Большая книга романов о любви для девочек (сборник)

Вадим Селин

Милый враг

Глава 1

Приглашенная звезда

Я стояла на кухне и собирала пакет:

– Паровые котлеты.

Мама протянула пластиковый контейнер и удивилась:

– А что, Петру Семеновичу уже можно котлеты? Ты говорила, что в первую неделю после операции нельзя сильной нагрузки на желудок. Прошло только дня четыре.

– Его уже выписали на прошлой неделе… Это не ему, а Владимиру Олеговичу.

– Ой, точно, ты же говорила! Так на работе замоталась, забыла. Что там дальше? Вот, держи, творог.

– Уже не знаю, что делать! Пашка творог не любит, но его обязательно нужно есть, у него же рука сломана. А в твороге кальций, который нужен костям! Врач заставляет, а мальчик не хочет! Вот как?

Мама задумалась.

– А сколько ему лет?

– Девять.

– Девять?.. Ну, если не любит обычный творог, то творожную массу полюбит точно, – пообещала она и, открыв холодильник и взяв изюм, высыпала его в творог, добавила сахара и тщательно перемешала. – Вот, держи. Дети любят. По крайней мере, наш Максим. Да и витаминов теперь больше.

– Ух ты! Здорово придумала, – я радостно поцеловала ее в щеку.

Она рассмеялась и протянула бутылку с вишневым компотом:

– А это Антонине Ивановне. Ты говорила, она любит.

– Не то слово! Без вишни жить не может. Говорит, что когда была ребенком, целый год с нетерпением ждала лета, чтобы поспели вишни. И вот ей уже семьдесят, а она до сих пор любит все вишневое, – я поставила в пакет бутылку с компотом и задумалась, перебирая в голове продукты, которые должна сегодня принести в больницу. – Вроде все собрали. Мам, ты самая лучшая! Спасибо! Ну все, побежала, а то пациенты меня ждут.

– Только долго не задерживайся, тебе еще уроки учить.

– Мам, тридцатое декабря! Сегодня был последний день. У меня каникулы. В школу теперь десятого января.

– Эх, совсем ничего не помню…

Я взяла пакет и направилась в коридор. Надела сапоги, куртку, шапку песочного цвета, которая шла к моим бирюзовым глазам и светлым волосам, и открыла дверь. Но не успела переступить порог, как из комнаты выбежал младший брат Максим и, еле поспевая за ним и хромая, вышла бабушка с палочкой.

– Катя! Катя! Ты куда? Не уходи, поиграй! – запрыгал он вокруг, как голодный птенец при виде мамы-птицы с букашками в клюве.

– Она весь день с тобой играла! – воскликнула бабушка. – Димку позовем, с ним поиграешь, на санках покатаетесь, а ей в больницу надо. Вот станет врачом, будет нас лечить! Катя, закрой дверь, дует! Максим, иди в комнату, на холоде не стой!

Мы живем в частном доме и поэтому, когда открывается дверь, выходим сразу во двор.

– А возьми меня с собой, – не унимался он.

– Подрастешь, обязательно, – пообещала я и, закрыв дверь, помчалась по сугробам к остановке.

Вот такая у меня семья. Мама, бабушка и брат. Мне пятнадцать лет, я учусь в десятом классе, а Максиму семь – он учится в первом в той же школе, что и я.

Очень радостно, что близкие одобряют мои походы в больницу, и не просто одобряют, но и всячески помогают. Мама – повар высшего разряда, с утра до ночи работает в кафе, и мои пациенты просто в восторге от еды, которую она готовит.

«Пациенты», конечно, в кавычках, потому что я еще не врач, но, тем не менее, за каждого подопечного чувствую большую ответственность.

Вот уже год я почти каждый день прихожу в больницу и навещаю людей, у которых нет ни родственников, ни знакомых, или тех, у кого они есть, но к ним все равно никто не приходит. Зато прихожу я. Если бы вы знали, какое это счастье – видеть, как загораются глаза больного при твоем появлении! Когда человек попадает в больницу, ему особенно важно ощущать внимание и заботу, потому что там начинаешь наиболее остро все воспринимать и хочется чувствовать, что ты не один, хочется видеть рядом близких и друзей. Но что делать, если к некоторым никто не приходит? В таком случае нужно приходить самому.

На сегодняшний день я стараюсь скрашивать грусть трех пациентов. Девятилетнего Пашки – мальчика из семьи алкоголиков, который лежит в больнице и безразличен своим родственникам. У него перелом руки, который он заработал, когда собутыльник отца толкнул его об стену, потому что ребенок отказался идти в магазин за водкой. Второй – Владимир Олегович – одинокий ветеран Великой Отечественной войны, который не обзавелся детьми и у которого умерла жена. Третья – Антонина Ивановна – пожилая женщина без определенного места жительства, которая десять лет назад оказалась на улице из-за того, что при продаже квартиры ее обманули мошенники и выставили за порог родного дома.

Вот этих людей я навещаю и всеми силами пытаюсь разбавлять их одиночество – хотя бы на короткое время. Впрочем, после выписки наше общение все равно продолжается – мы созваниваемся, а иногда даже видимся.

Больница, куда я хожу, общая – в ней лежат и взрослые и дети, но размещаются они на разных этажах.

Заведение было переполнено, и некоторых размещали даже на кушетках в коридоре. Пашка, например, лежал именно там.

Я подошла к остановке и села в полупустой автобус. Ехать предстояло долго, больница находилась в другой части города, поэтому можно присесть. Я устроилась на свободном сиденье и поставила на колени пакет.

Надо же… Никогда не думала, что жизнь даст такой неожиданный поворот. Даже представить не могла, что когда-то мне станет интересно все, что связано с больницей, – врачи, палаты, пациенты…

Из окна автобуса смотрела на улицы, засыпанные снегом, на людей, одетых в куртки и шубы, на елочные рынки, на витрины магазинов, оформленные разноцветными гирляндами и изображениями Деда Мороза с красным мешком подарков… А в памяти всплывали картины знойного, изнуряющего лета, когда из-за засухи покрывалась широкими трещинами земля и гибли пшеничные поля.

Все началось именно тогда, позапрошлым летом.

Июль выдался таким палящим, что весь город просто изнывал. Из-за жары плавился асфальт, и над ним волнами колыхалось марево. Пляж был переполнен людьми, которые пытались хоть как-то охладиться. Впрочем, горожане оккупировали не только водоемы, но и фонтаны.

Если одна часть населения старалась найти спасение в воде, то другая предпочитала охлаждаться дома. В каждом, пыхтя, на пределе возможностей, мужественно крутили лопасти вентиляторы; кондиционеры из последних сил пытались охлаждать палящий воздух, а уставшие холодильники храбро трудились над остужением напитков.

Каждый хотел защититься от жары, и поэтому на магазины бытовой техники обрушился огромный поток покупателей, желающих приобрести кондиционер или сплит-систему. Но они устанавливаются не сами по себе, их устанавливают специальные работники – промышленные альпинисты, которые тоже работали в усиленном режиме. Именно им и был мой папа. В то жаркое лето мы практически не виделись, потому что он круглосуточно пропадал на работе, а дома его ждала семья – жена, мать, то есть моя бабушка, а также мы с Максимом. Мне было тринадцать, а брату – пять.

Как-то перед очередным вызовом на работу он попросил нас с мамой:

– Девчата, окрошечки нарежете? Очень хочется! Холодненькой!

Папа любил окрошку.

– Конечно, – улыбнулась мама. – Кать, принеси из сарая картошки.

– Я буквально на часик, кондиционер на третьем этаже с Игорем установим, и сразу вернусь, – ответил он.

Игорь был напарником отца.

– Давай, а мы пока все приготовим, – пообещала мама.

Папа уехал.

Прошел час.

Мама сварила картошку и уже заканчивала ее чистить. Я порезала редиску, зелень, колбасу и достала из холодильника квас с кефиром. Мама взяла кастрюлю, высыпала ингредиенты, взяла в руки кефир, и в этот момент зазвонил телефон.

– Игорь, – удивленно прочитала мама на дисплее. – Алло, – ответила она и параллельно начала выливать кефир в кастрюлю. И вдруг изменилась в лице. – Как – упал?..

Пакет с кефиром выпал из рук. Хлюпнув, он упал на стол, полился густой рекой и начал капать на пол.

– Катя! Папа с высоты сорвался! – истошно закричала она.

Наспех переодевшись, мы помчались в больницу, оставив дома бабушку с Максимом.

Уже через двадцать минут влетели в отделение.

Папа без сознания лежал в реанимации с травмами внутренних органов и переломами. К нему подключили аппараты искусственного жизнеобеспечения.

Мы, одетые в белые халаты, стояли возле папиной кровати и во все глаза смотрели на приборы, которые помогали ему дышать и следили за работой сердца.

Потом, потрясенные, вышли в коридор и сели на лавочку.

Это было таким ударом, и я не могла понять, что со всеми нами происходит. Казалось, это какой-то сон, бредовый сон. Как такое может быть? Мы же только что вместе стояли на кухне, папа пообещал, что вернется через час, и попросил холодную окрошку… Но сейчас почему-то находимся не на кухне, а в больнице; сидим не за столом, а на стерильной лавочке из бежевого кожзаменителя: и папа лежит не на диване, а в реанимации без сознания.

Я посмотрела на маму. У нее в волосах застрял кусочек укропа, который должен был быть в окрошке. Очень медленно я его сняла, по-прежнему не осознавая, почему мы здесь.

«Что теперь будет?.. – звучал в голове вопрос. – Что?..»

Не верилось, что вот так, за одну секунду, может измениться все.

Наступил вечер. Мы по-прежнему сидели на скамейке. Пациенты перестали бродить по коридору и разошлись по палатам.

– Я буду ночевать здесь. Не могу оставить папу, – сказала мама. Она мгновенно, за несколько часов, постарела. Под глазами темные круги, лицо бледное и словно каменное, без единой эмоции. Она была погружена в себя и как-то заторможенно воспринимала действительность. – Максима спать уложите, пусть не сидит долго перед телевизором. Кошку покормите. Мы купили корм? У кошки корм есть? Ты не помнишь, кефир со стола вытерли?

Из-за сильного стресса у мамы путалась речь, кажется, она сама не понимала, что говорит, слова вырывались автоматически.

Я взяла ее за руку.

– Я тоже буду здесь.

– Лучше домой иди, побудь с бабушкой.

– С бабушкой Максим. А я буду с тобой.

Медсестра дала нам простыни. Мы легли на скамейки и укрылись ими. На часах было десять вчера, но спать не хотелось. Просто молча смотрели в белый потолок и вдыхали запах стерильных бинтов и лекарств, которым насквозь была пропитана больница.

Наступила ночь. В коридоре погас яркий свет. Было тихо и тревожно.

Запаха я уже не ощущала. Привыкла.

И сама не заметила, как уснула.

А глубокой ночью нас кто-то разбудил.

– Просыпайтесь!

Я открыла глаза и сначала не могла понять, где нахожусь. Какой-то коридор. Тусклый свет. Женщина в белом халате.

«Больница», – вспомнила я.

– Что случилось? – мама вскочила с лавочки и испуганно посмотрела на медсестру.

Мы чувствовали ответ, но не хотели верить.

Медсестра опустила глаза и тихо вздохнула.

– Мне очень жаль… Ваш родственник умер.

Прошло несколько месяцев. Наша семья находилась в страшном ударе. Мы не могли прийти в себя, не хотелось верить, что папы больше нет. Это просто в голове не укладывалось – как так может быть?! Но это правда… Его с нами нет…

В первое время постоянно казалось, что сейчас откроется дверь, мы услышим его добрый голос: «Дети, я дома!», помчимся навстречу, повиснем на его шее и поцелуем в колючую щеку. Но этого не случалось… Папа не приходил.

Когда сидели дома и слышали, что к воротам подъезжала чья-то машина, сердце радостно стучало, и казалось, что это папа приехал с работы. Но потом вспоминали: «Папы больше нет», и выходили на улицу встречать приехавших в гости родственников, друзей – это был кто угодно, но только не он…

Если раньше я была обычным тринадцатилетним подростком, то после смерти отца мгновенно повзрослела. На меня легла большая ответственность – нужно помогать маме и с Максимом, и по дому, и, самое главное, поддерживать ее морально. Было страшно больно, хотелось постоянно плакать, но я этого не делала, потому что на меня смотрела мама – и если бы увидела слезы, то расстроилась бы еще больше. Внутри себя, в душе, я рыдала, а внешне пыталась выглядеть стойкой, потому что от моего настроения зависело настроение мамы. Это было тяжело, но я старалась.

Раньше у нее было плечо, на которое можно было опереться, второе крыло, благодаря которому она летела по жизни. Теперь это плечо из-под нее выбили и крыло отрезали.

Фирма, в которой работал папа, выплатила нам компенсацию, так как произошедшее считалось травмой на производстве. Кроме того, социальная защита платит нам пособие по потере кормильца, у которого осталось двое несовершеннолетних детей. Но несмотря на это, мама стала усиленно работать, потому что понимала – на ней теперь большая ответственность – она стала одновременно и матерью и отцом.

Иногда бывало, что мама работала в кафе в две смены и домой приходила далеко за двенадцать, а с утра уходила на работу раньше, чем мы просыпались. И целый день готовила, готовила, готовила посетителям кафе. А когда приходила домой, падала на кровать и отключалась. Проснувшись утром, мы видели на плите свежую горячую еду и записку «Я вас люблю». Вот такие они, мамы – позже всех ложатся и раньше всех встают.

Когда у нее было на работе посвободнее, она уделяла нам много внимания – учила с Максимом уроки, разговаривала со мной о жизни, водила на прогулки. Но все равно ей было тяжело. Поэтому, чтобы хоть как-то помочь, я взяла на себя всю домашнюю работу – стирку, уборку, глажку, и бабушка мне помогала.

Каждый мой день был расписан: как только звенел звонок с уроков, я сразу же выбегала из класса и летела на второй этаж, где учились первоклашки, забирала Максима, по пути домой заходила в магазин за продуктами, приходила домой, помогала бабушке готовить еду, после делала с Максимом уроки, затем выкраивала время для пациентов в больнице, вечером неслась домой делать свои уроки, а там уже и спать пора. Брат купался, после этого ложился в кровать, и я обязательно рассказывала ему сказку, потому что без этого заснуть он не мог (если собрать сказки, придуманные мной за всю его жизнь, я могла бы уже выпустить трехтомник). Со слипающимися глазами рассказав сказку, я возвращалась в комнату, падала на кровать и мгновенно засыпала, слыша в полусне, как ближе к полуночи приходит с работы мама. Иногда просыпалась утром в той же позе, в которой засыпала.

Моя жизнь была насыщенной, но я была очень этому рада, потому что чем больше сделаю для мамы, бабушки и брата, тем легче им будет.

Максим тоже помогал. Хоть ему и было пять лет, он всегда был не по годам смышленым и серьезным мальчиком, а после случившегося стал еще серьезнее. Своим детским умом брат понимал, что он в семье единственный мужчина, и всеми силами старался вести себя по-мужски, соответственно своему возрасту – расставлял на столе тарелки, помогал убирать, что-то подносил и часто повторял, что, когда вырастет, будет нас защищать. Я всегда смотрела на него и улыбалась – сам маленький, но мысли мужские.

В общем, было нелегко, но мы сплотились и вместе переживали все трудности.

Раньше я жила, как живет большинство подростков, – играла с друзьями, учила уроки, а иногда и просто бездельничала. Но после того как в нашей семье произошла беда, у меня словно раскрылись глаза на окружающий мир, и я поняла, что в жизни главное. Это любить своих близких и во всем им помогать.

После того как я пришла к осознанию этого факта, то уже не смогла жить, как раньше, и стала ценить каждую минуту. Если раньше бывало, что я целый день сидела за компьютером у себя в комнате, а потом выходила и недовольно удивлялась, почему у нас еще не наготовлено и не постирана моя юбка, то теперь совесть не позволяла так себя вести и тратить драгоценное время впустую. Как можно убивать часы в Интернете и за компьютерными играми, если вместо этого можно взять и что-то сделать по дому и тем самым хоть как-то облегчить маме и бабушке жизнь?

Но как же я стала ухаживать за больными, спросите вы.

А вот как.

Бабушка очень переживала, что не стало ее сына. Однажды, спустя полгода после произошедшего, она плакала особенно сильно и вдруг потеряла сознание.

У нее случился микроинсульт, в результате которого отнялась левая нога. Она не действовала, но врачи всеми силами старались восстановить ее функции.

Мы снова оказались в той же больнице: те же стены, тот же запах и много, много больных людей…

Мама просто разрывалась на работе и не могла постоянно находиться при бабушке.

– Ты работай, а я буду ухаживать за бабушкой, – сказала я. – Буду приходить в больницу после уроков, а вечером уходить домой.

– Придется, – согласилась мама. – Когда будет возможность, я буду забегать с работы, сменять тебя.

– Не переживай, мы обязательно справимся, – твердо пообещала я.

Бабушке предстояло провести в больнице три недели. Утром мы с Максимом шли в школу, я отводила его на первый этаж, где проходила подготовка детей перед учебой в школе (тогда он был еще дошкольником), во время перемен его навещала, после уроков забирала, возвращались домой, ели, брали бабушке еду, шли в больницу, а вечером приходили домой. Максим страшно уставал от такой нагрузки и поэтому днем в больнице ложился на бабушкину кровать и часик отдыхал.

Люди часто бывают недовольны врачами, говорят, что они уделяют пациентам мало времени. Но когда я оказалась в больнице и своими глазами увидела, в каком темпе работают врачи, медсестры и санитарки, мне стало очень их жаль. Больницы переполнены, в них лежат десятки и сотни больных, и каждому нужно уделить внимание. К концу смены сотрудники уже еле стоят на ногах. Бедные санитарки – а это в основном бабульки, такие же, как и моя, – носят тяжеленные ведра с водой и к концу дня просто падают на стул, держась за поясницу.

За бабушкой ухаживала старшая медсестра Полина, женщина лет тридцати. Она дежурила в коридоре за столом.

Тетушка была настолько уставшей, что у нее на ходу закрывались глаза, однако, несмотря на усталость, чувствовалось желанием помогать больным.

Но однажды она была настолько загружена, что просто разрывалась на части – без остановки бегала по больнице, чтобы успеть ко всем пациентам.

– Полина, может, вам чем-то помочь? – наконец не выдержала я.

– Помоги! – честно попросила она. – Пожалуйста, поменяй у бабушки простыню! Это уже будет огромная помощь!

И я поменяла.

Медсестра продолжала бегать. Вскоре вошла в нашу палату и начала ставить бабушке капельницу. Она была замотанная, уставшая, а нужно обойти еще многих.

– Может, еще чем-то помочь? – поинтересовалась я.

– Если нетрудно! – снова согласилась она. – Сходи в десятую и двенадцатую палату, посмотри, капельницы у людей скоро закончатся?

Сходила. У мужчины из десятой было еще полкапельницы, а у женщины из двенадцатой жидкость подходила к концу.

Я сообщила об этом Полине.

Она поблагодарила.

Но на этом моя помощь не закончилась. Я стала помогать и другим медсестрам, и санитаркам каждый день и вскоре уже с легкостью меняла больным постели, проверяла капельницы и носила ведра. Словом, помогала всем, кому нужна была какая-то помощь. А Максим бегал за мной и тоже старался чем-то помочь.

– Не понимаю, как мы раньше без тебя жили! – говорила санитарка баба Люба, намывая шваброй полы. – Слушай, Кать! Можешь дезраствор развести? А то мне еще целый этаж мыть.

– Но я ж никогда этого не делала! – заволновалась я. Так переживала, будто мне доверили вести космический корабль.

– Ну и что? – пожала плечами баба Люба. – В туалете на стене табличка висит, там все пропорции написаны. Ведро вон там возьми. Пожалуйста, – добавила она и разогнула затекшую поясницу.

Я отправилась в туалет с таким волнением, словно шла на экзамен.

Но у меня получилось, и санитарка осталась довольна.

Вот так все и началось.

Но однажды добавилась и помощь другого рода.

Как я уже говорила, больница была переполненной, кушетки стояли даже в коридоре. В больницу поступил какой-то старик, и его разместили за пределами палаты. Навещая каждый день бабушку, я заметила, что к нему никто не приходит. Напротив бабушкиной двери стояла скамейка, и когда я приходила, он всегда вставал с кушетки, садился на эту скамейку, брал газету и делал вид, что ее читает. Но я стала замечать, что старик на самом деле не читает, а с какой-то тоской смотрит поверх газеты в нашу сторону и грустно вздыхает, когда видит, как мы с бабушкой весело о чем-то болтаем.

Такое чувство, что он наблюдал за чужим счастьем и печалился, что ему не с кем вот так посидеть и поговорить.

Как-то раз, когда Полина давала бабушке лекарства, она понизила голос и сказала:

– Кать, Иван Иванович – ну, из коридора, сегодня такой грустный… Не пойму, в чем дело. Может, поболтаешь с ним? Родственников у него нет, никто не приходит… Ему так скучно.

– Конечно, – растерялась я. – А о чем?

– Да о чем угодно. Когда человеку уделяют внимание, то он выздоравливает гораздо быстрее.

Я выглянула в коридор. Иван Иванович лежал ко мне спиной и соответственно лицом к зеленой больничной стене. В некотором замешательстве я взяла в нашей тумбочке сладкие пирожки и подошла к старику.

– Иван Иванович, пирожков не хотите? Мама испекла. Они такие вкусные!

Он повернулся. В грустных глазах зажглась радость и удивление, что к нему кто-то подошел.

– Хочу, – честно ответил старик.

Я приготовила чаю, и мы вместе начали его пить.

– И правда, вкусные, – похвалил Иван Иванович. – Как будто торт! На день рождения.

Я замерла.

– На день рождения?..

– Мне сегодня восемьдесят три года, – улыбнулся он.

Так вот почему он такой грустный! День рождения, а про это никто не помнит! Ему никто не позвонил, не пришел…

И я стала его навещать. Когда навещала бабушку, обязательно подходила к нему. И разговаривала, и меняла простыни, и ходила в ларек за газетами – делала все, что он просил.

Спустя три недели бабушку выписали. Состояние улучшилось, уже получалось передвигаться, но осталась легкая хромота, и теперь она стала ходить с палочкой.

«А что же делать с Иваном Ивановичем? Ведь он уже привык ко мне. Да и я к нему», – растерялась я и спросила у Полины:

– Можно я все равно буду к нему приходить? Его же еще не выписали.

– Было бы прекрасно! – обрадовалась она.

Бабушка уже была дома, но я продолжила ходить в больницу.

Вскоре выписали и Ивана Ивановича. Но прежде чем это случилось, в больницу поступила одинокая женщина Елизавета Павловна. Я стала приходить к ней… А когда выписали ее, начала навещать сироту Машу из детского дома…

Вот так получилось, что я стала часто приходить в больницу и поддерживать одиноких людей, которых по каким-то причинам никто не навещает. Это были и старики, и дети, и молодые люди. У каждого была своя история, своя жизнь, мне очень нравилось с ними общаться, а им нравилось, что к ним кто-то приходит. Но вместе с этим я обнаружила, что мне приятны не только люди, но и сама больница, и все, что в ней происходит. Операции, перевязки, люди в белых халатах, запах лекарств, бинтов… Наблюдая, как лечат людей, я захотела в будущем тоже стать врачом.

Раньше я никогда не вдумывалась в работу врачей, но когда сложились подобные ситуации, я успела присмотреться к медицине и поняла, что мне нравится эта профессиональная сфера.

Совершенно неожиданно в моей жизни появилась новая ниша – больница. Я познакомилась уже с десятками одиноких людей и таким образом приобрела много друзей.

Еще узнала, что время от времени врачи нашей и других больниц участвуют в благотворительных мероприятиях – автобус, оборудованный медицинскими приборами, приезжает в какое-то определенное место скопления бездомных людей, и проводится бесплатный медицинский осмотр, оказывают необходимую помощь. Обычно это делается совместно с обществом волонтеров, которые устраивают благотворительный обед и раздают одежду.

Я несколько раз участвовала в таких выездах, помогала врачам и волонтерам, и каждый раз мое сердце наполнялось жалостью. Как много в мире страданий! И как много людей нуждается в помощи!

И вот сегодня снова еду в больницу с пакетом еды, которую приготовила мама.

Я вышла из автобуса, и, стараясь не поскользнуться на льду и не уронить пакет, направилась к лечебному заведению. Меня ждали трое – девятилетний Пашка в детском отделении травматологии на втором этаже, Владимир Олегович во взрослом отделении кардиологии на третьем и Антонина Ивановна в отделении хирургии на пятом.

Навестив ее и поболтав о вишнях, которые она любит с самого детства, я спустилась к Владимиру Олеговичу. Он часто рассказывал истории про Великую Отечественную войну. Всегда, когда слушала его, то с грустью думала: «Со времен войны прошло почти семьдесят лет, но люди, которые воевали, словно до сих пор живут в том страшном времени, у них до сих пор стоит все перед глазами…» Обняв его, направилась на второй этаж к Пашке.

Я шла по коридору и неожиданно увидела бегущую Полину. Она сильно волновалась, была прямо сама не своя.

– С минуты на минуту к нам должна прийти проверка! – эмоционально сказала санитарка. – В принципе у нас все нормально, но едет не просто проверка, а Ефремова! Она такая жесткая! Цепляется ко всему подряд! Лишь бы поругать! Она все видит, все слышит и все знает!

– Не переживайте, все будет хорошо, – я постаралась успокоить ее.

– Надеюсь… Кстати, ты не забыла, что завтра, тридцать первого, выезд с волонтерами на площадь? Приходи! Там очень нужны помощники. И если можешь, постарайся найти еще людей. Нужно будет и врачам помогать, и волонтерам – столы расставлять, стулья, еду накладывать, убирать, в общем, работы предстоит много, но она приятная.

– Хорошо, – пообещала я, соображая, кого можно было бы позвать? Может, лучшую подругу Риту?

Зазвонил телефон Полины. Она взяла трубку и, слушая собеседника, заволновалась:

– Что? Пришла? Все, бегу! Катя, проверка пришла! – воскликнула она и умчалась на другой этаж, а я зашла к Пашке.

– Привет. Как дела? Я принесла творог!

– У-у, – расстроился он. – Я понимаю, что полезно, но не могу много его есть. Врач говорит, надо… Рука быстрее срастется…

– А у нас сегодня не простой творог, а особенный. Тебе понравится, – загадочно пообещала я и, выложив сладкую творожную массу в тарелку, протянула Пашке.

Он взял ее левой рукой, правая была в гипсе.

– Изюм?.. – разглядывая, удивился он.

– Так точно.

Мальчик взял ложку в здоровую руку, но держать ее было неудобно, так как он был правша, отломил кусочек, нерешительно попробовал, прислушался к ощущениям, и лицо просветлело.

– Ммм! Да это же настоящая вкуснятина! – и принялся энергично орудовать ложкой.

– Вот видишь! А говоришь – «не люблю», – усмехнулась я и, оставив его уплетать творог, выложила на тумбочку остальную еду и подошла к окну.

Над городом кружил снег. Люди украшали магазины разноцветными гирляндами и наряжали елки. Как же я счастлива! Впереди десять дней новогодних каникул! А еще поведу Максима на новогоднее представление!

Мне стало радостно, я улыбнулась своим мыслям.

Но в следующую секунду загрустила.

Как плохо, что рядом нет папы… В мире вроде бы все как раньше – и праздники, и гирлянды, но после того, как его не стало, все изменилось. Мы вроде бы знаем, что на праздниках надо веселиться, но нам уже не так весело, как раньше. Когда-то веселье было искренним, беззаботным, но теперь оно какое-то не такое. Да и как может быть таким, как раньше, если все уже не так? В прежние годы за столом сидели мама с папой, бабушка, мы с братом, а теперь на всех застольях мама грустная, и я прекрасно понимаю, почему. Она думает: «Я сижу одна. Раньше рядом сидел любимый муж, а теперь его нет».

Поэтому если говорить о праздниках, мы продолжали их отмечать, но они уже не были наполнены той радостью, как раньше. Но мы все равно старались ее хоть как-то создавать, потому что Максим еще маленький, ему интересно получать подарки, интересно чего-то ждать, и мы всеми силами пытались как-то себя подбадривать.

Вот и сейчас я стояла у окна, смотрела на снег, но в душе была радость, перемешанная с грустью.

Зима – очень красивое время года, но когда оказываешься в больничной среде, то понимаешь, что еще и самое травмоопасное – люди часто поскальзываются и ломают руки, ноги. А еще и переохлаждение организма.

Внезапно вокруг все ожило: врачи бегали туда-сюда – видимо, готовились к встрече с великой и ужасной Ефремовой, которую все боялись.

Вскоре мальчишка поел, мы немного поболтали, и я стала собираться домой.

– Поправляйся! Я, может быть, завтра приду. Что тебе принести?

– Творожную массу, – с горящими глазами попросил он.

– Хорошо, – улыбнулась я.

Отойдя от его кушетки и сделав шаг по коридору, я неожиданно увидела вдалеке знакомое лицо. Это был мой одноклассник Стас Полянский.

– Стас, привет! – окликнула я его.

Он растерянно посмотрел по сторонам и заметил меня.

– Привет, – ответил он и ослепительно улыбнулся.

Стас был самым привлекательным парнем не только нашего десятого «В» класса, но и всей школы – высокий, красивый, мускулистый блондин с серыми глазами и шикарной белозубой улыбкой. Раньше он был самым низким и даже невзрачным мальчиком в классе, но где-то в седьмом начал активно заниматься в тренажерном зале. После этого он сильно вытянулся, одновременно приобрел рельефную мускулистую фигуру, которая сделала его еще внушительнее. Вот так из невзрачного невысокого мальчика он превратился в самого высокого и симпатичного парня. Теперь все свободное время он проводит в тренажерном зале и занимается не просто так, а профессионально. Когда мышцы были накачаны, он начал участвовать в конкурсах бодибилдеров и частенько занимал призовые места. Иногда его фотографии с соревнований можно увидеть в газетах и журналах, и такое повышенное внимание к своей персоне очень ему нравилось.

Стас был из очень богатой семьи. Его отец Роман Сергеевич Полянский – владелец сети магазинов сотовой связи в нашем городе и области. Наверное, в какой-то степени это распустило сына, потому что об учебе он думает редко и, едва звенит звонок, бежит не домой за уроки, а в тренажерный зал к любимой штанге.

Хоть мы и были одноклассниками, но особо не общались. И неизвестно, нужно ли ему мое общение, ведь вокруг него постоянно толпится народ. Со Стасом хотели дружить все. Об этом можно было судить даже по социальным сетям. В ленте активности друзей я каждый день вижу уведомления о том, что Стас Полянский добавил в друзья то пять, то десять человек, и, кроме того, у его страницы было несколько сотен подписчиков. Девушки заваливали восторженными комментариями к фотографиям, на которых он во всех ракурсах демонстрировал свои мышцы, а парни хотели с ним дружить, чтобы выглядеть круче в глазах других. Теперь считается очень крутым, когда ты невзначай бросаешь фразу: «Мы со Стасом Полянским ходили в качалку» или: «Мой друг Стас сказал мне то-то и то-то». В ответ все изумленно спрашивают: «Ты что, общаешься с Полянским?!» Такой человек сразу же приобретает дополнительные баллы в глазах окружающих.

Наши с ним интересы никак между собой не пересекались. Мне было совершенно неинтересно обсуждать очередное выступление Полянского и восхищаться его мышцами.

Но многие одноклассники не пропускали ни одного соревнования по бодибилдингу, в которых он участвовал, и на следующий день на переменах толпой стояли вокруг Стаса и восхищались:

– У тебя такие классные дельтовидные мышцы! Плечи огромные!

– Спасибо, я очень много работал над ними, – сиял он от счастья.

– А трицепсы еще круче! Говорят, их трудно качать!

– Кому как, – с легкой надменностью отвечал Стас. – У меня с трицепсами все в порядке. Мне нравится французский жим – хорошо прокачивает. А как вам мои бицепсы?

– Шикарные! Такие большие! – восторгались девчонки, и парень с удовольствием напрягал их и наслаждался общим любованием.

Стас просто купался во всеобщем восхищении и жаждал, чтобы этого восхищения было как можно больше. Я же не любила такие компании и не могла себе позволить ходить на соревнования. Мой день был до того забит делами, что времени на восхищение мышцами Полянского совершенно не оставалось.

Если он имел в школе статус звезды среди парней, то среди девчонок такой являлась, несомненно, Яна Клочкова – девушка, которая всем видом показывала, что она в школе главная. И была во всех отношениях выдающейся – и внешне – высокой, ростом почти, как Стас, с кудрявыми темными волосами; мощной, как здоровая молодая лошадь, но самое главное, мощной внутренне – люди за ней тянулись как за вожаком, и ее мнение считалось самым авторитетным. Кроме всего прочего, она была просто помешана на одежде леопардового цвета, и это стало неким ее брендом. Куртка, свитера, кофты, джинсы, сумки – все! – и эта изюминка тоже добавляла ей уникальности.

Если видишь вдалеке что-то высокое и леопардовое – это идет Яна.

Но главной в школе она была не только внешне и внутренне, но даже и документально, так как Клочкова являлась президентом школы и занимала свой пост в течение последних двух лет. Через полтора месяца, в феврале, должны состояться выборы, и никто не сомневается, что она победит и в третий раз. Трудно было представить какого-то другого школьника в этой роли. Впрочем, кроме Клочковой, на этом месте мог быть и Стас, но ему это было неинтересно. Ведь ему нравилось только посещать тренажерный зал, каждое утро становиться на весы, приходить в школу и всем объявлять: «Пацаны! Я набрал еще пятьдесят граммов мышечной массы!»

Честно говоря, хоть Яна и была президентом школы, иногда она вела себя так, словно является президентом планеты: когда к ней пытался кто-то подойти и о чем-то спросить, девушка выслушивала человека с высокомерным видом; чуть ли не ногой открывала дверь в кабинет директора нашей школы Золотарева Алексея Ивановича; когда школьники обсуждали какие-то вопросы, ее мнение было не просто твердым, а чересчур твердым – она не давала никому нормально высказаться: перебивала, обрывала людей на полуслове и считала, что ее мнение самое лучшее, самое оригинальное и самое правильное. Ей искренне казалось – разве может в чьей-то голове, кроме ее, возникнуть какая-то умная мысль? В общем, была не мягким руководителем, прислушивающимся к «народу», а, скорее, жестким диктатором с чувством неограниченной власти, который к тому же задирал нос и упивался своим положением. А ведь президент школы должен быть мостом между учителями и учениками. Но Яна частенько об этом забывала, и ей казалось, что нужно просто ходить по коридорам и высокомерно на всех смотреть.

Вот с такими двумя звездами мне посчастливилось учиться в одном классе.

С первого взгляда может показаться, что Стас с Яной совершенно одинаковые, но это только видимость. На самом деле разница между ними есть, и причем очень существенная – он наслаждался своей внешностью, а она – общественным положением.

Но о леопардовой девушке речь пойдет позже, а сейчас я встретилась в больничном коридоре с сероглазым красавцем Стасом Полянским.

Парень был одет в темно-синие джинсы и тонкий черный свитер.

– Что ты здесь делаешь? – поинтересовалась я, подходя к нему. Стас был огромным, а я маленькой и худенькой, он возвышался надо мной, как гора.

– Да вот, к папиному знакомому врачу ходил. Лекарства мне выписали. Кашляю что-то. А ты что тут забыла? – со скучающим видом глядя на меня, спросил он.

Хотела ответить: «Пришла проведать друзей», но вдруг меня озарило: «Полина сказала, что на завтра нужно много помощников. А Стас такой крепкий! Он там очень пригодится!»

– Ты завтра свободен? – едва ли не приплясывая от радости, спросила я.

– Ну, не знаю… Завтра тридцать первое… Новогодняя суматоха… А что?

– Как тебе объяснить… Я часто прихожу в эту больницу, помогаю ухаживать за одинокими людьми, ну, с врачами начала общаться. Завтра они вместе с волонтерами устраивают благотворительный выезд – обед и медосмотр бездомных людей. Нужно много помощников – столы перенести, тарелки расставить, помочь кому-то забраться в автобус, еще что-нибудь. Я обязательно пойду. Может, тоже придешь?

– Ну а что, прикольно, – задумчиво ответил он и вдруг выдал то, от чего я чуть в аптеку на первом этаже не провалилась: – А какая там у вас оплата? Почасовая?

– В смысле? – не поняла я.

– Ну сколько стоит мое участие? – прямым текстом спросил Стас и, скрестив руки на груди, словно невзначай заиграл бицепсами под тонким свитером. – Какой мне заплатят гонорар? Я правильно тебя понял, ты хочешь, чтобы на этом мероприятии я был приглашенной звездой? А там будут газеты? Телевидение? В какой передаче меня покажут?

– Это добровольное участие… – ошарашенно пробормотала я. – Все это бесплатно…

– Бесплатно?! – изумился Стас. – Фадеева, ты издеваешься? Я не просто человек! Я Стас Полянский! И я не могу тратить свое время бесплатно! Так сколько мне заплатят?

– Нисколько! Забудь! Не нужно никуда приходить! – возмутилась я. – У тебя только слава и деньги на уме! Без тебя как-нибудь обойдемся!

– Что?! – обомлел он. – Что ты сказала?!

В это мгновение я заметила Полину и какую-то женщину. И сразу поняла, что это знаменитая Ефремова, которую с трепетом ожидала вся больница.

И почему-то эта грозная дама прямой наводкой шла к нам. А следом семенила Полина.

– Это Катя Фадеева. Я вам рассказывала, она присматривает за пациентами. Добровольный помощник.

– А о каких это деньгах тут говорили? – словно не слыша ее, спросила Ефремова и строго посмотрела на нас со Стасом.

– О тех, которые ей платят за то, чтобы смотреть за людьми, – нагло ответил он.

– Что?! – опешила я. – Да что ты врешь!

– Это я вру? Ты только что мне сказала, что имеешь хорошие деньги на этих пациентах, и предложила мне подзаработать, – не моргнув глазом, соврал Стас.

Я просто остолбенела.

– Полина Георгиевна, и это, по-вашему, добровольная помощь? – сурово спросила Ефремова. – По-моему, она не добровольная, а оплачиваемая. И работать в больнице имеют право только совершеннолетние. Я не понимаю, на каком тогда основании эта девушка работает здесь сиделкой? Официально она не трудоустроена, профессионального образования, насколько я понимаю, тоже не имеет, но почему-то берет деньги с пациентов! Нонсенс какой-то!

– Елизавета Максимовна, я все объясню, – пролепетала санитарка.

– Мне и так уже все ясно! – категорично отрезала женщина. – Бардак развели! А это, между прочим, лечебное заведение, а не какой-то проходной двор! – она хлыстнула меня взглядом и возмущенно пошла дальше. Полина растерянно развела руками и побежала за ней.

Одноклассник смотрел им вслед и довольно улыбался.

– Что ты сделал?! – возмутилась я. – Да это же проверяющая, а ты наврал! Догони их, пока не ушли!

– Ты же сказала, что без меня как-нибудь обойдетесь, – ехидно напомнил он. – Вот и обходись. В следующий раз будешь знать, как разговаривать со Стасом Полянским, – и, гордо развернувшись, вразвалочку направился к лифту.

Как раз подоспела кабина. Парень спокойно погрузился в нее и уехал.

Я была в таком шоке, что просто онемела. Лишь неосознанно трогала пылающие щеки, лоб и не могла прийти в себя.

Через десять минут зазвонил телефон. Полина.

– Катя, можешь ко мне подойти?

– Иду! – и побежала в конец этажа, где за поворотом располагался ее стол.

«Наверное, Полина все объяснила», – облегченно подумала я.

Санитарка сидела за столом.

Я устроилась напротив и начала первой:

– Это был мой одноклассник! Никогда не думала, что он на такое способен! Ефремова ушла? Ты с ней поговорила?

– Кать… – Полина прятала глаза.

Я насторожилась.

– Что случилось?

– Ефремова сделала строгий выговор.

– То есть? Какой выговор?

– Насчет тебя.

Повисла тяжелая пауза.

– Она высказала пожелание, чтобы… – начала женщина и запнулась, подбирая слова. – Чтобы… В общем, чтобы тебя в больнице не было… Я пыталась объяснить… но она слышит только себя. Вот поэтому мы Ефремову и боялись… Ей лишь бы к чему-нибудь придраться… Когда шли по коридору, она что-то услышала про деньги и сразу же помчалась к вам. Я же говорила, что она все видит и все слышит…

Меня словно оглушили.

– А завтра?.. Во сколько приходить на площадь?..

– Кать, мне страшно неудобно тебе говорить, но… Мы сами, наверное, справимся… Сейчас такой острый момент, тебе лучше переждать… Извини… – Полина с болью смотрела на меня.

А я, не мигая, на нее. Затем медленно встала со стула и так же медленно, будто во сне, направилась к лифтам.

Я шла по заснеженным улицам. Под ногами скрипел снег. На витринах магазинов горели яркие разноцветные гирлянды. Но все это было как-то далеко, словно за стеной.

«Ефремова высказала пожелание, чтобы тебя в больнице не было… Мы справимся сами. Сами…» – звучало в ушах.

Грудь как будто сжимал железный обруч. Мне хотелось вздохнуть, заплакать, но не получалось. Внутри образовалась пустота.

Еще час назад я угощала Пашку творожной массой, стояла у больничного окна, смотрела на витрины, мимо которых сейчас иду, и мечтала завтра поехать с врачами на площадь, но теперь все изменилось.

Полянский нагло меня подставил и даже не понял, что разрушил мою жизнь!

Глава 2

Новый год в коридоре

Мне казалось, что я плыла на корабле по морю, стояла на палубе у ограждения и, расслабившись, наслаждалась синими далями. И вдруг сзади кто-то незаметно подошел, резко толкнул в спину, и я упала за борт.

Именно в таком состоянии я и пришла домой. Остаток дня пролежала в кровати, глядя в одну точку.

На следующий день наступило тридцать первое число. Сегодня ночью придет Новый год! В атмосфере, словно разноцветные мыльные пузыри, витало праздничное настроение.

Но кроме этого, с самого утра витал снег. Сначала падали редкие крупные хлопья, а затем снегопад разгулялся, завалил все вокруг. Снеговые тучи опустели только к обеду.

Мы с Максимом вышли на улицу, чтобы расчистить сугробы во дворе и за двором.

Чтобы не портить хорошие вещи, я надела домашнюю одежду – мамину старую куртку ярко-малинового цвета, которая кое-где была порвана и из нее торчал синтепон. Ее носили по двору все женщины нашей семьи – и мама, и бабушка, и я (правда, мне она была на три размера больше, чем надо). На ноги надела литые пластмассовые галоши с утеплителем, они были веселого фиолетового цвета. На фоне белого снега малиновая куртка и фиолетовые галоши становились еще веселее. Мой вид был, мягко говоря, интересный, но перед кем красоваться-то во дворе? У каждого есть одежда, которую он носит дома, чтобы было удобно работать, не думая каждую секунду – не испортил ли хорошую вещь.

Итак, мы оделись и вышли чистить снег.

Со всех сторон слышался шорох лопат. Летом с соседями видишься часто, потому что все на улице, а вот зимой все разбегаются по домам. Но снегопад – это время, когда снова встречаешься с ними: соседи высыпают с лопатами во двор, прочищают свою часть тротуара и заодно обмениваются новостями.

Наш участок выглядел так: в начале двора был дом, возле него располагалась асфальтированная площадка, после шел огород, и в самом конце размещался сарай. Чистили мы только асфальтированную площадку и прилегающую территорию за двором. Огород, естественно, не чистили, и поэтому там были навалены сугробы с человеческий рост.

Снеговые лопаты стояли возле двери в дом, под рукой, – ведь если за ночь навалит полметра снега, будет сложно пробраться к сараю за инструментом. Папа всегда так делал.

Мы взяли лопаты, но, несмотря на то что нас было двое, по большому счету снег чистила только я. Максим старался усердно поднимать тяжелые лопаты, но в этой неравной схватке выигрывали лопаты. Поэтому брат, быстро утратив энтузиазм, отбросил лопату, позвал лучшего друга – соседа Димку, с которым вместе учились в классе, и начал играть с ним в снежки, оставив меня сражаться с сугробами.

Со стороны снег и кажется легким, но на самом деле он довольно-таки тяжелый. Мне нелегко поднимать лопату, особенно когда на улице не сильно холодно – тогда снег становится мокрым и весит как свинец. Но что делать? Должен же кто-то его чистить. У меня даже бицепсы накачались – как у Полянского.

При мысли о нем праздничное настроение мгновенно испортилось, как мгновенно чернеет яблоко, когда оставляешь его надкушенным на столе.

Неожиданно я вспомнила, что именно сегодня, именно сейчас, врачи и волонтеры находятся на площади и помогают людям. Как же я хотела туда попасть и быть с ними! Но Стас все цинично и с легкостью сломал… Сейчас мои друзья там, на площади, а я здесь, дома, чищу снег.

Конечно, можно пойти и без разрешения Полины, помогать имеют право все желающие, но если мы пересечемся, нам обеим будет неловко, поэтому лучше остаться дома.

А еще я обещала Пашке принести творожную массу. Но в больницу мне приходить нельзя… Вдруг там окажется Ефремова и заметит меня?.. Тогда Полине достанется…

В подавленном настроении я продолжила работу. Было минус двенадцать. Перчатки не согревали. Когда пальцы так замерзали, что я их не чувствовала, то отставляла лопату и грела руки в карманах. А потом снова бралась за дело. Потом снова грелась. И так до тех пор, пока не почистила весь снег. На это вместе с передышками ушло полтора часа.

Вскоре из дома повеяло чем-то вкусным. Мама с бабушкой готовили праздничный ужин. Мама нарезала овощи для салата, а бабушка мыла посуду.

Поставив лопаты, мы вернулись домой.

Снимая с себя куртку, я заметила что-то странное. Максим почему-то не раздевался. Он стоял в углу прихожей, виновато опустив голову.

– Максим, разувайся и ставь ботинки к батарее, – сказала мама. Из кухни была видна прихожая.

Он не шелохнулся.

– Ты слышишь меня?

Бабушка прекратила мыть посуду и заинтересованно взглянула на Максима.

– Что случилось? – спросила я.

– У меня катастрофа… – пробормотал он.

– Какая? – настороженно спросила мама и вышла из кухни.

Вместо ответа брат поднял правую ногу, и мы увидели, что от ботинка оторвалось полподошвы.

– Они сами… Я играл, а они порвались… Мне было холодно… Даже нога замерзла…

– Новые надо купить, – вздохнула мама. – Эти бесполезно чинить, мы их уже отдавали в ремонт. Зарплату получу, купим.

– Надо качественные взять, – сказала я. – Фирма «Сезон» крепкие шьет, к тому же это местная фабрика.

– Ура! У меня будут новые ботинки! – обрадовался он, скинул обувь, куртку, теплые штаны, бросил все это в прихожей и помчался в комнату. Через секунду послышался звук работающей машины на радиоуправлении – это была его любимая игрушка.

– А кто будет это убирать? – строго прикрикнула бабушка. – Максим! Сюда! Быстро! Это что такое?

Брат понуро вернулся из комнаты – ну еще бы, оторвали от машинки! – взял мокрую от растаявшего снега одежду, повесил на батарею куртку и поставил возле отопительного котла порванные ботинки.

– Молодец. Вот теперь можешь играть, – похвалила бабушка, и он вернулся в комнату. А я присоединилась к готовке.

– Как хорошо, что я сегодня дома, – радостно сказала мама, ставя в духовку противень с булочками. – Руслан и меня просил поработать, но я отказалась. Хочу хоть сегодня с вами побыть.

Руслан – это хозяин кафе.

– Наконец-то все вместе посидим! А то, как праздник, мы одни, а ты на работе! – добавила бабушка.

Действительно, на праздниках мы редко видели маму. В кафе, где она работает, проводят торжества и банкеты – как индивидуальные праздники – свадьбы, юбилеи, так и общие – Новый год, Восьмое марта, День Победы и многие другие. Еду для всех этих банкетов готовит мама с другими поварами. И получается, что во время праздников посетители кафе отдыхают, а мама работает, и, соответственно, дома ее нет. Так что мы отмечаем втроем: я, бабушка и Максим. В такие моменты особенно грустно.

Кроме торжеств на территории заведения, часто бывает, что Руслан организовывает банкеты у заказчиков и отправляет поваров к ним домой. Но на этот Новый год маму никуда не вызвали, так что хоть какой-то праздник проведем вместе!

Раньше она никогда не работала на выездах, но после того как в нашей семье все изменилось, пришлось браться за любую возможность заработать.

Вкусно запахло булочками.

Часов в восемь полностью стемнело. По городу потекли желтые дорожки фонарей.

В духовке подходило новое блюдо, на сковородке что-то жарилось, Максим прыгал вокруг елки, бабушка смотрела телевизор. Дом был наполнен шумом и подготовкой к Новому году.

Вдруг звук телевизора исчез.

– Катя! Снова не работает! – крикнула бабушка из комнаты.

Я зашла – бабушка сидела в кресле перед погасшим экраном.

Старенький телевизор работал с перебоями – иногда выключался, и нужно было легонько стукнуть его по корпусу. Не знаю, почему он начинал из-за этого работать, но это всегда помогало. Правда, почему-то в семье только у меня получалось стучать удачно. Но в последнее время он ломался все чаще, и приходилось стучать все дольше.

Сейчас я сделала это раз пять, прежде чем он заработал.

– Новый надо покупать, – сказала бабушка, глядя в экран. Шла «Ирония судьбы, или С легким паром!» – Ладно, это потом. Сначала ботинки Максиму.

Я вернулась на кухню.

Честно говоря, даже не знала, как высижу ночь, так сильно устала. Днем чистила снег, потом помогала готовить, целый день следила за братом… И вот к восьми уже зеваю.

– Давайте, наверное, накрывать, – около девяти сказала мама. – Необязательно же садиться за стол ровно в двенадцать?

Она с улыбкой оглядела блюда, которые наготовила. Это была улыбка радости за нас, что мама сделала праздник, но чувствовалась и печаль… Я понимаю, какие у нее были мысли. Мы все об этом думали. Второй Новый год без папы.

В комнате разложили стол и накрыли красивой скатертью – белой с красной вышивкой по краям. Пока я расставляла тарелки, мама отправилась на кухню, чтобы вытащить из духовки овощное рагу. Неожиданно зазвонил ее телефон.

Правой рукой она вынимала из духовки противень, а левым плечом прижимала к уху телефон.

– Привет, Руслан, – поздоровалась мама, и, выслушав ответ, замерла: – Что?! Когда?

Не отрываясь от разговора, поставила противень на деревянную доску.

Я настороженно посмотрела на ее озадаченное лицо.

– Руслан, но мы же договаривались! Я никуда уже не собиралась! – воскликнула мама и помолчала, слушая начальника. – Я подумаю, ладно? Перезвоню.

И отключила телефон.

– Что случилось? – тревожно спросила я.

– На сегодня был заказ для нашего повара – готовить у какого-то человека. Должен был поехать Костя, но час назад у него обострился аппендицит, и его забрали на «Скорой». Сейчас операцию будут делать.

Я сразу все поняла.

– Но мы думали, что ты хоть сегодня будешь дома!

– Кать, ну что мне делать? – мама расстроенно глянула на меня. – Руслан просит. Если не пойду, подведу коллектив. Как буду смотреть Косте в глаза? Бедный человек в больницу под Новый год попал… Руслан сказал, что все оплатит, – сказала она и, помолчав, вздохнула: – Димке ботинки нужны…

Я прекрасно понимала, о чем думала мама: перед ней стоит выбор – побыть вечером дома или поработать и купить детям вещи.

– Поезжай, не волнуйся, мы одни посидим, – мягко сказала я.

– Точно?.. – она с надеждой заглянула в мои глаза.

– Точно!

Мама решительно развязала фартук.

– Нужно в себя прийти… Так неожиданно – сидела дома, и вдруг работа! – У нее был очень озабоченный вид. – Меню хорошо бы изучить. Интересно, что надо готовить. Кстати! У Кости сын официант, они должны были сегодня работать вместе, но теперь он тоже не придет. Поможешь?..

– Помогу, не волнуйся.

– Как я рада, что у меня такая понимающая дочь! – Мы обнялись.

Иногда, когда по праздникам в кафе была сильная нагрузка – много вызовов, заказов – и не хватало официантов, я надевала черную юбку, белую блузку, закалывала волосы и становилась официанткой.

Мама перезвонила Руслану и дала согласие.

– Банкет будет не в кафе, а на дому, – напомнила она мне. – Собирайся, сейчас за нами заедут. Пойду, Максиму скажу… – и с этими словами нырнула в комнату.

Через секунду в доме поднялся шум. Брат начал плакать, что мы уходим, а бабушка объясняла, что так надо.

Пока велись разъяснительные беседы, я помчалась в комнату переодеваться, и уже через двадцать минут мы ехали по заснеженным улицам к месту работы. По пути заскочили за Ритой – девчонкой моего возраста, которая периодически подрабатывала официанткой в разных кафе. Жила она недалеко, через три улицы. Как-то раз мы познакомились на одном из банкетов и с тех пор стали лучшими подругами. Сегодня она должна была работать вместе с Костей и его сыном.

Рита была бойкой, активной и очень эмоциональной. Она постоянно фонтанировала какими-то идеями и не могла долгое время сидеть без дела.

– Теть Наташ, здрасте, Катюха, привет! Значит, Новый год встретим вместе? – садясь в машину, обрадовалась она.

Вскоре автомобиль остановился у огромного частного дома, окруженного высоким кирпичным забором.

– Ого! Как в сериалах! – восхитилась Рита.

Водитель нажал на звонок. К нам вышла управляющая – женщина средних лет, со строгим видом, но добрыми глазами.

– Добрый вечер. Я провожу вас на кухню.

И повела не к главному входу в дом, а к заднему. Мы пересекли огромный ухоженный двор (наверное, летом здесь красивый зеленый газон), вошли в дом и сразу же попали на кухню. Она была выполнена в светлых тонах, просторная и прекрасно оборудованная.

– Здесь есть все необходимое, – сказала управляющая. – Если что-то будет нужно, спрашивайте. В одиннадцать начинайте подавать. Вот меню.

Протянула его маме и ушла.

– У нас нет времени! Совершенно! – спешно изучая меню, воскликнула мама. – Сейчас уже полдесятого, а еды готовить на тридцать персон! Катя, вымой болгарский перец! Рита, подай мне ту кастрюлю!

И работа закипела – в прямом смысле слова. Минут через десять на плите бурлила вода, на сковородке жарились грибы, и мы постепенно вошли в колею. А когда сделали чаю, стало еще уютней. Все было так же, как дома, только дом был не наш.

Стол и холодильник постепенно заполнялись красивыми блюдами.

Полтора часа прошли незаметно.

Где-то в глубине дома заиграла музыка и послышались голоса.

– Начали собираться, – прокомментировала Рита и посмотрела на нас с сочувствием: – Крепитесь… Нам тут до самого утра находиться…

Я не могла представить, как дотерплю до утра. За сегодняшний день так устала, что сейчас, в одиннадцать, уже слипались глаза. Еще бы! – и снег чистила, и за детьми следила, и помогала готовить еду – сначала дома, а теперь на работе. Неудивительно, что под вечер притомилась. Но об отдыхе нельзя было даже мечтать, потому что уйти сможем только тогда, когда разойдутся гости. А это случится не скоро.

В кухню вошла управляющая.

– Ну что, как тут у вас дела? – спросила она и, оценивающе посмотрела на блюда. – Какие же вы молодцы! В такой экстремальной ситуации успели все сделать! Стол уже накрыт, через десять минут можно подавать.

– Хорошо, – откликнулась я.

– Отдохну пока, ноги уже отваливаются, – вздохнула женщина и с изможденным видом опустилась на стул.

Я и Рита понимающе переглянулись, поставили на подносы корзинки с хлебом и нарезками и направились в гостиную. Кухню от нее отделял длинный коридор. Судя по расположению комнат, если бы мы вошли через главный вход, то попали бы сразу в гостиную.

Мы прошли по этому коридору, который был увешан картинами и оклеен шикарными обоями – синего цвета с золотистыми тиснеными узорами, – и вышли в комнату. Это был огромный зал, в котором находились тридцать человек гостей – и взрослые, и молодежь. Все хорошо одеты. Стояла большая красивая елка, прекрасная мебель, на окнах висели роскошные гардины, на потолке массивные хрустальные люстры, а посередине размещался большой накрытый стол, за которым сидели несколько человек. Остальные бродили по дому.

Увидев нас, все начали рассаживаться.

– Дорогие гости, просим к столу! – объявил какой-то мужчина.

«Знакомый голос», – мельком подумала я и направилась к столу. Но не садиться, а расставлять блюда. Ко мне спиной сидел какой-то парень. Как полагается, я подошла к нему с левой стороны, левой рукой – это тоже правило официантов, – взяла с подноса корзиночку с хлебом, начала опускать на стол, мельком взглянула на лицо… и остолбенела.

– Фадеева?! – поразился Стас.

Я застыла.

Но быстро пришла в себя и, поспешно поставив перед изумленным парнем хлеб, буквально убежала в коридор.

Я вошла туда с подносом, который все еще был заполнен тарелками для других гостей, и остановилась.

«Мы что, в его доме?! – меня бросило в жар. – Это его семья?! Или он тут просто в гостях?»

Теперь понятно, почему мужской голос показался мне знакомым. Это был Роман Сергеевич, его отец. Так, что он сказал?.. Кажется, «Дорогие гости, просим к столу!» – значит, они не в гостях.

«Этого не может быть. Этого просто не может быть! Я попала в дом Полянского!»

Ко мне подошла Рита.

– Кать, ты чего? Куда убежала? У тебя еще полный поднос!

Я медленно, на негнущихся ногах вышла обратно и, стараясь не встречаться со Стасом взглядом, расставила тарелки перед другими людьми. И только собралась вернуться в кухню, как получила новый удар.

Среди гостей был еще один наш одноклассник, Витя Петренко!

Он был лучшим другом Полянского. Ребята всегда ходят вместе и даже сидят за одной партой. Стас был красивым и мускулистым, а Витя обычным. Но все знали, что он лучший друг звезды класса, и ему автоматически доставалось столько же внимания.

Они дружили с первого класса. У Стаса была фамилия Полянский, а у Вити – Петренко, и поэтому к ним давно прилипло прозвище ПП.

Да, было бы удивительно, если бы Витя не пришел к Стасу на Новый год.

И вот сейчас он смотрит на меня и хлопает глазами.

– С Новым годом, – сказала я и вернулась на кухню.

Управляющая уже отдохнула и куда-то ушла. Мама загружала Ритин поднос порциями салата. Подруга жизнерадостно подхватила его и ушла, а мама переключилась на мой.

– Это салат с помидорами. Управляющая сказала, что у сына хозяев аллергия на них, перед ним салат не ставь. Женщина покажет его. Стас, кажется, зовут. Ну все, неси.

Я стояла, как замороженная, и не брала поднос.

– Ты меня слышишь? – удивилась мама.

– Слышу…

– Тогда иди к гостям!

Я не двинулась с места.

– Да что с тобой?!

– Мама! Здесь живет Стас!

– Какая тебе разница, кто здесь живет?

– Ты меня не поняла. Тут живет Полянский!

– Одноклассник? – не поняла мама.

– Да!

– Ну, надо же, мир тесен, – сказала она и вернулась к старой теме: – Отнеси салат, а потом приходи за закусками.

Это открытие впечатлило маму не так сильно, как меня, потому что она не знала всей предыстории.

– Я не буду его обслуживать и грязные тарелки за ним убирать! – категорично сказала я. – Еще и Петренко, его друг! ПП в сборе!

В кухню вошла Рита.

– Из-за него меня попросили не приходить в больницу, – сказала я, из глаз брызнули слезы.

Пришлось рассказать, что случилось вчера.

– Так вот почему сегодня ты никуда не пошла… – потрясенно произнесла мама.

– Кать, мне кажется, если хочешь ходить в больницу, это можно делать даже без разрешения Ефремовой, – переживая за меня, предположила Рита. – Есть общие часы посещений, и ты имеешь право ходить, к кому хочешь, даже если это ей не нравится. Ты ведь не террористка какая-то, в конце концов!

– Действительно, можно ведь приходить туда на общих основаниях, – обрадовалась я. – Как-то не подумала. Стас мне навредил, но я все равно могу ходить! И обязательно приду!

– А Стас – это кто именно? Тот качок? – уточнила Рита и возмутилась: – Да что он себе позволяет! Я бы ему такое устроила!

– Его задели мои слова, что обойдемся без него! Вот и отомстил! Как это так – его величеству сказали, что обойдутся без него! Он же у нас король школы! Король мира!

– Да я бы этого короля в бараний рог скрутила! – продолжала негодовать Рита.

– В какой еще рог? – скептически махнула я рукой. – Это он меня скрутил. И вдобавок ко всему я тут…

– Но что делать, если сложилась такая ситуация? – озадачилась мама.

