наверняка уволят. В банках трепетно относятся к репутации своих служащих. Но Тейссен мне кое-чем обязан. Я могу уговорить его не подавать эти иски. С другой стороны, я могу позаботиться о том, чтобы вы потеряли работу и никогда ее больше не нашли, ибо у меня имеются связи со многими очень влиятельными людьми. Я предлагаю вам сделку: вы расскажете мне то, что меня интересует, и за это больше никогда меня не увидите.

Янис судорожно сглотнул. Угроза была недвусмысленной. У него не оставалось выбора.

Солнце скрылось за кронами деревьев. В палате стало темно, но это, казалось, не мешало ни Айзенхуту, ни его спутнику.

— Ника появилась у нас несколько месяцев назад, — заговорил Янис, запинаясь и шепелявя из отсутствия зубов. — Она с детства дружит с моей подругой. По ее словам, она переутомилась на работе и поэтому уволилась.

Он рассказал все, что знал о Нике. Ему было совершенно безразлично, что теперь из-за него ей угрожает опасность. Неожиданно в его душе поднялась волна ярости в отношении ее. Разве не она виновата в том, что он сейчас лежит здесь? Почему она нашла себе убежище именно у них? Его не интересовало, с какой целью ее разыскивал Айзенхут. Если рассказать всю правду о Нике, его оставят в покое, и он сможет жить дальше без страха.

— Я думаю, она спряталась у Боденштайна, — заключил Янис свой рассказ, будучи совершенно измотанным. — Она сбежала среди ночи, не воспользовавшись ни автомобилем, ни велосипедом. Пешком, через лес, это полчаса пути. Да, я уверен, что она скрывается в усадьбе Боденштайна, полицейского. Я недавно видел их вместе.

— Они не имеют ни малейшего представления о том, где их сын, — сказала Пия с усмешкой, садясь в автомобиль. — Говорю тебе, он наверняка имеет какое-то отношение к взлому и смерти Гроссмана.

— Как мы могли упустить из вида, что Гроссман приходится Тейссену шурином? — сказал Кем.

— Собственно говоря, это не имеет никакого значения. — Пия пристегнула ремень безопасности и завела двигатель. — Или, по-твоему, имеет?

Кто-то постучал в окно, и Пия вздрогнула от неожиданности. Узнав дочь Тейссенов, она опустила стекло.

— Можно мне сесть к вам? — спросила сестра Марка и настороженно огляделась. — Отец ни в коем случае не должен видеть нас вместе.

— Да, конечно, — ответила удивленная Пия. — Садитесь.

Девушка открыла заднюю дверцу и плюхнулась на сиденье.

— Кстати, меня зовут Сара, — представилась она и глубоко вздохнула. — Я хочу вам кое-что сказать по поводу Марка. Позавчера вечером он совсем сбрендил. Сел за письменный стол и бился об него головой, пока у него все лицо не покрылось кровью. Наверное, с ним что-то произошло. После того случая он вообще ведет себя очень странно.

— Какого случая?

— Ну, там, в интернате… — Сара Тейссен многозначительно подняла брови. — Он совершенно изменился.

— Так что же случилось в интернате? — осведомилась Пия.

— В течение двух лет он подвергался сексуальным домогательствам со стороны преподавателя. Родители тогда ужасно переживали. Они об этом никогда не говорили, но я все знаю, поскольку прочитала письма из полиции и от психолога.

Пия и Кем переглянулись.

— Как давно это было? Сколько лет было тогда вашему брату?

— Два года назад. Когда все всплыло, ему было четырнадцать.

— Как он себя вел? Ничего вам об этом не рассказывал?

— Нет. — Сара покачала головой. — Никогда. Он замкнулся, полностью ушел в себя. У него не было друзей, все свое время он проводил за компьютером. Маме пришлось регулярно возить его к психологу, но там из него невозможно было слово вытянуть. В конце концов она махнула на него рукой. Полгода назад должен был состояться суд над доктором Шюттом. Он занимался этим не только с моим братом, свинья…

Ее лицо исказила гримаса отвращения.

— Трусливый господин доктор повесился в камере. Об этом даже по телевизору показывали, и Марк все узнал. В тот день он просто сбесился. Схватил отцовскую клюшку для гольфа, выбежал из дома и разбил десять автомобилей. После этого лег посреди Франкфуртерштрассе и стал ждать полицию. Ему назначили какое-то количество часов общественно-полезных работ, и он начал помогать этой Рики в приюте для животных. Марк очень привязался к ней и ее другу, и все вроде бы шло хорошо. До самого последнего времени, когда он опять начал играть в эти компьютерные игры. Часами.

— Какие игры?

— «Counter-Strike», «Soldier of Fortune», «Roque Spear» и тому подобные[35]. — Она откинула в сторону прядь волос. — Родители не знают, что с ним происходит и что с ним делать. К тому же у них собственные проблемы.

— Марк посещает школу? — спросил Кем.

— Бо́льшую часть занятий прогуливает. Преподаватели постоянно звонят, но все бесполезно.

— Где он может быть сейчас?

— У Рики. Сто процентов. — Она помолчала. — Вы сейчас сказали родителям, что Рики и ее друг могли настроить его против отца. Я тоже так думаю. Не хочу сказать, что Марк ненавидит родителей, но, в определенном смысле, он близок к этому.

— Почему, собственно, Марк вообще оказался в интернате? Ведь здесь в окрестностях много хороших школ, — поинтересовалась Пия.

— Наши родители были очень заняты. — Сара пожала плечами. — Это началось, когда отец стал строить парки ветрогенераторов. Нам с сестрой удалось настоять на том, чтобы нас не отправляли в интернат, а у Марка не было никаких шансов. Ему пришлось подчиниться. Они пообещали забирать его домой каждые выходные, но делали это нечасто. У них всегда находились более важные дела, нежели возиться с нами.

Пия попыталась представить юношу, которого видела мельком сегодня утром. Черты его лица она вспомнить не могла, ей запомнилось лишь выражение отчаяния. По всей вероятности, он решил, что Фридерике Францен мертва. Только сейчас она поняла, какой страх он должен был испытывать в этот момент. Госпожа Францен, похоже, была единственным человеком в его жизни, относившимся к нему доброжелательно.

— Спасибо, Сара. — Кем улыбнулся. — Для нас это чрезвычайно интересная информация. Я дам вам свою визитную карточку и попрошу вас позвонить, если вы что-нибудь вспомните и если Марк появится дома.

— Обязательно. — Она улыбнулась, зарделась и смущенно опустила глаза.

— Сара, подождите, — сказала Пия. Девушка, уже взявшаяся за ручку дверцы, застыла на месте. — Рольф Гроссман был вашим дядей, не так ли?

— Да, а что? Вас интересует, почему Марк ездит на его мотороллере?

— Нет, речь не об этом. Почему ваш отец не выносил Гроссмана?

Сара Тейссен на мгновенье задумалась.

— Там было что-то связано с деньгами, — ответила она наконец. — «ВиндПро» раньше принадлежала дяде Рольфу — точнее, моему дедушке. Тогда они производили обычные машины. Папа подрабатывал там во время учебы. Так он и познакомился с мамой. Когда дедушка умер, мама и дядя Рольф взяли на себя управление фирмой, но они оба были… ну… не очень предприимчивыми. Тогда за дело взялся папа и кое-чего добился. Дядя Рольф хотел иметь долю в фирме. Он мечтал уехать в Испанию. Папа все обнадеживал его.

— Хорошо. Спасибо.

— Пока! — сказала Сара и захлопнула дверцу автомобиля.

Они смотрели ей вслед, дожидаясь, когда она скроется за углом, после чего Пия включила двигатель, проехала немного вперед и свернула на дорогу. Когда они проезжали мимо, Кирххоф бросила взгляд на виллу Тейссенов.

— Оказавшись в этом доме, я подумала: здесь должна жить счастливая семья, — сказала она. — От него так и веет уютом. Насколько обманчивой может быть наружность!

— Сплошная декорация, — согласился Кем. — Парня действительно можно только пожалеть.

Пия вышла из душа и взяла полотенце, висевшее на краю умывальника. Горячая вода оказала на нее благотворное воздействие. Ею овладело приятное чувство расслабленности. Ей совершенно не хотелось думать о расследовании. Она с удовольствием позвонила бы Боденштайну и отменила встречу, чтобы провести спокойный вечер наедине с Кристофом. После трех насыщенных недель в Китае работа сейчас отнимала у нее столько времени, что за последние десять дней она его почти не видела. Пия зачесала мокрые волосы назад, туго стянула их, защелкнула заколку, затем завернулась в полотенце и прошла в спальню.

Из-за приоткрывшейся двери показалась голова Кристофа.

— Пия! Гриль уже включен, и только что приехал твой шеф.

— Отлично. Сейчас приду. — Кирххоф открыла шкаф и принялась рыться в нем в поисках конкретной тенниски, но не нашла ее. Наверное, она все еще лежала в куче грязного белья возле стиральной машины.

— Он не один, а с женщиной.

— Что?..

Она резко разогнулась, больно ударившись головой о дверцу шкафа. Неужели Боденштайн обнаглел до такой степени, что привез с собой эту лживую мышь? Это уже вне всяких рамок! Настроение Пии упало на несколько градусов, но ей не хотелось, чтобы из-за этого страдал Кристоф. В конце концов, он этого не заслужил.

— Можешь не торопиться, — сказал он и поцеловал ее. — Я пока достану вино.

— Только дешевое! — крикнула Пия ему вслед. — Этот болван вполне обойдется без «помероля»[36]95-го года!

— Я и не знал, что в нашем подвале хранится такое сокровище, — весело отозвался Кристоф, обернувшись. Пия улыбнулась ему.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Возьми красное вино из «Альди»[37]. На вкус оно лучше, чем может показаться на вид.

— Ясно. — Кристоф подмигнул ей и вышел.

Пия прекратила поиски тенниски. Она влезла в белые джинсы, натянула топик и надела сверху серый свитер с капюшоном. Затем высушила феном волосы и нанесла последний штрих, немного подкрасив глаза. Окинув критическим взглядом свое отражение в зеркале, глубоко вздохнула и прошла через гостиную на террасу.

Боденштайн и Кристоф беседовали, держа в руках бокалы. Женщина стояла рядом с ними, и было видно, что чувствует она себя неуютно. И правильно, подумала Пия. Делать тебе здесь абсолютно нечего.

— Привет, — сказала Кирххоф и выдавила из себя улыбку. Она не собиралась подавать руку Боденштайну. Между ними опять возникла дистанция. В большей степени, чем когда-либо, он был ее шефом, а отнюдь не другом семьи, которого приветствуют поцелуем в щеку.

— Привет, Пия. — Улыбка Боденштайна тоже выглядела вымученной. В его лице явственно читалось напряжение. И хотя она видела в его взгляде прежнее доверие к ней, сегодня он был для нее чужим человеком. — Разреши представить тебе: это Анника. Анника, это моя коллега Пия Кирххоф.

Женщины кивнули друг другу. Кристоф налил в бокал вино и протянул его Пии. Она заранее проинформировала его о причине визита Боденштайна.

— Вам нужно кое-что обсудить, — сказал он. — Не буду вам мешать. Я пока позабочусь о мясе и колбасках.

— Прошу. — Пия сделала жест рукой в сторону стола.

Она рассчитывала побеседовать с Боденштайном с глазу на глаз, а теперь, вместо этого, ей придется говорить с ними двумя. Они сели на скамью из тикового дерева, она расположилась напротив них на стуле. В кустах, рядом с террасой, дрались два дрозда. Из-за дома доносился едва слышный монотонный гул автобана.

— Сначала я хотел бы поблагодарить тебя, Пия, за то, что ты пожертвовала ради нас субботним вечером, — начал Боденштайн, и его слова мгновенно вызвали у Пии приступ гнева.

— Не нужно благодарить меня, — резко сказала Пия. — Ты всегда желанный гость в моем доме. И сидеть с тобой здесь, за столом, для меня вовсе не жертва. Однако перейдем к делу.

Она сознательно избегала смотреть на спутницу своего шефа и обращаться к ней. Боденштайн откашлялся.

— Последние дни я вел себя довольно странно и очень сожалею по этому поводу. Я испытал шок, узнав, что Людвиг оставил в наследство моему отцу большой земельный участок. И это… происшествие в среду вечером не прошло для меня бесследно.

Ему было тяжело признавать свои слабости, Пия знала об этом. Но она не собиралась помогать ему, а просто выжидающе смотрела на него, пока он с трудом подбирал подходящие слова.

— Это наследство легло на плечи моего отца тяжким бременем, — продолжил он наконец после паузы. — В пятницу я был у Радемахера, сразу после того, как отец рассказал мне об оглашении завещания. Я хотел спросить у него, зачем он приезжал во вторник вечером к Хиртрайтеру. Он не ответил мне, и вместо этого заговорил о завещании и луге. Меня удивило, что ему было уже обо всем известно. Он сказал, что сделал моему отцу то же самое предложение о продаже луга, что и Хитрайтеру. Когда я посоветовал ему отказаться от этой затеи, он стал угрожать мне.

— Угрожать? Чем же?

— Он в курсе финансового положения моего брата и знает, что главным источником его доходов является ресторан. Если я не уговорю отца принять его предложение, может произойти скандал, который поставит крест на репутации заведения.

— Это похоже на шантаж, — заметила Пия.

— Я ему так и сказал. Но Радемахер долго не церемонился. В тот же день он и Ральф Глокнер заявились в поместье моих родителей. Когда я приехал вечером домой, родители забаррикадировались в доме и сидели в темноте. Они реально боялись за свою жизнь!

— И Энгель отправила тебя в отпуск по той причине, что твой отец получил в наследство луг?

— Нет. Радемахер сказал мне, что я получу сто пятьдесят тысяч евро, если уговорю отца продать луг «ВиндПро». Он подал заявление, в котором обвиняет меня в шантаже, вымогательстве и еще бог знает в чем.

Боденштайн печально улыбнулся. Пия повертела пальцами бокал из стороны в сторону и поставила его на стол.

— Почему ты не рассказал мне все это? — спросила она.

— Я хотел. Но это не так просто было сделать на лестничной клетке. В пятницу вечером я позвонил тебе и оставил в голосовой почте сообщение с просьбой перезвонить мне.

— Я перезвонила, но твой мобильник опять был отключен.

— У меня была причина отключить его. Мы сидели с родителями в кухне — Квентин, Мария-Луиза и я — и советовались, что делать. Раздался стук в дверь, и оказалось, что это Анника.

Своим непроницаемым выражением лица он мог обмануть кого угодно, только не Пию. Она достаточно хорошо знала его, чтобы по изменившемуся тону понять, насколько серьезно относится он к этой женщине.

— Радемахер и завещание — это только одна проблема, о которой я хотел тебе рассказать, — продолжал Боденштайн, понизив голос. — Вторая… несколько сложнее. Ты помнишь троих мужчин, сидевших вчера утром в кабинете доктора Энгель?

— Разумеется.

— Двое из них — сотрудники Федерального ведомства уголовной полиции. Третий — профессор Дирк Айзенхут, руководитель Немецкого климатологического института. Бывший шеф Анники.

Испытывая сильное раздражение, Пия переводила взгляд с Боденштайна на женщину. Она ничего не понимала. При чем здесь Федеральное ведомство уголовной полиции и Немецкий климатологический институт?

Прежде чем Боденштайн успел продолжить, слово взяла женщина, которую Пия до сих пор принимала за продавщицу зоомагазина.

— Я являюсь выпускницей Института химии моря в Гамбурге и специалистом по биогеохимии. С 1995 года я работала у профессора Айзенхута в Берлине и специализировалась в климатологических исследованиях. Мое полное имя доктор Анника Зоммерфельд.

Пия с недоверием смотрела на гладкое, бледное лицо женщины, затем бросила взгляд Боденштайна. Неужели он верил ей? Этой лживой мыши, выдающей себя за исследователя-климатолога?

— Некоторое время назад произошли события, вынудившие меня скрываться и найти приют у Рики Францен. Я здесь выросла, и мы с Рики были в детстве и юности лучшими подругами. Я знала, что она не будет задавать мне никаких вопросов.

— Понятно, — только и сказала Пия. Ее ничуть не интересовало, где выросла Анника Зоммерфельд, но, возможно, та знала, кто убил Людвига Хиртрайтера. Может быть, именно по этой причине Боденштайн привез ее с собой?

Она ощутила аппетитный запах жареного мяса, напомнивший ей о том, что за весь день у нее не было крошки во рту.

— Рики поверила, будто мне просто требуется время, чтобы прийти в себя после сильного переутомления на работе. Но Янис проявил чрезмерное любопытство и в конце концов выяснил правду обо мне, — продолжала Анника Зоммерфельд. — В пятницу мой бывший шеф Дирк Айзенхут читал в Фалькенштайне лекцию. Янис упомянул мое имя в связи со сфальсифицированными результатами экспертиз, проведенных по заказу «ВиндПро», хотя я перед этим умоляла его не делать этого.

— Почему?

— Я располагаю документами, представляющими большую опасность для Айзенхута. Они содержат доказательства того, что он и другие видные климатологи, с ведома политиков, на протяжении многих лет систематически утаивали данные исследований и выдавали ООН ложные климатологические прогнозы. Если эти документы станут достоянием общественности, будут подорваны основы всемирной климатологической политики и полностью утратят доверие климатологические исследовательские учреждения. Это станет катастрофой для Айзенхута, его коллег и политиков, использующих страх людей перед климатическими изменениями в своих корыстных интересах. Поэтому Айзенхут не остановится ни перед чем, чтобы заполучить эти документы.

Пия покачала головой. Какое отношение имеет это к делам, которые она расследует? Она бросила на Боденштайна исполненный скепсиса взгляд, но его вниманием безраздельно владела Анника.

— Мое имя имеет вес в сфере климатологических исследований, — продолжала Зоммерфельд. — Некоторое время назад ко мне обратился один противник климатологической политики и высказал свои подозрения. Я поняла, что они вполне обоснованны. Однако, встав на его сторону, я противопоставила себя видным климатологам и могущественному климатологическому лобби в политике. Человек, который передал мне документы, был убит, и…

— Одну минуту, — прервала ее Пия. — Зачем вы рассказываете мне все это?

Она ощутила на себе взгляд Боденштайна, но проигнорировала его. По всей очевидности, он просто потерял от любви голову, раз принимает всерьез подобные бредовые истории.

— Вы знаете, кто убил Рольфа Гроссмана или Людвига Хиртрайтера? — спросила Пия.

Анника Зоммерфельд покачала головой.

— Тогда я искренне не понимаю, зачем мы здесь сидим, — холодно произнесла Пия и поднялась со стула. — Я расследую два убийства, и мне приходится чрезвычайно много работать. Все остальное в данный момент меня мало интересует. А теперь я очень хочу есть.

Ему пришло эсэмэс-сообщение от сестры. Его разыскивали полицейские и отец. Рики предложила ему переночевать вместе в пустовавшем помещении приюта для животных. По ее словам, после нападения она испытывала дискомфорт, находясь в доме. Но Марк знал, что она делает это ради него.

Он поклялся себе защищать ее. Никто больше не сможет тронуть ее, пока он рядом с ней. После вечернего обхода приюта они поужинали теплой пиццей, которую запили красным вином. Весь вечер Марк ощущал себя взрослым мужчиной. Рики обращалась с ним не как с мальчиком, она воспринимала его всерьез, и от этого ему было очень хорошо. Впервые за долгое время у него не болела голова.

Марк расположился на матрасе рядом с раскладным диваном, на котором спала Рики. Сон не шел к нему, и он лежал, всматриваясь в темноту. Это был полный волнений, поистине сумасшедший день. Сначала безумный страх, испытанный им, когда он нашел в ванне Рики, затем ружье в конюшне. Фрауке со своими глупыми лживыми историями. И Янис, попавший в больницу после несчастного случая. Все это было просто невероятно!

— Марк!

Он думал, что Рики уже давно спит. Она все же выпила почти целую бутылку вина.

— Да?

— Как же хорошо, что ты здесь. Без тебя я умерла бы от страха.

Услышав эти слова, он улыбнулся, и по его телу прокатилась теплая волна счастья.

— Ты замечательный, — тихо произнесла она. — Это просто здорово, что я всегда могу положиться на тебя…

— Мне это только в радость, — отозвался он хриплым голосом. Рики даже не представляла, наскольков радость. Так много она значила для него, гораздо больше, чем любой другой человек на всем белом свете. Когда он был рядом с ней, все было хорошо.

В низком длинном здании, где наряду с вольерами располагались также офис и кухня для приготовления корма, царила тишина. До слуха Марка доносилось ровное дыхание Рики. Она рассказала, что Янису изрядно досталось. Автомобиль переехал ему ногу. Поделом этому лживому мерзавцу! Хоть бы его не было подольше, а лучше больше вообще никогда.

Старый диван тихо заскрипел.

— Марк!

— Да?

— Можно я приду к тебе?

Его сердце заколотилось барабанной дробью. Мог ли он об этом мечтать? Можно я приду к тебе?Однажды ему уже задавали этот вопрос. Тебе не составит труда дотронуться до меня? Совсем немножко. Это так здорово.

Марк судорожно сглотнул.

— Да, конечно, — едва слышно ответил он.

Пружины дивана вновь скрипнули, и его матрас прогнулся под ее весом. Он лег на бок, отвернувшись от нее. Рики юркнула под одеяло и плотно прижалась к нему. Тепло ее тела взволновало Марка и невольно пробудило в нем воспоминания о другом теплом теле, тоже когда-то прижимавшемся к нему. Стоп, подумал он. Рики — это не Миша. Она не причинит ему боли. Она просто хочет быть рядом с ним потому, что боится оставаться одна.

Он слышал ее дыхание вблизи своего уха. Ощущал ее руку на своем бедре. По его коже побежали мурашки. Она тихо вздыхала и не переставала гладить его. Марк закрыл глаза и сжал губы. Красный бюстгальтер. Тонкие светлые волоски на ее коже. Ее дыхание участилось. Пожалуйста, убери руку, хотел сказать он ей, пожалуйста! Но это было так здорово… После Миши никто не прикасался к нему с такой нежностью. Рука Рики скользнула по его животу, пальцы проникли под резинку трусов. Он лежал, словно парализованный. Все истории, которые он слышал на школьном дворе от своих одноклассников, молнией пронеслись в его голове. Они говорили на эту тему насмешливым, почти презрительным тоном. Употреблявшиеся ими слова звучали грязно и отвратительно. Точно так же отвратительно, как совокуплялись на террасе Янис и Рики. это не имело ничего общего с любовью. Для него же любовь была самым важным на свете. Марк не имел представления, что ожидала от него Рики. Его сердце по-прежнему бешено билось в груди. Во рту пересохло. Миша повесился, потому что его привлекли за эток суду.

— Нет, — прошептал он. — Не нужно.

— Почему не нужно? — прошептала в ответ Рики. — Повернись же ко мне.

Немного поколебавшись, он подчинился, но затем повернулся на спину. Неожиданно она оседлала его. Ее дыхание опалило его лицо. Ее губы коснулись его губ. Ее язык осторожными, нежными движениями исследовал его рот. У него возникло ощущение, что он вот-вот взорвется изнутри.

Ну, давай же,кричало его тело, которое уже давно реагировало на брошенный ему недвусмысленный вызов. Не тяни!

Однако Марк уперся ладонями ей в плечи и слегка отстранил ее от себя.

— Ты меня любишь? — спросил он дрожащим голосом.

— Да, конечно, — ответила Рики, возвышавшаяся над ним в темноте. Их бедра соприкасались. Ему казалось, что ее горячая кожа обжигает его.

— Скажи это! — потребовал он. Все его тело лихорадочно содрогалось от возбуждения. — Скажи, что ты меня любишь!

— Я люблю тебя, — пробормотала Рики и с тихим стоном опустилась на него.

Марк тяжело дышал. Он закрыл глаза и полностью отдался на волю ее все более ускорявшимся ритмичным движениям. Все заботы и тревоги сделались крошечными и рассеялись, как будто их никогда и не было. Он больше не думал ни о Янисе, ни о родителях, которые не знали, где он находится. Были забыты ярость и страх, боль и разочарование. Его тело билось в конвульсиях невыразимого блаженства. Во всем мире не было больше никого, кроме них, и то, чем они занимались, представляло собой воплощение в реальность всех его тайных грез. Это была любовь.

Она испытывала злость, смешанную с разочарованием. Вот чем, оказывается, занимался Боденштайн, в то время как она ломала голову, не зная, что делать! Всемирный заговор климатологов — полный бред! Какую цель преследовала эта Анника, рассказав свою фантастическую историю Боденштайну?

Кристоф положил ей на тарелку кусок мяса.

— Ты что такая мрачная? — спросил он.

— Как тебе нравится то, что она тут рассказывает? — Пия встряхнула головой. — Не понимаю, как Оливер мог попасться на эту удочку.

— Но климатолог-исследователь по имени Анника Зоммерфельд реально существует. — Кристоф перевернул вилкой кусок мяса. С него упало вниз несколько капель жира и поднялось облачко дыма. — Мне неоднократно попадалось это имя.

Пия посмотрела на него так, будто он собирался заколоть ее сзади.

— Неужели ты ей поверил? — чуть ли не обиженно спросила она.

Кристоф ничего не ответил, поскольку Боденштайн встал из-за стола и подошел к ним.

— Пия, все это действительно правда, — начал он. — Я знаю, ты терпеть Аннику не можешь, но…

— Мое отношение к ней не имеет никакого значения, — бесцеремонно перебила она его. — У меня масса других забот, а ты бросил меня на произвол судьбы. Тебе не хватает двух убийств в Таунусе? Ты решил еще поиграть в Джеймса Бонда?

Кристоф, видя, что напряжение между ними нарастает, счел за лучшее удалиться. Он пошел к столу, чтобы составить компанию Аннике Зоммерфельд. Боденштайн сунул руки в карманы джинсов и тяжело вздохнул.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты послушала эту историю с начала до конца и сказала, что думаешь об этом. Мне важно знать твое мнение.

— Могу сказать прямо сейчас, что я об этом думаю, — резко сказала Пия. — Ничего.

Некоторое время Оливер молча смотрел на нее.

— Анника подозревается в убийстве, хотя она совершенно невиновна, — сказал он после паузы. — Я решил ей помочь. Мы заберем эти документы из банковской ячейки в Цюрихе, куда их положили О’Салливан и Беннетт, прежде чем ее убьют. Я поговорю со Шторхом из Федерального ведомства уголовной полиции и позабочусь о том, чтобы с Анникой поступили по справедливости, когда она отдаст себя в руки закона.

— Оливер, ты окончательно сошел с ума! — Пия поставила тарелку на стол рядом с грилем. — Давай говорить откровенно. Ты давно знаком с этой женщиной? Откуда тебе известно, что она невиновна? А что, если она тебя всего лишь использует?

Уже стемнело. Висевшая на террасе лампа отбрасывала тусклые отблески на лицо Боденштайна.

— Ты помнишь, как познакомилась с Кристофом? — спросил он ее негромко.

— Разумеется. С того момента прошло не так уж много времени.

— Я имею в виду не обстоятельства, а твои… чувства.

— Какое значение это имеет в данный момент? — Пия продолжала упорствовать, делая вид, будто не понимает его, хотя догадывалась, к чему он клонит.