– Не знаю! Но я к нему не пойду!

В этот момент зашла управляющая и раздраженно сделала замечание:

– Где вы есть, не пойму?! Люди голодные сидят!

Рита подхватила поднос и помчалась в гостиную, а я продолжила стоять и демонстрировать свое презрение.

– Катя, неси, – в голосе мамы появились железные нотки.

Я не двигалась.

– Хорошо, а что ты предлагаешь? – рассердилась она. – Кто будет его обслуживать? Кто? Рита? Девочка и так чуть не падает! Или мне и готовить, и тарелки разносить? В жизни нужно уметь терпеть!

У меня внутри клокотало и пульсировало. Представлю, что сейчас происходит. Он сидит за столом и ждет, когда я услужливо поднесу ему салат.

– Ну и стой, раз такая гордая! – сказала мама. – А я не гордая! Максиму ботинки нужны! И ради этого я пойду!

Она неодобрительно на меня взглянула, взяла поднос и решительно направилась к коридору. Я посмотрела ей в след. Мне стало стыдно. С одной стороны, не хотелось встречаться со Стасом, а с другой стороны, жалко маму.

Не выдержав, я рванула за ней.

– Стой! Я сама!

И выхватила поднос.

Прежде чем выйти из коридора, глубоко вздохнула, приняла безучастное выражение лица и только после этого шагнула в гостиную. Я смотрела прямо перед собой, чтобы случайно не пересечься со Стасом взглядом.

Я подошла к нему, поставила салат и развернулась, чтобы уйти.

Все прошло отлично.

Стало легче.

И вдруг мне в спину раздался голос:

– Интересно, официантам не сказали, что я не ем помидоры?

Я похолодела.

Точно! Мама же предупреждала!

– Извините, – я развернулась, ответила, не глядя на него, и переставила салат другому человеку.

После этого, наконец, вышла в спасительный коридор, где могла успокоиться и расслабиться.

Он специально ищет случая, чтобы меня поддеть, бросает вслед ехидные замечания! Поскорей бы все закончилось, уйти бы отсюда и оказаться дома – с бабулей и братом!

Вскоре гости наелись, и наступила передышка. Они веселились, фотографировались, приходили соседи и поздравляли с праздником.

Мы с Ритой вернулись на кухню и сели за стол. Наконец-то можно поесть самим.

Стрелки показывали 23.55.

У нас тоже собралась неплохая компания – мы с мамой и Ритой, домработница, управляющая и охранник. На холодильнике стоял телевизор. Выступал президент.

Я вяло ковыряла вилкой в тарелке – была настолько оглушена происходящим, что даже пропал аппетит.

В телевизоре забили куранты.

Со стороны гостиной послышались радостные возгласы и звон бокалов:

– С Но-вым го-дом! С Но-вым го-дом! Ура-а!

Мы тоже стали веселиться и поздравлять друг друга.

Через пару минут голоса в гостиной начали затихать.

Я увидела в окно, что гости высыпали во двор и принялись запускать в небо фейерверки и взрывать хлопушки. Мир наполнился звуками, а в небе стало так светло, словно наступили белые ночи, хотя в нашем регионе их нет.

Потом праздник начал постепенно затухать. Гости насытились: одни просто сидели за столом и смотрели телевизор, другие гуляли на улице, а некоторые уже разъехались по домам.

На часах было два часа ночи.

Мы сидели за столом.

Я зевала. Веки упорно слипались, а я так же упорно старалась их раскрыть, появилась заторможенность, звуки по телевизору воспринимались как-то отдаленно. Хотелось опустить голову, вместо подушки подложить руку и заснуть прямо здесь. Вспоминая усталость, которая была три часа назад, стало понятно, что в сравнении с теперешним состоянием я была бодрой, активной и свежей. Вот только сейчас устала по-настоящему.

– Девочки, посуду надо поменять, – устало сказала мама. – Представляю, как вам «хочется» вставать, но надо…

Мы с Ритой с трудом выползли из-за стола, потерли красные глаза, чтобы хоть как-то взбодриться, и отправились в гостиную. К этому моменту мне уже было все равно, в чьем доме я нахожусь. Хотелось только одного – спать. К тому же я слегка расслабилась, потому что благодаря Рите поняла, что все-таки могу ходить в больницу на общих основаниях.

В гостиной приглушили свет, горели только ночники и гирлянды на елке и стенах, а в музыкальном центре тихо играла музыка. Комната периодически освещалась вспышками фотоаппаратов. Стас стоял возле елки и держал фотоаппарат, внимательно просматривая какие-то снимки.

Я собрала на поднос гору грязных тарелок и направилась в коридор, чтобы отнести эти и принести свежие. Но подходя к коридору, я вдруг услышала, что в музыкальном центре заиграла моя любимая песня.

Я притормозила.

Послушаю, а потом пойду.

И расположилась в сторонке возле стены, где никому не мешала, прислонилась спиной к стене, прикрыла глаза, чтобы насладиться музыкой.

Как хорошо… Музыка… Приятный приглушенный свет… Ощущала, как гудят уставшие ноги. Любимые ноты ласкали слух, я полностью погрузилась в медленную, обволакивающую мелодию. Какая красивая… И как хорошо просто постоять с закрытыми глазами… Как было бы здорово оказаться в своем любимом уютном домике, лечь на диван, вытянуть ноги, расслабиться… Укрыться теплым пледом, закрыть глаза, насладиться тишиной…

В теле стало легко и спокойно… Отдалились все звуки… Мне было так хорошо…

И вдруг раздался звон разбитой посуды. Я подскочила на месте и стала дико озираться по сторонам.

И неожиданно увидела у себя под ногами гору осколков.

«Я заснула!»

На меня смотрели все. В том числе и Стас.

Сердце страшно колотилось. Как это могло случиться! Я на секунду закрыла глаза и отключилась! Выронила поднос из расслабившихся рук!

– Простите… – пробормотала я и, присев, стала подбирать осколки.

– Стас, помоги девушке, – сказал отец.

– Она разбила, пусть она и собирает! – отказался парень.

Я замерла с осколками в руках.

– Стас! – с нажимом повторил Роман Сергеевич.

– Это обслуга должна за нами убирать, а не я за обслугой! – заявил он и возмущенно ушел в другую комнату. За ним потрусил лучший дружок Витя.

– Веник принесу… – растерянно проговорила я и отправилась на кухню.

Мне было так больно!.. Я чувствовала такую беззащитность, такое одиночество, так хотелось, чтобы кто-нибудь защитил меня от Стаса! Если бы папа был жив, то обязательно заступился бы и поставил парня на место!

Но его нет…

Взяв веник, я вернулась.

Стас все еще не вышел.

Не хочет со мной пересекаться. Вот и прекрасно! У меня тоже нет особого желания!

«Это обслуга должна за нами убирать, а не я за обслугой!»

Хотелось плакать. Но я терпела.

Ради мамы. Ради нас. Ради ботинок.

Глава 3

Ловушка

К утру мы оказались дома. Едва голова коснулась подушки, я тут же отключилась.

Проснулась в два часа дня. Голова раскалывалась после бессонной ночи. Но еще больше стала раскалываться тогда, когда я вспомнила, где эту ночь провела.

Я приготовила чаю и с чашкой подошла к окну. На улице снова падал снег, и снова нужно было его чистить. Допив чай, отправилась на улицу. Мамы не было – оказывается, немного поспав, она поехала в кафе, потому что с остальными работниками и Русланом нужно было обсудить план предстоящих банкетов, согласовать график работы в связи с тем, что повар, которому сделали операцию, какое-то время будет лежать в больнице. Работа не прекращалась ни на секунду.

Я надела неизменную малиновую куртку с фиолетовыми галошами, взяла лопату и стала убирать снег. Приятный морозец бодрил и щипал щеки. Постепенно я пришла в себя, и в мыслях наступила ясность.

«С Полянским нужно что-то делать, – сбрасывая очередную порцию снега на обочину, где летом растет красивая зеленая травка и цветы, решительно подумала я. – Он испортил мою деятельность в больнице, а теперь при каждом удобном случае старается меня зацепить и показать свое превосходство! То демонстративно сказал про помидоры, то презрительно назвал меня обслугой!»

Вот только что делать – я совершенно не представляла.

В состоянии некоей растерянности и недоумения вернулась домой, устроилась за компьютером и вошла в социальную сеть, проверить, не написал ли мне кто-нибудь.

«Нужно с ним поговорить! – вдруг осенило меня. – Надо обсудить все наши недопонимания! Звонить не хочу, боюсь растеряться, да и вообще он может трубку не взять. Лучше напишу сообщение. Надеюсь, что после этого он прекратит так себя вести. Когда закончатся каникулы, придется встретиться в школе. Но как мы встретимся, если у нас такие трения? Он что, будет каждый день как-то меня колоть? Нет! Надо что-то делать! Надо срочно до конца каникул наладить отношения!»

Может, если напишу, Стас смягчится и успокоится? Вот, например, его родители добрые, они вчера даже не стали брать с нас денег за разбитую посуду, сказали, что такое со всяким могло случиться. Может, Полянский, как сын своих родителей, тоже пойдет мне навстречу?

С этими мыслями я открыла список друзей и начала искать парня. Кстати, хоть он и был в списке друзей, мы никогда не переписывались. В социальных сетях понятие «друг» сильно размытое, у него не такое значение, какое оно несет на самом деле. Друг – это верный и надежный человек, который идет с тобой по жизни рука об руку. А в списке друзей часто находятся люди, с которым даже ни разу и не обменялся сообщениями.

В Интернете все добавляют друг друга в друзья, вот и мы со Стасом однажды так сделали. Кстати, помню, именно я прислала заявку. Просто увидела у кого-то в друзьях и добавила, ведь тогда мы еще не враждовали и были обычными одноклассниками.

Я зашла к нему, чтобы написать сообщение, и увидела главную фотографию. Он поместил тематический новогодний снимок – стоит на фоне елки, а на голове красная с белым помпоном шапка. Я нажала на кнопку «Отправить сообщение» и неожиданно с правой стороны, в разделе, где отображаются новые загруженные фотографии пользователя, увидела… себя!

Стас выложил снимки с Нового года!

Дрожащими руками я нажала кнопку «мыши» и вошла в альбом.

Он назывался «И снова Новый год».

Полянский разместил много сегодняшних фоток, и была заметна в них одна особенность – практически на каждой можно было увидеть меня! Но главное заключалось в том, что я была запечатлена исключительно в те моменты, когда обслуживала гостей – вот с подносом на руках расставляю салаты, вот убираю со стола смятые салфетки, а вот собираю грязные тарелки.

На празднике постоянно блестели вспышки фотоаппаратов. А еще помню Стаса – он стоял возле елки и внимательно просматривал снимки. Но я не придала этому значения, потому что даже и подумать не могла, что он специально весь вечер меня снимал, чтобы потом выставить фотографии в Интернете и посмеяться!

По большому счету в них не было ничего постыдного, ведь я действительно работала в его доме, а в любой, приличной с точки зрения моральных норм, работе нет ничего плохого. Больше всего поражали не сами фотографии, а комментарии Стаса и наших одноклассников.

Они спрашивали:

«А что, Катя была у вас на НГ?»

Он отвечал: «Да! Мы ее наняли нас обслуживать!»

«Она работает официанткой?»

«Да. Удивляюсь, как ее держат на работе – путает заказы, и тарелки у нее из рук валятся!»

Витя Петренко комментировал:

«Ага, я сам видел!»

В висках застучали молоточки.

Это уже ни в какие ворота не лезет!

Если смотреть объективно, Полянский сказал правду – ночью я была официанткой, забыла о помидорах и заснула с подносом. Но он выставил фотографии и написал комментарии не просто так, а с подтекстом! А подтекст тут один – еще раз меня ужалить!

Поражаюсь – за что? Ведь это же он начал в больнице вести себя как звезда и требовать гонорар за участие в добровольном мероприятии!

После увиденного желание ему писать резко пропало. В таком состоянии я обязательно все выскажу, и мы поссоримся еще больше! Поэтому сообщение лучше отложить. Мне снова нужно переключиться и освежиться, иначе обязательно случится новая волна скандала.

Я решительно закрыла страницу и крикнула:

– Максим! Гулять!

На улице провели несколько часов – вместе с братом и соседом Димкой лепили огромные шары для снеговиков, играли в снежки, катались на санках. Морозный воздух снова меня отрезвил. Но я по-прежнему находилась в тупом недоумении от нового поступка Полянского.

– Здесь неинтересно кататься на санках! – недовольно сказал Максим. – Кать, можно на горку?

– Можно, – погруженная в мысли, автоматически ответила я.

– Ура-а! Катя на горку разрешила! – в один голос закричали мальчишки и помчались с санками в ее сторону.

И тут до меня дошло, на какую именно горку они побежали!

Недалеко от нашего дома кто-то купил участок для строительства магазина. Летом экскаватор вырыл трехметровый котлован, высыпал рядом землю, и таким образом возле ямы выросла гора. Потом у хозяина закончились деньги, и стройку пришлось на время отложить. Закончилось лето, прошла осень, наступила зима, а возле котлована до сих пор возвышается огромная гора земли, которая покрылась снегом и стала привлекать всех местных детей, ведь очень здорово съезжать с нее на санках! Здорово-то здорово, но очень опасно, потому что санки могут свернуть в сторону и вместе с ребенком свалиться в яму.

– Стойте! Не ходите туда!

– Ну, Катя! – захныкал брат. – Ты же разрешила! Первое слово дороже второго!

– Старшая сестра лучше знает, какое слово дороже! Вернитесь! Я запрещаю туда ходить! И вы это прекрасно знаете!

Мальчишки понуро вернулись.

– Вот почему старшие всегда командуют? – расстроился Максим.

– Я не командую. Я забочусь. Или вы в яму хотите упасть?

– Мы не упадем! Мы аккуратно будем кататься! – попытал он счастья.

– Так, я же сказала – нельзя! Ну почему ты меня не слушаешь?

– Вечно ты ничего не разрешаешь! Вот у других нормальные сестры, а у меня… – красноречиво замолчал он.

– Я думала, ты серьезный мальчик, мой брат, моя опора, а ты споришь, – расстроенно вздохнула я.

Максим хотел что-то ответить, но почувствовал, что сказал лишнего, и виновато пробубнил:

– Прости, Кать… Ты самая лучшая.

Я примирительно улыбнулась. Он тоже.

– Дети! Ужинать! – послышался бабушкин голос.

«Уже?!» – удивилась я и поняла, что наступил вечер. На небе стали загораться первые звезды.

Ну, надо же, вот и день прошел!

После новогодней ночи всегда так – просыпаешься в непривычное время, и весь день получается каким-то скомканным и рваным.

Мы попрощались с Димкой и вошли во двор. Максим встал возле порога. Он был с ног до головы облеплен снегом, поэтому я взяла веник и принялась его обметать. Брат смеялся. Этот процесс всегда его забавлял, но если не обмести, то весь этот снег окажется в доме, в тепле, начнет таять и превратится в лужи.

Зазвонил телефон. По мелодии я поняла, что это Рита, – на всех друзей и близких и у меня стоит разная музыка.

Одной рукой я держала трубку, а другой орудовала веником.

– Привет! – жизнерадостно прокричала она. – Как дела? Чем занимаешься?

– Брата подметаю, – честно ответила я.

– Оригинально, – оценила подруга. – Слушай, какие у тебя планы на вечер?

– Да никаких. А что?

– В кафе не хочешь посидеть? У меня для тебя одно заманчивое предложение. Мой знакомый работает в «Изумруде», говорит, какие-то люди заказали столик, оплатили еду, но только что позвонили и сказали, что не приедут, дела какие-то срочные возникли. Говорит, что мы можем бесплатно посидеть. Придешь?

– Даже не знаю, вроде никуда не собиралась… – растерялась я.

– Ну а что, у тебя какие-то дела?

– Да нет, просто уже вечер…

– Только пять часов! Приходи! – настойчиво просила Рита. – Это очень важно!

– Что важно? Ты какая-то странная, – заметила я и веником указала Максиму заходить в дом.

– Я? Да нет, просто мы сто лет нормально не общались. То на праздниках с подносами бегаем, то по телефону. А нужно живое общение!

– Но мы сегодня всю ночь с тобой сидели. И очень даже живо!

Честно говоря, я так устала, что хотела просто посидеть дома. Но подруга стояла на своем:

– Ну, Кать! Ты же все равно ничем не занята! Первое января, каникулы! Самое время для встречи с друзьями! И вообще, когда еще мы бесплатно посидим в «Изумруде»?!

Надо сказать, что это было престижное кафе с высокими ценами и красивым интерьером. Там собиралась не все желающие, а только те, кто мог себе позволить потратить много денег. Я никогда бы даже и не подумала посетить «Изумруд», если бы не Рита.

– Ладно, иду одеваться, – сдалась я.

– Приезжай ровно в девятнадцать ноль-ноль! Только я тебя очень прошу – именно в девятнадцать ноль-ноль! Не опаздывай! Раньше – можно, а позже – нельзя!

– Рита, да что ты там придумала? – забеспокоилась я. – И не говори, что все нормально! Ты какая-то не такая!

– Я не такая? Я обычная! Просто столик арендован ровно на девятнадцать ноль-ноль, – сказала она и с волнением уточнила: – Точно придешь?

– Да! – еще больше насторожилась я.

– Тогда жду! Ровно в девятнадцать ноль-ноль! Ой, чуть не забыла, постарайся одеться красиво. Представь, что ты королева, – попросила она и отключилась.

Я стояла в растерянности – в одной руке с телефоном, а в другой с веником.

Что бы Рита ни говорила, она какая-то не такая. Подозрительная. Что она задумала? И зачем мне нужно одеться как королеве?!

«Она сказала про какого-то своего знакомого! Хочет нас познакомить? Точно! Поэтому и просит красиво одеться. Но я не хочу ни с кем знакомиться. Хотя, с другой стороны, это всего лишь мое предположение… Может, она такая странная просто из-за бессонной ночи…» – решила я и вошла в дом.

Неожиданно увидела бабушку, которая надевала пальто, а на тумбочке стоял пакет с блюдом, на котором лежала какая-то еда.

– Ба, а ты куда?

– Вы ужинайте, там после праздника много всего осталось, а я к Татьяне Андреевне, – застегивая пальто, предупредила бабушка. Она прямо расцвела в ожидании встречи.

Татьяна Андреевна была ее подругой и жила от нас через два дома.

– Посидим немного, поболтаем, а ты за Максимом присмотри.

Стало понятно, что встреча с Ритой не состоится. Если бабушка уходит в гости, то это часа на четыре.

Надо же, как интересно получается – нас обеих ждут подруги! Но будет правильно, если я уступлю.

– Желаю вам хорошо посидеть, – сказала я, поцеловала ее в щеку, подала пакет, и она, улыбаясь и жизнерадостно стуча палочкой, ушла.

Сейчас 17.00. До встречи с Ритой два часа. Понятное дело, что к ней я уже не успею. Поэтому набрала номер и сказала:

– Рит, извини, все-таки не смогу прийти. Бабушка к подруге ушла, мама еще на работе, а Максима одного не оставишь.

– Совсем? – оторопела она.

– Нет, извини. Не получается.

– А бабушка долго будет? Может, успеешь?

– Вряд ли. Их посиделки длятся обычно несколько часов…

– Ладно, что ж поделать… – потрясенно отозвалась подруга. – Как жалко… Ну пока тогда…

Мы попрощались, я направилась на кухню и приятно удивилась.

Брат расставил тарелки (правда, пустые), положил ложки и сидел за столом в ожидании меня.

– Какой ты молодец! – похвалила я.

– Я мужчина и твой помощник, – выпятив грудь колесом, сказал он и обезоруживающе улыбнулся: – Но салаты не достал, они в холодильнике высоко, боялся уронить.

– Правильно, не надо, – кивнула я и открыла холодильник.

Мы поужинали.

Затем я постирала Максиму рубашку, повесила ее сушиться, взяла книгу – роман о любви – и села в кресло. Брат изучал букварь.

На часах было 18.00.

Про несостоявшуюся встречу уже и не думала.

Я постепенно вчиталась в книгу, в которой описывались бурные переживания героев. Было тихо. Каждый занимался своим делом. И вдруг послышался звук открывающейся двери.

– Кто там? – откладывая книгу, озадачилась я.

Максим выскочил вперед и воскликнул:

– Бабушка!

«Бабушка? – изумилась я. – Что-то забыла?»

– Кать, я уже дома, – снимая пальто, сказала она. – К Тане родственники приехали, ну я и пошла, чтобы им не мешать.

– Так ты что, уже все? – удивилась я.

– Ну да.

Я бросила взгляд на часы. 18.20. Сердце застучало.

Теоретически еще можно успеть в кафе!

«Но я же уже отказала Рите… И маршрутка будет медленно идти, дороги снегом завалены, к девятнадцати ноль-ноль не успею…»

Я стояла посреди комнаты, не зная, что делать. Может, все-таки позвонить?..

Схватила телефон, набрала номер и крикнула:

– Бабушка уже пришла!

– Да ты что? – ахнула Рита. – Тогда срочно собирайся! Еще есть время!

– Бегу! – сказала я и помчалась одеваться.

Быстро заколола на затылке волосы, чуть подкрасила ресницы, чтобы выделить бирюзовые глаза, надела черное платье, элегантную бижутерию черного цвета и, захватив такую же сумочку-клатч, побежала в кафе.

На удивление, дороги были прочищены, маршрутка ехала быстро, и я вошла в «Изумруд» ровно в семь. За столиками неспешно беседовали посетители.

Я осмотрелась, ища подругу.

– Кать, я здесь! – крикнула она и помахала рукой, привлекая внимание.

Девушка сидела за дальним столиком в углу возле стойки-вешалки.

Я подошла, повесила куртку и собралась сесть – лицом к выходу, – но вдруг Рита меня остановила и потянула на другой стул, который стоял к выходу спинкой:

– Туда не надо. Сюда садись.

– Почему?

– Там сквозняк, – пояснила она и улыбнулась: – Как же я рада, что ты пришла! И выглядишь шикарно, молодец. Надо же, успела! С тобой не соскучишься!

– Да и с тобой тоже, – заметила я.

К нам подошел официант.

– Это и есть мой знакомый, – шепнула подруга.

– Привет, – улыбнулся парень.

– Привет, – поздоровалась я.

Значит, с ним и будет знакомить?

Но ничего странного не происходило.

– Сейчас все принесу, – сказал он и ушел на кухню.

Видимо, Рита заметила мое напряжение:

– Да расслабься, все хорошо. Ты такая дерганая.

– Не могу расслабиться. И все-таки ты что-то задумала. Признавайся, хочешь нас познакомить?

– Кого? – кажется, искренне удивилась она.

– Меня с ним.

– Да нет, я б тебя предупредила. Сама не люблю такие сюрпризы. Как дома? Как бабушка? – переключила она разговор на другую тему.

– Нормально. Только тяжело ей с палочкой. Не может за Максимом угнаться! Он такой шустрый. Сегодня чуть не залез на опасную горку.

Официант принес закуски, салаты, чай и удалился. Рита действительно не думала нас знакомить. Значит, ошиблась. Что-то я в последнее время стала какой-то тревожной. Наверное, подруга права, действительно нужно просто расслабиться. Что я и сделала. Между нами потекла спокойная беседа. Одна тема сменяла другую, чашка чая то наполнялась, то опустошалась, и постепенно я успокоилась.

– Сегодня ночью хорошо подработали, на каникулах ботинки Максиму купим. Хотим взять фирму «Сезон», очень хорошая одежда – и ноская и недорогая.

В какой-то момент над входной дверью звякнул колокольчик – кто-то пришел в кафе.

Рита напряглась.

– Что? Тебе не нравится «Сезон»? – насторожилась я.

– А? Что? Какой ты смотрела фильм? – пытаясь скрыть сильное волнение, фальшиво улыбнулась она.

– Фильм? Какой еще фильм? Я про ботинки говорила!

– Куда мне идти? Туда? – за спиной неожиданно послышался мужской голос.

– Вот к этому столику, – ответила ему какая-то девушка.

– А в каком номере выйдет фотосессия?

– В ближайшем.

Руки Риты задрожали крупной дрожью. Она жутко волновалась, и это уже невозможно было скрыть. Явно что-то происходило. Подруга пристально смотрела мне за спину.

– Да что такое, я не пойму?! – возмутилась я и резко обернулась.

Сзади меня был Стас.

В черных брюках, белой рубашке – ну прямо как официант! – и держал поднос с прозрачным чайником, наполненным цветочным чаем, в котором плавали оранжевые бутоны.

Я замерла, как статуя.

– Вам следует обслужить вот этот столик, – улыбнулась Полянскому сопровождавшая его девушка и указала на нас. – Постарайтесь сделать это как можно лучше, чтобы клиенты остались довольны.

– Что?! – изумился парень и от удивления на долю секунды потерял равновесие руки. – Ой! – воскликнул он. Этой доли хватило, чтобы чайник соскользнул с подноса и полетел на пол, разбившись с глухим стеклянным звуком.

Не успела я толком ничего понять, как подскочил какой-то парень, щелкнул фотоаппаратом и пулей выбежал на улицу.

– Готово! – крикнула девушка, которая подвела к нам Стаса, и помчалась вслед за парнем.

– Что за бред? – растерялся мой одноклассник. Под ногами в коричневой луже чая и осколках лежали мокрые оранжевые бутоны. – Эй, ты куда?! – крикнул он девушке, но та уже испарилась.

Стас был в таком замешательстве, что стоял с открытым ртом.

– Да что ты сидишь? Пошли! – Рита схватила меня за руку и вытянула из-за стола. Сорвала с вешалки вещи и волоком вытащила меня на улицу.

На ходу надевая куртки, мы помчались по тротуару. Вернее, мчалась она, а я бежала за ней и не понимала, что происходит – зачем мы так резко убежали из кафе и что там делал Полянский?!

– Сюда, за угол! – в страхе оглядываясь, приказала Рита.

Мы свернули в какой-то переулок.

– Да стой ты! – я, наконец, очнулась и притормозила. – Что ты сделала? И что там делал ОН?!

– Нас обслуживал, – как ни в чем не бывало ответила подруга, пытаясь отдышаться. Изо рта шел густой пар.

– Так и знала! Я так и знала, что ты что-то придумала! Зачем только пришла! Лучше бы дома осталась! Так нет же, поехала на свою голову!

– Давай куда-нибудь зайдем, все расскажу. Вон книжный! Пошли!

В магазине было тихо и спокойно, стояли стеллажи с разноцветными корешками книг.

Мы отошли от входа и направились в глубь помещения, туда, где нас не будет видно с улицы, и остановились возле полки с романами о любви.

В голове была какая-то каша. Я понимала, что произошло что-то страшное, но не знала, что именно. Представьте мое состояние – сидела себе спокойно в кафе, пила чай, а потом появился Стас, выскочил какой-то фотограф, Рита вытянула меня на улицу, и теперь я почему-то прячусь в книжном магазине!

– Нет, ну а что он себе позволяет? – жарким шепотом сказала подруга. – Почему над тобой издевается? Кто он такой? Я была в таком шоке, когда ты рассказала, как он подставил тебя в больнице! А когда ты разбила тарелки и он тебя обозвал, я вообще чуть не упала! Какое имеет право так с тобой обращаться? Кстати, с чайником получилось случайно! Мы это не планировали! Ну, надо же! Ты разбила у него тарелки, а он разбил чайник!

– Рита, пожалуйста, по порядку.

– Короче, днем мне позвонил Лешка, ну, официант, и сказал, что на вечер есть свободный оплаченный столик, говорит, можешь посидеть. Я сначала не хотела идти, а потом залезла в Интернет, хотела почитать про этого Полянского и зашла на его страницу. И вдруг увидела фотки… А на них ты…

– Я тоже видела, – вздохнула я.

– А комментарии читала?

– Да…

– И мне так захотелось проучить твоего Стаса!

– Он не мой!

– Ну, неважно. В общем, посмотрела я фотки и поняла, что он помешан на самом себе. Так позирует, хуже девчонки! Аж противно! И вдруг у меня появилась идея! На его странице указан номер телефона и написано «Для корреспондентов и поклонников». Вот я и стала корреспондентом, – хитро улыбнулась Рита. – Позвонила и сказала, что работаю в одном журнале и мы проводим фотосессию золотой молодежи города, – усмехнулась подруга. – Сказала, что фотографируем звезд в образе представителей разных профессий. Одного якобы сфоткали в образе полицейского, другую – стюардессой, третьего – охранником… ну а ему достался официант.

– И что, он ничего не понял?! – изумилась я.

– Ничего! Совершенно! Сначала переживала, думала, сразу все поймет и откажется. Но он настолько обожает себя, что когда услышал слово «фотография», у него начисто отключились мозги! Даже не провел никаких параллелей! Радостно согласился одеться как официант и прийти в кафе. Сказал, что это будет очень прикольная фотосессия и что в таких еще не участвовал. Вот уж точно, таких у него еще не было, – саркастически ухмыльнулась Рита.

Я не знала, плакать мне или смеяться. Так вот почему подруга уговаривала меня прийти в кафе… Вот почему села именно возле вешалки! Чтобы быстро схватить вещи и убежать. Надо же, все просчитала. А ведь я, самого начала заподозрила, что она что-то задумала. Правда, ошиблась в расчете – банально решила, что хочет познакомить меня с парнем, а оказалось, задумала целую масштабную операцию!

– Ну и попросила помочь знакомых. Одна встретила его на входе и сказала, что нужно пройти к нашему столику, мол, именно там будет проходить фотосессия, а другой его сфоткал…

– Теперь понятно, почему ты попросила сесть спиной к выходу. Чтобы он раньше времени меня не увидел. Ну, и я его. Что ж теперь будет?.. – озадачилась я.

– А теперь будет самое интересное!

– В смысле? – насторожилась я.

– Наверное, ребята уже все сделали! – сказала Рита и достала из кармана телефон.

– Что сделали?! – не на шутку испугалась я. – Рита! Не надо ничего делать! Тебе прикольно, а мне с ним учиться!

– Поздно, – глядя на дисплей, трагическим голосом сообщила девушка. – Они уже выложили.

И дала мне телефон…

Я увидела страницу Полянского в социальной сети и чуть аппарат из рук не выронила. Ему на стену кто-то выложил фотографию из кафе! Да причем какую! Хоть на конкурс отправляй! Я сижу за столиком и смотрю на Стаса, а рядом стоит он, и с подноса летит чайник. Фотограф запечатлел момент, когда чайник висел в воздухе, а парень с выпученными глазами и перекошенным ртом кричал: «Ой!»

Снимок был просто ужасен.

Для Стаса.

А вот я каким-то непонятным образом получилась настолько красивой, будто была эффектной итальянской киноактрисой – в черном платье, с красивой осанкой, с заколотыми на голове волосами, загадочным взглядом…

Но он вышел так жутко, что просто не верилось, что это Стас. Тот самый, у которого на странице размещены только шикарные фотографии, тот, который знал все свои выгодные ракурсы и старался при каждом удобном случае придавать своему лицу соответствующее выражение. А тут… Стас с летящим чайником, вылезшими из орбит глазами и кривым ртом.

Получился очень естественный кадр в искусственно созданной ситуации.

Между нами был виден огромный контраст – я красавица, а он…

Я очень редко получаюсь на фотографиях хорошо, потому что, в отличие от Стаса, не фотогеничная. Но именно на этом снимке меня угораздило получиться лучше, чем на всех, сделанных за пятнадцать лет жизни!

Но самое плохое было не это. Самое плохое было то, что под этим постом было уже двенадцать отметок «Мне нравится» и пять отметок «Поделиться». Значит, его уже увидели как минимум двенадцать человек, и пять из них поместили на своей странице. Жуткая фотография мгновенно пошла гулять по Интернету!

– Рита!! – на весь магазин закричала я и сразу же понизила тон, чтобы не распугать покупателей. – Зачем?! Кто тебя просил?! Зачем ты это сделала?! Ты понимаешь, что теперь будет?!

– А что? – вскинулась она. – Нет, ну а что теперь будет?!

– Что теперь будет, я не знаю, но что-то будет точно!

– Вот когда будет, тогда и поговорим, а пока что не волнуйся, – успокоила она меня и виновато потупилась: – Я просто хотела, чтобы он знал, что ты не одна и что за тебя есть кому постоять…

Я растаяла, как снег, упавший с наших сапог на пол книжного магазина.

– Рит, я очень рада, что у меня такая подруга, но лучше бы ты со мной советовалась…

– Ладно, в следующий раз буду советоваться, – оптимистично пообещала она.

Тогда мы еще не знали, каким кошмаром обернется эта «фотосессия».

Но к вечеру узнали.

Глава 4 Морозко

После новогодней ночи я пребывала в потрясении, но событие в кафе ошарашило меня еще больше.

Стас очень оперативно убрал фотографию со своей стены, но это не спасло положения. За какие-то минуты она успела распространиться по Сети. Хоть на странице парня снимка уже не было, он остался на страницах тех, кто нажимал «поделиться». И люди продолжали делиться. И фотография все больше и больше заполоняла пространство Интернета.

Ближе к ночи мне позвонила одноклассница Оля и с ходу спросила:

– А что, Стас работает официантом? Он тебя обслуживал? Ну, кто бы мог подумать! Наш Полянский – официант!

«Что ответить?» – растерялась я и поняла, что самое правильное в этой ситуации сказать что-то нейтральное – такое, чтобы Оля ничего не поняла и не стала задавать новые вопросы. Если я скажу: «Это моя подруга решила проучить Стаса», то девчонка тут же всем растрезвонит, перескажет, и фраза дойдет до ушей Стаса. И не получится ничего хорошего. Он, конечно, и так уже понял, что в этом замешаны мои знакомые, но лучше ситуацию не усугублять и ничего с посторонними не обсуждать, потому что все слова будут переданы другим людям, и все кому не лень будут перемывать нам кости.

Поэтому решила ответить расплывчато, чтобы Оля ничего конкретного не поняла:

– Просто такая фотка.

– У Стаса такое лицо! Я два часа смеялась! – весело сказала одноклассница.

Мне не хотелось обсуждать неудачное выражение лица школьной звезды, поэтому сказала:

– Оль, извини, брата пора укладывать, – и отключила мобильник.

Я даже не соврала – действительно, Максиму пора спать. Уже одиннадцать вечера, а слышно, что он до сих пор не спит.

Я вошла в комнату и увидела трогательную картину: по полу с жужжащим звуком ездила машинка брата на радиоуправлении, а бабушка сидела в кресле перед работающим телевизором и мирно спала. Рядом стояла палочка.

Мамы еще не было – она готовила для очередного банкета.

– Пора спать, – сказала я, выключила телевизор, взяла у него из рук пульт от машинки и выключила ее. На его лице появилось возмущение. Это значит, что через секунду будет что-то вроде «У меня каникулы!». Но я, зная весь его репертуар и выучив методы борьбы, предупредительно шикнула: – Тихо! Бабушка спит! Если услышу хоть один писк, не расскажу сказку! Спать! Бегом!

Перспектива остаться на ночь без сказки подействовала (как всегда), Максим убрал машинку к игрушкам, умылся и лег в кровать.

Я выключила свет, легла к нему, рассказала очередную сказку, которую выдумывала на ходу, и, убедившись, что он заснул, на цыпочках отправилась к себе.

Прикрыла дверь, оставив щелку, чтобы слышать, если брат проснется, и села на кровать.

И вдруг зазвонил телефон.

Я вздрогнула.

Витя Петренко.

Вот тут-то и началась паника. Если звонит он, значит, дело приняло серьезный оборот, ведь Витя – лучший друг Стаса!

Я одним скачком прыгнула к двери, прикрыла ее, чтобы не разбудить домашних, после чего взяла трубку.

– Слышь, Фадеева, что это все значит? – даже не поздоровавшись, с претензией спросил одноклассник.

– Что именно? – я сделала вид, что не поняла.

– А ты как будто не понимаешь! Фотка в Интернете! Вся школа на ушах стоит!

Сердце оборвалось.

– Как на ушах?..

– Так! Видела, сколько под ней «лайков»? Над Стасом вся школа ржет! Ты опозорила его! Понимаешь, что ты сделала?!

Я молчала, не зная, что сказать. Но четко ощущала, что с каждой секундой надо мной сгущаются тучи.

– Себя-то красавицей выставила! А он… не знаю, как чудовище какое-то! Он теперь в стрессе из-за тебя! Даже успокоительное купил! И все мне рассказал! Это ты подружку подослала?

– Никого я не подсылала! – честно ответила я.

– Ты опозорила его на всю школу! И даже за ее пределами!

– Какой Полянский интересный! Как мои фотографии выкладывать – так можно, а как его выложили, так сразу успокоительное пьет!

– Какие твои?

– А то ты не видел! С Нового года у него дома! Ты там уже комментарии свои оставил!

– Ну а что такого в этих фотках? Просто фотки.

– На всех этих фотках я!

– Ну и что? Предлагаешь, чтобы он на всех фотках тебя вырезал? Зачем? Ты же правда была официанткой! А его вы подставили специально!

Тут Витя прав, возразить было нечего.

– Я не понимаю, что ты от меня хочешь? – спросила я. – Это что, я выкладывала? Это я его снимала? А ты что, адвокат? Нет? И вообще, в двенадцать звонить неприлично! – сказала я, отсоединилась и, чуть подумав, вообще выключила телефон.

Но так просто все не закончилось. На следующий день под фотографией было уже несколько сотен комментариев. Все писали, что я очень красивая, а над Стасом с летящим чайником смеялись. Вскоре кто-то назвал самого Стаса Чайником, и это прозвище моментально к нему прицепилось.

Если раньше Полянским все восхищались, теперь он стал клоуном!

Если раньше к нему в друзья добавлялись десятки почитателей, то теперь на его страницу заходили десятки незнакомцев и писали на стене: «Это настоящая страница Чайника или подставная?»

Никто не обращал внимания на его красивые фотографии с удачными ракурсами, всех интересовала только эта.

А через несколько дней я с изумлением увидела, что он вообще удалил страницу. Это был настолько мощный поступок, что я смотрела на надпись «Пользователь удалил свою анкету» и не могла в это поверить. Ведь там были сотни фотографий, записей, он вел ее несколько лет, а сейчас удалил… Видимо, настолько завалили вопросами, что Стас не выдержал такого внимания и решил уйти в тень. Хоть и любил заинтересованность собой, этот интерес был неприятным.

Мои каникулы тоже были испорчены. Каждый день приходилось думать и разговаривать только о фотографии. На меня сыпался шквал звонков и сообщений. Незнакомые писали в Интернете, а знакомые звонили лично и говорили, что видели в Интернете эту прикольную фотку.

Про те фотографии, на которых я была дома у Стаса, никто уже и не помнил. Дело в том, что, во-первых, он удалил анкету, а вместе с ней и эти снимки, а во-вторых – и это самое главное, – я была просто Катей. А вот Стас был звездой, и поэтому на его фотографию обратили внимание. Кому нужна какая-то там Фадеева со смятой салфеткой в руках, если появилась фотография знаменитого Полянского с таким лицом, какое никто никогда не видел? Поэтому разговоры были только про фотографию Чайника.

Единственный раз я отвлеклась, когда мы с мамой и братом сходили в магазин «Сезон» и купили ему ботинки.

Впрочем, был и второй раз.

Я, наконец, решилась сходить в больницу. Рита права – имею право посещать трех моих пациентов, даже если Ефремова изъявила желание, чтобы я не приходила. Есть общие часы, и я ими воспользуюсь. Получилось очень некрасиво – я помогала Пашке, Антонине Ивановне и Владимиру Олеговичу, мальчику даже пообещала, что принесу творог, и пропала. Они меня ждали, а я не пришла… Я старалась спасать их от одиночества, но, сама того не желая, нанесла им удар одиночества… Поэтому пусть проверяющая хоть волосы на голове рвет, мне все равно! Хочу ходить в больницу и буду!

Я собрала продукты, не забыв прихватить творожную массу, и в разрешенные для посещений часы отправилась в больницу.

Когда переступила порог, мне стало как-то неуютно. Казалось, что сейчас из-за угла выйдет Ефремова и снова меня прогонит… Если раньше я очень любила это место и чувствовала себя здесь как дома, то теперь мне было тревожно.

Я поднялась на второй этаж, где в коридоре лежал Пашка, и, подходя к его месту, увидела, что на кушетке лежит какая-то девочка лет двенадцати с перевязанной головой, а рядом сидит женщина с надменным видом.

Я растерянно остановилась.

– Простите, а где Паша? Тут, на этой кушетке, лежал мальчик с переломом правой руки…

– Выписали его, – ответила женщина, и ее брезгливо передернуло: – Я так не хотела, чтобы мою дочь положили на его место! Неблагополучный какой-то! Из семьи алкоголиков! Может, у него вши!

– Нет у него вшей, – ответила я и, чуть подумав, добавила: – И таких родителей, как вы, тоже. Если бы о нем так заботились, как вы о своей дочери, то люди не называли бы его неблагополучным.

Она озадаченно на меня посмотрела.

Я развернулась и направилась к лифтам, чтобы подняться к Антонине Ивановне на пятый этаж в отделение хирургии. Нажала на кнопку вызова.

И вдруг из лифта вышла Полина.

Она сделала шаг и неожиданно наткнулась на меня.

– Катя?.. – вздрогнула санитарка от неожиданности.

– Здравствуйте, – смущенно поздоровалась я. – К своим пришла. Имею право в общие часы для посещений.

У Полины изменилось выражение лица. Она была расстроена.

– Кать, ну зачем ты так… Думаешь, мне самой это приятно?

– Пашку выписали?

– Да. А завтра выписываем Антонину Ивановну и Владимира Олеговича.

– Как – завтра? – удивилась я.

– Курс лечения заканчивается, – пожала плечами Полина. – Можно сказать, что все твои пациенты выписаны.

И тут я поняла всю глубину сказанного. Выписали Пашку. Завтра – остальных. А больше у меня никого нет. Что же делать, когда выпишут Антонину Ивановну и Владимира Олеговича? О новых одиноких людях мне сообщала Полина. Но скажет ли она?

– А есть ли в больнице еще одинокие? – спросила я.

– Пока нет. Извини, Кать, мне пора на процедуры, – сказала санитарка и, стараясь не встречаться со мной взглядом, ушла.

Все понятно. Намекнула, что о поступлении новых людей не сообщит. А без нее я не узнаю.

Я понуро побрела к Антонине Ивановне и Владимиру Олеговичу, принесла им гостинцы, объяснила, почему не приходила, и, пожелав здоровья и благополучной выписки, вышла на улицу.

Мною овладело стойкое чувство, что прервалась последняя ниточка, которая связывала меня с этой больницей. Конечно, я обязательно пойду в другие и буду помогать другим людям, но очень грустно, что так все вышло.

Я с тоской посмотрела на здание, на машины «Скорой помощи», стоящие во дворе, и отправилась домой.

Я убирала, готовила, занималась с Максимом, а когда он днем лег спать и выдалась свободная минутка, вошла в Интернет. Открыла страницу и снова увидела несколько сообщений. «Это ты та девушка, которая фоткалась с Чайником?..», «Ты такая красивая! Давай познакомимся?» и так далее.

К концу каникул я так от всего устала, что просто перестала отвечать на сообщения и звонки.

Ответила только Рите, когда в последний день каникул она позвонила.

– Я даже и подумать не могла, что все так получится, – виновато и с удивлением говорила подруга. – Думала, мы просто поместим его фотку, как он твою, все увидят и забудут. Но все пошло не по плану…

– Поэтому нужно хорошо все взвешивать, прежде чем сделать, продумывать, какие могут быть последствия, – ответила я. – Ты хотела как лучше. А я не представляю, что завтра будет…

Когда на следующий день я собиралась в школу, меня трясло. Через час увижу Стаса. Что он скажет? Что сделает? Хотя, если хорошо разобраться, я ничего не совершила – не организовывала сцену в кафе, не отправляла фотографию в Интернет, но, тем не менее, всем казалось, что все провернула именно я: и снимок распространила, и специально подстроила, что я вышла красивой, а он страшным Чайником. Но это ведь не так! И красивой получилась случайно!

Сегодня я чувствовала себя особенно беззащитной, и захотелось надеть мамину коричневую кофточку из тонкой шерсти. Казалось, если пойду в ней, будет ощущение, что я дома, рядом с мамой, и благодаря этому нападки будут восприниматься не так остро. Кофточка как бронежилет, от которого веет уютом. Эту вещь маме подарил папа, и она бережно ее хранит. У нас есть семейная фотография, сделанная во время какого-то застолья – мама сидит на диване в этой кофточке, а папа ласково ее обнимает.

Как хорошо, что сегодня пятница. Поучусь всего один день, а потом будут два выходных. Надеюсь, что получится прийти в себя после встречи со Стасом.

Вместе с братом пойти в школу не получилось – ночью у него заболел живот, и он остался дома.

И не зря. Потому что сегодня случилось то, что помешало бы его забрать и вместе вернуться домой. Но не буду торопить события, обо всем по порядку.

Я пришла в школу и сразу поняла настроение класса. Меня встретили недоброжелательными взглядами, которые молчаливо говорили: «Явилась наконец-то, героиня!»

– Привет, – стараясь держать себя в руках, я направилась к парте.

– Стоять! – приказал Витя.

Это был именно приказ.

Тревожно забилось сердце.

От них буквально исходили волны гнева.

– Ты уже слышала? – жестким голосом спросила Яна Клочкова, наш школьный президент, и грозно дернула головой, убирая с лица кудрявую черную прядь. Сегодня она была одета в леопардовую блузку.

– Что? – насторожилась я и поплотнее укуталась в кофту.

– Решение Стаса.

– Какое? – я искренне не понимала, о чем идет речь.

– Он решил уйти из нашей школы! – прошипела Яна. – И все из-за тебя! Ты подвела весь класс! Всю школу подвела!

У меня задрожали колени. Происходило что-то страшное. Одноклассниками овладело состояние какой-то ненормальной истерики.

– Завтра Стас придет в школу, заберет документы и подаст их в другую школу! – гневно сверкая карими глазами, сообщила Яна. – Но он не должен уйти! Ни в коем случае! Ты должна его вернуть! Делай что хочешь, но верни! Я президент школы, и это мой приказ!

– Что?! Приказ?! Тебе не кажется, что ты выходишь за рамки полномочий?!

– Не кажется, – ответила Яна, чему я в принципе не удивилась – можно подумать, она могла ответить что-то другое. – Он придет за документами завтра, но мы даем тебе времени не сутки, а до конца уроков! Чтобы точно знали, что завтра все будет нормально! Поэтому быстро! Исправляй все, что ты натворила!

– Я натворила?! – возмутилась я. – Это он натворил, а не я!

– Запомни – если не вернешь, уйдешь следом, понятно?! – В этой блузке девушка была похожа на леопарда, который сейчас на меня набросится. – Я сделаю все, чтобы ты больше с нами не училась! ПП, ты тоже скажи, – обратилась она к Вите.

– Верни Стаса, – потребовал Петренко. – Ему так плохо, он даже успокоительное принимает!

– Бедный! Никак не успокоится! Вторую пачку пьет или старую заканчивает?

– Не умничай! Правильно Яна сказала – если не вернешь, можешь тоже переходить в другую школу!

Все так на меня наседали, что казалось, будто я уменьшилась в размерах.

К горлу подступил ком.

Они пристально, уничтожающе посмотрели на меня и расселись по местам.

Яна что-то вспомнила и снова поднялась. Но я тут была ни при чем.

– Забыла сказать! Сегодня пятница, а в понедельник сразу же после уроков в актовом зале состоится предвыборная агитация кандидатов в президенты школы! Будет три! Я в их числе! – подчеркнула она. – Надеюсь, что вы меня поддержите!

– Ну конечно, о чем речь! – ответил класс.

– Спасибо, – и с довольным видом села на место.

Все стали перешептываться про выборы, а мне было не до этого. Я думала о другом.

Главными зачинщиками конфликта стали Яна и Витя. Почему Витя, понятно: они – ПП, и этим все сказано. Стас его лучший друг. А вот почему на меня набросилась Яна – это вопрос.

Но, хорошенько подумав, я поняла, что через месяц, в феврале, состоятся выборы президента, Полянский является одним из лидеров школы, и он, наверное, будет голосовать за нее. Так как он лидер, то многие окружающие тоже станут голосовать за нее по его примеру. Но что будет, если Стас уйдет из школы? А вот что: Яна потеряет одну из припасенных фишек, и ее шансы стать президентом существенно снизятся.

Получается, что я, какая-то ничтожная букашка, могу помешать ее успешным выборам! Клочкова преследует свои цели, и, наверное, поэтому требует вернуть его!

Первый урок, русский язык, проходил тяжело. Весь класс на меня косился и взглядами напоминал, что я должна вернуть их любимчика.

От этих разъяренных взоров мне стало неуютно, жарко, поэтому я сняла мамину кофточку и повесила на спинку стула.

Я писала в тетради упражнение, но не понимала, что пишу, была в растерянности и не знала, что делать. Как возвращать Полянского? Что говорить?

Но я не хочу этого делать! То, что он решил уйти, – его личное дело! Почему я должна его возвращать?!

«Потому что они выгонят тебе вслед за ним», – ответила я самой себе.

Если еще несколько дней назад конфликт был нашим личным делом, то теперь он стал общественным. И ситуация сложилась не в мою пользу. Я обычная ученица, а Стас – звезда школы, достопримечательность. В каждом городе есть какая-то уникальная изюминка. Все знают, что в Астрахани самые вкусные арбузы, в Оренбурге прядут пуховые платки, в Пизе находится падающая башня, ну а в нашей школе ею был Стас. Стоило кому-то сказать: «Я учусь в одной школе с Полянским», этот человек тут же становился таким крутым, будто сам был Стасом.

И вот теперь выясняется, что он собирается учиться в другом месте!

Для школы это стало ударом. Поэтому заставляют его вернуть. Одноклассники сейчас в панике. Как же они будут без Стаса? На фоне кого будут казаться крутыми?

Вот только есть один маленький нюанс – я не собираюсь звонить ему и уговаривать вернуться.

Это поразительно – даже в такой ситуации он снова в центре внимания. Но если раньше привлекал интерес внешностью, то теперь тем, что собирается уйти! Полянский во всем мог найти способ сделать себе рекламу! И даже в такой гнусной ситуации, как эта.

Но еще больше меня привела в недоумение фраза Яны, что я должна исправить «все, что я натворила!».

Полянский оклеветал меня в больнице, выложил в Интернет фотографии, где я убираю за ним грязные тарелки, и я еще должна исправить все, что натворила! Нет уж! Пусть сам все исправляет! Именно Стас все это начал. Разрушил то, что мне было дорого, но почему-то именно он выглядит обиженным и даже пьет успокоительное! Причем так, что у всех только и разговоров, что про таблетки! На каждом шагу умудряется делать так, что про него говорят!

Во мне возникло сильное противоречие. С одной стороны, я понимала, что класс объявил бойкот, а с другой – четко осознавала, что не хочу никого возвращать. Класс мечтал его вернуть, а я мечтала об обратном. Наши желания совершенно не совпадали.

Я почувствовала бессилие. Такое впечатление, что перед Новым годом, в больнице, попала в плен, в трясину какого-то бреда, которая все больше и больше меня затягивает.

Прозвенел звонок. Ко мне тут же подошел Витя и потребовал:

– Звони Стасу! Звони, а мы будем слушать. Вдруг скажешь что-то не то, снова чем-то обидишь.

Вокруг собралось кольцо одноклассников – слушать, что я буду говорить.

Это уже напоминало какое-то шоу с множеством зрителей.

– Вам он нужен – вы и звоните, – твердо сказала я и демонстративно уткнулась в учебник.

– Ну, смотри, как бы хуже не стало, – многозначительно усмехнулась Яна, и они разошлись.

Мне хотелось плакать.

Голова раскалывалась на части – но не физически, а от мыслей, от навалившихся проблем.

Как жалко, что Рита учится в другой школе! Если бы она училась в этой, я сходила бы в другой кабинет, привела бы подругу, и она бы нашла, что ответить. Вдвоем было бы не так страшно. Но сейчас меня поддерживает только кофта.

Я постаралась переключить внимание на уроки, но получалось плохо – класс был будто наэлектризован, и все на меня смотрели.

Я сняла кофточку со стула, надела ее, но в скором времени снова сняла. Мне было жарко. Жарко от этих испепеляющих взглядов.

До конца учебного дня я старалась проводить перемены в кабинете, потому что здесь находились учителя, а при них одноклассники сдерживались.

Последним уроком была физкультура.

– У тебя осталось сорок минут, – предупредили меня.

Я промолчала.

Они вышли в спортзал.

Мне давали срок до конца учебного дня. День заканчивался, но звонить я по-прежнему не собиралась.

Через десять минут после начала урока в раздевалку вошла Яна со своей свитой. Она была настолько влюблена в леопардовую расцветку, что даже спортивный костюм был таким. Не представляю, где она его взяла.

Поправляя олимпийку, девушка как бы между прочим спросила:

– Фадеева, а где твоя кофта?

Я резко посмотрела на себя – маминой кофточки, в которой я пришла в школу, не было.

– Ой, в кабинете забыла, – вскочила с лавочки и сделала шаг к выходу.

– Нет, не забыла, – усмехнулась она.

– То есть?

– Пойди в зал и увидишь.

Смеясь, девчонки вышли.

У меня дрогнуло сердце – что-то сделали с маминой кофтой.

Лучше бы я не поддавалась на их провокации и осталась в раздевалке, но мне было сложно сидеть здесь и знать, что с ней что-то происходит. Я вышла в зал, хотя прекрасно понимала, что ничего хорошего меня там не ждет.

Одноклассники толпились у баскетбольного щита и громко смеялись.

Я подошла…

И остолбенела.

На баскетбольное кольцо была одета любимая мамина кофта. Ее прикрепили проводом от скакалки, который небрежно пронзал петли, некоторые порвались, и во все стороны торчали нитки. Она была похожа на чучело, одиноко стоящее в поле.

– Моя очередь! – объявил Витя и, взяв у Андрея баскетбольный мяч, метко забросил в кольцо. Мяч залетел в кофту и выпал снизу.

Класс загоготал.

У меня потемнело в глазах.

– Отдайте мне кофту! Отдайте!!

Я подскочила к баскетбольному щиту, чтобы снять ее, но в этот момент кто-то бросил мяч, он залетел в кольцо и упал прямо мне на голову.

Класс снова взорвался смехом.

Я растерянно стояла под кольцом и потирала макушку.

– Кольцо не загораживай, – небрежно сказал Витя и снова прицелился.

– Отдайте! – потребовала я.

– Бери, если надо, – ухмыльнулась Яна.

Я подпрыгнула изо всех сил и ухватилась за край, но как только стала тянуть, послышался громкий треск – кофта порвалась, потому что была привязана к кольцу.

Теперь болтались лохмотья.

Все согнулись пополам от смеха.

Но еще смешнее им стало, когда кофта вместе с проводом соскользнула с кольца и упала на пол.

Я смотрела на подарок отца. На кофту, которую мама бережно хранила в своем шкафу. И вот сейчас она, пыльная и разодранная, валялась у всех под ногами и напоминала половую тряпку.

Я печально ее подобрала и вытянула провод из растерзанных петель.

– У меня идея, – неожиданно осенило Витю, и он резко вырвал кофту у меня из рук. – Давайте поиграем в грязную кофту, – предложил он и бросил ее в Юру. – Грязная кофта! Убегай!

– Фу! Грязная кофта! – отпрянул парень, поймал кофту и кинул в другого: – Грязная кофта!

– А-а-а! Кофта!

Все бросились врассыпную, чтобы она ни к кому не прикоснулась.

– Грязная кофта! – закричал очередной игрок и бросил ее в следующего.

– Осторожно!

Все швыряли друг в друга и очень веселились.

У меня выступили слезы.

Я пошла к выходу. Не хочу видеть, как издеваются над маминой любимой вещью.

Внезапно меня по спине шлепнуло что-то мягкое.

– Забирай свою вонючую тряпку! Носи на здоровье! – расхохоталась Яна.

И я не выдержала. Схватила кофту, смяла ее в комок и изо всех сил швырнула в нее.

– Сама носи! Президент!

Последнее слово прокричала с усмешкой.

– Что ты делаешь?! – возмутилась Клочкова и брезгливо отбросила ее от себя, как будто это действительно была какая-то грязная тряпка.

– Что я делаю?! А ты что делаешь?! Что вы делаете?! – закричала я с таким надрывом, что запершило в горле. – Хватит издеваться! Президент! Какой ты президент?! Они защищать должны, а не издеваться! Тебе в банду надо, а не в президенты!

– Что?! Что ты сказала?! – возмутилась Яна.

И вдруг в ее глазах что-то изменилось. Появилось что-то по-настоящему жуткое.

Я даже испугалась.

– А давайте ее свяжем, – с какой-то кровожадностью сказала она, схватила с пола кофту и грозно на меня двинулась. – А давайте свяжем и заставим позвонить Стасу!

– Давай, – согласился Петренко.

И на меня пошла толпа.

Двадцать восемь человек.

У меня волосы на голове зашевелились.

– Хватайте ее! Хватайте!

Клочкова наматывала на кулаки кофту и шла прямо на меня, а за ее спиной – обозленная толпа.

Куда бежать? Раздевалка в другом конце зала, но туда не попасть, потому что как раз на пути стоит весь класс.

И тут я вспомнила, что прямо за моей спиной, в небольшом тамбуре, находится дверь на улицу. В теплое время года мы выходим через нее на школьный двор заниматься на открытой спортивной площадке.

И я рванула.

– Убегает! Ловите ее! Ловите!

Я схватилась за ручку и стала ее дергать, но дверь не открылась.

Я похолодела.

Меня осенило – нужно просто потянуть на себя щеколду.

Дрожащими руками я сделала это, толкнула плечом тяжелую железную дверь, выскочила на улицу и захлопнула ее.

Я вертела головой, лихорадочно соображая, куда лучше бежать, и наугад рванула через школьный двор в сторону жилых домов.

– Стой! – за мной помчались Яна с Витей. Они уже открыли дверь. Остальные, к счастью, остались в спортзале.

– Стоять, я сказала! Я тебя свяжу, и ты будешь меня слушаться! – кричала Клочкова, размахивая над головой кофтой, как ковбой крутит лассо. – Ты ответишь за все! Ответишь! Ты от меня не спрячешься! Я президент!!

Это был какой-то кошмар.

Я чувствовала себя кроликом, которого преследует стая охотничьих псов.

Да и сердце стучало, как у кролика, – барабанной дробью.

За спиной слышался скрип снега, который хрустел под ногами одноклассников.

Вот-вот меня поймают! Плеча уже касается чья-то рука!

Но я оторвалась!

Сработал инстинкт самосохранения и придал сил. Я со всех ног пронеслась через двор, промчалась мимо какого-то парня, который наблюдал за нами с раскрытым ртом, перебежала дорогу и нырнула во дворы старых двух– и трехэтажных домов.

Скрип за спиной затих, но расслабляться нельзя.

Я стала петлять между домами, стараясь сбить их с толку (хорошо, что снег был истоптанный и невозможно понять, где мои следы, а где чужие), влетела во двор какой-то старой двухэтажки с облупленной крашеной деревянной дверью и остановилась. Прислушалась. Сердце буквально выпрыгивало из груди.

– Она не могла далеко убежать, – послышался за углом голос Яны.

Я огляделась по сторонам и увидела, что дверь в дом слегка приоткрыта.

Проскользнула в подъезд, аккуратно, чтобы не создавать лишнего шума, прикрыла дверь, взлетела по ступенькам, остановилась на лестничном пролете между этажами и притаилась.

Секунда. Две. Три.

Никто не заходит.

Сердце постепенно успокоилось.

«Как холодно!» – поежилась я, и вдруг меня как током ударило – да я же раздетая! При температуре минус десять бежала по улице в одной блузке и юбке. А на ногах – обычные туфли, которые ношу как сменку!

Да и ребята раздетые. Их настолько захватила погоня, что они не обратили внимания, что на улице мороз.

Снег на обуви таял. Колготки промокли. Ноги были холодными.

Хоть я и в подъезде, дверь закрыта неплотно, поэтому внутри не намного теплее, чем на улице.

Выходить нельзя. Вдруг они во дворе? Поэтому я продолжала стоять здесь и мерзнуть.

С каждой минутой становилось холоднее.

Я дрожала. При дыхании шел пар.

Я ощущала себя Настенькой из сказки «Морозко».

«Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, красная?..»

Интересно, ушли?

Здесь, в пролете между этажами, размещалось пыльное окно в старой деревянной раме, с которой свисали лохмотья паутины. Я аккуратно наклонилась и, стараясь быть незаметной, выглянула на улицу. И вздрогнула. Возле дома, прямо под окном, я увидела макушки Вити с Яной.

Отпрянула от окна и прислушалась.

– Куда она делась? – досадливо спрашивала Клочкова.

– Может, спряталась в каком-то доме?

– В каком?

– Откуда я знаю? Знал бы, сразу бы туда пошел.

«Сейчас зайдут!» – Я испуганно вжала голову в плечи.

Было тихо. Слышалось только биение сердца.

– Ладно, пошли в школу! Мне еще не хватало заболеть перед выборами. Все равно она от нас никуда не денется! Придет как миленькая, – уверенно сказала девушка, и ребята ушли.

Я облегченно вздохнула и прислонилась спиной к кирпичной стене.

И именно в этот момент, когда стояла в холодном подъезде незнакомого дома, я в полной мере осознала тяжесть положения, в котором нахожусь. В тот день, когда мы встретились со Стасом в больнице, моя жизнь раскололась надвое. Раньше все было хорошо, жизнь текла спокойно и размеренно – дом, больница, школа. А теперь я пребываю в каком-то жутком непрекращающемся кошмаре. Мне нельзя приходить в больницу, Стас посмеялся надо мной у себя дома, выставил в Интернете фотографии, я пряталась в книжном магазине, словно преступница, класс начал меня затравливать и захотел связать. И в итоге я стою в чужом доме на ледяной лестничной площадке возле грязного окна с мотками паутины, дрожу от холода и страха и даже не представляю, что будет дальше!

Горло перехватил спазм. Из глаз покатились слезы.

Я зарыдала.

И внезапно зазвонил телефон.

Я подскочила на месте.

«Это они! – решила я, слушая, как в кармане звонит телефон. – Они хотят вычислить меня по звонку! Сейчас услышат и зайдут!»

Трясущимися руками я вытащила из кармана трубку.

И оторопела.

Меня вызывал Стас.

Он?! А ему что надо?!

Я недоуменно смотрела на трубку.

На дисплее прыгала надпись «Входящий вызов Стас».

«Ну и пусть вызывает», – подумала я и подавила вызов.

Но он зазвонил снова. И я снова подавила звонок. И снова. И снова.

А потом звонки прекратились.

Я расслабилась.

Но тут пришло сообщение.

«Пожалуйста, возьми трубку!»

«Пожалуйста?! – вытаращилась я на дисплей. – Что он от меня хочет? А-а… я поняла! Его Витя с Яной попросили помочь меня найти!»

И ничего не ответила.

Но он стал просто заваливать звонками и сообщениями.

Если от слова «пожалуйста» у меня глаза на лоб полезли, то от следующего сообщения еще и отвисла челюсть:

«Катюша, пожалуйста, возьми трубку! Нам очень нужно поговорить! У меня срочное дело!»

«Катюша»?!

Да что происходит?! Почему он назвал меня Катюшей?!

«Что-то задумал, – четко осознала я. – Хочет что-то сделать. Но что?»

Этого я не знала и поэтому терялась в догадках.

Он не прекращал звонить и писать.

В конце концов я устала от этой атаки и подумала – ну а что случится, если я возьму трубку? Да ничего! Зато хоть узнаю, что ему надо.

И когда Полянский в очередной раз позвонил, я взяла трубку.

– Катя! – облегченно вздохнул он. – Как я рад, что ты ответила!

– Что тебе надо? – без церемоний спросила я и, не дав ему сказать, стала возмущаться: – Я не понимаю, как тебе не стыдно?! Как тебе не стыдно делать из себя обиженного, когда ты знаешь, с чего все началось?! Выставляешь себя перед окружающими белым и пушистым, но я-то знаю правду! Тебя обидело то, что я сказала, что обойдемся без тебя! И теперь мстишь, а параллельно вызываешь к себе жалость! Бедный Стасик! Успокоительное он пьет! Да это мне уже пора пить из-за тебя успокоительное! – с чувством прокричала я и, вдохнув полной грудью, выдала новую порцию эмоций: – Из школы собрался уходить? Давай, иди! А я за тобой! Не хочу больше здесь учиться! Людоеды какие-то, а не люди!

Я просто пылала от возмущения, но пыл был внутренним, а снаружи было холодно. Из-за него я уже вся продрогла! Из-за него одноклассники поиздевались над маминой кофтой!

Только приготовилась к тому, что Полянский начнет препираться, но вместо этого услышала лишь вздох и спокойный голос:

– Кать, нам надо встретиться.

Я растерялась.

Он был таким спокойным, словно эта пламенная речь была обращена не к нему, а к кому-то другому. Такое чувство, будто весь этот монолог прошел мимо. А если говорить точнее, казалось, он думал о чем-то другом.

«Может, повторить?» – промелькнула мысль.

– Тебе еще не звонили? – поинтересовался он.

– А кто мне должен был звонить? – еще больше запутывалась я.

– Значит, не звонили. Кать, ты можешь прямо сейчас приехать на улицу Каштановую?

Мне показалось, что он издевается. А как еще можно объяснить то, что Стас спокойно, даже как-то по-дружески называет меня Катей и просит куда-то приехать?

– Ты издеваешься? – так и спросила я.

– Я понимаю, что ты шокирована моим звонком, но тут такое произошло!

– Какое? – насторожилась я.

Прозвучит удивительно, но почему-то я поверила его словам. Если Полянский позвонил сейчас, в то время, когда между нами такие, мягко говоря, непростые отношения, значит, действительно произошло что-то экстренное.

– Пожалуйста, помоги мне! – искренне просил он. – От тебя зависит моя будущая карьера! Я не могу рассказать все по телефону, потому что ты мне не поверишь и бросишь трубку, но я говорю правду. Я очень прошу, пожалуйста, приезжай! Это нужно рассказывать лично! Я жду тебя на Каштановой, пятнадцать. Приедешь?

У него был такой искренний, обычный голос, без всяких насмешек и надменности, что я даже растерялась. Словно подменили. Давно не слышала, чтобы Стас так разговаривал. Обычно у него гордый и высокомерный тон, в каждом слове чувствуется сарказм, а сейчас разговаривает так, будто обычный парень, а не Стас Полянский, которого все носят на троне и обмахивают царскими опахалами.

Сама не понимаю, что произошло, но в сердце что-то дрогнуло, и я заволновалась. Заволновалась о нем. Может, что-то случилось и ему сейчас плохо?

– У тебя все нормально? – тревожно спросила я.

– Нормально! Даже более чем! И все благодаря тебе! – его просто распирало. – Я не шучу и не прикалываюсь, я серьезно! Приедешь? Ты где? Дома или еще в школе? Хочешь, я вызову тебе такси?

«Не надо», – хотела ответить я, но вспомнила, что стою в одной блузке. В школу возвращаться нельзя. Урок физкультуры был последним. Он уже закончился, и, должно быть, все разошлись. Но что, если Витя с Яной, которым я насолила больше всего – у одного отняла друга, а второй причиняю вред с выборами, – остались и поджидают меня возле гардероба? Они знают, что я раздета, и понимают, что могу прийти за одеждой. Тем более, стоя под окном, Клочкова говорила, что я никуда не денусь и «как миленькая» приду. Поэтому лучше сегодня туда не возвращаться. Но если я в таком виде в январе пройдусь по улице и сяду в автобус, мало того, что, скажем так, слегка удивлю окружающих, так еще и заболею.

Поэтому согласилась:

– Вызови, – и продиктовала адрес.

– Большое спасибо! – обрадовался Стас и тепло попрощался: – Ну, Катюш, до встречи!

– До встречи… – недоуменно пробормотала я и положила телефон в карман.

Я смотрела в пыльное окно и не знала, что ждет меня впереди, но почему-то верила Полянскому.

Как хорошо, что Максим не пошел сегодня в школу, иначе мне пришлось бы туда возвращаться.

К подъезду подъехала желтая машина.

Я спустилась вниз.

Глава 5

Смена ролей

Через двадцать минут автомобиль остановился.

– Приехали, – сказал водитель.

Я сидела сзади. Неожиданно распахнулась дверь, и я увидела Стаса.

– Привет! – радостно поздоровался он.

Из машины не выходила – на улице холодно. А вот ему явно было тепло – вероятно, очень согревали теплые ботинки, красивые черные джинсы модного покроя и такая же модная куртка с капюшоном, отороченным шикарным мехом. Одежда очень ему шла, а серые глаза выглядели особенно яркими и насыщенными на фоне белого снега, который начал срываться с неба.

– Зачем ты меня позвал?

– Может, выйдешь? – растерялся Полянский.

– Куда выйду? На мороз? Ты видишь, в чем я одета?

– Вижу. А почему?

– А ты как будто не знаешь. Можно подумать, тебе еще не донесли! Что ты хочешь? Говори быстрее, мне холодно.

Он растерянно смотрел то на меня, то на водителя.

– Катя, нам надо поговорить спокойно, а не так!

– А как?

– В кафе! – сказал он и кивнул назад. Только сейчас я обратила внимание, что за спиной находится кафе «Каштан». – Пошли, нас ждут!

– Кто? – удивилась я.

– Рада Виноградова! – Стас нервно посмотрел на часы. – Кать, ну идем! Неудобно заставлять ее ждать! Пошли! Она все объяснит! С ней еще какой-то мужчина, но я не знаю, кто он.

К нам повернулся водитель:

– Молодые люди, вы можете, наконец, решить, где будете разговаривать? Если здесь, то включаю счетчик, если нет, я поеду. Зачем мне стоять и слушать вашу перепалку?

Я не знала, что делать. Если уеду домой, то не узнаю, для чего нужна была Стасу. Но если выйду, то неизвестно, куда и зачем он приведет. Зовет не куда-нибудь, а в кафе! Все это очень напоминает нашу прошлую встречу. Возможно, тоже что-то задумал? Может, хочет как-то меня проучить? Но с другой стороны, я могу ошибаться. Что, если ничего не задумал? Может, действительно случилось что-то неожиданное, что требует моего присутствия?

– Ладно, – решилась я и вышла из машины.

Полянский расплатился, и такси уехало. Стас – сама галантность! – открыл передо мной дверь, я переступила порог и сразу же насторожилась, как будто шагнула не в кафе, а на минное поле. Если он все-таки что-то задумал, то всякое могло произойти. Нужно быть начеку, чтобы вовремя среагировать и не попасться в ловушку.

– Нам сюда, – одноклассник провел за столик, где сидела молодая девушка примерно нашего возраста и мужчина лет тридцати. Они внимательно на меня посмотрели, как будто изучали внешность.

Стало неуютно.

На столе перед девушкой лежал диктофон и какой-то журнал.

– Катя пришла, – улыбнулся Стас и, продолжив проявлять галантность, учтиво отодвинул передо мной стул.

Я осторожно села, все больше и больше недоумевая и ожидая, что сейчас что-то случится.

– Приятно познакомиться, – улыбнулась незнакомка. – Меня зовут Рада Виноградова, я работаю журналистом в журнале «Большая перемена», который распространяется по всему городу и области.

– Я знаю этот журнал… – непонимающе проговорила я. – Его все наши сверстники читают…

Рада просияла.

– Тимур Сагиров, – представился мужчина, но должность не назвал.

Он был одет с исключительным вкусом.

– Насколько я понимаю, другие журналисты вам еще не звонили? – поинтересовалась она.

– Нет… – растерялась я и взглянула на диктофон. Видимо, записывает нашу беседу. Странно! Зачем?

– Отлично, значит, я первая освещу материал! – обрадовалась Рада. Тимур не произносил ни слова. Он просто на нас смотрел.

– Какой?! – опешила я.

– Я ничего не рассказывал, боялся, что не поверит, – сказал Стас.

Возникло ощущение, что я играю в какой-то сцене, все участники которой знают содержание, а я попала случайно и ничего не понимаю.

«Кстати! – озарило меня. – А может, это и есть его ловушка?!»

После этого открытия я стала смотреть на Стаса, Раду и Тимура очень настороженно, ожидая, что сейчас они что-нибудь сделают и подставят меня.

– Я пишу обо всем, что интересует молодежь, а в последние дни она начала интересоваться вашей фотографией! Все только о ней и говорят! Она собрала несколько тысяч «лайков», сотни комментариев и стала просто хитом! Посетительница кафе и изумленный официант!

– И?.. – подозрительно прищурилась я.

– Мне стало интересно, кто изображен на фотографии, я начала собирать информацию, и узнала, что ты, – журналистка посмотрела на Стаса, – бодибилдер со множеством наград, а никакой не официант. Но почему тогда так одет? Для чего был сделан снимок? Вы специально создали такой контраст между своим видом – ты вышла красавицей, а ты… – замялась она, подбирая слова, – не так, как на всех фотографиях, или это вышло случайно? В общем, у меня скопилось множество вопросов, и я решила подготовить специальный репортаж. Расскажите, как была сделана эта фотография? Кем вы друг другу приходитесь? Друзья? И самый главный вопрос – как вы осмелились выложить ее в Интернет, ведь Стас красавец, но тут у него не самое удачное выражение лица? Мне интересно все! – заключила она и пододвинула диктофон к нам поближе.

Теперь понятно, почему Полянский так резко изменился и уговорил меня приехать. Он настолько любил внимание, что не мог упустить возможности лишний раз покрасоваться. Да не где-нибудь, а на страницах самого популярного молодежного журнала области!

Эту фотографию он ненавидел и даже хотел перейти из-за нее в другую школу, но неожиданно оказалось, что снимок, который изначально доставил много неприятностей, может сделать его еще более популярным! Ситуация обернулась самым неожиданным образом. Если раньше все смеялись и называли Чайником, то теперь будут восхищаться как героем популярного снимка: «Какой же Стас все-таки крутой! Как повезло – такая удачная фотка!»

Вот только во всем этом была одна нестыковка – если Полянский горел желанием дать интервью, то я ничего не хотела.

Для журналистки и интернет-пользователей это всего лишь шутка, а для меня, можно сказать, трагедия! За этой фотографией стоят мои слезы, и предыстория далеко не шуточная! И вообще, она тоже не принесла ничего хорошего! Из-за нее испортились новогодние каникулы, Стас собрался уходить из школы, одноклассники объявили мне бойкот, выгнали на мороз, и я продрогла в холодном подъезде!

А теперь просят: расскажи-ка об этом снимке! Он такой прикольный!

«Да не хочу я ничего рассказывать! – возмущенно подумала я и вспомнила о своей догадке: – А может, все это правда придумано Стасом и интервью на самом деле розыгрыш? Не удивлюсь, если Рада и Тимур его друзья и сейчас сидят и шутят! Ну точно! Все сходится! Он делает то же самое, что сделала Рита! Подруга представилась журналисткой и предложила принять участие в фотосессии в кафе, и сейчас Полянский копирует сценарий – позвал меня в кафе, попросил подругу представиться журналисткой, и хотят меня разыграть, как будто берут интервью. А потом используют против меня! Теперь все ясно! Я их раскусила! Если ему кажется, что я не поняла его задумку, он сильно ошибается! Мог бы придумать что-нибудь пооригинальней, а не повторять за Ритой!»

Я вскочила из-за стола и устремилась к выходу.

– Катя! – воскликнул Стас и помчался за мной. – Ты куда?

– Домой! Кафе, журналисты, интервью… Решил за нами повторить? За каникулы мог бы придумать что-нибудь пооригинальней! А эта шутка уже несвежая!

– Да не шучу я! Это правда! – эмоционально сказал он. – Я поэтому и не стал ничего рассказывать по телефону, так и знал, что ты мне не поверишь и просто бросишь трубку! Но это правда!

– Ага, конечно, – усмехнулась я.

К нам подошла Рада.

– Катя, что случилось? Я сказала что-то не то?

– Она не верит, что вы настоящий журналист, – однокассник беспомощно развел руками.

– Почему? – удивилась она и, запустив руку в сумку, выудила паспорт, раскрыла на нужной странице и показала мне.

«Виноградова Рада Антоновна. 12.05.1998 года рождения».

Пол: «Жен.», место рождения и фотография.

«Ровесница, – подумала я. – Мне тоже пятнадцать».

– Вот, еще, – девушка взяла со столика журнал «Большая перемена», пролистала и показала статью с подписью «Интервью вела Рада Виноградова».

Я растерялась. Неужели правда? Неужели не подставные лица?

– Ну что, теперь веришь? – спросил Стас.

Я вернулась за столик.

– Все началось с того, что Катина подруга решила надо мной подшутить, – поудобнее устраиваясь на стуле, сказал Стас. – Она сделала вид, что работает журналисткой, позвонила мне и сказала, что их журнал проводит фотосессию золотой молодежи нашего города в образах людей разных профессий.

«Золотой молодежи нашего города», – мысленно фыркнула я.

– Вообще-то все началось далеко не с этого! Ты рассказываешь то, что тебе выгодно!

Парень напрягся.

– А можно поподробней? – навострила уши Рада. – У меня складывается впечатление, что вы в какой-то ссоре. Это так?

Я открыла рот, чтобы обстоятельно, с подробностями и бурной жестикуляцией рассказать обо всем, начиная с момента, когда мы встретились в больнице, но неожиданно меня что-то остановило.

Я никогда не давала интервью, но в этот момент вдруг поняла, что разговор с журналисткой – это не просто разговор с подружкой, а именно интервью. Все, что я скажу, будет напечатано, и это прочтет вся область. Зачем совершенно незнакомым людям рассказывать о том, как Стас подставил меня перед Ефремовой, как обозвал у себя дома, когда на Новый год я заснула и выронила поднос, и что час назад президент школы хотела связать меня маминой кофтой и вместе с лучшим другом Полянского преследовала дворами?

Зачем? Бабушка часто меня учит: «Думай, прежде чем что-то сказать. Думай, что из этого получится. Слово не воробей, вылетит – не поймаешь».

А ведь правда – что получится, если я расскажу об этом всем? По-моему, ничего хорошего. Сначала конфликт был личным, потом перешел в масштаб школы, но если дам интервью журналу, ссора разрастется на всю область! А там и до страны недалеко!

Понятное дело, журналистке хочется написать что-нибудь горяченькое, поэтому она так и навострила уши, но страдать из-за этого «горяченького» будет не она, а я. Если даже сейчас меня преследует весь класс, то что станет после того, как интервью выйдет из печати? Меня будет преследовать весь город?

Я так от всего этого устала! Очень хочется, чтобы все наладилось. А вместо этого меня пытаются втянуть в прилюдную ссору!

Но нет! Не дождутся!

Поэтому если Стасу хочется давать интервью, пусть. А я буду сидеть и молчать. Мне не нужны ни скандалы, ни популярность. Я хочу быть врачом, а не звездой. К тому же это статья о плохом событии. Одно дело, когда пишут о чем-то хорошем, а другое, когда о некрасивом – о таком, чем и является наша история.

– Катя, так что между вами случилось? – напомнила о себе Рада. – Вы не дружите?

– Мы лучшие друзья, – улыбнулась я. У него глаза округлились. – Только пусть он сам обо всем рассказывает. Он красноречивый, а я не очень. Лучше чай попью, – сказала я и взяла чайник.

– Хорошо! Я сам расскажу! – обрадовался Стас, ведь ему это было на руку, и рассказал историю так, что я просто диву давалась. – У меня нет ни одной плохой фотографии, – понимая, что ему предоставили полную свободу, с наслаждением сказал он. – Все знакомые давно выучили и мои мышцы, и мое лицо, я долго искал способ, как бы мне больше себя проявить, и вот однажды Катина подруга придумала, как можно показать меня с самой неожиданной стороны, чтобы открыть людям мои новые грани…

Я чуть чаем не поперхнулась.

Это ж надо так все вывернуть!

– Но она оказалась такой фантазеркой! И вместо того чтобы просто меня сфотографировать, придумала целую операцию, – настолько эмоционально и вдохновенно щебетал Стас, что мне даже показалось, что он сам во все это верит. – Она позвонила, представилась журналисткой и попросила приехать в кафе в одежде официанта – якобы они проводят фотосессию знаменитостей города. Ну и я, ничего не подозревая, собрался и поехал…

Я не переставала изумляться его изворотливости и самолюбию. Полянский выставил все так, словно фотография была сделана для того, чтобы «раскрыть его новые грани»! Он совершенно забыл о том, как в ужасе от фотографии удалил из Интернета свою анкету и грозился уйти из школы, и теперь вместо этого, в предвкушении повышения популярности, хвалит эту фотографию!

– А как зовут подругу? – спросила Рада, с упоением слушая парня.

Он запнулся.

– Э-э-э… – и в панике посмотрел на меня.

– Рита, – подсказала я.

Собственно, это слово было единственным, которое я произнесла во время интервью.

– Да! Рита! – облегченно вздохнул он и продолжил яркое повествование.

Когда я допила вторую чашку чая, интервью подошло к концу.

– Постараюсь, чтобы интервью вышло завтра же. Мы как раз сдаем в печать свежий номер, но если прямо сегодня все обработаю и отправлю главному редактору, можно успеть! – с горящими глазами воскликнула девушка и жалобно попросила: – Кать, может, скажешь что-нибудь?..

– Я могу идти?

– Да… – расстроенно вздохнула она и достала из сумки фотоаппарат. – Можно сниму вас вместе?

– Не надо! – испугалась я.

– Но, Катя! Молодежи будет интересно увидеть вашу новую фотографию, – настаивала журналистка.

Это стало мне надоедать. Для окружающих все происходящее просто прикол, а для меня это – жизнь. Они не знают, какие серьезные вещи за всем этим стоят. Из-за Стаса меня выживают из школы, а они предлагают с ним сфотографироваться!

– Рада, простите, но я не хочу, – твердо сказала я.

– А я хочу! Очень люблю сниматься, – сказал Полянский и с удовольствием улыбнулся в камеру, видимо, представляя, что совсем скоро все будут смотреть на снимок и думать: «Какой красавец!»

Я отошла в сторону, чтобы не попасть в кадр.

Рада щелкнула Стаса.

– Если основная часть интервью закончилась, я бы хотел перейти к своему вопросу, – ожил Тимур.

– Да, конечно, – кивнула девушка и пояснила нам: – Кроме этого интервью, есть еще одна новость. Но об этом вам расскажет Тимур Артурович.

– Скажите, вы знаете одежду фирмы «Сезон»? – спросил мужчина.

– Да я только ее и ношу, – сказал Стас и выразительно посмотрел на свои джинсы и свитер.

– Я заметил, – улыбнулся Тимур. – Просто было интересно, знаешь ли ты, что это за фирма, или носишь и не обратил внимания на марку. Катя, а тебе это о чем-нибудь говорит?

– Да, конечно. Хорошая. Мы недавно купили брату ботинки от «Сезона». А что? – удивилась я.

– Компания «Сезон» находится в нашем городе, и я ее рекламный директор.

Мы со Стасом непонимающе переглянулись.

– Скоро в продажу поступит одежда из весенней коллекции, но рекламу еще не запустили. Понимаете, мы долгое время ищем свежие лица, которые смогли бы представлять новую коллекцию, но подходящих кандидатов не нашли… Вроде бы и ребята приходят хорошие, но как-то они не смотрятся друг с другом… Но когда произошел этот бум с фотографией, я понял, что мне нужны именно вы! Естественно, я изучил другие фотографии Стаса, а не только «официантскую». И сейчас тоже за вами наблюдал. Вы отлично смотритесь вместе. Мускулистый парень и хрупкая девушка. У Стаса серые глаза, у тебя бирюзовые. Да и вообще внешне вы чем-то похожи. По-моему, идеальная пара! К тому же вы сейчас популярны в городе, и это будет привлекать покупателей.

– Вы хотите, чтобы мы представляли весеннюю коллекцию вашей фирмы? – недоуменно спросила я.

– Отпад! – восхитился Стас и вскочил со стула, не сумев усидеть на месте. – Конечно! Конечно! Мы согласны! Спасибо! Мы так рады! Это так круто! – он приплясывал от эмоций.

– Отлично, я рад, – улыбнулся мужчина. – А что скажет Катя?

– Да что скажет! Она согласна!

– А почему ты отвечаешь за меня?! – оторопела я.

– Да и так все ясно, что тут говорить! Со мной хотят фотографироваться все!

Внезапное предложение о рекламе настолько вскружило ему голову, что ласковый тон, которым он уговаривал меня сюда приехать, мгновенно испарился.

– Вот все пусть и снимаются! – возмутилась я.

– А думаешь, не снимутся? – ухмыльнулся Полянский. – Вот сейчас выйду на улицу, предложу первой попавшейся, и любая тут же пойдет!

– Ну вот и иди! А я не буду!

Я была в шоке от его слов.

– Тимур, так когда мне приходить на съемки? – деловито поинтересовался Стас.

– Не тебе, а вам, – уточнил тот.

– Она не хочет, я без нее.

Мой одноклассник просто фонтанировал радостью и уверенностью, что все будет именно так, как он сказал. Но я внезапно заметила, что Тимур эту радость не разделяет, его выражение лица стало каменным.

– Послушай, ты, кажется, меня не понял, – спокойно произнес рекламный директор, но это было какое-то странное, словно напряженное спокойствие. – Вы мне нужны не по отдельности, а оба. На фотографиях я хочу видеть вас вместе. Мне нужны именно ваши лица. В коллекции присутствует и мужская и женская линия, поэтому обязательно будут совместные сцены. Короче говоря, если ты придешь один, то, увы, мне это не подходит.

Стас побледнел.

Собеседник встал из-за стола.

– Прошу прощения, к сожалению, мне пора. Всего доброго. Если надумаете, позвоните, – положил на стол визитку и вышел из кафе.

Мы молчали. Рада смотрела на нас, словно сидела перед телевизором и следила за действием захватывающего сериала.

– Мне тоже пора, – сказала я и направилась к выходу.

– Катя! Катя, постой! – воскликнул Полянский. Он был в страшной растерянности. Его мечта стать знаменитым уходила вместе со мной. Таким поворотом парень был потрясен, ведь до этой секунды был четко уверен, что «Сезон» обязательно его возьмет, но оказалось, что один он не нужен. – Я очень тебя прошу, давай снимемся!

– Ни за что! – отрезала я.

Может, и согласилась бы, но после хамских слов у меня пропало всяческое желание.

– Катя! Ну за что ты так со мной?! – с надрывом прокричал Стас.

– Что-о?! За что я так с тобой? Ты вообще себя слышишь?! Ты нахамил, когда сказал, что меня и спрашивать ни о чем не надо! Разве дело только в этом?! У тебя хамство в каждом слове и в каждом действии! Взять хотя бы то, что ты настроил против меня весь класс. И после всего этого ты спрашиваешь, за что я так с тобой?! И после этого ты просишь с тобой фотографироваться? Полянский! Да я знать тебя не хочу, не то что фотографироваться!

– Ну повздорили мы немного, ну и что? Что нам теперь, до пенсии злиться? Так ты из-за школы такая взвинченная? Если переживаешь из-за класса, я сейчас им позвоню и скажу, что мы уже дружим, – и схватил телефон.

– Как мило! Мы уже дружим! Как все просто: хочу – даю команды, хочу – отменяю.

– Да не даю я никаких команд! – Стас был в жутком отчаянии. – Ну Катя! Ты же знаешь – фотографии для меня все! Да я, может, моделью стану! А сейчас мне такой шанс выпал: сняться в рекламе одежды! Ну когда еще такое предложат? Если ты не согласишься, меня не возьмут! Когда я сюда шел, даже не знал, что здесь будет этот рекламный директор. Я думал, мы просто дадим интервью, а жизнь внезапно подарила такой шанс. И не могу его упустить! Не могу!! – он буквально рвал светлые ухоженные волосы у себя на голове.

– Ну и не упускай, – я пожала плечами. – Сам же сказал, что с тобой любая побежит сниматься. Так вот найди себе какую-нибудь почитательницу, которая внешне на меня похожа, и снимайся с ней хоть круглый год! И в весенней, и в осенней коллекции, и даже в зимней! А мне это не нужно, – сказала я и взялась за ручку двери.

– Но где я ее возьму? Второй такой нет! Ты одна такая! – с болью крикнул он.

Все посетители обернулись.

Я открыла дверь и вышла на улицу.

К остановке подъехала маршрутка. Я запрыгнула и, отъезжая, посмотрела в сторону кафе. Полянский по-прежнему стоял у стеклянной двери и провожал меня расстроенным взглядом.

Глава 6

Яма

Я сидела у батареи – грелась и следила через окно за братом и Димкой. С ними гулять не пошла, потому что сильно промерзла. Батарея была горячей, но я все равно не могла согреться. Настолько окоченела в подъезде, что сейчас из меня будто выходил холод, скопившийся в теле.

Когда после кафе я пришла домой, то набрала горячую ванну, полежала в ней, пытаясь согреться, приняла для профилактики таблетку аспирина, чтобы не разболеться, а потом расположилась у батареи.

В школе остались куртка и рюкзак. Никто даже не позвонил и не сказал, что отдаст вещи. Но это не самое страшное, их можно забрать, а вот кофта… бедная, что сейчас с ней? Наверное, Яна с Витей выбросили ее где-нибудь на улице, и теперь она там одиноко лежит – вся разорванная и оскорбленная… Кофта, которую папа подарил маме… Я надела ее с мыслями, что буду в школе чувствовать себя под такой же защитой, как дома, но получилось еще хуже… Если бы я ее не надела, то одноклассникам не взбрело бы в голову натянуть ее на баскетбольное кольцо, и не было бы дальнейших событий…

Но произошло то, что произошло, и теперь нужно думать, что делать дальше.

Просто в голове не укладываются все происходящие события, такое чувство, будто в последние дни я живу в каком-то бреду. А теперь еще и предложили сняться в фотосессии новой коллекции одежды. Но этого я делать не хочу, и, кроме того, мне до сих пор кажется, что это розыгрыш.

Стоп! А ведь можно проверить!

Я оставила наблюдательный пункт у окна, села за компьютер, открыла поисковый сайт и ввела: «Фирма одежды «Сезон». Сайт выдал множество ссылок, и первой значился сайт компании. Я открыла его и увидела на главной странице фотографии моделей, одетых в одежду «Сезона». Слева размещалось в столбик меню. «Новости», «История компании», «Награды», «Точки продаж продукции», «Форум», «Контакты», «Вакансии», «Компания в лицах»… Вот этот раздел мне и нужен. Я вошла: на странице были фотографии и краткая биография того или иного руководителя компании. Я сразу же увидела главное. В списке руководителей присутствовал снимок Тимура Артуровича Сагирова и пояснение «Директор по рекламе».

Значит, все правда…

Но это открытие моего решения не меняло. Фотографироваться не буду. Зачем? Я же не фотомодель, да и не люблю привлекать к себе лишнее внимание. К тому же партнером по съемкам должен быть Полянский, который наговорил грубостей.

Из глубины дома послышался дверной звонок.

«Бабушка откроет, наверное, дети с улицы пришли», – подумала я.

Но вдруг услышала характерный стук бабушкиной палочки, приближающийся к моей комнате. Открылась дверь, и появилась ее голова:

– Кать, там к тебе!

– Кто?

– Одноклассник.

– Какой? – удивилась я.

– Не знаю, парень какой-то. Выходи, человек ждет.

Странно, кто это может быть? Витя? Точно, это он! Яна же предупредила, что дает мне время до конца уроков, чтобы я вернула Стаса! Но, как известно, с последнего урока я исчезла. И вот по ее поручению Петренко пришел узнать, звонила ли я любимчику класса!

Надеюсь, где-нибудь за углом меня не поджидает Клочкова с кофтой?

Я вышла в прихожую.

И обомлела.

Передо мной стоял Стас.

У меня дома находился Стас Полянский!

Его появлению я удивилась так же сильно, как удивился он, когда в новогоднюю ночь увидел меня у себя.

И не успела ничего произнести, как из комнаты вышла бабушка и, укоризненно глядя на меня, сказала:

– Чаю приготовь! Мальчик с холода пришел!

Стас растерянно молчал. Я тоже.

Кажется, бабушка поняла, что смутила нас.

– Там сериал начинается… – пробормотала она и ушла в комнату.

Мы остались вдвоем.

– Зачем пришел?

– Кать, давай поговорим… – жалобно начал он.

– Я уже сказала, что не хочу нигде с тобой сниматься. Не нужно было приходить ко мне домой, чтобы еще раз это услышать.

Стас переминался с ноги на ногу. Сейчас он вел себя не так самоуверенно, как у себя, где был хозяином. Сейчас парень оказался на чужой территории, и это его смущало.

– Ну Катя… Ну очень тебя прошу… Ты не хочешь выступать в качестве модели, но я об этом мечтаю! Это очень для меня важно! Точно так же, как тебе ходить в эту больницу!

Я вздрогнула.

– Надо же, вспомнил! Благодаря тебе я там с тридцатого числа не была!

– Почему? – удивился он.

– Думаешь после твоего вранья, что я беру с одиноких людей деньги, мне дадут грамоту и выпишут премию?

– Так тебя что, выгнали?

– Ну не выгнали, а, скажем так, проверяющая изъявила желание, чтобы я туда не приходила.

– Это та, что на командиршу похожа?

– Да.

– Но я же несерьезно, – захлопал ресницами Стас. – Просто ты меня подколола, ну я и ответил.

– Я не подкалывала! А сказала то, что есть на самом деле. Попросила помочь на благотворительном мероприятии, а ты спросил, заплатят ли тебе гонорар и покажут ли тебя по телевизору. Вот и сказала, что у тебя на уме только деньги и слава и что мы обойдемся без тебя! А что не так? Оплату ты попросил? Попросил. Рекламу попросил? Попросил. Разве у тебя не были на уме деньги и желание еще больше прославиться?

– Были… – растерялся парень.

– Получается, я сказала правду, а ты меня оболгал! Ну еще бы, как это так – кто-то посмел сказать Стасу Полянскому, что обойдутся без него, – усмехнулась я и устало вздохнула: – Ты испортил все, что только мог… Больницу, школу… Можешь наконец оставить меня в покое? Интервью в журнале получил? Получил. Теперь все снова будут тобой восхищаться, снова поймут, какая же ты у нас звезда, но больше я не хочу нигде с тобой участвовать.

– Ну Катя… Ну давай пойдем…

– Я все сказала!

– Ты мстишь мне за то, что тебя выгнали из больницы? Я испортил то, что важно тебе, а теперь портишь то, что важно мне?

Я крепко задумалась. А правда – почему я не хочу сниматься? Разве хочу ему отомстить?

Хорошенько изучив свои чувства, поняла, что ни о какой мести даже не думаю. Месть – это очень плохо: это вражда, это зло, а я не хочу ничего такого.

Честно говоря, вопрос загнал меня в тупик. Хоть ситуация сложилась именно так, как заметил Стас – он испортил то, что важно мне, а теперь от меня зависит то, что важно ему, – я отказываюсь от съемок не из мести. Дело в другом.

Меня поражает то, что он совершенно открыто и не стесняясь делает все ради выгоды. Готов на все, лишь бы ему было хорошо. Чтобы заманить меня на интервью, а теперь и в рекламу, он готов даже называть меня Катюшей, открывать передо мной двери кафе и пододвигать стулья.

Но ласковые слова – это одно, а поступки – совершенно другое. Он узнал, что меня «попросили» из больницы, сделал расстроенное лицо… и все. У него даже не возникло мысли как-то исправить поступки. Он узнал о моей ситуации и тут же про это забыл, продолжая уговаривать прийти на фотосессию.

Вот это мне и было противно. Если раньше я не хотела сниматься из-за его хамства: «Да что она скажет! Она согласна! Со мной хотят фотографироваться все!», теперь добавилось еще и то, что он даже не думает что-то исправить. Только желание добиться фотосессии.

Пока я размышляла, Стас продолжал вопросительно на меня смотреть.

– Мстишь?

– Нет, зачем… – наконец отозвалась я. – Просто… как тебе объяснить… Как-то все это не так…

– А что мне сделать, чтобы было так? Что мне сделать, чтобы все было правильно?

– Спроси у своей совести. Она подскажет.

Полянский задумчиво молчал.

– Понятно… Значит, не хочешь сниматься… – его плечи опустились. Он медленно развернулся, открыл дверь и вышел за порог. В дом ворвался ледяной поток воздуха.

Парень побрел к калитке.

«Снова он про съемки… – печально подумала я. – Он полностью сконцентрирован на себе. А нужно смотреть немного шире – и замечать кого-то, кроме себя и своих желаний…»

Я смотрела в его широкую спину с поникшими накачанными плечами, и вдруг мне стало так его жаль! Может, все-таки помочь? Потерпеть и сфотографироваться? Да, он еще не понял, что нужно исправлять свои ошибки, но, может, когда увидит, что я пойду ему навстречу и помогу, в его душе что-то дрогнет?..

Только что я подумала, что нужно смотреть не только на себя, но и на других. Так вот, может именно мне первой реализовать эту мысль? Может, мне посмотреть на одноклассника и пойти ему навстречу? Может, когда он увидит мой шаг, это заставит его задуматься и понять, что я прониклась его желаниями и проблемами, и тогда, осознав, тоже начнет обращать внимание не только на себя?..

– Стас, подожди! – воскликнула я, но внезапно с грохотом хлопнула калитка, во двор забежал Димка и истошно закричал:

– Катя! Максим упал!

У меня в глазах потемнело.

При слове «упал» мгновенно вспыхнуло воспоминание: жаркое лето, мы с мамой режем окрошку, звонит папин сотрудник, мама его слушает и потрясенно говорит: «Папа упал».

И вот снова – Максим упал!

Закружилась голова. Я схватилась за дверную ручку, чтобы устоять.

– Катя! – испуганно воскликнул Стас.

Дима разревелся.

– Где Максим?! Где?!

– В яме! – закричал мальчик.

– В яме?! – я чуть не поседела. – Я же сказала туда не ходить! Я же сказала!!

И рванула в дом, схватила с вешалки малиновую куртку, из которой торчал синтепон, шмыгнула в фиолетовые галоши и сломя голову помчалась туда.

Сразу же стало понятно, в какую именно яму упал Максим. Я уже упоминала, что неподалеку находится заброшенный котлован с наваленной горой земли, и дети любят там кататься.

Стоило мне остаться дома и разрешить брату гулять самому, как он тут же пошел к запретной зоне.

Я прибежала к котловану и увидела его – мой малыш стоял на дне и плакал. Но самое главное, что он жив. Правда, сильно испуган.

Возле него валялись санки.

К яме подоспел Стас.

– Максим! Ты цел? – крикнула я.

– Не зна-аю! – разревелся брат. – Я съезжал с горки, санки свернули не туда, и я упа-а-ал. Мне стра-ашно!

– Я же говорила не кататься здесь!

– Я больше не бу-уду! Ка-атя! Ну зачем я сюда прише-ел!

– Вот теперь сам убедился, что надо меня слушать!

– А э-это кто-о? – прохныкал Максим.

– Дядя, – кратко ответила я.

– Дядя! Вытащи меня! Пожалуйста!

Полянский задумался.

Котлован был высотой больше двух метров, так просто оттуда не вылезешь. Хорошо, что на дне были высокие сугробы, которые смягчили падение.

Зимой всегда темнеет мгновенно, и сейчас тоже резко спустились сумерки.

– Мне страшно! – прокричал он. – Катя! Дядя! Вытащите меня!

Брат сел на сугроб и раскатисто разрыдался.

– У вас лестница есть? – спросил Стас.

– Возле сарая. Только там снега много, не пройти.

– А лопата есть?

– Есть.

– Тогда пошли!

– Максим испугается! Его нельзя оставлять одного!

Проблема решилась сама собой. Я увидела перепуганную бабушку и Димку, которые спешили к яме. Бабушка осторожно опиралась на палочку, стараясь, чтобы трость не скользнула на льду.

– Ба, все нормально, он целый! – крикнула я.

– Господи, спасибо! – облегченно вздохнула она и перекрестилась.

– Мы пойдем за лестницей, а вы побудьте с ним, – я дала указания и, оставив «группу поддержки» у котлована, вместе со Стасом вернулась во двор.

Как уже говорила, у нас было прочищено только за двором и площадка во дворе, а в огороде не чистили. Но сарай располагался именно в огороде, причем в самом-самом конце. Чтобы пройти, нужно было пробраться сквозь огромные сугробы с человеческий рост, которые навалило за зиму.

Именно в этот сарай два года назад я шла за картошкой для окрошки, которую папа так и не попробовал.

– Вон сарай, а к нему прислонена лестница, – указала я. – Она хорошая, но железная, очень тяжелая, мы обычно таскаем ее вдвоем.

– Почему?

– Ну а кому это делать? У нас только мама, бабушка, я да брат. Папы не стало два года назад.

– Да, слышал… – смутился Стас.

Я взяла снеговую лопату, которая стояла у входа в дом, и начала прочищать дорожку сквозь огород. Работы тут до ночи. Но Стас, увидев, что я устала после первого же маха, решительно выхватил ее и принялся резво чистить снег.

– Я же в качалку хожу!

Не успела опомниться, как за две минуты он прочистил гигантские сугробы, которые я чистила бы пару часов, легко подхватил тяжеленную железную лестницу и направился на улицу. Я растерянно семенила за ним.

Полянский опустил лестницу в яму и задумчиво посмотрел вниз:

– Хм, коротковата. От ее верха до края ямы почти метр. Я слезу, подсажу Максима, а потом вылезу сам.

Он спустился вниз. Но одно дело спуститься летом, а другое – зимой. Края скользкие, земля с глиной, которые к тому же перемешаны со снегом, а на Стасе была объемная дутая куртка. Когда спускался, то ее передом цеплялся по краю ямы и вымазался мерзлой грязью. Он словно не обратил на это внимания.

– Ну все, ты спасен из плена! – ступив на дно ямы, улыбнулся он Максиму.

– Ура-а! Спасибо! Спасибо!

– Залезай, я тебя подсажу.

– А не уронишь?

– Не уроню, я сильный!

– Хорошо, – неуверенно сказал брат и полез на лестницу.

Он взобрался наверх, но до края ямы не дотягивался. Полянский тоже залез на лестницу, взял мальчика под мышки, и поднял к краю ямы. Брат протянул мне руки, я взяла и, как репку, вытащила из этой западни.

– Максимушка! – бросилась к нему бабушка, чуть не поскользнувшись и вместе с палочкой не упав в яму.

– Бабушка! Аккуратно! – воскликнула я.

– Я подсажу, если что, – улыбнулся Стас.

– Я никогда больше сюда не пойду! Никогда! – пообещал Максим. – Катя, я теперь всегда буду тебя слушаться! Нельзя больше сюда ходить! – назидательно сказал он Димке.

Мы всей гурьбой стали обнимать Максима, и даже не заметили, как спаситель вылез из ямы. Рядом с ним стояли санки, которые он тоже вытащил.

Куртка была грязной.

– Сыночек, родной! – бросилась к нему бабушка и обняла его. – Вот спасибо, вот спасибо! Как хоть зовут тебя?

– Стас, – смущенно ответил он.

– Катя, какой у тебя друг! Какой друг! – восхищалась она.

Полянский нашел какую-то железку, согнул ее в виде крюка и привязал к веревке, к которой были привязаны санки, затем спустил эту «удочку» в яму и вытащил лестницу.

– На место поставлю, – сказал он и, подхватив лестницу, устремился во двор.

Перепуганный Димка ушел домой, и мы направились к себе. Когда толпой дошли до дома, Стас уже вышел со двора. Возле калитки пересеклись.

– Ну ладно, я пошел, – стараясь не встречаться со мной взглядом, сказал он и, неловко улыбнувшись, начал удаляться от дома.

Бабушка с братом вошли во двор.

Я стояла у калитки и смотрела вслед уходящему однокласснику.

И просто разрывалась на части. Меня терзали самые разнообразные и противоречивые чувства: я на него злилась, не хотела с ним разговаривать, но была очень благодарна. Еще час назад даже и представить не могла, что Максим скатится в яму и вытащит его именно Стас – человек, на которого я подумала бы в последнюю очередь. Не поленился расчистить сугробы, взять лестницу и влезть в яму, не побоялся испачкаться глиной…

– Стас! – закричала я и под каким-то порывом помчалась к нему. Он остановился. – Спасибо тебе! Спасибо. Я так испугалась! Что бы мы делали, если б не ты?

Он стеснительно улыбнулся. Между нами повисла неловкая пауза.

И вдруг, глядя на его смущенную улыбку, в моей душе словно расцвели подснежники. Неожиданно мне показалось, что сейчас, в этот момент, когда Полянский так стеснительно улыбается, я вижу настоящего Стаса. Простого парня, который, не раздумывая, вытащил человека из ямы, парня, который даже покраснел из-за стеснения от обилия благодарности…

Надо же, а я думала, что он какой-то искусственный, как манекен, но оказывается, может вести себя и как обычный человек…

Так мы и стояли – я в драной малиновой куртке с торчащим белым синтепоном, и красавец Стас в модной, но грязной одежде.

Все слова были сказаны, пора прощаться и расходиться, но я понимала, что не могу отпустить его просто так. Если одноклассник сейчас уйдет, то останется какая-то недосказанность, неловкость, получится как-то криво и неправильно… До того, как во двор забежал Димка, я окликнула Стаса, хотела сказать, что приду на съемки, но не успела, мальчик помешал. И вот сейчас самое время закончить начатую фразу.

– Стас, я приду.

– Куда? – не понял он.

– На съемки.

Он помолчал.

– Зачем?

– Так хочу.

– Не надо… Это ты из-за брата… Я просто так помог. Не из-за съемок.

Я верила. Верила, что Стас помог Максиму не из корыстных побуждений, а просто потому, что по-другому не мог. Ситуация была настолько стремительной и неожиданной, что у Полянского даже не хватило бы времени подумать, что нужно помочь для того, чтобы я потом отблагодарила и пришла на фотосессию.

Я думала, что Стас не видит никого, кроме себя, а теперь выяснилось, что была неправа. Думала, что он черствый, а оказывается, сердце у него мягкое.

Мне стало стыдно от своих мыслей.

– Нет, не из-за брата. Помнишь, когда ты стоял у калитки, я крикнула: «Стас, подожди!»?

– Да…

– Так вот, хотела сказать, что все-таки приду, просто не успела, Димка перебил. То есть я все решила еще до происшествия. Я хочу прийти. Правда.

– Ты уверена?

– Да, – твердо сказала я.

– Спасибо… – растерянно откликнулся он.

– Тимур дал визитку.

– Да, вот. – Стас достал визитку из кармана. – Позвоню.

– А потом мне.

Мы посмотрели друг на друга, и я направилась к дому.

– Кать, – окликнул он.

Я обернулась.

– Слушай… А у вас всегда так?

– Как?

– Ну… живо.

– В смысле?..

Полянский явно хотел сказать что-то серьезное, волнующее его, но передумал.

– Ладно, созвонимся, – и направился к остановке.

Я удивленно посмотрела вслед и, пожав плечами, ушла домой.

К вечеру поднялась температура. Небольшая, но чувствовала я себя некомфортно – немного знобило, появилась слабость, резь в глазах. Погоня одноклассников на морозе не прошла бесследно. Аспирина, который я приняла для профилактики, оказалось недостаточно.

Мама сидела рядом на кровати. Сегодня пришла домой пораньше, в кафе не было никаких банкетов, а на выходных она не работала.

– Нужно выпить что-то противовирусное, – со знанием дела сказала я. – Надо подавить вирус, пока я не разболелась сильнее.

– Как скажешь, медик, – улыбнулась мама и пошла на кухню за лекарством.

Я лежала с закрытыми глазами. Наконец можно расслабиться после обилия сегодняшних событий. Чего только не произошло! С утра минуло каких-то двенадцать-тринадцать часов, но в них поместилось и преследование, и холодный подъезд, и неожиданный звонок Стаса, и интервью в кафе, и предложение сняться для весенней коллекции одежды, и приход Полянского к нам домой, и падение Максима в котлован, и в довершение ко всему моя болезнь!

Уже через час после принятия лекарства стало лучше, озноб прекратился, но все еще оставалось легкое недомогание и слабость. Причем это было даже не из-за болезни, а из-за мыслей – как в понедельник идти в школу? Как меня примет класс?

Однако долго размышлять не пришлось, потому что поздно вечером Стас прислал сообщение: «В школе будет все нормально».

Я облегченно вздохнула – значит, он поговорил с Витей и сказал, чтобы меня не трогали.

Но после облегчения сразу появилось раздражение. Как все неприятно! Они полностью подчиняются Стасу! Сказал: «Я ухожу из школы» – и началась травля. Сказал: «Ребята, все нормально» – и все прекратилось. А если завтра снова соберется покинуть школу, они что, снова начнут нападать? Теперь так будет постоянно?

Хоть я и не давала интервью, а просто сидела за столиком, хорошо, что благодаря этому мы пришли к какому-то нейтралитету.

Фотография ситуацию усугубила, но она же нас и помирила. А когда я снимусь для новой коллекции «Сезона», отношения станут еще лучше.

Когда Стас помчался во двор, ловко расчистил снег, подхватил лестницу и вернулся к яме, я увидела его с другой стороны. Это был порыв. Порыв добра. Раньше я не видела такого Полянского. Раньше он был другим. Когда в школе выпадала очередь дежурить, парень с огромной брезгливостью брал губку и протирал доску, а когда приходилось мыть полы, на лице был шок, стыд и отвращение. Мне всегда казалось, что Стас – это просто красивая мускулистая картинка, которую все рассматривают и которая восхищается сама собой. Но сегодня показался совершенно иной Стас, который подсаживал моего брата и не боялся выпачкать одежду, хотя раньше не мог даже взять в руки тряпку. Я увидела одноклассника, который был человеком, а не картинкой.

«Как это может быть? – недоумевала я. – Почему в школе один, а у меня дома стал другим? Почему сегодня вел себя так, как не вел уже давно? Я помню, что класса до седьмого Стас был обычным парнем, а когда стал красивым, резко изменился. Почему?!»

И вдруг меня пронзил ответ: да потому что вокруг не было зрителей!

В школе его окружает публика, и он постоянно играет, создает какой-то образ, а сегодня ему не перед кем было играть. Вокруг него не было никого, кроме меня! А я – никакая не публика. Просто Катька в малиновой куртке и фиолетовых галошах. Вот почему.

Я была потрясена тем, что увидела сердцевину Стаса – человека, которого видела много лет и которого никогда не понимала. А сейчас, лежа из-за слабости в кровати, вдруг осмыслила, что происходит внутри него и почему он такой.

В голове был мощный поток мыслей. Лежать больше не получалось, поэтому я села, свесив ноги с кровати.

Оказывается, он не так-то прост. Точнее, его поведение не такое уж и простое. Значит, в школе осознанно ведет себя как звезда, создает самовлюбленный нагловатый образ, хотя на самом деле он другой.

Но тогда появляется вопрос – а зачем парень делает себе такой образ? Ведь эта роль далеко не лучшая и скрывает хорошие качества – отзывчивость, мужество, готовность помогать.

После этих открытий я почувствовала, что во мне что-то изменилось. После того как удалось понять Стаса, мне перехотелось на него злиться. Раньше, до этой минуты, он был мне противен, а сейчас стал очень интересен. В нем есть загадка, внутреннее содержимое, и хочется еще сильнее углубиться и понять, зачем одноклассник создает себе имидж, который показывает его телесную красоту, но скрывает душевную?

Это было для меня тайной. Пока что.

А еще я подумала вот о чем. Даже если бы Максим не упал в яму, я все равно помогла бы Стасу с фотосессией. Я не могла поступить иначе, потому что это для него важно. Да, мои желания он разрушил, но рушить его мечты я не хочу. Когда парень уходил – перед тем как во двор забежал Димка, я собиралась остановить его и сказать, что согласна сниматься. Но открылась калитка, забежал сосед, и я не успела ничего сказать. И вот теперь думаю – как же хорошо, что он не ушел раньше, чем прибежал Димка!

Ситуация с братом помогла лучше увидеть Стаса. Если бы Полянский не узнал о Максиме, то что бы было? Я просто согласилась бы на съемку, он бы ушел, через минуту забежал бы сосед, и я бы сама вытащила Максима; завтра мы бы встретились, сфотографировались и разошлись.

Но Димка прибежал раньше, чем я успела согласиться. Поэтому завтра пойду на съемку не просто так, а по-другому понимая Стаса.

А это значит, что завтра состоится не просто встреча, а встреча, которую я очень буду ждать.

Глава 7

Свидание понарошку

С утра позвонил Полянский и сказал, что связался с Тимуром. Тот назначил фотосессию на два часа дня. Я не стала говорить, что слегка приболела, потому что не хотела портить его планы.

– Только тебе нужно прийти вместе с мамой.

– Зачем?

– Потому что мы еще несовершеннолетние. Перед съемкой нужно будет подписать договор, но мы имеем право его подписывать только с согласия и в присутствии родителей, – сказал он. – Просто я уже снимался однажды, поэтому знаю. Тимур тоже предупредил.

– Хорошо, придем с мамой. Она как раз сегодня выходная.

– Обязательно возьмите паспорта. Кстати, у мамы есть банковская карта или счет в банке? Не забудьте взять с собой реквизиты.

– А это зачем?

– Для гонорара!

Я тут же вспомнила больницу и как он просил гонорар.

– Съемки – это работа, и поэтому за них платят, – объяснил Стас.

– Хорошо, привезем…

Я была в такой растерянности… Никогда не думала, что кто-то будет платить за то, что я сфотографируюсь!

– Я буду с папой. За вами заехать?

Мне показалось, что лучше не надо. Он вчера вызывал мне такси. А сегодня будет за нами заезжать. Не люблю обременять людей. Поэтому сказала, что мы приедем сами.

Мы взяли паспорта, оделись (я надела запасную мамину куртку, потому что моя все еще висела в школе), и поехали по назначенному адресу. Честно говоря, до этого момента я не вдумывалась, насколько все серьезно, а когда увидела красивое здание с вывеской «Фотостудия фирмы «Сезон», то стало как-то не по себе. Я никогда не участвовала в съемках и даже не знаю точно, что это такое.

– Ничего себе размах, – поразилась мама.

– Да-а… – откликнулась я.

Еще заметила, что напротив фотостудии располагался кинотеатр.

«Как долго не была в кино…» – подумала я, и мы вошли в холл студии. Там увидели Стаса с Романом Сергеевичем. Они стояли с каким-то мужчиной, очевидно, фотографом – у него на шее висел фотоаппарат.

– Здравствуйте, – поздоровалась я.

– Привет, Катя. Добрый день, Наталья Станиславовна, – отозвался Роман Сергеевич.

Стас тоже поздоровался.

– Меня зовут Илья, я буду вас снимать, – сказал мужчина и внимательно посмотрел на мое лицо, видимо, что-то определяя для съемок.

Открылась дверь одного из кабинетов. Вышел Тимур, держа в руках какие-то бумаги. Увидев нас, он улыбнулся и подошел:

– Рад, что вы согласились. Но прежде чем начнется съемка, нужно подписать договор.

У стены стояли кресла, стеклянный столик, здесь мы и расположились. Мужчина протянул бумаги – каждому по экземпляру.

– Почитайте, подпишите.

Мы дружно начали изучать договор. Он был на десяти страницах мелким шрифтом. Начали читать, но из-за непривычной офисной обстановки было трудно во все вникнуть. Я уловила только общий смысл – в контракте прописаны детали съемки, условия передачи прав на фотографии фирме «Сезон», подробности о выходе новой коллекции и еще много-много всего. Чтобы внимательно все прочитать, нужно было много времени, но все выжидающе на нас смотрели, думая, когда же мы закончим, поэтому я сказала:

– Мам, давай подписывать.

– Вроде все нормально, – отозвалась она.

Мы заполнили все данные, мама дала согласие на подпись договора.

Стас с отцом тоже подписали свой экземпляр.

– Если все готово, пройдемте за мной, – сказал Илья и открыл дверь в какое-то помещение.

– А это долго? – спросила мама.

– Часа три, – ответил он.

– Честно говоря, я на съемке не буду, мне нужно ехать по делам, – сказал Роман Сергеевич. Он был владельцем сети магазинов мобильной связи, и поэтому, видимо, было много дел. – Наталья Станиславовна, если хотите, я завезу вас домой. Или желаете присутствовать?

– Даже не знаю, целых три часа… – в замешательстве ответила мама. – А если я буду нужна?..

– Не переживайте, ваша дочь под надежной защитой, – улыбнулся Роман Сергеевич.

«Ну да, Стас надежный!» – скептически подумала я, но вспомнила вчерашний день и погасила свои эмоции.

– Кать, тогда я домой?

– Конечно! Зачем ты будешь три часа тут сидеть?

Родители уехали.

– Проходите, – стоя у входа в павильон, поторопил нас фотограф.

– Ничего себе! – ахнула я, когда переступила порог.

Я как будто оказалась в весне. В цветущем мае! Огромный съемочный павильон разделен на несколько секций, в которых располагались разные декорации. Одна часть была заставлена искусственными зелеными деревьями, кустарниками, и между ними пролегала зеленая тропинка с маленькими белыми цветочками по бокам. Такое чувство, будто это кусочек весеннего леса. В другой на полу стояла лодка с веслами, сзади располагалась возвышенность, напоминающая зеленый берег, возле которого «росли» искусственные камыши, и вся эта композиция напоминала речку, по которой можно совершить прогулку. Третья изображала весенний парк – справа стояла цветущая вишня, а под ней уютная скамейка. Вишня была искусственной, но выглядела до того натурально, что хотелось вдохнуть полной грудью и ощутить сладкий упоительный аромат. Казалось, если приблизиться к ней, можно услышать жужжание пчел, собирающих нектар с нежных белых цветков.

Кроме этих декораций, было еще несколько, о которых расскажу далее.

Вокруг стояли мощные светящиеся лампы на треногах, штативы с серебряными зонтиками, которые служат фотографам источником дополнительного рассеянного освещения, фотокамеры и, наконец, съемочная группа – мужчины, женщины, каждый из которых выполнял какую-то работу. Кто-то держал провода, кто-то настраивал штативы, а кто-то поправлял декорации, добиваясь того, чтобы композиции выглядели идеально.

– Классные декорации! – восхитился Стас.

– Я рад, что вам нравится, – улыбнулся Илья. – Пока я настрою оборудование, переоденьтесь. Первая съемка называется «Прогулка в лесу».

К нам подошла молодая женщина с повязанным на шее шарфиком нежно-кремового цвета, представилась Светой, сказала, что является автором новой коллекции, и повела нас переодеваться.

– Проходи в мужскую раздевалку, – сказала она Полянскому и указала на соседнюю дверь. – Подожди меня там. Я пока Катей займусь.

Я вошла в женскую.

На стене висело огромное зеркало. Но больше всего поразило другое – длинная передвижная вешалка, на которой висели десятки юбок, маек, сарафанов, брюк; рядом стояли специальные подставки для платков, кепок, шляп, панамок, всевозможной бижутерии – из камней, металла, дерева; у стены располагался шкаф с десятками моделей обуви.

– А вот и новая весенняя коллекция фирмы «Сезон». Эта одежда поступит в продажу через два месяца, в марте, чтобы люди как раз успели приодеться к весне. Вы будете представлять мужскую и женскую линии и фотографироваться в разных декорациях. Для прогулки по лесу наденете один комплект одежды, для прогулки на речке другой, для прогулки в парке третий, также есть одежда для школы… Много всего. Эти декорации – как будто разные жизненные ситуации, в которых мы оказываемся. Таким образом, у нас получится максимально раскрыть коллекцию и продемонстрировать все разнообразие моделей. Каждая подходит к определенному месту. Не будешь же одно и то же надевать и в лес и в ресторан, правильно? Для леса нужны брюки, а для ресторана платье. Вот мы и покажем, что у «Сезона» есть одежда на все случаи жизни, – подчеркнула Света и добавила: – Я трудилась над ней последний год и очень рада, что для демонстрации выбрали именно вас. Вы мне нравитесь. Ну что, начнем?.. Для начала приоденемся для леса. Одевай вот это, – она сняла с вешалки плотные брюки терракотового цвета, легкую ветровку в тон, майку и коричневые ботинки. – Если будет маленькое или большое, поищи на вешалке, выбери те же самые модели, но другого размера. А я пока к Стасу.

Девушка вышла. Майка, брюки и ботинки по размеру подошли, а ветровка нужна была поменьше. Я начала перебирать вешалку в поисках нужного размера.

Меня не покидало удивительно ощущение – то, что сейчас происходит, просто невероятно! Я вижу одежду, которой еще нет в продаже! Кто бы мог подумать, что идея Риты сфотографировать Стаса в образе официанта в итоге обернется фотосессией для популярной фирмы одежды. Помню, тридцать первого декабря у Димки порвались ботинки, и я сказала, что нужно купить ему обувь «Сезон». Но даже предположить не могла, что через две недели меня пригласят сниматься в новой коллекции этой фирмы!

Надела ветровку и посмотрела в зеркало. Размер подошел. И терракотовый очень мне идет! Странно, раньше я почему-то редко носила этот цвет, а теперь, наверное, буду.

Вошла Света.

– Одежда сидит просто отлично, – оценила она. – Сейчас добавим последний штрих, и можно отправляться в «лес».

Она припудрила меня, немного подкрасила губы, и мы вышли. Возле декораций леса меня уже ждал Стас – в брюках камуфляжной расцветки темно-серого тона (видимо, под цвет глаз), темно-серых ботинках, рубашке с рукавом в белую и голубую клетку и кепке серого цвета.

– Красавцы! – одобрил Илья и что-то подкрутил в объективе фотоаппарата. – Теперь слушайте внимательно – вам нужно изобразить прогулку по лесу. Представьте, что сейчас весна, сошли сугробы, в лесу пробивается травка, зеленеют деревья, и вы решили прогуляться.