— Огромное. Ты едва его знала, но, тем не менее, поверила ему, хотя я тогда был твердо убежден в том, что это он убил Паули. Я пытался убедить в этом и тебя, но ты с самого начала не сомневалась в его невиновности[38].

Пия скрестила руки на груди и двинулась через темный сад к деревянной скамье, стоявшей под аркой из роз. Тогда все было иначе. Или нет? Они стояли и смотрели во тьму. Лишь над грядой Таунуса виднелась узкая красноватая полоска. На черном небе зажглись первые звезды. От цветущих кустов и роз исходил пьянящий аромат. Пахло сырой землей и весной.

Со стороны Боденштайна было нечестно и несправедливо перекладывать на нее всю ответственность. Если бы он сразу рассказал об этом наследстве, дело не зашло бы так далеко. И отпуск пришелся ему очень кстати. Теперь он мог посвятить все свое время Аннике.

— У нас с Козимой все было хорошо, — сказал Боденштайн. — Целых двадцать шесть лет. И вдруг я понял, что никогда толком не знал ее. С Хайди это было похоже на вспышку. Все прошло очень быстро. Но Анника… Ты права, я вообще ее не знаю. Мне о ней известно только то, что ей угрожает смертельная опасность. Возможно, в данный момент мне недостает объективности. Но я должен ей помочь.

Кирххоф повернулась к нему спиной. Как донести до его сознания, что это может стоить ему головы, если что-то пойдет не так?

— Может быть, это прозвучит высокопарно, Пия, но ты послужила мне надежной опорой, когда все вокруг меня начало рушиться. Попробуй все-таки понять меня. Для меня это очень важно.

Злость на Оливера у нее уже прошла. Никто не мог лучше ее понять сложность ситуации, в которой он оказался. Ей было известно, сколько всего в последние дни обрушилось на него. Сначала его потрясло убийство Хиртрайтера. Далее последовала трагедия в Даттенбаххалле, едва не стоившая ему жизни. Затем появилась проблема наследства, полученного его отцом. И наконец, Анника. Неожиданно у него возникло чувство, на что он никак не рассчитывал. Такое испытание и для человека, пребывающего в состоянии душевного равновесия, было бы весьма непростым, а с момента развода с Козимой Боденштайну об этом состоянии приходилось только мечтать.

Пия вздохнула и повернулась к нему.

— Извини меня за такую реакцию, — сказала она примирительно. — Очевидно, это результат стресса. К тому же я беспокоюсь за тебя.

Они смотрели друг на друга. В темноте она могла лишь угадывать черты его лица.

— Я знаю, — отозвался Боденштайн. — Ты тоже извини меня за то, что я переложил на тебя всю работу.

— Как-нибудь справлюсь. — Пия задумалась, прикусив нижнюю губу. — Что я могу сделать?

— Да, собственно говоря, ничего. С моей стороны было бы некрасиво впутывать тебя в это дело. Я должен все сделать сам. Мне просто хочется, чтобы ты знала, что происходит.

— Ты все поставил на карту. Смотри, не ошибись.

— Не так давно ты сделала то же самое в отношении Кристофа.

Она улыбнулась, склонив голову набок.

— Ну, тогда, по крайней мере, будь осторожен, — сказала она. — Мне очень не хочется, чтобы у меня появился новый шеф.

24 декабря 2008 года

— Анна! — Он радостно улыбнулся, когда она вошла в его кабинет, и поднялся из-за стола. — Как здорово, что ты уже все закончила. Для меня это было бы не Рождество, если бы мы по крайней мере не выпили по бокалу.

Она была твердо убеждена в том, что полностью владеет собой, иначе не пришла бы. Добродушие, излучаемое его глазами, заставило ее внутренне содрогнуться. Он не догадывался, какой властью над ним она обладала. Она наблюдала за тем, как он достал из холодильника, поставил на стол и откупорил бутылку шампанского. Это было настоящее дежа-вю, повторение того вечера десятилетней давности, когда все началось. Шампанское предваряло их первую ночь, первую из множества последующих. Хотя она пыталась бороться с этим чувством, ее сердце пронзила острая, застарелая тоска. Почему он так и не полюбил ее?

В окнах до пола отражался интерьер просторного кабинета. Она видела его, почти не изменившегося за все эти годы, и себя, уже давно не юную, амбициозную ученую. Теперь она представляла собой женщину в годах, со складками горечи в уголках губ, утратившую привлекательность, серую мышь, старую деву, растратившую попусту свою жизнь, поскольку влюбилась не в того мужчину.

— Счастливого Рождества! — произнес он с улыбкой, протягивая ей бокал.

Нет, вблизи он уже не выглядел молодым, энергичным директором института, каким был когда-то. Волосы его поредели, под глазами висели синие мешки. В порыве злорадства она отметила отчетливо наметившийся живот и неприятный запах изо рта. Эта Беттина вышла замуж за откровенного старика.

— Счастливого Рождества!

Она улыбнулась в ответ и чокнулась с ним. Сделала глоток. Шампанское было безвкусным. Она с удовольствием выплеснула бы содержимое бокала ему в лицо и накричала бы на него. Как ты мог причинить мне такую боль? Почему ты меня обманул? Почему женился на другой?

— Что с тобой? — спросил он. — Ты выглядишь такой несчастной.

Сочувствие в его голосе пронзило ее сердце, словно нож. Она едва сдержала слезы. Бокал шампанского в его кабинете — вот и все, на что она могла рассчитывать. Рождественскую елку в его доме наряжала другая женщина, Беттина, с которой он завтра поедет к своим родителям праздновать Рождество. С которой он живет в своем доме. Эти мысли причиняли ей мучительную душевную боль, но, с другой стороны, это было хорошо. Только если она будет помнить о том, как подло он с ней поступил, ей удастся осуществить задуманное. У нее закружилась голова. Наверное, ей нужно было что-нибудь съесть, прежде чем пить шампанское.

— Анника! Что с тобой? Тебе нехорошо?

Голос Дирка звучал как будто откуда-то издалека. Черты его озабоченного лица слились в расплывчатое пятно. Она схватилась рукой за голову. Он осторожно забрал у нее бокал, и она оказалась в его объятиях. Его лицо находилось прямо перед ее глазами, и в то же время очень далеко. Ее тело сделалось ватным. Неожиданно у нее подкосились ноги. До ее слуха донесся дребезжащий звук. Где Дирк? Что происходит?

Она лежала на полу. Дирк стоял сзади своего стола. Одной рукой он держал у уха телефонную трубку, а другую прижимал к голове. Что это у него на щеке? Кровь? В его голосе звучало раздражение. Анника сощурила глаза и попыталась понять, что он говорит, но до ее затуманенного сознания доходили только обрывки фраз.

…напала на меня, — услышала она. — Я получил травму! Да, поторопитесь. Она совершенно обезумела… набросилась на меня с осколком бутылки…

Она больше не ощущала своего тела. Из уголка ее рта текла слюна.

— Дирк, — пробормотала она полубессознательно. И тут все погрузилось во тьму.

Воскресенье, 17 мая 2009 года

Марка разбудил звонок мобильного телефона. Он открыл глаза и зажмурился от яркого солнечного света. В течение нескольких секунд он не мог понять, где находится, потом все вспомнил и тут же окончательно проснулся. Рики не было, он лежал на матрасе один. Итак, это была их первая ночь. Он чувствовал себя совершенно счастливым.

Спустя некоторое время Марк поднялся и направился в маленькую ванную комнату. Подняв сиденье унитаза, помочился. Затем подошел к умывальнику и критически рассмотрел себя в зеркале. Ему почему-то казалось, что эта ночь должна была изменить его и внешне, но выглядел он, как и прежде.

Рики была в кухне. Она стояла у окна, спиной к нему, и курила. В тот самый момент, когда он хотел обнять ее сзади, зазвонил мобильный телефон, и она взяла трубку.

— Привет, мое сокровище, — тихо проворковала она. — Как твои дела? Тебе удалось хотя бы немного поспать или не давала боль?

Марк отступил на несколько шагов назад. Мое сокровище?Вчера вечером она называла Яниса совсем по-другому!

— Да. У меня все в порядке. Марк ночевал здесь… А, глупости! Он спал на кушетке. — Она рассмеялась, и в ее смехе Марку послышалось пренебрежение. — Как ты можешь говорить такое?.. Да, я знаю… естественно… Сейчас приеду. Тебе что-нибудь нужно?.. Ладно. Да, сделаю. Я люблю тебя, мое сокровище. Скучаю по тебе. Без тебя мне как-то не по себе.

У Марка вдруг закружилась голова. Вспыхнувший на границе поля зрения огонек возвестил о надвигавшейся головной боли. Он наклонился вперед и сжал ладонями виски. Разве Рики всего несколько часов назад не сказала, что любит его?А теперь она говорит то же самое Янису! Как такое может быть?

— Привет, Марк. — Рики закончила разговор. — Ты уже проснулся?

Марк поднял голову и уставился на нее.

— Зачем ты только что солгала Янису? — спросил он.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты дала ему понять, что мы находимся в доме. И сказала, будто я спал на кушетке. Но это же неправда!

— Ну и что? — Рики с улыбкой пожала плечами. — Ему в его состоянии не следует волноваться.

Марку показалось, что он ослышался.

— Выходит… выходит, для тебя ничего не значит, что ты со мной… — с трудом выдавил он из себя. — Ты же сказала, что любишь меня. Так что, ты сказала это просто так? Или ты просто так сказала это Янису?

Улыбка сползла с лица Рики.

— Мне кажется, ты слегка спятил, Марк, — сказала она. — Янис мой друг. Тебя совершенно не касается то, что я ему говорю. И вообще, подслушивать нехорошо.

Она прошла мимо него, направляясь в ванную. Марк последовал за ней.

— Но… почему ты тогда… спала со мной?

— Ты ведь всегда хотел этого. — Она посмотрела на него с усмешкой. — И я решила доставить тебе удовольствие. Ты же получил удовольствие, не так ли?

Он лишился дара речи. Его лицо залила краска. Всего несколькими словами Рики придала единственному в своем роде событию обыденный смысл. Для нее ничего не значило то, что она переспала с ним.

— Янис больше не любит тебя, — выдавил он из себя. — В пятницу он обжимал в кухне Нику! Если бы я не вернулся в этот момент с собаками, этим бы не ограничилось. Он давно пялился на эту бабу!

Лицо Рики окаменело.

— Ты только что это придумал, — сказала она недоверчиво.

— Нет, — возразил Марк, стараясь не обращать внимания на колющую боль за глазами. Ему ужасно не нравился его обиженный тон, но он ничего не мог с этим поделать. Постепенно нараставшая боль в висках грозила свести его с ума. Если он в течение четверти часа не примет свои таблетки, дело может кончиться плохо. — Он говорил совершенно безумные вещи, а потом залез Нике под юбку. Думаю, поэтому она и сбежала.

Рики смотрела на него с мрачным видом, уперев руки в бока.

— Зачем ты мне сейчас все это говоришь? — спросила она.

— Я люблю тебя, — неуверенно произнес Марк. Он ожидал совсем другой реакции. А именно слез. Чтобы он мог бы утешить ее и заверить в своей преданности и любви. — Мы принадлежим друг другу, Рики. И у нас есть тайна, разве не так?

Ее лицо превратилось в маску ярости.

— Если ты думаешь, что сможешь теперь шантажировать меня, — прошипела она, тыча в его сторону пальцем, — то я тоже про тебя кое-что знаю!

Марка потрясла холодная злость, с которой она произнесла эти слова. От эйфории, охватившей его после пробуждения, не осталось и следа. Он все испортил!

— Я не собираюсь шантажировать тебя! — крикнул он в отчаянии.

Она пристально смотрела на него, прищурившись.

— Рики, пожалуйста, не сердись на меня, — умолял он. — Ведь я… я люблю тебя! Ради тебя я готов на все!

Она отвернулась от него резким движением.

— Я должна сейчас ехать в больницу к Янису, а тебе лучше отправляться домой, пока твой отец не появился здесь с полицией, — сказала она. — Позже мы обо всем поговорим. А теперь иди. Мне нужно в туалет.

Он подчинился. Она сказала, что поговорит с ним. Позже. Это означало, что не все потеряно. Подавленный, Марк пошел в спальню и принялся одеваться. Он дал себе слово никогда больше не подслушивать ее телефонные разговоры. Зайдя в кухню, открыл свой рюкзак, который вчера небрежно бросил на стул. К счастью, таблетки оказались там. Проглотив две штуки, он запил их водой из-под крана. Его взгляд упал на мобильный телефон Рики, который она оставила на кухонном столе. Интересно, с кем она разговаривала перед тем, как ей позвонил Янис?

Некоторое время Марк колебался, задумчиво массируя пальцами болезненно пульсировавшие виски. В конце концов любопытство взяло верх. Он вызвал список входящих звонков и обомлел. Что могло понадобиться его отцу от Рики в десять минут восьмого утра в воскресенье? Если речь шла о нем, она сказала бы ему… Или нет? Он в недоумении смотрел на дисплей телефона. Неожиданно в его душе зародилось страшное подозрение, и у него сразу ослабли колени. Раздался шум воды сливного бачка. Он быстро положил мобильный телефон обратно на стол.

В вольерах начали лаять собаки. Наверное, пришла Рози, всегда дежурившая по воскресеньям в первую смену. В кухню вошла Рики.

— Поторопись, — сказала она. — Не надо, чтобы Рози увидела нас здесь вместе.

Ему не терпелось спросить, о чем она говорила с его отцом, но он очень боялся услышать ответ.

— Что с тобой? — Рики с удивлением взглянула на него.

Он молча смотрел на нее. От боли в голове на глаза у него навернулись слезы. Она обняла его и поцеловала в щеку.

— Ах, Марк, прости меня, — прошептала она ему на ухо. — Я была слишком резка с тобой. Но у меня много забот. Мы действительно провели с тобой замечательную ночь. Увидимся позже, договорились?

Она отпустила его, повернулась и пошла к двери. У него заколотилось сердце, и к нему опять вернулось ощущение счастья. Рики причинила ему боль вовсе не умышленно. Все опять было хорошо.

— Договорились, — смущенно пробормотал он, хотя она уже не слышала его. — Договорились.

Размышления, навеянные разговором с Пией, не давали ему покоя. За всю ночь Оливер так и не сомкнул глаз. И впервые за несколько месяцев причиной его бессонницы была не Козима. Боденштайн поднялся — тихо, чтобы не разбудить Аннику, которая спала на другой стороне кровати. Ты послужила мне надежной опорой, когда все вокруг меня начало рушиться.Он сказал эти слова Пие спонтанно, и чем больше теперь думал, тем больше склонялся к мнению, что это действительно так. Со временем она превратилась из хорошего, надежного коллеги в одного из главных людей в его жизни. И именно ее он так обидел своим поведением, которому сам не мог найти объяснения.

Боденштайн босиком спустился по скрипучей деревянной лестнице и прошел в кухню. Высказанные Пией сомнения несколько отрезвили его. После разговора с ней он стал мыслить более здраво. Она была совершенно права в том, что он подвергает опасности свою профессиональную карьеру, помогая Аннике, поскольку ему, возможно, придется столкнуться с законом. Должно существовать какое-то иное решение, а не только то, которое предложила Анника. Его отпуск скоро закончится. Заявление Радемахера и так не возымело бы никакого эффекта, ибо без согласия его отца продать этот злосчастный луг «ВиндПро» миллионное предложение имело не бо́льшую ценность, чем прошлогодний снег.

Вероятно, ему следовало позвонить Николя. Его мучили угрызения совести из-за того, что он переложил на плечи Пии всю ответственность за расследование двух дел. Кроме того, требовалось выяснить подробности обоих убийств, которые инкриминировались Аннике. Николя имела возможность получить соответствующую информацию.

Зевая, Боденштайн насыпал ложкой кофе в кофеварку. Было всего лишь двадцать минут восьмого. Он посмотрел в окно. Сегодняшний день обещал быть столь же чудесным, что и вчерашний, о чем свидетельствовало ярко-синее небо над прозрачной пеленой тумана, покрывавшей луг. Предвкушая долгую прогулку с Анникой, во время которой можно будет спокойно поговорить, он включил кофеварку и вдруг застыл на месте.

Два темных лимузина подкатили к пока еще пустой парковочной площадке и остановились прямо перед воротами. Четверо мужчин в костюмах вышли из них и огляделись. Боденштайн невольно отпрянул назад. Его сердце забилось, когда он увидел среди нежданных гостей Хейко Шторха и Добермана. Что они здесь делают ранним воскресным утром? Может быть, им стало известно, что Анника скрывается у него? Но как они могли узнать об этом? Единственным человеком, знавшим об этом, была Пия. Ему стало не по себе. Он поспешил в гостиную, схватил мобильный телефон, оставленный на тумбочке возле кушетки, и дрожащими пальцами набрал номер родителей.

Четверо мужчин продолжали стоять возле своих автомобилей и, судя по всему, совещались. Шторх разговаривал по телефону. Интересно, с кем?

— Ну, давай уже, бери трубку, в конце концов, — прошептал он, стиснув зубы, и принялся нетерпеливо мерить шагами маленькую комнатку. Наконец отец отозвался.

— Папа! — негромко произнес Оливер. — Только что к поместью подъехали четыре человека из Федерального ведомства уголовной полиции. Я уверен, что они будут спрашивать об Аннике. Ты должен сказать им, что знаком с ней по общественному инициативному комитету, но не более того. Ее здесь нет. Сможешь сделать это?

В течение нескольких секунд он слышал в трубке лишь дыхание отца, и только сейчас до него дошло, что его родители не знают, где в действительности находится Анника и в чем ее обвиняют.

— Я должен лгать полиции? — спросил после паузы отец. — Твоим коллегам?

— Папа, пожалуйста, сделай это, — попросил его Боденштайн. — Потом я все тебе объясню! Анника попала в очень трудное положение, и ей требуется помощь.

Боденштайн догадывался, насколько это не нравится его прямолинейному, законопослушному отцу, и одновременно с этим задавался вопросом: что потом он ему объяснит? Что Аннику разыскивают по подозрению в убийстве? Боже милостивый! Во что он ввязался!

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Оливер. — В голосе отца отчетливо слышалось неудовольствие. — Но одобрить подобное я не могу.

Четверо мужчин, стоявшие на парковочной площадке, сориентировались и направились к воротам, которые вели во внутренний двор.

— Я сейчас приду и возьму все на себя, — сказал Оливер. — Но я прошу тебя, папа…

В трубке раздались короткие гудки. Отец положил трубку.

Боденштайн-младший плюхнулся на кушетку и закрыл ладонями лицо. Обещая помочь Аннике, он не думал о возможных последствиях, о том, что из-за него в это дело могут оказаться втянутыми посторонние люди — его родители или Пия. До дверей дома было всего пять шагов. Ему нужно всего лишь встать, выйти из дома и сказать Шторху, что Анника лежит в его постели, на втором этаже. Они увезут ее, и он избавится от всех проблем. Почему бы ему не поступить так?

Раздался какой-то шум. Оливер поднял голову и увидел через приоткрытую дверь Аннику, стоявшую на нижней ступеньке лестницы.

— Я все слышала, — тихо сказала она. — Они нашли меня. Мне не нужно было сюда приходить. Я только осложнила жизнь всем вам.

Боденштайн молча смотрел на нее. Может быть, Пия все-таки была права? И он действительно совершил ошибку, поверив ей? Анника тоже смотрела на него. Ее глаза на бледном, худом лице казались огромными — как у испуганной лани, которую неожиданно осветили автомобильные фары. В эту секунду у него созрело окончательное решение. Оставалось только надеяться, что ему никогда не придется потом раскаиваться.

— Они тебя еще не нашли, — произнес он хриплым голосом. — И я позабочусь о том, чтобы им не удалось сделать это.

— Я сегодня ночью все еще раз обдумала, — сказала Фрауке Хиртрайтер, садясь на стул перед письменным столом. — Почти не спала. Эти узкие нары не очень-то удобны.

Как показалось Пии, после ночи, проведенной в камере следственного изолятора, она выглядела не лучшим образом.

— Это точно, что отца застрелили из ружья, найденного в моем шкафу?

— Да, результаты баллистической экспертизы свидетельствуют об этом однозначно, — ответила Пия. Она испытывала странное чувство, сидя за столом Боденштайна. Вид из-за него был непривычен, и она не могла избавиться от чувства, что что-то не так. — Почему вы спрашиваете об этом?

— Хм. У меня имеется охотничье ружье, трехстволка. Я забрала его с собой, когда уехала из Рабенхофа после ссоры с отцом. Конечно, в платяном шкафу спальни хранить ружье нельзя, но оно не было заряжено, и гостей я никогда не принимала.

— Одну минуту. — Перелистав документы, Пия отыскала отчет Крёгера, составленный им в среду. Согласно списку, в оружейном шкафу Людвига Хиртрайтера отсутствовали три единицы огнестрельного оружия: «маузер 98», трехстволка «кригхофф трампф» калибра 7х57R и пистолет «ЗИГ-зауэр Р226». В отчете баллистической экспертизы в качестве орудия убийства значилось ружье «маузер 98». Если Фрауке говорила правду, кто-то подменил ружье. Но кто? И зачем? Чтобы навлечь на нее подозрение?

— У ваших братьев есть ключ от вашей квартиры? — спросила Пия.

— У моих братьев? — удивилась Фрауке. — Зачем им… — Не договорив, она задумалась, наморщив лоб. — Вы хотите сказать, они могли подбросить мне орудие убийства, чтобы избавиться от меня?

— Именно так.

— Нет, не думаю. — Фрауке покачала головой. — Грегор вообще не знает, где я живу, а Маттиас… В его нынешнем положении вряд ли ему пришло бы подобное в голову.

— Кто еще мог это сделать?

— После того, как я однажды захлопнула дверь, оставив ключ в квартире, и заплатила этому кровососу из аварийной службы сто евро, второй ключ постоянно находится в офисе «Рая для животных», — задумчиво сказала Фрауке. Когда до нее дошел смысл произнесенных ею слов, ее глаза расширились от ужаса. — О господи!

— Это значительно сужает круг подозреваемых, — констатировала Пия. — Кто имеет доступ в офис?

— Рики, Ника, Янис и я. Боже мой! Это значит, что… нет!

— И тем не менее. — Пия откинулась на спинку стула. — Госпожа Францен, господин Теодоракис или Ника. По всей вероятности, это сделал кто-то из них, если не вы сами.

Она опять оказалась в тупике. Все, что вчера рассказала Фрауке, нашло подтверждение: в багажнике «Мерседеса» лежали картины и шкатулка, которую она взяла из шкафа в доме своего отца. В бардачке были найдены квитанции на отпуск бензина с нескольких бензоколонок на трассе А8 и с одной на Ленггризерштрассе в Бад-Тёльце.

— Кого вы считаете способным на такое?

— Я не знаю. — Фрауке беспомощно покачала головой. — Янис может вспылить, и он был очень зол на моего отца. Рики? Нет. С ее любовью к животным она не смогла бы убить Телля.

— Остается Ника. Я о ней практически ничего не знаю. Расскажите мне о ней.

— Ника. — Фрауке вздохнула и покачала головой. — Это несчастное существо. Она появилась у Рики с полгода назад. Раньше они были близкими подругами. У Ники распался брак, и она лишилась работы. Мне ее немного жаль.

— Почему?

— Она всегда выглядит такой… бедной, потерянной, одинокой, беззащитной. Почти не разговаривает. Рики и Янис эксплуатируют ее без всякого зазрения совести. Она убирается в доме и магазине, ведет бухгалтерию для Рики, и за это занимает комнату в подвале, — рассказывала Фрауке. — Никогда ни на что не жалуется. Ей как будто нравится такая жизнь. Она вовсе не глупа, просто начисто лишена и тщеславия, и каких-либо амбиций.

Это описание мало соответствовал портрету убийцы двух человек, замешанной в криминальном заговоре глобального масштаба. Либо Анника Зоммерфельд рассказывала Боденштайну сказки, чтобы выглядеть интересной, либо Фрауке Хиртрайтер плохо разбирается в людях.

— Вам что-нибудь известно о ее прошлом? О ее семье?

Фрауке задумалась на несколько секунд и затем сокрушенно покачала головой.

— Каждый раз, когда я заговаривала с ней на эту тему, она уходила от разговора. В ее жизни не было ничего особенно интересного, говорила она обычно в таких случаях. Ничего, о чем стоило бы рассказывать.

— Но у нее ведь есть какие-то интересы, — продолжала упорствовать Пия. — Хобби, пристрастия, знакомые?

— Нет, ничего такого. Странно, не правда ли? Хотя мы вместе проработали нескольких месяцев и виделись каждый день, я ничего не могу сказать о ней. В ней нет ничего особенного. Абсолютно.

Неприметность — лучшая маскировка, подумала Пия, и ее подозрения в отношении Анники Зоммерфельд еще более усилились. Те немногие киллеры, с которыми она сталкивалась в следственном изоляторе и в зале суда, отнюдь не обладали бросающейся в глаза внешностью, какими их изображают в кино, а были незаметными, подобно Аннике Зоммерфельд.

— Хотя совсем недавно я стала свидетелем необычного происшествия, — задумчиво произнесла Фрауке.

Она рассказала о том, как Ника догнала магазинную воровку и при этом сумела расправиться с двумя парнями. Пия слушала ее с любопытством.

— Джиу-джитсу, — заключила Фрауке, незаметно превратившаяся из обвиняемой в свидетельницу. — Для меня это явилось полной неожиданностью, но потом дело приняло и вовсе странный оборот. Она категорически запретила мне рассказывать об этом эпизоде Рики. Я была потрясена тем, с какой… злостью она на меня смотрела. Фактически угрожающе. Мне даже стало страшно. И это при том, что она вполовину меньше меня.

Чрезвычайно интересно. Итак, Анника Зоммерфельд была кое на что способна. Тем не менее сколько-нибудь убедительный мотив убивать Людвига Хиртрайтера у нее отсутствовал. Преданность Рики и Янису? Или, может быть, они знали о прошлом этой женщины и с помощью шантажа принудили ее убрать с дороги неудобного для них старика? У Фридерике Францен тоже не было очевидного мотива. Как и прежде, главным подозреваемым Пии оставался Теодоракис, и тот факт, что он скрылся, усиливал ее подозрение. Раздался стук в дверь, и в дверном проеме показалась голова Кема.

— Можно тебя на минуту?

Пия встала и вышла в коридор.

— Мне только что звонила Сара Тейссен, — сказал Кем. — Ее брат вернулся домой.

Пия молча смотрела на него. В голове у нее закрутились шестеренки. Последние четыре дня они проверяли алиби подозреваемых на момент убийства, запрашивали санкции на арест и обыск, выясняли детали преступления, и совершенно не замечали того, что было у них перед глазами.

— Что с тобой? — встревоженно спросил Кем после нескольких секунд молчания. — Тебе нехорошо?

Вместо ответа она повернулась к нему спиной.

— Госпожа Хиртрайтер, вы можете поехать сейчас со мной? — спросила она. — У меня есть к вам еще несколько вопросов, но мы можем договорить в автомобиле.

— Что…? — заговорил было Кем с выражением недоумения на лице.

— Марк Тейссен, — перебила его Пия. — О нем мы вообще не думали! Как можно было упустить его из виду!

— Ты должен обязательно заявить в полицию. — Рики сидела на стуле возле его кровати и старательно изображала озабоченность на лице. — Это же было бегство с места происшествия.

— Ерунда, — раздраженно сказал Янис. — Всем этим я обязан проклятой Нике.

— Нике? — изумленно переспросила Рики. — Она-то тут при чем?

— Ты бы спросила у нее, почему она решила спрятаться у нас. Если бы не она, ничего бы такого и не случилось.

— Я что-то не очень понимаю…

— Проклятье! Ты что, не видишь, что у меня больше нет зубов? — взорвался Янис.

— Прости, пожалуйста. — Рики склонилась над ним и прикоснулась к его руке. — А что ты имеешь в виду, говоря о Нике?

Янис посмотрел на нее. Благодаря привезенным Рики запасным очкам видел он теперь хорошо. Непонятно, она действительно так глупа или прикидывается?

— Твоя подруга убила одного типа и что-то там у него стащила, — сказал он. — Переутомилась на работе! Теперь она скрывается от полиции и этих головорезов, из-за которых я попал сюда.

Выражение недоумения исчезло с лица Рики.

— Если это так, ты сам виноват, — язвительно заметила она. — Ведь тебе непременно нужно было упомянуть ее имя. Ты хотел продемонстрировать свое знакомство с настоящим ученым климатологом. Ведь Ника предостерегала тебя от этого.

Янис бросил на нее угрюмый взгляд и отвернулся. Интересно, поймали ли уже Нику Айзенхут и его костоломы? Хоть бы уже поймали! Он больше не хотел видеть эту скрытную, лживую бабу, которая одевалась в тряпки с блошиного рынка и при этом тайком таскала с собой в дорожной сумке, вместе с айфоном и ноутбуком, несколько сотен тысяч евро! Точно так же ему осточертела и Рики! Как только он выпишется из больницы, соберет вещи, переедет к матери и поживет у нее, пока не найдет другую квартиру.

— Но ты прав. — Рики поднялась со стула и начала развешивать в шкафу свежую одежду Яниса. — Говоря откровенно, я испытала большое облегчение, узнав, что Ника ушла от нас.

— Что это вдруг? Мне казалось, ты рада, что она помогает тебе в магазине. — Даже без зубов насмешливый тон ему вполне удался.

— Да, я была рада, — холодно произнесла она. — До тех пор, пока не узнала, что ты положил на нее глаз.

Нужно было ожидать, что Марк сообщит ей эту новость при первой же возможности.

— Ничего подобного, скорее наоборот, — сказал он. Ему было необходимо сохранить ее расположение еще на несколько дней. Он прекрасно знал, какова Рики в ярости, и не сомневался, что она может выбросить все его вещи в мусорный бак. — Это она преследовала меня самым настоящим образом. Для меня не существуют другие женщины, кроме тебя, Рики. Клянусь тебе. Ты лучшая из всех, кого я когда-либо встречал.

Рики с сомнением взглянула на него и вздохнула. Янис попытался повернуться, чтобы лечь удобнее, и застонал от боли.

— Послушай, ты можешь попросить Марка, чтобы он занялся сайтом? Я написал некролог о Людвиге, он лежит на моем письменном столе. Его нужно разместить.

— Ладно. — Рики вновь повеселела. — Я скажу ему. Не волнуйся, я обо всем позабочусь. Ты, главное, поправляйся скорее.

— Через несколько дней я отсюда выйду, — сказал Янис. — В конце концов, лежать можно и дома.

От того, что Фрауке Хиртрайтер рассказала им по дороге от Хофхайма до Кенигштайна, спина у Пии покрылась мурашками. По всей очевидности, Марк Тейссен воспринимал Рики и Яниса как своего рода приемных родителей и восхищался ими от всего сердца. Подростки с неустойчивой и травмированной психикой нередко совершают непостижимые поступки, мотивированные ложно понимаемой преданностью, дабы угодить объекту своего поклонения. Она вспомнила о деле Паули, расследовавшемся ею несколько лет назад, о Лукасе ван ден Берге и Тареке Фидлере, которым она была обязана худшими часами своей жизни.

Сара уже ждала их у дверей дома.

— Он наверху, в своей комнате, — произнесла она шепотом.

— А где ваши родители? — поинтересовалась Пия.

— Мама в церкви, папа в офисе. Я не знаю, когда они вернутся.

Возможно, это было даже хорошо, что родители отсутствовали, но Пия сочла за лучшее провести допрос подростка в присутствии совершеннолетнего члена семьи.

— Вы не могли бы присутствовать при нашем разговоре с вашим братом? — спросила она.

Девушка с готовностью кивнула. Они поднялись вслед за ней по лестнице. Сара остановилась перед одной из дверей и постучала.

— Марк! Приехали сотрудники полиции и хотят поговорить с тобой. — Поскольку никакого ответа не было, она открыла дверь. Просторная комната располагалась в эркере здания. Паркетный пол, большие окна до пола, балкон, двери которого были распахнуты. Размеры помещения и солидная обстановка мало соответствовали обиталищу шестнадцатилетнего юноши. Сам он лежал на кровати с закрытыми глазами, закинув назад голову и подсунув под нее руки. В ушах у него торчали белые наушники айпода. Подойдя к нему, сестра тряхнула его за плечо. Он в испуге открыл глаза, вскочил с кровати и выдернул наушники из ушей.

— Добрый день, Марк, — сказала Пия с дружелюбной улыбкой. — Меня зовут Пия Кирххоф, я из уголовной полиции. Вчера мы уже виделись, хоть и мельком, в доме госпожи Францен.

Марк равнодушно взглянул на нее и уселся на край кровати. Кровоподтек на правом виске, тянувшийся к глазу, служил зримым подтверждением рассказа его сестры о срыве, произошедшем с ним позавчера. Его взгляд скользнул по Кему, осматривавшемуся в комнате, и уперся в пол.

— Почему ты вчера убежал от нас? — спросила Пия.

Марк пожал плечами, своенравно выпятил нижнюю губу и спрятался за бахромой сальных волос.

— Не знаю, — невнятно пробормотал он. — Вы меня напугали.

— Понятно. А что ты делал в доме госпожи Францен?

Последовала короткая пауза.

— Утром я приехал в магазин, но ее там не было. Я позвонил ей. Она не брала трубку, и я решил поехать к ней домой.

— …и нашел ее в ванне.

Марк кивнул.

— Где ты был сегодня ночью?

Молчание.

— Марк, мы должны поговорить с тобой по поводу проникновения в здание фирмы твоего отца, — сказала Пия. — У нас есть подозрение…

— Это был я, — перебил он ее с вызовом. — Я был там. Но не убивал дядю Рольфа.

Его сестра с силой втянула в себя воздух и закрыла рот рукой. Марк не обратил на нее никакого внимания.

— Он просто споткнулся, упал и ударился головой о перила. А потом скатился по лестнице вниз. Я хотел ему помочь, но… он уже не дышал.

Он избегал смотреть Пии в глаза и нервно сжимал и разжимал кулаки, держа руки между колен.

— Ведь это была не твоя идея проникнуть в здание, не так ли?

— Какая разница?

— Большая.

Моргая глазами под занавесом из волос, Марк пожал плечами.

— Я всего лишь хотел положить хомяка на стол отцу, — признался он. — Чтобы досадить ему. И тут я вспомнил про результаты экспертиз. Янис постоянно говорил о них. Код сейфа был мне известен, он записан в адресной книге моей матери.

— Но на теле Рольфа Гроссмана были обнаружены следы не твоей ДНК, а Яниса Теодоракиса. Может быть, ты его выгораживаешь?

— Ну уж нет. У меня нет для этого причин. Но на мне был пуловер Яниса, потому что у меня не было ничего черного из одежды, а Ри… — Он осекся и смущенно потер кровоподтек на виске, надеясь, что Пия не заметила его оговорки. Однако она заметила, и у нее не было времени для разглагольствований.

— И Рики дала тебе пуловер Яниса, — закончила она фразу.

— Нет. — Он с негодованием потряс головой. — Она не имеет к этому никакого отношения.

Пия сильно сомневалась в этом. Фрауке Хиртрайтер была права: ради Теодоракиса и его подруги Марк был готов на все. Но был ли он способен застрелить человека и собаку?

— Сказать тебе, что я думаю? Госпожа Францен и господин Теодоракис сказали тебе, что нужно сделать. И поскольку они представляются тебе крутыми, ты согласился. К несчастью, на пути у тебя оказался твой дядя.

— Нет! — запротестовал Марк. — Все было не так!

— Тогда как? Они оба были с тобой там? Может быть, они ждали на улице, пока ты делал для них грязную работу?

Марк энергично потряс головой. Его бледное лицо зарделось.

— Ты можешь изворачиваться и юлить, сколько тебе угодно, Марк, но, в конечном счете, вина за то, что твой дядя получил инфаркт, лежит на тебе и…

— Нет! Это неправда! — крикнул он, глядя на нее безумными глазами. — Вы ничего не знаете!

— Действительно. Я не знаю. Но ложь тебе не поможет, — холодно возразила Пия.

— Я не лгу!

— Марк, ты несовершеннолетний и еще не подлежишь уголовной ответственности в полной мере. Что бы ты ни сделал по чужой указке, если сознаешься, тебе ничего не будет.

Пия видела, как ходуном заходили мышцы его лица. Он испытывал огромное напряжение. Каким-то образом ей удалось посеять сомнение в его мятежной душе и поколебать хранимую им преданность этой Рики и Теодоракису. Наверняка они подбили парня на проникновение в здание «ВиндПро», если не на убийство Хиртрайтера.

— Ты знал о том, что госпожа Францен вчера приезжала в магазин? Она поговорила по телефону, сидя в автомобиле, и уехала. Спустя два часа ты нашел ее.

— Ну и что? — пробормотал Марк.

— Она сказала нам, что забыла дома сумку, и вернулась за ней. В доме вдруг оказались какие-то мужчины. Она солгала нам. Ее сумка лежала на переднем пассажирском сиденье автомобиля. И я слышала, как она сказала кому-то по телефону, что это было слишком.

Марк пожал плечами, не поднимая глаз.

— С кем она могла разговаривать? Кто был заинтересован в том, чтобы из рабочего кабинета Теодоракиса исчезло все, включая компьютер и документы? Возможно ли, что он сделал это сам, чтобы пустить нас по ложному следу?

— Ерунда, — ответил Марк. — С Янисом произошел несчастный случай. Он в больнице.

— Когда это произошло? — озадаченно спросила Пия. Это известие существенно меняло положение дел.

— Точно не знаю. Кажется, вчера. — Марк опустил голову и сжал ладонями виски. — Больше я ничего не знаю. Что вы от меня, собственно, хотите?

На этом Пия решила завершить беседу.

— Я хочу, чтобы ты проехал с нами в комиссариат.

— Зачем? — Марк наконец поднял голову и взглянул на нее. Его глаза лихорадочно блестели.

— Затем, что мы имеем к тебе несколько вопросов.

— Вы не можете просто так увезти меня с собой!

— Можем. Мы сотрудники полиции и имеем на это полное право.

— О, по-моему, вернулась мать, — сказала Сара, которая все это время стояла у двери и молча следила за разговором. Пия отвлеклась всего на какую-то долю секунды. Этим Марк и воспользовался. Он вскочил на ноги и подбежал к балкону, прежде чем она успела среагировать.

— Кем! — крикнула Пия.

Ее коллега, стоявший у письменного стола и изучавший то, что на нем находилось, схватил юношу за рукав.

— Пусти меня, дерьмо, — прорычал Марк и с яростью стукнул головой в голову Кема.

Пии невольно вспомнился эпизод с клюшкой для гольфа. Раздался звук удара. Кем рухнул на колени, его захват ослаб, Марк с силой пнул его ногой в бедро, выбежал на балкон и перемахнул через парапет.

— Марк! Остановись! — крикнула Сара пронзительным голосом и бросилась мимо Пии вслед за ним.

— Что здесь происходит? — В дверях появилась госпожа Тейссен. Она огорошенно посмотрела на Кема, у которого шла из носа кровь, перевела взгляд на Пию и свою дочь, стоявших на балконе.

— Что с вами случилось? Где Марк?

— Только что прыгнул с балкона, — ответила ей Пия, шагнув обратно в комнату. С мрачным выражением лица она достала мобильный телефон. — Найдите вашему сыну хорошего адвоката. Он ему понадобится, когда мы его поймаем.

Он пробежал через сад, перепрыгнул через забор, продрался сквозь живую изгородь, достиг опушки леса и нырнул в густой подлесок. Под его ногами шуршала прошлогодняя прелая листва, хрустели сломанные сучья. Тяжело дыша, он опустился на землю возле поросшего мхом ствола упавшего дерева и некоторое время лежал, пока не отдышался. Мысли теснились в его голове. Эта чертова полицейская тетка! Почему она задавала ему эти глупые вопросы? Откуда ему знать, с кем разговаривала по телефону Рики? Что она от него хотела?

Проклятье! Янис и Рики уверяли его, что никто никогда не узнает, что это сделал он. Марк перевернулся на спину и вздрогнул. Только сейчас он заметил, что при приземлении с балкона на цветочную клумбу здорово ушибся. У него сильно болела левая лодыжка. Выругавшись, он приподнялся и приспустил носок. Голеностопный сустав уже распух. Какую непростительную глупость он совершил, сбежав от полиции! Ему нужно было спокойно реагировать на вопросы и все отрицать, как это сделал Янис. Тот застрелил старика Хиртрайтера и спрятал ружье в конюшне — совершенно хладнокровно! Он же, напротив, ведет себя крайне подозрительно, и рано или поздно полицейские его схватят. Не может же он вечно прятаться в лесу! Да ему этого и не хотелось. Ему хотелось к Рики. Хотелось видеть ее, разговаривать с ней…

Марк вздохнул и снова растянулся на спине. Головная боль, разрывавшая ему черепную коробку, становилась невыносимой. Помимо всего прочего, его мучила жажда. Он ощупал карман брюк и с облегчением удостоверился в том, что мобильный телефон на месте. Если он позвонит Рики, она заберет его отсюда. Они спокойно все обсудят. Да, это идея. Марк вытащил телефон из кармана. Связь отсутствовала! Он с трудом поднялся на ноги и побрел вверх по крутому склону, все дальше и дальше, высматривая вышки мобильной связи. Ага, наконец-то! Марк прислонился к стволу дерева, расслабил поврежденную ногу и набрал номер Рики. Дальше внизу по лесу извивалась дорога Ольмюльвег. Проезжавшие по ней редкие автомобили выглядели игрушечными. Отсюда был виден отель «Натурфройндехаус», откуда Рики могла его забрать. Пока Марк с возраставшим нетерпением ждал ответа, его телефон зазвонил. Он прервал звонок Рики и нажал кнопку приема.

— Марк, это Пия Кирххоф, — услышал он голос женщины из полиции. — Где ты находишься?

— Так я вам и сказал, — ответил он.

— Прятаться тебе нет никакого смысла, — сказала она, и голос ее прозвучал почти дружелюбно. — Скажи, где ты находишься, и я пошлю своих коллег, чтобы они забрали тебя. Обещаю, тебе ничего не будет.

Обещаю.И чего только ему не обещали! Миша обещал, что об их отношениях никто никогда не узнает. Но он солгал, ибо о них узнали все: учителя, ученики, родители, вся страна! О нем говорили по телевидению и писали в газетах. Марк Т. (14), самая юная жертва педофила доктора Михаэля Ш.!Янис обещал ему золотые горы, если он добудет результаты экспертиз, скопирует послания электронной почты с сервера «ВиндПро» и не расскажет Рики о том, что он тискал Нику. Не говоря уже обо всех обещаниях его родителей! Все постоянно обещали ему что-то, и никто не сдержал своего обещания! Марк зажмурил глаза. Он больше не мог терпеть эту жуткую головную боль!

— Марк! — Вновь раздался в трубке голос сотрудницы полиции. — Ты меня слышишь?

Наверное, они определяли его местонахождение — он совсем недавно видел, как это делается, в сериале «Морская полиция: Спецотдел». С человеком как можно дольше поддерживают разговор по телефону, и — раз! — компьютер выдает точные координаты.

— Людвига убил Янис, — процедил он сквозь стиснутые зубы, — и спрятал ружье в конюшне Рики, на полу, в соломе. Я к этому не имею никакого отношения!

Вдруг он почувствовал себя глубоко несчастным. Он предал Яниса. И с этим уже ничего нельзя было поделать. Уже больше никогда не будет так, как было раньше. Это ушло безвозвратно. Марк скользнул по стволу дерева вниз, закрыл голову руками и заплакал.

— Вспомните, как мы с вами договаривались: в случае успеха. — Он холодно рассмеялся. — Но какого-либо успеха вы не добились.

— Прошу прощения?

— Да-да. Под успешным сотрудничеством я подразумевал нечто иное, нежели то, что у нас с вами получалось до сих пор.

Штефан Тейссен смотрел на женщину, которая стояла перед его автомобилем, уперев руки в бока. Она проявляла нетерпение и нервничала. Сильно нервничала. И это было неудивительно.

— Я сделала все, что вы от меня требовали! — резко возразила она. — Я выкрала листы с подписями, позаботилась о том, чтобы ваши люди смогли вынести весь этот хлам Яниса. И я вам никогда не прощу то, что они меня усыпили, связали и положили в ванну! Однако я хочу получить свои деньги.

Ему сразу понравилась идея привлечь в качестве тайного союзника именно подругу это паразита Теодоракиса. Тогда все это напоминало игру. Незаконность подобных тайных договоренностей лишь придавала пикантность данной ситуации.

Она позвонила ему, сначала анонимно, и предложила торпедировать работу общественного инициативного комитета. Сколько мне это будет стоить, спросил он. Она рассмеялась и ответила, лучше подумайте, какую выгоду вы от этого получите. Спустя два дня они встретились в первый раз, на стоянке для отдыха рядом со смотровой площадкой на шоссе А5. Она считала себя хитрой и находчивой, но он, тем не менее, узнал ее голос по телефону. Если внимательно не вслушиваться, он напоминал мужской, поскольку был низким, прокуренным, но, вместе с тем, не лишенным сексуальности. И уж во всяком случае, его нельзя было спутать ни с каким другим.

Во время первой встречи они пили кофе, и он сразу понял, что эта женщина собой представляет. Она была не особенно умной, абсолютно беззастенчивой, расчетливой, вероломной. Ее совершенно не интересовало то, что Теодоракис страстно желал отомстить ему. Она думала только о себе. Честно и откровенно призналась, что ей наскучило жить здесь и хочется уехать в Америку. Для этого ей был необходим начальный капитал. Как вы относитесь к сумме 250 000 евро?

Он высокомерно рассмеялся и покачал головой. Во время следующей встречи она, без всякого зазрения совести, удвоила сумму, и он выругался про себя, поскольку теперь знал то, что она знала раньше: Людвиг Хиртрайтер не согласится продать луг. Они тут же договорились, и Радемахер якобы составил контракт. Тейссен с самого начала не собирался платить ей, даже если бы она регулярно информировала его о деятельности этого фанатика. Он думал, что, имея на руках подписанный контракт, сможет оказывать на нее давление, но сильно ошибся. По иронии судьбы, в конечном счете он оказался обманутым обманщиком.

— Может быть, выпьем кофе? — предложил он, хотя знал, что получит отказ.

— Нет, — фыркнула она. — Мой друг лежит в больнице. У меня нет времени.

— Теодоракис в больнице?

— Не делайте вид, будто не знаете. Это дело рук ваших людей… Ну да ладно. Будем считать это побочным ущербом. Так как насчет моих денег?

Черт возьми, она не могла не вызывать восхищение! Ему всегда импонировали люди, которые знают, чего они хотят.

— Это были не мои люди, — возразил он, чтобы выиграть время.

— В общем-то, мне безразлично, кто это был. — Ее холодные голубые глаза не мигая смотрели на него. — Я хочу получить свои деньги, которые мне причитаются согласно нашему договору. Все свои обязательства я выполнила.

— Вы сделали даже больше, — сказал Тейссен. — Например, я не просил вас настраивать против меня моего сына, проникать в здание моей фирмы и при этом убивать моего шурина. Не позвонить ли мне в полицию? Или, может быть, рассказать сыну о вашей тайной роли во всем этом деле?

Она рассмеялась. И сделала вид, будто больше не нервничает и абсолютно уверена в себе.

— Вы не осмелитесь сделать это, — сказала она. — У меня имеется больше компромата на вас, чем у вас на меня. Смерть Гроссмана пришлась вам очень кстати, и за это мне следовало бы потребовать от вас бонус. Кроме того, я не проникала в ваш офис, а сидела в автомобиле и ждала. Марка.

— Что? — Тейссен ошарашенно смотрел на нее, осознавая смысл произнесенных ею слов.

— Именно так. — Она злорадно ухмыльнулась. — Марк выкрал из сейфа результаты экспертиз для Яниса. Кроме того, он скопировал конфиденциальные сообщения электронной почты с сервера вашей фирмы и передал их Янису. Да, то, что он стал свидетелем смерти своего дяди, произвело на него сильное впечатление. Тем более что он и без того психически неустойчив.

Какой безобидной казалась она на первый взгляд в своем голубом баварском национальном платье, с девичьими светлыми косичками! Надо же было ему так ошибиться! Она была какой угодно, только не безобидной.

— Ну так что? — напирала она. — Расплатитесь наличными или выпишете чек? Чем скорее вы это сделаете, тем скорее избавитесь от меня.

Тейссен судорожно сглотнул.

— А если не сделаю, что будет?

Ее глаза сощурились, превратившись в узкие щели.

— Лучше вам этого не знать.

— И все же я хочу это знать. И как можно конкретнее.

Он сделал шаг в ее сторону. Она осталась совершенно неподвижной. Не отступила назад ни на миллиметр. Хотя и на голову ниже его, для женщины она была довольно крупной и сильной. И к тому же решительной. Ей требовалось все — или ничего. Неожиданно он осознал, что она взяла над ним верх, и это вызвало у него крайне неприятное ощущение. Он не знал, что ему делать. Его автомобиль был зажат на парковочной площадке между двумя трейлерами, водители которых не тронутся с места до начала рабочей недели вследствие запрета на движение грузового транспорта в выходные дни. Поблизости не было ни души, и шум автобана заглушил бы крик о помощи.

— За убийство Хиртрайтера Марк получит максимум десять лет, — сказала она как бы между прочим. — Он еще несовершеннолетний.

Тейссен внутренне содрогнулся, им овладела слепая ярость. Чертова баба! Она незаметно изменила тактику.

— Что вы сказали? — прорычал он. — Что вы сделали?

— Я? Ничего. Но Марк, возможно, сделал. — Она зловеще улыбнулась. — И если в течение двадцати четырех часов я не получу деньги, у Марка возникнут серьезные проблемы.

Полицейские произвели обыск в конюшне Фридерике Францен и прочесали окрестные луга. Безрезультатно. Молодые мужчины и женщины проклинали все на свете после того, как на невыносимой жаре тщательно проверили сотни скирд сена и соломы. Никаких признаков ружья, которое, по утверждению Марка, было спрятано здесь! Теодоракис действительно находился в больнице. От его болтливости не осталось и следа. Он был в буквальном смысле беззубым тигром, запуганным и признавшим свою вину.

Да, он уговорил Марка проникнуть в здание «ВиндПро». Да, он солгал, сказав, что во вторник ночью приехал к родителям без чего-то двенадцать, тогда как в действительности появился у них около часа, а до этого находился у своей бывшей подруги в Крифтеле. Он рассказал многое, но, к сожалению, не сказал того, что надеялась услышать от него Пия. О ружье в шкафу Фрауке Хиртрайтер он ничего не знал, как и о ружье, спрятанном в конюшне. Ему было неизвестно о том, что ключ от квартиры Фрауке хранился в офисе «Рая для животных».

Пия покинула больничную палату в состоянии глубокого разочарования. Кем тоже пребывал не в лучшем настроении. Нос у него сильно распух, болела голова.

— Маленький засранец. У меня, наверное, сотрясение мозга, — сказал он, когда они присели на залитую солнцем скамейку перед зданием больницы, чтобы поразмыслить, что им делать дальше.

Пия закурила сигарету и вытянула ноги. Марк еще не появился, и Фридерике Францен куда-то запропастилась.

— Стало быть, Марк считает, будто Янис застрелил старика Хиртрайтера и его собаку? — рассуждала Пия вслух.

— Вероятно. — Кем осторожно прикоснулся к своему носу и скорчил гримасу. — Ника тоже могла сделать это. Иначе зачем ей было бежать?

Пия оставила его вопрос без ответа. Она знала, где находилась Ника. А что, если она все же причастна к убийству Людвига Хиртрайтера? Стоит ли ей позвонить Боденштайну? Она сделала еще одну затяжку, встала и вдавила окурок в песок пепельницы, стоявшей возле дверей больницы.

— Знаешь что, — сказала она Кему, — у меня больше нет сил. Завтра еще будет день.

— Ты права. Если что-нибудь случится, созвонимся.

У дома Теодоракиса и Францен дежурил полицейский автомобиль, второй стоял на проселочной дороге рядом с конюшней. Госпожа Тейссен должна была позвонить, если Марк вернется домой. Его разыскивали, и все полицейские в Кенигштайне и окрестностях были проинформированы о нем. Больше они ничего не могли сделать. Едва Пия села в автомобиль, зазвонил ее мобильный телефон.

— Черт возьми! — выругалась она и закатила глаза. Несколько секунд размышляла, не проигнорировать ли ей звонок, но в конце концов чувство долга возобладало. Дежурный по комиссариату сообщил ей, что у него находится человек, которому необходимо срочно переговорить с ней.

— Как его имя? — спросила Пия, придумывая тем временем отговорку.

— Айзенхут, Дирк.

Что это могло означать? Что нужно от нее этому человеку? Официально она о розыске Анники Зоммерфельд ничего не знала и не желала впутываться в это дело. С другой стороны, ее разбирало любопытство. Ей было интересно узнать дополнительную информацию о новой любви Боденштайна, а также познакомиться с позицией Айзенхута.

— Ах, да, — сказала она дежурному. — Скажи ему, пусть еще немного подождет. Я буду через четверть часа.

Высоко стоявшее солнце слепило ему глаза сквозь слой мертвых мошек на ветровом стекле. Перед Штутгартом он съехал с шоссе А8 и направился мимо Ройтлингена и Пфуллингена в сторону Сигмарингена, через Швабскую Юру. Боденштайн не обращал внимания на ландшафты, открывавшиеся слева и справа от дороги. После появления Шторха и его людей сегодня утром ему стало ясно, что ждать больше нельзя. Анника больше не могла оставаться у него. Это опасно. Ее преследователи наверняка действовали не вслепую. Шторх теперь, вне всякого сомнения, установит наблюдение за поместьем. По всей вероятности, они не знали, что он живет в кучерском домике, иначе, скорее всего, вошли бы туда без санкции на обыск и нашли бы Аннику. После того, как Шторх со своей командой уехал, Оливер одолжил у Квентина автомобиль, и вскоре после полудня они отправились в путь.