Мы вошли в декорации, и вдруг он совершенно изменился – как только оказался на съемочной площадке, на лице появилась радость, и губы расплылись в счастливой улыбке. Он играл. Словно актер. Глядя на него, действительно создается впечатление, что человек вышел прогуляться по лесу и наслаждается окружающим миром.

– Катя, ты тоже улыбнись, – попросил Илья.

Попыталась, но не получилось, потому что я обращала внимание на то, что происходит вокруг. Представьте – мы находимся в декорациях леса, в глаза бьет свет мощных ламп, перед нами фотограф Илья и смотрит в объектив, сзади него – несколько раскрытых серебристых зонтиков, а еще десять человек, которые пристально за всем наблюдают. Света с пудрой и пушистой кисточкой, рабочий с железным штативом, мужчина с какими-то проводами в руках и еще масса людей, которые помогают.

Я не представляла, как можно расслабиться и изобразить на лице счастье, когда вокруг стоит толпа и ждет, когда я это сделаю.

А вот Стасу оказалось легко – у него был такой вид, будто он действительно гуляет по лесу и вокруг нет никакой толпы.

– Катя! Ну притворись, что тебе радостно! – раздражаясь, попросил Илья. – И вообще, вы неправильно встали! Отойдите в конец дорожки и идите на меня! Я сниму вас в движении!

Мы отошли в конец декорации и направились к Илье. Я напряженно улыбнулась. Он щелкнул несколько кадров.

– Нет, все равно не то, – недовольно сказал мужчина и просветлел: – Ну точно! Теперь понятно, почему вы как восковые фигуры! За руки возьмитесь! Вы же на прогулке!

– За руки?! – я аж отпрянула.

– Ну да, вы же гуляете, – пожал тот плечами.

Во мне возник протест. Я не хочу брать Стаса за руку! Это же… это же не так просто! Мне нужно взять за руку человека, с которым до вчерашнего дня мы даже не разговаривали!

Я стояла и не шевелилась.

Толпа выжидающе смотрела.

– Что такое? Вам трудно взяться за руки? – удивился Илья.

– А зачем?

– Чтобы показать, что прогулка романтичная, – ответил он и недовольно шепнул Свете: – Тимур другую не мог найти?

Обстановка накалялась.

– Катя, ну это же не по-настоящему, – взволнованно шепнул Стас. – Нас сейчас просто выгонят…

Внутри все бушевало. Я не хотела этого делать, но понимала, что если начну спорить с Ильей, то подведу Стаса.

– Ладно, – я протянула руку.

Он нерешительно взял меня за ладонь.

– Хорошо. А теперь снова уйдите в конец тропинки.

Мы ушли. Я была такой напряженной, словно окаменела.

«В моей руке его рука!»

От напряжения ладошка вспотела. Надо сказать, что рука Полянского тоже была деревянной.

– Катя, дорогая, ты можешь расслабиться? – по-доброму, без раздражения попросила Света. – Представь, что здесь нет никого, кроме вас. Просто расслабься и иди. Представь, что ты со своим парнем гуляешь по лесу, вам очень хорошо, цветут цветы, поют птицы, и вы вдвоем…

Я хотела возмутиться: «С каким еще «моим парнем»?! Вы что, думаете, что это мой парень?!» но в следующую секунду возразила самой себе: а почему бы мне не сделать, как просят? Почему я такая взвинченная? Ведь эта прогулка по лесу просто шутка. Я расслаблюсь, полчаса поулыбаюсь, узнаю что-то новое – что такое съемка, фотосессия, и все закончится – переоденусь и пойду домой есть горячий борщ. Все будет как раньше. Поэтому постараюсь, чтобы никому не навредить. Если раньше я могла подвести одного Стаса, то теперь могу подвести компанию. К тому же мы подписали какой-то договор.

Я расслабилась, улыбнулась, и напряжение ушло. Мы весело пошли по тропинке, а Илья прыгал то вправо, то влево и снимал нас с разных ракурсов. Стас улыбался, смотрел на меня, я смотрела на него, и мы легко и непринужденно шагали, держа друг друга за руку.

– Ну вот, теперь отлично! Можете ж, когда хотите! – радовался мужчина, быстро просматривая отснятые кадры на дисплее фотоаппарата. – А теперь надо снять каждого отдельно. Задача та же самая – нужно идти по тропинке, только теперь один уходит, а другой остается.

Стас выпустил мою руку и отошел. Я попозировала на лесной тропинке – в одном кадре взялась рукой за ветку дерева, в другом как будто срывала цветы, в третьем просто шла. Потом мы поменялись.

– Ну все, с лесом закончили, – облегченно вздохнул Илья. – Теперь переодевайтесь и идите в лодку.

Мы снова разошлись по раздевалкам. Я сняла «лесную» одежду и надела вещи для сцены «Прогулка в лодке» – сарафан, босоножки, широкополую шляпу.

Сели в лодку. На Стасе были шорты, футболка и кеды.

– Представьте, что вы плывете по реке. Ты, – кивнул Илья мне, – наслаждаешься солнцем, а ты гребешь веслами.

– А что скажут зрители? Лодка же стоит на полу, – удивилась я.

– Не переживай, при монтаже фотографии я подставлю под нее речку, – улыбнулся Илья.

Полянский взялся за весла, я присела на перекладину, коснулась шляпки, словно придерживая ее от дуновения ветра, и подставила лицо солнцу, роль которого исполняла мощная лампа, бьющая светом мне в лицо.

– Шикарно! – восхитился Илья, щелкая фотоаппаратом. – Смотрю, ты уже вошла во вкус!

Я улыбнулась. Действительно, наконец-то удалось полностью расслабиться, и мне понравилось сниматься в разных образах. Это очень здорово и необычно. Сейчас зима, январь, за окном идет снег, а мы сидим в лодке и делаем вид, что катаемся по реке и загораем на ласковом солнце!

После нас сняли в школе в скромной и опрятной одежде, которая подходит для посещения учебного заведения. Следующая сцена была еще более яркой – прогулка под дождем: мы спрятались под зонт, а сверху брызгали из шланга, изображая весенний ливень. Но еще большее впечатление произвела декорация, изображающая прохладный весенний вечер: было темно, на искусственном небе горели звезды, и мы гуляли в одежде, которая могла согреть прохладным весенним вечером – Стас в черной рубашке модного покроя с рукавом, и я в легкой кофточке кораллового цвета.

И вот настало время для последней части – в парке на лавочке под цветущей вишней.

Честно говоря, хоть меня и подхватила волна интереса к съемке, я уже перенасытилась впечатлениями и даже обрадовалась, что все подходит к концу.

Съемочная группа переместилась к нужной декорации.

Это так необычно! Только что снимались в прохладном весеннем вечере со звездами на небе, а сейчас сидим под вишней на фоне голубого неба.

Илья настроил аппаратуру и дал последнее задание:

– Возьмитесь за руки, посмотрите друг другу в глаза. Сделайте вид, что вы влюбленная пара.

– Влюбленная пара?! – изумилась я. Даже Стасу стало неуютно. – Илья, а можно обойтись без этого образа? Мы просто посидим на лавочке. Я возьму в руки книгу, а он газету.

– Какую еще газету? У нас запланированные образы, и мы должны их придерживаться. Да что вы переживаете? Это же не настоящее свидание, а понарошку!

– Действительно, Илья, может, придумаем какую-то другую сцену? – уловив мое настроение, спросил мой одноклассник.

– Вы контракты читали? – вопросом на вопрос ответил мужчина. – Что там написано?

– Не знаю, я глазами пробежала… – честно ответила я.

– Вот в следующий раз нужно читать каждую строчку, а не глазами пробегать, – поправляя серебристый зонтик, поучительно сказал он. – Там прописаны роли, в которых вы должны сниматься – «Прогулка в лесу», «Прогулка на лодке», «Школа», «Прогулка под дождем», «Прохладный вечер» и, наконец, «Влюбленная пара на скамейке». Если отказываетесь, этот случай в договоре тоже предусмотрен. «За нарушение условий контракта исполнитель должен выплатить неустойку в размере…» – процитировал фотограф и назвал цифру, равную пяти зарплатам моей мамы.

У меня в голове помутнело.

– Ладно… – прошептала я и протянула Стасу руку. Он взял мою ладонь. Я повернулась, изобразила искусственную романтическую улыбку и посмотрела ему в глаза, стараясь посмотреть так, как смотрят друг на друга влюбленные.

«Когда это уже закончится? Уже часов пять вечера. Интересно, бабушка гуляла с детьми или они сидят в доме? – думала я, с безразличием глядя ему в глаза. – Домой приду, погуляем, пусть свежим воздухом подышат».

И вдруг в душе что-то произошло. Я обратила внимание, что у Полянского красивые серые глаза, и еще большую красоту им придавали брови, похожие на изогнутые листики ивы.

Я внимательно рассматривала парня, и он, кажется, делал то же самое.

Только сейчас заметила, что у него на правой брови еле заметный шрам. Интересно, откуда?

А еще красивые ресницы…

Неожиданно я поймала себя на мысли, что его лицо очень мне нравится, а еще приятно держать за руку, которая в начале съемки на лавочке была напряжена, а сейчас стала расслабленной, приятной и теплой. И это тепло очень необычное. Оно какое-то… родное…

Лицо Стаса тоже расслабилось, стало мягким, добрым и… как будто по-настоящему влюбленным.

– Все, спектакль окончен! – объявил Илья.

Я даже вздрогнула от неожиданности. Совсем забыла, что нахожусь в фотостудии. Казалось, действительно сижу на лавочке в весеннем парке вместе с любимым человеком.

Он оторвал от меня взгляд и медленно, словно с нежеланием, отпустил руку.

Мы встали.

Мощные осветительные приборы погасли. Съемочная группа стала расходиться. Илья снял с шеи фотоаппарат и положил на стол. К декорациям подошли несколько мужчин и разобрали весенний парк – двое подхватили лавочку, а третий унес цветущую вишню.

От него не осталось и следа.

Сказка закончилась.

Стало грустно.

– Спасибо, мне было интересно работать, – поблагодарил Илья. – В последней сцене мне даже показалось, что вы не играли, а жили… – заметил он и с любопытством на нас посмотрел.

Подошла Света.

– Ребята, у меня для вас небольшой сюрприз. Вся одежда, в которой вы снимались, – ваша. Надеюсь, вам будет приятно ее носить.

– Ничего себе! Спасибо! – обрадовались мы.

– Рекламу запустим в феврале, – сказал фотограф. – Ну, всего доброго!

Вскоре мы переоделись, дизайнер собрала одежду в пакеты и вручила нам. Мы вышли из павильона и оказались в холле, где встретились перед съемкой. Я взглянула сквозь стеклянную дверь на улицу. Увидела сугробы и людей, одетых в шапки и куртки.

После яркой весны, из которой мы только что вышли, было сложно перестроиться на настоящее время и осознать, что сейчас на самом деле середина зимы.

Еще полчаса назад я сидела в сарафане и босоножках в лодке и «загорала на солнце», а сейчас одета в куртку и теплые сапоги.

– Ну вот все и закончилось, – грустно сказал Стас.

Видимо, переживал то же, что и я.

– Да…

– Спасибо, что пришла.

Я улыбнулась.

Повисло неловкое молчание.

После того как мы смотрели друг другу в глаза, что-то изменилось. Раньше я избегала его, мне было неприятно находиться рядом, а сейчас почему-то не хотелось расставаться.

Кажется, он испытывал нечто подобное, потому что спросил:

– А ты спешишь? Может, погуляем?

– Давай, – даже не раздумывая, согласилась я.

– На улице холодно… – задумчиво проговорил парень. Вдруг его взгляд остановился на чем-то напротив стеклянной двери. – О, да тут же рядом кино! Пойдем? И погуляем, и согреемся!

– В кино? – удивилась я.

Надо же, три часа назад думала, что давно не была там, и неожиданно Стас меня приглашает. Последний раз ходила в кино, когда был жив папа, а в последние годы столько забот, что я забыла про существование кинотеатров.

– Не любишь? – забеспокоился он.

– Люблю, просто давно не ходила.

– Серьезно? А я почти каждую неделю смотрю новый фильм! Вот, как раз сегодня премьера, мелодрама. Мне они нравятся. А почему не ходишь, если любишь?

– Дел много.

Стас задумчиво посмотрел на меня и проговорил:

– Скоро сеанс начнется…

И мы вышли на улицу.

Я всегда ходила в кино только с подругами. Но когда приходишь с девчонкой – это одно, а с парнем – совсем другое. Это не просто поход в кино. Это время, которое парень и девушка проводят вместе. Они пришли в кино не с компанией, а вдвоем. И это значит нечто большее, чем, если бы рядом был третий.

Иногда я смотрела не на экран, а на Стаса, и видела его таким, каким не видела в школе, – простым, обычным, на лице которого отражается то детский восторг, то страх, то искренние переживания за героев, а иногда на глаза даже наворачиваются слезы.

Наблюдая за этим, я лишний раз убедилась в своей догадке. Когда Полянский в школе, он постоянно себя контролирует и создает образ недоступной звезды, а сейчас он отключился от окружающего мира, не следил за поведением, и в такие секунды можно было увидеть настоящего Стаса, а не искусственного. Надо же, любит мелодрамы…

Удивительно признаваться самой себе, но мне приятно находиться с ним в кино. Сидеть рядом, смотреть на него и понимать, что зал хоть и полон, но мы вдвоем.

Экран погас. Пронеслись финальные титры. Включился неяркий свет. В кинотеатре он нужен, чтобы у зрителей не портилось зрение из-за резкого перехода из темноты, когда смотрим фильм, в яркость, когда зажигается свет.

Мы взяли пакеты с одеждой и поднялись с кресел.

– Ну как? Понравился? – спросил он.

– Да, – искренне и с некоторым сожалением ответила я.

С сожалением потому, что сейчас выйдем и разойдемся в разные стороны… Но мне не хотелось расставаться – как и два часа назад, в фотостудии… Каждую минуту одноклассник открывался с новых сторон, постоянно всплывали какие-то качества, которых прежде я не замечала, и хотелось не переставая его познавать и находиться рядом.

Но кино закончилось, и пора домой.

Людей в зале было очень много, потому что сегодня суббота, выходной, все отдыхают – некоторые дома, некоторые гуляют, а кто-то ходит в кино. Мы медленно брели между рядами кресел к главному проходу. Чем ближе мы подходили к проходу, тем меньше у нас оставалось времени побыть вместе.

Но если я думала, что все закончится так просто, то ошибалась, потому что произошло то, чего я никак не ожидала.

Где-то впереди шел низкий худой парень, держа за руку девушку, а сразу же сзади них шел высокий и накачанный.

– Шевелись, давай! – недовольно сказал качок худому.

– Я не могу идти быстрее, впереди люди.

Накачанный немного помолчал. Вскоре зрители ряда вышли в главный проход, в том числе качок и худой.

Здоровяка снова что-то не устроило, и он начал нагло пробираться вперед:

– Я же сказал, шевелись! – рявкнул на худого и оттолкнул его в сторону, чтобы опередить. Но тот не устоял, споткнулся и упал людям под ноги.

– Ваня! – бросилась девушка, чтобы помочь подняться.

Качок неприятно, вызывающе заржал:

– Ну и хлюпик твой Ваня! И как только тебе не стыдно с ним ходить!

– Сам ты хлюпик! – возмутился парень и бросился на него, но качок небрежно, как котенка, его толкнул, и худой снова отлетел в сторону.

– Ну ты и лох!

И вдруг я обратила внимание на Стаса.

Он внимательно наблюдал за сценой и в тот момент, когда качок обозвал Ваню хлюпиком и толкнул второй раз, покраснел, рассвирепел, сунул мне в руки пакет, пробрался вперед и рванул к этому хаму.

– Чего ты к людям лезешь! – прорычал он и пихнул качка с такой же легкостью, с какой тот пихнул Ваню.

Качок был больше «хлюпика», но Стас был больше качка, поэтому тот не удержался и свалился на пол.

Множество человек рассмеялись.

– Эй, ты че! – он вскочил на ноги и испуганно вытаращился на Полянского.

– Это ты че?! – прорычал Стас и снова его толкнул, но в этот раз качок устоял. – Че к нему лезешь?!

– К кому хочу, к тому и лезу, – противник толкнул Стаса, оба повалились на пол и стали драться, клубком катаясь по черному ковролину.

Я в оцепенении смотрела на это зрелище.

Такое только в мультиках видела.

Люди расступились, и зал кинотеатра стал напоминать боксерский ринг, по которому, друг друга лупя, перекатывались соперники.

Зрители не знали, что, покупая билет в кино, приобрели еще и на бокс.

– Охрана! – закричала какая-то девушка. – Охрана! Тут драка!

Прошу прощения за каламбур, но дальнейшее происходило как в кино: пришли два охранника, расцепили ребят и вытащили их из зала.

– Стас! – рванула я следом.

Но толпа была такой плотной, что я затерялась в людях и немного отстала.

– Пропустите! Пожалуйста! – просила я, лавируя между людьми.

Когда, наконец, выбралась из зала, охранники уже успели разобраться в ситуации – Полянский просто стоял возле них, а брыкающегося качка двое крупных ребят куда-то вели по коридору. Видимо, в комнату охраны для разъяснительных бесед.

Из зала вышел Ваня со своей подружкой.

– Он заступился за меня! Отпустите его! – бросился он.

– Да никто его не держит, – ответили они и вернулись к посту у входа в зал.

Я была так потрясена, что просто не находила слов. Растерянно смотрела то на Стаса, то на Ваню.

– Ты в порядке? – переживая за парня, спросила я.

– Да… нормально… – ответил он неровным голосом – еще не мог отдышаться. – Просто на место поставил, руки слишком распускает.

Ребята обменялись взглядами – Ваня благодарным, а Стас ободряющим, и мы вышли из кинотеатра.

Одноклассник был напряженным и накрученным, казалось, что от него идут электрические разряды.

Дул ледяной ветер, а он стоял без шапки с мокрыми волосами.

– Надень шапку, заболеешь, – мягко попросила я.

Услышав это, он на мгновение отвлекся от мыслей, удивленно на меня посмотрел и, достав шапку, послушно ее надел.

– Так? – едва заметно улыбнулся он.

И я улыбнулась в ответ.

Он был такой трогательный… Такой милый…

И в этот момент со мной случилось что-то невероятное. Нахлынула мощная волна нежности, которая заполнила всю душу. Непреодолимо захотелось, чтобы Стас всегда, всегда был рядом! Захотелось о нем заботиться – надевать шапку, смотреть в глаза, называть его по имени, сидеть рядом в кинотеатре и чувствовать, что мы пришли вместе. Когда ты с кем-то вместе – это невероятное, удивительное чувство! Так здорово, когда идешь по проходу кинотеатра не одна, а с кем-то, так здорово, когда он оборачивается и смотрит – не отстала ли ты, здорово, когда смотришь на человека с мокрыми взъерошенными волосами и с беспокойством думаешь: «Он может заболеть…» Как же мне всего этого хочется! Как хочется этих чувств! Как они мне нравятся! И как мне хочется отдавать их Стасу! Он такой сильный, смелый, не побоялся заступиться за человека. От Полянского исходит такая же надежность и сила, какая исходила от моего папы..

Когда он был жив, наша семья находилась под защитой, за сильным плечом, а когда его не стало, мне самой пришлось стать этим сильным плечом – для себя, для мамы, для бабушки и брата. Но так хотелось, чтобы я тоже стояла за чьим-то плечом! Чтобы кто-то мог заступиться, чтобы был кто-то, кому могу довериться, с кем могу идти по жизни.

Как же был прав Роман Сергеевич, когда в холле фотостудии сказал, что я под надежной защитой! Если его сын защитил Ваню, то он может защитить и меня.

Это просто невероятно, как за две недели все поменялось. Когда в новогоднюю ночь он всячески меня задевал и показывал превосходство, я чувствовала себя беззащитной. Так хотелось, чтобы кто-то защитил от него, но прошло две недели, и сейчас я мечтаю, чтобы меня защищал Стас! Тот самый человек, от которого я хотела защититься!

Когда парень за минуту прочистил у нас дома горы снега, схватил тяжеленную лестницу и помчался к яме, я поняла, что это так хорошо, когда есть помощник. Конечно, я имею в виду не именно помощник по дому, хотя это тоже очень важно, потому что из этих деталей и состоит семейная жизнь. А помощник по жизни, человек, который может разделить с тобою трудности.

И вот сейчас, стоя у кинотеатра и глядя на Стаса, который надевает шапку по моей просьбе, которого еще вчера утром я даже видеть не могла, страшно захотелось его обнять, прижаться и сказать: «Давай будем вместе? Мне так хорошо с тобой!»

– О чем думаешь? – поинтересовался он.

Хотелось сказать: «О тебе», но почему-то постеснялась и вместо этого спросила:

– Не понимаю, зачем он прицепился к этому Ване?

– Да чтоб крутизну показать! – взвинченно ответил Стас. – Но ничего крутого в таком поведении нет. Его можно только пожалеть, что он не понимает, как Ване это неприятно. Он опозорил его перед девушкой! Интересно, он подумал, как парню теперь будет неловко?

– Вряд ли он о чем-то думал. Но хорошо, что ты засту…

– Ладно, давай забудем, не хочу про это, – перебил Стас.

– Как скажешь, – пожала я плечами.

Видимо, ему было неудобно, что я начала его хвалить. Хотя странно, он же любил комплименты! А в этой ситуации похвалы почему-то не захотел… Интересно.

Мы побрели по тротуару.

Это так приятно – идти рядом с ним…

– Как ты думаешь, нам покажут фотографии, когда они будут готовы? – сменила я тему.

– Не знаю, но можно попросить, – как-то отстраненно, словно думая о чем-то другом, ответил он и взглянул на наручные часы.

«Сейчас предложит проводить, – уверенно подумала я. – Как же буду счастлива, если предложит! Как же хочется хотя бы еще немножко побыть рядом!»

Я приготовилась к приятному предложению и даже придумала ответ: «Спасибо, проводи, если нетрудно».

Но готовиться нужно было к другому.

– Кать, вот остановка. Ты сама доедешь? Извини, я просто тороплюсь, меня девушка ждет.

Пропал дар речи.

– О, уже пришла! – радостно воскликнул он и кивнул вперед.

Я проследила за его взглядом и увидела через дорогу… президента школы Яну, которая хотела связать меня кофтой!

– Ну ладно, увидимся! – улыбнулся Стас. – Было приятно с тобой пофоткаться! Спасибо, что не отказала, – поблагодарил он и, взяв свой пакет, заспешил к подземному переходу.

Клочкова, одетая в куртку леопардового цвета, нервно стучала леопардовым сапогом по земле, явно ожидая молодого человека.

Он нырнул в подземный переход, через секунду вынырнул, подошел к ней, и, оживленно болтая, они куда-то пошли.

Я как стояла посреди улицы с округлившимися глазами, так и продолжала стоять.

Казалось, после такого зрелища голова должна разрываться от множества вопросов, но почему-то возникла пустота.

Я просто стояла.

И просто смотрела им вслед.

Глава 8

Симптомы любви

Я ехала в полупустом автобусе. На улице стемнело. Зажглись фонари. Усталые, сонные пассажиры смотрели в окна. Спокойная зимняя обстановка располагала к тому, чтобы погрузиться в себя и подумать о прошедшем дне.

Теперь ясно, почему вчера именно Яна злилась больше всего. Оказывается, они встречаются! И именно поэтому она пыталась заставить меня позвонить ему. Если бы Стас ушел из нашей школы, они виделись бы гораздо реже, и это существенно помешало бы отношениям.

А я думала, что она пытается вернуть Полянского, потому что он может помочь ей на выборах… Оказывается, я смотрела слишком узко. Дело в том, что они встречаются.

Но почему раньше я ничего не замечала? Почему узнала об этом только сейчас?

Ответ на сложный вопрос был очень простым – я просто ни на кого не смотрела, поэтому и не замечала. До того момента, когда возле кинотеатра во мне проснулись какие-то теплые чувства, я жила, занимаясь домашними делами, школой, проблемами больницы, сконцентрировалась только на этом. И как-то ускользнуло то, чем живут ребята. Оказывается, они давно повзрослели и стали не просто одноклассниками, а парнями и девушками, которые друг с другом встречаются.

Меня душили слезы. Ну почему так произошло? Именно в тот момент, когда я поняла, что мне нравится Стас, именно в этот момент узнала, что он занят!

Он встречается с Яной. С президентом нашей школы. Потрясающе.

Когда мы сидели на лавочке под цветущей вишней и во мне что-то проснулось, я напридумывала, что все по-настоящему, что он тоже начал что-то ко мне испытывать, а на самом деле у него есть девушка – Клочкова.

Автобус остановился на моей остановке.

В подавленном состоянии я вышла и, скрипя сапогами по снегу, направилась домой. А там взяла из шкафа фотоальбом и устроилась в кресле.

Почему-то сейчас, когда поняла, что одноклассники повзрослели, мне захотелось окунуться в историю нашего класса и проследить за этим взрослением.

Вот он – первый класс. Первое сентября. Линейка в школьном дворе. Надо же, какие все смешные! Загорелые после лета, маленькие, испуганные. Еще бы – впервые в школе, где предстоит провести одиннадцать лет!

Я внимательно присмотрелась и увидела в толпе своих родителей. Папа… Папа тогда еще был жив… Мама стоит беременная Максимом. Надо же, тогда он еще не родился! Тогда я даже не знала, что у меня будет брат, который в семь лет станет нашей надеждой и опорой.

Это первая учительница. Нам она казалась такой взрослой, но только сейчас я понимаю, что она была очень молодой – только недавно окончила институт.

Вот и Стас… Среди еще незнакомых одноклассников и держит букет белых хризантем, который по размеру едва ли не больше, чем он.

Надо же, неужели это он?! Раньше был совсем другим. Растерянный, маленький, худенький. В это сложно поверить, но я помню, что в начальных классах Стас действительно был самым маленьким, да и особой внешностью не отличался. Это потом вырос и стал таким, каким является сегодня.

А вот Яна Клочкова. Стоит рядом с учительницей и как-то хитро смотрит на школьный двор. Такое впечатление, будто она уже тогда примеривала на себя роль президента.

В отличие от Стаса, который стал красивым где-то в восьмом классе, Яна была красавицей всегда. Вот и здесь, первого сентября в первом классе, она на голову выше всех, с кудрявыми черными волосами, украшенными огромными белыми бантами, которые делают ее еще внушительнее. Даже по виду заметно, что она лидер и уже сейчас, стоя на линейке, четко решила прибрать к рукам всю школу. Уже тогда была какой-то особенной. Кстати, на фото тот редкий случай, когда Клочкова не в леопардовой одежде.

Трудно представить, что эта рослая девочка и этот самый маленький мальчик повзрослеют, и одна станет президентом школы, а другой – первым красавцем, и они будут вместе.

Но тогда это были обычные дети, а не президент и красавец.

Следующий снимок.

А это наш самый первый урок. Детей рассадили за парты.

Так, а где я?..

Начала искать себя на фотографии, внимательно рассматривая лица, и оторопела: я сижу за одной партой со Стасом!

Ну, ничего себе! Оказывается, после линейки мы сели за одну парту! Я уже и забыла…

Точно! А ведь именно так все и было! Какое-то время мы сидели вместе, а потом Стас пересел к Вите Петренко, и они стали закадычными друзьями. А вскоре получили прозвище ПП, которое используется и по сей день.

Помню, в начальных классах Стас был таким простым, легким в общении… Но спустя годы, когда ему на шею надели первую медаль за победу в конкурсе по бодибилдингу, у него на голове появилась корона, а в поведении – жуткий апломб.

У меня заныло сердце. Я грустила по старому Стасу из первого класса. Как жаль, что сейчас он не такой, каким был раньше. Лучше бы всегда оставался тем простым мальчиком… Впрочем, как выяснилось, Полянский и сейчас хороший, вот только старательно создает имидж звезды. Но теперь я знаю, что на самом деле он добрый.

Перевернула вторую страницу, третью, четвертую… И вот мы в восьмом классе. Уже подросли, но все-таки еще дети… Вот новая классная руководительница, которая взяла нас с пятого класса – Татьяна Анатольевна. А эта фотография с похода в рощу. Я еду на велосипеде, девчонки сидят на полянке и режут помидоры, а неподалеку стоит Стас и показывает парням бицепсы. Он сильно вырос, стал мускулистым, и если еще в пятом классе был самым маленьким, то теперь стал самым высоким. Если раньше задирал голову, чтобы смотреть на людей, то теперь другие задирают головы, чтобы смотреть на него. А еще превратился в огромную гору мышц! Но не до безобразия, а так, что это смотрелось очень гармонично.

Н-да… Примерно в то время начал меняться. И физически, и внутренне. Если раньше был обычным Стасом, то после того, как начал заниматься в тренажерном зале и приобретать шикарную фигуру, вокруг него стали собираться толпы, и он начал желать, чтобы эти толпы становились все больше и больше.

И они становятся. Сейчас мы в десятом классе, и вся школа уже не школа, а его огромный фан-клуб.

Я закрыла альбом. Фотографии помогли проследить эволюцию Стаса. Мне вроде бы все ясно, но до сих пор не понимаю одного, причем самого главного – что толкнуло его измениться внешне, и почему он стал таким зазнавшимся?

Почему создает имидж пренебрежительной звезды?

За прошедшие два дня я узнала больше, чем за десять лет совместной учебы. Если раньше видела его внешнее неприятное поведение, то за это время увидела тонкую душу.

Стас очень странно себя ведет. Его постоянно бросает из стороны в сторону. То он грубит в больнице и заявляет: «Я не просто человек! Я Стас Полянский! Будешь знать, как со мной разговаривать!», то, не раздумывая, бросается в грязную яму и спасает Максима. То приглашает в кино и ласково на меня смотрит, когда я прошу его надеть шапку, то через секунду говорит: «Вот остановка. Сама доедешь? Меня девушка ждет» – и убегает к Яне.

Не понимаю! Такое впечатление, будто никак не может выбрать, как себя вести – как обычный человек или как заносчивая звезда.

«Н-да, Стас проникся сочувствием к Ване, но не подумал, что чувствую я… Сказал, что спешит к девушке! Неужели он не понимает, что мне неприятно это слышать? Ведь мы сидели на лавочке… и смотрели друг другу в глаза… Как после этого можно было такое сказать?..»

И тут я вспомнила слова фотографа: «Да что вы переживаете? Это же не настоящее свидание, а понарошку!»

Вот и весь ответ. Это было свидание понарошку. Мы играли на лавочке пару, и поэтому совершенно неудивительно, что Стас пошел на свидание к Яне. Почему он должен стесняться, если на лавочке была просто сыгранная сцена? Он совершенно ничем мне не обязан, не должен передо мной отчитываться. Просто играл. Потому, что так попросил Илья.

Я понимаю. Я все понимаю!.. Но меня по-прежнему терзает какое-то несогласие. Да, это была фотосессия, это была игра. Но почему тогда я все время думаю о нем? Почему для меня это больше, чем просто съемка? Почему я до сих пор помню тепло его ладони? Почему до сих пор помню шрам на брови? Его серые глаза, доброе лицо, мокрые взъерошенные волосы?

«Да что же со мной такое? – заволновалась я. – Почему не занимаюсь ничем, кроме как анализом Стаса? У меня что, нет других дел?»

Мне нужно было знать четкий ответ – и поэтому с анализа Стаса я переключилась на анализ себя самой. И стала примерять роль врача. Когда человек чем-то заболевает, у него проявляются симптомы – кашель, температура, сыпь на коже, слабость, боль в глазах при ярком свете или что-то еще. Зная, какие проявления при той или иной болезни, изучив их у данного человека, можно определить, какая болезнь, и поставить точный диагноз.

Но какой же диагноз у меня? Что это может быть, если я постоянно думаю о Стасе, перебираю в голове его поступки, сопоставляю их и подвергаю разбору, как будто пишу докторскую диссертацию на тему «Секреты внутреннего мира Стаса Полянского»? Я не понимаю, почему смотрю на его фотографии, вспоминаю глаза, улыбку, лицо?! Почему так себя веду? Что это такое, если я хочу всегда быть с ним, даже несмотря на то что месяц назад он разрушил мою мечту? Это поразительно, но теперь он сам стал моей мечтой! О чем говорят все эти симптомы?!

«Да это же симптомы любви! – ахнула я. – Просто влюбилась в него!»

Это открытие меня ошеломило. Запылали щеки.

Но в следующую секунду расстроилась: «Я-то влюбилась, а он?.. Если что-то щелкнуло у меня, это не значит, что что-то щелкнуло у него. Сцену «Влюбленная пара на скамейке» он сыграл, а я поверила… Поверила в придуманную сцену, а Стас забыл о ней в тот момент, когда выключили лампы и разобрали декорации…»

Нет, я все-таки не понимаю! Если у него не «щелкнуло», то почему он пригласил меня в кино? Зачем? Не лучше ли было просто разойтись и забыть обо всем?

Может, все-таки…

Я хваталась за последнюю соломинку надежды, но и она сломалась, потому что было предельно ясно – он пригласил в кино просто потому, что хотел меня поблагодарить. Посмотрели, и каждый пошел своей дорогой – он к Яне, а я домой.

От мыслей отвлек звонок Риты.

– Да… – взяв трубку, невесело вздохнула я.

– Ты дома?

– Да, а что?

– Читала?

– Что читала?

– Значит, не читала, – сделала вывод подруга. – Слушай, выходи на качели, воздухом подышим!

– Ты снова что-то придумала? – насторожилась я.

– Нет! Просто весь день в кафе, проветриться хочу! Жду тебя!

Я оделась, обулась и взялась за ручку двери, чтобы выйти, но услышала из комнаты голос бабушки:

– Кать! Телевизор сломался!

– Снова, – вздохнула я, сняла сапоги и вошла в комнату.

– Постучи, у тебя получается, – попросила она.

Как обычно, я начала стучать по корпусу, но телевизор не включался. Потом подергала провод антенны, но аппарат никак не реагировал. Потом снова постучала. Тот же результат.

– Ба… Кажется, сломался окончательно… – осторожно сообщила я.

– Новый надо покупать – но сейчас не до телевизора… Постучи еще немного. Может, заработает?

Без особой надежды я снова стукнула, и вдруг он включился.

– Работает! – обрадовалась бабушка. – Но все равно нужен новый, потому что в следующий раз может не включиться.

Я оставила ее смотреть очередной фильм и вышла из дома. Наверное, у всех друзей есть какие-то определенные места на улице, где они больше всего любят собираться и болтать о жизни. Вот и у нас тоже было такое место. Детская площадка неподалеку от дома. Мы часто сидим на лавочке возле детских качелей, а иногда и на самих качелях, делимся последними новостями.

С неба начал сыпаться снег.

Подходя на место встречи, увидела вдалеке стремительно приближающуюся Риту. В руках был какой-то журнал.

– Что ты снова придумала? Сейчас откуда-нибудь из-за сугроба выскочит фотограф?

Она рассмеялась.

– Не бойся, никто не выскочит! Ты это читала? – повторила она и сунула мне под нос «Большую перемену».

– Новый номер? Еще нет, а что?

– Ну даешь! Уже не помнишь, кому даешь интервью! – изумилась Рита и раскрыла журнал на нужной странице. – Читай!

Действительно, как я могла забыть: мы же вчера встречались с журналисткой именно этого издания!

Я увидела фотографию, на которой мы сидим за столиком.

– Она нас все-таки сфотографировала! Сказала же, что не хочу! А она тайком!

И принялась читать. Ничего нового не узнала. Но когда глаза дошли до последней строчки, я просто остолбенела.

«Несмотря на то что Катя со Стасом находятся в ссоре, мне кажется, между ними есть какое-то хорошее светлое чувство…»

На улице стоял крепкий мороз, но меня бросило в жар.

– Какое еще чувство?! – возмутилась я.

– Да вообще, сама в шоке! – поддержала меня подруга. – У нее богатая фантазия! Я тоже удивилась, про какое еще светлое чувство она говорит. Сенсацию захотела придумать, – Рита осмотрелась и кивнула на лавочку: – Давай присядем!

Между нами явно намечался долгий бурный диалог, я должна была ответить что-то эмоциональное типа: «Вот я сейчас позвоню и спрошу, как она вообще посмела такое придумывать!», но вместо этого задумчиво молчала.

– Ау? Ты тут?

– Рит… А она права…

– Кто?

– Журналистка.

– Как это? Ты о чем?

– У меня к нему правда… чувство… – призналась я и рассказала все, что произошло со вчерашнего дня. По мере повествования у девушки все сильнее округлялись глаза.

– Ты влюбилась?! – поразилась она. – Но как?! Почему?!

– Сама не знаю. Взяла вот и влюбилась… Только о нем и думаю целыми днями…

– Ну, даешь! Еще вчера воевала, а сегодня влюбилась!

– Да не воевали мы. Просто сказали друг другу лишнего. Но теперь все изменилось…

Снег усилился.

– Хорошо. И что будешь делать? – спросила подруга, стряхнув с журнала блестящие снежинки.

– Ничего. Он с Яной…

– Только не вздумай отбивать, – погрозила она пальцем. – На чужом несчастье счастья не построишь. Поэтому в их отношения не лезь. Если будет надо, жизнь сама все устроит. Но ты чужие отношения не порть!

– Да не собираюсь я ничего портить и никого отбивать… Я не из таких… Просто… как бы сказать… я только-только начала его понимать, только-только в него влюбилась, и вдруг…

– Слушай! – озарило Риту. – А что, если насчет него журналистка тоже попала в точку? Что, если он тоже что-то к тебе испытывает? Посмотри! Она написала «чувство есть между ними». Она написала не только про тебя, а про вас!

– Этого не может быть! Она просто так выразилась!

– Почему это не может быть? Ты же испытываешь! А почему он не может? – подруга уже забыла про лавочку и вся фонтанировала эмоциями.

– Не знаю…

– Вот и не говори, раз не знаешь. Я вот тоже пять минут назад не знала, что ты по уши влюбилась. Бежала и думала: «Ну, журналистка! Ну, написала!», а оказывается, что есть, то и написала!

– Но когда я была на интервью, ничего такого еще не испытывала!

– А почему тогда вообще пришла на это интервью?

– Как – почему? – растерялась я. – Стас попросил. Когда позвонил, был такой искренний, что я поверила…

– Вот видишь. В том-то и дело, что тебе сердце подсказало. Сама подумай – ты сидишь в ледяном подъезде из-за него, тут он звонит, не берешь трубку, потом пишет эсэмэску, в которой называет тебя Катюшей, и резко все меняется! Ты таешь, как снежок на батарее, берешь-таки трубку, слушаешь его и, фактически раздетая, в мороз, мчишься на встречу. О чем это говорит? – спросила Рита и сама же ответила: – О том, что тебе было приятно, что он так тебя назвал. Сама сказала, что долго не брала трубку, а потом взяла. Проанализируй: значит, ласковое обращение понравилось. Ты мгновенно забыла, что мерзнешь из-за него в подъезде, и сломя голову побежала. Хоть на интервью и сидела надутая, но внутри-то уже что-то шевельнулось… Вот журналистка это и заметила… Доброе слово и кошке приятно. Но ты не кошка. А человек. Сердце и расцвело…

Рита так четко разложила взаимосвязь, что у меня в голове прояснилось и все стало на свои места. А ведь она права.

Когда Стас написал сообщение: «Катюша, пожалуйста, возьми трубку», именно после этого возникла мысль: «Ну а что случится, если возьму?», хотя до этого категорически отказывалась.

В тот момент не понимала, что в сердце произошли изменения. Просто ответила на звонок. Но теперь стало ясно – почему. Журналистка что-то заметила. Может, у меня появилось что-то во взгляде? Может, я как-то особенно смотрела?

– Ты права… – согласилась я. – Вот только какой смысл? У него уже есть подруга…

Вскоре мы попрощались, и я направилась к дому.

Пока болтали, успело намести сантиметров десять снега.

Со всех сторон слышалось шуршание лопат. Соседи чистили улицу.

«Если будет идти всю ночь, утром мама на работу не выберется, тоже нужно почистить», – подумала я и, открыв калитку, направилась за лопатой, которая стояла возле двери.

Я протянула руку и вспомнила, что вчера ее держал Стас.

Кажется, она до сих пор сохранила тепло его рук…

Но это только кажется.

На самом деле лопата ледяная.

Мне очень хочется верить, что она сберегла его тепло.

Я открыла дверь и крикнула:

– Я уже дома! Снег почищу и зайду!

Закрыла, покрепче взяла лопату и стала прочищать дорожку к калитке.

Все было как всегда – где-то вдалеке лаяли собаки, шумели машины, светились фонари, падал снег, соседи чистили тротуары и дворы… И вместе с тем все было по-другому. Я стала другой. Совсем. Настолько, что теперь меня согревает не куртка, а мысли о человеке. О Стасе.

И пусть он не со мной и думает не обо мне, но благодаря ему я стала испытывать новые чувства. Все вокруг словно изменилось. Хоть была зима, мир обесцветился, но мне он таковым не казался. Сегодня я впервые ощутила, что если в сердце живет нежное желание заботиться о каком-то человеке, благодаря этим чувствам весь мир становится ярким, даже если на самом деле засыпан белым снегом.

Я люблю близких и хочу заботиться о них, но забота о парне, о Стасе, – это что-то другое…

Полянский нравился всем девушкам, и вот очередь дошла до меня… Но казалось, что у меня какие-то особенные чувства, не такие, как у всех. Иногда, когда слушаешь какую-то песню, кажется: она как будто написана для меня. Слушают все, но только я нахожу в ней что-то особенное… И в этой ситуации казалось то же самое – он нравится всем, но мне особенно…

Но пока я одна. И держу в руке не руку Стаса, а лопату.

Глава 9

Прямой эфир

За выходные я слегка успокоилась и постаралась понять, что мы как были далеки, так и есть, а все чувства я придумала сама и сама же в них поверила. Как лавочка с парком были искусственными декорациями, так и сцена была просто искусственной декорацией.

Я честно пыталась все это внушить, но себя не обманешь… В душе все-таки горела надежда, что слова Риты могут оказаться правдой и Стас тоже может что-то ко мне испытывать.

В понедельник, как обычно, пошла в школу. Мне было интересно, как сложатся отношения после того, как одноклассники чуть не связали меня маминой кофтой.

Я подошла к школе, собралась подняться по ступенькам, но вдруг услышала:

– Фадеева!

Обернулась и увидела Яну. Она недоброжелательно на меня смотрела.

– Иди-ка сюда, – сказала она и кивнула куда-то в сторону, намекая, чтобы мы отошли.

Но я никуда не собиралась после того, как она показала себя в пятницу.

– Тебе надо, ты и подойди, – ответила я.

Чуть подумав, Клочкова все-таки подошла. От нее веяло раздражением.

Только сейчас я увидела в ее руках, одетых в леопардовые перчатки, свернутую в трубочку «Большую перемену».

Она так смотрела, что казалось, вот-вот сорвется и набросится.

– Что это значит? – спросила Яна и грубо ткнула журналом меня в грудь. – Это какое еще между вами «хорошее светлое чувство»?! Что молчишь?!

– Под статьей написано Рада Виноградова, позвони ей и задай все интересующие вопросы, – сказала я и, развернувшись, направилась к школе.

– Если тебя с ним увижу, будет плохо! – крикнула она вслед.

– Попытаешься связать меня еще одной кофтой? – усмехнулась я и продолжила путь.

Ответила смело, но, признаться, коленки дрожали.

Удивительно – Яна начала ревновать меня к Стасу!

Вошла в холл, и тут же глаза наткнулись на растяжку, висящую на самом видном месте: «13 января в 13.00 в актовом зале выступят кандидаты на должность президента школы!»

Точно! Это же сегодня!

Помню, в пятницу Клочкова объявляла, что в понедельник после уроков, то есть сегодня, нужно явиться в актовый зал и послушать предвыборную агитацию. Всего примут участие три кандидата, среди которых Яна. Остальные два – Зоя Васильева из 10 «А» и Олег Проскуряков из 11 «Б». Каждый представит программу, которую, если станет президентом, обещает реализовать, и будет уговаривать проголосовать именно за него.

У меня не было желания слушать Янины сладкие речи, но придется – явка в обязательном порядке.

Но это после – потом.

А сейчас нас ожидает первый урок. Я вошла в класс, с напряжением ожидая реакции на свое появление, но все вели себя как обычно, будто в пятницу между нами ничего не произошло.

Я увидела Стаса. Они с Витей сидели за своей партой. Петренко просто светился от счастья, что друг вернулся. Рядом стояла Яна и сверлила меня взглядом, намекая: «Не подходи!»

Стас увидел меня и доброжелательно кивнул:

– Привет!

– Привет, – стараясь не встречаться с ним взглядом, чтобы не влюбиться еще больше, ответила я и села.

Действительно, они вместе. А раньше я не замечала. Ну что ж, надо продолжать жить своей жизнью, а они пусть живут своей.

Я раскладывала учебники. Зазвонил телефон Полянского.

– Доброе утро, – поздоровался он с кем-то. Помолчал, слушая собеседника. И изменился в лице: – Что-о? Правда?! Конечно, приду! Вместе? Хорошо, я передам! Во сколько? В восемь в телецентре? Прямой эфир? Я не опоздаю! Ни в коем случае! Приду на час раньше! Хорошо, спасибо, до свидания!

– Кто звонил? – спросила Яна.

– С телевидения! – восторженно ответил он и, выскочив из-за парты, оказался рядом. – Катя! Нас позвали в программу «Молодежь»! Им позвонили из рекламного отдела «Сезона» и сообщили, что мы снялись в рекламе! Хотят с нами поговорить! И про это, и про фотографию. Прямой эфир, представляешь?

Глаза парня горели в предвкушении получения новой порции известности, а вот во мне возникло страшное нежелание куда-либо идти. Это совершенно лишнее! Перебор! Я хочу быть медиком, а не звездой экрана! К тому же, если пойду со Стасом, тем самым буду себя дразнить… дразнить тем, что он рядом…

Я взглянула на Яну и напоролась на ее железный взгляд.

Но решила никуда не ходить не из-за ее угроз, а потому, что мне это было абсолютно не нужно.

– Можно я не пойду?.. Честно, Стас, не хочу…

– Как это не хочешь? Да это же телевидение! Тебя весь город узнает!

– А зачем?

Стас растерянно захлопал глазами.

– Ну… Это так круто… – только и нашел он, что сказать. – Как хочешь… Твое право… Они не ставили требований, что нужно быть именно вдвоем. Сказали, что будут тебе звонить.

И действительно – зазвонил телефон. На дисплее высвечивался незнакомый номер.

– Они, – сказала я и взяла трубку.

Со мной поздоровалась девушка, редактор программы «Молодежь», и попросила приехать сегодня в телецентр, но я отказалась, объяснив, что все началось как бы с шутки, но принимает уже совсем нешуточные обороты. Фотография была сделана не для того, чтобы стать популярными, а вообще случайно и совершенно по другой причине. Она была огорчена отказом, но сильно не настаивала. Мы попрощались.

– Может, все-таки пойдешь? – еще раз предложил Полянский.

– Зачем? Что мне там делать? Понимаешь, в каждом поступке должен быть смысл. А для меня нет никакого смысла сниматься в передачах. Зачем? Я врачом хочу быть, а не ходить по передачам и разговаривать про эту фотографию… Слышать уже про нее не могу!

– Ну, как знаешь… А я пойду, – пожал он плечами.

– Иди.

Стас отвернулся и громко, всему классу, объявил:

– Сегодня в восемь вечера смотрите меня в прямом эфире! Я буду выступать в программе «Молодежь»!

– Ух ты-ы! – восхитился класс. – Ты у нас звезда!

Парень засиял – действительно, как звезда.

Я была удивлена. Кто бы мог подумать, что фотография, которая изначально несла с собой неприятные события, поможет Стасу в дальнейшей жизни?

После уроков нас собрали в актовом зале, набитом просто до отказа. Были заняты все кресла, а в проходах и на каждом свободном сантиметре поставили лавочки и стулья. Мне досталось место в самом центре. Вроде бы место хорошее, но здесь было душно и жарко.

Первой выступила Зоя Васильева. По вялой реакции зала на ее появление стало понятно, что большого отклика на голосовании она не найдет. После нее программу представил Олег Проскуряков. Его встретили гораздо живее, и именно он был главным конкурентом Яны. И третьей выступала сама Клочкова.

Она вышла на сцену.

Зал удивленно переглянулся.

И удивляться было чему. Если первые два кандидата выходили на сцену сами, то Яна появилась вместе со Стасом.

«Интересно!..» – подумала я и, удобно устроившись в кресле, стала внимательно ее слушать.

Девушка принялась убедительно вещать о том, что сделает для школы, если ее снова выберут, а в конце выступления пообещала:

– Поверьте, если выберете меня, я сделаю школу еще лучше, чем делала эти два года! Потому что не одна, а с очень сильной поддержкой! И в прямом, и в переносном смысле.

Она сделала паузу.

Стас показал во всей красе свои бицепсы.

Зал хихикнул.

Видимо, эту шутку Клочкова припасла заранее, чтобы тем самым завладеть вниманием.

– В моей команде есть люди, которые вместе со мной выведут школу на новый уровень! И главный помощник – Стас Полянский! А с такими помощниками наша школа никогда не пропадет.

Класс зааплодировал.

Яна довольно улыбнулась.

Первое место в голосовании обеспечено.

Когда в пятницу я думала над ее мотивами, почему она заставляет меня вернуть Стаса, все-таки оказалась права – ей выгодно. Она не зря взяла на сцену именно его. Парень является в школе авторитетом, и если все узнают, что Полянский голосует за Клочкову, тоже будут голосовать именно за нее.

Аплодисменты стихли. Предвыборная кампания окончена. Люди начали подниматься, чтобы разойтись, но случилось непредвиденное.

С места встал Коля Ершов – парень, который учился в одном классе с Олегом Проскуряковым, и громко, на весь зал, сказал:

– Как же красиво ты все представила! Вот только о самом главном умолчала!

Весь актовый зал замер. Те, кто успел встать, опустились на место.

– О чем? – доброжелательно улыбнулась Яна, но стало заметно, что она напряглась.

– Три дня назад, в пятницу, я шел домой и увидел, как ты гналась по школьному двору за своей одноклассницей и со злостью кричала, что сейчас ее свяжешь!

Зал ахнул.

Я похолодела.

– Что ты врешь!

– Я? – прищурился Коля.

– Врешь! Еще как! Это Олег тебя подослал, чтобы рейтинг мне испортить!

А он не врал. Помню, когда я пробегала по двору, заметила парня, который во все глаза на нас смотрел. Значит, это был Ершов.

– Вру? Ну хорошо, – загадочно сказал Коля и, встав с кресла, подошел к столу, который стоял возле сцены. На нем располагался ноутбук, при помощи которого кандидаты демонстрировали свои презентации, и те транслировались на большом экране.

Парень подошел к ноутбуку, подключил телефон, пощелкал мышкой, и вдруг на экране появилась видеозапись, да еще со звуком.

Все увидели школьный двор, по которому бежала я в туфлях и тонкой блузке. На секунду остановилась, думая, куда прятаться, и рванула в сторону жилых домов. За мной мчатся Яна с Витей, и Клочкова, размахивая над головой коричневой кофтой, кричит:

– Стоять, я сказала! Я тебя свяжу, и будешь меня слушаться! Ответишь за все! Ответишь! От меня не спрячешься! Я президент!!

Яна, одетая в любимого цвета спортивный костюм, была похожа на вышедшего на охоту леопарда. Она изо всех сил бежит, настигает меня, тянется рукой, но я ускоряюсь, сильно отрываюсь, выбегаю за территорию школьного двора, перескакиваю дорогу и бегу куда-то в жилой квартал.

– Ничего себе! Ну и Клочкова! – слышится за кадром изумленный голос Коли.

На этом запись закончилась.

В зале не слышно ни шороха.

С лица Яны сошли краски.

А потом весь актовый зал, не сговариваясь, посмотрел на меня. А я сидела в самом центре.

– Как вы понимаете, я не мог не заснять эту удивительную сцену, – с наслаждением от произведенного эффекта сказал Коля и обратился к Клочковой: – Неужели считаешь, что достойна звания президента школы? Что хорошего ты можешь сделать? Я не знаю, что произошло, но хороший президент никогда не станет кричать своим одноклассникам: «Стоять, я сказала! Я президент! Ты будешь меня слушаться! Я тебя сейчас свяжу!» По-твоему, это нормально?

– Да это монтаж! – из последних сил отбивалась она.

– Ага, монтаж! – скептически усмехнулся Коля и кивнул в мою сторону: – Вон Катя! Она может подтвердить, что все это правда!

Все снова обернулись.

Я встала.

Яна смотрела убийственным взглядом.

– Фадеева, это правда или монтаж? – строго спросил директор Алексей Иванович.

«Что делать? – лихорадочно соображала я. – Если скажу, что правда, подставлю Яну! Испорчу ее выборы! Нет, я не буду ее выдавать! Скажу, что это монтаж!» – решила я и открыла было рот, но неожиданно подумала: а почему я должна покрывать одноклассницу, если она действительно выгнала меня на мороз, действительно за мной гналась и действительно угрожала? Но главное – если скажу, что неправда, получится, что я перед всей школой выставлю Колю лжецом, хотя он говорит правду. Подставлю человека! Как потом он будет доказывать окружающим, что говорит правду?

И вдруг вспомнила ситуацию в больнице. Меня оклеветал Стас, и я не смогла доказать, что говорю правду. Получается, сейчас нахожусь на его месте. Могу прилюдно оклеветать парня и испортить его отношения со всей школой – как Полянский испортил мои – или могу сказать правду и заступиться за Ершова.

И я решила сказать правду. Во-первых, чтобы не клеветать, а во-вторых, потому, что Яна действительно это сделала. Если сейчас ее покрою, то это сделает девушку еще хуже. Она подумает, что может совершать ужасные вещи и оставаться безнаказанной, и будет еще больше издеваться над окружающими. И, между прочим, не далее как сегодня утром Клочкова снова мне угрожала.

– Фадеева! – напомнил о себе директор.

– Да, это правда, – сказала я.

Зал изумленно вздохнул.

Яна вжала голову в плечи.

– Зачем нам такие президенты! – выкрикнул кто-то из зала.

– Ты не президент школы! Ты позор школы!

– Мы не будем за тебя голосовать!

Ребята так зашумели, что задрожали стены.

Клочкова растерянно и беспомощно на всех смотрела и, не выдержав позора, убежала за кулисы. Стас в замешательстве ушел за ней.

Ее выборы были безнадежно сорваны, и в этой ситуации не поможет даже Полянский.

Витя сидел пунцовый. О нем тоже все узнали, но его положение получше, ведь он не был кандидатом в президенты.

– Ершов, а ты тоже хорош, – укоризненно сказал директор. – Вместо того чтобы помочь девушке, стоял и снимал на камеру! Да ты должен был помчаться и заступиться, а не снимать! «Режиссер»!

Тот покраснел.

Вскоре все стали расходиться.

Я тоже направилась к выходу.

Яна пряталась где-то за кулисами – видимо, желая уйти последней.

Но вдруг за спиной послышалась частая дробь каблуков.

– Что ты натворила! – истерически закричала мне одноклассница. – Ты репутацию мне испортила!

– Ты сама это сделала! – откуда-то из толпы выкрикнул Коля. – Что, не ожидала, что кто-то раскроет твои гадкие дела? Теперь будешь знать, что если не делать гадостей, то и тайн никаких не будет. Чтобы не пятнать репутацию, не нужно создавать никаких «пятен», которые рано или поздно обязательно выплывут.

– Тоже мне, защитник! – скривилась она и убежала, едва сдерживая слезы.

Следом шел Стас. Проходя мимо, он остановился. Ничего не говорил. Просто стоял и растерянно смотрел.

– А что мне было делать, если так и было? – ответила я на его немой вопрос. – Или предлагаешь оклеветать Колю, хотя он говорил правду?

Полянский опустил глаза. Кажется, понял подтекст этих слов.

Мимо прошли одноклассники. Они старались на меня не смотреть и смущенно прятали глаза. Тогда, в той травле в спортивном зале, участвовали все и сейчас увидели, какие могут быть последствия, и испугались. Сейчас под раздачу попали Яна с Витей, потому что камера засняла только их, но каждый понял, что за издевательства над человеком нужно серьезно отвечать. Их поведение в спортзале хоть и не заснято, но тоже может выплыть наружу.

– Ладно, я домой, вечером прямой эфир, нужно приготовиться, – сказал Стас и вышел.

Я сидела за уроками и решала уравнения, но цифры, степени и корни ускользали, и я не могла сосредоточиться.

В голове были не уравнения, а… нет, не Стас. Я думала о Яне.

Не представляю, что она будет теперь делать? Сегодня произошел крах. Самый настоящий крах Яниной самоуверенности, вседозволенности и надежды на продление президентского срока. Предельно ясно, что выборы испорчены. Но Коля сказал правильно – в этом виновата она сама. Если бы не гналась за мной по школьному двору с угрозами связать, если бы не совершила такой поступок, то не было бы скелетов в шкафу, которые обернулись против. И, кстати, неизвестно, сколько еще подобных поступков есть в ее биографии. Об этом случае я знаю, потому что сама являлась его участником, но вполне возможно, что Клочкова жестоко относилась и к другим людям.

И вот сегодня ее лидерству и издевательствам пришел конец.

Впрочем, все не так страшно. У нее есть вполне реальная возможность исправить незавидное положение за счет Стаса, у которого слава в школе такая крепкая и яркая, что запросто хватит на двоих. Может быть, он попытается подействовать на людей и вернуть их расположение к подруге. В школе было два лидера – Яна и Стас, и теперь уцелевший может спасти свергнутого. Поэтому теперь у Полянского особая задача всеми силами помочь девушке, раз он ее и… друг… и партнер в президентской команде.

Ну, посмотрим, как все будет, а сейчас нужно учить уроки.

Кое-как собравшись с мыслями, я решила уравнения, написала русский и хотела взяться за литературу, но тут взгляд упал на часы. Семь вечера. Через час будет передача со Стасом. Так интересно, что он будет говорить!

Но нужно ли мне смотреть? Очень любопытно увидеть его по телевизору, но это будет мне вредить. Я буду смотреть и расстраиваться, что мы не вместе.

«Не надо, лучше уроками займусь», – решила я и честно попыталась переключиться на домашнее задание, но чем меньше оставалось времени до эфира, тем чаще поглядывала на часы. Полвосьмого. Без пятнадцати. Без пяти. А теперь осталось две минуты!

Я постаралась интенсивнее вчитаться в учебник физики: «Всякое изменение магнитного поля порождает в окружающем пространстве вихревое электрическое поле, силовые линии которого замкнуты…», но вникнуть в смысл написанного не получалось, потому что мысли были далеко.

Не выдержав, вскочила из-за стола и включила телевизор.

Почти сразу появилась заставка передачи «Молодежь». Я сделала погромче.

– Добрый вечер, дорогие зрители! – поздоровалась улыбчивая ведущая. – С вами программа «Молодежь» – передача об интересных людях и событиях нашего города. Сегодня у нас очень необычный гость. Недавно в Интернете произвела настоящий фурор фотография официанта и посетительницы кафе. И вот сегодня у нас в студии тот самый «официант», но в кавычках. Почему в кавычках? Вот об этом и о многом другом мы сегодня и поговорим. Вы узнаете, как всего лишь одна удачная фотография перевернула жизнь нашего героя.

«Удачная», – фыркнула я.

Кадр сменился. На весь экран появилось изображение Стаса.

Он был немного сконфужен, сидел в кресле, как статуя, но заметно, что ему очень нравилось происходящее.

Выглядел изумительно – одет с иголочки, аккуратно причесан, красивая осанка – ну просто звезда!

Полянский начал рассказывать об истории фотографии – то же самое, что и журналистке, – якобы моя подруга Рита решила еще больше раскрыть его таланты и придумала сцену в образе официанта, – но вдобавок к этой оригинальной версии прибавился рассказ о съемках в рекламе.

Постепенно он расслабился, удобно расположился в кресле, и беседа начала протекать более естественно.

Но я слушала рассказ, а смотрела и чувствовала, что земля подо мной плывет. Этот шрамик на правой брови… Эти серые глаза, черные ресницы, брови, как листики ивы… Как хочется, чтобы сцена на лавочке была наполнена правдой, а не игрой…

Передача прошла незаметно, залпом, казалось, что она только началась и сразу же закончилась, хотя на самом деле длилась полчаса. Ведущая стала задавать последние вопросы.

– Скажи, Стас, а много ли у тебя друзей? Какие отношения с одноклассниками? Как они относятся к тому, что учатся с таким человеком? Сначала ты был известен только в пределах области фитнеса и бодибилдинга, а сейчас мгновенно стал знаменит на весь город.

Парень просто расцвел.

– Много ли у меня друзей? – самодовольно усмехнулся. – Конечно же! Я красивый и знаменитый, а когда человек именно такой, весь мир у его ног, и друзья в том числе.