С полчаса назад Анника задремала, и это вполне устраивало Боденштайна. Ему нужно было о многом поразмыслить. Интересно, подумал он, чем сейчас занимается Пия с коллегами. Снимать с себя ответственность, особенно на самом напряженном этапе расследования, было не в его привычках. Ему не хватало трезвой объективности Пии, возможности обменяться с ней мнениями. Он ощущал себя изолированным от реальности, канатоходцем, балансирующим на канате без страховочной сетки.

Оправданны ли его сомнения? Теоретически, его решение помочь Аннике выглядело необходимым и единственно возможным. Но после того, как они выехали из усадьбы, убежденность в том, что он поступает правильно, все больше и больше ослабевала.

Навигационная система направила его на шоссе В311 в сторону Сигмаринген/Бодензее. До места назначения оставалось 28 километров, время прибытия 18:17.

Боденштайн вздохнул. При других обстоятельствах он наслаждался бы этой поездкой. Уже несколько лет он планировал съездить на Бодензее — с Козимой. Голос навигатора направил его через Бад-Заульгау, затем по узкому шоссе дальше, через маленькие деревушки. Конюшни с навозными кучами по обеим сторонам дороги, из транспортных средств изредка попадались лишь трактора. Здесь, на юге, природа была совсем другой, нежели в Таунусе. Сочные зеленые луга чередовались с темными лесами и полями, засеянными зерновыми, чьи колосья уже выросли по колено.

В Хератскирхе Оливер свернул влево. Еще одна одинокая деревушка из нескольких крестьянских домов. Вольфертштройте.

— Анника. — Боденштайн прикоснулся к ее руке. Она вздрогнула и испуганно воззрилась на него. — Извини. Но мы приехали.

Она некоторое время сидела и, моргая, смотрела в окно.

— Дальше дорога поворачивает вправо, на Мильписхаус. Который час?

— Четверть седьмого.

— Может быть, застанем маму одну… В это время она обычно загоняет коров.

Она опустила солнцезащитный козырек и посмотрелась в зеркало. Напряженное выражение исчезло с ее лица. Боденштайн положил ладонь на ее руку.

— Не волнуйся, — сказал он.

— Ты не знаешь моего отчима. Он ненавидит меня, — глухо возразила она. — Мне хотелось бы поехать дальше как можно быстрее.

Спустя две минуты автомобиль подкатил к большому двору под сенью каштанов. Вся деревня состояла из трех крестьянских усадеб, и самая большая из них принадлежала отчиму Анники. Во дворе стоял двухэтажный дом из темно-красного кирпича, мрачный бастион, под широкой крышей которого располагался также и хлев. Боденштайн затормозил, и они вышли из салона. В воздухе витал отчетливый запах коровьего навоза. На решетку вольера угрожающе прыгали два огромных черных ротвейлера, знакомиться с белоснежными зубами которых у Боденштайна не было ни малейшего желания. Он потянулся, чтобы унять боль в спине, и огляделся. По всей видимости, жить летом в этом отдаленном уголке Швабской Юры просто чудесно. Но каково здесь зимой, в десятках километров от ближайшего города?

— Мама наверняка в хлеву. Доит коров, — сказала Анника, стоявшая рядом. — Пошли.

Немного поколебавшись, он последовал за ней в хлев, ворота которого были распахнуты настежь. Анника целенаправленно двинулась мимо коричнево-белых коров в заднюю часть помещения и свернула в один из проходов, где пожилая жилистая женщина в платке и халате привычными размашистыми движениями раздавала коровам свежескошенную траву.

— Мама, — позвала Анника и остановилась.

Женщина выпрямилась и обернулась. На ее покрасневшем от напряжения лице появилось недоверчивое выражение. Несколько секунд она переводила взгляд с дочери на Боденштайна и обратно, затем уронила вилы и распростерла руки.

— Моя просьба не совсем обычна, и я не уверен, правильно ли поступаю, обременяя вас, тем более в воскресный вечер. Но это дело не терпит отлагательств. Речь идет об одной женщине, объявленной в розыск, которая может скрываться у кого-то из членов местного общественного инициативного комитета. Ее имя Анника Зоммерфельд.

Профессор Дирк Айзенхут сидел на том самом стуле, на котором сегодня утром сидела Фрауке Хиртрайтер, а Пия расположилась за столом Боденштайна. Она внимательно слушала и одновременно изучала его. Угловатая фигура, резкие черты лица, впавшие щеки, глубоко посаженные голубые глаза. Он был, несомненно, привлекательным мужчиной и наверняка пользовался успехом у женщин, не в последнюю очередь благодаря излучаемой им ауре силы и власти. Стоило ли удивляться, что серая мышь Анника безумно влюбилась в своего шефа, ибо именно это и произошло, как поведал Пие Айзенхут.

— Я часто размышлял о том, что именно в моем поведении могло породить в ее душе столь ошибочные надежды. — Он говорил тихо, хорошо поставленным баритоном. — Долгое время я ничего не замечал. Возможно, мне удалось бы вовремя принять соответствующие меры.

Он поднял голову. В его взгляде сквозила горечь.

— Еще никогда я так не разочаровывался в людях, как разочаровался в Аннике. Своей маниакальностью она разрушила всю мою жизнь.

Пия была поражена. По словам Боденштайна, пока еще ничего не произошло, опасные документы лежали в банковской ячейке, дожидаясь своего часа.

— Она была блестящим ученым. Чрезвычайно умная, но односторонняя, в определенном смысле, с социопатическими наклонностями. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что на протяжении всех этих лет ее поведение не было нормальным. Кроме работы у нее ничего не было. Ни друзей. Ничего. Только я.

Каждое его слово усиливало тревогу Пии в отношении Боденштайна. Исходя из описания, приведенного Анникой, она представляла себе Дирка Айзенхута совершенно другим человеком — тщеславным, беспринципным карьеристом. В действительности же он вызывал симпатию.

— Мне было давно известно о том, что она встречалась с О’Салливаном и его людьми. Сотрудники отдела конституционной безопасности Федерального ведомства уголовной полиции на протяжении нескольких лет наблюдали за этой группой. На работе Анники это никак не отражалось, и я твердо верил в ее лояльность. Кроме того, я в глубине души надеялся на то, что в лице О’Салливана она найдет новый предмет для своей страсти.

Весьма наивно, подумала Пия, но ничего не сказала.

— Утром в сочельник она пришла в мой кабинет в институте с бутылкой шампанского. Это было довольно необычно, но я ничего плохого не подумал. Если вы проработали с человеком пятнадцать лет, то не ждете от него какого-либо подвоха.

Он сделал паузу и в раздумье потер переносицу большим и указательным пальцами.

— Какого подвоха вы не ждали? — спросила Пия.

— Я открыл шампанское, разлил его по бокалам, мы чокнулись. Вдруг она схватила бутылку, ударила ее о край стола и принялась махать осколком горлышка у меня перед лицом. — Чувствовалось, что ему нелегко даются эти воспоминания. Он выглядел подавленным. — Внезапно она стала незнакомой, чужой, а ее взгляд… пустым, неподвижным. Мне стало жутко. Я находился далеко от телефона и не мог вызвать сотрудников службы безопасности

— Что же она хотела? — поинтересовалась Пия. Ответ Айзенхута последовал не сразу.

— Она потребовала, чтобы я развелся и женился на ней, — произнес он внезапно охрипшим голосом. — Это было настоящее безумие. Она хотела позвонить моей жене и услышать, как я говорю ей это. После этого она хотела поехать со мной к моим родителям, чтобы отпраздновать Рождество. Мы с Беттиной поженились только летом, и я думаю, что это способствовало развитию у Анники… ее болезни. Она восприняла это как страшное унижение и просто возненавидела меня.

Пия внимательно слушала его. Чрезвычайно умная, с социопатическими наклонностями. У нее по затылку поползли мурашки.

— Мне удалось одолеть ее и вызвать полицию, но она сумела поранить мое лицо. Было решено поместить ее в закрытую психиатрическую больницу. Она продолжала буйствовать до тех пор, пока ей не вкололи успокоительное средство. Из клиники Анника впоследствии сбежала, и до сих пор неизвестно, каким образом ей удалось сделать это. Проводилось расследование, ибо халатность медицинского персонала стоила жизни двумя людям — О’Салливану и… моей жене.

— Вашей жене? — ошеломленно переспросила Пия.

— Да. Беттина, должно быть, открыла ей дверь, ничего не подозревая. Она знала ее, хотя всегда относилась к ней с недоверием. Я никогда не воспринимал ее сомнения достаточно серьезно.

Он замолчал и провел ладонью по лицу. Ему было явно трудно говорить.

— Что произошло в действительности, никто не знает. Это было вечером накануне Нового года. На следующий день после бегства Анники из клиники. По всей видимости, она ударила мою жену и… — Он глубоко вздохнул, и Пия поняла, какими усилиями ему дается этот рассказ. — Прежде чем покинуть дом, она подожгла его. Когда около половины шестого я свернул на нашу улицу, дом был объят пламенем. Там уже находились пожарные расчеты, но из-за мороза у них замерзла вода.

— И что же было с вашей женой? — участливо спросила Пия.

Айзенхут устремил взгляд вдаль.

— Беттина осталась жива, но в результате воздействия продуктов горения и недостатка кислорода ее головной мозг подвергся необратимым изменениям. С тех пор она находится в бодрствующей коме. Врачи оставили всякую надежду.

— Откуда вам известно, что за этим стоит Анника Зоммерфельд?

— Тому имеются вполне определенные свидетельства. В руке Беттины были обнаружены волосы Анники. А также запись камеры наблюдения.

Он откашлялся.

— Предыдущим вечером она встретилась с О’Салливаном и нанесла ему свыше сорока колото-резаных ран. Впоследствии полиция нашла орудие убийства в ее квартире. Кухонный нож, который она намеренно принесла с собой, чтобы убить О’Салливана. К сожалению, ей опять удалось скрыться. После нападения на мою жену и поджога нашего дома ее следы теряются. Я даже думал, что она, возможно… покончила с собой. До тех пор, пока в пятницу вечером не услышал ее имя.

Несколько секунд он молчал. Солнце уже село, за окном опустились сумерки. Пия наклонилась вперед и зажгла настольную лампу.

— Зачем вы рассказываете мне все это?

— Сотрудники отдела конституционной безопасности Федерального ведомства уголовной полиции расследуют два убийства, — сказал он, не поднимая головы. — Они уже говорили об этом с вашим шефом, но не смогли достаточно убедительно донести до его сознания, какую опасность представляет Анника. Теперь они узнали, что ваш шеф ушел в отпуск и следствием руководите вы. Завтра утром они наверняка тоже явятся к вам.

Когда Айзенхут снова взглянул на нее, на его лице было написано отчаяние.

— Поймите, я хочу отыскать Аннику до того, как это сделают ваши коллеги, — тихо, но твердо произнес он. — Я не могу успокоиться после того, что произошло с Беттиной. Пожалуйста, госпожа Кирххоф, помогите мне!

Он едва мог наступать на поврежденную ногу, но старался не обращать внимания на резкую боль и двигался дальше. В нескольких метрах от дома Рики стоял полицейский автомобиль, в котором сидели два человека. Марк подумал, что проселочная дорога и конюшня наверняка тоже находятся под наблюдением. Возвращаться домой было нельзя, поскольку родители непременно тут же позвонят в полицию. Единственной его надеждой оставался приют для животных. Ему нужно было что-то делать с ногой.

Еще в лесу он отключил свой мобильный телефон, дабы родители не досаждали ему звонками, а полицейские не смогли определить его местонахождение. Плохо было то, что теперь и Рики не смогла бы дозвониться до него. Время от времени он включал телефон и набирал ее номер, но она не отвечала. Это сводило его с ума. Он не представлял, что могло произойти за это время. Интересно, арестовали ли полицейские Яниса? Нашли ли они ружье и пистолет в конюшне?

Под покровом опустившихся сумерек Марк ковылял по тропинке, тянувшейся вдоль опушки леса. Здание приюта стояло одиноко в долине, простиравшейся от Шнайдхайна до Бангерта. По ночам туда случайно никто не забредал. Марку приходилось идти медленно, чтобы не споткнуться о корни деревьев. Когда он достиг приюта, стало уже совсем темно, но его глаза привыкли к темноте. С четверть часа он изучал местность вокруг ограды из проволочной сетки высотой около трех метров.

Все было спокойно. Свет в окнах административного здания не горел, автомобилей поблизости видно не было. На противоположной стороне долины светился огнями Кенигштайн, еще дальше виднелся Шнайдхайн, но остальная часть долины, вплоть до шоссе, была погружена во тьму.

Марк с облегчением вздохнул и порылся на ощупь в рюкзаке в поисках ключа, который он положил туда утром, словно предчувствуя, что тот может ему понадобиться. Вот только сможет ли он перелезть через ограду с поврежденной ногой? Через входные ворота лезть нельзя, поскольку они снабжены датчиком движения, как и дверь офиса. Проникнув внутрь, он отключит их.

На черном безоблачном небе тускло сиял лунный серп. Прямо над головой Марка прошелестела сова. Оглядевшись, он перебросил через ограду рюкзак, вставил носок здоровой ноги в ячейку сетки, схватился руками за поперечину и рывком подтянулся. Задыхаясь, он упорно карабкался вверх, затем перекинул ногу через ограду и, поколебавшись несколько секунд, скользнул вниз на внутреннюю сторону. Ему удалось приземлиться, не причинив поврежденной ноге сильной боли, но при этом вся ограда заходила ходуном. В одном из вольеров залаяла собака, ее поддержали две других, но вскоре все стихло. Хромая, Марк двинулся во двор, следя за тем, чтобы оставаться за пределами зоны действия датчика движения. Он подошел к административному зданию сзади, открыл дверь кухни для приготовления корма и вошел внутрь. Смертельно уставший, бессильно опустился на пол и несколько минут неподвижно лежал на холодной плитке. Потом поднялся и направился в помещение аптеки. Ставень зарешеченного окна был опущен, и поэтому Марк отважился включить свет. В шкафу он нашел охлаждающий гель и эластичный бинт для своей лодыжки, которая распухла до размеров грейпфрута. Часы над дверью показывали 22.40. Юноша вошел в офис, подошел к телефону и снял трубку. На этот раз Рики отозвалась после третьего звонка.

— Марк! — крикнула она. — Ну, наконец-то! Полицейские были здесь и спрашивали о тебе. Я так беспокоюсь за тебя! С тобой все в порядке?

От этих слов у него потеплело на душе.

— А что ты делаешь в приюте?

Несколько мгновений Марк испуганно соображал, как она могла узнать его местонахождение, пока до него не дошло, что номер телефона приюта высветился на дисплее ее мобильного телефона. Марк рассказал ей о том, что произошло вечером и почему он скрывается. Он был рад, что она больше не злится на него за утренний разговор.

— Ты не можешь приехать сюда? — спросил он наконец.

— Полиция дежурит у дома, — ответила Рики. — Если я сейчас поеду в приют, они тут же сядут мне на хвост. — Она тяжело вздохнула. — Кроме того, у меня возникла серьезная проблема. Как будто их и без того недостаточно. Сегодня вечером позвонила моя мать и сообщила, что отец при смерти. Завтра я должна ехать к ним в Гамбург, хотя у меня совсем нет времени.

— Сколько времени ты там пробудешь?

— Недолго. Ты сейчас попробуй немного поспать. Завтра утром созвонимся. Хорошо?

— Хорошо.

— Спокойной ночи. Скоро все будет в порядке, поверь мне.

— Я тебе верю, — сказал он. — Спокойной ночи.

Марк еще некоторое время сидел за письменным столом в темном офисе. Ники не было, и если Яниса посадили в тюрьму, Рики будет в полном его распоряжении. Перед ним открывалась заманчивая перспектива. Он встал и заковылял по узкому коридору в жилую комнату, в которой они с Рики провели прошлую ночь. Их первую ночь. Он со стоном упал на матрас и зарылся лицом в подушку, еще хранившую аромат парфюмерии Рики. Мысли унесли его на сутки назад. Он забыл о полиции, родителях, прочих неприятностях и предался счастливым воспоминаниям.

Пия задумчиво разглядывала лицо своего визави в полутьме кабинета Боденштайна, ставшего на неопределенное время ее служебным помещением. Изложенные Дирком Айзенхутом факты звучали вполне убедительно и логично. Но какова была цель его визита? Неужели он действительно хотел поговорить с Анникой о событиях новогоднего вечера в его доме, прежде чем это сделает полиция? О чем он умолчал? Возможно ли, что он не догадывался о взрывоопасных документах? Или же эти документы просто не существовали?

Как никогда прежде, Пия испытывала неприятное ощущение, что у нее имеется слишком мало элементов пазла для того, чтобы можно было восстановить полную картину. Ей не нравилось, что информация поступала по крупицам, которые к тому же нужно подгонять друг к другу. Что-то в истории Айзенхута не вязалось, хотя и не складывалось впечатление, что он лжет. Его отчаяние выглядело вполне естественным, но все же этот визит вызывал у нее удивление. Едва ли человек с его средствами и связями стал бы обращаться за помощью к какому-то старшему комиссару уголовной полиции.

То, что он рассказал ей, ее не касалось, да и не особенно интересовало. Но ею постепенно овладевал страх за Боденштайна, путешествовавшего в компании женщины, которая разыскивалась по подозрению в двойном убийстве и причинении тяжких телесных повреждений.

Неожиданно у Айзенхута зазвонил мобильный телефон.

— Извините, — сказал он и достал трубку. Его ответы были односложными. Пия наблюдала за тем, как он поднялся, и лицо его помрачнело.

— Плохие новости? — осведомилась она, когда он закончил разговор и убрал телефон.

— Ничего особенного. — Ученый улыбнулся, впервые за все время беседы.

Его обаятельная улыбка лишь усилила сомнения Пии. Почему, собственно говоря, ее должна интересовать судьба Анники Зоммерфельд? Но если она сейчас расскажет Айзенхуту, что Боденштайн в данный момент едет вместе с ней в Цюрих, шеф ей этого никогда не простит…

Айзенхут избавил ее от необходимости решать эту сложную дилемму, поднявшись со стула.

— Спасибо за то, что уделили мне время, — сказал он.

Пия тоже поднялась, погасила лампу и проводила его по коридору, вниз по лестнице и до входных дверей.

Стояла чудесная летняя ночь. Свежий воздух был полон ароматов. Айзенхут крепко пожал ей руку.

— Пожалуйста, позвоните мне, если вам что-нибудь станет известно.

— Обязательно. — Пия кивнула.

Она стояла у дверей и смотрела ему вслед, раздираемая противоречивыми чувствами. Выйдя во двор, ученый сел в темный автомобиль, стоявший на парковочной площадке для посетителей. Черт возьми, все это не ее дело! Она решила послать Боденштайну эсэмэску с предостережением. А потом она поедет домой.

Он спал на спине с приоткрытым ртом и тихо посапывал. На потертом ковровом покрытии пролегла узкая дорожка лунного света. Мать вручила ей маленькую шкатулку и торжественно поклялась, что Герберт, ее нелюбимый отчим, не узнает об этом. Она была глубоко разочарована, когда Анника сказала ей, что им нужно как можно быстрее ехать дальше. Оливер почти дал уговорить себя лечь спать в гостевой комнате, но Анника настояла на том, чтобы ночевать где-нибудь в автомобиле и успеть на первый паром, отплывавший в восемь часов, поскольку на нем всегда было много пассажиров, среди которых можно легко затеряться. В конце концов, они могли снять номер в каком-нибудь маленьком отеле в Меерсбурге.

Анника смотрела на профиль Боденштайна, и где-то в уголке ее души зародилось сострадание к нему. Он оказался таким доброжелательным, таким доверчивым! Это было просто потрясающе для человека его профессии! Но уже не впервые в ее жизни она производила ложное впечатление. Возможно, из-за хрупкой девичьей фигуры, создававшей иллюзию беспомощности.

Она переспала с ним потому, что видела, как сильно он влюблен в нее. Ей это не стоило никаких душевных усилий, как в случае с Янисом. При других обстоятельствах это могло бы даже доставить ей удовольствие, но в то время как Оливер страстно целовал ее и любил на неудобной гостиничной кровати с продавленным матрасом, Анника думала о Дирке и людях в темных костюмах, от которых ей едва удалось улизнуть утром. Возможно, Оливер принимал ее ярость за экстаз, но это ее не волновало. Главное, он был счастлив. Для нее все это не имело никакого значения, и она даже поймала себя на мысли, что он мог бы уже и кончить, но Оливер ничего не замечал. Спустя пять минут он, удовлетворившись, заснул в изнеможении и теперь лежал рядом с ней и, возможно, грезил об их совместном будущем, которому не суждено быть.

Засунув под голову руку, Анника уставилась в потолок, как вдруг зажужжал мобильный телефон Оливера, лежавший на столе. Она повернула голову. Должно быть, он намеренно отключил звонок. Анника осторожно приподнялась, перекинула ноги через край кровати и на цыпочках прокралась к столу. Выложенный ламинатом пол скрипел под ее босыми ногами, но дыхание Оливера оставалось спокойным и ровным. Анника взяла телефон и прошла в маленькую ванную. Пия Кирххоф прислала ему эсэмэс-сообщение.

Только что у меня был Айзенхут. То, что он говорит, звучит правдоподобно и логично. С А. не все в порядке. Я беспокоюсь за тебя! Срочно позвони мне!!! В любое время!!

Глупая корова, подумала разозленная Анника. Эта Кирххоф слишком уж печется об Оливере. Она ей не понравилась с самого начала, и это было взаимно. Она стерла эсэмэску, отключила телефон и осторожно положила его обратно на стол. Больше не должно быть никаких препятствий.

Берлин, Веддинг, 30 декабря 2008 года

Открыв глаза, она долго не могла понять, где находится. Кровать в углу незнакомой комнаты, освещенной тусклым светом торшера. Что произошло? В лобной части головы пульсировала тупая боль. Во рту пересохло. Ей было холодно. Она попыталась поднять голову и невольно застонала. Это был, вне всякого сомнения, номер отеля. Как она здесь очутилась?

Несмотря на все ее усилия, воспоминания оставались смутными и расплывчатыми, как после пробуждения от кошмарного сна. Она собиралась отправиться к матери, чтобы отпраздновать Рождество. Ей позвонил Дирк и попросил приехать в институт. Его кабинет. Шампанское. Ей стало плохо. Затем воспоминания обрываются. И вот теперь эта комната. Она осторожно повернула голову. Будильник на ночном столике показывал 22.11. Она со страхом увидела, что лежит совершенно голая. Пальцы ее правой руки сжимали… рукоятку ножа! На лезвии ножа, на ее кисти и предплечье была кровь. Что все это могло значить? Она с трудом приподнялась в кровати и выронила нож. Руки и ноги онемели. Голова кружилась. Очень хотелось в туалет. Она огляделась. На стуле, стоявшем возле двери, висела ее одежда. На столе стояла ее открытая сумка, возле которой лежали ключи от автомобиля и мобильный телефон. Но там же стояли мужские туфли и дорожная сумка. На полу валялись джинсы, как будто она раздевалась в страшной спешке. У нее гулко забилось сердце. Она ничего не понимала. Огромным напряжением всех сил ей удалось подняться с кровати. Голову прострелила страшная боль.

— Дирк! — крикнула она и сделала несколько неуверенных шагов.

Ее босые ноги ощущали шероховатость коврового покрытия пола. Она вздрогнула, увидев перед собой светловолосую женщину, и не сразу поняла, что это ее отражение в зеркале. Что это за странные пятна на ее лице и верхней части тела?

Пошатываясь, она подошла к двери ванной, открыла ее и замерла на месте. Кровь! Выложенные белой кафельной плиткой стены были до самого потолка испещрены красными пятнами. Между умывальником и ванной, в темной луже, лежало в неестественной позе безжизненное тело мужчины. У нее подогнулись колени, и ей стало дурно. Чтобы не рухнуть на пол, она схватилась за дверной косяк.

— О господи, — прошептала она в ужасе. — Сьеран!

Понедельник, 18 мая 2009 года

Он почти не спал и с рассвета с нетерпением ждал ее звонка. Мысль о том, что из-за полицейского автомобиля перед ее домом он не может прийти к ней, приводила его в бешенство. Уже семь часов! В любой момент может появиться Рози! Может, включить мобильник? Наверное, можно рискнуть. Всего-то несколько секунд. Возможно, Рики уже звонила ему. Он ввел четырехзначный ПИН-код, и мелодичный сигнал сообщил ему, что его телефон нашел сеть.

Марк проверил входящие звонки. Больше двадцати раз звонил отец. Несколько звонков без номера, вероятно, полицейские. Но ничего от Рики. Даже эсэмэски. Его охватило разочарование. Ведь она обещала позвонить ему, прежде чем уедет в Гамбург к родителям! Ждать больше он не мог. Охлаждающий гель и бинт сделали свое дело, и опухоль на лодыжке значительно спала. В аптеке приюта он сделал новую перевязку, натянул на ногу тапочек для гимнастики, закинул на плечо рюкзак и вышел из административного здания.

Воздух был свежим и прозрачным, луг сверкал капельками росы. Марк глубоко вздохнул и осторожно огляделся. Рози приезжала из Кенигштайна, и он не столкнется с ней, если пойдет в другую сторону, в направлении Шнайдхайна. Когда он выходил за ворота, мимо пробежали трусцой два человека, но они не обратили на него никакого внимания. Спустя десять минут он достиг первых домов. Здесь дорога разветвлялась. У конюшни и на собачьей площадке никого не было. Лошадей тоже не было видно. Может быть, Рики вчера вечером отвела их на другой выгон? Марк немного поразмыслил и решил пойти по улице. Полицейский автомобиль, стоявший вчера у одного из соседних домов, исчез, и ему удалось пройти к дому Рики незамеченным. «БМВ» Яниса стоял под навесом перед гаражом. Все ставни на окнах были опущены. Дом выглядел заброшенным.

Марк перелез через низкую садовую калитку между стеной дома и гаражом и спустился по лестнице к подвалу. Под одним из цветочных горшков, стоявших перед дверью, он нашел ржавый ключ, открыл подвал и поднялся по лестнице. В доме было темно. Он задержался в прихожей и осмотрелся. Им овладело странное чувство. Что-то здесь было не так. Но что?

— Рики!

Марк вошел в спальню. Кровать была аккуратно застелена. Он сделал еще один шаг и зацепился ногой за какой-то предмет, невидимый в темноте. Нащупав рукой выключатель, он включил свет. Посреди комнаты стояли три чемодана и дорожная сумка. Марк открыл дверцы шкафа, и у него упало сердце. Принадлежавшая ей половина была пуста! Для непродолжительной поездки к родителям ей едва ли понадобился бы весь ее гардероб! И вдруг он понял, что именно было не так в коридоре. Быстро вышел из спальни. Так и есть! Корзинки для перевозки собак, которые всегда стояли там, отсутствовали. Когда до него дошло, что все это означает, его охватила паника.

Над пеленой покрывавшего поверхность озера тумана краснели горные вершины Альп, освещаемые лучами восходящего солнца. Этим чарующим видом любовался он один. Остальные водители во время пятнадцатиминутного плавания сидели в салонах своих автомобилей или завтракали в бистро на верхней палубе. Большинство из них ехали в Швейцарию на работу, и это впечатляющее зрелище давно не производило на них ни малейшего впечатления.

Боденштайн оперся локтем о блестевший от влаги поручень и задумчиво смотрел в пенившуюся за бортом воду. Под ногами у него приглушенно ревели четыре дизеля. Стоявшая рядом Анника дрожала от холода, но в бистро идти не хотела.

Полчаса назад они выехали из маленького отеля, без завтрака, лишь выпив по чашке кофе. Еще никогда в жизни Боденштайн не желал так сильно, чтобы день быстрее закончился. Анника будет ждать его в Констанце, поскольку въезд в Швейцарию без документов был делом рискованным. Он поедет в Цюрих, явится в банк, назовет вместо своего имени пароль, придуманный Анникой, О’Салливаном и Беннеттом, и заберет кофр из банковской ячейки, ключ от которой лежал в кармане его брюк. Ничто не могло ему помешать. Ничего незаконного делать он не собирался и имел полное право провести отпуск там, где ему хотелось, а именно в Швейцарии.

— Все будет в порядке, — сказала вдруг Анника и погладила его по щеке. — Не беспокойся.

— Да я и не беспокоюсь, — отозвался он. Ее волосы развевались на ветру. Глаза у нее были такими же зелеными, как вода в озере. — Скоро все это кончится, и тогда…

Он замолчал и убрал прядь волос с ее лба.

— И тогда? — тихо спросила она.

Происходившее казалось ему нереальным. Неужели всего неделю назад на свадьбе Лоренца он беседовал с Инкой Хансен о своем распавшемся браке? Казалось, с того дня минуло не меньше полугода. Сколько событий произошло за эту неделю! Внезапно в его жизнь вошла Анника, и после этой ночи он твердо уверился в том, что отныне все у него будет не так, как прежде. Возможно, было еще рано произносить эти три простых слова, которые, какими бы банальными они ни казались, точно отражали его чувства.

— …и тогда у нас будет время, чтобы лучше узнать друг друга, — закончил он фразу. — Эта ночь была просто восхитительна.

На ее лице появилась нежная улыбка, от которой у него быстрее забилось сердце.

— Я тоже так думаю, — тихо сказала она. — И очень хочу познакомиться с тобой ближе.

— И я очень хочу этого. — У него было ощущение, будто он нашел то, что искал всю свою жизнь. Нужно было еще только прожить этот день, и тогда все встало бы на свои места.

Боденштайн сжал в ладонях лицо Анники и запечатлел на ее губах долгий поцелуй.

Целую ночь он не сомкнул глаз. Марк как сквозь землю провалился. Они с женой объездили все места, где мог находиться их сын, и не оставляли попыток дозвониться до него.

Штефан Тейссен стоял у окна своего кабинета. Открывавшиеся его взору поля и луга простирались в сторону Франкфурта до самого горизонта, который в мглистом воздухе майского утра представлялся таким близким, что, казалось, до него можно дотянуться рукой.

Он обзвонил всех преподавателей и одноклассников и выяснил, что друзья, о которых рассказывал Марк, просто не существуют. У него не было никаких приятелей, с кем бы он играл в футбол, ходил в кино или просто гулял, как это обычно свойственно шестнадцатилетним парням. Вначале он и жена осыпали друг друга упреками, предъявляли друг другу обвинения, кричали друг на друга и наконец просто перестали разговаривать, поскольку сказать им было больше нечего. На их глазах Марк вел поистине двойную жизнь. Как родители, оба они оказались совершенно несостоятельными, ибо ради собственного удобства закрывали глаза на ложь своего отпрыска, поскольку для них имело значение все, что угодно, только не собственный сын. Ни тот, ни другая не понимали, какие роковые последствия может иметь близкая дружба Марка с Рики и ее другом.

Даже когда несколько недель назад стало очевидно, что с Марком творится что-то неладное, они ограничились несколькими поверхностными беседами с ним, вместо того, чтобы выяснить, почему он постоянно страдает от головных болей и прогуливает школу. Это была фатальная ошибка, особенно с учетом того, что Марку уже довелось пережить. И за эту ошибку им не было никакого прощения.

Стук в дверь прервал течение его мыслей. Он повернулся. Вошла его секретарша.

— К вам граф фон Боденштайн, — сказала она.

Тейссену потребовалось несколько секунд, чтобы осознать смысл ее слов.

— Просите.

Он вымученно улыбнулся, хотя ему было совсем не до улыбок. Уже составленный предварительный контракт лежал на столе для переговоров, и его подписание было чистой формальностью. Скоро начнется строительство парка ветрогенераторов, и за этим последует финансовое оздоровление «ВиндПро». Тогда у него появится время для Марка. Он все исправит. Тем или иным образом.

Граф Генрих фон Боденштайн проигнорировал протянутую руку Тейссена.

— Господин Тейссен, я буду краток, — холодно произнес он. — То, что сделали вы и ваши подручные, — это низость. Своим аморальным предложением вы поссорили моего друга Людвига с его детьми, а теперь внесли раскол и в мою семью. Своими угрозами вы сеете страх. Поэтому я решил распорядиться этим злосчастным лугом по-другому.

Улыбка сползла с лица Тейссена.

— Я не могу отдать вам луг, — продолжал старый граф. — Ни за два, ни за три миллиона. Мой друг Людвиг хотел, чтобы долина и лес сохранились в своем естественном состоянии, и я уважаю его желание. Все остальные варианты не согласуются с моей совестью. Так что извините.

Штефан Тейссен понимающе кивнул и тяжело вздохнул. Все было кончено. Никакого парка ветрогенераторов не будет. И неожиданно это стало ему совершенно безразлично. Им овладела смертельная усталость. Все свои моральные устои и убеждения он уже давно принес в жертву беспринципной погоне за наживой и признанием, добиваясь своих целей любыми способами, как законными, так и незаконными. И теперь он потерпел поражение от этого пожилого человека в потертом твидовом жакете, для которого чистая совесть была дороже трех миллионов евро.

Тейссен дождался, когда граф Боденштайн покинет его кабинет, подошел к стенному шкафу и достал из него фотографию Марка, запечатленного в то время, когда с ним все было в порядке. Маленький светловолосый мальчик, впечатлительный и серьезный, как и его старшие сестры. Мальчик, отчаянно нуждавшийся в любви и понимании, которых он так и не нашел в своей семье и поэтому искал у чужих людей. Совсем не у тех людей. Что, если Марк действительно имеет отношение к убийству Людвига Хиртрайтера? Если так, то вина за это лежит на нем, поскольку он не уделял своему сыну должного внимания.

Довольно долго он неподвижно стоял в прихожей, пытаясь собраться с мыслями. До его слуха доносилось только собственное дыхание да еще ворчание агрегата холодильника в кухне. Упакованные чемоданы, исчезнувшие корзины для перевозки собак, пустой шкаф, синие мешки для мусора рядом с входной дверью — неужели Рики обманула его? Она хотела избавиться от него? Вопрос почемуне давал ему покоя. Что будет с «Раем для животных», с Янисом? Кто будет заботиться о зайцах, морских свинках, собаках и кошках, к которым она так привязана? Нет, наверное, он просто ошибся. Марк набрал в легкие воздух, чтобы подавить приступ дурноты. Он вернулся в спальню, решительно придвинул к себе один из чемоданов и открыл замок. Ему было необходимо удостовериться.

В первых двух чемоданах была только одежда, но в третьем он обнаружил ноутбук. Немного поколебавшись, он вытащил его из чехла и включил. Пароль у Рики был таким же простым, как и у его матери. Она однажды назвала его и после этого не поменяла. Марк сидел на полу погруженной в полумрак спальни, держа на коленях ноутбук, и читал сообщения электронной почты. Одно из первых было от Рози.

Конечно, я это сделаю, писала она, завези Пушистого Носа, и я о нем позабочусь. Это будет проще, чем мне все время ездить к тебе.Пушистый Нос! Что за идиотское имя! Как это похоже на Рози. Далее шло ответное сообщение Рики. Дорогая Рози, мне нужно уехать на несколько дней. Янис лежит в больнице. Ты не могла бы в течение этого времени позаботиться о моих животных? Лошадей я завтра утром заберу, но другие остаются без присмотра.

Он ничего не понимал. Почему она попросила об этом Рози, а не его? В конце концов, он часто кормил ее животных и убирался в вольерах. И почему она забрала лошадей? Чтобы отвезти их на несколько дней к родителям? Марк с недоумением смотрел на экран ноутбука.

Все понятно, сказал он себе, Рики не захотела обременять его заботой о животных. Ведь ему всего шестнадцать лет, и он должен ходить в школу. Она проявляла чуткость по отношению к нему и желала ему добра. Возможно, она пребывала в некотором смятении, все-таки отец лежал при смерти. К тому же несчастный случай с Янисом и исчезновение Ники.

Не отдавая себе в этом отчета, он пытался найти убедительное объяснение, оправдание, как всегда, когда Рики делала что-то противоречившее его представлению о ней. Нет, она ни за что не оставила бы его, не сказав ему об этом.

Марк принялся читать дальше. И тут ему на глаза попалось письмо с заголовком «Бронирование авиабилетов».

Он открыл его и прочитал. Один раз. Второй. Его охватил ужас. Как это часто бывало в его жизни, когда случалось что-нибудь действительно плохое, Марк оказывался совершенно неподготовленным к этому. Он не испытывал ярости, только глубочайшее, всесокрушающее разочарование.

Окрестности Берлина, 31 декабря 2008 года

Занималось утро, когда она въехала на парковочную площадку у леса и заглушила двигатель. Закрыв глаза, она прижалась пылающим лбом к рулю. Сьеран мертв! И она лежала в кровати голая, вымазанная кровью, с ножом в руке! Неужели она его убила? Но почему? И что вообще Сьеран делал в Берлине?

Она сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями. Сегодня последний день года, она только что услышала об этом по радио. Следовательно, из ее памяти выпали полных шесть дней. Дирк протянул ей бокал с шампанским, они чокнулись и выпили. Счастливого Рождества! Потом ей стало плохо, и Дирк позвонил кому-то по телефону. «Она на меня напала», — сказал он. Но это была неправда. Что же произошло?

— Проклятье, — пробормотала она. — Вспоминай, Анника!

Пришли два сотрудника службы безопасности института. Яркий свет, ощущение тепла. Укол в сгиб локтя. Она задрала рукав куртки и рассмотрела в тусклом свете раннего утра кровоподтек, расплывшийся по предплечью. Был отчетливо виден след от укола, а также остатки пластыря, фиксировавшего капельницу. Ее усыпили! И автомобиль! Она оставила его возле здания института перед тем, как идти к Дирку! Кто припарковал его перед отелем? Может быть, она сама? Неужели она убила Сьерана? Откуда у нее взялся нож и зачем ей вообще было делать это?

Ее взгляд упал на часы на панели управления. Без одной минуты восемь. Она прибавила громкость радиоприемника и стала слушать новости. Напрасно ждала она сообщения о трупе, найденном в номере отеля в Веддинге. Странно. Спустя всего несколько секунд после того, как она покинула отель, туда нагрянула полиция. Казалось бы, о таком происшествии должны были бы сообщить по радио. Так это… Ей на ум вдруг пришла невероятная мысль. Перед тем как бежать из номера, она захватила айфон Сьерана и теперь достала его из кармана. Он был включен! Дрожащим пальцем она провела по сенсорному дисплею и с облегчением вздохнула, увидев, что он использовал код. Вызвав хранившиеся в памяти эсэмэски, она быстро просмотрела их. Последние сообщения были от нее. Но она их не посылала.

Он не понравился ей с первого взгляда. Все в Хейко Шторхе вызывало у Пии неприязнь — голос, надменные манеры, лоснящееся лицо.

— Нам известно, что ваш шеф встречался с лицом, подозреваемым в убийстве двух человек, — заявил он, и она поняла по его глазам, каких усилий стоил ему вежливый тон. Он не считал нужными разводить церемонии с сотрудниками, стоявшими ниже его на иерархической лестнице, но ему требовалось во что бы то ни стало получить от нее необходимую информацию. Два его спутника вообще не обращали на нее никакого внимания. Люди из Федерального ведомства уголовной полиции были завсегдатаями кабинета доктора Энгель, что, по всей видимости, не очень нравилось советнику уголовной полиции.

— Ясно. — Лицо Пии оставалось бесстрастным. Она научилась контролировать себя почти так же, как Боденштайн.

— Не будем тянуть время, — сказал Шторх, заметно картавя. — Вам известно, где он находится в данный момент?

— Нет, неизвестно, — ответила Пия, и это было истинной правдой. — У меня сейчас много других забот, помимо частной жизни моего шефа.

— Вам говорит что-нибудь имя Анника Зоммерфельд?

— Если оно не имеет отношения к расследованию, которое я сейчас провожу, то нет.

Он смерил ее взглядом, исполненным пренебрежения.

— Уважаемая коллега, — сказал Шторх почти дружески, очевидно решив сыграть на чувстве профессиональной солидарности. — Боденштайн мой старый друг, еще со времен нашей совместной учебы. Боюсь, он оказался в опасной ситуации, из которой не сможет выбраться самостоятельно. Возможно, эта женщина вскружила ему голову, обманула его, я не знаю. Помогите ему, предостерегите от еще более страшной ошибки.

— Каким образом я могу сделать это?

— Свяжитесь с ним и попросите его связаться с нами.

— Хорошо. Я попробую. Когда это нужно сделать?

— Немедленно, — ответил Шторх тоном, не допускающим возражений. — Позвоните ему прямо сейчас.

Пия переглянулась с доктором Энгель, пожала плечами и сняла телефонную трубку.

— Постарайтесь не вызвать у него подозрений, — распорядился Шторх. — И включите громкую связь.

Пия подчинилась. Как и следовало ожидать, включилась голосовая почта Боденштайна.

— Привет, шеф, — начала диктовать Пия, не сводя глаз со Шторха. — У меня возникла небольшая проблема, и нужен ваш совет. Дело срочное. Пожалуйста, позвоните мне как можно скорее.

Кирххоф положила трубку. Встретившись взглядом с Николя Энгель, она прочитала в ее глазах понимание. Ее начальница единственная из присутствующих знала, что Пия и Боденштайн были на «ты».

— Что-нибудь еще?

— Пока больше ничего. Спасибо. — Шторх был явно недоволен. — И помните: дело это…

— …в высшей степени секретное, — закончила за него фразу Пия. — Я так и поняла.

Янис расплатился с таксистом купюрой в двадцать евро, которую сунул в больнице в карман халата, с трудом вылез из автомобиля и оперся на костыль. После странного звонка Марка он тщетно пытался дозвониться до Рики, пока на его телефонной карте не закончились деньги.

Ему не давала покоя мысль о том, что какие-то люди проникли в дом и вынесли все из его рабочего кабинета. Не выписавшись из больницы, он — в пижаме, халате и шлепанцах — вышел на улицу и поймал такси. К сожалению, бандиты Айзенхута забрали у него портмоне, связку ключей и мобильный телефон. Если Марк сказал правду, он лишился всего своего имущества. Путь от такси до дома отнял у него последние силы. Когда Янис нажал на кнопку, он был насквозь мокрый от пота. Почему опущены ставни? Он нетерпеливо позвонил еще раз, и после этого дверь наконец открылась.

— Что здесь происходит? — спросил он Марка и прошел мимо него внутрь. Потребовалось несколько секунд, чтобы его глаза привыкли к полутьме. В прихожей его ожидал страшный беспорядок: мешки для мусора, одежда, горы рваной бумаги. Он в недоумении огляделся.

— Где Рики? — спросил он. — И что, собственно, здесь делаешь ты?

Марк ничего не ответил. Он неподвижно стоял с безучастным видом, скрестив на груди руки. Янису было безразлично, что происходило с Марком, его гораздо больше интересовал рабочий кабинет. Узкая винтовая лестница представляла для него почти непреодолимое препятствие, но он все-таки поднялся, ступенька за ступенькой. Как и внизу, здесь царил хаос. Вид опустошенной комнаты вызвал у него шок. Это был настоящий кошмар. Он в растерянности смотрел на пустые полки и голый стол. Мозг отказывался осознавать то, что видели глаза. Это зрелище было для него просто невыносимым. Спуск оказался еще более мучительным, чем подъем. Задыхаясь, он сел на нижнюю ступеньку. Марк не двинулся с места.

— Когда это случилось? — Янис устало вытер рукой пот с лица.

— Еще в субботу, — ответил Марк. — Рики не хотела говорить тебе. Как не хотела говорить и о том, что переспала со мной.

— Что ты сказал?

— Она, наверное, не сказала тебе, что улетает сегодня в Америку и уже расторгла договоры об аренде дома и магазина?

Теодоракис смотрел на юношу, не сводя глаз. Уж не рехнулся ли он окончательно? Марк поддел носком ботинка рваный мешок для мусора.

— Я узнал об этом случайно, — добавил он.

Он сунул руку за брючный ремень, и в следующий момент Янис увидел в его руке пистолет, очень похожий на настоящий.

— Ты с ума сошел? — Он попытался подняться. — Убери эту штуку.

— Сиди, — скомандовал Марк. — Иначе я прострелю тебе ногу.

Он произнес эти слова совершенно спокойно. У Яниса дернулся кадык. Бесстрастное выражение на лице Марка вызвало у него страх. Смертельный страх.

— Что… что ты хочешь?

— Мы дождемся здесь Рики, — ответил Марк. — Я хочу знать, почему вы оба все время мне лгали.

Розыск Ральфа Глокнера наконец увенчался успехом. Судя по всему, он не подозревал, что его ищет полиция, и, вернувшись после уик-энда, вновь остановился в отеле «У золотого льва».

— Владелец отеля проинформировал коллег в Келькхайме, и они выслали два автомобиля, — сообщил Кем, спускаясь вместе Пией по лестнице. — Он уже сидит в комнате для допросов.

— Ну хоть одна хорошая новость за сегодняшний день, — буркнула Пия.

Глокнер оставался ее последней надеждой, после того как все остальные подозреваемые отпали один за другим. Она занималась расследованием этого дела даже во сне. Так, прошлой ночью ей приснилось, будто отец Боденштайна застрелил Хиртрайтера, а затем и Аннику Зоммерфельд.

Когда Кем и Пия вошли в комнату для допросов, Ральф Глокнер поднялся со стула. Несмотря на крупные габариты, его движения отличались легкостью и пластичностью. Даже невыгодно тусклый неоновый свет не умалял производимого его обликом впечатления сконцентрированной энергии. Глокнер был настоящим богатырем, и Пия удивилась, как это она могла не заметить столь заметную фигуру на парковочной площадке перед зданием «ВиндПро».

— Нам стало известно, что в прошлый вторник вечером вы разговаривали с Людвигом Хиртрайтером, — начала она после того, как выполнила все протокольные формальности.

— Да, это так, — подтвердил Глокнер, положив руки на стол и сжав загорелые ладони в кулаки.

Коротко и деловито он рассказал, как они с Радемахером после совместного ужина спонтанно решили поехать в Эльхальтен, чтобы еще раз провести разъяснительную работу с Людвигом Хиртрайтером. Поскольку старик отказывался иметь дело с Радемахером, а с ним готов был поговорить, он отвез его в Рабенхоф, а Радемахер, пребывавший не в лучшем расположении духа, остался на парковочной площадке перед «Кроне». Хиртрайтер произвел на него впечатление усталого человека. По его словам, у него не было больше никакого желания ругаться и спорить. Ссоры с членами общественного инициативного комитета и с собственными детьми совершенно измотали его. Большие деньги его не интересовали, он лишь боялся потерять лицо перед другими людьми.

— Мы беседовали около получаса, — сказал Глокнер, завершая свой рассказ. — Я привез его домой и уехал, поскольку он хотел побыть один, чтобы поразмыслить и попытаться найти решение проблемы, которое устроило бы всех.

Не было ни малейшей причины сомневаться в правдивости его слов. Проклятье.

— Вы ничего не заметили во дворе усадьбы? — спросила Пия в надежде узнать что-нибудь полезное. — Автомобиль? Мотороллер? Может быть, Хиртрайтеру кто-то звонил?

Глокнер задумался, наморщив лоб, и отрицательно покачал головой, к немалому разочарованию Пии.

— Ну да. Тем не менее, спасибо. — Она с трудом сдержала улыбку. От этого можно было сойти с ума. — Подпишите, пожалуйста, протокол и можете идти.

Она поднялась со стула и проверила свой мобильный телефон. Боденштайн не звонил. Черт возьми. Его опасное состязание с отделом конституционной безопасности Федерального ведомства уголовной полиции отнюдь не способствовало концентрации ее внимания. Едва она собралась покинуть комнату для допросов, как Глокнер вроде бы что-то вспомнил.

— Госпожа комиссар, подождите, — окликнул он ее. — Я думаю, вам следует знать кое-что еще.

Казалось, его взгляд сканировал Пию.

— Да?

— Меня навела на мысль об этом ваша прическа. — Он улыбнулся и откинулся на спинку стула.

— О чем именно? — Кирххоф вернулась к столу. Утром в спешке она заплела волосы в две короткие косички, вместо того чтобы вымыть их.

— Когда я ехал обратно в деревню, мне навстречу попался автомобиль. Я тогда еще подумал, куда это он так спешит. Мне пришлось нажать на тормоза и увернуться почти до самого кювета, чтобы избежать столкновения.

Пия уставилась на него, выронив мобильный телефон. Под аккомпанемент участившегося сердцебиения в ее душе зародилась догадка.

— Ну, так рассказывайте, не томите, — нетерпеливо произнес Кем. Глокнер не обратил на него внимания.

— За рулем сидела женщина. Светловолосая, с косичками. Возможно, эта информация вам поможет.

Это был тот самый волшебный момент истины, который наступает при проведении каждого расследования. Прорыв, которого она ждала, на который надеялась.

— О да, — сказала Пия. — Я думаю, обязательно поможет.

В замке заскрежетал ключ, входная дверь распахнулась. На мгновение, на фоне яркого солнечного света возникли черные контуры ее фигуры. Он внутренне собрался и все же, почувствовав запах ее парфюмерии, не смог сдержать слез. Янис уже некоторое время назад перестал говорить и только иногда тихо постанывал.

— Привет, Рики, — произнес Марк.

Та повернулась и едва слышно вскрикнула от испуга. Потом она узнала его. Ствол пистолета, который уже в течение двух часов надежно покоился у него в руке, слегка дрожал, когда он направил его теперь уже на Рики.

— Марк! Как ты меня… — Она запнулась, увидев в его руке оружие. — Что ты здесь делаешь? Откуда у тебя пистолет?

Марк проигнорировал ее вопросы.

— Я ждал, что ты мне позвонишь, — сказал он и сам заметил, как тонко прозвучал его голос. — И поскольку ты не брала трубку, я приехал сюда.

Взгляд Рики натолкнулся на Яниса, который сидел на стуле в темной кухне, и ее глаза распахнулись в изумлении.

— Сокровище мое! — воскликнула она. — А почему ты не в больнице?

— Потому что я захотел попрощаться с тобой, перед тем как ты улетишь в Лос-Анджелес, — с сарказмом ответил Теодоракис. — Ты вроде бы туда не собиралась.

— С чего ты взял, что я лечу в Лос-Анджелес? — Она округлила глаза и недоверчиво улыбнулась. — Я сейчас еду в Гамбург, к родителям.

— Ах, вот как? С каких это пор твои родители живут в Гамбурге? Может быть, с тех пор, когда твой отец продал свой концернза миллионы?

— В чем дело, черт возьми? — В течение нескольких секунд Рики пристально смотрела на него. На ее лице мелькнуло выражение неуверенности, но она тут же вновь овладела собой.

— Перестань в конце концов врать, — сказал Янис. — Марк залез в твой ноутбук и узнал, что ты бронировала билет. Ты увела лошадей и попросила Рози присмотреть за другими животными, и теперь уезжаешь со спокойной душой. И мне ничего не сказала о том, что во время нападения из моего рабочего кабинета вынесли буквально всё.

Рики повернулась к Марку.

— Что это тебе вздумалось лезть в мой ноутбук?

— Я… я… — смущенно забормотал он.

— Ну, говори же! — крикнул ему Янис. — Расскажи ей, что тебе сказала Фрауке! Про учебу в Америке и богатого отца! Ха-ха-ха! Твое удостоверение дрессировщика собак, как и все твои призы, самая настоящая липа! Ты просто лживая баба, и больше ничего!

Глаза Рики сощурились от ярости.

— Не тебе об этом говорить! — прошипела она. — Тебе наплевать на парк ветротурбин. Твоя единственная цель — месть, причем любыми средствами!

— Это все-таки не так постыдно, как твое придуманное прошлое, — язвительно произнес Янис. — Ты всего лишь мыльный пузырь!

— А ты эгоистичный засранец, который только болтает, а сам шагу не может сделать самостоятельно! Неудачник!

Марк растерянно следил за потоком обоюдных обвинений и оскорблений, которые звучали все обиднее. С каждым словом все эфемернее становилась иллюзия их взаимной любви, в которую он верил еще совсем недавно. Они ссорились так же, как его родители, даже еще хуже. Злее и безжалостнее.

— Тихо! — крикнул в конце концов Марк, не выдержав. — Прекратите!

Ему было невыносимо видеть, как два человека, которых он любил больше всех на свете, которыми восхищался, обнажают свою подлинную суть, нисколько не стесняясь его. Марк воспринимал это гораздо болезненнее, чем расставание с Мишей, и его разочарование было в тысячу раз сильнее. Как только ему пришла в голову безумная идея заставить их признаться во лжи? Он и не представлял, чем это может обернуться.

— А ты, ты маленькая, подлая ищейка! — крикнула она ему со злостью. — С какой стати ты роешься в моих вещах, а? Что еще за номера ты выкидываешь? И что тебе вообще здесь нужно?

Всем своим видом она выражала крайнее презрение.

У Марка перехватило дыхание. В одно мгновение ее лицо утратило красоту. Он видел перед собой отвратительную гримасу холодной, бессердечной, расчетливой эгоистки.

— Я… я просто хочу знать, почему вы мне все время лгали. — Он едва сдерживал слезы. — Я хочу, чтобы вы сказали мне правду.

Рики смотрела на него и качала головой.

— Слушай, кем ты себя воображаешь? — спросила она. — С чего ты взял, что я обязана отчитываться перед тобой?

Она зло рассмеялась, пренебрежительно махнув рукой. И вдруг с Марком что-то произошло. Как будто внутри у него сработал какой-то переключатель. Сейчас, когда случилось худшее из того, что он только мог себе представить, страх в его душе уступил место холодной ненависти. До сих пор вся его жизнь определялась страхом потерять тех, кого он любил: сначала родителей, потом Мишу и наконец Яниса и Рики. Теперь он потерял и их. Сначала они лгали ему, а затем бросили на произвол судьбы. Чего же ему теперь бояться? Ему все стало безразлично. Абсолютно безразлично.

— Я больше не желаю выслушивать подобное, — решительно сказала Рики.

— Оставайся на месте, — угрожающе произнес Марк.

— Перестань так себя вести. — В голосе Рики прозвучала ярость. Она протянула руку и бесстрашно схватила пистолет за ствол.

В этот момент Марк нажал на спусковой крючок. Пуля прошла на волосок от ее руки и вонзилась в стену возле двери. Звук выстрела оказался значительно громче, чем он ожидал.