Я чуть в кресле не провалилась.

И судя по изменившемуся выражению лица ведущей, она тоже.

– Всем очень нравится со мной дружить, и поэтому друзей столько, что их девать некуда!

Хлопая ресницами, ведущая недоуменно смотрела на него.

– Понятно, – сдавленным голосом сказала она, затем взяла себя в руки и отрепетированно улыбнулась в камеру: – К сожалению, время нашего эфира подходит к концу. Гостем сегодняшней передачи был Стас Полянский. Восходящая звезда нашего города.

Мне показалось, что слово «звезда» девушка произнесла со скрытым сарказмом.

Находясь в состоянии какого-то онемения, я взяла пульт и выключила телевизор.

«Я красивый и знаменитый, а когда человек именно такой, весь мир у его ног, и друзья в том числе», – эхом прозвучало в голове.

Какой позор!

Стало так противно!..

В последние дни занимаюсь только тем, что нахожу положительные его качества, а сейчас он выдал такое, от чего просто волосы встали дыбом!

Друзей действительно много, но сейчас он всех унизил! Да еще как! По телевизору! В прямом эфире! На весь город!

Зазвонил телефон.

– Да, Рит, – не шевелящимися от потрясения губами сказала я.

– Ты это видела?! – как всегда, эмоционально закричала она.

– Лучше бы не видела…

– Я поражаюсь, как так можно! – негодовала подруга. – Я не удивлюсь, если он предложит самому себе на себе же пожениться и подарит себе обручальное кольцо! А ты говоришь, что влюбилась! Катя, очнись! В кого? В человека, который любит только сам себя?!

Я молчала. Не знала, что сказать. После яркого финала передачи забыла все слова, которые выучила за пятнадцать лет.

– Я в шоке! – продолжала Рита. – Зачем только придумала эту фишку с фотографией! Вместо того чтобы поставить его на место, еще больше его испортила!

– Не могу не согласиться, – выдавила я.

– Не понимаю, о чем он вообще думает? Как завтра посмотрит в глаза одноклассникам?

И вдруг меня как молнией ударило. Я вскочила с кресла.

– Рита! Да что ж он натворил!

Девушка тревожно молчала. Мы обе понимали, что это катастрофа.

А о размерах стало известно уже на следующее утро.

Глава 10

Выбор президента

Я пришла в школу, отвела Максима на второй этаж в отделение начальных классов, затем направилась к себе – в кабинет литературы и сразу заметила, что класс какой-то не такой. Все молчаливые и напряженные, словно в себе, хотя обычно во время перемены стоит шум.

Принялась раскладывать учебники.

В класс влетел радостный Стас.

– Всем привет! Какая же мощная вещь телевидение! Прикиньте, шел в школу, и у меня по пути два человека взяли автограф! Узнали после вчерашнего!

Весело улыбаясь, Полянский направился к парте и по пути протянул руку Вите, чтобы поздороваться. Но произошло неслыханное – Петренко не отреагировал. Он стоял со скрещенными на груди руками и презрительно смотрел на зависшую в воздухе руку Стаса.

Тот удивленно пожал плечами и весь в восторге от самого себя пошел дальше.

Увидел другого одноклассника и снова протянул руку, но все повторилось.

Вот тут-то он и очнулся.

Ставя сумку на стол, озадаченно осмотрелся по сторонам, и сияющая звездная улыбка медленно погасла.

Весь класс смотрел недоброжелательно. Примерно так же, как на меня, когда я пришла в школу после каникул.

– У нас что, внеплановая контроша? – испугался Стас.

Но никто не ответил.

Полянский понял, что происходит что-то серьезное.

– Вы чего?..

– Это мы «чего»?! – ожил наконец Витя. – Это ты «чего»?!

– А что – я? – искренне удивился он.

– «Я красивый и знаменитый, а когда человек именно такой, весь мир у его ног, и друзья в том числе!» – процитировал Петренко.

«Звезда» настороженно притихла.

– А как тебе такая цитатка? – подходя, как черная грозовая туча подходит к городу, замершему в ожидании страшного ливня, продолжал друг. – «Всем очень нравится со мной дружить, и поэтому друзей столько, что их девать некуда!»

Стас сглотнул.

– Значит, мы все у твоих ног? – с нажимом спросил Витя. – Значит, друзей тебе девать некуда, да?

– Витек… Да ты… да ты не так меня понял!

– Мы все так поняли! – хором сказал класс.

«И я в том числе», – подумала я.

– Нет, ну а что? У меня же правда много друзей, – робко заметил Стас.

– Нет! Теперь ни одного! Больше ты никому не нужен! Никому!

– Что?! – Полянский свирепо вскочил со стула и бросился к Вите, явно собираясь применить кулаки, но неожиданно перед ним, как по команде, встали стеной все парни нашего класса.

Он растерянно остановился.

– Пацаны, вы че?

– С этого момента мы тебя не знаем! У тебя нет друзей! Твои друзья – это зеркало и телевизор с твоим смазливым личиком на экране! А к нам не приближайся! И к остальным классам тоже! Ко всем! У тебя друзей была вся школа! А теперь их нет! – от имени всех сделал заявление Витя и, чуть подумав, неожиданно посмотрел на меня: – Какими же мы были дураками, что заставляли Катьку возвращать тебя в класс! Свалил бы ты куда подальше вместе со своей звездностью, и всем было бы хорошо. У нас школа для обычных людей, а не для звезд. Катюх, прости нас, ладно? Прости! Нам стыдно, что мы на тебя налетели! Да еще ты из-за нас на улицу выбежала!

Я смущенно опустила глаза.

– Моя тетка в ателье работает, она сошьет точно такую же кофту, – пообещал Петренко. – Это я повесил ее на баскетбольное кольцо, и я подарю новую! Уже отнес ее тете.

Витя подошел к своей парте, взял сумку Стаса и швырнул ее на последнюю парту.

– С тобой я больше не сижу! И никто сидеть с тобой не будет! Твое место там! Больше у твоих ног нет никого!

– Да вы прикалываетесь, – неуверенно попытал счастье Полянский.

– Проверим? – усмехнулся бывший друг, и весь класс одновременно отвернулся и расселся по местам.

На Стасе просто лица не было.

Яна сидела за партой и молчала. Он жалобно посмотрел на нее, взглядом прося о помощи, но Клочкова чуть заметно развела руками – дескать, а что я сделаю? – и стала читать учебник.

Звездный гость прямого эфира растерянно постоял посреди класса, а затем понуро побрел на последнюю парту.

Весь урок просидел в каком-то замороженном состоянии.

Я тоже не могла нормально учиться и постоянно на него смотрела.

Если вчера была уверена, что он спасет положение Яны, вытащит ее из болота, в которое она попала, ведь его носит на руках вся школа, то теперь стало ясно, что у девушки рухнула последняя надежда, и Стас сам угодил в это же болото.

Это был крах номер два. Все. Оба лидера свергнуты. Причем в этом свержении виноваты их собственные поступки. Сколько веревочки ни виться, а конец придет. Вчера пришел конец Яниной наглости, а сегодня пришел конец Стасовой самовлюбленности. Они разрастались изо дня в день, из года в год, а сейчас достигли своего предела и взорвались, оставив хозяев растерянными и одинокими.

Успех Полянского настолько вскружил голову, что его окончательно занесло. Купаясь во всеобщей любви, он был уверен, что вокруг всегда будут виться толпы людей, и тем самым перестал ценить окружающих. И вот сейчас эта уверенность, а вернее, самоуверенность, с треском провалилась.

Прошло два урока. Во время перемены Стас пытался заговорить с одноклассниками, но все отворачивались, в особенности Витя. Не верилось, что дуэта ПП больше не существует.

Парень старался подойти к Яне, но ей было не до него – Клочкова была погружена в себя, в собственные проблемы, и ни на кого не реагировала.

Я наблюдала за всем этим и не могла поверить, что еще вчера все наперебой пытались дружить с ним, буквально отталкивали друг друга локтями, чтобы приблизиться, а сегодня он никому не нужен и все его оттолкнули.

К середине учебного дня я проголодалась и во время большой перемены направилась в столовую.

Чтобы сократить путь со второго этажа до столовой, решила пройти по отделению начальных классов, куда старшеклассники предпочитали не заходить. Но я, наоборот, любила ходить именно этим путем, потому что, во-первых, было ближе, а во-вторых, здесь учился Максим и при каждом удобном случае я его проведывала. Вот и сейчас поболтала с братом, поправила ему перекосившуюся рубашку, причесала и направилась к лестнице, ведущей к столовой. И вдруг, проходя по рекреации, где носилась и визжала малышня, увидела вдалеке среди низких первоклашек возвышающихся исполинов – Стаса и Яну, – которые тоже направлялись к лестнице. Они спустились вниз и исчезли из поля зрения.

«Хорошо, что Клочкова, наконец, оторвалась от своих проблем и поддерживает его», – подумала я и, уворачиваясь от летающей малышни, приблизилась к лестнице. В ее окрестностях всегда было тихо. Прежде чем достичь столовой, следовало спуститься вниз, пройти отделение дошколят. Не все любили проходить через отделение первоклашек, откуда я только что вышла, а потом еще и через отделение дошколят, и поэтому в районе этой лестницы всегда было немноголюдно. Взрослые предпочитали ходить через «взрослые» части школы. Я сделала шаг, от меня отдалились визги первоклашек, и вдруг под лестницей раздались приглушенные голоса Стаса и Яны.

– Зачем ты меня сюда затащила? В классе, что ли, нельзя поговорить? – удивлялся он.

– В том-то и дело! Нельзя! Я это и хотела обсудить!

– Что?

– Очень прошу, не подходи ко мне при людях! Не хочу, чтобы нас кто-нибудь видел вместе. После того как Ершов показал «кино», мой рейтинг упал ниже нуля. Я думала, что хоть ты поможешь, но ты такое ляпнул на весь город, что теперь тебя вся школа не переносит! Если кто-то увидит, что мы общаемся, мой рейтинг станет еще ниже, и за меня вообще никто не проголосует! И желательно не звони. Вдруг кто-нибудь увидит на дисплее твое имя.

Послышался стук каблуков. Яна уходила. Я шмыгнула за угол.

– Ты не можешь так поступить! – в полном отчаянии пытался достучаться Полянский. – У меня, кроме тебя, никого не осталось!

– Это очень романтично, но у меня самой проблем выше крыше. Думай в следующий раз, что говоришь по телеку. Надо мозги качать, а не мышцы! Совсем помешался на своей внешности!

– Яна! Но я же для тебя таким стал!! – с надрывом прокричал он.

– Ну вот если я тебе нравлюсь, слушай меня и дальше! Уйди! На время. А когда пройдут выборы, я снова начну общаться с тобой прилюдно. Может быть.

Стас молчал.

– Вот же Фадеева! Вот же вредительница! Испортила мне все, – с чувством сказала девушка. – Ладно, я пошла, а то люди заподозрят. Не ходи за мной, – попросила она и, выскочив из-под лестницы и сверкнув металлической застежкой на леопардовой сумке, устремилась к столовой.

Я была поражена. Клочкова буквально предала Стаса, потому что он мог повредить выборам.

Она променяла человека на какие-то жалкие баллы!

«А что значит эта фраза «Я же для тебя таким стал»?» – озадачилась я.

В памяти проблескивало какое-то воспоминание, дразнило своей близостью и неуловимостью, напоминая легкий шлейф духов, оставшийся после человека, который вышел из комнаты, но ничего конкретного не вспоминалось.

Что-то мне эта фраза напоминает… Что же это значит – «Я же для тебя таким стал»? Каким – «таким»? Мускулистым? Или что он имеет в виду?

И вдруг меня осенило.

Я вспомнила! Теперь понятно, о чем говорил Стас!

В шестом классе, осенью, мы с девчонками сидели на лавочке в школьном дворе. В тот день у Яны был день рождения. Она подошла с роскошным букетом розовых роз и изумленно сказала:

– Прикиньте, сейчас такое было! Иду себе спокойно по коридору, и вдруг мне навстречу выскакивает Стасик. Протягивает розы и говорит: «Яна, с днем рождения! Давай дружить? Ты мне очень нравишься!»

Все захихикали.

– Ага, мне тоже стало смешно! Я так сказала: «Я и ты? Прикалываешься? Да ты же хлюпик!» Ну, он постоял, посмотрел и ушел. Представляете? Вот наглость у людей! Да он же мне в пупок дышит!

Девчонки посмеялись над низким и невзрачным Полянским, который дерзнул подарить букет королеве Яне, и вскоре все об этом забыли. Только он, как теперь я понимаю, не забыл. Обидные слова были таким сильным потрясением, что именно из-за них парень стал ходить в тренажерный зал, заниматься на турниках, благодаря которым вытянулся, и на тренажерах, которые помогли накачать мускулатуру. Захотел ее добиться. И в итоге добился. Но их отношения, как выяснилось, не стоят ни гроша, раз Клочкова, когда появился выбор «Стас или рейтинг», с легкостью его бросила и выбрала второе. Президент сделал свой выбор…

Помню, когда рассматривала фотоальбом, то обратила внимание, что примерно в седьмом-восьмом классе Полянский начал внешне меняться в лучшую сторону. Я мучилась вопросом, не понимала, что произошло, какой был мотив так резко измениться, и вот сейчас получила ответ на все терзавшие меня загадки – хотел нравиться Яне.

Но получилось все не так просто. Изначально были хорошие благородные мотивы – стать сильным, подрасти, и это получилось. Но он не смог правильно распорядиться своей силой. Мышцы нужны не для того, чтобы красоваться перед зеркалом и выставлять фотографии в Интернете, ожидая восторженных комментариев, а для того, чтобы приносить пользу. Например, помогать родителям на стройке, старушке-соседке таскать ведра с водой, перекапывать огород, переносить мебель, словом, для того, чтобы выполнять тяжелую физическую работу, которую раньше было выполнить трудно. Но Стас стал использовать мышцы для того, чтобы собой любоваться. И чем красивее становился, чем сильнее нравился самому себе, тем сильнее красота кружила ему голову. И в итоге до того возгордился, что заявил на весь город, что все у его ног.

А теперь один. У «его ног» нет никого: ни друзей, ни Яны, которая его бросила.

Но я верила в Полянского. Верила до последнего. И сейчас верю. Знаю, что внутри, под слоем красоты и мускулов, еще сохранился истинный Стас – тот, каким он был в детстве. Тот, который помог моему брату выбраться из ямы, тот, который заступился за парня в кинотеатре.

Между прочим, теперь ясно, почему он так разозлился, когда качок посмеялся над Ваней и при девушке назвал его хлюпиком. Наверное, вспомнил, как сама Клочкова назвала хлюпиком его, и поэтому заступился. Ведь Стас как никто другой знает, что испытывают хлюпики.

Как же мне его жалко! Как жалко этого человека, которого все бросили!

«Странно, что-то слишком долго он не выходит из-под лестницы, – насторожилась я. – С ним все нормально?»

Прозвенел звонок на урок. Но Стас по-прежнему сидел в убежище.

Мне стало тревожно.

А что, если ему плохо? Если у него из-за переживаний случился сердечный приступ? Почему не выходит, если слышал звонок?!

Мне тоже пора, но я не могу уходить, зная, что с любимым человеком происходит что-то странное.

«Надо выяснить», – решила я и стала придумывать, под каким предлогом зайти под лестницу. Может, взять веник с совком и сказать, что мне внезапно захотелось убраться под лестницей и я не ожидала его здесь увидеть? Да нет, не поверит…

Нужно, чтобы что-то упало. Тогда спущусь за этим предметом и неожиданно увижу Стаса. Но что туда может упасть? Телефон? Разобьется.

И вдруг вспомнила, что в сумке лежит маленький каучуковый попрыгунчик, которым в теплое время года мы с Максимом играем по пути домой.

Я запустила туда руку, нашла его и бросила по лестнице. Он поскакал по ступенькам и закатился прямо к Стасу.

Начала спускаться.

– Куда же он упал? – как будто сама с собой разговаривала и завернула под лестницу.

Полянский сидел на корточках, прислонившись к стене и понуро опустив голову. Возле него лежал мячик.

– Стас?! – удивилась я, будто не знала, что он здесь.

Парень поднял на меня лицо. Глаза блестели от слез.

– У меня мячик закатился… Мы с братом играли, я к нему приходила на перемене… – пробормотала я.

Он молча, с убитым видом, смотрел в одну точку.

Я подобрала попрыгунчик и в нерешительности остановилась. Вроде нужно уходить, но мне не хотелось его оставлять.

Судя по всему, с его здоровьем все в порядке, я зря волновалась, но, тем не менее, его вид меня поразил. Никогда не видела звезду школы таким – сидящим под лестницей с заплаканными глазами.

Сердце защемило.

– У тебя все нормально? – осторожно, будто шагая по тонкому льду, спросила я.

– Меня ненавидит вся школа. Меня только что предала Яна. Да, все нормально, – бесцветным голосом ответил он.

– Могу чем-то помочь?

Он внимательно на меня посмотрел, словно пытаясь понять по лицу мысли, и отозвался:

– Лучше уйди. Если кто-то увидит, что мы разговариваем, это может тебе навредить.

– Мне все равно, – честно сказала я и решительно присела рядом. – Пусть видят.

– А Яна постеснялась… Говорит, что из-за общения со мной у нее упадет рейтинг…

– Ну, я же не президент. Просто Катя.

– Просто Катя… – задумчиво повторил Полянский и едва заметно улыбнулся. – Знаешь… Это так хорошо, что ты просто Катя… Это так хорошо, быть простым человеком… Который просто живет, просто помогает людям в больнице… Как хорошо быть человеком, который сто лет не был в кино, потому что помогает матери и на работе, и дома… Как хорошо быть человеком, который не стесняется ходить по улице в драной малиновой куртке…

Я аж подскочила.

– Стой! – он тоже вскочил. – Прости! Само вырвалось! Я не то имел в виду!

И замерла. Он сказал «прости». Впервые за все время нашего общения в нем проявился проблеск осознания того, что он сделал что-то неправильно и мог обидеть человека.

Не зря я в него верила! Мне стало так радостно! Как в детстве, когда мы гуляли по парку и родители покупали сладкую вату!

И, надо же, оказывается, Стас все замечал – что помогаю маме в Новый год, что занята семьей. Теперь понимаю, почему, уходя от нашего дома в тот день, он остановился и спросил: «У вас всегда так?» Видимо, увидел, что в семье все очень непросто.

– У меня и правда драная куртка… Знаешь, какая удобная? Я в ней снег чищу, – улыбнулась я.

Он тоже улыбнулся.

– А еще фиолетовые галоши, – дополнил и стал серьезным: – Ты знаешь, я как будто проснулся после Яниных слов… Ой, ты же ничего не знаешь, – спохватился он. – Дело в том, что…

– Я все знаю.

– Что?

– Все. Честно говоря, я сама бросила сюда мяч… А до этого стояла и подслушивала. Когда она ушла, я заволновалась, все ли с тобой нормально, ну и придумала способ, как сюда попасть… Извини…

Стас, не мигая, смотрел на меня.

«Сейчас рассердится», – подумала я.

Но парень лишь вздохнул и сказал:

– Так вот… После ее слов я будто проснулся. И теперь не понимаю, где нахожусь, кто такой и почему такой… Как будто заблудился, понимаешь?.. Сам в себе…

– Если заблудился, то бери в руки спутниковый навигатор и выбирайся наружу, – едва сдерживая радость от того, что он все осознал, воскликнула я.

– Какой еще навигатор?!

– Обычный. Навигатор фирмы «Стас». И иди по правильному маршруту. Помнишь, как ты помог моему брату? Помнишь, как ты помог Ване? Помнишь? Вот это и есть твой маршрут!

– Думаешь?..

– Уверена, – подтвердила я. – Ну а сейчас наш маршрут – отсюда до кабинета химии.

Стас улыбнулся.

Мы вышли из-под лестницы и вместе направились на второй этаж.

К нашему удивлению, весь класс стоял в коридоре.

– Может, урока не будет? – слышались полные надежды голоса.

– Будет! Я звонил, она едет, – ответил Витя. – Просто дороги снегом замело…

Тут он заметил нас и затих.

Все проследили за его взглядом и глянули в нашу сторону.

Мы подошли к кабинету. Одноклассники недоуменно переглядывались – не могли понять, почему я иду вместе со Стасом. Парень тревожно на меня посмотрел. Его глаза отражали вопрос: «Ты точно не стесняешься?» Я ободряюще улыбнулась. Он расслабился.

– Пока мы тут стоим, хочу обсудить один вопрос, – демонстративно сказал Петренко. – На следующей неделе придет Анна Петровна, чтобы пофоткать нас для альбома. Вы как хотите, а лично я не хочу, чтобы в моем альбоме появлялись его новые фотки! – он презрительно кивнул в сторону Стаса. – И вообще, давайте попросим, чтобы она удалила из альбома все его фотографии! А то наша звезда скажет, что благодаря его фотке все остальные выглядят красивыми!

Одна родительница из нашего класса, Анна Петровна, была фотографом и вела альбом класса. Периодически приходила в школу и делала снимки, чтобы в конце одиннадцатого класса вручить каждому альбом с фотоисторией класса. И вот Витя начал всех агитировать, чтобы из альбома были удалены все фотографии Полянского.

– Я тоже не хочу видеть его в своем альбоме! – поддержал Рома.

– И я! – сказала Жанна.

Класс зашумел, обсуждая идею.

– Короче, ты фоткаться больше не будешь! Мы не хотим тебя видеть в своих альбомах! – сообщил Витя бывшему другу и еще больше подлил масла в огонь: – Колесникова, ты хочешь видеть его фотографии в своем альбоме?

– Еще чего!

– Алиева?

– Не хочу!

– Конькова, а ты?

– Я тоже не хочу! Фотоальбом – это память, а я не хочу, чтобы в моей памяти о школе было что-то плохое!

– Вот видишь, – усмехнулся Петренко. И вдруг повернулся к Яне: – А что скажет наш президент?

Все с интересом взглянули на девушку. Стас тоже.

Она растерялась: глаза забегали из стороны в сторону, – видимо, соображала, какой ответ будет наиболее выгоден. Ведь если согласится иметь в своем альбоме фотографии Стаса, рейтинг упадет еще ниже, а если прилюдно откажется, одноклассникам очень понравится ее ответ, они расскажут об этом остальным, и, может быть, это как-то поможет на голосовании.

И вот, хорошенько все взвесив, Клочкова ухмыльнулась и заявила:

– А что я? Я как все! Поддерживаю класс! Мне тоже не нужны его фотографии!

Все зааплодировали. Она просияла.

Стас побледнел, как побелка на потолке.

Совсем недавно класс заставлял меня звонить ему, чтобы вернуть, а сегодня все его презирают!

Совсем недавно лучший друг переживал, что Полянский пьет успокоительное, а теперь так над ним издевается, что бедняге впору снова идти в аптеку уже из-за самого Вити!

Яне аплодировали.

Но неожиданно, не выдержав всеобщего глумления, Стас рванул в сторону лестницы, явно собираясь убежать из школы.

– Иди, иди! А то на прямой эфир опоздаешь! – крикнул Витя вслед.

Грянул взрыв хохота. Яна тоже заливисто смеялась, а класс одобрительно на нее смотрел, и она, купаясь в этом успехе, смеялась еще громче.

Парень добежал до лестницы, сделал шаг на ступеньку, и вдруг случилось страшное.

Его нога скользнула на каменной ступеньке, и он, ахнув от неожиданности, рухнул вниз.

Смех резко оборвался.

– Стас! – крикнула я и кинулась к нему.

За мной потоком хлынули остальные.

Он лежал посреди лестницы. Взялся за перила, пытаясь подтянуться и подняться, но ничего не получалось – не мог наступить на правую ногу и как-то странно ее поджимал.

Весь класс столпился в рекреации, в замешательстве глядя вниз и не решаясь подойти.

– Пропустите! – закричала я и, проскользнув между людьми, рванула к парню. – Стас! Что с тобой?

– С лодыжкой что-то, не пойму, – растерянно отозвался он.

– Отпусти перила, сядь, – попросила я и, поднырнув под руку, словно была костылем, как лошадь, взвалила его на себя и, едва не падая от тяжести, помогла сесть на ступеньку.

– Катя! Я восемьдесят килограммов вешу, – заметил Стас.

– Ничего страшного, – ответила я. Затем подкатала штанину на правой ноге, спустила вниз носок и увидела, что лодыжка сильно распухла и неестественно вывернута в сторону.

– Что это?! – у пострадавшего глаза полезли на лоб.

Бурным потоком я начала припоминать все, что видела в больнице, подбирая болезнь под симптомы, и вспомнила последнего пациента, девятилетнего Пашку, который сломал руку. Мальчик рассказывал, что когда у него сломалась рука, она мгновенно, буквально на глазах, распухла и странно вывернулась в сторону.

– Стас… Не хочу тебя пугать, но, кажется, это перелом…

– Перелом?! – побледнел он. – Как это?! Я же просто поскользнулся!

– Не просто поскользнулся, а неудачно поскользнулся. Кости легко ломаются…

На его лице отразилась боль.

– Болит? – Мне было так его жалко, что, казалось, я сама испытываю эту боль.

– Да так… – старался делать вид, что все в порядке, но по глазам было понятно.

– Я в медкабинет! Медсестру позову!

И помчалась на первый этаж, но никого не нашла.

«Что же делать?! – озадачилась я. – Куда она ушла? Может, в школе еще кому-то стало плохо?»

Я постояла несколько минут в ожидании и бросилась обратно.

– Медсестра куда-то ушла! Звони отцу! Пусть приедет, тебя нужно отвезти в неотложку и сделать рентгеновский снимок. Звони, а я пока лед поищу!

– Да, да, сейчас, – послушно, как маленький растерянный ребенок, кивнул Стас и взял телефон.

Надо же… Он снова меня послушал… Как тогда, возле кинотеатра, когда я попросила надеть шапку.

«Где взять лед? – размышляла я. – У него нога болит. А со льдом станет легче». И тут взгляд упал за окно. Там были высокие сугробы.

К главному выходу нужно идти через всю школу, но рядом есть кабинет труда, возле которого располагается запасной выход во внутренний двор. Так будет быстрее.

Снова спустилась вниз, открыла дверь и выскочила на улицу. Достала из сумки пакет, наложила снега и плотно завязала. Потом увидела в окно Стаса, который сидел на ступеньках, разговаривал по телефону и наблюдал за моими действиями.

Я вернулась в школу и устремилась к нему, оставляя на паркете снежные следы.

– Почти лед, – улыбнулась я и приложила к месту предполагаемого перелома.

– Спасибо… Вроде легче… Папа сказал, что через пять минут будет. Он как раз где-то в нашем районе в одном из салонов связи.

– Пошли к выходу. Только на ногу не наступай!

– А как мне тогда идти?

– Сейчас подумаю.

Думала недолго – взяла и вновь нырнула под его руку, взвалила на свою хрупкую шею, поднатужилась и помогла ему подняться. Но сразу же стало ясно, что моих сил хватает только на это. Стасу нужно спуститься с лестницы, дойти до выхода, а потом и до дороги. Восемьдесят килограммов мышц я одна не утащу.

– Пожалуйста, помогите, мне тяжело одной, – обратилась я к классу.

Все растерянно смотрели друг на друга, и никто не решался к нам подойти.

Яна сделала шаг назад и затерялась в толпе.

– Ладно, папа сейчас приедет, поможет, – сказал Стас.

Но вдруг мы услышали Витю:

– Я помогу.

Он спустился и в нерешительности остановился возле Полянского, не зная, с чего начать.

Чтобы спуститься, парню нужно было обхватить Витю правой рукой за шею. Но как это сделать, если они в ссоре? Поэтому стояли (а я из последних сил держала Стаса, уже ноги подкашивались) и неловко друг на друга смотрели. После случившейся ссоры им было стыдно не то что притронуться, но даже смотреть друг другу в глаза.

На лице Петренко проступила робкая улыбка, как зеленая травка, которая весной пробивается из черной земли.

– Теперь уж точно все у твоих ног! – пряча глаза и несмело улыбаясь, выразительно вздохнул он и подставил шею.

Стасу тоже стало смешно. Разбираемый смехом, он ухватился за приятеля. Они с трудом спустились, а затем, понемногу привыкая к ходьбе, направились к выходу. Я шла рядом.

– Витек, пожалуйста, прости… – сцепив зубы от боли, проговорил Стас.

– Ты тоже прости, – пыхтя, ответил парень. – Это из-за меня ты упал.

– Из-за себя. Только из-за себя…

Так и шли – один тащил другого.

Стасу было больно и было плохо. Но глядя на ребят, я ощутила радость. Появилась надежда, что ПП воссоединятся. У Полянского сломалась нога, зато срослась дружба. Травма снова сплотила их. Только теперь они сплочены не потому, что один красивый и второму выгодно с ним общаться, а потому, что одному стало плохо и другой разделяет его беду. Вот это и есть настоящее проявление дружбы.

Когда мы шли по первому этажу, то увидели медсестру.

– Что с вами? – испугалась она.

– Он ногу сломал, кажется! – воскликнула я.

– Ногу?! – побледнела та. – Да что ж такое! То у девочки во втором классе приступ астмы, я сейчас оттуда, то Стас!

В этот момент мы увидели, как в школу забежал Роман Сергеевич.

– Стасик! – крикнул он.

Надо же, в последние годы я не слышала, чтобы кто-то называл звезду школы Стасиком. Для всех он Стас Полянский, и никак иначе. А тут… Это так тепло, так по-домашнему…

Мужчина перехватил ношу – взвалил на себя немаленького сына, и мы вчетвером направились к машине.

А по пути я забежала в гардероб и схватила наши куртки. В том числе и свою, которая сиротливо ждала меня с самой пятницы.

Роман Сергеевич вез нас в неотложку.

Витя сидел спереди, а мы со Стасом сзади.

Я смотрела вперед, на дорогу, но, бросив взгляд в зеркало заднего вида, заметила, что Полянский задумчиво на меня смотрит.

Я повернулась.

Он отвел взгляд.

Подумал немного и с чувством сказал:

– Если б ты знала, как мне стыдно…

Эту фразу можно было истолковать по-разному, ведь ему могло быть стыдно за многое, но почему-то я поняла, что парень имеет в виду нашу встречу в больнице тридцатого декабря.

– Не переживай, все нормально, – ответила я. И действительно считала, что уже все нормально, не держала на него обиды. – Знаешь… если бы не та встреча, не было бы того, что есть сегодня.

– А что есть сегодня?..

– Сегодня я тебя узнала.

Стас помолчал, обдумывая услышанное и, внимательно глядя мне в глаза, сказал:

– А я тебя.

Глава 11

Все срослось

Закончился январь. К концу подходил февраль. Зима выдалась необычайно холодной и снежной, всю зиму я провела с лопатой в руках, но все-таки последние дни зимы истекали, и душа ликовала в ожидании весны.

Но она наступит через неделю, а сейчас все еще зима, и снова выпал снег.

Я чистила тротуар возле нашего двора. Стас сидел у калитки на стуле. Рядом стояли костыли, которые последний месяц помогали ему передвигаться.

Тогда, в школе, я поставила диагноз правильно, и у парня действительно оказался перелом лодыжки, сломался сустав. Ему до самого колена наложили гипс, который напоминал громоздкий тяжелый сапог, и сказали, что снимут месяца через три, ближе к концу апреля. Я, кстати, никогда не думала, что гипс такой тяжелый. Он весил килограммов пять. Полянский еле ногу таскал.

– Кать, ну так неправильно! Я сижу, а ты работаешь! Дай лопату! Я буду чистить сидя!

– Не надо, просто сиди и отдыхай, – весело ответила я, энергично сбрасывая снег на обочину.

– Не могу! Мне не сидится. Я уже месяц сижу. Тело просит физической работы! Я в качалке с середины января не был!

На эту фразу я отреагировала спокойно, потому что за последнее время у Стаса кардинально изменилось отношение к занятиям.

– Каким же дураком я был, – поделился он, наблюдая, как я орудую лопатой. – Раньше казалось, что мышцы нужны для того, чтобы просто быть красивым, а теперь понял, что нужны для того, чтобы делать полезные дела. Поэтому давай лопату, и я буду делать полезные дела!

– Нам в саду надо спилить два сухих дерева. Вот ими и займемся, когда снимешь гипс и восстановится нога, а пока что отдыхай.

– Скорей бы весна! Скорей бы конец апреля! Скорей бы сняли гипс, – мечтательно вздохнул Стас. Затем достал мобильный и открыл календарь. – Я гипс ношу уже пять недель и три дня.

Я с жалостью на него посмотрела. Теперь у Полянского разговоры только о ноге. Он говорит о ней целыми днями, потому что сейчас это то, что его волнует. Раньше, до того переломного – и в прямом, и в переносном смысле слова – дня, он говорил только о своей красоте, а сейчас про это совершенно забыл. Благодаря перелому тема вытеснилась из его сознания, он все переосмыслил. Сейчас, вместо того чтобы посещать тренажерный зал, становиться на весы и считать, сколько удалось еще набрать мышечной массы, он высчитывает дни, когда должны снять гипс. И кажется, что когда его снимут, он уже не будет возвращаться к прежним взглядам на жизнь.

Раньше парень был активным, а в последний месяц оказался практически полностью обездвиженным. Не посещал тренажерный зал, много времени проводил дома, и благодаря этому появилась возможность все переоценить, что он с успехом и сделал. Когда у человека сломана нога, он оказывается в узких рамках. Если раньше что-то не ценил или даже не задумывался над ценностью чего-либо, то во время болезни начинает ценить. Взять хотя бы простую, с первого взгляда, вещь – сходить в магазин. Здоровому человеку это кажется элементарным, а при переломе ноги это очень трудно. Нужно на костылях спуститься с лестницы, что само по себе очень сложная задача, выйти из дома, а уж потом доковылять до магазина. Здоровому человеку просто – прыг-скок, и ты в магазине. Но как это сделать на костылях, если кругом сугробы и лед? Практически никак. Поэтому Стас особо никуда и не ходил, чтобы еще раз где-нибудь не упасть. А про тренажерный зал я вообще молчу. Не будешь же заниматься с неподъемным гипсом. Вот он после школы и сидит целыми днями дома. То у себя, то у меня.

Да, у меня. Он стал часто приходить. Вернее, приезжать. Его привозит то отец, то мать, которая тоже водит машину. Полянский говорит, что ему очень нравится, что у нас так людно, шумно и весело. Говорит, что дом живой. А у себя ему скучно, потому что он у родителей один, да и к тому же папа целыми днями на работе, контролирует салоны.

Вот, собственно, и все места, где парень бывает – в школе, у себя дома и у нас. Да, кстати, завтра к этому прибавится больница. Впервые за месяц Стасу нужно приехать к районному травматологу, чтобы сделать плановый снимок, по которому врач определит, начала ли срастаться кость.

– Кать! Дай лопату! – жалобно повторил он. – Мышцы работы просят!

– Ладно, но вставать не разрешаю, а то вдруг упадешь, еще одну ногу сломаешь, – предупредила.

Стас начал сидя чистить снег. Выглядело это очень трогательно.

– Никогда не думал, что просто стоять – это такое счастье. А сейчас даже стоять трудно.

– Когда снимут гипс, в первое время стоять нужно будет аккуратно, чтобы не травмировать лодыжку. Так что о приседаниях со штангой можешь пока забыть.

– Да ну их, эти приседания! Мне лишь бы встать! И я такие горы сверну! – мечтательно вздохнул он. – Хотя… горы не обещаю, но вот сухие деревья – точно. Кстати, видела, у вас забор покосился?

– Видела… Но тут сила нужна, чтобы его починить…

– Починим, – пообещал Полянский и, на мгновение прекратив чистить снег, с улыбкой посмотрел на меня: – Сила теперь у вас есть.

Как вы видите, наши отношения наладились. И не просто наладились. Мы стали лучшими друзьями. Каждый день видимся, рассказываем друг другу новости, произошедшие за те часы и минуты, что провели порознь, и говорим, говорим, говорим и не можем насытиться общением. Никогда не думала, что Стас такой интересный собеседник. Я имею в виду, настоящий Стас. Тот, каким он является сегодня.

Я следила, чтобы он ел много творога, потому что в нем содержится кальций, так нужный костям.

Кстати, Рита с ним тоже подружилась. Теперь происшествие в кафе вспоминают со смехом.

Между прочим, подруга была права, когда говорила на каруселях: «Только не вздумай его отбивать! На чужом несчастье счастья не построишь. Поэтому в их отношения не лезь. Если будет надо, жизнь сама все устроит. Но ты чужие отношения не порть!»

Так все и вышло – отношения лидеров разрушились сами собой, потому что при малейшей трудности Яна сдалась. Жизнь расставила все на свои места.

С появлением Стаса в нашей семье многое изменилось.

Он постоянно замечал в доме и во дворе какие-то недоработки.

Сейчас вот обратил внимание, что нужно чинить забор. А вчера увидел, что на стене оторваны обои. Недавно заметил, что в ванной заржавел кран, и установил нам новый. Неделю назад у Максима сломалась любимая машинка на радиоуправлении, реву было на весь дом, но Полянский принес из дома паяльник, все сделал, и машинка снова заработала. Он делал все, что мог делать сидя. А когда встанет, я уверена, перевернет весь дом. В хорошем смысле слова.

Никогда не думала, что Стас такой хозяйственный!

Я ощутила, что рядом с нами снова есть мужчина, и была счастлива.

Еще стала замечать, что Максим очень тянется к нему. Видит в нем старшего брата, человека, на которого хочет равняться. А может быть, в какой-то степени видит отца, потому что когда не стало папы, брату было всего пять лет. Стас намного старше, и поэтому малыш берет с него пример.

Я была рада, что они нашли общий язык и что Максим хочет быть на него похожим. Ведь Стас теперь – действительно достойный пример для подражания.

Отношения в школе тоже постепенно наладились. Полянскому было стыдно, что он так возвысился и столько всего наговорил по телевизору, а Вите стыдно, что с таким остервенением настраивал против него ребят. Кроме того, насчет меня все признали, что поступили жестоко.

Кульминацией всеобщего перемирия стала кофта, которую Петренко подарил мне через неделю после того, как Стасу наложили гипс. Она была точной копией кофты, которую они испортили, и я очень рада, что наконец вернула ее домой.

Но хоть это и была копия старой, все-таки была не та… К ней не прикасались папины руки. Раньше кофта была наполнена воспоминаниями, но теперь наполнилась новым смыслом, несла с собой не частичку нашей семьи, а желание одноклассников загладить вину. И это тоже было очень хорошо.

Впрочем, загладилось не все.

Класс стал мягче, но был среди них человек, который пока что не изменился.

Клочкова Яна.

В ее голове присутствует только одно – желание снова стать президентом.

Впрочем, в этом году ей не повезло, потому что вчера состоялось голосование, и по количеству голосов Яна оказалась на последнем месте. Победил в выборах Олег Проскуряков. Наконец-то спустя два года в школе появился новый президент. Надеюсь, он учтет все ошибки предыдущего руководителя и будет не просто президентом, а другом школьников.

Но Клочкова не теряет надежды, что в следующем году все опомнятся и выберут ее.

А вообще… наверное, немного она все-таки изменилась. После проигрыша стала чуточку тише и более задумчивой, ведь размышлять было над чем – кажется, впервые в жизни поняла, что, взлетев до самого верха, можно запросто скатиться до самого низа, если будешь зазнаваться и обижать людей.

Надо сказать, что многое поняла и я сама. За те два месяца, которые длилась эта история, четко осознала, что всегда нужно думать, что ты делаешь и как это может обернуться в дальнейшем. Ведь всего лишь одно необдуманное слово или необдуманный поступок могут подпортить жизнь и другим людям, и тебе самому.

Всего лишь одной фразой Стас навредил мне в больнице. Но если бы, прежде чем это сделать, он подумал, как это отразится, можно было избежать печальных последствий.

Всего лишь одной фразой в шестом классе Яна ранила Полянского, и в итоге он превратился в «звезду», какой был вплоть до перелома ноги. Но если бы тогда, когда он дарил букет на день рождения, Клочкова подумала и поняла, что слово «хлюпик» его огорчит и унизит, он не задался бы целью стать самым красивым, и это желание не переросло бы в ненормальную навязчивую идею.

Всего лишь одним поступком – когда одноклассница бежала за мной по школьному двору и угрожала, крича, что она президент – и я никуда не денусь, девушка сильно себе навредила. Но если бы вовремя поняла, что делает человеку больно, то не угрожала бы мне, не гналась бы и не была бы сегодня в одиночестве.

Да и я хороша. Мне следовало вести себя умнее и выдержаннее. Тогда, в больнице, я не имела права судить человека и говорить гадости. Я сильно обидела Стаса. А могла просто промолчать, и он бы не разозлился и не оклеветал бы перед Ефремовой. Поэтому в том, что произошло, виновата сама.

Но надеюсь, что теперь каждый из нас будет думать, прежде чем что-то сделать или сказать.

После уроков мы вышли из школы и медленно побрели к дороге. Стасу было тяжело идти на костылях по снегу. Кстати, после снятия гипса ему нужно будет ходить, опираясь на палочку. Как моей бабушке. Потому что сразу давать нагрузку на ногу нельзя.

Через час у него назначен прием у травматолога, и я хотела поехать с ним.

– Кать, не переживай, я сам съезжу!

– Я с тобой. Мне нужно все проконтролировать.

– Ну, раз нужно, то поехали, – без особого боя сдался Полянский, потому что с поддержкой ему было спокойнее.

Сегодня был важный день – ему следовало сделать первый снимок с момента наложения гипса, и врач должен был сказать, начала ли срастаться нога.

Подъехал Роман Сергеевич. Погрузившись в машину, парень поставил возле себя костыли, и мы поехали.

Расположились на заднем сиденье. Так же, как и в тот день, когда он сломал ногу.

– Смотри! – вдруг воскликнул Стас и указал в окно.

Сначала я не поняла, на что он указывает, но неожиданно увидела и обомлела. У дороги стоял огромный щит с рекламой весенней коллекции одежды фирмы «Сезон», и на щите была… наша фотография в весеннем парке! Цветущая вишня, лавочка и мы!

– Ну надо же! – восхитилась я. – Даже не верится, что это правда!

Стас помолчал мгновение. А потом наклонился ко мне и прошептал:

– А ты знаешь… в какую-то секунду мне показалось, что это действительно правда…

– Тебе не показалось! Это правда! Щиты расставили по всему городу, – сказала я, заметив уже другой – с фотографией в лодке.

– Я не об этом.

– А о чем?

– О сюжете, который нам нужно было изображать.

Я замерла. Но не успела ничего ответить, потому что зазвонил телефон.

– Да, мам.

– Катя, я в шоке! – воскликнула она.

– Что случилось? – испугалась я.

Стас вопросительно посмотрел на меня. Я пожала плечами.

– Стою возле банка, пришла проверить, перевели ли мне аванс. И увидела на карточке… – и мама озвучила сумму.

– Сколько?!

– Я сначала ничего не поняла, думала, перевели по ошибке, зашла в банк и попросила работницу проверить, откуда пришли деньги. Она все проверила и сказала, что перевод сделан из ООО «Сезон». И тогда вспомнила, что тебе должны были заплатить гонорар за фотосессию. И вот пришел. Только я не знала, что тебе заплатят столько! Когда мы подписывали договор, все это было в такой спешке! Сама помнишь. Я читала невнимательно и даже пропустила сумму.

– Как же я рада!

– И я рада! Теперь и забор починим, Стас сказал, что на него материалы нужны, и телевизор купим, а еще я давно хочу себе сумку купить, – она чуть не плакала от счастья. – Ладно, доча, мне на работу пора.

И отключилась.

– Что, гонорар перевели? – понимающе улыбнулся одноклассник.

Теперь зазвонил телефон Романа Сергеевича. Но новость ему сообщили неприятную.

– Что? Когда? Хорошо, сейчас приеду! – и положил трубку.

– Стас, мне надо на работу, в одном из магазинов ЧП, в квартире сверху трубу прорвало, и магазин затопило. Не получится в больницу с тобой сходить, – виновато вздохнул отец.

– Не переживайте, он в надежных руках, – успокоила я.

И вспомнила, что эту же самую фразу Роман Сергеевич сказал маме, когда мы со Стасом пришли на фотосессию.

Машина остановилась у больницы. Мы вышли. Я вытащила костыли, и его отец уехал.

Вскоре сделали снимок и в синих бахилах сидели перед кабинетом районного травматолога, ожидая очереди. По коридору ходили люди – одни с переломом ноги, другие с переломом руки. Все понимающе переглядывались.

Я держала в руках снимки – старый и новый. Стас сильно переживал и нервно стучал костылем по кафелю.

– А вдруг она еще не срастается? А вдруг там все так же, как месяц назад, и мне в гипсе еще полгода ходить? Вдруг не срастется никогда?!

– Не волнуйся, все срастется, и тебе скоро снимут гипс! Все будет хорошо!

– Ты просто меня успокаиваешь!

– Ну, давай тогда посмотрим снимок, – я взяла рентген и направила в сторону ярких ламп на потолке, чтобы посмотреть на просвет. Мы увидели черно-белую фотографию сломанного сустава. – Я не специалист, но, по-моему, лодыжка срастается, – заключила я и для сравнения приставила самый первый снимок, сделанный в неотложке сразу после перелома. – Видишь? На первом вокруг перелома пусто, а сейчас образовывается какой-то мутный сгусток. Это мозоль, которая со временем окостенеет. Так что нога срастается!

– И правда, вокруг кости что-то есть… – изумленно согласился Стас, вместе со мной глядя на снимок.

И вдруг вдалеке, в коридоре, позади снимка, я увидела знакомое лицо. Ефремову! Ту проверяющую, которой Полянский солгал!

Она стояла в конце коридора и разговаривала с каким-то врачом. Наверное, пришла в поликлинику по делам.

Стас заметил мое замешательство.

– Что случилось? Почему ты заволновалась? Это не мозоль? Ты перепутала? Кость не срастается? Катя, пожалуйста, не молчи! Это мозоль?

– Да мозоль, мозоль!

– А что с тобой?

– Там Ефремова, – наконец сказала я.

– Какая Ефремова? – удивился он.

Я объяснила.

– Точно! – парень внимательно пригляделся к Ефремовой, которая по-прежнему беседовала с врачом.

Мы молчали. Без слов было понятно, что каждый из нас вспомнил ту неприятную ситуацию, которая случилась два месяца назад.

Проверяющая попрощалась с врачом и направилась к выходу.

И тут Стас резко вскочил, схватил костыли и, бодро стуча по кафелю, помчался к ней.

– Женщина! Подождите! Подождите!

Он не знал имени и поэтому обращался словом «женщина». Не крикнет же он «Ефремова»!

Она остановилась и недоуменно посмотрела по сторонам.

Так же недоуменно огляделись и все женщины на этаже.

Я приросла к стулу. Зачем он пошел?!

Стас что-то эмоционально говорил и кивал на меня. Она слушала и смотрела в мою сторону.

Я не выдержала взгляда, и, встав со скамейки, ушла за угол коридора.

«Зачем? Что он говорит?» – лихорадочно думала я, хотя понимала – говорит о той встрече. Что же еще?

Вскоре я услышала стук костылей. Ко мне свернул Стас.

– Зачем ты это сделал?

– А что, мне нужно было промолчать?

Стас прав. Он поступил правильно. Было бы гораздо хуже, если бы остался сидеть.

– Что она сказала? – затаив дыхание, спросила я.

– Сказала, что ей жаль, что так вышло…

Я немного расстроилась. В глубине души надеялась, что Ефремова захочет что-то исправить, поговорить, а она: «Жаль, что так вышло…»

– Ладно… наша очередь… – вздохнула я.

Мы вышли из-за угла и подошли к кабинету. Кроме нас, к травматологу никого уже не было.

Полянский почему-то стоял у двери и не входил.

– Мне страшно, – признался он.

Было удивительно слышать от этой высокой горы мышц, что ему страшно заходить в кабинет к врачу.

– Я тебя не брошу, вместе пойдем.

– Не бросишь? – внимательно посмотрев на меня, переспросил он.

Почему-то стало ясно, что он имеет в виду не просто поход к врачу, а спрашивает о чем-то более глубоком…

– Не брошу, – пообещала я.

Я ощутила, что сейчас, возле двери в кабинет травматолога, происходит что-то очень важное. И Стас это чувствовал.

Он присел на скамейку, сложил костыли и, серьезно глянув своими серыми глазами, сказал:

– У меня такое чувство, что мимо меня прошли несколько лет жизни. Несколько лет я стремился к Яне.

Я насторожилась.

– Она была моей целью. Понимаешь, стала именно целью! Не человеком, с которым я хочу быть, которого люблю, а просто целью! Я не думал о ее душе, какая Яна внутри. Размышлял только о том, что она отказала мне в дружбе, и поэтому отдал все силы и время на то, что ее добиться. В итоге стал таким, – он кивнул на свои мышцы, – и добился! Но… Только теперь понимаю, что добивался той, для которой совершенно ничего не значу. Раньше казалось, что все хорошо, что мы – две звезды, самая яркая пара… А оказалось… – он многозначительно вздохнул и помолчал. – Что я стремился к той, кому не нужен… Ей нужен только рейтинг, только голоса избирателей. А ты… другая…

У меня вспыхнули щеки.

– Тебе не нужны никакие рейтинги, никакие баллы… – продолжил он. – Ты… Ты можешь взвалить на себя восьмидесятикилограммового парня и потащить его в больницу…

Стас задумчиво затих. Кажется, сейчас смотрел куда-то в глубь себя. В глубь своей жизни.

Я села рядом.

Он посмотрел на меня так, как в весеннем парке. Только сейчас взгляд был настоящим.

И скамейка была настоящей.

Правда, сидели мы не под цветущей вишней, а под расписанием приема травматолога и не на парковой скамейке, а на больничной, но мне это нравилось даже больше.

Открылась дверь в кабинет. Высунулась голова медсестры.

– Вы на прием? – спросила она.

– Да, – кивнул Стас, оторвавшись от моих глаз.

– Почему тогда не заходите?

Он взял костыли, поднялся и вошел в кабинет.

А я за ним.

Ведь обещала его не бросать.

Я оказалась права – у Стаса действительно на кости образовывается мозоль, которую очень ждут все люди, когда ломают кости. Врач сказал, что все идет по плану.

Он был счастлив. И я тоже. Потому что теперь становилась счастливой, когда был счастлив Стас.

Но все-таки после посещения поликлиники, вернее, после встречи с Ефремовой, осталась какая-то горечь.

Все наладилось, все хорошо, но что-то все равно не так…

На следующий день была суббота. Я хотела выспаться и не стала заводить будильник.

Но выспаться не дали.

В семь утра зазвонил телефон.

С полузакрытыми глазами я взяла трубку, даже не посмотрев, кто звонит.

– Алло… – сонно пробормотала я.

– Доброе утро, Кать. Это Полина.

Я испуганно распахнула глаза.

– Прости, что так рано… – неуверенно, стесняясь, сказала она. – Мне только что Ефремова позвонила… Как жаль, говорит, что с той девочкой вышло такое недоразумение…

– Да уж…

– И сказала, что видела вчера тебя с тем парнем… Ну, ты поняла… Он все ей объяснил… В общем… К нам поступила одна девочка, сделали операцию на почках. Ей двенадцать лет… Родители неблагополучные, не приходят, ей так грустно… Если у тебя есть время, желание… Адрес знаешь…

Повисла пауза.

– То есть мне можно… – настороженно уточнила я.

– Конечно, – по голосу чувствовалось, что санитарка улыбнулась.

– Я приду! Полина, обязательно приду! – от радости сердце просто выскакивало из груди.

– Спасибо. Давай, мы ждем.

И в этот момент я ощутила, что горечь, которая травила меня последние два месяца, прошла. Стало так хорошо, так радостно, что хотелось просто прыгать от счастья!

И я прыгнула… С кровати к шкафу.

Нужно столько всего успеть! Я думала, что высплюсь, потом спокойно схожу в магазин, приготовлю обед, уберу в доме, помогу Максиму сделать уроки на понедельник, а потом весь день буду отдыхать. Но теперь планы меняются! Срочно надо в магазин! Потом убирать в доме и готовить еду, срочно учить уроки – и свои, и помочь Максиму! А потом убегу в больницу!

В свою любимую!

Туда, где меня снова ждут!

Наталья Евдокимова

Письмо на удачу

Новый год, Новый год!

Папа елку в дом несет!

Мама свечи зажигает!

Дочка лыжи натирает!

Стихотворение, написанное второклассницей

В нашей школе затеяли ремонт. Рано или поздно везде затевают ремонт, но в школах это делают долго и обстоятельно. Дальше школы обычно расформировывают, классы расстаются, а потом ученики встречаются вновь – выросшие, незнакомые, в чистых и просторных классах. Но наш директор сказал:

– Никаких длительных ремонтов!

Он даже линейку собрал в начале ноября, отменил целый урок, поднялся на сцену в актовом зале, включил микрофон. И сказал:

– Раз-два-три.

После постучал в микрофон три раза. Оглянулся по сторонам. Поправил пиджак, передернув плечами, прокашлялся и добавил:

– Никаких длительных ремонтов!

Школа должна была справиться за полтора месяца. Честно говоря, я не знаю, почему этот самый ремонт не сделали в долгие летние каникулы. Но теперь необходимо было успеть за декабрь и новогодние каникулы.

– Должны успеть! – взволнованно крикнул со сцены директор. – Я лично буду отмечать Новый год здесь и за всем прослежу.

Мы притихли, замолчал директор, и с потолка на сцену свалился приличный кусок штукатурки. Директор приподнял бровь. А кто-то из зала звонким голосом крикнул:

– А как же декабрь?!

Директор пожал плечами. Он всегда пожимает плечами – и если знает что-то, и если чего-то не знает. На уроках (он ведет английский) он пожимает плечами и ставит два. Или пожимает плечами и ставит пять. Или пожимает плечами и ставит три. Только ставя четверку, он задумчиво смотрит в потолок. И сейчас пожал плечами и сказал:

– За ноябрь нагоним. Если вы согласны, конечно.

– А в декабре-е-е? – занудно продолжал звонкий голос.

– А в декабре будем отдыхать, – сказал директор и смущенно улыбнулся.

И зал взревел. От радости, конечно. В потолок полетели шапки, варежки, первоклассники, с потолка снова сыпалась штукатурка, словно новогоднее конфетти. Мне кажется, «ура!» кричали даже учителя и подбрасывали кверху классные журналы. Наверное, честнее было бы сказать: «Вас ждет каторга на месяц», но директор на сцене стоял счастливый, веселый и пятнистый от штукатурки.

Потом началась каторга. Мы помнили, что впереди – свобода, и учились, стиснув зубы. Перемены сократили до пяти минут, большой осталась только одноименная перемена. Учились мы, наверное, не в два, а в полтора раза дольше – все-таки учителя пытались втиснуть в один урок сразу несколько. Они сразу будто бы стали интереснее, наши учителя. Придумывали, как бы впихнуть в нас концентрированные знания, и мы учились, скорее, не по учебникам, а пользуясь полетом учительских мыслей. Я удивлялась – почему нельзя было так делать всегда? Ведь это были те же самые учителя, как ни крути.

Когда мы по утрам шли в школу, было темно – еще не рассветало. Когда мы уходили из школы домой, было уже темно. Включались фонари, разгорались все сильнее и сильнее, а мы даже по дороге домой говорили о том, какие завтра будут уроки и как успеть приготовить домашнее задание.

На пятиминутных переменах я выходила в коридор, прислонялась головой к стене и слушала школу. Школа была как настоящий мотор – заведенный директором, и разгон был взят такой, что сложно остановиться. Меня дергали одноклассники:

– Ну, чего ты стоишь, уже урок начинается, скорее!

Все помнили одно: нас ждет декабрь и половина января. Мы одобрительно кивали:

– Ничего, скоро декабрь!

Мальчишки похлопывали друг друга по плечам, двоечники стали троечниками, а учителя нарадоваться не могли – такие все вдруг стали увлеченные. Директор улыбался направо и налево. А сам переживал – вдруг нагрянет проверка, вдруг обо всем этом нашем учебном процессе станет известно…

К директору часто подбегали ученики и заискивающе просили:

– Может, отмените физкультуру?

– Зачем? – удивлялся директор.

– Она только мешает, – объясняли школьники. – Без физкультуры мы быстрее справимся.

Директор пожимал плечами, звенел звонок с короткой переменки, и ученики, не дожидаясь ответа, бежали на урок.

Особо яростно мы учились последнюю неделю, в конце которой нам должны были выставить оценки за четверть и отпустить домой. Один раз в класс зашла учительница математики, сообщила:

– Сегодня контрольная.

И мы, не сговариваясь, закричали:

– Ура! Контрольная!

Наверное, это было всеобщее сумасшествие. Мой папа сказал, что долго в таком режиме мы бы не выдержали. Что нас подхлестывает общий настрой, и мы работаем на пределе наших невзрослых возможностей.

Я учусь в седьмом, и у меня хороший класс. Никто никого не задирает, не обзывается, хотя порой мы ведем себя шумно. Я, правда, ни с кем в классе не дружу близко, но мы нормально общаемся. Есть в классе тихоня Сонечка, которая всегда носит прическу с двумя косичками. Есть справедливый разбойник Максим, защищающий всех обиженных в школе. Учится с нами и высоченная Светка, у нее большие черные глаза, и этими глазами она любит смотреть на всех подолгу и внимательно. У меня от нее мурашки по спине. Я часто думаю – здорово было бы с ней подружиться, но никак не получается. И она, по-моему, была бы не против. Мы живем будто в параллельных мирах. Я иногда представляю себе, будто мы дружим, и она смотрит на меня долго, серьезно и внимательно, а потом говорит:

– У тебя, Мика, крошка к носу пристала.

И я тру нос и говорю:

– Спасибо, Светка.

Она не улыбается и кивает, а потом мы вместе идем домой.

Я часто думаю о том, почему не могут подружиться люди, которые хотят подружиться? Что им мешает? Разве нельзя просто подойти и сказать:

– Мне кажется, мы станем хорошими друзьями. Давай?

И тебе ответят:

– Давай. Я позвоню тебе вечером?

Ты кивнешь и постараешься скрыть улыбку. Потому что на душе станет здорово-здорово, хоть лети с места вверх. В раннем детстве подружиться с кем-то проще простого. А потом все усложняется, будто люди не становятся умнее, а глупеют. Или делают вид, что им никакая дружба не нужна. Одним словом – дураки. Что и говорить, я такая же. Не умею. Вот бы научиться…

Наверное, если бы я была особенной, то мне было бы проще. Но во мне ничего особенного нет. Не высокая и не низенькая, волосы не темные и не светлые – каштановые, нос как нос, руки как руки. Разве что я по-настоящему верю в чудеса – но верят, наверное, многие. Что этим гордиться? Ну, и имя у меня не совсем обычное. Папа в детстве жил во Франции (он этого даже не помнит), поэтому дал мне имя Мишель. Мама не сопротивлялась, потому что ей вообще никакие девчоночьи имена не нравились, а на это она была согласна. Меня пытались называть Мишкой, и мне это не нравилось. Я выбрала себе имя Мика – и оно стало моим.

То, что я не увижу свой класс ближайшие полтора месяца, меня совсем не расстраивало. Да и перед летними каникулами никто ни о чем таком вообще не думает.

Больше думалось о зимних каникулах – ведь они должны быть особенными. И мы жили в предвкушении большого праздника. Тогда, в школе, он казался бесконечным.

В последний школьный день мы торопливо спрятали дневники с оценками в сумки, воровато переглядывались – вдруг все передумают и заставят учиться до конца декабря? А потом быстро разбежались, оглядываясь на школу и махая ей на прощание.

– С наступающим, – сказала мне на ходу Светка и ушла вперед.

– С наступающим… – шепнула я ей вослед.

Впереди были обычные выходные, а за ними – зима.

Первый день декабря выдался слякотным. Растаял выпавший накануне снег, серые воробьи ежеминутно заглядывали в окно, дети шли в школу. Я проснулась рано – привыкла, да и папа с мамой собирались на работу, и меня разбудил шум. Никакой радости от того, что начались каникулы, не было. Или я ее еще не осознала. Так бывает – ты радуешься, но сама этого не понимаешь… Или мы просто так привыкли к бешеному школьному темпу, что до сих пор не могли затормозить.

Я взяла книжку, села на подоконник и попыталась читать, поглядывая на улицу. Потом позавтракала, оделась и вышла прогуляться. Дул промозглый ветер, руки мерзли даже в перчатках. Я пошмыгала носом, допинала до ближайшей лужи камешек, зашла в магазин за шоколадкой и быстро вернулась домой. Потом валялась в кровати. Скучая, посмотрела пару фильмов. Поужинала вечером с папой и мамой и легла спать, как маленькая, после «Спокойной ночи, малыши». Вот так дела – впереди был месяц таких же серых будней.

Все из-за того, что я необщительная.

Другие одноклассники, наверное, ходят друг к другу в гости, или ходят в гости к другим знакомым, или просто ходят в гости. Но не сидят дома, как я.

На следующий день я снова проснулась рано. Мама уже ушла, а папа был дома. Я вышла в коридор в любимой пижаме – клетчатых брюках и рубашке.

– Спала бы еще, – сказал папа, обуваясь в коридоре.

– Угу, – кивнула я и потерла глаза.

– Скучно? – посочувствовал папа.

Я замотала головой и зевнула.

– Давай я запишу тебя в кружок, будешь лепить из пластилина? – предложил он.

Я улыбнулась и благодарно потерлась щекой о рукав его курточки.

Папа взъерошил мне волосы и сказал:

– Ты зря так. Пластилин – это вещь.

– Пластилин – это сразу несколько вещей, – согласилась я. – Я подумаю.

– Ты подумай, подумай, – сказал папа, а потом посмотрел на часы, спохватился. – Ну, я пошел.

Я закрыла за ним дверь, свалилась в свою кровать и валялась в обнимку с подушкой.

В школе мы говорили, что нам будет весело на каникулах. Это на летних каникулах – весело. Даже если никого нет рядом, вокруг тебя – лето. Оно одно за десятерых человек сойдет. Или даже за сотню. Или за миллион…

Мне вдруг подумалось – вот здорово было бы, если бы я была нужна целому миллиону человек. Чтобы все меня знали и любили, и чтобы я всех любила. Я даже засмеялась – такая это была глупая мысль. Здорово-то здорово, но вот зачем мне это нужно? Просто быть известной, что ли? Или чтобы помогать кому-то? Я даже сама удивилась ответу. Мне хотелось помогать.

И вдруг я поняла. Что вот здесь вот, ранним утром, в кровати, настает для меня переломный момент моей жизни. Я сама должна решить – либо я остаюсь такой же, как сейчас – нерешительной, никому не интересной, либо я сделаю шаг, и все изменится. И я стану нужна целому миллиону человек.

И я сделала шаг.

Просто подошла к телефону, набрала случайный номер. Это для меня был не просто шаг. Это был подвиг – я боюсь телефонных разговоров как огня. И от этого звонка по незнакомому номеру зависело многое. Полминуты я слушала длинные гудки, и мое сердце бешено колотилось. А потом к телефону подошли.

– Здравствуйте, извините, я ошиблась номером, – сразу сказала я. – У вас все в порядке?

– У меня все хорошо, спасибо, – обрадованно сказал женский голос. – Хорошего вам настроения!

– И вам хорошего настроения! До свидания! Спасибо! – обрадовалась я.

Потом положила трубку и полчаса бегала по квартире как сумасшедшая. Не знаю, почему мне было так хорошо, хотя и страшновато. Наверное, потому, что все было правильно. И еще впереди был зимний декабрь. А потом Новый год.

«Новый год!» – спохватилась я. Как я о нем могла забыть? Ведь так часто не хватает времени, чтобы хорошо к нему подготовиться, а тут у меня впереди – целый месяц! И ведь папа был прав насчет пластилина! Пусть не пластилин, но камни-ножницы-бумага, ножницы, бумага! Гирлянды – раз! Игрушки – два! Поздравления – три! Подарки – четыре! И пять – чудеса. Ведь чудеса в Новый год возможны. Даже не так – чудеса возможны всегда, но в Новый год они наиболее ощутимы.

Я глубоко вдохнула. Показалось, что пахнет мандаринами. Я представила, что с кухни доносится тихий стук – это готовятся салаты на Новый год. Если за месяц начинать готовить, это же сколько можно приготовить салатов, подумала я. На весь следующий год хватит!

И если готовку салатов нужно было обсудить с мамой, то начинать украшать квартиру можно было уже сейчас. Я порылась в запасах. Немного гофрированной бумаги, пачка разноцветной бумаги для принтеров (по-моему, она не дешевая, но давно валяется – значит, можно брать). Полуизрисованная акварель, засохшая гуашь… Запасы нужно было пополнять. Я посмеялась, когда нашла под бумажными завалами пачку пластилина. Вылепила снеговика, водрузила ему на голову пластмассовое ведро, из настоящей морковки вырезала крохотный морковный нос и поставила снеговика на окно. Снеговик получился загадочный и веселый. И настоящий – потому что в жару он растает.

– Тебя зовут Булька, и ты можешь растаять от жары, – сказала я ему.

– Почему Булька? – ответила я за снеговика.

– Потому что смешной.

– Поставь меня в холодильник, – попросил снеговик. – Там я точно не растаю, а под окном батарея.

– Трус, – сказала я ему. – Трус ты, Булька.

– Я не трус. Тогда поставь меня на подставку и поверни к окну. Я буду смотреть, как гуляют дети. Я люблю, когда дети играют. А ночью ты можешь поворачивать меня к себе лицом. И тогда я буду смотреть, как ты спишь.

– Хорошо, Булька, я все сделаю, – согласилась я.

Взяла пластмассовое ведерко из-под майонеза, обернула его белой тканью, поставила на него Бульку и вылепила ему крохотную елочку и двух маленьких бульчат. И сама удивлялась – ведь я почти взрослый человек! Учусь в седьмом классе! А стоило папе напомнить про пластилин – и я вовсю пластилиню…

С Булькой Новый год из невидимого стал полупрозрачным.

Я включила компьютер и поставила песню Джоржа Майкла про Рождество.

Подошла к окну… А за окном шел снег. Крупный, мягкий, почти непроглядный. Я замерла на время и только смотрела вперед. Снег покрывал детскую площадку, ложился людям на плечи. Дети протягивали к нему руки, и он приземлялся им на варежки, доверчивый, как маленький щенок.

Снег! Я глубоко вдохнула и задержала дыхание. Потом уткнулась в окно лбом. И сказала только:

– Вот это да!

Снег засыпа́л все вокруг и обещал не таять. Я сказала ему:

– Если хочешь, ты тай, но с тобою лучше.

Подул ветер, и снег полетел прямо на мое окно:

– Знаю, знаю. Я останусь, вот увидишь, останусь!

Я улыбнулась. Сходила на кухню, нагрела в микроволновке молока. Взяла мельницу с приправами «для десертов и кофе», посыпала ими молоко. Запахло корицей и ванилью. Вдохнула. Новый год стал еще ощутимее и настоящей. Надела большие теплые тапочки и, все еще в пижаме, вышла на засыпанный снегом балкон. От молока шел пар и рвался на улицу. Я посмотрела на окно – и с подоконника на меня завистливо смотрел Булька, а бульчата нетерпеливо подпрыгивали. Я заглянула в комнату и вынесла Бульку на балкон. А сама зашла в дом – смотреть, как снег сыпется на Булькины плечи.

Потом убрала ненужное обратно в шкаф, а все для подготовки к Новому году разложила на своем столе. Из какой-то прошлогодней тетради вдруг выпал чистый конверт. Новогодний. А в нем была открытка. Тоже новогодняя. Неподписанная, двойная. На ней нарисованный заяц тащил домой украшенную елку. Мне вспомнилось, что вроде бы в прошлом году я хотела ее кому-то отправить, но так и не собралась.

Я раскрыла открытку и написала:

Ждите, ждите Нового года!

Сушите на книжных полках мандариновые корки!

Крепче держитесь за деревья, осенние листья!

Падай, падай на землю, снег!

Крутись, крутись, детская карусель!

Неси нас вперед – туда, куда мы захотим!

Я посмотрела на написанное, улыбнулась и дописала совсем детское:

Гори, гори, елочка!

И пока не передумала, тут же запечатала конверт. Я чувствовала себя странно – будто бы совершила преступление. Как будто я – главная героиня в захватывающей книжке.

– Ух! – сказала я. – А стоило только похулиганить по телефону.

Кому бы ее отправить, эту открытку?

Тете Тоне в Новороссийск? Можно, конечно. Или директору нашей школы? Пусть порадуется – он, наверное, соскучился по нам за эти два дня! Устал следить за ремонтными работами и хочет домой, к маме…

– Кому ее отправить, Булька? – спросила я, но тот стал настоящим снеговиком и молчал.

Я хмыкнула и написала на конверте сначала наш город, а потом:

Улица Детская.

И наугад поставила номер дома и квартиры. А в поле «кому» дописала «кому-то».

Интересно, есть такая улица? Куда уйдет такой конверт, если адрес не существует? Вернется ко мне? Но я могу не писать своего адреса…

Пришлось заглянуть в электронный справочник. Была в нашем городе Детская улица! Ура, ура! А я даже не знала! Значит, кому-то мое письмо точно попадет! Мне захотелось подписать еще несколько открыток и придумать свои адреса. Я порылась в бумагах, но ни конвертов, ни открыток больше не было.

Мне отчаянно захотелось Нового года для всех. Но нужны открытки, марки, конверты… Я закусывала губу, ходила по комнате, посматривала на Бульку. Деньги-то у меня были. И не так уж мало – тысяч пять. Но я копила их полгода. Не на что-то особенное – а просто если пригодятся. И, с одной стороны, сейчас они пригождаются. Но просто так вот взять и потратить деньги на незнакомых мне людей, когда они этого даже не просят…

Плохие, плохие мысли!

Я подпрыгнула, повертелась на месте, заглянула на балкон:

– Булька, хватит мерзнуть!

А он, кажется, ответил, что ему не холодно, ему в самый раз. Я мигом заправила кровать, переоделась, пообедала (уже, оказывается, время к обеду подошло), схватила свой рюкзак, накопленные деньги и вышла из дома. Хотела сразу пойти в большой супермаркет, но застыла у порога. Все вокруг было таким заснеженным, воздушным, что хотелось стоять на месте и дышать морозным воздухом. Снег все еще падал – но был уже не очень крупным. Я очень люблю зиму. И люблю повторять, что хорошая зима лучше, чем плохая осень. Снег белый и чистый, он хрустит под ногами… Честно говоря, про него сложно даже какие-то слова говорить. Ну что там – просто застывшая вода. Почему же от него так здорово на душе?

До меня донеслись крики с детской площадки. Вот маленьким детям здорово! Играй – не хочу, все вокруг – друзья, хоть и каждый со своей лопаткой. Я подошла ближе. Несколько мальчишек играли порознь, малыши беспорядочно ходили по площадке, а мамы выстроились в ряд у выхода, попрятали руки в рукава и только покрикивали:

– Денис, не лезь туда!

– Ваня, ну что ты хватаешь снег, все варежки будут мокрыми!

– Катя, пойдем уже! Ты не слышишь, что ли? Я кому говорю? Пойдем, я сказала!

Несколько мам просто болтали друг с другом, не обращая на детей никакого внимания.

Все это было как-то неправильно, и я нахмурилась. Значит, вот они, взрослые люди? Снег для них не летел, что ли? Можно стоять и болтать, будто ничего не произошло?

Я торопливо надела перчатки и перемахнула через невысокую ограду. Оценила обстановку, словно шахматную игру. Ребенок справа, ребенок слева, наискосок… У меня даже вопроса не было, чем бы детей занять. Сегодня был день снеговиков. Пусть Булька с балкона смотрит, как мы будем лепить его в полный рост.

Я вылепила снежок, положила его на снег. Еще раз взглянула на одного из мальчишек и покатила снежок в его сторону. Мальчишка отошел на шаг назад, давая мне дорогу. А я у него спросила:

– Здорово у меня получается, да?

– Чего? – не понял мальчишка.

– Снеговика леплю, – деловито сказала я и пошла дальше, таранить снеговиком девчонку. Я знала, что мальчишка смотрит на меня и чего-то ждет. Потом оглянулась и крикнула ему: – Ты давай второй ком снежный кати! Для снеговика несколько нужно!

– Ага! – обрадовался мальчишка.

Девчонка впереди старательно счищала снег с лесенки и еще не знала, что ее ждет. Я подкатила к ней снежный шар и спросила:

– Хороший у меня снеговик, правда?

– Ну, ничего, – смущенно сказала девочка. – Только сбоку кривоват.

– Где кривоват?! – испуганно крикнула я.

Девочка держалась за лестницу и только наклоняла голову, чтобы получше разглядеть.

– Ну вон там, сбоку.

– По-моему, никакой он не кривой, – сказала я. – Вполне себе ровный.

– Нормальный шар! – сказал мальчишка, который лепил вторую снеговичную часть.

Девочка оторвалась от лестницы и показала:

– Да вот же, вот! Не видите, что ли? Он же тут почти продырявленный!

Я спохватилась:

– Так прилепи туда снега какого-нибудь скорее!

– Сейчас! – заторопилась девчонка, уплотнила моего снеговика и сказала: – Вот, смотри, теперь он ровный!

– Круглый, а не ровный, – поправила ее я.

– Круглый и ровный!

Я только махнула рукой и сказала:

– Покатили. Мне одной уже тяжело.

– И мне одному уже тяжело! – крикнул мальчишка, и ему на помощь тут же подоспел еще один мальчик.

Надо же, какие у меня способности! Сегодня я точно знала, что сказать этим детям, что сказать каждому из них, чтобы он обратил на меня внимание, включился в игру и был не один, а вместе со всеми.

– А зачем снег, Мика? – спросил меня мальчишка Кирилл.

– Чтобы был белым, – сказала я.

– А, понятно!

– И для Нового года, – добавила я. – Без снега нельзя.

– А мне мама сказала, что на Новый год она уложит меня спать…

– А ты не спи, – подмигнула я, и Кирилл благодарно кивнул.

Мамы все так же стояли в сторонке и скучно ныли. Наверное, они не понимали, что происходит. Я для них была тоже ребенком, чуть постарше их детей, но что в этом особенного? Я подумала, что могла бы подключить и их тоже… Но не решилась. Мы строили крепости, лепили снеговиков, бросались снежками. Дети уходили, сменялись новыми, которые тут же становились своими. Малыши деловито обстукивали наши строения красными лопатками. Кто-то пожертвовал лопатку, и мы «встроили» ее снеговику в руку. За то, что лопатка встроенная, мы назвали снеговика Терминатором. Один глаз ему сделали из камушка, а второй – из красной бутылочной крышки.

Я посмотрела в сторону своего балкона и беззвучно спросила:

– Ну как тебе, Булька?

– Что и говорить, – неслышно ответил он.

А бульчата, как мне показалось, превратились на время в детей и строили снеговиков вместе с нами. Снег все падал и падал. Уже стемнело, детскую площадку осветили фонари. Детей не надо было собирать вместе – они теперь справлялись с этим сами. Я тихонько отошла в сторону и поднялась на горку – посмотреть на площадку сверху. Горка была с переходами, извилистая, и я обошла ее кругом. У одного из переходов стояли две девчонки моего возраста. Одна молчала, а вторая положила ей подбородок на плечо. Я даже представила, какой он острый, этот подбородок, когда вот так вот лежит на плече. И девчонка спрашивала у молчащей:

– Оль… Ну что случилось? Ты скажи.

Оля молчала, я тихонько стояла поодаль.

– Ну правда, Оль? Чего ты?

Молчавшая Оля замотала головой, что ничего, а вторая девчонка взяла ее за руку и повела с площадки прочь. Я смотрела им вослед. Теперь Оля прижалась головой к плечу подружки, держала ее за руку и быстро-быстро что-то шептала. А я смотрела и смотрела, как они уходят, и не могла сдвинуться с места. И думала о том, как им здорово. Не то здорово, что Оля чем-то расстроена, конечно. А то, что они дружат. Мне тоже так хотелось бы – прислониться к чьему-то плечу, когда мне тоскливо. Хотя, если дружить со Светкой, такого не получится – очень уж у нее плечо высоко. Ну да разве в этом дело.

Я опомнилась, когда до меня донеслось снизу сразу несколько детских голосов:

– Мика! Мика, пойдем к нам!

И тут же я услышала, как молит мой желудок: «Мика! Мика, пойдем есть!», а по освещенной фонарями тропинке все еще уходили две девчонки. Я разрывалась на три части. Скатилась с горки, поднялась, отряхнулась от снега и сказала:

– А мне пора уже.

– Мика, ты завтра придешь?

Я пожала плечами. Хотела что-то еще добавить, но малыши мне уже махали пока, и все остальные тоже махали. Я уходила по той же освещенной фонарями тропинке, одна, но позади меня оставалось столько людей…

Но какая еда, когда в рюкзаке письмо, которое должно дойти до улицы Детской! Я подумала, если не брошу его в почтовый ящик прямо сейчас, то никогда этого не сделаю. Чтобы не передумать, я побежала что есть духу. До ближайшего почтового ящика идти нужно было минут десять, и я добежала за четыре. Достала конверт из рюкзака. Конверт был слегка влажным – все-таки мы здорово извозились в снегу. Посмотрела еще раз на адрес. И на пустое поле обратного адреса. Наверное, это не очень здорово – получать письма неизвестно от кого. Но почему-то я стеснялась вписать свой адрес. А потом нашла ручку и написала:

От Спицыной Мишель Владимировны. До востребования.

И дописала свой индекс, я его помнила наизусть. Потом сморщила нос, поцеловала письмо на прощанье и опустила его в ящик. И мне стало так здорово, будто это самая правильная вещь, которую я сделала в жизни. Я возвращалась домой, не прекращая улыбаться. Уже не бежала, а шла неторопливо – я просто не могла бы бежать, тогда меня разорвало бы на части, столько во мне бурлило чувств. Сейчас не было речи о том, чтобы сходить в магазин за новогодними «снастями». Пусть этот праздник останется на завтра. Главное – отправленное письмо. Хотя оно все еще лежит в ящике, но в то же время несется по городу, и уже сейчас его читает незнакомый мне человек – потому что так наверняка будет.

Дома никого не было. Мама с папой должны были вернуться с работы только через полтора часа. Я по-быстрому соорудила бутерброд, а потом поставила вариться рис для суши. Залила его водой, три минуты он кипел и пятнадцать минут настаивался. Потом смешала с уксусом для суши. Я помнила, что сегодня – день снеговиков. Он должен был продолжаться! Я вылепила из риса шарики: большой – меньше – самый маленький, поставила друг на друга. Получился рисовый снеговик. Из листов нори[1] вырезала для снеговика шапку, пуговицы, глаза. В холодильнике оказалась соленая красная рыба – из нее я сделала для снеговика шарф. Нос, как всегда, оставался морковным. Подумала, как бы сделать руки, а потом вспомнила о маленьких вишневых веточках, которые мы собирали летом для чая. Достала железную коробку из-под печенья, в которой хранились ветки, потрясла ее около уха, потом раскрыла, уткнулась в ветки носом и вдохнула. Запах был головокружительным. И хоть мы и делали запасы летом, но сейчас из коробки пахло по-новогоднему. Мне даже стало жалко брать ветки для снеговиков. Все-таки они для чая…

– Я немного, – оправдалась я перед собой. – Для снеговиков можно.

Второй снеговик-суши получился снеговиком-зеброй. Третий был задумчивым и посматривал вверх. У четвертого на голове вместо положенного ведра красовался вырезанный из нори лист лопуха. Был снеговик-партизан, веснушчатый снеговик, снеговик, скрывающийся за сахарницей… Они заполоняли обеденный стол, а я все никак не могла остановиться. Опомнилась я только тогда, когда пришли мама с папой. Я застыла с ножницами в одной руке и листом нори в другой. По плану у меня был снеговик-алфавит, и я как раз вырезала букву «х».

Родители оценили масштабы бедствия, важно покивали и пошли переодеваться. Оделись, кстати говоря, вполне празднично. Папа сказал:

– А мне казалось, ты скучаешь.

– Только дураки скучают в каникулы, – заявила я.

Папа с мамой переглянулись.

Я сердито разломала палки для суши. Папа застонал:

– А вилкой нельзя?

– Нельзя вилкой! – рявкнула я. Каждый раз одна и та же история!

Папа жалостливо сказал:

– Но это же снеговики…

Мама толкнула его локтем в бок:

– Снеговиков тем более вилкой нельзя.

Папа взял одну палку и безжалостно проткнул фигурку. Я закатила глаза. Двумя палками надо, а не одной! Вот так всегда он…

– И тебе их не жалко? – поинтересовался папа, макая рисовый шарик в соевый соус.

Я пожала плечами:

– Они же специальные, съедобные. Не настоящие, – и неслышно шепнула. – Живые у меня на балконе…

– Сейчас я им тогда руки повыдергиваю, – с азартом сказал папа, которому уже попала одна вишневая ветка.

– Ну, папа! – возмутилась я. – Не до такой же степени!

Мама посмотрела на одного снеговика и задумчиво сказала:

– Кстати, с соевым соусом они получаются весенними снеговиками. Знаешь, когда начинает все таять… Земля там…

– Ну, мама!!!

Я смотрела то на папу, то на маму – издеваются они, что ли? И – да, они издевались! Мы какое-то время попереглядывались, а потом хором рассмеялись. Мама заварила чай из вишневых веток, и мы с нею смотрели, как за окном все падает и падает снег. Из соседней комнаты доносился размеренный папин храп – он уснул очень уж рано, не было еще девяти вечера.

Мама обхватила меня за шею, и так мы стояли и смотрели на заснеженный двор. Было поздно, но гуляющие дети продолжали строить снеговиков.

– Такое волшебное чувство… – вдруг сказала мама.

– Какое? – спросила я.

– Как будто впереди Новый год. И начинаются чудеса.

– Ведь так и есть, – сказала я, и мама только кивнула.

Я ушла к себе в комнату, переоделась в пижаму и свалилась на кровать. Этот день был таким большим, что не вмещался целиком в мои мысли. Хотя, казалось бы, ничего особенного не произошло. Просто отправила одно письмо. Просто поиграла с детьми…

Булька смотрел на меня с подоконника и потихоньку отогревался. Он хоть и снеговик, но тоже замерз. Мне показалось, что он смотрел на меня немного осуждающе.

– Чего? – нахмурилась я.

Но Булька молчал. Догадывайся, мол, сама, не буду тебе ничего подсказывать. Я повалялась на кровати и попыталась вспомнить, что же я сегодня не доделала. Не добралась до магазина – это да. Но все-таки впереди месяц, и я еще успею это сделать. Может, еще раз набрать случайный номер? Девять вечера, еще не так поздно… Чтобы день начался с телефонного звонка и закончился им.

Хотя, может, теперь смелость в том, чтобы позвонить не по случайному номеру?

В старых тетрадях отыскалась школьная анкета, которую мы давали заполнять друг другу. По-моему, это было в пятом классе. Два года назад. Кажется, это было так давно… Я пролистала ее, почитала записи.

«Какой праздник ты любишь больше всего?» – «Новый год, потому что он особенный».

Вот как…

Надеюсь, телефоны в анкете еще рабочие. Хотя, если телефон домашний, вряд ли он изменится.

Я набрала номер. Постояла, послушала длинные гудки.

– Алло…

– Привет. Это Мика. Я давно хотела сказать. Мне кажется, мы станем хорошими друзьями. Давай?

И Светка просто сказала:

– Давай. Ты придешь завтра ко мне в гости?

Я стояла у телефонной трубки и кивала. Слова не могла сказать. Светка своим серьезным голосом спросила:

– Мика, ты чего? Скажи, Мика! Придешь?

И я ответила:

– Да.

В тот вечер я записала Светкин адрес, расспросила, как до нее добраться, а потом мы болтали по телефону о какой-то веселой ерунде.

Теперь день был совсем настоящим, завершенным, круглым – как шарик от снеговика. Я снова подумала об открытках незнакомым людям. Кому-то я отправлю открытки без конвертов, просто с марками. Кому-то – в письмах.

И тем, кому я буду отправлять конверты, здорово было бы вложить в них что-то праздничное. Например, конфетти! Что может быть проще и новогоднее? И круглее сегодняшнего дня? Я взяла пачку разноцветной бумаги, дырокол и неистово дырявила хорошую бумагу. Конечно, можно просто купить пачку конфетти, но ведь известно – сделанное своими руками всегда лучше!

Тикали большие настенные часы, похрапывал в соседней комнате папа, и долго, почти до двух ночи, стучал дырокол.

А перед сном я взяла ручку и написала:

Тикают часы.

Приближается Новый год, прячется за дверьми, боится.

Протяни ему руку, посмотри, какая у него крохотная ладошка.

Проведи его по дому, покажи свои детские фотографии.

Расскажи ему сказку. Спой песню.

Пусть он обязательно улыбнется.

Тогда все будет хорошо.

Завтра я перепишу это поздравление на открытку. И ее получит человек, живущий на Телефонной улице. Такая есть, например, в Новосибирске. Или Барнауле. Есть все, что ты придумаешь.

На следующий день я проснулась раньше родителей. Папа дежурил под дверью ванной, нервно постукивая в дверь:

– Мика! Я не люблю ходить небритым!

Я сделала напор воды меньше и сказала:

– А зря, тебе так идет!

– Скажешь тоже, – пробурчал папа и вздохнул.

Когда я вышла, он пошел следом за мной:

– Что за каникулы, я не понимаю? Я думал, ты будешь сидеть дома, ныть, что тебе скучно, просыпаться в три часа дня.

– Папа! – крикнула я. – Я опаздываю! Тебе пора бриться! Ты не любишь ходить небритым!

– Ладно, ладно, – нахмурился папа и пошел в ванную.

Снег шел всю ночь, и на улицах дворники торопливо расчищали дорожки. Было еще темно, и я шагала по улицам. Мне еще рано было идти к Светке. Но я не могла оставаться дома, мне не спалось, хотелось куда-то бежать и что-то делать. И поэтому я решила немного прогуляться, пока не рассветет. Конечно, Светка сказала:

– Приходи, как проснешься.

Но откуда ей было знать, что я проснулась в пять утра?

Я шла по обочине дороги – там, где снег был еще не утоптан, и думала о том, какая все-таки странная штука – дружба. Откуда она берется и куда уходит? И почему появляется, а когда появляется, то все встает на свои места?

Потихоньку рассвело, я села в троллейбус и, как и договаривались, позвонила Светке – она должна была меня встретить на остановке.

– Засоня, – сказала она в ответ на мое «Алло».

– Еще ведь рано!

– Не знаю, – всерьез сказала Светка. – Я с пяти утра не сплю.

– Я тоже, – призналась я.

– Вот и шла бы сразу ко мне! – сказала Светка. – Ладно, добирайся, я тебя встречу.

Я села на свободное место, посмотрела на людей. Иногда я стала забывать, что каникулы только у меня – мне казалось, каникулы начались для всех. В троллейбусе было уютно и, когда открывались двери на остановках, в салон врывался снежный запах. От него по-новогоднему щекотало нос.

Светка ждала меня на остановке и переступала с ноги на ногу, как будто мерзла. Когда я подошла, она своими большими глазами долго смотрела на меня, будто изучала. Жутковато, вообще-то, когда люди вот так вот смотрят, без тени улыбки. Но она вышла встречать меня, что ни говори.

– Мерзнешь? – спросила я ее.

– Ну да, – сказала Светка. – Я же в шлепках вышла, – и выставила вперед длинную ногу.

– Ничего себе…

– Я живу недалеко. – Она показала рукой на соседний дом.

– А…

– А про снег я не подумала, – опередила меня Светка.

– Так! Побежали!

Мы домчались до Светкиного подъезда, поднялись на последний этаж. Я заставила ее погреть ноги под горячей водой и надеть шерстяные носки.

– Они у меня протертые, с дыркой на пятке, – нахмурилась Светка.

– Ничего-ничего, надевай! – скомандовала я.

И наверное, так рявкнула, что Светка испугалась, чуть ли не подпрыгнула и в один миг запрыгнула в носки.

– Теперь ставь чайник! – негодовала я. – И ищи малиновое варенье!

– Суровая, – сказала Светка по пути на кухню. – А в школе тихая.

Она повернулась ко мне, посмотрела долго и внимательно, а потом рассмеялась. Я в растерянности стояла в коридоре. Никогда не видела Светку смеющейся. А потом и саму меня смех разобрал. Смеясь, мы уселись на пол, и, чтобы было смешнее, я щекотала Светкину пятку через дыру в носке.

– А-а-а! – верещала Светка. – Успокойся, ненормальная!

– Я успокоюсь, успокоюсь, – обещала я и продолжала щекотать.

И успокоилась только тогда, когда Светка, моля о пощаде, попросту уползла на кухню. Кухня у Светки была заставлена посудой, банками, вперемешку лежали пачки с разными чаями. Наверное, это можно было бы назвать беспорядком, но мы в этот беспорядок так здорово вписались, что ничего не было лишним..

Светка угощала меня булочками, которые мы поливали медом.

– Булочки у меня папа готовит, – сказала она. – Каждое утро – свежие булочки.

Я мечтательно улыбнулась – вот бы моего папу заставить готовить! Светка наклонила голову, посерьезнела и снова долго и подозрительно на меня смотрела.

В комнате была не заправлена Светкина кровать.

– Я сейчас, – сказала она и торопливо стала убирать постель.

А я осматривала комнату. Нашла альбом со Светкиными детскими фотографиями, полистала его. Оказалось, у Светки есть старший брат, который уже учится в институте. Мы немного поболтали, и Светка, продолжительно посмотрев на меня, предложила:

– Пойдем прогуляемся по городу? Я давно там не была.

– Пойдем! – обрадовалась я.

Сегодняшний день получался таким же длинным, как и вчерашний. Мы бродили по декабрьским улицам, жалели о соли на тротуарах. Пусть бы снег оставался. Но главное, что мы увидели – на улицах начали ставить большие елки. Мы стали искать «новогодность» во всем – в витринах магазинов, в проходящих мимо людях… Перед одной особо красивой елкой на витрине мы простояли минут пятнадцать. Потом сбегали, купили по сосиске в тесте и постояли еще немного. Жуя, обсуждали елку, тыкали в стекло пальцами, а потом в витрине внезапно появились продавцы. Это было так неожиданно, что мы даже отшатнулись. Но Светка не растерялась и посмотрела на продавцов своим обычным взглядом – так, что теперь отшатнулись они.

Там, где мы гуляли, был кинотеатр – и мы решили пойти в кино. В этом кинотеатре показывали не новые, а старые фильмы. Или просто те, которые шли несколько лет назад, и их уже сложно найти в прокате. Я его очень люблю, этот кинотеатр. Там – никакого попкорна, чипсов и дурманящего запаха. Небольшие залы, в которых чаще всего, кроме тебя, нет зрителей. И очень недорогие билеты. Покупаешь билет, и работница кассы выходит из своего кабинета, проводит тебя по лестнице в зал, сама выключает свет… Волшебное место для особенных случаев.

Мы заглянули в расписание, купили билет на первую часть «Хроник Нарнии» – она вполне соответствовала нашему зимнему настроению. Светка об этом кинотеатре не знала и потому только удивлялась. Мы выпили в холле по чашке горячего шоколада, а потом пошли в зал. И без всякой трехмерности на нас сыпался с экрана снег, после того как мы со Светкой открыли двери шкафа…

– А ты читала? – шепотом спросила Светка.

Я кивнула.

– А правда, что Новый год – твой любимый праздник? – спросила я у Светки, когда мы вышли на улицу.

– Откуда ты знаешь? – удивилась она.

– Ты мне в анкете написала. Два года назад.

– А-а-а, – сказала Светка. – Точно, написала. Хотя вообще – этот праздник у многих самый любимый. Я бы вообще хотела в этом году квартиру по-новогоднему оформить. Времени куча.

– И я хотела! – обрадовалась я. – Давай вместе!

– Здорово! – обрадовалась Светка, но даже не улыбнулась. Удивительно, она даже радуется с серьезным лицом. – Сделаем новогодние джунгли.

– Точно! – обрадовалась я.

И Светка улыбнулась.

Потом мы вернулись к ней домой, поели, и только под вечер я ушла из гостей. К тому времени уже пришел Светкин брат, который благосклонно мыл мне чашку. Это все потому, что я странно в чашку посмотрела – она была слегка коричневатой. И Светкин брат выхватил ее у меня из-под носа, долго отмывал, и мне было даже приятно, что мой чай пах моющими средствами. Светкин брат оказался худым, невысоким и улыбчивым – совсем не похожим на Светку. В следующий раз мы договорились собраться послезавтра – завтра у Светки были занятия в ее волейбольной секции. А я и забыла, что она занимается спортом – и правда, Светка часто отсутствовала на уроках «по уважительным причинам». То соревнования, то выезды…

Когда я вышла из дома, было уже темно. Мне казалось, что день уже должен был бы закончиться, что уже как минимум двенадцать ночи, но была только половина пятого. Я сидела на остановке и болтала ногами. Рядом со мной я заметила женщину, которая нервно стучала пальцами по деревянной скамейке. Женщине было лет пятьдесят, вид у нее оказался суровый и в то же время загадочный.

Я помнила, что решила не быть безучастной. Поэтому спросила:

– Вас что-то беспокоит?

Фраза была дурацкой, но другой я не придумала.

– Нет-нет, – сказала женщина. – Я просто думаю. Я так думаю. Вот скажи, – женщина оживилась и повернулась ко мне. – Левая или правая?

Я пожала плечами и сказала:

– Ну, правая…

– Вот-вот, – кивнула женщина.

Мне стало ужасно любопытно. Я спросила:

– А что?

Женщина отмахнулась:

– Рисунок надо располагать на правой стороне, а от меня требуют сунуть его влево. Я пытаюсь объяснить, что от этого собьется весь текст…

– Собьется?

– Перестанет играть. Это очевидно. Да и мой рисунок вообще тогда не нужен. К чему?

Женщина отвернулась. Подъехал нужный мне автобус, но я даже не обратила на него внимания. Женщина кивнула:

– Тебе стало интересно, и ты не уехала.

Я удивленно посмотрела на нее и призналась:

– Да.

Женщина посмотрела в другую сторону, а я чего-то ждала. Мне казалось, что сейчас она скажет нечто очень важное для меня. Но она молчала и думала.

– Вы художник? – спросила я.

– Иллюстратор, – кивнула женщина. – Мне надо закончить книжку за ближайшие дни, а у меня закончились идеи.

– Но у вас, наверное, есть текст?

– Наверное, – и она надолго замолчала.

Прошел троллейбус, но я только проводила его взглядом.

– Я вот думаю, – сказала я внезапно, – как, наверное, уютно людям в троллейбусах и автобусах, когда они едут вот так вот, по темноте. Кажется, что внутри лучше, чем дома. Горит свет, по ногам дуют печки, и хочется ехать и ехать вперед, пропустив свою остановку…

Женщина посмотрела на меня, улыбнувшись.

– Спасибо, – сказала она серьезно. А я попросила:

– Я бы хотела к вам в гости.

Женщина пожала плечами:

– Пойдем. Только я буду работать.

Я кивнула.

– Мне кажется, что вы живете в мансарде, – сказала я.

– Не всем художникам везет с мансардой, – хмыкнула женщина.

Мы поднялись на девятый этаж дома, расположенного неподалеку. Женщина открыла скрипучую дверь. Я переступила через гору обуви, чуть не заехала ногой в ведро.

– Ведро играет смысловую нагрузку, – сказала женщина. – Зови меня Машей. И давай на «ты».

– Я не смогу на «ты», – сказала я.

– Но я же могу, – сказала она, и я согласилась.

Маша была плотной, коренастой, коротко стриженной. Ее квартира больше напоминала гараж. Везде попадались чашки, я несколько раз наступала на каких-то мяукающих котов. Обои были исписаны шариковой ручкой. Но повсюду у стен стояли большие листы с иллюстрациями. А на иллюстрациях были мальчишки и девчонки, летали мячи и воланчики, мчались поезда и ползли электрички.

– Лучше не пугаться, а принять как данность, – посоветовала Маша, кивая на квартиру. – Мне некогда этим всем заниматься. Я не готовлю ничего сложнее кофе, – и Маша поставила на невысокий столик поднос с двумя чашками кофе и бутербродами.

– А бутерброд? – спросила я.

– Это случайность, – сказала она. – Ты сиди и рассказывай, а я поработаю.

– А что рассказывать? – спросила я.

– Что-нибудь.

Маша достала краски, зашуршала бумагой.

– Над какой книжкой ты работаешь? – спросила я.

– Про Новый год, – сказала Маша. – Мандарины, свечи и елка – слишком просто для Нового года.

Я пожала плечами:

– А мне нравится. Когда Новый год простой.

– Вот не скажи, – усмехнулась Маша. – Рассказывай.

Я рассказала ей о детях в нашем дворе и об игре в снежки. И об отправленной открытке – пока что одной. О звонке по незнакомому номеру. О маме с папой. А потом о том, как несколько лет не могла подружиться со Светкой, а тут вдруг подружилась.

– Почему тебе хотелось подружиться с ней? – спросила Маша, не отрываясь от работы.

– Она меня восхищает, – призналась я. – Не знаю, что в ней такого особенного. Но я готова ходить за ней хвостом тысячу лет.

Маша оторвалась от работы, вытерла руки и закрыла глаза.

– Не думай, что я сыграю какую-то роль в твоей истории, – сказала она.

– Моей истории? – удивилась я.

– Истории, не истории… Не обольщайся, – сказала Маша. – Я просто буду. Но свой Новый год делаешь ты сама. Вокруг тебя появляются люди, будто снежный ком вокруг снежка. Ты не заметишь, как обрастешь ими, этими людьми. Первые шаги ты сделала. Но эти шаги – по ледяной горке, когда ты уже не можешь остановиться и затормозить. Ты несешься вперед, и у тебя захватывает дух. А когда лед заканчивается, то чувство полета остается… Наверное, я завидую тебе, – Маша прищурилась и посмотрела в окно. Она поднялась, подошла к шкафу и достала несколько пачек открыток.

– Это открытки с моими иллюстрациями. Можешь отправлять их. Только нужны будут марки.

– Спасибо, – тихо сказала я. – А тебе не жалко?

– Жалко, конечно, – усмехнулась Маша. – Но у нас равноценный обмен. А теперь собирайся. Тебе пора.

– Еще рано, – возразила я.

– Как-нибудь увидимся, – сказала Маша.

– Конечно, – кивнула я и спрятала открытки в рюкзак. – Я ведь знаю, где ты живешь.

Маша улыбнулась и проводила меня до дверей. А потом я ехала на автобусе, и в нем было тепло и уютно, ноги обдувала печка, и хотелось проехать свою остановку. Но на своей остановке послушно вышла, купила в киоске «Роспечати» несколько конвертов и банальных новогодних открыток, а в овощном киоске – несколько мандаринок.

Конечно, Машины открытки оказались просто замечательными. Но они были сами по себе историей. Я не могла рассказывать в них еще одну… Я поняла это, когда ехала в автобусе и рассматривала их. Мне было стыдно, что я взяла их и пока что отложу в сторону – но когда-нибудь они обязательно пригодятся. Даже не так – они пригодятся очень скоро. Наверняка.

Меня переполняли истории, которые нужно было перенести на открытки. Вечером я сперва переписала ту, вчерашнюю открытку, которая отправлялась на Телефонную улицу. Положила ее в конверт, насыпала конфетти. А потом сразу, без черновика, подписала новую открытку.

Ты выходишь из дома и смотришь на соседний дом.

В одном из окон мигает новогодняя елка.

Она будто бы зовет тебя в гости, но ты не идешь.

А смотришь на свои окна, темные и безлюдные.

Возвращаешься домой и включаешь елку.

Пусть она тоже кому-то мигает.

Будто бы зовет в гости.

Ты идешь на улицу и заходишь в соседний дом.

Я засыпала в открытку конфетти, запаковала в конверт и отправила на улицу Восход в Челябинске. Повертела в руках следующий конверт и вложила туда только тонкую полоску бумаги с надписью:

Привет!

Пусть мой короткий привет прилетит к кому-нибудь, и он улыбнется. Я выбрала простой адрес в нашем городе. На всех конвертах проставила свое имя, индекс и надпись «До востребования». А потом набрала полную ванную воды, подняла кучу пены, взяла с собой несколько мандаринок и нырнула в теплую воду. Отогревалась и думала о том, как здорово все-таки возвращаться домой. Мне казалось, что сегодня я пришла из длинного путешествия, будто обошла земной шар несколько раз, как тот мальчишка в клипе, и дома меня, как всегда, ждали. Эти два дня были так не похожи на школьную жизнь, что, казалось, прошел год, не меньше. Потом я лопала мандаринки прямо в ванной, раскладывала вокруг себя мандариновые корки и думала о людях. О тех, кому становятся неинтересны праздники – я знала, что такое бывает. Интересно, помогут ли им мои открытки? Посмотрят ли они на Новый год по-другому?

Разрывая мандариновые корки на мелкие кусочки, я думала о том, что делаю для Нового года слишком мало. Что могла бы охватить большее. Что снег за окном идет для всех, а я стараюсь для некоторых.

Но ведь я не снег. Я чуточку теплее. Мне можно.

Мама на кухне сидела, схватившись за голову. Я поставила на огонь чайник и села рядом с ней.

– Ты пахнешь Новым годом, – сказала мама.

– Это мандаринки. Хочешь?

Мама помотала головой.

– Над чем думаешь? – спросила я.

– Корпоратив, – нахмурившись, сказала мама. – Нужен он мне тысячу лет.

Моя мама не любила корпоративы. Она работала в информационном агентстве, занималась обработкой новостей.

– Ну и что? – сказала я маме. – Сходи.

– Меня попросили исполнить роль белочки, – бесцветно заявила мама.

Я не смогла удержаться и расхохоталась. Белочка! Сквозь смех я спросила:

– А в чем твоя задача?

Мама посмотрела на меня, как на сумасшедшую, и сказала:

– Я должна буду принести орешки…

Тут уже и мама рассмеялась.

– Куда? – спросила я ее сквозь смех.

– Под елочку, – ухохатывалась мама. – Под нашу информационную елочку. Новостные орешки, которые все будут щелкать…

– Сыграй, мама! – веселилась я. – Я куплю тебе несколько кокосов. Пусть щелкают!

На наш хохот явился папа.

– Чего вы? – поинтересовался он.

– К нам белочка пришла, – заявила ему я. – Вот, сидит.

Мама старательно сдерживала смех.

– Вообще-то я есть хочу, – сказал папа и погладил себя по животу. – Пусть меня кормит белочка, я не против.

Мы с мамой только махнули на него рукой: иди, мол, отсюда, нам и так непросто, – и снова рассмеялись. Папа, по-моему, обиделся и ушел. А мама чуть успокоилась, обняла меня за плечи и спросила:

– Как каникулы, Мика?

– Неплохо, – сказала я. А потом призналась: – Очень здорово, мам. Я не хочу, чтобы они заканчивались.

– Еще, можно сказать, год впереди, – успокоила меня мама. – В новом году захочется нового.

– Наверное, – кивнула я. – Только школа – это не очень-то новое.

– Там же сделают ремонт, – пожала плечами мама.

– Ну, это точно, – сказала я.

И вспомнила нашего директора. Все-таки он хороший человек. Без него таких каникул не было бы. Интересно, он действительно будет отмечать Новый год в школе? Наверное, пошутил. А как остальные одноклассники справляются с каникулами? Не может же им быть скучно, если мне так хорошо…

Я ушла в свою комнату. Из-за занавески на меня молча поглядывал Булька.

– Привет, Булька, – сказала я ему.

Он тихо угукнул.

Булька, видимо, дулся – я на весь день забыла о нем. Я улыбнулась ему, вынесла на морозный балкон и сделала нового бульчонка. Он получился веселым, подмигивал, и у него были разноцветные пуговицы.

– Хороший, – одобрил снеговика Булька и повеселел.

– Я тебе каждый день буду делать по маленькому снеговику, – пообещала я. – До Нового года ты обзаведешься большой семьей.

Булька улыбнулся, и я, надышав в балкон немного пара, зашла в комнату.

На столе лежала последняя мандаринка. У меня прямо глаза загорелись – вот бы ее не съесть, а подарить кому-то! Хотя, наверное, у меня уже мания по поводу новогодних подарков. Но ведь человек, который подарок получит, не будет знать, что я так увлеклась!

Но настоящую мандаринку дарить не очень-то здорово. Поэтому я решила сделать бумажную. И придумала, что это будет мандарин желаний. Как дерево желаний.

Сначала я поискала в Интернете, как сделать мандарин из бумаги. Но ничего нормального не нашла. Предлагали связать мандарин оранжевыми нитками, сделать «открытый» мандарин – такой мне не подходил. Поэтому я решила сделать все самостоятельно. Для настроения поставила новогоднюю песню «Аббы». Взяла оранжевую бумагу, сложила пополам, нарисовала полукруг – мандариновую дольку – и надрезы, чтобы потом приклеить сверху лист. Вырезала, положила внутрь дольки крохотную лошадку – у меня было несколько таких маленьких игрушек. Потом две половинки заклеила сверху бумагой. Так же сделала следующую дольку – в нее положила крохотную конфетку. В следующей было мое любимое конфетти, потом – пластмассовые разноцветные шарики, в следующих – названия городов, сложенное в несколько раз сердечко, семена анютиных глазок, крохотные снежинки… Все дольки я приклеила к оранжевому шнурку, обрезала его с двух сторон. А потом аккуратно сняла кожуру с последней мандаринки, обернула ее вокруг бумажного фрукта, заклеила разрывы скотчем. И положила на батарею высыхать. По моей идее, когда кожура высохнет, скотч можно будет снять, и высохший мандарин не развалится. Потом я прямо на нем напишу черным маркером, мелко-мелко, будто иероглифами:

Перед тобой – мандарин желаний.

Загадывая желание, открой одну дольку мандарина.

То, что находится внутри дольки, подскажет, что нужно сделать

для исполнения желания.

Внимание! Не пользоваться более чем одной долькой в день!

Мандарин желаний может действовать весь следующий год.

Начало работы мандарина – 1 января, 00.00 по московскому времени.

Подарок получился странным. Значит, он должен попасть к человеку, который его оценит. И так должно случиться. Мне ужасно нравилась фраза про начало работы мандарина. Я подумала, что папе нужно сделать в подарок свеклу желаний, уж очень он свеклу любит. А маме тогда – помидор желаний. А мне… Интересно, подарит кто-то мне подарок на этот Новый год? Вот было бы здорово.

Я представила, как мы скоро будем наряжать елку, как будут бить куранты, как папа самозабвенно закричит «Ура!», а мы с мамой подхватим…

И будем не спать, не спать, не спать – десять дней подряд…

Утром Булька был недоволен.

– Ты назвала меня, как щенка.

Я только вздохнула. Он услышал это с улицы: хозяйка подзывала к себе собаку. Сначала он решил, что зовут его, и приободрился: вот же, не только Мика меня знает, а совершенно незнакомые люди зовут, как родного:

– Булька, Булька, Булечка, иди сюда!

Он почти подпрыгнул на балконе, а вместе с ним наперебой подпрыгивали его неугомонные бульчата. Булька кисло сообщил, что после того, как на улице позвали Бульку, на крик прискакал патлатый веселый пудель, прыгал, как козленок, валялся у хозяйкиных ног, как оживший коврик, и мчался вперед, как ракета.

– Это не снеговичье имя, – похоже, расстроился Булька.

Никогда не думала, что мне придется успокаивать пластилинового снеговика. Я даже рассердилась. Потому что на улице светило солнце, и снег сверкал, будто разбитый елочный шарик, а тут такое бурчание… Или даже можно сказать – бульчание! А я ведь всего лишь выглянула на балкон узнать, как там у него дела. И, конечно, из-за Булькиного нытья вспомнила про свое имя. Мика – имя, скорее, мальчишечье… Но я никогда не думала, что оно плохое.

Так я и сказала Бульке.

– И вообще, плохих имен не бывает.

Булька молчал. А потом, наверное, решил сострить:

– А бывают, значит, полуплохие и недоплохие?

Я поежилась и кивнула в сторону комнаты. Мол, замерзла, и либо пойдем бурчать ко мне в комнату, либо я пойду оденусь, и тогда уж…

– Булька – хорошее имя! – кажется, поддержал меня кто-то из бульчат.

Я посмотрела – это был тот, вчерашний, новенький.

– Булька – такое круглое имя! – неслышно говорил он. – Булька – такое зимнее имя! Оно значит шарик, шарик! Круглый шарик! Воздушный шарик! Снежный шарик!

Он получился очень славным, этот бульчонок. Его звали Фонариком. Он нам улыбался.

Мне подумалось, что Булька снова начнет ворчать, ведь Шарик – это тоже имя для собаки, но нет – он уже забыл свои обиды. Я сказала, что все имена общие. И, если ты родился Булькой, то неси свое имя с гордостью и весельем.

– Да нравится оно мне, нравится, – вроде бы передумал он.

Мы еще немного повыглядывали с балкона. Я, по-моему, даже согрелась. Внизу вовсю работал общественный транспорт: мамы, папы, бабушки и дедушки перевозили малышей на санках. Малыши покрикивали на водителей:

– Быстрее, быстрее! Еще быстрее, бабуля!

Бабули пытались припустить ход, но не позволяли гужевые мощности. Тогда дети помогали, отталкиваясь от снега ногами. Более быстрый транспорт – народ с ватрушками. Я заметила, что сами себя дети перевозят гораздо быстрее. Невесомые ватрушки скользили по снегу, почти его не касаясь. Казалось, они работают на магнитной подошве. Все ехали к небольшой речке, которая текла неподалеку. То есть это в летнее время она текла, а за эти морозные дни речка успела замерзнуть. И ее опробовали сначала смельчаки, а потом все остальные. К берегам речки вели крутые склоны, из которых получались отличные горки. Мне самой нравится кататься там. Особенно на накатанных ледяных спусках, если крепко стоять на ногах, можно здорово скатиться вниз.

В соседней комнате звонит телефон.

Махнула Бульке с бульчатами рукой, помчалась в квартиру. Звонила Светка.

– Ты уже пришла с тренировки?! – обрадовалась я.

На том конце провода замолчали. Я даже представила, как Светка долго и вдумчиво смотрит в телефонную трубку.

– Ну нет, – сказала она наконец-то. – Я туда только собираюсь. Я просто подумала: а не бросить ли мне ее, эту секцию? Как ты думаешь?

И главное – ни капли юмора в голосе! Тут уже я уставилась в трубку. Странное это занятие – смотреть в телефон…

– Как это – бросить?! – крикнула я. – Тысячу лет ходила, а теперь – бросить?

– Да надоело за тысячу лет, – призналась Светка. – И украшения новогодние делать хочу.

Я ее сбиваю с толку, решила я. Может быть, из-за меня рушатся олимпийские надежды нашей страны. Но я успокоила пластилинового Бульку и теперь должна суметь успокоить человека – а это, наверное, куда проще.

– А после Нового года ты их тоже будешь делать? Украшения новогодние?

– Ну там… – задумалась Светка. – Ко Дню святого Валентина сердечки… Потом к 23 февраля камуфляж… К Восьмому марта…

– И так – всю жизнь?! – воскликнула я.

Светка помолчала. А потом сказала, вздохнув:

– На следующий год будет проще, останутся наработки. И с тобой мне никакие праздники не страшны…

– Шагом марш на секцию!!! – крикнула я таким приказным тоном, что Светка, наверное, даже вздрогнула. А потом кисло сказала:

– Ладно, пойду собираться. – И вдруг неожиданно добавила: – У тебя такое классное имя, Мика…

Я смутилась, даже покраснела.

– Иди на секцию, – примирительно повторила я.

– Угу. Пока, – пробубнила Светка. – До завтра.

Вообще-то, я спорт не очень люблю. Спортсмены, по-моему, здорово мучаются. Всем им приходится бороться со своим телом и всякий раз побеждать его. А что с ним бороться, если оно твое, родное? Но Светка была в волейбольной команде, а волейбол – это единственный вид спорта, который мне нравился. Матчи получались какими-то незлыми и увлекательными. И раз мы со Светкой теперь друзья, то я смогу ходить на ее матчи! Я буду писать плакаты «Светка, жми!» и «Светка лучшая!». Главное, чтобы в командах не оказалось еще одной Светки. А то плакаты придется переделывать на ходу.

И еще я уважала Светку за то, что она не боится мяча. Я вот страшно мяча боюсь, когда он в меня летит. Раз Светка играет в волейбол, значит, она не боится мяча, верно?

Я собрала вчерашние конверты с поздравлениями неизвестным людям. Конверты были тоже новогодними – то на них красовалась лошадиная тройка с Дедом Морозом, то елочка, то упаковка с подарком. Было очень приятно, что конвертов достаточно много, их здорово было держать в руках, и я невольно улыбнулась. Потом взяла одну из Машиных открыток. Я придумала так: чтобы оторваться от истории, проиллюстрированной Машей, и чтобы история эта меня не сбивала с мысли, я не буду смотреть на иллюстрации. Просто возьму перевернутую открытку, подпишу ее, и все тут. Поздравление в этот раз получилось таким:

Дни рассыпаются как снег.

Дни собираются как птичьи стаи.

Их можно ловить руками и выпускать в небо.

А Новый год – как свежий хлеб.

Пахнет праздником и домом.

Идет снег, птицы клюют хлебные крошки

и садятся на елку.

Птицы как елочные игрушки.

А Новый год начинается и не старится.

Просто следующий будет еще новее.

Не глядя, я засунула открытку в конверт. Машины открытки повторялись, и, посмотрев на них, я точно бы запомнила… Щедро насыпала в конверт конфетти и выбрала адресата на Неизвестной улице в Новороссийске.

Мне подумалось, что я нарушаю правила. Открытка потому и называется открыткой, что отправляется в открытом виде, с маркой. Но разве людям, которых я поздравляю, будет менее приятно оттого, что моя доберется до них в конверте?

Мандарин желаний все еще высыхал на батарее. Я потрясла его над ухом и отправила сушиться дальше.

…На почте было немноголюдно. Передо мной были люди с посылками: одна женщина отправляла, а старушка – получала. У меня промелькнула мысль – вот бы они просто передали посылку из рук в руки! И так крепко задумалась о том, что могло бы быть в посылке женщины и может ли это понадобиться бабушке, что вздрогнула, когда почтальон прогремела почти над ухом:

– Отправляете?

– Нет! – от неожиданности выпалила я. – То есть да!

Работница почты посмотрела на меня так, будто каждый, кто приходит на почту, не знает, зачем он сюда пришел. Я впопыхах пересмотрела конверты (они были без марок, потому и пришлось идти на почту), один из них был совсем тоненьким. Ну, точно, вспомнила я. Это же не поздравление, а просто слово «Привет!». Кому оно попадет? Не решит ли этот случайный человек, что я тоже с ним, с приветом, потому и отправляю его всем подряд, чтобы у меня меньше осталось… Я протянула конверты и, пока их взвешивали, рассматривала на витрине новогодние открытки. А рядом с открытками продавался крем. «Для дойки коров и коз», – было написано на нем. Странное все-таки место – почта.

– Поздравления? – со знанием дела спросила работница почты. Я кивнула, а она сказала: – Правильно. Пораньше надо отправлять. Скоро на почте будет завал. У вас все? – И назвала сумму, которую мне нужно доплатить.

Я уже собиралась уходить, как вдруг спохватилась:

– А мне ничего нет? – И назвалась.

Женщина смотрела почту для меня, а сзади завозмущались:

– Сколько можно?

Я пожала плечами. И еще раз подумала: странное место – почта! И тогда я сделала нехорошее дело. Взяла и подсмотрела на конверте адрес женщины, стоявшей позади меня. Отправлю ей поздравление. Вдруг у всех много радости, а у нее – мало?

Писем для меня не было. И неудивительно, подумала я. На улицах разворачивали елочные базары. Мне показалось, что рановато – ну кто будет наряжать елку в начале декабря? До Нового года она десять тысяч раз осыплется. Но я подходила к елкам, чтобы понюхать их – так здорово они пахли хвоей и лесом.

Какой-то мальчик крикнул мне на ходу:

– Привет, Мика!

Я приветственно подняла руку и улыбнулась. Наверное, он из тех, с кем мы строили снежные крепости.

В магазине просто глаза разбегались. Казалось, он до самого потолка был напичкан Новым годом. Хотелось купить все и увезти с собой на огромном грузовике. Играла рождественская музыка, пел детский хор. Это было странно для большого магазина. Чаще всего в таких местах звучит реклама: заходите! берите! уходите! А тут так здорово…

В канцелярском отделе я набрала несколько рулонов разной гофрированной бумаги, ее так здорово было щупать. Хороший резак, несколько ножниц, клей, тонкая бумага для снежинок, краски для стекла, пластилин, отвердевающий пластик… Я взяла массу нужных вещей – все не перечислить. Теперь мы со Светкой не пропадем!

Еще мне хотелось найти подарки незнакомым людям. Я случайно наткнулась на маленькие новогодние кружки. На них были нарисованы гномики и снеговики. Много гномиков и снеговиков. То они ехали на санках, то играли в снежки, то водили хороводы вокруг елки. Они были ужасно славными и стоили по пятнадцать рублей за кружку. Да, пусть небольшую, всего сантиметров пять высотой, зато какую! Я воровато оглянулась: не покушается ли на эти кружки кто-то еще? Но поблизости никого не было, и я сгрузила себе в тележку все десять штук. И была так довольна, как будто нашла золотоносную жилу. В результате денег осталось совсем немного, и я печально вздохнула.

Дома для нескольких поздравлений решила вырезать красивые и сложные снежинки. Нашла и распечатала схемы в Интернете. И для новогоднего настроения включила первую часть фильма «Один дома». Мне всегда нравился этот фильм – и первая, и вторая части. В нем было правильное новогоднее настроение. С волшебством. С дружбой. Снежный и правильный фильм. И совсем малявка Маколей Калкин. Сейчас-то он, наверное, вполне себе дяденька.

Работа со снежинками оказалась тонкой, требовала внимательности, и поначалу у меня совсем ничего не получалось. Я с удовольствием погрузилась в это рутинное вырезание. Больше всего мне нравилось разворачивать получившиеся снежинки. Они шуршали, зацеплялись тонкими полосками за пальцы и получались такими удивительными, что даже не верилось, что я их сделала. Фильм закончился, за окном темнело. Я быстро оделась и помчалась в гости к Маше. Честно говоря, я думала, что никогда к ней больше не пойду – такой случайной и необычной показалась мне эта встреча. Но нет – меня вдруг снова потянуло в эту захламленную квартиру, где знают ответ на любой вопрос. Дверь была открыта, я осторожно зашла, показала кошкам кошачий корм, который я принесла им в подарок. Они приветливо подняли хвосты, все трое. Хвосты были похожи на дым из печных труб в сильный мороз. Я сняла куртку, покормила на кухне котов. Заглянула к Маше. Та работала.

– Привет, Маш! Сварить тебе кофе?

Маша выглянула из-за мольберта, сказала:

– Привет, Мика. Свари. И прихвати какой-нибудь еды.

Ну, нормально, подумала я. А Маша вдруг как крикнет на весь дом:

– Витя!!!

Я аж подпрыгнула от неожиданности. Маша еще раз крикнула:

– Кофе будешь?!

– Кто такой Витя? – испуганным шепотом спросила я.

– Мой муж, – сказала Маша. – Он тоже художник. Работает в соседней комнате. Мы редко видимся.

– Не надо! – прорычали из соседней комнаты, и Маша кивнула мне:

– Вите не надо.

Я стояла с открытым ртом.

– У тебя есть муж?! – Маша в ответ пожала плечами. – А дети?!

Маша отодвинулась от рисунка и порылась в ящике стола. Достала рисунки, протянула мне.

– Это Ваня, а это Иринка. Они выросли. Сейчас живут в другом городе. Фотографий мы не делали, не любим фотографировать.

– Ну вы даете! – выпалила я и ушла на кухню варить кофе.

Порылась в холодильнике и выставила на поднос: виноград, плесневелый сыр нескольких видов (не то чтобы он заплесневел в холодильнике от старости – он был недавно куплен!), сделала бутерброды с колбасой, маслом и огурцами. Разлила по кружкам дымящийся кофе.

– Неплохо, – одобрила еду Маша. – Где ты раздобыла все это добро?

– У тебя в холодильнике.

Мы уселись на заляпанный красками диванчик.

– Ставь поднос на стол, – кивнула Маша.

На журнальном столике лежали рисунки.

– Черновики, – объяснила Маша.

Я аккуратно поставила поднос на край стола, отодвинула рисунки и только потом пододвинула поднос.

– Надо знать цену вещам, – хмуро сказала Маша. – И надо учиться их не ценить.

– Зачем – не ценить? – спросила я.

– Чтобы уметь уходить прочь, не оборачиваясь, – объяснила Маша. – Смотри.

Она потянулась далеко к тумбочке, достала большой лист.

– Это иллюстрация на целый разворот, – объяснила она. – Без текста.

Место для рисунка было очерчено карандашом, за границами рисунка остались пересечения карандашных линий. На самом рисунке была ночь. А по центру листа ехал освещенный троллейбус. Внутри было тепло и уютно. Люди пили чай со свежеиспеченными булочками. Улыбались друг другу, узнавали друг друга. Падал снег. Водитель напевал под нос песенку. В кабину к нему заглядывал любопытный мальчишка. На улице зима, а он стоял, одетый в шорты, гольфы, сандалии и полосатую футболку с якорьком. Троллейбус ехал вдалеке, и я не знаю, как мне удавалось увидеть то, что творилось внутри вагона.

– Спасибо, – сказала Маша. – Без тебя этой вещи бы не было.

Я засмущалась, отдала иллюстрацию и вцепилась в бутерброд. Почему-то мне хотелось плакать. С девчонками так иногда бывает.