— Ты что, рехнулся? — крикнула Рики, отшатнувшись назад. — У тебя действительно не все дома, ты, маленький кретин! Ты чуть не попал в меня!

— В следующий раз попаду, можешь не сомневаться, — заверил ее Марк.

Страх в ее глазах доставил ему удовольствие. Примерно такое же, какое он испытывал, сидя за компьютером и играя в шутеры. Но сейчас оружие в его руке было настоящим.

— Как это называется? Почему вы отозвали автомобиль?

— Был пересменок, а потом нам пришлось ехать на драку в школе.

Пия с трудом сдержалась, чтобы не раскричаться. Она пребывала в отвратительном настроении. Уже почти три часа дом Фридерике Францен оставался без наблюдения!

— Я требую, чтобы не позднее чем через десять минут там находились два автомобиля, — сказала она категорическим тоном. — Один непосредственно перед домом, второй на проселочной дороге. И тут же сообщите мне, если там что-нибудь произойдет.

Кирххоф положила трубку, прежде чем ее коллега из участка в Кенигштайне успел ей что-либо возразить.

— Идиоты, — сердито проворчала она. В кабинете шефа работать было не очень удобно, и поэтому Пия вновь сидела за своим столом.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Катрин.

— Пия, я узнала у Фрауке Хиртрайтер номер мобильника госпожи Францен. Я уже послала оператору мобильной связи запрос на схему маршрута передвижения ее мобильника, а также мобильника Марка Тейссена.

— Очень хорошо. Нам нужна еще распечатка их разговоров.

— Все это у нас будет в течение получаса.

— Отлично. Передай, пожалуйста, Крёгеру, чтобы он зашел ко мне.

— Фридерике Францен объявлена в розыск, — сообщил Кем. — Я узнал номер ее автомобиля.

Сидевший напротив нее Кай говорил по телефону с прокуратурой о санкции на арест. Когда он закончил, Кем позвонил в школу Марка Тейссена, чтобы выяснить, появлялся ли юноша на занятиях. Домой, после бегства через балкон, тот так и не возвращался, и его мать очень переживала по этому поводу. Красным мотороллером он воспользоваться не мог, так как тот находился на хранении в полицейском участке.

Пия листала документы по делу об убийстве Людвига Хиртрайтера и пыталась восстановить ход событий прошлой субботы. Почему она гораздо раньше не поняла, что с Рики Францен что-то не так? Эта женщина вела себя весьма странно. Ее сумка лежала в автомобиле, а не в кухне, — стало быть, она солгала! Она поразительно быстро оправилась от страшного шока. С кем она разговаривала по телефону? И что произошло тогда между ней и Марком Тейссеном?

В офис вошел Крёгер.

— Ты хотела поговорить со мной?

— Привет, Кристиан. Спасибо, что быстро пришел. — Пия в раздумье прикусила нижнюю губу. — А где отчет с результатами экспертизы ружья, которое мы нашли у Фрауке Хиртрайтер? Я не могу найти его в деле.

— Лежит у меня на столе. Зачем он тебе понадобился?

— На нем были отпечатки пальцев?

— Полно́. — Крёгер наморщил лоб — А что?

— Мы исходим из того, что Фридерике Францен застрелила Хиртрайтера, а потом подбросила ружье Фрауке. Было бы очень неплохо найти на нем отпечатки ее пальцев.

— А у нас есть ее отпечатки для сравнения?

— Пока нет.

— Марка, естественно, в школе нет, — сказал Кем, сидевший за соседним столом. — Что будем делать?

Телефон на столе Пии зазвонил почти одновременно с ее мобильным телефоном. Хеннинг! Именно сейчас, после четырех дней молчания, ему взбрело в голову позвонить ей! Она протянула Крёгеру свой мобильный телефон и произнесла с мрачным видом:

— Возьми. Твой лучший друг. Спроси его, пожалуйста, что ему нужно.

Пия сняла телефонную трубку. В ухо ей закричал взволнованный голос, и только спустя несколько секунд она поняла, что у аппарата начальник полицейского участка в Кенигштайне. Выслушав его, она еще больше помрачнела и возмущенно воскликнула:

— Не может быть! Я вам ясно сказала, чтобы вы ждали нас перед домом! Да… нет… об этом мы позаботимся. Перекройте шоссе и проселочную дорогу. Мы подъедем через четверть часа.

Она положила трубку и подняла вверх глаза.

— Что случилось? — встревоженно спросил Кай.

— Марк Тейссен взял госпожу Францен в заложники в ее доме, — угрюмо ответила Пия. — И выстрелил в нашего коллегу, который позвонил в дверь.

Пия тяжело вздохнула, мысленно обругала Боденштайна, который отправился со своей лживой мышью на пикник, а затем вслух коллег, которые своевольно сняли наблюдение с дома в Шнайдхайне.

— Кай, — сказала она, поднимаясь со стула, — обеспечь все необходимое: спецназ, «Скорую помощь», психолога и прочее. Кем и Катрин, мы сейчас выезжаем.

— Я могу тебе понадобиться? — спросил Крёгер.

— Конечно. Непременно. Не забудьте надеть бронежилеты. Через три минуты встречаемся внизу, на парковочной площадке.

Повесив на плечо рюкзак, Пия двинулась к двери и тут вспомнила о Хеннинге.

— Что он хотел? — спросила она, протянув руку за своим мобильным телефоном.

— О, пусть он скажет тебе это сам, — уклонился от ответа Крёгер.

— Да ладно тебе! Что там у него?

— Если я правильно понял, он женился в Англии.

Все прошло гладко. Боденштайн ощущал себя персонажем шпионского фильма, когда переступил порог маленького частного банка в деловом квартале Цюриха и назвал кодовое слово Климатгейт. Его тут же препроводили в подвал, он открыл ячейку и достал из нее кофр. Через десять минут Оливер уже стоял на улице, чувствуя, как у него колотится сердце и подгибаются колени. Незаметно огляделся. Никто не обращал на него внимания. Тем не менее облегчение он испытал только тогда, когда, выехав на автобан, поехал обратно в сторону Винтертура.

Спустя час Оливер достиг Констанца. Швейцарские и немецкие пограничники пропустили его без всяких проблем, и ровно в час он въехал на парковочную площадку отеля «Корабль на озере», стоявшего прямо напротив причала парома. Анника заметила его еще издали и поспешила ему навстречу. У него затрепетало сердце от счастья, когда он увидел, что ее лицо лучится радостью. Она обняла его за шею и поцеловала.

— Это было захватывающее приключение, — усмехнулся Боденштайн.

— Ах, Оливер! Не знаю, как тебя и благодарить!

— Это только первый этап, — сказал он — Боюсь, вести переговоры со Шторхом и людьми из Федерального ведомства уголовной полиции будет куда труднее.

Анника разжала объятия. Улыбка исчезла с ее лица, уступив место выражению подавленности. Легкий бриз, подувший с озера, растрепал ее волосы. Она заправила выбившуюся прядь за ухо.

— Что мне делать, если я не смогу опровергнуть их доказательства? — прошептала она и посмотрела на него своими большими глазами. — Дирк обладает большим влиянием и связями. Он способен на все и хочет убрать меня с дороги.

— Мы все-таки живем в правовом государстве, — убежденно произнес Боденштайн, открывая багажник автомобиля. — У нас просто так никого в тюрьму не сажают.

— Ты веришь в правовое государство, — сказала она со вздохом. — А я после некоторых событий в своей жизни эту веру утратила.

Она выглядела такой потерянной и грустной, что Боденштайн испытал чувство жалости. Он протянул руку и нежно погладил ее по щеке. В столь чудесный день, в таком живописном месте не должно было быть места для грусти. Скоро кошмар для Анники закончится, и у них будет масса времени для задушевных бесед и увлекательных путешествий.

— Во время поездки мне пришла в голову мысль, что тебе может понадобиться хороший адвокат, — сказал Оливер. — И у меня уже есть подходящая кандидатура. Доктор Клазинг, один из лучших в Германии специалистов по уголовному праву. Я познакомился с ним несколько лет назад во время расследования одного дела, и он кое-чем обязан мне. Если ты согласна, я ему позвоню без всяких отлагательств.

— Да, конечно, я согласна. — Она прикоснулась кончиками пальцев к кофру и тут же отдернула руку. — Люди, которых я знала, погибли из-за содержимого этого кофра. Это все так ужасно.

— Пошли. — Боденштайн положил ей руку на плечо и энергичным движением захлопнул крышку багажника. — Сейчас мы посмотрим, когда отправляется ближайший паром, и потом перекусим. Я голоден как волк.

Перед заграждением, перекрывавшим улицу, на которой стоял дом Рики, уже образовалась небольшая толпа. Пия протиснулась сквозь нее и разыскала начальника группы полицейских.

— Он открыл дверь и тут же выстрелил, — взволнованно рассказывал главный комиссар полиции Кенигштайна Вернер Заттлер. — Совершенно хладнокровно!

— Как дела у вашего коллеги? — поинтересовалась Пия.

— Не знаю. Когда его увозили в больницу, он мог говорить. К счастью, на нем был бронежилет, иначе дело для него могло бы кончиться плохо.

Пия бросила взгляд на дом. Все ставни на окнах были опущены, под навесом стояли черный «БМВ» Теодоракиса и темный «Ауди» госпожи Францен. Крёгер поговорил с полицейскими и распорядился установить второе заграждение, на расстоянии примерно пятидесяти метров от дома. Прибыло подразделение спецназа. Темный автобус с зеркальными стеклами должен был служить штабом операции. Он припарковался сразу за передним заграждением. Подошел Кем с трубкой мобильного телефона у уха. На улицу въехала карета «Скорой помощи» и пожарная машина.

— Сколько времени они находятся в доме? — спросил Кем.

— Точно не знаю. — Заттлер пожал плечами и вытер носовым платком лоб, покрытый капельками пота. Захват заложника в маленьком таунусском городке происходил впервые, и это явно было для него непростым испытанием.

— Когда вы отозвали отсюда автомобили? — продолжал задавать вопросы Кем.

— Боже милостивый, я уже понял, что совершил ошибку! — воскликнул Заттлер. — Не нужно мне постоянно напоминать об этом!

Пия уже было открыла рот, чтобы высказать едкий упрек, но Кем опередил ее.

— Я вовсе не напоминаю вам о вашей ошибке, — спокойно сказал он. — Нам просто необходимо определить временные рамки.

Заттлер на мгновение задумался.

— Около семи.

Сейчас часы показывали половину первого. Пять с половиной часов дом оставался без наблюдения. Это был роковой промах.

— Нужно опросить соседей, — предложил Кем. — Возможно, они что-нибудь видели.

— Хорошая мысль. — Кристиан Крёгер махнул головой в сторону соседнего дома: — Вон там живет крупная специалистка по терроризму. Ставлю пятьдесят евро на то, что она сегодня целый день не отходит от окна.

— Вот и отлично. — Кем коротко усмехнулся. — Тогда я зайду к ней.

— Кристиан. — Пия повернулась к Крёгеру. — Распорядись, чтобы привезли Фрауке Хиртрайтер. Кроме того, кто-то должен съездить к Теодоракису в больницу. И мне нужен точный план дома.

Крёгер кивнул и достал мобильный телефон. К ней подошел командир спецназовцев. Пия знала Иоахима Шефера по нескольким совместным операциям и по двухгодичным курсам в полицейской школе, которые он вел. Шефер был спесивым мачо, но свою работу исполнял как нельзя лучше.

— Привет, — сказал он Пии и снял зеркальные солнцезащитные очки. — Итак, что мы имеем? Каково положение дел?

Его люди — в угольно-черных бронежилетах, в черных масках и черных шлемах — собрались возле автобуса.

— Привет, — отозвалась Пия. — Нам известно немногое…

Они с Крёгером последовали за Шефером внутрь автобуса, от пола до крыши оборудованного самой современной техникой. Они вкратце обрисовали спецназовцам ситуацию в доме и ознакомили их с расположением помещений.

— Преступник вооружен пистолетом и уже ранил одного из наших коллег, — сказала напоследок Пия. — Ему шестнадцать лет, и он психически неустойчив. Нам следует исходить из того, что он снова применит оружие.

Шефер наморщил лоб, потом кивнул и дал своим людям короткие указания. Два снайпера должны были занять позиции на крышах соседних домов, а остальные — рассредоточиться перед домом госпожи Францен и позади него. Да, подумала Пия, ребятам не позавидуешь. Большое удовольствие часами сидеть в засаде при двадцати шести градусах в тени в полном боевом снаряжении, к тому же не имея возможности отвлечься ни на секунду!

— Какие-нибудь особые требования существуют? — спросил Шефер.

— Нет, никаких.

В автобус поднялся Кем. Как и предполагал Крёгер, соседи видели все, что происходило в доме госпожи Францен около полудня. Оказалось, что Марк захватил не одного, а двух заложников, так как двумя часами ранее к дому на такси подъехал Янис Теодоракис — в халате, шлепанцах и с костылем. Госпожа Францен появилась чуть позже. Еще рано утром она увезла своих лошадей и других животных, которых держала в саду.

— Только что приехали родители Марка Тейссена, — завершил свой доклад Кем. — И психолог уже здесь.

— Хорошо, — сказала Пия. — Я поговорю с родителями, а потом позвоню Марку на мобильник.

— Ладно, — согласился Шефер.

У Пии зазвонил мобильный телефон. Это был Кай, который сообщил ей, что, согласно информации, полученной от оператора мобильной связи, Фридерике Францен звонила в субботу Штефану Тейссену. Пие пришлось зажать второе ухо рукой, поскольку Шефер и Кем тоже разговаривали по телефону.

— И они связывались не только в этот раз, а общались довольно часто, — рассказывал Кай. — Только в субботу четырежды — в 7.12, в 8.15, в 9.45 и в 14.32. Они созванивались даже сегодня утром. Странно, не правда ли?

Пия это странным не находила. Это лишь подтверждало ее подозрения. Фридерике Францен не подвергалась в субботу нападению — теперь Пия была в этом твердо уверена.

Потсдам, 31 декабря 2008 года

Опустились сумерки. Время от времени потрескивали петарды. Ей было холодно, и она ежилась, плотнее натягивая куртку на плечи. Под туфлями хрустел снег. Она жалела, что оставила автомобиль на парковочной площадке перед яхт-клубом, явно недооценив расстояние. Когда она преодолела заснеженный газон и подошла к воротам виллы с огромными, уютно светившимися окнами, все ее тело было покрыто потом. У нее сжалось сердце. Она положила руки на холодную решетку, и на глазах у нее выступили слезы. Этот дом должен был принадлежать ей. Она хотела жить в нем вместе с Дирком, а теперь здесь расположилась эта Беттина! Она прошла вдоль голой, по причине зимы, живой изгороди и нашла в ней небольшую прогалину, через которую без труда проникла внутрь. На озере был полный штиль. Деревья протягивали к небу голые сучья. На морозном воздухе ее дыхание тут же становилось белыми облачками. Внезапно в ее душе поднялась бурная волна ненависти, такой горячей, что, казалось, сейчас снег начнет таять у нее под ногами. Ею овладела жажда мести. Дирк обманул ее. Он заманил Сьерана в Берлин, убил его и подставил ее, создав видимость, будто убийцей является она, чтобы от нее избавиться! Она подошла к двери и нажала кнопку звонка.

— А-а, привет, — удивленно произнесла Беттина. — Вот так неожиданность!

Она была красивее, нежели ее образ, запечатлевшийся у нее в памяти. Блестящие темные волосы, идеальная фигура, слегка загорелая кожа.

— Дирк дома? — спросила она.

— Нет.

Недоверие во взгляде. И даже страх.

— Могу я подождать его?

— Нет. Уходите.

Интересно, какими лживыми россказнями о ней он ее пичкал? Бесцеремонно отодвинув ее в сторону, она вошла в просторный холл, подавляя приступ ненависти. Высокая, роскошно украшенная елка горела красными и желтыми огнями. В зеленом салоне стоял длинный, богато сервированный стол. Они явно ожидали друзей, чтобы весело отпраздновать Новый год. Эта мысль была для нее невыносимой. Здесь она провела месяцы, давая указания архитекторам, дизайнерам и рабочим. Благодаря ее усилиям, на месте руин поднялась шикарная вилла. Каждый вечер они с Дирком ходили по комнатам и обсуждали ход работ. Откуда ей было знать, что он создает все это для другой? Ее душила безумная ненависть, затмившая все остальные чувства. Эта женщина украла у нее Дирка.

— Если вы сейчас же не уйдете, я позвоню в полицию, — раздался сзади испуганный голос.

Она обернулась. На полу, выложенном плитками черного и белого мрамора, вся в белом, стояла Беттина, величественная и красивая, словно шахматная королева. А что представляла собой она?

Дальнейшее она помнила довольно смутно. Помнила, что в руке у нее оказалась кочерга, что на безупречном лице Беттины появилась кровь. Много крови. Помнила ошеломленное выражение на детском, кукольном лице, помнила осколки фарфора и хрусталя. Мерцающие огни свечей, горячий воск на ее холодных пальцах, вспыхнувшую факелом елку. Помнила, с какой жадностью пламя пожирало портьеры, лизало ковры и потолок. Она стояла, очарованная и в то же время потрясенная этим зрелищем.

Если этот дом не достался ей, не достанется он и этой женщине, которая разрушила все чудесное и замечательное, что было между ней и Дирком. Позади нее с громким треском лопнуло оконное стекло, затем второе. Раздуваемый уличным ветром огонь превратил дом в пылающий ад.

— Желаю тебе счастливого Нового года, — сказала она Беттине и, перешагнув через нее, направилась к двери.

Отныне 31 декабря станет для Дирка Айзенхута незабываемым днем. Об этом она позаботилась.

Мобильный телефон Марка был отключен, так же как мобильные телефоны Теодоракиса и госпожи Францен. Прибывшая Фрауке Хиртрайтер сделала приблизительный эскиз интерьера дома, который внимательно изучили Шефер и его люди. Приехала даже доктор Николя Энгель и, не желая оставаться в стороне, взяла руководство на себя. Они обсудили, как лучше всего проникнуть в дом, чтобы обезвредить преступника с помощью светошумовых гранат или слезоточивого газа и задержать его.

— Мы не знаем, в каком помещении он находится, — заметила Пия.

— Это не имеет значения, — возразил Шефер. — Дом не так уж велик, и это обычная наша работа.

— Я против, — решительно заявила Пия. — Сначала мы должны поговорить с Марком.

Юноша переживал глубокую психологическую травму. Выслушав его родителей и Фрауке Хиртрайтер, Пия отчетливо представила, в каком душевном состоянии должен был пребывать в данный момент Марк Тейссен. Никто не мог сказать, что же все-таки побудило его взять в заложники тех, кем он так восхищался.

— Попробуем позвонить по стационарному телефону, — предложила Пия. От ее внимания не ускользнул быстрый взгляд, которым обменялся Шефер с двумя своими людьми. В принципе, они были за быстрое решение, но оно представлялось им слишком рискованным в плане угрозы для жизни заложников.

Полицейский психолог набрал номер под диктовку Фрауке и стал ждать ответа. Включился автоответчик, но записанный ответ очень скоро прервался.

— Да?

— Марк, меня зовут Гюнтер Ройль, я психолог и хочу поговорить с тобой.

— А я не хочу говорить с вами.

— Мы очень беспокоимся о тебе. И родители твои здесь. Ты с ними не хочешь поговорить?

Пия встретилась взглядом с отцом Марка и увидела на его лице отчаяние. Он и его жена сидели на заднем сиденье автобуса.

— Нет, пусть они убираются, — резко ответил юноша. — Среди вас есть женщина, которая разговаривала со мной в субботу?

— Какую женщину ты имеешь в виду? — спросил полицейский психолог.

— Светловолосая тетка из уголовной полиции. — Голос Марка отчетливо доносился из динамика. — Она наверняка здесь.

Сердце подпрыгнуло у Пии в груди. На это она не рассчитывала.

— Но Марк, она не… — начал было психолог.

— Я хочу говорить с этой женщиной, — упорствовал юноша. — Больше ни с кем. И она должна принести с собой пару банок «Ред Булл». Через десять минут, перед входными дверями.

Сказав это, он положил трубку. Полицейский психолог скорчил недовольную гримасу.

— Об этом не может быть и речи, — заявила советник уголовной полиции Энгель тоном, не терпящим возражений. — Госпожа Кирххоф ни при каких обстоятельствах не должна входить в дом.

— Что же вы собираетесь делать? — спросила Пия. — Я уверена, Марк не причинит мне зла.

— У вас для этого нет необходимой подготовки. — Психолог был откровенно уязвлен.

Спецназовцы тоже считали, что парень представляет большую опасность. Видит бог, Пию отнюдь не привлекала роль героини, и ей вовсе не хотелось подвергаться реальной угрозе со стороны взвинченного вооруженного подростка, но она не видела альтернативы. Каким-то образом ей нужно было успокоить юношу и убедить его отдать ей оружие, пока он не устроил кровавую баню и не испортил себе всю оставшуюся жизнь.

До Вюрцбурга дорога была свободной, но потом через каждые несколько километров стали возникать пробки, и у Марктхайденфельда они окончательно застряли и теперь продвигались вперед со скоростью пешехода. Боденштайн взглянул на Аннику. За обедом в «Радольфцелль» она выглядела по-настоящему веселой. Боденштайн с удовольствием предложил бы ей не возвращаться сразу во Франкфурт. Перспектива еще одной ночи с ней, прежде чем он передаст ее своим коллегам, была чрезвычайно заманчивой, но здравый смысл все же взял вверх. Анника нисколько не сомневалась в том, что отчим сразу же расскажет Айзенхуту о ее визите, поэтому опасность возрастала с каждым часом. За довольно продолжительное время она не вымолвила ни слова. Ее бледное лицо не покидало напряженное выражение.

— Прямо сегодня вечером мы поедем к Клазингу и передадим ему кофр. — Боденштайн прикоснулся к ее руке. — У него документы будут в полной сохранности.

Он испытал огромное облегчение, когда доктор Флориан Клазинг без колебаний выразил согласие взяться за дело Анники. Он был одним из наиболее успешных адвокатов Франкфурта. До тех пор, пока не выяснится, какие обвинения предъявляются Аннике, ей придется скрываться в надежном месте, и на этот счет у Клазинга уже имелась мысль, которую он, естественно, не мог высказать по телефону. Должно было пройти несколько недель, что вполне устраивало Боденштайна.

Он включил радио, чтобы послушать сводку сообщений о положении на дорогах. Передавали последние новости.

…один сотрудник полиции получил тяжелое огнестрельное ранение, —раздался голос репортера, и Боденштайн прислушался. — Полиция до сих пор не сообщила, скольких заложников удерживает преступник, которому шестнадцать лет. Пострадавший полицейский доставлен в больницу, о его состоянии в настоящее время ничего не известно. Из Кенигштайна Даниэль Кепплер для радиостанции FFH.

Шестнадцатилетний преступник, захвативший заложников в Кенигштайне? У Оливера похолодело внутри.

— Боже милостивый, — сказал он и вытащил свой мобильный телефон, который не включал из опасения, что по нему можно будет определить его местонахождение. Анника выпрямилась на пассажирском сиденье и бросила на него тревожный взгляд.

— Что случилось?

— Я должен позвонить Пии, — сказал он и ввел ПИН-код.

Спустя несколько секунд раздался сигнал. 7 сообщений в почтовом ящике, 25 звонков, 3 эсэмэс. Все это он мог прослушать и прочитать позже.

Пока спецназовцы занимали позиции вокруг дома и на крышах соседних домов, техник прикрепил микрофон к кожаному ремешку наручных часов Пии. Она должна была прозондировать положение дел в доме и выяснить требования юноши. Если бы ей не удалось взять ситуацию под контроль, не позднее чем через полчаса должен был последовать штурм. Мать Марка тихо плакала. Его отец сидел рядом, наклонившись вперед и погрузив лицо в ладони. Какими бы нерадивыми родителями они ни были, у них наверняка вызывал ужас будничный разговор полицейских о том, что в крайнем случае им придется застрелить этого парня — то есть их сына.

Когда Пия выходила из автобуса, зазвонил ее мобильный телефон. Кристоф! Несколько мгновений она раздумывала, стоило ли ей идти в дом.

— Не самый подходящий момент для разговора. Я сейчас очень занята, — сказала она. — Где ты находишься?

— Еду домой. Я услышал по радио, что в Шнайдхайне произошел захват заложников. Только не говори, что ты имеешь к этому отношение.

— Увы. К сожалению.

Последовало молчание.

— Это опасно? — спросил он наконец более спокойным голосом.

Пия не отважилась сказать ему правду.

— Для меня — нет, — солгала она.

— Ладно, — сказал он — Тогда желаю удачи.

Едва они закончили разговор, телефон зазвонил вновь. Боденштайн! Для него у нее вообще не было времени. Пия передала трубку Кристиану Крёгеру и попросила его рассказать Боденштайну о том, что происходит. Может быть, он все-таки оторвется от своей Анники на несколько часов и приедет сюда.

Она зажала под мышкой упаковку с шестью банками «Ред Булл», которую один из полицейских раздобыл на заправочной станции в Кенигштайне, тяжело вздохнула и решительно пересекла улицу, освещенную ярким солнцем, которая словно вымерла. Когда она пересекала небольшой палисадник, поднималась по ступенькам и звонила в дверь, стук сердца отдавался у нее в горле. Ощущение, что в эти секунды два снайпера видят через оптические прицелы каждую капельку пота на ее лице, было более чем неприятным.

Он стоял сразу за дверью и бегло обыскал ее одной рукой. В другой у него был пистолет. Пия едва осмеливалась дышать. Крошечный микрофон на ремешке ее часов он не заметил. Возможно, он не подумал, что она может иметь на себе устройство для осуществления связи, или же ему это было безразлично. На нем была та же тенниска, что и в субботу, когда он убежал через балкон, и от нее пахло потом. Он открыл одну из принесенных ею банок и выпил ее содержимое залпом.

— Где госпожа Францен и господин Теодоракис? — спросила Пия и огляделась. В доме было душно, жарко и темно. Свет внутрь проникал только через окно у входной двери.

— В кухне. — Он небрежно бросил пустую банку на пол. — И никакой психологической болтовни, договорились? Я хочу довести дело до конца, и если мне не будут мешать, ни с кем ничего не случится. Но если эти типы из спецназа ворвутся сюда, ничем хорошим это не кончится. Понятно?

— Да, понятно, — сказала Пия.

С тех пор, как они беседовали два дня назад, Марк здорово изменился. Его лицо, отличавшееся мягкими, детскими чертами, заметно посуровело, как будто он повзрослел за это время сразу на десять лет. Но наибольшую тревогу Пии внушало странное, зловещее выражение его глаз. Не употреблял ли он наркотики? Там, на улице, она верила, что ей удастся с помощью разумных доводов убедить Марка сдаться, но теперь бесперспективность этой затеи стала очевидной.

За время своей работы в полиции ей не раз приходилось видеть такие же пустые, безразличные глаза. Глаза людей, которым нечего было терять.