– Твой день прошел не зря? – спросила Маша.

Я пожала плечами и задумалась. Что я сделала за сегодня? Ну, сходила в магазин. Отправила новогоднюю почту. Появились ли в моем дне новые люди? Смогла ли я удивить сама себя? Приблизила ли Новый год? Получалось, что не очень.

Маша сидела молча и не мешала мне думать.

А потом предложила:

– Я дам тебе задание.

Я кивнула.

– У нас есть кладовка, – сказала Маша. – Там темно. Посиди там полчасика.

Я закашлялась, едва не захлебнувшись кофе. Маша улыбнулась и кивнула.

– Представь, что ты – новогодняя елка, – продолжила она. Настоящая. Живая. Та, которую берут на елочном базаре. Это вроде медитации. Потом расскажешь мне. Это нужно для иллюстрации, а мне некогда сидеть в кладовке полчаса.

– Я попробую, – нерешительно сказала я.

Задумчиво потянулась за сыром. Я очень люблю такой, мягкий с белой плесенью, и сейчас он мне представлялся большим снежным сугробом с заледеневшей корочкой.

– Я попробую, – хмуро повторила я и поплелась в кладовку.

– Без еды, – сурово сказала Маша.

Я кивнула и поспешно сунула кусок сыра в рот.

В кладовке пахло гуашью и медом. Я села на ступеньку деревянной стремянки, закрыла глаза и перестала быть Микой. Я – новогодняя елка. Рано или поздно меня срубят и увезут на елочный базар. Или за елкой придет мужчина и заберет меня для своей семьи. Но пока что я еще совсем маленькая. На много километров вокруг меня – лес. Рядом подрастает несколько маленьких елочек. Они – моя семья. Странно, но с самого рождения я знаю, что я – новогодняя. А соседние елки знают, что они – обычные. Мне нравится солнце. Мысленно я сажаю его себе на верхушку, как большую звезду. Каждую зиму я начинаю волноваться и ждать, хотя знаю, что еще маленькая. Соседние елки попросту дремлют. Они больше любят осень, им нравится приманивать к себе грибницы, и елки даже соревнуются, кто притянет их к себе ближе. Для этого они щедро рассыпают хвою, а я стараюсь удержать каждую иголку. Я знаю, что иголки красят меня, и накапливаю хвойный аромат. Люблю, когда снег ложится на ветки. Хорошо помню момент, когда ко мне прилетела стайка снегирей. Они сидели в хвое, будто елочные игрушки, и тогда мне становилось совсем радостно, а нетерпение нарастало. И мне все думалось – какой будет моя следующая семья? Как они отметят Новый год? Предыдущую семью я ждала двадцать лет. Меня украшал мальчик, одетый в шорты на подтяжках. Он привязывал нитки к конфетам и бережно вешал украшения на хвою. Смеялся, дотрагиваясь до хвойных колючек, мотал головой, звал маму, и мама приходила. Они смотрели на меня, как на родную, видели во мне больше, чем просто праздник. Новый год отмечали одни, семьей. Папа мальчика разливал по бокалам шампанское, а мальчику, который постарался и не уснул, налили лимонада. Столько лет прошло, и я совсем забыла их имена. А теперь снова стала взрослой и ждала семью, для которой стану новогодним праздником. А потом высохну, осыплюсь и появлюсь вновь маленькой новогодней елочкой в большом дремучем лесу. И снова буду ждать. Но сейчас я – Мика, сижу на ступеньке стремянки в темной кладовке.

– Значит, реинкарнация, – кивнула Маша, когда я ей все рассказала. – Неудивительно.

Она так это сказала, как будто знала все и прежде.

– Я бы не сказала, что это совсем уж реинкарнация, – возразила я. – Просто следующее ожидание. Цепочка ожиданий. Когда заканчивается одно, начинается следующее…

– Ты – елка, тебе виднее, – согласилась Маша, и мне от этого стало приятно.

А как, интересно, растут главные елки – те, которые стоят в центре города? Долго ли они ждут? Знают ли с самого начала, что они – главные?

Но Маше я сказала совсем другое:

– Вот в твоей иллюстрации с ночным троллейбусом нет ничего про Новый год. Но почему-то даже не сомневаешься, что она новогодняя. Почему?

– Потому что никто не рисует время, Мика, – объяснила Маша. – Но было бы странно его не видеть.

Она была так права, что стало грустно. Все-таки чего-то я не сделала сегодня. И этого уже не вернуть.

– Мне пора, – сказала я Маше. – Передавай Вите привет, когда он выйдет.

Маша благодарно кивнула и вернулась к работе. А я настолько задумалась, что, выйдя из дома, буквально налетела на какого-то мужчину, врезалась в его живот. Посмотрела вверх и увидела нашего директора.

– Здравствуй, Мика, – улыбнулся он.

– Здравствуйте, – смутилась я. – Извините.

– Как каникулы? – поинтересовался директор.

Что тут скажешь? Вроде бы нехорошо говорить, что мне каникулы очень нравятся. Но и сказать, что мне ужасно хочется в школу, я тоже не могла. Поэтому просто пожала плечами точно так, как это делал директор. И тоже спросила:

– А как там продвигается ремонт?

Вот и директор пожал плечами. Улыбнулся мне.

– По-разному. Гуляйте до конца каникул, а там посмотрим.

В его голосе звучала такая необъяснимая печаль, что захотелось его обнять, как маленького. Но это было бы так странно – ни с того ни с сего обнимать директора школы. Для Мики – странно. Но не для новогодней елки. Те вообще делают что хотят. Я прижалась к директору и обхватила его руками. Он потрепал меня по голове широкой ладонью.

– Гуляйте, Мика, – сказал он и улыбнулся совсем светло. Я посмотрела на него и тоже просияла. Мы расходились в разные стороны и долго оглядывались друг на друга. А оглядываясь, улыбались – пусть в темноте этого было и не видно. У остановки я купила большой пакет мандаринов и раздала их людям в троллейбусе. «Я – елка», – повторяла я про себя, и люди брали мандарины, ничего не спрашивая. Это была их сегодняшняя плата за проезд.

А дома сидела на подоконнике и лепила очередного бульчонка. Молча, не разговаривая с Булькой, не напевая под нос, не включая радио. Я делала маленькие снежинки и прикрепляла их снеговику вместо пуговиц. И перед глазами у меня стояла одна и та же картинка, я никак не могла от нее отделаться. Будто я выхожу из дома – сельского, деревянного – в летнем сарафане на тонких бретельках и босыми ногами ступаю на холодный снег. По бокам – бескрайнее поле, передо мной – широкая тропа, усыпанная нехоженым снегом. Вокруг ночь, на чистом небе – звезды. Шаг за шагом я иду вперед. Снег под моими ногами сначала хрустит, а потом – тает. Если оглянуться, то можно увидеть темнеющие проталины от моих шагов. Но сейчас я не хочу оборачиваться, и ветер тут же заметает следы снегом. Там, далеко впереди, прямо посреди тропы, светлеет огромная елка со звездой на верхушке. Когда я дойду до нее, огни на елке разгорятся ярче, ярче, ярче – пока не настанет день.

– Уйдет, – доносятся до меня через эту картинку слова Маши, которые она сказала на прощание, и я все равно не понимаю, о чем это она.

– Ушла! – с порога воскликнула Светка и сгребла меня в охапку. Я уткнулась носом в ее промороженную куртку и не могла ни пошевелиться, ни сказать что-нибудь, так крепко Светка меня к себе прижала.

Все было понятно. Она ушла с волейбольной секции. А я ведь почти уже нарисовала плакаты, пусть даже мысленно!

– Жачем… – только и смогла выговорить я.

Светка отпустила меня, отстранилась. Сняла шапку и куртку, разулась. Посмотрела на меня пристально, заправила за ухо волосы. В ней появилось что-то новое, свободное, будто раньше ее держали на привязи – а ведь никто ее на привязи не держал!

– Шутишь, – наконец-то сказала Светка. – Я всегда об этом мечтала. – Она еще раз обняла меня и сказала: – Спасибо. Я бы без тебя не решилась.

– Я же была против! – воскликнула я.

– Ну да, – кивнула Светка. – Но без тебя я бы все равно не решилась.

Мне хотелось много чего высказать Светке, но, вообще-то, она была первый раз у меня в гостях, и я решила молчать. Да и вообще – что я за друг такой, который не поддерживает любое решение! Хоть стричься налысо, хоть из волейбольной секции уйти, хоть съесть суп с клецками. Я даже захотела сказать: «Ну и молодец, что ушла!», но решила, что получится совсем уж неискренне.

Светка осматривала мою комнату. Я знаю, какими бы моя комната и квартира ни были, они все равно окажутся не такими, какими их себе представляла Светка. Хотя, может, только со мной так бывает: само по себе начинает представляться. Где и как человек живет, в какой стороне кровать, какие занавески на окнах… А потом, конечно, все оказывается не так. Меня всегда удивляет: почему все-таки не так? Почему никогда не сходится? Какие работают механизмы? Ведь на основе чего-то этот образ создается… И тут я поняла, что образ создается такой, как человек выглядит. И воображаемая квартира – это всего лишь его «квартирный портрет». Так человек выглядел бы, если бы был квартирой…

– А это чего? – удивилась Светка, увидев на моем столе кучу пакетиков – мелких, с застежками-клапанами наверху, и расфасованные по этим пакетикам дрова. Она так и спросила:

– Это что за дрова в пакетиках?

Я хихикнула. И объяснила:

– Это вишневые веточки. Чтобы заваривать, как чай. Я еще мандариновых корок туда положу, они у меня на батарее. Высохли, наверное, уже.

Светка опасливо дотронулась до одного пакетика, нахмурилась, мотнула головой.

– Новогодний чай? – спросила она. Я кивнула.

Светка постояла в задумчивости, и я знаю, что сейчас она задаст вопрос, на который я не хочу отвечать. Надо было не оставлять все так на столе. Надо было убрать.

– А зачем? – все-таки спросила Светка. – Зачем так много и по пакетикам? Для кого?

Есть такая штука – жадность. Она забирается вовнутрь тебя и не дает делиться хорошим с хорошими людьми, и ты от этого становишься все хуже и хуже. И меня сейчас выжигало и разъедало чувство, что новогодние поздравления – это мое, мое, только я могу радовать незнакомых людей, ведь я это придумала! Я – елка, я – девчонка в летнем сарафане, которая идет по снежной тропе к светящейся елке. Я иду сама к себе, вокруг меня – никого, и никого, никого, никого не надо!

Светка грустно взглянула на меня:

– Зачем, Мика?

В такие моменты заканчивается дружба. Или продолжается.

Я подошла к столу. Посерьезнела. Выдвинула ящик, достала значок и зажала его в кулаке. Эти значки я купила вчера в магазине. Очень аккуратно сделанные, в виде украшенной новогодней елки.

Подошла к Светке. Взглянула на нее в упор, как обычно делает она. И сказала:

– Уважаемая Светка. Посвящаю тебя в тайный орден Новогодней Елки. Мы, служители ордена, рассылаем новогодние поздравления неизвестным людям. Мы – елки. Не нам выбирать, кого поздравлять. Мы дарим подарки, осыпаем людей конфетти и делаем новогодний чай тем, кого не знаем.

Я приколола значок к Светкиному свитеру и сказала торжественно:

– Я – елка, ты – елка.

И вдруг испугалась. Вдруг Светка сейчас скажет, что все это ей не интересно? Снимет значок, пожмет плечами, покрутит пальцем у виска.

Я вспомнила, как Маша сказала: «Уйдет». Неужели это она не про волейбольную секцию? Неужели Светка уйдет – сейчас и насовсем?

Но Светка взволнованным шепотом повторила:

– Я – елка, ты – елка.

Это было как заклинание. Честно говоря, я чуть не разревелась. А Светка сказала:

– Получится настоящий Новый год, правда? Еще никогда такого не было.

– Правда, – сказала я.

Я показала ей Бульку с бульчатами.

– А можно мне тоже вылепить одного? – загорелась Светка. Булька был только рад. Пусть весь город придет и вылепит ему по бульчонку, так он считал.

– Но только одного, – сказала я. – А то мы его разбалуем.

Светка хихикнула и вылепила бульчонка в тренировочных шортах. Вот так и начинается ностальгия. Не успеешь уйти из волейбольной секции, как начинаешь ее лепить. Бульчонок у нее получился дельный, и, пожалуй, Светка справилась лучше меня. Кругленький, ровненький, весь такой ладный.

– Это потому, что он питается хорошо, – объяснила Светка. – Поэтому такие геометрические соответствия.

Булька, кажется, ничего не понял, но нового бульчонка принял как родного. А Светка перестала быть серьезной, заулыбалась и крикнула торжественно:

– Пусть начинается Новый год!

А я взяла открытку и написала:

Пусть он начнется!

Пусть несется кувырком!

Пусть спускается с горки!

Пусть выходит из дома в варежках!

Пусть пьет горячий чай из пузатых кружек!

Пусть будет Новый год!

Пусть!

И с этого момента все, как мне кажется, закрутилось. Будто в метель. Мы смотрели фильмы, ходили на почту, писали поздравления. Когда я вспоминаю обо всем этом, то в моей голове крутится дурацкая новогодняя песня про то, что «как в сказке, придет Новый год». Я помню, как дала Светке почитать свое поздравление. Она кивнула, что справится не хуже. Взяла половину Машиных открыток. Долго выводила поздравление, а потом дала мне почитать. Оно было таким: «С наступающим Новым годом! Желаю здоровья и счастья в личной жизни!» Светка тогда на меня испытывающе посмотрела, и я подняла большой палец – круто, мол, лучше не придумаешь! И Светка сияла.

Мы натянули в наших квартирах высоко под потолком нитки и навешивали на них свои украшения. Самыми главными были гирлянды из снежинок. Они делаются очень просто – вырезаются снежинки из гофрированной бумаги, много-много разноцветных снежинок. А потом надо нанизать их на нитку. Сначала кусочек ваты, следом – снежинка. Потом, оставив сантиметров десять нитки, снова ватка, и снова нанизывается снежинка. Когда их готовишь, они здорово и компактно складываются в какую-нибудь коробку. А потом мы их развешивали на наших нитках под потолком. И гирлянды свисали – получались действительно джунгли из снежинок. Мне нравилось, просыпаясь, смотреть на мою комнату. Из-за снежинок она получалась непроглядной, но удивительно новогодней.

Бульчат становилось все больше.

Когда Светка приходила, или я приходила к ней, мы говорили, будто пароль:

– Я – елка, ты – елка. – И гордо касались значка.

Маша дала мне еще одно задание. Настолько новогоднее, что даже представить сложно! Одной ее знакомой художнице нужны были конфетные фантики. Она из них шила всякие штуки. То платья, то занавески… Мне даже неинтересно было, что там у этой художницы получалось из фантиков – я не очень люблю всякое шитье. Главное – что они ей были нужны. И чем больше, тем лучше. Потому что собирание фантиков оказалось делом удивительным! И Светке тоже понравилось. Тем более что наставало самое конфетное время. Мы рассказали о том, что собираем фантики, всем, кого знаем. Разместили объявление в Интернете. И раз в несколько дней нам приносили по целому пакету фантиков, а то и больше! Туго набитые пакеты пахли шоколадом и праздником. Мы сортировали фантики, чтобы художнице было легче. Раскладывали их на полу, и они заполоняли наши комнаты – приходилось ходить осторожно, на цыпочках. Мы увлеклись настолько, что нам хотелось больше и еще больше фантиков! Пару раз мы встречались с этой Машиной знакомой на остановке, отдавали ей собранные фантики. Она нас очень благодарила, звала в гости, но мы почему-то отнекивались.

Мама рассказала о сборе фантиков на работе, папа рассказал об этом на работе, Светкины родители тоже… Даже Светкин брат в своем институте рассказал, и студенты обещали, что за ними дело не станет. Правда, Светка говорила, что у этих студентов обычно нет денег, так что рассчитывать особо не на что. Мне казалось, еще немного, и о нас узнает весь город.

Несколько раз мне приходили письма до востребования с ответными поздравлениями.

У нас всегда было много работы. Мы с радостью делали ее и мечтали о настоящем волшебстве. Чтобы не мы сами его делали, а кто-то делал для нас… А потом вспоминали, сколько волшебства вокруг, и радостно улыбались. Потому что за окном почти каждый день шел и не таял волшебный снег, а Булька научился писать стихи… Они у него получались простыми и неказистыми. Он писал о том, что видел. Вот одно:

За окошком люди,

А я снеговик.

Люди, люди, люди,

Я ведь снеговик.

Булька читал стихотворения неслышно, но выразительно. Мы со Светкой сдерживали смех и хвалили Бульку. Про это стихотворение Светка спросила, как это у него люди за окошком, если мы на девятом этаже, летают они, что ли? Но Булька обиженно промолчал, а потом выдал двустишие:

Если тебя зовут Света,

Ты не дождешься ответа.

Нас это вполне устроило. Вообще-то, Булька читал стихи редко – только если попросить. Нам со Светкой очень понравилось двустишие о тяжелой снеговичьей судьбе:

Снежный ком, нарастай.

А потом – не растай.

Что и говорить, поэтом он был начинающим, но любил повторять, что «а вот моим бульчатам нравится». Конечно, куда им деваться, бульчатам-то? Наверное, они целые дни напролет слушали Булькино творчество, а нам он выдавал только «шедевры».

Дни были бесконечными и насыщенными, они продолжали сниться ночью, а Новый год был так близко, что уже становились слышны его шаги. Все вертелось заснеженной метелью, пела в моей голове дурацкая новогодняя песенка, пока я в очередной раз не пришла на почту.

Наверное, надо рассказать, как этот день начался. Он не был особенным. Наоборот – он был обычным, потому я и хочу рассказать о нем. Проснувшись, я случайно пнула ногой Светку: вечером мы засиделись допоздна, и она осталась у меня ночевать. Пробралась через заросли из свисающих снежинок к письменному столу, полюбовалась новыми конвертами – моими и Светкиными. Взглянула на окно, где Булька проводил зарядку для своих многочисленных малюток. Бульчата ленились и смотрели в окно.

Светка спала, хоть бы хны. Она вообще здорово спит и плохо просыпается. Папа в коридоре сонно тер глаза и продирался через джунгли из снежинок. Протянул мне двух бульчат. Одного кубического, другого обыкновенного, но украшенного кондитерскими разноцветными шариками.

– Приходили еще полчаса назад, – зевнул он. – Отдали. Ушли в детский сад. Обещали еще, – папа снова зевнул.

– Угу, – кивнула я и отнесла бульчат к их стае.

Натянула футболку с надписью Mika – это мы со Светкой разрисовывали специальными красками белые футболки – и включила погромче музыку. Светка недовольно накрыла ухо подушкой.

– Просыпайся! – крикнула я. – Иди домой!

Это я так кричала, потому что она просила разбудить ее и отправить домой.

На улице мы пошли в разные стороны. Я – на почту, Светка – на остановку.

– Мика! – крикнули мне. – Вы сегодня вечером придете?

Ко мне подбежал мальчишка в пестром комбинезоне, Максим.

– Придете? – повторил он. – Мы уже все собрались и сейчас будем строить большую горку. Видела, сколько снега нападало?

Я кивнула.

– Если придете, мы бульчат принесем и фантики. Еще мы собираемся развешивать новые гирлянды.

– Придем, – пообещали мы.

Я шла знакомой тропой на почту. Теперь могла идти туда даже с закрытыми глазами. Особенно меня радовали ответные открытки. Один раз я получила письмо от девчонки моего возраста. Оно было большим и подробным. Мы со Светкой вместе сочиняли ответ.

Стремительно ворвалась на почту, стряхнув с шапки искрящийся снег. Собралась лететь к очереди… и застыла. Так и стояла, продолжая стряхивать снег с шапки.

Недалеко от входа на почту стоял мальчишка примерно моего возраста. Наверное, его следовало бы называть не мальчишкой, а парнем, но очень уж он был мальчуковым, что ли. И называть его парнем у меня язык не поворачивался. На голове у него красовалась красная новогодняя шапка. Он смотрел на меня смело и весело. Мимолетно улыбнулся, как будто намекал мне на что-то. Я тоже улыбнулась несмело. И тогда он заулыбался вовсю. Снял шапку.

Мы стояли напротив друг друга и улыбались. Я знала, что он стоит здесь, на почте, именно для меня. А он понял, что я его узнала. Хотя до этого мы никогда не виделись…

Он был удивительным. И, пожалуй, его очень сложно описать. Потому что в описании ничего удивительного не будет. Как доказать, что черные густые волосы, закрывающие уши, лохматая прическа – это здорово? Как объяснить, что неровные зубы придавали ему обаятельности, а его улыбка была такой светлой, что только и хотелось улыбаться в ответ? Кто поймет правильно, что он был круглым… не толстым, даже худеньким, но круглым – по настроению? Я думала одно: мальчишки такими не бывают. Это не по-настоящему. Но он был, и он был здесь.

Меня нашли. Обнаружили. Вычислили.

И от этого мне было хорошо.

Мальчишка стоял, распахнув куртку, а под курткой была надета футболка, на которой оказалось написано «Привет!».

… Наверное, прошла вечность – а мы все так же стояли на почте и смотрели друг на друга. И боялись что-то сказать, как будто все разрушится.

Но мальчишке крикнула Нина Михайловна, женщина с почты:

– Дождался? Я же говорила, что она придет! Привет, Мика!

Я, улыбнувшись, кивнула ей. А мальчишка повернулся в ее сторону и, улыбнувшись, сказал:

– Дождался! Вы были правы – она на самом деле не старуха!

Я нахмурилась. Но мальчишка снова улыбнулся, и на эту улыбку нельзя было не ответить. Я подошла ближе, а он взял меня за руки. Мы держались за руки какое-то мгновение. Я вздрогнула, у меня перехватило дыхание. Руки у него были теплыми и… настоящими, что ли. Наверное, мне не верилось, что он реальный. Честно говоря, я не была готова к сегодняшнему утру. Мне хотелось сказать, что все это слишком внезапно, что я не ожидала, я не готова, что это слишком много для меня.

Но посмотрела еще раз на надпись на его футболке и сказала:

– Привет.

И он улыбнулся и повторил:

– Привет.

Я так разволновалась, что сказала «Привет» еще раз. Мальчишка наклонил голову вбок и заулыбался еще шире.

– Ты любишь это слово, – сказал он.

Я замотала головой:

– Нет, ты не подумай…

Он закусил край нижней губы, не переставая улыбаться.

– Я знаю и другие слова… – добавила я.

Он посмотрел на меня и захохотал. Но совсем не обидно. Я рассмеялась с ним вместе. Работники почты собрались кучкой и обсуждали нас, тыкая пальцами. Очереди нарастали, но вели себя тихо – чувствовали, что происходит нечто особенное. Я даже не сердилась на то, что нас обсуждают. В конце концов, они это заслужили. Не в плохом смысле заслужили – в хорошем, конечно…

– Я Мика, – сказала я.

– Ну, нет! Это я – Мика!

Мальчишка не переставал улыбаться. А я чуть не задохнулась от негодования. Он что, издевается?!

– Ты шутишь, да? – как можно дружелюбней спросила я.

Мальчишка потрепал меня по шевелюре. Я немного присела.

– Вот те раз! – сказал он. – Еще бы я шутил! Был Микой, остаюсь Микой, буду Микой, и ничего с этим не поделаешь!

Я удивилась:

– Тебя что же, тоже зовут Мишель?

Мика сморщил нос, не переставая улыбаться.

– Это тебя зовут Мишель, – сказал он. – А меня зовут Мика.

Мне хотелось сказать что-то дурацкое, вроде «Чем докажешь?».

Но Мика без слов протянул мне свидетельство о рождении. В нем так и было написано: «Мика».

– Мика Сергеевич, значит, – хихикнула я.

– Что ты дальше читаешь! Ты читай положенное и давай документ сюда. – Мика хищно захватил свидетельство, сложил вчетверо и спрятал его в задний карман брюк. – Ты, наверное, еще и серию и номер запомнила?

– Да, я наблюдательная, – сказала ему я. Было такое чувство, будто началась игра, в которой я только-только начинаю понимать правила. Но новичкам везет, и я веду.

Нам нужно было многое обсудить. Мы были словно два разведчика, случайно встретившихся на вражеской территории. Не сговариваясь, мы сели за почтовый стол переговоров и стали листать книгу подписки на периодические издания. Время от времени мы отрывались от перелистывания и настороженно переглядывались друг с другом.

– Мы должны как-то различаться, – шепнула я.

– Мы различаемся, – шепнул в ответ Мика. – Я мужского пола! Почему мы перешептываемся?

– Вдруг что, – шепнула я, и Мика важно закивал, а потом снова заулыбался.

– Вдруг что, – подтвердил он. – Ты предусмотрительная.

– Пусть у тебя будет две буквы «к», – предложила я.

Не знаю, почему меня так озаботило то, что у него мое имя. Собственно, что такого? Вот если бы меня звали Женя, и его звали Женя, то ведь не было бы ничего удивительного. Я бы даже не предложила, чтобы в его имени появилось лишнее «н»…

– И куда ты добавишь это «ка»? – заволновался Мика, заерзал на месте. – В хвост?

– В какой хвост?! – крикнула я так, что все на почте на нас оглянулись.

– Тссс!!! – зашептал Мика и накрыл меня сверху своей курткой, как попугая на ночь. Куртка пахла по-мальчишечьи. – Ты чего орешь? В хвост имени, конечно.

– Микак? – сморщившись, сказала я.

– Микак! – гордо сказал Мика. – Ты сама предложила. Ради тебя я готов.

– Ну, я имела в виду, чтобы тебя звали Микка, – насупилась я. – Чтобы нас различать…

– Мне не жалко! – разрешил Микка.

И теперь я его буду называть так. Потому что я и сама запутаюсь, если он будет мною… То есть будет зваться, как я… Точнее…

– Я же ради тебя пришел сюда, – добавил Микка. – Я же ради тебя стоял здесь. Я футболку сделал. И ты же ради меня пришла сюда…

Я нащупала в сумке конверты и опустила глаза.

– Не ради меня? – вроде бы по-настоящему удивился Микка. Но я знала, что он не всерьез. Я вообще откуда-то знала, как на него реагировать, и как ему отвечать, и что он имеет в виду. Это было интересно.

И я потащила его за руку:

– Пойдем, встанем в очередь, мне надо отправить письма.

Микка вопросительно посмотрел на меня. Вздохнув, я показала конверты.

– И это все разным людям?! – удивился Микка. – И в каждом письме «привет»? Уууу…

Видимо, это обидело Микку. Я поспешила объяснить про новогодние поздравления. И что конверты у меня без марок, а купить их мне лень, потому каждый раз я хожу на почту. И сказала, что привет достался только ему, и никому больше. И Микка честно признался:

– Это так здорово.

Я кивнула. Мы стояли в очереди и рассматривали открытки, обсуждая их. Микка возил по стеклу пальцем. Я говорила:

– Ну что ты! – и опускала его руку.

– Мне бы тоже хотелось вот так вот – отправлять незнакомым людям поздравления, – говорил Микка. – Или специально бабушкам отправлять. Они ведь очень растрогаются. Пойдут, мандаринов купят. Или мягких пряников. Чаю себе нальют. Очки наденут и будут мою открытку много-много раз пересматривать. То с одной стороны посмотрят, то с другой. То вверх ее поднимут, чтобы на лампочку сквозь открытку посмотреть. Ну, вдруг есть какие-то водяные знаки. А лампочки у них, конечно, энергосберегающие, потому что они экономят. А чай у них обязательно в заварнике, а не в пакетиках. И вот на десятое прочтение моей открытки они прослезятся. Потом вытрут слезы и спокойно почитают несколько раз. А будут засыпать – вспомнят мою открытку и опять прослезятся. Бабушкам хорошо отправлять, не то, что дедушкам.

– А дедушки что будут делать? – вполголоса поинтересовалась я.

– Дедушки – они в кулак покашляют и отдадут открытку бабушкам.

– Ну да, они такие, – согласилась я.

Подошла наша очередь, я отправила свои и Светкины открытки. Как обычно, спросила, нет ли чего-нибудь для меня. Женщина в окне что-то поискала, а потом неожиданно закивала:

– Есть. Посылка. Большая.

– Большая посылка?! – я посмотрела на Микку. – От тебя, что ли?

Микка завертел головой:

– Я сам – посылка. Я ногами пришел.

– Странно, – сказала я. – А от кого тогда?

Я спросила у женщины:

– А от кого?

Та повертела извещение в руках и сказала:

– Не подписано.

– Хорошо, – кивнула я. – Давайте.

Но где там! Дальше было как в мультике. Посылка есть, но мы вам ее не отдадим… А все потому, что я, видите ли, маленькая (это я-то маленькая?!), паспорта у меня еще нет, потому мне за посылкой вместе с родителями приходить надо… Я жалостно попросила, можно ли без них, и тогда нас с Миккой позвали в какой-то кабинет, мы поговорили с «главным почтальоном» этой почты, потом позвонили моему папе. Лишь тогда отдали посылку, строго приказав никому об этом случае не рассказывать. А посылка была огромной! Почти с меня ростом. А еще и тяжелой.

– Вот видишь, как удачно я пришел! – сказал Микка. – Еще и у тебя в гостях побываю.

– Как это? – удивилась я.

Микка пожал плечами:

– Надо же дотащить посылку. Знаешь, я такой сильный, у меня мышцы стальные!

Он схватил посылку и, высоко поднимая ноги, замаршировал к выходу.

– За мной, приветщица! – выкрикнул он.

Делать было нечего, я поплелась следом. Было такое чувство, что Микка прекрасно знал, куда идти. Сыпал снег, суровый ветер направлял нам его в лицо. Микка зажмуривался, но мужественно шел вперед.

– Тяжело? – спросила я.

– Нормально, – сказал Микка. – Меня прикрывает коробка. Без нее мне бы хана.

– Да ладно, – сказала я.

– Ты меня спасла, – сказал Микка.

– Да ладно, – сказала я.

– А еще ты немного похожа на Алису Селезневу из фильма.

Меня, наверное, заклинило, потому что я снова сказала:

– Да ладно…

На мой взгляд, я ни капельки не была на нее похожа. Но мальчишкам, наверное, виднее.

– Тебе часто приходят такие посылки? – спросил Микка.

– Сегодня часто, – призналась я. – Сначала ты, потом вот – коробка.

– Да, – согласился Микка. – Про себя я почему-то забыл.

Он помог донести посылку до квартиры. Я думала, что сейчас он попросится в гости, что нужно будет поить его чаем и о чем-то разговаривать… Но Микка даже разуваться не стал.

– Ну, пока! – улыбнувшись, сказал он и умчался так быстро, что я ничего сообразить не успела.

Я добежала до лестницы и крикнула вниз:

– Разве ты не хочешь посмотреть, что там, в посылке?

– Она твоя! – крикнул мне снизу Микка. – Личная! Ты мне потом расскажешь!

И мне почему-то стало хорошо. Оттого, что дома меня ждет посылка. Что я еще увижу Микку. Что он появился. Что сегодня совсем все не так. И даже то, что на улице идет колючий снег. Я представляла, каково Микке сейчас, как его сдувает с ног… Но, может быть, ему теплее от того, что он встретился со мной, кто знает? Как ни крути, я все-таки не старуха. Хлопнула входная дверь.

Я постояла какое-то время, подумала о нашей сегодняшней встрече. Честно говоря, я до этого даже не думала ни о каких мальчишках. Не то, чтобы мне не хотелось с кем-нибудь познакомиться. Просто это мне казалось невозможным. И, наверное, куда более сложным делом, чем сегодняшнее знакомство. Не думалось, что можно болтать о чем попало, запросто ходить в гости и вообще – вести себя с парнем, как… с человеком. Здорово, что все так произошло. И здорово, что мы наверняка встретимся снова.

И вдруг меня осенило. Он-то знает, где меня искать. Но я – нет! Я совершенно не помнила, куда я отправляла письмо «с приветом». На какую улицу? Может, на какую-нибудь Приветливую? Наверное, нет… Что же это получается – если он не придет еще раз, то я его не смогу найти? Я побежала на балкон и посмотрела вниз. Микку нигде не было видно.

– Микка! – на всякий случай крикнула я. Никто не ответил, только несколько детей с площадки посмотрели вверх – мол, что это я зову сама себя?

Я выдохнула, нахмурилась, немного постояла, прислонившись затылком к холодной балконной стене. Из комнаты на меня смотрел мудрый и многодетный Булька. Ему было жарко, и он взглядом просил перенести его на балкон. Я кивнула, успокоилась и вывела на прогулку все Булькино семейство.

Потом села за письменный стол, взяла открытку и написала поздравление:

Время идет, а мы идем во времени.

Каждую секунду встречаем хороших людей, но не успеваем.

А они проходят мимо нас с закрытыми глазами.

Пролетают над нами на крыльях, но мы не задираем голову вверх.

Становятся невидимыми и смотрят нам вослед.

Но в новогоднюю ночь можно увидеть всех.

И не переставать видеть никогда.

И тогда все будут вместе.

Я вздохнула, подписала конверт для человека, живущего на Встречной улице в Ростове-на-Дону. Сколько таких поздравлений я уже написала? Наверняка больше двух десятков. А людей в мире несколько миллиардов. У меня точно не получится объять весь земной шар…

Но какой в этом смысл, если я больше никогда не встречусь с человеком, которого вот-вот увидела? Может, я ему и не понравилась, а посылку он донес домой из вежливости…

И тут я вспомнила – посылка! Я так крутнулась на своем вертящемся стуле, оттолкнувшись ногой от стола, что вместе со стулом загремела на пол. Но не расстроилась! Посылка!

Как я могла о ней забыть!

Большая, настоящая, мне!

Я втащила коробку в свою комнату и разглядывала ее какое-то время. Потом вернула ненадолго Бульку и поставила на стол рядом. Будем открывать вместе. На посылке были сургучные печати, похожие на шоколадные монеты. Я знала, что сургучные печати недавно отменили и просто заклеивали коробки почтовым скотчем. А при желании можно было «оформить посылку в старом стиле». Но почему-то казалось, что эта посылка просто шла ко мне несколько лет, будто она из прошлого…

Я осторожно открыла коробку.

– Что там, что там? – беспокоился нетерпеливый Булька.

– Тссс… – сказала я ему, и мы замерли.

В посылке была искусственная елка. Белая. Красивая – очень. Если бы она не была белой, с серебринками на концах иголок, я бы даже не заподозрила, что она искусственная. От елки пахло хвоей, как от настоящей. У меня даже дыхание перехватило, такой она была потрясающей. Самое странное – она была в цветочном горшке, наполненном землей. Не было видно, чтобы искусственные ветки чем-то крепились к стволу, да и сам ствол был деревянный… Я хотела расковырять землю, чтобы посмотреть, есть ли там корни, но удержалась.

Елки-палки!

Палки были настоящие.

И елка была настоящей…

– Булька, этого не может быть, – сказала я.

– «Эй, разговаривающий снеговик, не может быть, чтобы елка была настоящей», – передразнил меня Булька.

– Ты не в счет, – сказала ему я. А он, конечно, обиделся на то, что он не в счет, и попросился обратно на балкон.

Просто елка настолько хорошо сделана, вот и все. Бывают же такие работы, которые невозможно отличить от настоящих. Есть художники, которые рисуют картины, очень похожие на фотографии…

Земля под елкой была покрыта осыпавшейся бело-серебристой хвоей. Я расковыряла одну хвоинку. На разломе иголки были влажноваты, а мои ногти пропитались крепким хвойным ароматом.

Я сидела возле елки, подставив ладонь под подбородок.

«Я – елка, ты – елка», – эта фраза никак не могла выветриться из моей головы.

Белые елки мне всегда нравились. Я завистливо смотрела на них в витринах магазинов и уговаривала родителей купить такую.

– Они рекламные, – морщился папа, но однажды все-таки сдался.

Белая искусственная елка была у нас целых два новогодних праздника. Потом родители сказали, что хватит, и купили обычную зеленую. А я грустила по своей белоснежной. Вспоминала, как здорово смотрелась на ней гирлянда с голубыми огоньками. Как хорошо было выключить в квартире свет и смотреть на мерцающую заснеженную елку…

И теперь она вернулась ко мне.

Елка была сантиметров сорок в высоту. Я поставила ее себе на стол и долго любовалась. Так долго, что уснула. Сквозь сон я слышала, как пришли родители. Они посмотрели на меня, пошептались, выключили свет в моей комнате и тихонько ушли. Проснувшись, я снова посмотрела на елку. На ней мерцали голубые огоньки, а проводов от гирлянды нигде не было видно… Я потерла глаза, включила свет – и огоньки пропали.

Вокруг меня концентрировалось волшебство.

Я чувствовала его, вдыхала наэлектризованный воздух…

Микка на пороге стоял радостный и свежий. Он пришел в тот же день, вечером. Я почему-то подумала тогда: «Ну, конечно, пришел», как будто и не сомневалась в этом раньше. Он зашел, огляделся, заметил моего папу, крикнул:

– Привет, папаша! – и стал раздеваться.

Папа закашлялся:

– Папаша?

Я улыбнулась папе как можно приветливей и сказала:

– Папа, познакомься, это Микка.

Папа только переспрашивал:

– Папаша? Микка? – А потом нахмурился: – Мой неизвестный сын?

– Это мой друг по переписке, – успокоила его я. – Его правда зовут Миккой.

– Меня зовут точно так же, как вашу дочь, только я мальчик, – поспешил объяснить Микка.

– Ничего не понимаю, – замотал головой папа. – Разбирайтесь как-то сами.

Микка улыбнулся своей светлой улыбкой и сказал моему папе:

– А давайте с вами как-нибудь воздушного змея запустим?

Уж не знаю, почему ему в голову пришла такая мысль, только вот папа всегда хотел позапускать с кем-то воздушного змея. Мне это было неинтересно, и потому он временами грустил. Микка, сам того не зная, попал в точку.

– Давай, – сразу согласился мой папа.

Сейчас они разговорятся, подумала я, и тогда не видать мне Микки в ближайшее время. Я потащила его в свою комнату, Микка успел только развести руками. А я поняла, что мама с папой закроются на кухне и будут обсуждать то, что ко мне «уже ходят мальчики». Я бы на их месте точно пообсуждала…

Втащив Микку в комнату, я крепко закрыла дверь, прижала Микку к стенке. Микка выглядел испуганным, как на допросе. Я смотрела ему прямо в глаза. Я была суровой.

– Телефон давай, – сказала я ему.

– Какой? – робко спросил Микка.

– Свой, конечно, – сказала я. Честно говоря, я и сама от себя такого не ожидала.

Микка ловко вывернулся из-под моей руки, бухнулся в кресло и сказал:

– Ну и девчонки сейчас пошли!

– А если бы ты больше не пришел? – спросила я.

– Я же пришел, – сказал Микка. – Я тебе шоколадку принес.

Он, как заправский фокусник, достал откуда-то из-за пазухи большую подтаявшую шоколадку и протянул ее мне. Я продолжала испытывающе на него смотреть. Мы так и зависли в немой сцене.

– Ладно, ладно! – наконец-то сдался Микка и продиктовал телефон. Я тут же перезвонила на этот номер.

– Новый год пришел, дверь открывай, Деда Мороза встречай! – гулким басом сказал телефон.

– Кто-то звонит, – пискнул Микка. – Кто бы это мог быть?

Я скорчила ему рожу. А Микка тихо сказал, царапая пальцем обивку кресла:

– Ты бы не позвонила.

А я призналась:

– Знаешь, у меня сейчас такое время, что позвонила бы. Все из-за ремонта в школе. До ремонта точно звонить бы не стала, а теперь…

– В ремонте пользы не бывает, – деловито сказал Микка.

– Подожди, – вдруг догадалась я. – А ты был сегодня в школе?

– Конечно, был, – сказал Микка. – Я потому и убежал поскорее, чтобы хотя бы на последние уроки успеть.

Вот это да. Я даже забыла, что кто-то до сих пор ходит в школу. Мне казалось, что каникулы теперь – для всех. Праздники – для всех. Свобода для всех одна…

Светка смотрела на Микку настолько долго и внимательно, что Микка начал втягивать голову в плечи. Его почти не было видно за нашей новогодней иллюминацией, но Светка все равно умудрялась добраться до него своим серьезным взглядом. Она пришла в гости и собиралась подписывать со мной открытки. А тут – Микка. У меня никак не получалось беседовать сразу с двумя – тем более, что Светка так зависла. Зашел папа, заботливо предложил чаю. Пришла мама, принесла чай со всякими сладостями и бутербродами. От еды Светка с Миккой подобрели, и тогда я показала им елку. Честно говоря, я ее до поры до времени коробкой сверху прикрыла.

– Мне бы отросточек! – завистливо сказал Микка и мечтательно улыбнулся.

– И мне бы отросточек, – сурово сказала Светка. – Или два.

Но вообще они отреагировали как положено. Удивились здорово, елку щупали и нюхали. А мне до сих пор было не по себе, так нереально было происходящее.

– Видел Бульку с бульчатами? – спросила у Микки Светка.

– Они у меня на балконе, – спохватилась я.

Мы здорово провели вечер. Лепили Бульке бульчат, Микка показывал стойку на голове, Светка что-то явно замышляла, осторожно посматривая на меня. Микка решил, что моим бульчатам надо что-то придумать, и думал. Вроде бы ничего особенного не происходило, но нам было весело. И тут я вспомнила, что нужно погасить свет.

Щелкнула выключателем, и елка замигала разноцветными огоньками. Такое уж у нас было настроение.

Ночью мне в полудреме представлялось, как я выхожу провожать Светку и Микку, как мы играем с дворовой малышней, и Микка их называет бульчатами. Говорит, что им надо что-то придумать, и одних крепостей недостаточно. Потом мне грезится, как Светка уезжает, и Микка доводит меня до моего подъезда. Мы долго молчим и улыбаемся друг другу, нас пытаются сбить с ног дети, на нас сверху валит мягкими пятирублевыми хлопьями снег. Сквозь него почти не слышно, как Микка говорит: «Прогуляемся завтра? Придешь к шести к почте?» И этот снег такой густой, что сквозь него не видно, как я киваю. Засыпая, я вижу мерцающую огнями елку, огни ее светятся чьим-то именем, и мне снится мысль о том, что все представленное мною было на самом деле.

На следующий день на елке появилась игрушка. Обычная конфета. Она висела на дождинке. Я смотрела на нее и думала – откуда? Неужели папа с утра решил мою елку немного украсить? Я решила подождать Светку – та обещала прийти с утра. И пришла – с толстой пачкой подписанных конвертов.

– Ты решила потратить все свои деньги? – удивилась я.

Светка склонила голову набок, прищурила один глаз, посмотрела на меня.

– Ну и решила, – хитро сказала она. – Что же, тебе можно, а мне нельзя?

– Всем можно, – пожала плечами я. – Это все поздравления?

Светка промолчала, села за стол и стала перебирать свои конверты.

– Можно сказать, что поздравления, – уклончиво ответила Светка.

Тут до меня начало доходить.

– Значит, не поздравления?

Светка пересчитала конверты.

– Перед Новым годом все – поздравления, – сказала она. – Даже не поздравления – поздравления.

Я скрестила руки на груди и плюхнулась на кресло.

– Я знаю, что там, – с вызовом сказала я. – Не очень понимаю, правда, зачем…

Светка наградила меня своим фирменным взглядом.

Все было ясно, как дважды два. В каждом конверте у Светки лежала маленькая бумажка, на которой было написано «привет».

– Зачем, зачем, – сказала она. – Тебе, значит, можно, а мне нельзя?

Я взяла конверты и повертела их в руках.

– Я посылала наудачу, а у тебя такой системный подход… И вообще, никогда не думала, что ты хочешь познакомиться с мальчиком.

– Не думала она, – надулась Светка.

Мы замолчали. Мне показалось – еще чуть-чуть, и мы чего доброго рассоримся. Ну и пусть тоже отправит приветы. Просто мне казалось, что лучше отправлять поздравления. Честнее. Мой привет – он был так, в космос… Но все это ерунда, Светка важнее!

Поэтому нужно было срочно спасать положение и переводить разговор в другое русло. Лучше поговорить о конфетах… Нам, кстати, недавно принесли пару пакетов оберток, которые надо бы разобрать…

Кстати! Конфета на елке!

– Знаешь, – удивленно сказала я. – А ведь на моей елке выросла конфета…

– Покажи, – угрюмо сказала Светка.

Я повернула елку конфетой к Светке. Светка долго ее рассматривала, пыталась прощупать.

– Давай развернем, – деловито сказала она.

– Зачем? У нас конфет и так полно. Вон, на кухне лежат. Мама покупала.

Светка, сжав губы и нахмурившись, смотрела на конфету.

– Давай развернем, – как заведенная, сказала она.

– Светка! Конфета как конфета! Красиво же висит!

Светка покачала головой:

– Нет, Мика. Иногда я тебя совсем не понимаю. Тебе пришла посылка с настоящей живой белой елкой. На конце каждой иголки – серебристые точки. Елка растет – видишь новые ветки? Они еще мягкие. И у тебя на елке вырастает конфета. И ты считаешь, что это – обычная конфета, которую не надо даже попробовать развернуть?! Наверное, ты еще и считаешь, что кто-то из родителей пришел и повесил обычную конфету тебе на елку?

Светка разозлилась. Да так, что я тоже разозлилась на себя.

– Давай развернем, Светка. Прости…

Но Светка не могла успокоиться:

– Прости? Ты сама устраиваешь волшебство для других, что же будет, если люди решат не раскрывать твои конверты?

– Светка, а Светка. Давай развернем. Ну, пожалуйста…

Светка примирительно вздохнула:

– Давай уж. Только ты разворачивай. Елка твоя. У меня может не получиться.

Я благодарно кивнула и стала разворачивать фантик. Внутри лежала плотно упакованная бумажка, и никаких тебе сладостей. Мы развернули ее, не дыша. Листочек был словно усыпан серебристо-золотыми звездочками. Внутри него красовалась белоснежная елка – нарисованная. А рядом красивыми буквами – казалось, что их кто-то вывел пером – был написан адрес.

Просто адрес, и ничего больше. С индексом, все, как положено.

Мы со Светкой переглянулись. Потом я повертела листочек в руках, потрясла его – вдруг что-то еще выпадет, посмотрела сквозь него на свет – может, проступят водяные знаки. Но ничего больше не было.

– А… это… – замялась я. – Где инструкции, интересно?

– Да уж, – согласилась Светка. – Никаких объяснений, только адрес. Значит, все должно быть просто, мы должны догадаться сами.

Я согласилась:

– Значит, нужно сделать с адресом то, что мы делаем всегда. Отправить поздравление с Новым годом.

– А может, надо прийти к этому человеку в гости? – задумалась Светка.

Мы, округлив глаза, еще раз наклонились над адресом.

– Ну, нет, – решила я. – Далековато немного. Я не пойду.

– Ладно тебе! – нахмурилась Светка. – Я спортсменка, я доберусь.

– Угу. Во Владивосток. До полудня. Тогда и меня донеси, я тоже не против.

– Я все-таки не тяжелоатлет, – сказала Светка.

– Тогда будем писать поздравление, – решила я. – Одну я тебя не отпущу.

– Так уж и быть, – согласилась Светка.

Видимо, этому человеку очень нужно, чтобы его кто-то поздравил, решили мы со Светкой. Наверное, ему тяжело, или одиноко, или все вместе… Мы решили написать несколько поздравлений. Одно получилось от меня. Вот такое.

Ночью на новогодних елках вырастают конфеты.

Утром их съедают дети по дороге в детский сад.

А в детском саду отказываются завтракать.

Следующей ночью на елочных ветвях созревают мандарины.

Их срывают подростки по дороге в школу.

И в школах не слушают больше учителей.

Уже с вечера елки начинают растить мечты для взрослых.

Но взрослые не смотрят на всякие елки, они идут работать.

И мечты для взрослых съедают дети по дороге в детский сад.

А в детском саду отказываются завтракать.

В моем поздравлении было мало Нового года, но елки ведь были! Мне показалось, что этого достаточно. Второе поздравление было от Светки. Она немного понахваталась от меня за это время, и поздравление было таким:

Бум-бум-бум!

Это не волейбольные мячи!

Это стучит Новый год!

Открывайте!

Радуйтесь!

Ура!

Все-таки зря она ушла из секции, это точно… Третье поздравление получилось от первоклассника Кирюхи – моего нового знакомого с детской площадки. Он пришел к нам с важным вопросом:

– Как там Булька? Ему бульчата нужны?

Бульке всегда были нужны бульчата, и Кирюха достал из большой картонной коробки целых двадцать маленьких бульчат! Одни были кособокие, другие – серо-синие, третьи в шляпах, но все равно очень славные. У меня уже заканчивалось место на подоконнике, а Булька был счастлив.

– Откуда столько? – удивилась я.

– Мы в школе лепили, – объяснил Кирюха. – Я рассказал про Бульку. Ничего? Можно?

– Конечно, можно, – успокоила его я. – Он только рад.

Булька был настолько рад, что даже сказать ничего не смог. А я попросила Кирюху:

– Можешь нам поздравление нарисовать? Кому-то неизвестному, с Новым годом?

Кирюха почесал нос:

– А как это?

В конце концов Кирюха нарисовал вполне себе новогодний и детский рисунок. На нем была новогодняя елочка, скакали зайцы, сердитый волк пробегал, светило солнце, текла речка, в речке купались дети, и еще он большими буквами написал «Поздравляю с Новым годом, очень желаю», так что мы остались довольны.

Я хотела сложить все поздравления в конверт, традиционно засыпав его конфетти, но Светка сказала:

– Оно ж неделю будет до Владивостока идти. Надо отправлять авиа.

Значит, придется заходить на почту, покупать конверт. Надеюсь, Микка не будет против – ведь мы все равно у почты встречаемся. Светка заодно попросила отправить и свои «приветные» конверты. Я была не против. Главное, что она не сердилась по поводу того, что мы с Миккой собрались встретиться. Ко встрече я особо не готовилась – мы со Светкой увлеченно вырезали снежинки для очередных гирлянд.

Мы вышли из дома, и дети с площадки позвали нас поиграть хоть немножко. Но мы отказались. Я – из-за того, что после снежных боев приходится сушиться, а Светка – за компанию. Честно говоря, мне очень хотелось навестить Машу – я не видела ее уже несколько дней. Здорово бы ей рассказать про елку, и про Микку, и про Светкины приветы. И Маша будет делать вид, что совсем не слушает, а потом мой рассказ плавно вольется в ее рисунки…

Я увидела его издалека. Микка у почты переминался с ноги на ногу, подпрыгивал, хлопал себя по плечам. Причем я пришла вовремя! Я недоверчиво посмотрела на него, а он улыбнулся – широко и искренне, как, наверное, только он и умеет, и признался:

– Я очень боялся опоздать.

– Ты мог бы зайти на почту, не замерз бы.

– Я очень боялся пропустить тебя.

Я ни с того ни с сего щелкнула его по носу и весело сказала:

– Эх, ты!

– Эх, я! – согласился Микка. Потом полез за пазуху и достал оттуда цветок.

Одуванчик.

Немного завядший, но все-таки настоящий одуванчик. Весенний и желтый.

– Это не очень по-новогоднему, – пожал плечами Микка. – Но вот…

– Ничего себе не по-новогоднему! – воскликнула я. – Где ты его добыл?

Конечно же, мне сейчас казалось, что Микка вырыл одуванчик из-под снега. Что цветок был согрет снежной шапкой, не мерз, не боялся, ждал меня…

– На подоконнике вырастил, – сказал Микка. – Это ничего?

– Это ничего, – улыбнулась я и понюхала одуванчик. И подумала, что мне до этого времени мальчишки никогда не дарили цветов просто так. Дарили только на восьмое марта в честь Восьмого марта по заказу классного руководителя. И не лично мне, а мне как части класса…

В общем, для меня это было событием. Видимо, поэтому я сказала Микке:

– Зайдем на почту? Мне нужно письма отправить.

Микка без лишних слов согласился, и я была этому рада. Очередь на почте оказалась большой, и я успела рассказать об адресе, выросшем на елке, и о письме во Владивосток. Микка на случайном листке тоже написал свое поздравление, а потом попросил людей в очереди написать незнакомому человеку несколько хороших новогодних слов. Кто-то согласился. А один мужчина сказал мне:

– А знаете, ведь мне тоже недавно пришло такое письмо с поздравлением. И обратный адрес до востребования.

Мне вдруг стало стыдно, я покраснела. Неужели он получил мое письмо? Микка, наоборот, приободрился.

– А что там было написано? – спросил он. Я ткнула его в бок локтем, но он, казалось, не обратил внимания. – Какое поздравление?

Мужчина доверительно сказал:

– Мне пришла самодельная открытка. Раскладывается, а внутри елка.

Я вздохнула с облегчением. Таких самодельных открыток я точно не отправляла. Кто тогда? Может, Светка? Но мы все делали вместе.

– Я даже запомнил имя отправителя, – сказал мужчина и таинственно шепнул: – Аня.

Мы с Миккой озадаченно переглянулись. Такие новогодние поздравления, как отправляем мы со Светкой, рассылает еще и какая-то Аня? Я почему-то расстроилась. Хотя, наверное, надо радоваться. Дело-то хорошее, и чем больше людей в нем участвует, тем лучше. Но все что-то меня грызло. Жадность, наверное. И откуда она взялась? Я тряхнула головой: наверное, чтобы жадность сбросить. И она действительно стала чуть тоньше, как будто испугалась меня и притаилась. А мужчина добавил:

– Говорят, в этом году многие стали отправлять так открытки. Будто бы кто-то начал делать это первым, и пошла волна, – и добавил шепотом: – Я сам несколько открыток отправил.

– Правда? – спросила я.

– Честное слово, – сказал мужчина. – Вроде бы детская забава, но я не удержался. На поздравление нужно отвечать поздравлением, а лучше – тремя.

Я хотела о чем-то еще его спросить, но подошла очередь мужчины, и его поглотило почтовое обслуживание. Мы с Миккой отправили наши письма, хотели уже уходить, как работница почты сказала:

– Мика, а тебе посылка!

– Еще одна? – удивилась я.

Женщина кивнула.

– Тяжелая, – сказала она. – Пятнадцать килограммов.

Я от неожиданности присела.

– Ого, – уважительно сказал Микка. – Вот это тащить посылочку…

– Пойдешь? – спросила женщина и таинственно кивнула, чтобы я зашла к «главному почтальону». Хорошо, когда на почте тебя знают!

Микка решительно кивнул – бери, дотащу. Но это же получается, что вместо свидания… то есть ладно, прогулки… Мы будем просто нести домой посылку? Конечно, очень интересно, что там, в ней. Но, может, до завтра я потерплю?

– Может, завтра? – шепотом сказала я Микке.

Он, кажется, сразу все понял. Хотя, с другой стороны, получается – я напрашиваюсь и на завтрашнюю встречу. Но что еще делать с человеком, у которого мое имя? С ним надо поступать как с самой собой.

– Точно, – сказал Микка. – Мы завтра притащим саночки и на саночках посылку увезем.

– Ты такой толковый, – сказала я ему, и Микка заулыбался.

Мы шли по новогоднему городу, прижимаясь плечом к плечу. Так идти нам было уютно, а новогодние огни будто бы приближали нас друг к другу. А вокруг нас был Новый год. Люди несли пакеты с подарками, новогодние елки буквально выскакивали из-за углов.

Микка схватил меня за руку, потащил за поворот, я еле успевала за ним. Оказалось, он вывел меня на улочку, где было полным-полно длинных накатанных ледянок. Я разгонялась, ехала по застывшим лужам, а Микка тащил меня за руку, чтобы быстрее. На проезжающих рядом деревьях перемигивались гирлянды. Какие-то дети кричали нам:

– Привет, Мика! – и мы вместе отвечали им «Привет», потому что было совсем не понятно, кому это они.

Шла бабушка, держала за руку внука, и тоже прокатывала его на ледянке. А потом сказала:

– Теперь поменяемся, – и внук с готовностью взял ее за руку.

Я подумала, что Новый год – это когда темно, и при этом много света. И от гирлянд, и от людей, и от мыслей. От всего-всего. Удивительная это была улица, по которой меня повел Микка. Он временами поглядывал на меня – мол, как тебе? Мне нравилось. То тут, то там стояли украшенные елки, в воздухе витал кисловатый мандариновый запах, и казалось, что люди на этой улице собрались из разных эпох. Вот у мальчика из-под воротника пальто торчит красный галстук. Вот дети в старых шубах и валенках… Мне почудилось, что сейчас даже сам Микка изменился. Он стал похожим на мальчика из фильма «Мио, мой Мио». Пожалуй, не хватало разве что Деда Мороза…

Вдруг Микка побежал вперед, отпустив мою руку. Меня это, честно говоря, озадачило. Куда это он? А впереди… впереди шел Дед Мороз. Казалось, он был самым настоящим. В синем серебристом пальто до пола. В белоснежных валенках. С седой бородой до пояса. В шапке, с тростью, мешком за плечами – все как положено, разве что без Снегурочки. Высокий, метра два ростом. Увидев бегущего Микку, Дед Мороз остановился, приветственно развел руки в стороны, и Микка ка-а-ак прыгнет на него! А Дед Мороз как подхватит Микку! Как закружит!

– Папаша!!! – вдруг крикнул Микка.

– Сынок!!! – проревел Дед Мороз – так громко, что провода покрылись инеем.

Что-то я ничего не поняла. А Микка уже соскочил вниз, потащил Деда Мороза в мою сторону.

– Мика! – крикнул он мне. – Придется мне познакомить тебя с одним из моих родителей!

– Твой папа – Дед Мороз? – удивленно спросила я. – Дед Мороз – детный?

Микка заливисто захохотал. В его волосах блестели снежинки.

Дед Мороз подошел совсем близко, покачал головой и сказал:

– Ну, здравствуй!

Я смутилась и нерешительно улыбнулась. Новый год все-таки. Всякое может быть. Улица, на которой собраны все времена. Дед Мороз – папа Микки: пусть будет так… Почему-то я разволновалась. А Микка с готовностью объяснил:

– Вообще-то, мой папа только работает Дедом Морозом. Ну, знаешь, его вызывают поздравить детей. Чтобы они забрались на стульчик, прочитали стихотворение и получили подарок…

Значит, он все-таки не настоящий? А я уж чуть было не поверила…

– Микка! – возмутилась я. – Вообще-то, я верю в Деда Мороза! Точнее… – Я грустно посмотрела на папу Микки. – Точнее, верила…

Мне хотелось добавить, что верила-верила, а они тут со своей банальщиной.

– Просто у Деда Мороза глупый сын, – нахмурил густые брови папа Микки и топнул посохом.

И мы пошли все втроем по вневременной улице. Мимо нас бежали дети, катая друг друга на старинных санях, по окраинам продавали печеные, с корицей яблоки и сладкий миндаль. Иногда проходили люди, одетые совсем легко. Например, в тонкие штаны и свитер. Сначала я думала, что это просто закаленные, но потом поняла, что, видимо, они из будущего.

Микка шел по одну руку от папы Микки, я – по другую.

– Знаешь, – доверчиво сказал папа Микки. – Микка прав. Я действительно приезжаю поздравить детей. И многие из них читают стихи. Кто-то поет песни. А я даю им подарки из моего мешка.

Я понимающе закивала. Стало грустно.

– Но ведь на всех одного, настоящего Деда Мороза не хватит, – продолжал папа Микки. Должны быть, так сказать, заместители…

Было видно, что он старается правильно подобрать слова.

– Уж не знаю, поверишь ты мне или нет, – вздохнул он, – но меня, как папу Микки, вызывают к ребенку в качестве Деда Мороза. Я дохожу до дверей нужной квартиры в качестве папы Микки. Звоню в дверь. А потом… – Папа Микки пожал плечами. – Потом в меня вселяется Дед Мороз.

Я не сдержалась и хихикнула. Казалось, папа Микки ничего не заметил. Он продолжал:

– Я перестаю быть собой и становлюсь Дедом Морозом. У меня меняется голос, я не помню, есть ли у меня сын, я могу только поздравлять детей. Потом я почти ничего не помню.

Тут мне захотелось пошутить, что многие такие «Деды Морозы» в конце дня совсем ничего не помнят. Но сдержалась. Папа Микки посмотрел на меня внимательно, как будто мог читать мысли. И продолжил:

– Не могу вспомнить ни одного рассказанного мне стишка, не знаю спетых мне песен. Не помню, какой подарок доставал из своего мешка. Это будто бы озарение. Вот я перед дверью, вот я за ней.

– В него вселяется Дед Мороз, – объяснил Микка, как будто это было не понятно.

– Я – всего лишь посредник, – сказал папа Микки. – Нас, таких посредников, много. Некоторые и в самом деле не настоящие. Всякое бывает.

Миккин папа… то есть нет, Дед Мороз ненадолго положил руку мне на голову. И мне представилась картинка заснеженного леса, обледенелого дома, вокруг которого скачут белки, и теплого света из заснеженных окон. Папа Микки говорил правду. Да и как могло быть иначе?