Это не сулило ничего хорошего заложникам, которые наверняка все прекрасно понимали. У Теодоракиса руки были привязаны сзади к спинке стула, но он и без того не смог бы вскочить и наброситься на Марка из-за гипса на ноге. Жестокий и унизительный способ, которым Марк обездвижил Фридерике Францен, свидетельствовал о его безграничной ненависти к ней и жажде возмездия.

Он поставил тяжелый кухонный стол вертикально и привязал женщину к его крышке с расставленными в стороны руками так, что она оказалась распятой. Ее глаза закрывала повязка. Шею охватывал ошейник с маленькой коробочкой, к нему была прикреплена натянутая бельевая веревка, привязанная к столу сзади.

— Это все обязательно? — тихо спросила Пия.

— Она очень сильная, — ответил Марк. — Мне пришлось ее сначала нокаутировать, чтобы привязать.

Он избегал смотреть ей в глаза.

— Вон там лежит камера. Снимайте.

— Что я должна снимать?

— Сейчас увидите. — Марк уселся на стул, открыл вторую банку и выпил ее так же быстро, как первую.

Нужно говорить с ним, подумала Пия. Может быть, ей удастся достучаться до него, так или иначе.

— Зачем ты делаешь это, Марк? — начала она. — Чего ты хочешь этим добиться?

— Я уже сказал: никакой психологической болтовни, — процедил он сквозь зубы.

Пия взяла цифровую камеру и включила ее. Ей чрезвычайно претило безропотное выполнение указаний Марка, но у нее не было выбора. В противном случае она подвергла бы жизнь заложников опасности. Замигал красный огонек. Она навела объектив на женщину, и ее изображение появилось на откидном мониторе.

— Камера работает, — сказала Пия.

Вместо ответа Марк нажал на кнопку пульта дистанционного управления. Только сейчас Пия с ужасом осознала, что за ошейник был надет на шею Фридерике Францен. Женщина вздрогнула и издала страшный хриплый крик, поскольку ее горло неожиданно пронзил разряд тока. Она делала глотательные движения, но не решалась пошевелить головой, из страха быть задушенной веревкой.

— «Телетакт», — пояснил Марк. — Рики использует его в собачьей школе. Мне эта штука всегда казалась ужасной, а Рики говорила, что она не причиняет собакам никакой боли.

— Прекрати, — сказала резко Пия.

— Нет, — отказался Марк и наконец посмотрел ей в глаза. Его нижняя губа слегка подрагивала. — Я всего лишь хочу знать правду. И в таком положении она больше не сможет мне лгать.

Заграждения перед домом, где Марк удерживал своих заложников, стояли уже на расстоянии пятисот метров. Зеваки, жители близлежащих домов и представители средств массовой информации толпились у ближайшего из них, охранявшегося угрюмыми полицейскими. По другую сторону заграждения стояли карета «Скорой помощи», пожарная машина, автобус спецназа, полицейские автомобили. У Боденштайна не оставалось времени для того, чтобы сначала завезти Аннику к Клазингу во Франкфурт. Ему становилось нехорошо при мысли, что придется оставить ее одну в автомобиле. Слишком велик был риск, что кто-нибудь узнает ее.

Он достал свое служебное удостоверение и в этот момент услышал, как кто-то произнес его имя.

— Добрый день, Кристоф, — поприветствовал Оливер друга Пии.

— Что там происходит? — спросил доктор Кристоф Зандер. Он заметно нервничал. — Почему это длится так долго? Где Пия?

— Не знаю, — ответил Боденштайн. — Я только что приехал. Все, что мне известно, — проводится операция по освобождению заложников.

— Это известно и мне, — грубовато сказал Зандер. — Я недавно говорил с Пией по телефону, и она уверяла меня, что ей никакая опасность не угрожает. Но я ее нигде не могу найти.

Боденштайн понял, что Зандер не знает о ее роли в этой операции. Вероятно, Пия не стала ему говорить об этом, поскольку знала, как он переживает, когда она оказывается в опасной ситуации — а уж более опасную ситуацию, нежели непосредственное общение с вооруженным преступником, захватившим заложников, трудно вообразить.

— Я узна́ю, — сказал он, испытывая некоторую неловкость. — Подожди меня здесь.

— Я не хочу ждать. Я хочу знать, где Пия, — настаивал Кристоф.

— Но я не могу… — начал было Оливер, однако нетерпеливый Зандер прервал его на полуслове:

— Конечно, можешь. Ну, так что?

Боденштайн вздохнул и дал полицейскому у заграждения знак пропустить его, хотя знал, насколько импульсивным может быть Кристоф Зандер. Боденштайн огляделся. На крышах близлежащих домов залегли снайперы, остальные спецназовцы расположились за кустами и автомобилями.

— Шеф! — От группы людей, стоявшей у приоткрытой двери автобуса, отделилась Катрин Фахингер и быстро приблизилась к нему. — Слава богу! Вы здесь!

— Что здесь происходит? — осведомился Боденштайн.

— Марк Тейссен удерживает в доме госпожу Францен и господина Теодоракиса в качестве заложников. У него имеется оружие, и он уже ранил одного из полицейских.

— Что он хочет?

— Ничего.

— Как так «ничего»? — Оливер нахмурился. — Должен же он выдвигать какие-то требования.

— Никаких требований он не выдвигал. Лишь захотел пообщаться с Пией.

Боденштайн услышал, как Зандер за его спиной с шумом втянул в себя воздух.

— Пия в доме? — ошеломленно спросил он, хотя ему уже и так все было ясно.

— Да. С ней все в порядке. У нее с собой микрофон, и мы слышим каждое слово, произносимое внутри дома.

— Я хочу поговорить с ней, — произнес Кристоф Зандер решительным тоном.

— Нет, нельзя, — возразил Боденштайн, предвидевший такое развитие событий. — Ты только отвлечешь ее. Это опасно.

— А сидеть в доме с вооруженным безумцем не опасно? — возмутился Зандер. Его глаза сверкали, руки в отчаянии сжимались в кулаки.

— Пия знает, что делает, — сказал Оливер.

— Да мне плевать! — крикнул взбешенный Кристоф.

— Прошу тебя. — Боденштайн положил руку ему на плечо. — Не теряй самообладания, этим ты никому не поможешь.

— Я не теряю самообладания. — Зандер стряхнул руку Боденштайна. — Я просто беспокоюсь. И у меня есть на это причина.

Поднявшись в автобус, Оливер кивнул Николя Энгель, Кему, Крёгеру и Остерманну. В задней части салона сидели родители Марка. Штефан Тейссен закрывал лицо руками, его жена беззвучно плакала. Рядом с ней сидел полицейский психолог и держал ее за руку.

— Пройдите сюда, Боденштайн, — тихо произнесла советник уголовной полиции. — Вам тоже будет интересно послушать.

Он занял место между ней и техником.

— … никогда не изучала космическую технику в Америке, —не очень отчетливо прозвучал плаксивый голос госпожи Францен из телефонной трубки. — И мои родители не богаты. Я никогда не получала в наследство много денег. Я… я говорила это только для того, чтобы… чтобы произвести впечатление на Яниса, и из тщеславия.

— Что это? — тихо спросил Боденштайн.

— Он заставляет их признаваться во лжи, — так же тихо ответила Энгель. — Госпожа Кирххоф должна снимать все это на видео. Это продолжается уже почти два часа. Речь, главным образом, идет о всевозможных мелочах — кто кого в чем обманул.

Вдруг послышался голос Пии.

— Госпожа Францен, —сказала она. — Что в действительности произошло в субботу, когда вы подверглись нападению в вашем доме?

Все сидевшие в автобусе застыли и затаили дыхание. В динамике раздалось всхлипывание.

— Это… это нападение было инсценировано, —сказала Рики. — Твой отец хотел получить документы и результаты экспертиз, которые хранились у Яниса…

— Меня это не интересует, —перебил ее Марк.

— Где ты был? — спросила Николя Энгель Боденштайна.

— Потом расскажу.

— Шторх давит на меня. Он считает, что ты знаешь, где скрывается эта Зоммерфельд. — Она пристально посмотрела на него. — Он прав?

Боденштайн помялся.

— Да, прав, — спустя несколько секунд ответил он. — Мне известно, где она находится. Но я ему об этом не скажу.

— Ты с ума сошел, Оливер? — прошипела Николя Энгель. — Эта женщина разыскивается по обвинению в убийстве! Если ты ее укрываешь…

— Она не убийца, — прервал он ее. — Все гораздо сложнее, чем эти два убийства. Но я объясню тебе это позже, обещаю.

Она окинула его пренебрежительным взглядом и пожала плечами.

— Надеюсь, у тебя имеются действительно убедительные аргументы. Иначе я больше не смогу тебя защищать.

— Имеются, — ответил он.

В доме ничего особо интересного больше не происходило. Время шло, жара в темном салоне автобуса была почти невыносимой.

— Сколько еще это будет продолжаться? — проворчал Шефер.

— Мне все равно, — сказала Николя Энгель. — Если дело закончится без кровопролития, то пусть это продолжается хоть еще десять часов.

— Ты спал с Никой? —раздался в этот момент голос Марка из динамика, и Боденштайн, который постепенно преодолевал проблему концентрации внимания, вздрогнул.

—  Да, —ответил Теодоракис. — Она влюбилась в меня и не давала мне прохода. Бегала передо мной голой, когда Рики не было дома. И однажды я просто не смог совладать с собой.

У Боденштайна дернулся кадык. Перед ним как будто неожиданно разверзлась бездонная пропасть. Этого не может быть! Анника спала с этим парнем? Разве она не рассказывала ему, какую неприязнь он у нее всегда вызывал? Внезапно в нем проснулась ревность, ибо он понял, что Теодоракис говорит правду — ведь на него был направлен заряженный пистолет. Значит, лгала Анника. Но почему?

Какое событие, произошедшее за последние двадцать четыре часа, повлияло на Марка столь ужасным образом? В то время как Пия послушно поочередно снимала на камеру Рики и Яниса, она исподволь наблюдала за Марком и пыталась найти ответ на этот вопрос. Чем больше говорили Янис и Рики, тем больше он терял свое напускное спокойствие. А они говорили и говорили. В какой-то момент Марк снял повязку с глаз Рики. Теперь, видя перед собой дуло пистолета, она и Янис выворачивали наизнанку свою истинную суть: беспринципность, эгоцентризм, презрение друг к другу и к окружающим. Это было отвратительно.

Янис признал, что решил использовать Марка в своих акциях против парка ветрогенераторов после того, как узнал, кто его отец. Он с готовностью продемонстрировал, что является воплощенным эгоистом, низким лжецом, свиньей. Рики созналась в том, что согласилась выкрасть листы с подписями и саботировать деятельность общественного инициативного комитета за деньги, обещанные ей отцом Марка.

Юноша слушал эти признания с бесстрастным лицом, но его взгляд, прежде застывший, неподвижный, постепенно оживлялся. Хороший это был знак или плохой, Пия не решалась судить. Реальность заключалась в том, что он держал в руке снятый с предохранителя пистолет, выпил пять банок энергетика и мог в любой момент потерять над собой контроль. И еще ей было не вполне понятно, какую цель Марк преследовал своим «трибуналом», как он называл эту процедуру.

— Ты спал с Никой? — задал Марк очередной вопрос.

— Да, — признался Янис. Его лицо было белым как мел. Он сильно вспотел, и его неповрежденный глаз неестественно блестел. Вероятно, у него была температура.

— Почему? — спросил Марк.

— Она влюбилась в меня и не давала мне прохода, — сказал Янис. — Бегала передо мной голой, когда Рики не было дома. И однажды я просто не смог совладать с собой. Кроме того, признаюсь, я надеялся, что она, будучи профессиональным климатологом, окажется мне полезной.

— Но ты всегда заявлял, что любишь Рики. Значит, это была ложь?

— Когда-то я действительно любил Рики, но эта любовь постепенно угасла. В последнее время она меня ужасно утомляла. — Он попытался сесть удобнее и застонал от боли. — Я хочу пить. Пожалуйста, дай мне воды.

Марк не удостоил его просьбу вниманием.

— А ты? — Он повернулся к Рики. — Ты любила Яниса?

Фридерике Францен была близка к обмороку. Несколько часов, проведенных в неудобной позе, смертельный страх, унижение — все это вымотало ее до предела, и Пия, что бы эта женщина ни совершила, испытывала к ней сострадание.

— Сначала… да, а потом… нет, — произнесла она, запинаясь. Марк больше не использовал «Телетакт», но пульт все время держал в руке.

— Почему же ты говорила ему, что любишь его?

— Потому что… потому что… это всегда говорят.

Марк вскочил со стула, подошел к Рики вплотную и ткнул дулом пистолета ей между грудей.

— Нет, просто такэто не говорят. — Он с силой потряс головой и наконец высказал то, что накопилось у него на душе. — Я поверил тебе, когда ты сказала, что любишь меня! Я всегда тебе доверял! И что ты делала? Лгала, и лгала, и лгала! Почему ты это делала? Почему? Почему ты причинила мне такую боль? Я не понимаю этого!

По его лицу вдруг потекли слезы.

— Почему ты хотела сбежать, ничего не сказав мне? — крикнул он. — Почему ты взяла деньги у моего отца? Почему ты разрушила все, все, что было так замечательно?

Пии все стало ясно. Марк понял, что эти люди использовали его и постоянно ему врали, и теперь его восхищение ими превратилось в ненависть к ним.

Янис тихо застонал. Рики тяжело дышала.

— Марк… Марк, пожалуйста, прошу тебя, — хрипло прошептала она с широко раскрытыми глазами. — Не делай мне больно, прошу тебя… я знаю, что все делала неправильно… Но вспомни о том прекрасном, что мы пережили вместе!

— Заткнись! Заткнись! Заткнись! — заорал Марк, и его голос сорвался на фальцет. — Я не хочу этого слышать!

Он упал перед ней на колени и горько заплакал.

— Ты убила дядю Рольфа! — произнес он, всхлипывая. — А потом сбежала и бросила меня! Почему вы все меня бросили?

Это становится опасным, подумала Пия. Юноша находился на грани нервного срыва, и если этот срыв произойдет, дело может кончиться кровью. Она принялась лихорадочно соображать. Если она попытается отобрать у него пистолет и ей не удастся сделать это с первого раза, ситуация еще более осложнится. Камера недостаточно тяжела, чтобы ею можно было оглушить его. Требовалось придумать что-то другое, чтобы образумить его.

— Так это вы убили Рольфа Гроссмана? — спросила она госпожу Францен. — Каким же образом?

Марк резко повернулся и уставился на Пию, словно забыл о ее присутствии.

— С помощью электрошокера, — почти беззвучно прошептал он. — Я проник в здание через подземный гараж, а она потом залезла по пожарной лестнице. И когда дядя Рольф вдруг поднялся по лестнице, она… она… просто прижала электрошокер к его груди. Я… я пытался ему помочь, но… но… он… умер.

— Мы знаем, что ты всеми способами пытался спасти его, Марк.

— Но… но в субботу вы сказали, будто это я виноват в том, что у дяди Рольфа случился инфаркт. — Он сидел на корточках, его взгляд блуждал по полутемной кухне.

— Но я не знала, что это сделала Рики, — поспешно возразила Пия. — Мне было известно — по результатам вскрытия, — что его кто-то пытался реанимировать.

Пия незаметно взглянула на часы. Без четверти семь! Она провела в доме свыше трех часов, Марк и его заложники — значительно больше, и с каждой минутой обстановка накалялась. Достаточно было какой-нибудь мелочи, чтобы он сорвался и открыл стрельбу. Так или иначе, она обязана воспрепятствовать этому. В действительности Марк Тейссен являлся не преступником, а жертвой. И что бы сегодня ни произошло, он и так будет каяться всю оставшуюся жизнь.

Немецкий климатологический институт, 31 декабря 2008 года

Резкий запах гари, исходивший от волос и одежды, ничуть ее не беспокоил. Напротив, он внушал ей чувство глубокого удовлетворения. Эта баба не имела прав на дом, точно так же, как и Дирк. Да, тот заплатил за него, но нашла его и превратила в то, что он собой представляет, точнее представлял до сегодняшнего дня, она.

Она отогнала мысли о Беттине и сосредоточилась на том, что ей предстояло сделать. В институте в этот час предновогоднего вечера не было ни души, и в ее распоряжении имелось время, но она не могла рисковать и поэтому спешила. Дирк не отменил ее полномочия доступа к счетам и не изменил пароль. Она достала из сейфа папку, в которой хранились номера счетов. Когда-то он вверил ее заботам все тайные счета — очевидно, с той целью, чтобы в случае форс-мажора переложить всю полноту ответственности на нее. В ближайшие дни ему будет чем заняться, и он вряд ли станет проверять состояние счетов. Она злорадно улыбнулась. Так. Дело сделано. Она выключила компьютер, подошла к сейфу, положила обратно папку и вытащила пачку купюр по пятьсот евро. Эти двести пятьдесят тысяч, по всей вероятности, должны были, рано или поздно, перекочевать в карман какого-нибудь политика или конкурента. Она закрыла сейф и вышла из кабинета профессора Дирка Айзенхута не обернувшись.

— Сколько можно это слушать? — проворчал Иоахим Шефер в очередной раз. — Парень в любой момент может сорваться, и тогда будет поздно!

— В данный момент я не могу разрешить штурм, — так же раздраженно возразила Николя Энгель. Даже у профессионалов начали сдавать нервы.

— Когда же? Когда он начнет стрелять?

— Нет. Когда госпожа Кирххоф подаст условный сигнал.

Они смотрели друг на друга, как два бойцовых петуха. Боденштайн был слишком занят своими мыслями, чтобы выступить в роли миротворца. По мере того как ситуация в доме обострялась, он боролся с искушением вернуться к автомобилю и потребовать от Анники объяснений. В этом было что-то ребяческое, но вдруг сомнения, высказанные позавчера вечером Пией, показались ему не такими уж безосновательными. Анника солгала ему. Только ли в этом? Или же и в том, что касалось убийства О’Салливана, тоже? Несмотря на царившую в салоне автобуса жару, его кожа покрылась мурашками.

— Пожалуйста, нельзя ли немного тише? — сказал техник. Он возился с регулятором громкости. — Я ничего не могу разобрать.

Советник уголовной полиции Энгель и командир подразделения спецназа Шефер замолчали, и Боденштайну пришлось на время отвлечься от своих переживаний. Пия была в опасности, это было сейчас важно, все остальное могло подождать.

— Она всегда лгала, —раздался плаксивый голос Марка — В магазине лгала клиентам, в питомнике — работникам… И однажды я тоже начал лгать. Это как болезнь, как эпидемия. Ложь заразительна…

— Батарейка в камере почти села, —сказала Пия в наступившей тишине.

—  Тогда мы сейчас закончим, —ответил Марк.

— Она совсем спятила? — вспылил Шефер. — Как она сможет справиться с этим парнем?

Все присутствовавшие в салоне автобуса затаили дыхание. Штурмовать дом было уже слишком поздно.

—  Марк, прошу тебя, не совершай ошибку. Она и так надолго сядет в тюрьму. И поверь мне, для нее это гораздо хуже, чем смерть от твоего выстрела. —Голос Пии был на удивление спокойным.

Тишина. Никто не осмеливался вздохнуть. Все ждали, что вот-вот начнутся крики и поднимется стрельба, но ничего не происходило. Может быть, Пии удалось взять ситуацию под контроль?

—  Почему… за что она сядет в тюрьму? —спросил Марк после некоторой паузы явно раздраженным голосом. Он не свихнулся окончательно и еще сохранил способность соображать. Появилась крохотная надежда.

—  Пожалуйста, отдай мне пистолет, —сказала Пия. — Тогда я скажу тебе.

Марк пристально смотрел на женщину-полицейского. Желание поверить ей боролось в его душе со страхом опять оказаться обманутым. На верхней губе у него выступили капельки пота. Пия тоже была вся мокрая. Во рту у нее пересохло. Она мечтала о свежем воздухе и бокале холодной воды. У нее болела левая рука, и сделались скользкими пальцы, которыми она уже на протяжении нескольких часов сжимала камеру. Юноша колебался.

— Что со мной будет, если я выйду? — вдруг нерешительно спросил он. — Они будут в меня стрелять?

— Конечно же, нет. — Пия покачала головой. — Тебя задержат и, возможно, будут обращаться с тобой не очень любезно. Кроме того, тебе зададут ряд вопросов. И ты получишь наказание за то, что выстрелил в сотрудника полиции. Но если ты сейчас отдашь мне пистолет, это будет учтено при определении меры наказания, обещаю тебе.

Марк думал, нервно кусая губы. Дуло пистолета опустилось вниз. Пия неотрывно смотрела на него. Сердце бешено колотилось в ее груди. Наступал решающий момент.

— Марк, — сказала она, стараясь, чтобы ее слова звучали как можно убедительнее. — Пожалуйста, доверься мне. Ты можешь поступить сейчас совершенно правильно или совершенно неправильно.

Пия протянула в его сторону руку.

— Я не хотел никому причинить зло, — хрипло прошептал Марк.

— Я тебе верю.

По ее спине струился пот. Ей стоило усилий оставаться на месте и не двигаться по направлению к нему. Агрегат холодильника отключился и затих. Янис опять застонал, на этот раз громче. Он сидел с закрытыми глазами, и все его тело сотрясала дрожь. Рики не шевелилась. Ее взгляд был прикован к оружию в руке Марка, словно она находилась под гипнозом.

— Держите, — неожиданно произнес юноша и протянул Пии пистолет.

От внезапного облегчения у нее подкосились ноги.

— Спасибо вам, что вы пришли, а не послали на штурм спецназ, — тихо сказал Марк. На его лице мелькнула робкая улыбка. — Они постоянно лгали мне. Мне все лгали. Я был таким глупым.

— Ты не был глупым, — возразила Пия. — Просто ты верил им.

— Наверное, я уже больше никому не буду верить, — глухо пробормотал он.

Пия положила ему руку на плечо.

— К сожалению, люди, в большинстве своем, лгут, — сказала она. — Это причиняет боль и вызывает разочарование. Мне тоже часто приходилось сталкиваться с этим. Нужно всегда помнить об этом и научиться распознавать лжецов.

Марк тяжело вздохнул.

— Родители, наверное, буду рвать и метать. — В его голосе вдруг прозвучал испуг. — Я приносил им одни лишь разочарования.

— Думаю, они не будут злиться. — Пия погладила его руку. — Скорее обрадуются, что с тобой ничего не случилось.

— Вы так считаете?

— Да, я так считаю.

Он смотрел на нее несколько секунд с сомнением в глазах.

— А где ты, собственно говоря, взял пистолет? — поинтересовалась Пия.

— Он лежал в платяном шкафу Рики. Вместе с ружьем, которое раньше было спрятано в конюшне.

Это был явно тот самый пистолет, который пропал из оружейного шкафа Людвига Хиртрайтера. Он стал последним доказательством, в котором нуждалась Пия. Она повернулась к госпоже Францен, с лица которой исчезло выражение страха, поскольку непосредственная опасность ее жизни миновала. Теперь его искажала гримаса ярости.

— Может быть, вы развяжете меня? — спросила она.

— Потерпите немного, — ответила Пия. — Ах да, вы задержаны. По подозрению в убийстве Людвига Хиртрайтера.

Глаза Марка округлились от изумления.

— Она убила… нет, я не верю в это! — Он потряс головой.

— И тем не менее она его убила.

— Но… она так переживала! Так плакала! — Марк бросил на Рики взгляд, исполненный отвращения. — Какая же ты…

Рики смотрела мимо него. Пия передала Марку камеру и извлекла из пистолета обойму. У нее закружилась голова. Обойма была пуста.

31 декабря 2008 года

Она сунула в отверстие магнитную карту и стала ждать, когда поднимется шлагбаум. Неожиданно рядом с ее автомобилем словно из-под земли вырос одетый во все черное человек и через открытое окно схватил ее за руку. Один из охранников! Точно! Она смертельно испугалась и рефлекторно нажала на педаль газа. Автомобиль рванулся вперед, желтый шлагбаум с треском сломался.

— Черт возьми! — выругалась она и отчаянно вцепилась в руль, чтобы не потерять контроль над автомобилем.

В зеркало заднего вида сверкнуло отражение вспыхнувших фар. На своем «БМВ» она имела все шансы уйти от преследователей. Она прибавила газу. Наверняка гориллы Дирка оказались в институте не случайно! Может быть, сработал какой-нибудь датчик, а она не заметила? Или они приехали сюда на всякий случай, после того как она вчера ночью ускользнула от них из отеля? Ей было ясно, что от Дирка можно ждать чего угодно, поскольку он понимал, какая опасность ему угрожает. Он сделает все, чтобы воспрепятствовать публикации документов Сьерана.

Игнорируя знаки ограничения скорости, она мчалась по шоссе В1 в сторону Целендорфа, постоянно поглядывая в зеркало заднего вида. Хотя до Нового года оставалось всего два часа, движение было весьма оживленным. Которые из горевших сзади многочисленных фар принадлежали черному микроавтобусу «Фольксваген» ее преследователей? Из-за высокой скорости она проскочила в Целендорфе выезд на AVUS[39]. Проклятье, теперь ей придется ехать по Потсдамерштрассе через Штеглиц и Фриденау, а эти районы она совсем не знала! Как назло, стрелка показала, что бензобак почти пуст, и очень скоро она не сможет ехать.

— Не подведи меня, — прошептала она, обращаясь к своему автомобилю.

Только на улице 17 июня она растворилась в предновогодней суматохе, царившей перед Бранденбургскими воротами. Перед ней вспыхнули желтый, затем зеленый огни светофора, и она нажала на педаль газа. Водитель стоявшего сзади автомобиля сделал то же самое. В свете уличных фонарей она увидела, что это был черный микроавтобус. Ей не удалось оторваться от преследователей. На следующем перекрестке она резко повернула руль влево, не включив сигнал поворота, перелетела на встречную полосу и помчалась в глубь той части города, в которой прежде никогда не была. Двигатель заработал с перебоями, и автомобиль начал подпрыгивать, словно норовистая лошадь. Она свернула в переулок, выключила фары и на последних каплях бензина вкатилась на парковочную площадку.

Не медля, она схватила сумку, открыла дверь и устремилась прочь. Возможно, ей удастся поймать такси или присоединиться к группе людей. Она шла быстро, глядя под ноги. Только достигнув перекрестка, осмелилась поднять голову. Впереди текла Шпрее, между домами виднелась телебашня. Если ей повезет, она сможет добраться до нее! Боковым зрением она увидела, как рядом с ней замедляет ход автомобиль. У нее упало сердце. Они нашли ее! Чуть впереди на другой стороне улицы светилась синяя табличка с белой буквой «U»[40] . Это был шанс!

— Стой! — раздался голос сзади. — Вот ты и попалась нам!

Это мы еще посмотрим, подумала она и рванулась вперед.

— Сейчас мы выйдем,—донесся из динамика голос Пии. — Оружие у меня.

Напряжение сразу спало и сменилось огромным облегчением. Даже Шефер выдавил из себя улыбку, после чего сообщил своим людям, что преступник разоружен и стрелять в него не нужно.

Все поднялись и вышли из автобуса. Солнце клонилось к закату, скоро должны были наступить сумерки, но улица и двери дома были ярко освещены. Боденштайн стоял рядом с Николя Энгель возле автобуса и наблюдал за тем, как Пия и Марк выходят из дома. Юноша вышел с поднятыми руками и безропотно позволил двум полицейским увести себя. Родители Марка протиснулись сквозь группу полицейских к дому. Пия стояла на ступеньках и разговаривала с одним из спецназовцев. Она позвала врача «Скорой помощи» и вместе с Шефером и одним из его подчиненных скрылась в доме. В течение нескольких секунд улицу заполнили люди. Мигали синие проблесковые маячки. Боденштайна раздирали потребность быть рядом с Пией, которая собиралась арестовать госпожу Францен, и желание отправиться к Аннике. Наконец он сделал выбор в пользу Пии. В первый момент он едва не задохнулся в душной атмосфере дома. Сотрудница полиции подняла ставни и открыла окна. Пия и спецназовцы в своем темном обмундировании прошли в кухню. Она разговаривала по телефону и наблюдала за тем, как госпожу Францен освобождают от пут. Неожиданно Боденштайн замялся и остановился в прихожей. Оба убийства были раскрыты, но он не имел к этому никакого отношения. В решающий момент он бросил Пию и свою команду на произвол судьбы. Интересно, какое влияние это окажет на его дальнейшую судьбу? В его отсутствие Пия проявила недюжинные волевые качества и наглядно продемонстрировала, что вполне способна руководить К-2. Наверное, он уже не годится для этой работы.

— Куда нам идти? — спросил кто-то за его спиной.

— В кухню, — ответил он.

Мимо него протиснулись врач и два санитара. В этот момент Пия повернула голову и увидела его. Оливер с облегчением увидел, как ее измученное лицо озарилось улыбкой.

— Привет, шеф. — Она убрала мобильный телефон в карман.

— Поздравляю, Пия, — тихо сказал он. — Это действительно была чертовски хорошая работа.

Они взглянули друг на друга, и Боденштайн протянул к ней разведенные в стороны руки.

— Осторожно, — предостерегла она его. — Я насквозь пропотела.

— Ничего. Я тоже. — Боденштайн усмехнулся и крепко обнял Пию, после чего внимательно посмотрел на нее. — С тобой все в порядке?

— Сейчас — да. Правда, допрос госпожи Францен я перенесу на завтра. Кристоф наверняка сходит с ума.

— Он здесь. Ждет тебя, — сказал Боденштайн. Они отступили в сторону, чтобы пропустить спецназовцев, выводивших из кухни Рики в наручниках.

— Ты только представь, — сказала Пия Оливеру. — Когда Марк отдал мне пистолет, я вытащила обойму, а она оказалась пустой. С самого начала там было всего два патрона.

— Как так? — Госпожа Францен остановилась возле них. — Получается, этому маленькому засранцу нечем было стрелять?

— Нечем, — подтвердила Пия. — Н-да, об этом никто не мог знать.

Глаза Рики Францен сощурились, а губы сжались в тонкую полоску.

— Попадись он мне, я сделаю из него отбивную, — злобно пробормотала она.

— Такая возможность вам представится еще очень не скоро, — сухо возразила Пия. — Лет этак через пятнадцать.

Заграждения были убраны, спецназовцы готовились к отъезду, жители близлежащих домов отважились наконец выйти на улицу. Собираясь небольшими группками, они обсуждали волнующие события сегодняшнего дня, которые отныне будут служить им пищей для разговоров на протяжении нескольких недель. Боденштайн передал Пию ее Кристофу и коротко переговорил с Шефером. Спецназовцы собрали свое снаряжение в сумерках, при свете фар, и расселись в джипы и лимузины, которыми было снабжено это спецподразделение полиции. Было самое время везти Аннику во Франкфурт.

Он взглянул на Алтуная, Крёгера и Катрин Фахингер, стоявших рядом с Пией и Кристофом Зандером.

— Привет, шеф, — сказала с улыбкой Катрин, когда он подошел к ним. — Мы спонтанно решили где-нибудь поужинать и отпраздновать сегодняшнюю удачу. Поедете с нами?

Напряжение спало, и теперь их лица светились радостью. Еще бы, раскрыть сразу два убийства и сравнительно благополучно освободить заложников! У них был достаточный повод для небольшого праздника, но не у него. К тому же Клазинг ждал его звонка.

— Возможно, я подъеду позже, — уклончиво ответил Оливер. — На тот случай, если не смогу, желаю вам приятно провести вечер.

Он повернулся и быстро пошел по улице. Мимо него прошелестела карета «Скорой помощи» с Теодоракисом в сопровождении полицейского автомобиля с безмолвно мигающим синим маячком. Рядом с ним притормозил автомобиль. Стекло окошка поползло вниз.

— Оливер, ты не думал о том, что я еще сегодня могу захотеть поговорить с тобой и госпожой Зоммерфельд? — спросила его Николя Энгель.

— Да, естественно, — ответил он и вытянул шею. Он же оставил автомобиль Квентина вон там, у контейнера для пустых бутылок! Или нет? Похолодев от дурного предчувствия, Боденштайн переводил взгляд из стороны в сторону вдоль пустынной улицы.

— Оливер! Стой!

Главный комиссар больше не обращал внимания на свою начальницу. Он перешел улицу и остановился в растерянности, пытаясь понять, что произошло. Автомобиль исчез. И вместе с ним исчезла Анника. Но этого не может быть! Как могла она так поступить с ним?

Боденштайн сел на бордюрный камень и постарался взять себя в руки и собраться с мыслями. Было ужасно больно смотреть правде в глаза, но Пия оказалась права. Каким же идиотом он был, когда так слепо поверил Аннике… Совсем как в поговорке, он вытащил для нее из огня каштаны, а она сбежала от него при первой же возможности. Неужели она с самого начала намеревалась сделать это?

В отдалении послышались голоса и смех. Хлопнула дверца автомобиля. По асфальту застучали каблуки.

— Оливер! Что случилось? — Николя присела перед ним на корточки.

Лишь огромным усилием воли Боденштайн смог поднять голову. Еще никогда прежде не давались ему с таким трудом простые слова.

— Анника исчезла, — хрипло прошептал он.

Среда, 10 июня 2009 года

Пия включила сигнал поворота и свернула на дорогу, которая вела через лес к усадьбе Боденштайнов. Ей требовались подписи шефа, чтобы она могла передать дела Хиртрайтера и Гроссмана в прокуратуру. На этом работа К-2 завершалась. Фридерике Францен, заключенная в следственный изолятор, несколько дней упорно молчала, а потом наконец сделала признание — по совету своего адвоката, которая надеялась доказать во время судебного процесса, что одно убийство было совершено по неосторожности, а второе — в состоянии внезапно возникшего душевного волнения. Тейссен и Радемахер были уличены коллегами из другого отдела в мошенничестве и подкупе. Несколько дней назад, к удивлению Пии, ей позвонил Марк Тейссен, чтобы поблагодарить ее. Прокуратура предъявила ему обвинение в причинении тяжких телесных повреждений и захвате заложников, с ним работали психологи, но в целом все у него было более или менее благополучно. Тейссену предстояло выступать свидетелем на судебном процессе против Рики по делу об убийстве Гроссмана, что его отнюдь не радовало.

Едва Пия въехала на парковочную площадку усадьбы, как у нее зазвонил мобильный телефон. Это была Фрауке Хиртрайтер, пребывавшая в прекрасном расположении духа и желавшая поболтать. Благодаря наследству отца, она приобрела «Рай для животных» и теперь могла создать для себя жизненное пространство.

— Вы, кажется, проявляли как-то интерес к Рабенхофу, — сказала она наконец. — Это серьезно?

— Абсолютно. Вы действительно хотите продать усадьбу?

— А что мне с ней делать? Она для меня слишком велика и к тому же отнюдь не вызывает приятных воспоминаний.

— Мы с другом ищем усадьбу где-нибудь здесь, поблизости, — сказала Пия. — Если вы не хотите за нее миллионы…

— Ерунда. Усадьба не стоит никаких миллионов, точно так же, как и луг. — Фрауке рассмеялась. — И парка ветротурбин теперь уже точно не будет. Так что, если хотите, можете приехать и все посмотреть. Я буду в усадьбе сегодня вечером около семи.

Они поговорили еще немного, и сразу после завершения беседы Пия набрала номер Кристофа. Уже на протяжении нескольких дней она расхваливала ему Рабенхоф, и теперь ей не стоило бы большого труда уговорить его поехать посмотреть усадьбу.

Все складывало удачно. На уик-энд они были приглашены к Хеннингу и Мирьям. Они действительно сочетались браком в Англии и теперь хотели отметить это событие.

Возможно, при других обстоятельствах Пия испытала бы ревность, все-таки в глубине души у нее сохранилось чувство к бывшему мужу. Но у них с Кристофом тоже был припасен сюрприз. Некоторое время она с мечтательной улыбкой рассматривала кольцо на своем пальце, затем вышла из авто. Из-за угла вынырнул трактор с круглым брикетом прессованного сена на вилах переднего погрузчика. В трактористе Пия узнала отца Боденштайна и помахала ему рукой. Он остановился рядом с ней, заглушил двигатель и выпрыгнул из кабины.

— Добрый день, госпожа Кирххоф. — Граф с улыбкой протянул ей руку. — Как хорошо, что вы заехали к нам.

— Добрый день, господин фон Боденштайн. — Пия улыбнулась в ответ. — Я, собственно, к Оливеру. Он дома?

— Думаю, они с Софией поднялись в замок, — ответил Генрих. — Если хотите, можете подняться за ними.

— Да, с удовольствием.

Он подождал, пока она доставала из салона автомобиля документы, и они двинулись вверх по асфальтированной дороге, которая вела к ресторану в замке.

— Я все еще испытываю потрясение по поводу того, что Рики застрелила Людвига, — заговорил он после короткой паузы. — Трудно представить, что она способна на такую жестокость. И у меня никак не укладывается в голове, как она могла убить Телля, при ее-то любви к животным.

— Мне кажется, она могла сделать это непредумышленно, — сказала Пия. — Хиртрайтер кричал на нее и оскорблял ее во время заседания правления комитета, и, возможно, она, разъярившись, захотела, чтобы он перед ней извинился.

— Да, похоже, — согласился отец Боденштайна, кивнув головой. — Людвиг в тот вечер был очень агрессивен. Он совершенно потерял контроль над собой.

— Ну да, — продолжала Пия. — Слово за слово, Хиртрайтер начал оскорблять ее и вообще вел себя с ней грубо. А потом сказал ей, что ему известно от Ральфа Глокнера о ее сговоре с Тейссеном. О том, что тот обещал заплатить ей, если она будет саботировать работу общественного инициативного комитета.

Старый граф остановился и с изумлением воззрился на Пию.

— Рики, — пробормотал он. — И Керстин тоже говорила…

— Кто и что говорил? — спросила Пия.

— Тогда, в концертном зале, — сказал Генрих фон Боденштайн. — Керстин определенно хотела мне что-то рассказать о Рики. Санитары положили ее на носилки и унесли, и поэтому она не успела сказать о том, что видела.

— Рики воспользовалась хаосом, чтобы похитить листы с подписями. Она созналась в этом.

— Но зачем? Она столько сделала для комитета!

— Тейссен пообещал ей пятьсот тысяч евро, если она пустит под откос работу комитета. Она собиралась уехать в Америку, чтобы начать новую жизнь.

— Деньги. — Боденштайн тяжело вздохнул. — Всегда одно и то же.

По дороге к замку Пия рассказала ему конец этой страшной истории.

Госпожа Францен поняла, что целиком и полностью находится во власти Людвига Хиртрайтера. Она толкнула старика, который, будучи изрядно пьяным, нетвердо держался на ногах. Пошатнувшись, он выронил ружье. Рики подняла его, в отчаянии навела на Людвига и попыталась вырвать у него обещание хранить молчание. Но это, разумеется, не подействовало. Хиртрайтер лишь высмеял ее. Тогда она выстрелила ему сначала в нижнюю часть тела, а затем в лицо. После этого, будучи вне себя от злости из-за старика, из-за самой себя и из-за всей ситуации, полностью вышедшей из-под ее контроля, она била мертвое тело прикладом и ногами до тех пор, пока не пришла в себя.

Некоторое время они шли молча. За воротами начался пандус, и под их подошвами заскрежетал гравий.

— А Телль? Зачем она застрелила собаку? — глухо спросил граф фон Боденштайн.

— Якобы она напала на нее, — ответила Пия. — Защищая хозяина.

— Как это все бессмысленно, — грустно произнес граф.

— Дедушка! — раздался вдруг звонкий голос. — Дедушка! Где твой трактор?

Лицо Генриха фон Боденштайна просветлело, когда он увидел маленькую девочку, сбежавшую вниз по ступенькам с развевающимися волосами и горящими глазами.

— Вся в меня, — сказал он и подмигнул Пии. — Больше всего любит сидеть на тракторе или на лошади.

Он протянул руки, поймал в объятия Софию и сказал:

— Пойдем, покатаемся на тракторе. Твоя мама тоже придет.

Пия посмотрела на них с улыбкой и повернулась.

Боденштайн стоял на вершине лестницы. Выглядел он неважно. В его темной шевелюре пробивались седые пряди, которые она прежде не замечала. На подбородке проступала синеватая щетина. Он был без галстука. История с Анникой Зоммерфельд обошлась ему слишком дорого. До сих пор Кирххоф не решалась говорить с ним на эту щекотливую тему. Ей удалось узнать, что автомобиль брата Боденштайна был найден на парковочной площадке мюнхенского аэропорта. Анника Зоммерфельд исчезла без следа.

— Привет, — обратилась она к шефу. — У тебя есть немного времени? Мне нужны твои подписи.

— Да, конечно. — Он кивнул. — Пойдем на террасу.

Пия проследовала за ним через ресторан, еще закрытый для посетителей, на террасу, села за столик и положила перед собой документы. Боденштайн не стал садиться, взошел на балюстраду и встал, скрестив руки на груди. Некоторое время они молчали. Пия внимательно смотрела на него и ждала, когда он заговорит.

— Мне нужно было прислушаться к тебе, — произнес он, наконец. — Интуиция редко тебя подводила.

Этот комплимент не доставил ей никакого удовольствия. Хотя Анника ей и не нравилась, она желала своему шефу счастья.

— В данном случае я хотела бы ошибиться, — сказала она.

— Как бы то ни было, я свалял дурака и должен благодарить госпожу Энгель за то, что она оставила это без последствий для меня в профессиональном плане. — Оливер бросил взгляд вниз, на газон. — Я разговаривал с Теодоракисом. Он кое-что разузнал об Аннике и, помимо всего прочего, заглянул в ее сумку. Она возила с собой больше ста тысяч евро наличными. Откуда у нее было столько денег?

— Из сейфа Айзенхута в институте, — сухо сказала Пия. — Кроме того, она присвоила средства со счетов института.

Боденштайн вздохнул.

— По ее словам, ей пришлось в такой спешке бежать из Берлина, что она не смогла захватить с собой ноутбук, айфон и личные документы. Я всему верил. Как я мог быть таким глупцом?

— Это не глупость. Ты просто влюбился в нее, — заметила Пия. — Этот инцидент в концертном зале произвел на тебя слишком сильное впечатление. В таком состоянии человек теряет способность мыслить рационально.

— Что же все-таки она от меня утаила? Два убийства? — глухо спросил Боденштайн. Он повернулся к ней, и Пия содрогнулась, увидев его искаженное мукой лицо. — Я днем и ночью думаю об этом. Она подожгла дом Айзенхута, по ее вине его жена впала в кому, из которой уже никогда не выйдет. Дело было вовсе не в разоблачении лжи. Этот О’Салливан был ей глубоко безразличен. Ею двигала исключительно месть, поскольку Айзенхут женился на другой.

Боденштайн замолчал. Пии было больно видеть его в таком подавленном состоянии. Но что она могла сказать ему?

— Пия. — Он наконец поднял голову и тяжело вздохнул. — Ты первая, кому я это говорю. Мне нелегко далось это решение, но я все же буду просить о переводе в К-2 в Берлин.

—  Что? —Пия недоверчиво уставилась на него. — Ты это серьезно?

— Да. Как мне ни жаль.

Пия не могла оставить это просто так. Она вскочила со стула и подошла к нему.

— Я знаю, почему ты хочешь перевестись именно в Берлин. Надеешься разузнать что-нибудь о ней. Но тебе там не будет лучше, и ты не сможешь начать новую жизнь.

— Я должен попробовать. — Он посмотрел на нее, и в его взгляде сквозила горечь. — Мой брак рухнул, я живу с родителями и гожусь только на роль няньки Софии. Даже на работе проблемы. Что меня здесь держит?

Пия смотрела на него, уперев руки в бока и сощурив глаза.

— Ты упиваешься жалостью к себе вместо того, чтобы взять себя в руки, — поставила она ему диагноз. — Может, это и прозвучит банально, но после дождя всегда появляется солнце. Я сама являюсь наглядным примером того, что после развода жизнь не кончается, разве нет?

В кармане брюк Боденштайна зазвонил мобильный телефон. Не спуская глаз с Пии, он достал его и нажал кнопку. С минуту слушал, после чего сказал:

— Мы выезжаем.

— Что случилось? — спросила Пия.

— Труп, — ответил Боденштайн. — В перелеске между Лидербахом и Хофхаймом.

В этот момент облака вдруг прорезал луч солнца и осветил террасу. Пия от неожиданности зажмурилась.

— Ты, как всегда, права, — сказал Оливер.

— Что ты имеешь в виду?

— После дождя всегда появляется солнце. — Он усмехнулся почти той же усмешкой, к которой так привыкла Пия. — Я буду скучать по тебе в Берлине.

— Ну, конечно, — сухо произнесла Пия. — Ты пока еще не в Берлине.

Эпилог

Суббота, 14 ноября 2009 года

— Кофе? — спросил Боденштайн. Отец кивнул, Оливер налил ему в чашку кофе и развернул газету. Ему сразу бросился в глаза заголовок.

«Сокрытие фактов глобального похолодания, —прочитал он и почувствовал, как задрожал всем телом. — Незадолго до саммита ООН по проблемам климатологии в Копенгагене разразился международный скандал по поводу фальсификации данных и конфиденциальных сообщений электронной почты. Неизвестному лицу удалось скопировать и выложить в Интернете тысячи сообщений электронной почты и тайных данных. Скандал заключается не в факте кражи данных, а в содержании сообщений электронной почты, чья подлинность подтверждена директором института, который, вследствие этих событий, уже ушел со своей должности. В этих сообщениях видные климатологи-исследователи договариваются, как будут вести себя с критиками и критически настроенными журналистами и каким образом следует манипулировать данными, чтобы они подтверждали официальный тезис изменения климата в результате хозяйственной деятельности человека. Эти разоблачения свидетельствуют о беспрецедентной попытке ведущих климатологов мира фальсифицировать или замалчивать результаты исследований в политических целях. Шумный резонанс этот инцидент получил уже только из-за большого значения британского института, ибо центр климатологических исследований Университета Уэльса является одним из четырех институтов, которые снабжают Межправительственную комиссию по изменению климата в Женеве «официальными» температурными данными. В сообщениях электронной почты постоянно фигурирует имя немецкого ученого профессора Дирка Айзенхута, директора близкого к правительственным кругам Немецкого климатологического института. Репутация немецкого «климатологического папы», чье имя имеет большой вес в Межправительственной комиссии по изменению климата, который до сих пор так и не высказал свое мнение, оказалась существенно подмоченной. Ему не остается ничего иного, как отказаться от должности, дабы отвести удар от его института. В англо-американской прессе этот скандал уже получил название «Климатгейт», по аналогии с «Уотергейтом»[41] , и теперь от международной фракции апологетов глобального потепления, вне всякого сомнения, потребуются объяснения.

Боденштайн сложил газету и отхлебнул из чашки остывший кофе. Наверняка это была работа Анники.

Выражение благодарности

Написание книги — это работа одиночки, длящаяся в течение нескольких месяцев и сопряженная с множеством всевозможных проблем. В этой работе многие люди поддерживали, вдохновляли и подбадривали меня, помогали мне и проявляли понимание, когда я не имела времени общаться с ними. Всем им большое спасибо.

Прежде всего я благодарю мою замечательную преподавательницу Марион Васкес, которая вместе со мной работала над этой книгой со страстью и прилежанием и стала мне поистине доброй подругой.

Большое спасибо Ванессе Мюллер-Райдт, моей секретарше, моим сумасшедшим сестрам Клаудии Коэн и Камилле Альтфатер, а также прекрасным родителям Вельта Бернварда и Каролы Левенберг за советы, помощь и поддержку.

Я благодарна моему мужу Харальду, моему агенту Андреа Вильдгрубер, моей племяннице Каролине Коэн, Сюзанне Хекер, Симоне Шрайбер, Катрин Рунге, Анне Пфеннингер, и особенно старшему комиссару уголовной полиции Андреа Шульце и всему коллективу К-2 управления Хофхайма за их чрезвычайно полезные советы.

Огромное спасибо сотрудникам издательства «Ульштайн» за большое доверие и замечательное сотрудничество в лице Иски Пеллер, Кристины Кресс и Кристы Табор.

И наконец — но не в последнюю очередь — выражаю благодарность всем читательницам и читателям, которые любят мои книги, демонстрируют это и говорят или пишут мне об этом. Я испытываю удивительное чувство, сознавая, что мне удалось подарить вам несколько увлекательных, захватывающих часов.

Неле Нойхаус, март 2010 года

Примечание

Настоящая книга представляет собой роман. Любое сходство его персонажей с живыми или умершими людьми и описываемых в нем событий с реальными событиями является абсолютно случайным и неумышленным. Единственное происшествие, имевшее место в действительности и нашедшее отражение в настоящей книге в переработанном виде, — инцидент с хакерской атакой в центре климатологических исследований Университета Восточной Англии в 2009 году, вызвавший сенсацию в кулуарах Климатологической конференции в Копенгагене. И я заявляю, что все фигурирующие в моей истории люди и учреждения, все описанные в ней события являются вымышленными, и мне не хотелось бы обсуждать реальных живых или умерших людей и реальные учреждения или бросать на них тень.

В настоящей книге приведены строчки из песни группы Kid Rocks «All Summer Long» из вышедшего в 2007 году альбома «Rock-n-Roll Jesus» (Atlantic/Warner).

Примечания

1

Здесь: социальное пособие, в т. ч. по безработице.

2

Горный массив в Центральной Германии, в федеральных землях Гессен и Рейнланд-Пфальц.

3

Лицо, назначаемое судом, или членами компании, или ее кредиторами, для урегулирования дел компании при ее ликвидации.

4

Соревнования, в которых человек направляет собаку через полосу препятствий, пользуясь голосом, жестами и различными сигналами тела, что требует исключительного обучения животного. При прохождении учитываются скорость и точность.

5

Современный немецкий актер турецкого происхождения.

6

«Киккерс» — футбольный клуб города Оффенбаха, «Айнтрахт» — Франкфурта-на-Майне.

7

Один из старейших, самых популярных и титулованных немецких футбольных клубов.

8

Информационно-развлекательная радиостанция Гессена.

9

Немецкая химическая компания, выпускала химические волокна, пластмассы, лекарства и пр.

10

Юра ( фр.Jura) — горный массив в Швейцарии и Франции, иногда к нему относят Швабский и Франконский Альб, расположенные на территории Германии. Дал название юрскому периоду.

11

Транспортная развязка, перекресток трасс А66 и А3.

12

Субвенция — пособие, подлежащее возврату в случае нецелевого или несвоевременного использования.

13

«И мы пробовали разные вещи, курили занятные вещи, занимались любовью под нашу любимую песню» ( англ.).

14

«Пили виски из горл а, не думая о завтрашнем дне, и пели «Sweet Home Alabama» все лето!» ( англ.)

15

Комбинированное охотничье оружие, в котором соединяются дробовые и нарезные стволы.

16

Марка французского красного сухого вина.

17

Фрейя — в германо-скандинавской мифологии богиня любви и войны; Фенрир, Фенрисульфр — чудовище, огромный волк, сын Локии Ангрбоды.

18

Популярная английская писательница, мастер «женского романа».

19

Агент Скалли — главная героиня популярного телесериала «Секретные материалы».

20

Международная конференция по вопросам климатических изменений ( фр.).

21

Речь идет о крылатом выражении «идти в Каноссу»; аллюзия на знаменитый покаянный визит германского императора Генриха IV в резиденцию папы римского Григория VII в итальянском замке Каносса, дабы тот простил его и принял обратно в лоно церкви. Иносказательно: прийти с повинной головой к торжествующему врагу; признать свои ошибки, покаяться в них и просить за них прощения.

22

Популярная в Германии марка обоев с грубым древесным волокном.

23

Лепешка-тортилья с начинкой, свернутая в рулетик и запеченная.

24

Бразильский алкогольный коктейль, который готовится из кашасы (тростниковой водки), лайма, льда и тростникового сахара.

25

Знаменитая фраза мафиозного дона Вито Корлеоне из криминальной саги М. Пьюзо.

26

Итальянское блюдо, представляющее собой тушеную телячью голяшку, нарезанную поперек.

27

Крупнейшая немецкая энергетическая компания.

28

Центральная информационная система дорожной полиции Германии.

29

Межправительственная комиссия по изменению климата.

30

Карл Шпицвег (1808—1885) — немецкий художник, один из ярчайших представителей стиля бидермайер.

31

Карл Ротман (1797—1850) — самый известный представитель династии художников Ротманов. Работал при дворе баварского короля Людвига I, от которого получал заказы на создание крупноформатных пейзажей.

32

Владимир Георгиевич Бехтеев (1878—1971) — русский и советский художник. «Синий всадник» (название журнала) — творческое объединение художников-экспрессионистов в начале XX века в Германии.

33

Цайль — знаменитая торговая улица во Франкфурте-на-Майне.

34

Модная марка американской одежды.

35

Популярные игры-шутеры, цель которых — уничтожение противника.

36

Французские красные вина виноградников Помероля считаются элитными и очень дороги.

37

Сеть недорогих немецких супермаркетов.

38

Здесь и далее: об этом рассказывается в романе Н. Нойхаус «Друзья до смерти».

39

Гоночная трасса, проложенная между районами Берлина Шарлоттенбург и Николасзее.

40

Т. е. U-Bahn — метрополитен.

41

Уотергейтский скандал — политический скандал в США 1972—1974 гг., связанный с прослушкой конкурентов по предвыборной борьбе и закончившийся отставкой президента страны Ричарда Никсона.

Content

Неле Нойхаус
Кто посеял ветер

Пролог

Понедельник, 11 мая 2009 года

Вторник, 12 мая 2009 года

Среда, 13 мая 2009 года

Довиль, май 2008 года

Четверг, 14 мая 2009 года

Пятница, 15 мая 2009 года

Берлин, август 2008 года

Суббота, 16 мая 2009 года

Цюрих, декабрь 2008 года

24 декабря 2008 года

Воскресенье, 17 мая 2009 года

Берлин, Веддинг, 30 декабря 2008 года

Понедельник, 18 мая 2009 года

Окрестности Берлина, 31 декабря 2008 года

Потсдам, 31 декабря 2008 года

Немецкий климатологический институт, 31 декабря 2008 года

31 декабря 2008 года

Среда, 10 июня 2009 года

Эпилог

Суббота, 14 ноября 2009 года

Выражение благодарности

Примечание

Примечания