– А ты? – вдруг спросил он меня.

Я озадаченно свела брови. Я? А что я? Я Мика. У меня каникулы. Вот и все. Что можно про меня сказать?

– Она из тех, кто приближает Новый год, – сказал за меня Микка.

– Правда? – удивился папа Микки.

Я пожала плечами.

– Правда-правда, – сказал Микка. – Так жалко, что я ее не сразу нашел… То есть она сама нашла меня. Зачем-то я ей, наверное, нужен. Мне повезло.

– Тебе повезло, – кивнул папа Микки.

Они говорили обо мне как о ком-то значительном. А я просто отправляла новогодние поздравления. Я не делала ничего особенного.

– Пошла волна, – многозначительно сказал Микка.

– Вот как, – еще больше удивился папа Микки. – Ты, наверное, и снеговика вылепила?

– Вылепила, – тихо сказала я. Почему он так спросил? Откуда он знает? Наверное, Микка уже успел ему все рассказать, вот и все.

Папа Микки остановился, повернулся ко мне и сжал мою ладонь теплыми меховыми перчатками. Потряс мою руку.

– Завидую, – сказал он. – И горжусь знакомством.

– Да чего такого… – пожала я плечами.

– Знаешь, – сказал папе Микка. – У них во дворе дети… Ну, сплоченные. Ею сплоченные. Но этого мало. Надо что-то придумать. Новогоднего. Интересного.

Папа Микки пожал плечами:

– Сделайте им хороший новогодний утренник.

«Точно!» – обрадовалась я. Утренник! Прямо во дворе! Как я сама не догадалась! Но до Нового года осталось всего десять дней… Что мы там успеем… Хотя утренник можно устроить и в новогодние праздники. А значит – успеем! Сделаем! Сможем!

Мы шли по вневременной улице. Слева – Микка, справа – я, посередине – Дед Мороз. Сверху сыпал мягкий новогодний снег.

Это было странное свидание, под присмотром родителей.

Но я ничего не имела против.

Дома я написала еще одно поздравление. Оно получилось вот таким:

Новогодняя дорога, освещенная гирляндами.

Она не петляет, не обманывает, идет прямо.

И не заканчивается.

По ней можно идти от одного Нового года к другому.

От того, что уже был, – к тому, которого еще не было.

От того, которого еще не было, – к тому, что уже был.

Но все будет оставаться новым.

Даже то, что было миллион лет назад.

Даже ты.

Всегда.

Ко мне в комнату заглянула мама. И рассказала, что многим на работе стали приходить поздравления от незнакомых людей. И все пишут поздравления, отправляют их по случайным адресам.

Я улыбнулась.

Действительно, шла волна.

Теперь мои поздравления были просто одними из множества, и мне почему-то от этого стало приятно. А еще от того, что пройдет несколько дней – и настанет пора наряжать елку. Я выключила свет и смотрела на улицу. Мне очень хотелось пойти к Маше и рассказать ей о сегодняшней прогулке, о почти настоящем Деде Морозе и о новогодней дороге, на которой пересекалось время. Она это обязательно нарисует, я знаю. Но сейчас идти к ней было уже поздно, а завтра с утра – бесполезно. Она сначала работает до пяти утра, а потом спит до двух дня, как будто в этом есть смысл – позже ложиться и позже вставать… Я вот ложусь нормально и просыпаюсь нормально, и производительность у меня замечательная!

Мы с Миккой пришли к открытию почты. А еще с нами пошел мой папа, чтобы получить посылку по правилам. Потом Микка должен был идти в школу, папа – на работу, а ко мне собиралась Светка. Возле закрытой почты уже водили хороводы нетерпеливые отправители и получатели. Мы заняли очередь.

– Надо было с вечера стоять, – деловито сказал Микка, шмыгнул носом и катнул передо мною саночки. – Садись, прокачу.

Я без разговоров села, Микка с готовностью потянул за веревку и согнулся от тяжести.

– В тебе что, две тонны, что ли? – натужно спросил он и осуждающе посмотрел на моего папу. Папа делал вид, что он не с нами.

А я хотела возмутиться, решила встать, но тут Микка хохотнул и покатил меня: вправо, влево, мимо хороводных людей, до забора и обратно, резко заворачивал и так старался, что я даже забыла сердиться по поводу того, что во мне две тонны. Ничего-ничего, ему еще тащить мою многокилограммовую посылку! Папа предлагал помочь, но я только зашикала на него.

Очередь стала собираться воедино, и мы к ним присоединились.

– А что там сегодня на елочке? – спросил Микка.

– На какой елочке? – начала было я и запнулась.

И поняла, что забыла на свою белоснежную елку даже взглянуть! Идти нужно было рано, я, почти не просыпаясь, взяла одежду, умылась и оделась в ванной, дождалась папу, и мы вышли на улицу… Забыла!

Я вжала голову в плечи и сказала полушепотом:

– Забыла, Микка…

Он покивал и сказал:

– А ведь на ней может оказаться все, что угодно!

– Да? – испуганно спросила я. Папа глянул на нас, но тут же отвернулся. Видимо, не хотел мешать. – Микка… А вдруг… только не смейся… Вдруг елка обидится, что я забыла? И там ничего не будет? Ну… посчитает, что я не справилась. Я ведь не специально забыла, случайно!

Люди подозрительно на нас посмотрели. А Микка приобнял меня за плечо, похлопал перчаткой по моей куртке и сказал:

– Не переживай. Подарки назад не забирают. И елки за забывчивость не наказывают.

Я благодарно на него посмотрела. Здорово, что он все понимает! Мне вдруг стало хорошо оттого, что он рядом, что он похлопывает меня по куртке. И что утро морозное, предрассветное, и очередь стоит, и почта все не открывается. Наверное, Микка чувствовал что-то примерно то же самое, потому что решил сделать мне комплимент:

– Ты, Мика, какая-то несуразная…

И, чтобы мне было еще приятней, улыбнулся и снова похлопал меня по рукаву.

Пятнадцать килограммов посылки – это не шутки. Тяжеленная. Мы с Миккой еле вынесли ее на улицу. Я рвалась помочь, а он меня отгонял. Папу мы отогнали сразу, и он, обиженный, пошел на работу. От моей помощи Микке, видимо, было еще тяжелее, но я не могла оставаться в стороне!

Микка уже здорово опаздывал в школу, но дома я предложила накормить его и заглянуть в посылку. Он не отказался. Мы разрезали почтовый скотч (в этот раз посылка была обычной, без сургучных печатей) и нырнули в картонную коробку.

– Д-а-а-а-а… – только и сказал Микка.

– Ничего себе, – удивилась я и потерла лоб.

В коробке были открытки. Множество открыток. Мне показалось, что их там – миллион. Пустые, не подписанные. С марками – уже наклеенными! Все новогодние. И советские с зайцами и медвежатами. И с фотографиями всевозможных елок. И…

Нет, я столько точно не смогу отправить. Даже если подключить Микку и Светку. Даже если по вечерам заставлять писать поздравления маму и папу. Да и десять дней до Нового года – это так мало для такого количества открыток!

Микка задумчиво ел пюре с яичницей.

– Вкусно? – спросила я его.

– Много, – задумчиво сказал он.

– Пюре?

– Открыток…

Я кивнула.

И тут мы снова вспомнили про елку. Теперь и Микка забыл о ней! Мы побежали чуть ли не наперегонки. Ворвались в мою комнату, и Булька настороженно на нас посмотрел с подоконника, как будто хотел сказать:

– Чего шумите? Бульчат испугаете.

Мы махнули на него рукой и уставились на елку. Переглянулись с Миккой и снова посмотрели на нее.

На елке висели конфеты, грецкие орехи, миниатюрные конверты, серебристые шарики со свернутыми бумажками внутри… Украшений было множество. Это было удивительно и красиво. Микка осторожно снял миниатюрный конверт, заглянул внутрь. Там был адрес.

– Ну что же, все сходится, Мика, – сказал Микка.

Я кивнула. Посылка, адреса на елке… Все один к одному. Только вот нам самим не справиться.

– Я вечером прибегу, – пообещал Микка, одеваясь. – Мы что-нибудь придумаем.

Но «что-нибудь» придумала Светка. Вот уж где светлая волейбольная голова!

– Пойдем, – сказала она сразу после того, как пришла и узнала новости.

Я как раз долепила худенького бульчонка и показала Бульке:

– Как тебе?

– Откормим, – пообещал тот.

А у Светки спросила:

– Куда пойдем?

– В школу, конечно, – нахмурившись, сказала она. – Куда же еще? Собирайся.

Что значит «конечно» и «куда же еще»? Я туда вроде бы не собиралась до конца каникул.

– Подожди, Светка, – попросила я. – Объясни… Там же ремонт. Зачем нам в школу?

Светка объяснила, слегка сердясь на меня за то, что я такая недогадливая. И прожигая взглядом. По словам Светки, мы должны были сходить к директору и взять телефоны наших одноклассников. Им наверняка нечего делать в такие большие каникулы. Конечно, мы с ними не очень-то дружны, но класс у нас неплохой. Согласятся не все, но наверняка будут и те, кто согласится!

Я робко предложила:

– Может, классной позвоним?

– Нужны мы ей, – насупилась Светка.

Это правда, мы ей были не нужны. Вряд ли она стала бы давать нам телефоны одноклассников, такая уж она.

– Директор говорил, что будет в школе все время, – вспомнила я.

Светка кивнула.

– Какой-то он хороший, – сказала она. – Почему-то.

Я подтвердила:

– Хороший.

Наш директор был совсем не похож на директора.

Сразу попасть в школу мы не смогли – главный вход был закрыт. Даже не так – он был забаррикадирован. Изнутри школы доносился визг сотен тысяч дрелей, окна были залеплены столетней пылью.

– Куда теперь нам? – засуетилась я.

Светка сказала уверенно:

– Пойдем по следу.

Снегу секреты доверять нельзя. К запасному входу была протоптана приличная тропинка. Мы зашли в школу и прикрыли рты и носы руками. В воздухе стояла ремонтная пыль, пахло сваркой, дышать было нечем.

– Может, заглянем в учительскую? – предложила я и закашлялась. Мимо нас ходили рабочие, не обращая на нас никакого внимания.

Светка помотала головой:

– Не думаю, что она теперь есть, эта учительская…

Мы стали подниматься на третий этаж, где раньше был кабинет директора. Заглянули на всякий случай на второй. Как ни странно, там было пусто и не отремонтировано. Светка открыла дверь в наш класс, и мы немного посидели за партой. На доске было написано «30 ноября». Я стерла и написала сегодняшнюю дату. Потом мы нашли в учительской парте разноцветные мелки. Нарисовали новогоднюю елку, поздравили класс с Новым годом, потрепали по шевелюре бюст Пушкина (наш класс был классом литературы) и пошли дальше. Почему-то стало грустно.

Директор сидел в своем кабинете и задумчиво играл в «Башню»: прямоугольные деревянные дощечки, по три в каждом ряду, были сложены друг на друга. Нужно было достать дощечку снизу и переставить ее наверх. Директор посмотрел на нас, мимолетно улыбнулся, кивнул. Мы сели напротив него. Директор подпер подбородок ладонями, сказал Светке:

– Твой ход.

Светка осторожно достала снизу прямоугольник и положила наверх.

– Ремонт только начался, – сказала она.

– Ходи, Мика, – предложил директор.

Я передвинула свою фигурку.

– Только первый этаж, – сказала я.

Директор пожал плечами:

– Ремонт есть ремонт.

– Ремонт – дело вечное, – согласилась я.

Мы все поняли и так, но директор все-таки сказал:

– Школа откроется разве что в следующем учебном году.

Мы вздохнули. Значит, распределение по разным школам, новые учителя, новый класс… Кто знает, может, и Светки не будет рядом.

– Но как же тот месяц, когда мы нагоняли программу наперед? – спросила я. – И длинные каникулы… Ведь вы говорили…

– Можете считать, что я сделал вам новогодний подарок. Как он вам?

– Спасибо, – честно сказали мы со Светкой. – Хороший.

Директор улыбнулся.

– Давайте доиграем.

Мы доигрывали молча. Когда башня стала совсем уж извилистой, и мне показалось, что, сделай я ход – и она рухнет, я сказала:

– Не буду ходить. Не хочу, чтобы падала. Не сейчас.

– Хорошо, – согласился директор. – Расскажите хоть, зачем пришли. Ведь не просто так.

Директора хотелось приободрить. Поэтому мы рассказали все. Об открытках, о Микке (Светка посматривала на меня чуть завистливо), о том, как Светка бросила волейбол, что мы хотим устроить утренник во дворе. Я рассказала о своей живой елке и о вчерашней встрече со временем. А потом мы рассказали о посылке с открытками.

– Хотим позвать одноклассников, – сказала я. – Сами не справимся.

– Пусть работают, – буркнула Светка.

А потом мы переписывали данные из толстой папки.

– Наверное, я что-то упустил, – вдруг сказал директор. – Вы все учились в одном классе и не знаете телефонов друг друга. Почему-то я не обращал внимания…

Сейчас было самое время сказать про нашу классную, что она нами не интересуется и виновата во всем только она. Но я вдруг почему-то разозлилась. Конечно, он хороший директор. Но что-то было неправильно. Я сказала:

– Какой-то вы пессимист. И сидите тут, в пыльной школе. Шли бы вы домой. Позовите секретаря, пусть следит за ремонтом. Приходите раз в неделю. До того, как я пришла сюда, мне казалось, что так можно, но сейчас я думаю, что так нельзя.

Наверное, взрослым такие вещи не говорят. По крайней мере, Светка смотрела на меня своим внимательным взглядом.

Директор тоже выглядел слегка удивленным. И признался:

– Вообще-то меня дома никто не ждет.

Здесь, видимо, директора надо было пожалеть. Но я брякнула:

– Это и так понятно. Сидели бы вы здесь, если бы вас дома кто-то ждал.

Стало тихо. Тихо, насколько возможна тишина в ремонтируемой школе. А я достала из сумки пачку открыток из сегодняшней посылки и кучку адресов с моей новогодней елки. Взяла на всякий случай, но теперь мне стало понятно, зачем.

– Надо подписать поздравления и отправить по этим адресам. Обратный адрес можете оставить свой. В Новый год, знаете ли, всякое бывает, – а потом гордо мотнула головой: – Пойдем, Светка.

Мы остановились у порога и крикнули хором:

– С Новым годом!

Директор улыбнулся и стал собирать чемодан. Я знала, что он пойдет домой и будет приходить в школу разве что раз в неделю. Мы пробирались через пыльный первый этаж, но нам очень даже легко дышалось.

Мы со Светкой решили тут же всех обзвонить, чтобы завтра с утра приступить к работе. А работы было много – прямо посреди моей комнаты стояла посылка и напоминала о себе. Пока я собиралась с силами для первого звонка, Светка перебирала открытки, делила их на те, что похуже, и те, что получше, а потом все снова перемешивала. Нужное дело, что и говорить.

– Бери подписывай, – шепнула я, набирая номер телефона.

Светка что-то невнятно пробормотала, но взялась за работу.

– Боюсь звонить, – призналась я Светке. – Сейчас как отправят подальше.

– Давай звони, – сказала Светка, и мне ничего больше не оставалось делать.

Никуда меня не отправили. Да, кого-то не было дома (если телефон домашний), у кого-то не работал мобильник, но все мне радовались.

– Когда? – спрашивали у меня. – Завтра? С утра? Приду!

Им было все равно, хоть в семь утра, хоть в шесть, кто-то готов был рвануть к нам прямо сейчас. Но я назначила сбор на завтра, к первому уроку, и чтобы без опозданий! С собой – ручки, фломастеры, карандаши: да все, что угодно!

– Еду несите! – покрикивала в трубку Светка. Она была права – такую ораву мне не прокормить. Разместить-то размещу – у меня хороший опыт размещения больших и шумных компаний. Это я о бульчатах, конечно.

Подумав об этом, я с опаской взглянула на подоконник. Некоторые бульчата стояли почти на краю, опасливо поглядывая вниз.

Потом пришел Микка, и мы стали сочинять утренник. Не знаю, понравится ли он детям, но мы ухохотались здорово. Родители то и дело заглядывали к нам спросить, что случилось. Мы честно зачитывали, и в результате папа с мамой присоединились к нам и давали ценные советы. У них тоже получалось смешно, хоть и посолидней. Микка ушел поздно, а Светка осталась у меня – завтра с утра снова приступать к работе, куда ей уходить?

Тихоня Сонечка пришла первой, за час до намеченного времени. В восемь утра. Мы со Светкой недавно встали, а потому напоили Сонечку чаем, накормили завтраком. Может, она и не хотела завтракать, но не умела отказываться. Она вовсю смотрела на самодельные гирлянды, которые теперь были развешаны по всему дому, и вполголоса говорила, что у нас здорово. Это мы ей еще снеговиков не показывали! И живую белую елку. А она выросла раза в полтора, и сегодня с утра на ней снова было множество адресов. Я даже снимать не стала – пусть каждый из одноклассников выбирает сам. Жаль все-таки, что теперь не нужно придумывать адреса. Но на некоторых были указаны и имена – а значит, этим людям мы могли отправить бандероли. У меня ведь ничего не вышло с подарками почтой. На почте сказали, что в таких случаях обязательно нужно указывать получателя! И я думала, что зря накупила подарки. Но теперь имена есть. Тут-то и пригодятся все мои чашки, мандарин желаний, значки, магниты – все ведь до сих пор пылится у меня на полке.

Потом стали подтягиваться пунктуальные одноклассники. Мальчишки шумели в коридоре, и из своей комнаты показался заспанный папа.

– Что происходит? – спросил он, сморщив нос.

– Ну… мы собираемся, – вроде бы объяснила я. – А ты почему не на работе?

– Вы с ума сошли? – недоумевал сонный папа. – Сегодня выходной.

– Да? – хором спросили мы с мальчишками.

Папа только покачал головой и скрылся в комнате.

– Ладно, мы будем тихонько, – прогремели мальчишки.

С этими каникулами мы совсем потеряли счет времени. Какая разница, выходной или нет, если у нас все дни – выходные? Всем приходящим я стала показывать поле деятельности, демонстрировала свою живую елку. Естественно, кто-то не взял ручек, карандашей, фломастеров, приходилось срочно отыскивать их у себя. Одноклассники, шумно переговариваясь, рассаживались по моей комнате, вешали на себя елочный дождик и выглядели по-новогоднему. Каждый захотел вылепить бульчонка, но, к счастью, у меня не было столько пластилина. Одноклассники пообещали, что завтра пластилин будет.

Мы со Светкой гордо смотрели на собранную компанию. Почувствовав важность момента, я порылась в ящике, достала мои «елочные» значки и каждого посвятила в елки. Никто не смеялся.

– И еще! – строго приказала я. – Одно и то же поздравление не пишем! Придумываем каждый раз разное! Интересное! Я проверю!

– У-у-у-у-у, – заныли одноклассники. Сказали, что так не умеют. Спрашивали, можно ли списывать у других.

– Нет!!! – взревела я. – Нельзя списывать у других! Все брать из головы! Своей! Вы же елки, в конце концов!

А сама только и думала – успеем ли мы всех поздравить за оставшееся до Нового года время? Сможем ли? Думая об этом, сорвала с елки очередной адрес. Развернула бумажку и прочитала: «Плюс десять дней». Быстро и слегка испуганно глянула на одноклассников. Спросила:

– Какое сегодня число?

И сразу несколько человек крикнули:

– Десятое декабря!

А другие добавили:

– Десять дней нам уже делать нечего с этими каникулами, а вы тут уже развлекаетесь по полной!

– Да, могли бы и раньше позвать!

– Ладно, ладно… – притихла я.

И все тоже замолчали, уткнулись в открытки. Грызли карандаши и ручки, смотрели в потолок, перешептывались. Кто-то включил новогоднюю музыкальную подборку, и песни закружились по комнате, как будто снежинки.

Значит, до Нового года еще куча времени. И мы, конечно, успеем. И все получат свои поздравления. Только Светка на меня смотрела удивленно. «Как – десятое?» – будто бы спрашивала она. Я пожала плечами. Сорвала следующий адрес с новогодней елки. Но и там не оказалось адреса. Там было просто написано: «Маша». У меня почему-то екнуло в груди, но в это время долговязый Пашка сказал будто бы невзначай, не отрываясь от открытки:

– Светка, а мне от тебя на днях привет пришел…

– Какой привет? – испугавшись, спросила Светка.

– Какой-какой… – терпеливо сказал Пашка. – Бумажный.

– А… откуда ты знаешь, что от меня?

Эх, Светка, ну ты даешь, подумала я.

Пашка пожал плечами и объяснил:

– Потому что там было написано: «До востребования». И что до востребования – это тебе…

Светка посмотрела на Пашку по-новому.

И он на нее по-новому посмотрел.

А я взяла открытку и подписала ее:

Новогодняя ночь – ночь одного мгновения.

Новогодний день – самый новый.

Такого больше не будет весь год.

Новогодние люди никогда не повторятся.

И много не бывает новогодних слов.

Каждое из них – подарок.

Каждое из них – тебе.

Полюбовалась написанным и рассеянно сунула бумажку, сорванную с елки, в карман.

Нам не показалось, что прибавилось десять дней. С этого времени дни полетели быстрее, чем раньше. Может, потому, что стало больше забот. Каждый день мы собирались с одноклассниками подписывать открытки. Конечно, можно было просто раздать всем открытки, чтобы подписывали дома, но это было бы не так интересно. И мы по-настоящему сдружились. Когда по моему дому летел свежий и снежистый хохот, когда мальчишки дружественно похлопывали меня по плечу, я с сожалением думала, что наш класс расформируют после каникул. Но в жизни должно происходить что-то новое. Пусть она движется вперед! А еще мы сделали утренник для детей. Выстроили небольшую площадку на пустыре (родители, и не только мои, а и других одноклассников, помогли), расклеили объявления.

Объявления сочинял Микка, а подписывал их лично сам Дед Мороз. То есть понятно, кто…

Пустырь находится с другой стороны нашего дома. Там просто поле и больше ничего. Когда-то собирались строить дом, но пока ничего не сделали. Для утренника место было отличное! В представлении был задействован почти весь класс, и папа Микки, и еще куча людей.

– А если никто не придет? – волновались мы.

И решили, что, если не придет, то сделаем утренник просто сами для себя.

Но детей с родителями пришло так много, что, казалось, они занимали весь пустырь! Мы к такому не были готовы. Утренник у нас был как утренник. Главным героем был Новый год. Я стала всерьез волноваться. Я выполняла роль ведущей. На сцену вышел хулиганистый Максим в тулупе и старой шапке. Зрители зааплодировали. Я испуганно поискала глазами Микку, он мне улыбнулся и кивнул.

Максим сел за письменный стол и взял ручку. А я продекламировала:

– Жил-был Новый год. Уроки делал, в школу ходил. И закончился.

Как и репетировали, Максим ловко исчез под столом, остался только тулуп с шапкой. Дети ухнули. На сцену вышел долговязый Пашка. Тоже в тулупе и шапке. Я посмотрела на Светку – та так переживала, что, казалось, была на сцене вместе с Пашкой. Да, не зря она рассылала свои приветы…

Пашка тоже уселся за стол, и я продолжила:

– Жил да был следующий Новый год! Уроки делал, в школу ходил. И закончился.

Все произошло, как в предыдущий раз. Дети захохотали. Взрослые, по-моему, тоже.

– Да что же такое! – громко сказала я. – Давайте заново! Жил да был… кто?

Тут дети должны были мне подсказать, кто там у меня жил да был.

Честно говоря, мне нужен был Зайчик. Если бы его не крикнули, пришлось бы кричать кому-то из нас. Не очень честно, но других вариантов у нас не было заготовлено.

– Зайчик! – наконец крикнул кто-то.

Зайчиком была одноклассница Маруся. Плечистая такая девчонка, которая немного басила. Маруся несколько раз попрыгала по сцене. Молодец, Маруся!

А на сцену вышел следующий Новый год. Микка. В тулупе и шапке, как положено. Я запереживала. Давай, Микка! Я с тобой!

– Жил да был Зайчик! – продекламировала я. – И пришел Зайчик в гости к Новому году!

Зайчик-Маруся сказала Микке:

– Привет, Новый год!

Микка повернулся к Марусе и сказал:

– Привет, Зайчик! Что делаешь?

– Морковку ем, по полю скачу!

– А я уроки учу, в шко…

Маруся громко шепнула:

– Тсс!!! Не говори! А то сразу закончишься!

– Ну… – задумчиво сказал Микка. – В садик хожу… (Зайчик кивает). Манку ем…

Дальше Зайчик с Новым годом отправлялись в путешествие: Новый год нашел подарок и не знал, чей он, а подарок надо было вручить! И шли не куда-нибудь, а в лес. Уж если искать владельца подарка, то в лесу, конечно! Где же еще! Но вдвоем идти было страшно, и мы собрали команду Зайчиков и команду Новых годов. Для этого загадывали загадки, вызывали читать стишки – использовали все действенные утренниковые методы.

Естественно, был хоровод вокруг елочки, всеобщий. И Дед Мороз (понятно кто!). Ясное дело, все кричали: «Елочка, гори». И конечно, по морковке досталось Зайчику и всем зайчатам, и маленькие подарки всей новогодней команде. Всем зрителям – по несколько конфет. Мы скинулись всем классом, купили – ведь как без подарков?

Словом, ничего такого особенного, утренник как утренник. Но нам долго хлопали, внушительно благодарили, а потом откуда-то стали приходить люди с предложениями. Откуда только они все взялись?! То заведующая садиком, то директор школы, то представители больницы, и все с одной просьбой:

– Устройте такой утренник у нас!

Нам были готовы заплатить, предоставить подарки, которые мы будем дарить детям. Мы, ошарашенные, соглашались… Каким-то образом о нас начали узнавать другие школы и садики, у нас получился плотный график, мы только выступали и выступали. Ездили за город, и я, прислонившись в автобусе к Миккиному плечу, видела, как держатся за руки Светка с Пашкой…

Откатали мы нашу программу так, что могли бы все делать с закрытыми глазами. Знали, где дети будут смеяться, где у нас получилось неинтересно и надо бы подправить… Здорово было бы рассказать, что мы такие честные и благородные, не брали денег за выступления, но нет – деньги мы брали.

Мы страшно изматывались, а надо было еще подписывать открытки… Открыточная волна продолжалась, и даже в нашем почтовом ящике оказалось около десятка новогодних поздравлений от незнакомых людей. Двадцать восьмого декабря мы дали последнее в этом году выступление, согласившись продолжить давать утренники с четвертого января.

Все это было невероятно и неожиданно.

Всему классу нужна была передышка, и после временной отмены утренников мы решили готовиться к семейному Новому году. Всем нужно было украшать елочки и покупать подарки. Даже Светка решила побыть одна. Все-таки подарки лучше выбирать каждому отдельно, а не всем хором.

Я приготовила всем подарки, мы с мамой украсили елку. Папа, как обычно, в этом не участвовал, ему было неинтересно.

– У нас уже есть живая белая елка, – говорил он. – Зачем нам украшать еще и искусственную?

Мы зашикали на него и стали раскладывать игрушки. Мы всегда так делаем – вытаскиваем все игрушки из большой коробки, бережно разворачиваем их, и только потом выбираем, какие будут на елке в этом году, а какие нет. У нас много старых игрушек, новых мы почти не покупаем. Я люблю каждую, и у меня сердце замирает, когда я разворачиваю салфетку с очередной игрушкой внутри. Такие свои, такие родные, так долго ждали этого дня!

Вечером елочные гирлянды отсвечивают в окне, и я сквозь этот свет смотрю на пустырь, прислонившись лбом к стеклу. Еще два дня, и настанет Новый год. Самый удивительный Новый год в моей жизни.

Отмечать Новый год мы собирались исключительно в семейном кругу. Даже родственники к нам не собирались. Только мама, папа и я. Вечером тридцатого я побежала на почту отправить последние в этом году открытки и бандерольки. На почте мне все улыбались, желали счастливого Нового года. Надо же, как все получилось. Лучше и не придумаешь. Мне хотелось плакать оттого, что все заканчивается. И еще хотелось позвонить Микке – просто чтобы услышать его голос.

Но на выходе из почты меня вдруг поймал репортер местного канала и оператор с камерой.

– Скажите, пожалуйста, как вы относитесь к новогодним поздравлениям?

Я застеснялась и потому нахмурилась:

– Хорошо отношусь.

– Думаете, надо поздравлять друг друга?

– Для того поздравления и придуманы, чтобы поздравлять друг друга.

Журналист кивнул:

– Спасибо большое! Не пропустите завтрашний вечерний выпуск новостей! – зачем-то пожал мне руку и помчался к кому-то еще задавать свои одинаковые вопросы.

Вечером мы созвонились с Миккой. Я лопала мандаринки и смотрела на елку. Мы говорили до поздней ночи. Казалось, я видела, как светло Микка улыбается.

С утра начались приготовления. Папа делал уборку, мы с мамой готовили еду. Бульчата принюхивались к запахам, а у Бульки было особое новогоднее настроение, и он пел песни. Я открыла дверь на балкон, чтобы ему не было жарко.

– Спасибо, – вроде бы сказал Булька.

Улыбнулся мне и бульчатам и снова запел. На моей елке больше не появлялось адресов, она просто пышнела. Всю комнату заполнил запах хвои и разносился дальше по всей квартире…

Часа в четыре я спохватилась.

– Мама! Я побегу. Ненадолго. К Маше. Я ей подарок приготовила. Туда и обратно!

Мама легко отпустила меня:

– Беги, конечно!

И я помчалась по новогодним улицам. Люди ходили праздничные, везде работали новогодние ярмарки. Каждому хотелось улыбаться, и все улыбались в ответ.

Как давно я не была у Маши! Последний раз я приходила к ней еще до встречи с Миккой. Но я знала, что могу хоть год к ней не приходить, а потом заявиться в гости – и она будет мне рада. Не упрекнет, что меня долго не было. И все будет так, как будто мы только вчера виделись. Им с ее мужем Витей я купила две рации. Чтобы они могли переговариваться через стенку без дикого крика. Маша должна оценить подарок.

Я забежала в ее подъезд, поднялась на нужный этаж. Ключ почему-то торчал в двери, и я решила открыть дверь сама.

Дверь не открывалась. Я подергала ручку, посмотрела на дверь. Она была, по-моему, какой-то новой. Может, я перепутала дом? Но нет, это точно нужный мне коридор. И детский велосипед, и коляска – все они стояли здесь в прошлый раз.

Вдруг дверь открылась, и за дверью появилась женщина. Худая как палка. Совсем незнакомая. Точно не Маша. Не Маша!

– Вы к нам врываетесь, что ли?! – загорланила она. – Что, вообще, происходит?!

Я отступила на несколько шагов.

– Я к Маше… – тихо сказала я.

– Какой еще Маше?! – кричала женщина. – Я сейчас полицию вызову! Никакой Маши тут никогда не было!

Я осторожно заглянула в квартиру. Чистая, незнакомая, и коты не выбегают…

– Вы недавно купили эту квартиру? – спросила я.

– Мы живем тут уже двадцать лет! – возмутилась женщина. – Только попробуйте еще раз попытаться зайти!

Она захлопнула дверь перед моим носом.

И мне все стало понятно.

Маши здесь не было.

Наверное, никогда.

Я побежала вниз, разревелась. Полезла в карман брюк за платком, но вместо платка достала скомканную бумажку с белой живой елки, на которой было написано «Маша».

Во всем мире было пусто, и люди на улицах меня больше не радовали.

В пакете лежал бесполезный подарок. Я медленно шла вдоль освещенных зданий, на меня падал снег.

И вдруг я почему-то остановилась у книжного магазина. Повернулась к витрине. Там, на освещенном постаменте, стояла книга. На обложке была нарисована моя елка. Белая, живая, украшенная конфетами с адресами внутри.

Я сразу узнала Машину иллюстрацию и вытерла варежкой слезы. Посмотрела на цену книжки и порылась в карманах. Ровно столько, сколько надо. Ни копейкой больше.

Я усмехнулась и зашла в магазин. Книга была запаяна в целлофан, поэтому открыла я ее только на улице. Торопливо, как будто от этого все зависело.

Иллюстрации были большими и красочными. Текст вплетался в них, был неотделим. На первой странице был нарисован ребенок. Он прятался за елкой, но хотел выйти. Он был робким, но ничего не боялся. А на иллюстрации рядом он шел с человеком за руку. Улыбался и прижимался головой к ноге взрослого человека. У меня заколотилось сердце, когда я прочитала текст:

Тикают часы.

Приближается Новый год, прячется за дверьми, боится.

Протяни ему руку, посмотри, какая у него крохотная ладоша.

Проведи его по дому, покажи свои детские фотографии.

Расскажи ему сказку. Спой песню.

Пусть он обязательно улыбнется.

Тогда все будет хорошо.

Мое первое поздравление… Я ведь никому его не показывала. Даже не сохраняла. Просто отправляла. Я закрыла книжку и посмотрела на обложку. Книжка называлась «Новогоднее настроение». Автор – я. Иллюстратор – Маша. Так и написано было. Маша. Без фамилии. Я стала листать дальше.

Дом с тысячью окон. Где-то горит свет. Где-то нет. В каких-то окнах мерцают, перемигиваются гирлянды. Сидят на подоконниках люди. Разговаривают по телефону. Приклеивают снежинки к окнам. Удивительная иллюстрация, можно рассматривать бесконечно и находить новые детали…

Ты выходишь из дома и смотришь на соседний дом.

В одном из окон мигает новогодняя елка.

Она будто бы зовет тебя в гости, но ты не идешь.

А смотришь на свои окна, темные и безлюдные.

Возвращаешься домой и включаешь елку.

Пусть она тоже кому-то мигает.

Будто бы зовет в гости.

Ты идешь на улицу и заходишь в соседний дом.

И на следующей странице – снежный лес из елок, а на елках сидят птицы. Как украшения. На одних – снегири, на других – попугаи, даже страусы есть и утки! Так здорово, что я даже рассмеялась.

Дни рассыпаются, как снег.

Дни собираются, как птичьи стаи.

Их можно ловить руками и выпускать в небо.

А Новый год – как свежий хлеб.

Пахнет праздником и домом.

Идет снег, птицы клюют хлебные крошки и садятся на лку.

Птицы как елочные игрушки.

А Новый год начинается и не старится.

Просто следующий будет еще новее.

Потом, на весь лист, тот самый автобус, который я подсказала Маше. Я уже видела эту картинку. Она была без текста – такого поздравления я не написала. Но оно здесь было и не нужно. Потом – завораживающая иллюстрация с людьми-невидимками. Как все проходят друг сквозь друга и растворяются за горизонтом. И две теплые руки, касающиеся друг дружки.

Время идет, а мы идем во времени.

Каждую секунду встречаем хороших людей, но не успеваем.

А они проходят мимо нас с закрытыми глазами.

Пролетают над нами на крыльях, но мы не задираем голову вверх.

Становятся невидимыми и смотрят нам вослед.

Но в новогоднюю ночь можно увидеть всех.

И не переставать видеть никогда.

И тогда все будут вместе.

На следующей иллюстрации – много-много людей. Маленьких и больших. Почему-то с воздушными шарами, на которые падает снег. Кто-то из людей плачет, кто-то смеется. Другие задирают голову вверх, обнимают воздушные шары.

Дальше, без текста – директор школы в пустом кабинете, печально играющий в башню. И потом – моя вневременная дорога – точно такая, какой я ее видела.

Новогодняя дорога, освещенная гирляндами.

Она не петляет, не обманывает, идет прямо.

И не заканчивается.

По ней можно идти от одного Нового года к другому.

От того, что уже был, – к тому, которого еще не было.

От того, которого еще не было – к тому, что уже был.

Но все будет оставаться новым.

Даже то, что было миллион лет назад.

Даже ты.

Всегда.

На следующей странице эта дорога превращается в ночную заснеженную тропинку. По ней идет босоногая девчонка в сарафане. Впереди – большая новогодняя елка, освещенная со всех сторон. А на следующей странице – просто мое поздравление. Без иллюстраций.

Новогодняя ночь – ночь одного мгновения.

Новогодний день – самый новый.

Такого больше не будет весь год.

Новогодние люди никогда не повторятся.

И много не бывает новогодних слов.

Каждое из них – подарок.

Каждое из них – тебе.

Со следующей страницы светло улыбался мальчишка. В красной новогодней шапке, с немного неровными зубами, в футболке с надписью «Привет». И книжка заканчивалась. Я спохватилась – ведь пора домой! Побежала к остановке, прижимая книжку покрепче, как будто она могла исчезнуть. Но точно знала – не исчезнет. Ни за что.

Примчавшись домой, я крепко обняла маму.

– Что случилось? – спросила она.

– Новый год, вот и все, – радостно сказала я.

И мама крепко обняла меня в ответ.

– А как же я? – обиженно спросил папа.

Я чмокнула его в щеку и потрепала по голове. Хотела тут же рассказать родителям про книжку, но посмотрела на время – без пяти семь. Мне вдруг вспомнился вчерашний репортер с его «Не пропустите вечерний выпуск». Вечерний выпуск местных новостей – как раз в семь вечера. Посмотреть, что ли? Вдруг меня тоже покажут. Я рассказала маме с папой про вчерашнее интервью, и мы пошли посмотреть.

– Вряд ли меня покажут, – сказала я. – Они вечно кучу людей опрашивают, потом покажут одного-двух…

– Все равно посмотрим, – сказала мама.

Ведущий новостей сидел между двумя новогодними елочками и выглядел весело и празднично. Сначала он сказал про прошедший год, сколько в нем всего произошло, а потом перешел к теме поздравлений, что все сегодня поздравляют друг друга с наступающим Новым годом, а после полуночи будут поздравлять с наступившим.

– В этом году поздравления, как никогда, в моде, – с улыбкой продолжал ведущий. – Вот открытки, которые получил лично я. – Он показал несколько открыток. – Все они от незнакомых мне людей. Меня поздравляют с Новым годом, пишут замечательные пожелания, и это очень приятно.

Мы с родителями переглянулись.

– Говорят, что волну поздравлений начал один-единственный человек, ученица седьмого класса по имени Мика. Именно она отправила первые поздравления. Именно ей мы благодарны за новогоднее настроение, которое дарят нам незнакомые люди.

Папа крякнул. Я вцепилась в диван. Мама молчала. Булька пел.

Дальше шел сюжет. Показывали наш двор. По двору идет журналист.

– Казалось бы, обычный городской двор, ничем не примечательный. Но именно здесь живет героиня нашего сегодняшнего сюжета. В каникулы, а они у нее длились целый месяц, она отправляла поздравления неизвестным людям – просто чтобы им было приятно. Ежедневный путь – на почту и обратно – стал для нее обычным делом.

И тут показали меня! Как я иду на почту, как здороваюсь с малявками… Но я ведь не замечала, что меня снимают…

А потом показали Светку, как она идет ко мне навстречу, мы рассматриваем открытки, заходим на почту.

– Близкая подруга Мики, Света, тоже помогала ей отправлять открытки.

И тут Светка говорит, смущаясь и стараясь не смотреть в камеру:

– Я ей потом стала помогать. И то не сильно. У нее лучше поздравлять получается. Я так не умею. Мика – молодец, я ей очень благодарна за то, что она делает.

Потом Светка помолчала и сказала, видимо, непонятно для всех:

– А еще у нее бульчата живут.

Ну, Светка! И не сказала мне ничего! А ведь знала!

Журналист продолжал:

– У нее живут снеговики-бульчата, она устраивает утренники для детей (показали отрывки из нашего утренника). А еще – спасает жизни.

И показали человека из Владивостока. Полную старую женщину, утиравшую слезы. Честно говоря, я с трудом поняла, что она говорила, но как-то там я спасла ей жизнь. Я помотала головой.

Журналист продолжал:

– А вот что говорит парень Мики. Его по случайности тоже зовут Микой.

Я опешила. Парень! Да я сама так для себя Микку никогда не называла. А они…

Микка сказал:

– Я думаю, что случайностей не бывает. И люди, которые могут связывать между собой других людей, настоящие волшебники. И мне очень повезло встретить Мику. Я тоже получил от нее поздравление. Ну, почти поздравление.

Микка замялся и замолчал.

– А дальше пошла волна, – сказал журналист. – Люди отправляли поздравления незнакомым людям. Очень часто на открытке они дописывали: «Отправьте и вы поздравление незнакомому человеку!»

Да? Так делали? Ну дают.

– И поздравления посыпались, как новогодний снег. Вряд ли найдется человек, который не подписал в этом году ни одной открытки и не отправил ее по незнакомому адресу. Это тот случай, когда маленькая идея может изменить мир.

Дальше показали меня.

– Скажите, пожалуйста, как вы относитесь к новогодним поздравлениям?

– Хорошо отношусь.

– Думаете, надо поздравлять друг друга?

– Для того поздравления и придуманы, чтобы поздравлять друг друга.

На экране я выглядела хмурой и неулыбчивой. За меня улыбнулся журналист:

– И я тоже передаю свои новогодние поздравления всем неизвестным мне людям! С Новым годом!

Какое-то время мы сидели молча и смотрели на экран. Там шли следующие сюжеты, тоже новогодние. Мы очнулись только когда позвонила Светка:

– Видела?

– Видела… – тихо сказала я.

– Ну как?

– Не знаю, – призналась я. – Неожиданно.

– Ага! – весело сказала Светка. – С наступающим!

Потом позвонил Микка, дальше – почти весь класс… Я округляла глаза и смотрела на маму с папой, будто говоря: я не понимаю, что происходит! Это не про меня!

– Пойду я готовить дальше, – сказала мама. – А ты, герой, присоединяйся.

– Сейчас, – ошарашенно пообещала я.

А дальше был Новый год. Такой, какого у меня еще не было. Рядом со мной была книга, которую мы написали вместе с Машей. Вместе со мной был весь мир. Мы зажгли свечи, под бой курантов загадали желания. Мерцали огни на елке, мы дарили друг другу подарки. Под моей белой елкой я тоже нашла подарок. Он лежал в красиво упакованной коробке. На бумажке был номер телефона и подпись: «Маша. Звонить после 10 января».

В час ночи в дверь позвонили. Я открыла. На пороге стоял заснеженный Микка в футболке с надписью «Привет».

– Привет! – улыбнулся он. – Я ненадолго. Я на такси. Меня родители еще ждут обратно. Я просто подарок привез.

Я улыбнулась, а Микка сказал:

– Только не тебе подарок. Ты извини. Сейчас.

Он сбегал куда-то вниз по лестнице и притащил огромную деревянную конструкцию.

– Она раскладывается вверх и закрепляется. Ты поймешь. Это бульчатам. Ну, завтра снова приеду! С утра! Я побежал! – И стал спускаться по лестнице. Потом остановился, повернулся ко мне и сказал: – Вообще-то, Мика, ты мне нравишься.

И быстро-быстро побежал вниз.

Ты мне тоже нравишься, Микка.

Это я тебе скажу завтра. С утра. Когда приедешь…

Мы развернули подарок Микки, закрепили и поставили возле моего окна. Это была огромная детская площадка для бульчат. Многоуровневая, с лестницами между этажами. С качелями, горками, катком, бассейном, санками… Чего тут только не было! Бульчата сами перепрыгивали с подоконника на площадку и бежали играть, а Булька посматривал на них сверху.

– С Новым годом, Булька, – сказала ему я.

– С Новым годом, – неслышно поздравил меня Булька.

За окном, на пустыре, гремели выстрелы фейерверков. Мы играли с родителями в игры, вспоминали прошлый год, думали, каким будет следующий. Я уснула на родительском диване и проснулась, когда рассвело. Мама и папа на кухне звенели чашками. В доме стоял запах кофе.

Я подошла к окну, которое выходило на пустырь.

За новогоднюю ночь нападало снега. Он покрыл нашу площадку для утренников, замел прошлогодние следы.

И по всему пустырю

на этом новом снегу

разными почерками

разноцветными акварельными красками

миллион раз

было написано одно и то же простое слово:

СПАСИБО.

Ирина Щеглова

Снежное свидание

Глава 1

Предпраздничный облом, или

Как меня бросил парень

Все было плохо. А стало еще хуже. Потому что Новый год накрылся!

Сказать, что я была в отчаянии – значит не сказать ничего.

Еще совсем недавно, буквально пару недель назад, у меня был парень, я витала в облаках, строила грандиозные планы и готовилась к празднику.

А потом все рухнуло. В одночасье. Бум! Нет, скорее: ба-бах!

Помню, как я бежала после уроков по школьной лестнице, весело болтая с Дашкой, как неслась по ступенькам, потом торопливо натянула куртку, скорее, скорее! Ведь он ждет меня!

Он действительно стоял на крыльце, я хотела прыгнуть сзади, закрыть ему глаза ладонями: «Угадай, кто это?» Но не прыгнула. Он говорил по телефону: «Да, заяц, конечно, я помню. Разумеется, приду. До вечера, чмок в нос». И еще всякие разные противные нежности, не хочу вспоминать.

Я стояла столбом за его спиной, а за мной стояла Дашка и тоже все слышала. Он медленно повернулся, по лицу скользнула довольно глупая улыбка. И как я раньше не замечала, до чего же глупо он улыбается. Он не испугался, даже не смутился, как будто ничего не произошло.

– Привет, – сказал он.

– Скорее – пока, – сквозь зубы произнесла я. Не оборачиваясь, дернула Дашку за руку и, больше не глядя не него, спустилась со школьного крыльца.

Он даже не окликнул меня.

– Что это было? – спросила Дашка, когда мы вышли со двора.

– Если бы я знала, – ответила я. До меня еще не дошло. Посто старалась уйти подальше от школы, от ненужных вопросов и взглядов, от него и его телефона.

– Лиса, я знаю, кому он звонил, – выдала запыхавшаяся Дашка. Это она меня так называет: Лиса или Лиска. На самом деле меня зовут Василиса. Имя красивое, не спорю, только в школе за глаза кличут Васькой. А так – ничего.

– Он звонил той, белобрысой из соседней школы.

– Мне неинтересно, – отрезала я.

Ничего подобного! Мне было ужасно интересно, меня прямо-таки подмывало расспросить Дашку, что за белобрысая, откуда, давно ли они познакомились и почему Дашка знает о ней, а я нет. Но расспрашивать – значит показывать свою слабость. А мне сейчас требовалась вся моя сила воли, только чтоб не разреветься посреди сырого декабрьского города, на глазах у прохожих. Нет, нет, держаться! Дом совсем рядом. Уж там я наревусь всласть. Только бы дома никого не было.

Но Дашка не отставала.

– Что же теперь будет? – испуганно спросила она.

– Ничего, Даш, иди домой, а?

Мы стояли у моего подъезда и смотрели друг на друга.

– Ты как? – не выдержала Дашка.

– Нормально.

Едва сдерживаясь, чтоб не разреветься, я бросилась в подъезд, оставив на улице растерянную подругу.

Дома снова не повезло. Меня встретила мама.

Глава 2

Мне грозит поездка в деревню

Мама возилась на кухне. Выглянув в коридор, где я с остервенением пыталась стащить сапоги, она улыбнулась и сказала:

– Привет!

Еще она сказала:

– Иди обедать.

А когда я вышла из ванной с красным от холодной воды лицом, с трудом натянув на себя спокойствие, еле сдерживаясь, чтоб не зарыдать, села за стол, растянув губы в резиновой улыбке, когда я нашла в себе силы не завыть, не нагрубить, не сбежать в свою комнату, мама спросила:

– Как дела в школе?

– Нормально.

Она поставила передо мной тарелку. Почувствовав запах еды, я поняла, что есть не смогу. Но все-таки взяла ложку и повозила ею в супе, для видимости. Я думала: «Хоть бы мама поскорее вышла из кухни, хоть бы она больше не заговаривала со мной, хоть бы обед поскорее закончился!»

Сегодня был не мой день.

Мама села напротив:

– Какие у тебя планы на Новый год?

Ложка дрогнула, звякнув о край тарелки.

– Никаких.

В маминых глазах скользнуло легкое беспокойство и сразу же погасло, уступив место радости.

– Вот и хорошо, – сказала она, – дело в том, что я хотела попросить тебя поехать к моим тетушкам в деревню. Старушки там совсем одни. Мы с папой идем в гости, так что прибудем к вам первого января к вечеру или второго. А ты уж поезжай пораньше. – И она мило улыбнулась.

Вот это новость!

Гениально!

Я проведу Новый год в обществе двух деревенских бабушек и телевизора. Да, хуже придумать уже невозможно.

И что мне оставалось делать?

Ничего.

Я согласилась.

А потом, закрывшись в комнате, бросилась на диван и долго рыдала, до тех пор, пока слезы не кончились. Я все представляла себе своего парня. Нет, теперь уже не моего, а того, кто еще вчера считался моим.

Пашка из параллельного десятого класса. Мы начали встречаться с осени, после школьной вечеринки. С ним было весело. И еще: он казался таким надежным, правильным. Мне бы и в голову не пришло, что Пашка может предать вот так, запросто. А ведь мы так чудесно проводили время! С ним было очень легко. Мы даже целовались!

Может, я чего-то не понимаю? Пашка был первым парнем, с которым я встречалась всерьез. Возможно, я сделала что-то не так? Мне казалось, мы прекрасно понимаем друг друга. Выходит, ошибалась?

Представляла себе, как он гуляет сейчас по городу с незнакомой мне девчонкой. Я ее никогда не видела, знала только, что у нее светлые волосы. Примеряла к ней разные лица, ее облик все время плыл, размывался, неизменными были только эти белые волосы.

Так вот они гуляли вдвоем по нашим любимым улицам, держались за руки, смеялись, и он смотрел на нее так же, как когда-то смотрел на меня. Это было невыносимо.

Я переключилась. Вспомнила всех его друзей, как мило они со мной общались, совсем по-приятельски. Как мы готовились к Новому году, как это было весело – планировать праздник. Мы с Дашкой столько всего придумали, даже книжку купили с разными играми. Я знала, что надену, где мы соберемся, куда пойдем, что будем делать. Я все знала, но теперь мое знание не стоило ничего, потому что я больше в этом не участвовала. Мое место заняла другая.

А я еду к бабушкам в глухую деревню. Вот и вся моя жизнь.

На следующее утро притворилась больной и не пошла в школу. Мама обеспокоенно потрогала мой лоб, заставила смерить температуру, убедившись, что температура нормальная, все-таки разрешила мне побыть дома.

– Очень уж ты бледная, и глаза красные, – сказала мама. Велела пить чай с лимоном и медом и ушла на работу.

До полудня я не вылезала из-под одеяла, но не спала. Лежала и смотрела в потолок, грезила. Планы мести, один страшнее другого, роились у меня в голове. Вот бы явиться к Пашке и его компании прямо на Новый год и испортить всем праздник, а еще лучше – встретить эту блондинку из соседней школы и рассказать ей все, да еще и приукрасить так, чтоб она испугалась и бросила моего, то есть уже не моего. А, ну их!

Нет, надо встать прямо сейчас и пойти в школу. Он выйдет после занятий, и все ему выскажу.

Разумеется, я не встала и никуда не пошла. Лежала и страдала в одиночестве. Правда, не слишком долго. Кто-то позвонил в дверь.

Как была, в ночной рубашке, поплелась открывать. Оказалось, Дашка прибежала.

– Ты почему телефон отключила? – с порога завелась она.

Я вздохнула и молча посторонилась. Дашка вошла, посмотрела на меня сочувственно, стащила куртку:

– Что, совсем плохо?

Она держала куртку на весу, как будто не могла решить: остаться или уйти.

– Простыла, кажется, – соврала я. – Проходи, чего стоишь.

Повернулась и пошла на кухню. Дашка за мной.

– Было что-нибудь? – спросила я равнодушно, имея в виду школу.

– Нет, ничего особенного, – с готовностью отозвалась Дашка. Я хотела спросить, видела ли она моего, то есть, тьфу ты, совсем не моего, но не спросила. Вместо этого, хмуро глядя на ни в чем не повинную подругу, выложила свою новость:

– Я на Новый год еду в деревню.

– Вот как, – растерялась Дашка.

– Да, – безжалостно продолжила я, – мама попросила, там у нас живут родственники. Точнее, мамины престарелые тетушки. Им скучно, так что буду их развлекать.

Я нервно засмеялась.

– А что мне еще остается?! Проведу чудесные каникулы в глуши в обществе старушек. Будет время подумать. И вообще, это даже к лучшему, – закончила я.

Дашка растерянно моргала. Она сидела сжавшись и смотрела на меня с жалостью. Терпеть не могу, когда меня жалеют.

– Ну, что же ты молчишь? Не рада за меня? – Я смотрела на нее почти с ненавистью.

– Лиса, можно я поеду с тобой? – неожиданно спросила подруга.

– Ха! Тебя тоже привлекает Новый год в деревне? – опешила я. Еще бы, Дашка добровольно обрекала себя на то, на что я согласилась от безысходности.

– Я никогда не проводила Новый год в деревне, – призналась Дашка, – и потом, мне совершенно нечего делать здесь без тебя.

– Вот как? – Я задумалась. В самом деле, выходит, Дашка тоже пострадавшая. Ведь наши планы были общими. Не думаю, что она захочет провести праздник в обществе моего бывшего парня и его новой девушки.

– Ты уверена? – на всякий случай переспросила я.

Дашка пожала плечами.

– А родители отпустят?

– Конечно, отпустят! – воодушевилась Дашка. – Мы же едем в деревню к твоим бабушкам, что может быть безопаснее?

– Что ж, так и быть, поедем, – вздохнула я, – вдвоем все-таки веселее.

Глава 3

Сестры

Оставшиеся две недели я старалась не попадаться на глаза этому предателю, удалила номер из телефонной книжки и заблокировала его звонки и почту. Дашка по моему совету сделала то же самое.

Честно говоря, он, судя по всему, не особенно настаивал. В этом и заключалась главная обида. Я до последнего надеялась: вот, прямо сейчас, прозвенит звонок, подойду, он стоит за дверью, такой жалкий и униженный, в руках у него роза на длинном шипастом стебле, бледен, руки исколоты. И ах, он говорит: «Прости меня, Василиса». Нет, так бы он никогда не сказал, он бы сказал: «Заяц, хватит обижаться, я же только тебя люблю». Опять «заяц»! Он же и ее так назвал! Ненавижу зайцев! Прекрасные мечты разбивались на мелкие осколки и таяли, словно утренняя роса, слезы солнца. Как поэтично! Тоже мне – слезы солнца! Я передразнивала сама себя. Не хватало еще, чтоб снова начала реветь…

Ну вот, реву, слезы сами по себе текут по мокрым щекам и не думают высыхать. Как он мог!

Правда, ревела я только в одиночестве. Как только появлялась Дашка и мы с ней выходили на улицу, лицо у меня становилось каменным. В школе я изо всех сил излучала дружелюбие и старалась поменьше болтать, а уж тем более – отвечать на вопросы.

Когда поняла, что от любопытных не отделаться, нагнала туману о каких-то невероятных приключениях и путешествиях. Дашка не отставала. Так мы и продержались.

Накануне я проинструктировала ее насчет того, что с собой брать, что надевать и чего брать не надо ни в коем случае.

В мой список необходимых для деревни вещей вошли: джинсы, теплые свитера, носки и колготки, удобная обувь, лучше всего ботинки на меху, шапка или платок, пижама, домашние тапочки, а также спортивный костюм, теплая куртка, варежки и далее стандартный набор мелочей, белья, косметики и прочего.

Выяснилось, что из всего перечисленного у Дашки имеются только джинсы и свитера. Она запаниковала.

– Ничего, – сжалилась я, – найдем полноценную замену.

– Вместо теплой куртки я надену короткую шубку, она мутоновая и очень теплая.

Градусник за окном показывал что-то около нуля. Вместо снега серое месиво. Конечно, куртка лучше всего. Но легкая Дашкина курточка не годилась для деревни, поэтому я подумала и одобрила шубку.

– У мамы есть белый платок, он из пуха, – доложила Дашка.

– Сойдет.

Итак, наши сборы завершились. И 31 декабря за мной зашла Дашка, закутанная, как младенец. Зато вид у нее был совершенно деревенский.

На мне были пуховик, джинсы, ботинки и лисья шапка с длинными ушами. Я засмеялась:

– Мы прямо как две неваляшки.

– А я и чувствую себя неваляшкой, – призналась Дашка.

Получив последние напутствия от родителей, сели в электричку и отправились в неизвестность.

Дашка прилипла к окну и смотрела на проносящиеся улицы и дома, потом их сменили деревья и станционные вокзалы, замерзшие реки, железнодорожные мосты, полустанки.

Мы мало говорили. Я наблюдала за людьми. Они входили и выходили, веселые, нагруженные сумками с провизией и подарками, они торопились к своим близким, друзьям, родным, даже пьяных еще не было. Все предвкушали праздник. Я не заметила угрюмых лиц, даже старушки куда-то торопились, живо семенили по проходам, толкая сумки с колесиками. Радость ожидания – у всех, кроме меня.

Чтоб хоть как-то отвлечься, я купила журнал с гороскопами. Прочитав его, расстроилась еще больше. Судя по всему, астрологи просто издевались надо мной. Они обещали полный романтических приключений праздник, незабываемые встречи и новую любовь. Где я все это возьму?

С досадой отшвырнула журнал. Дашка подхватила его и пробежала глазами свое предсказание. Естественно, она осталась довольна. Ей-то что! Никто ее не бросал. Она едет в гости. Наверное, напридумывала себе всякой экзотики. Ну, ничего, сама напросилась. Вот доедем, посмотрю, как она взвоет от скуки!

Вот такая я была злая и вредная. Вместо того чтоб поблагодарить подругу за то, что она скрасила мое одиночество в новогодней ссылке, я злорадно предвкушала Дашкино разочарование.

– Приехали, – сказала, когда электричка замедлила ход.

Дашка с сожалением оторвалась от окна, сунула журнал в сумку и пошла за мной.

Мы выбрались на платформу, поднялись на мост, спустились и направились к автобусной остановке на привокзальной площади.

На площади развернулась предновогодняя ярмарка; палатки, киоски, машины, в глазах рябило от елочных игрушек, гирлянд, новогодних костюмов, ярких этикеток, множества людей.

Мы протиснулись сквозь толпу к своему автобусу, и вскоре он, кряхтя и переваливаясь, выехал с площади и, подпрыгивая на ухабах, повез нас дальше. Всю дорогу мы висели на поручнях, зажатые сумками, елками, свертками, коробками и пакетами, спинами и плечами, среди гомонящих детей и женских возгласов.

К своему стыду, надо признаться, последний раз я была у бабушек в начале прошлого лета. Да и то недолго. А ведь раньше я часто ездила с родителями в деревню. Я любила бабушек. У меня было много друзей среди местных ребят. Но постепенно деревенские развлечения перестали меня интересовать, как-то так вышло.

Конечная остановка. Выбрались наружу, и я поняла, что мы оказались совсем в другом мире.

Все вокруг: и магазин через дорогу, и церковь, и низкие домишки, и деревья – все было покрыто белым снегом. Небо расчистилось, снег искрился на солнце, так что было больно глазам. Дым из печных труб поднимался в морозное небо, на лапах елей лежали целые сугробы сверкающего снега.

– Красиво, – почти пропела Дашка, жмурясь. – Как в сказке.

– Угу, – только и буркнула я в ответ и потопала через дорогу. Дашка торопливо припустила за мной.

Дорогу я помнила хорошо.

Когда-то старшая из сестер, Натуся, показала мне прямой путь через детский садик, где она работала. Там была дыра в заборе. Сама же Натуся ее и проделала, садик граничил с огородом сестер. Потом был ремонт, дыру заделали. Так что нам с Дашкой пришлось обходить по улице.

Вот он, дом тетушек – на высоком фундаменте. Сам дом небольшой, с множеством окошек, глядящих во все стороны. Заброшенный палисадник, протоптанная дорожка к крыльцу. Мы с Дашкой тщательно потопали и обмели обувь веником.

В сенях я крикнула:

– Есть кто дома?

Обитая войлоком дверь распахнулась, выпуская наружу клубы пара:

– Ой, кто к нам приехал! Натуся! Иди скорей, гости у нас! – На пороге появилась улыбающаяся тетка-бабушка Клавдия, или Клаша, как ее называли у нас в семье.

– Заходите скорее, – поторопила она, – чтоб дом не выстудить.

Я толкнула растерявшуюся Дашку вперед и вошла следом.

Большая печь, казалось, негромко гудела, позвякивали крышки кастрюль, кухня была наполнена вкусными запахами. Сестры явно готовились к празднику. Меня расцеловали, Дашке по очереди чинно пожали руку.

Бабушки наперебой расспрашивали о том, как мы доехали, да как родители, да что в школе, при этом они успели освободить нас от многочисленных одежек. Несмотря на отвратительное настроение, я невольно улыбалась, позволяя неугомонным старушкам ухаживать за мной, как за маленькой.

– Какие молодцы! – восхищалась Клаша. – А мы уж и не ждали. Вам, молодым-то, в городе-то, конечно, веселее, я и сама, как была помоложе, все, бывало, в город ездила.

Дашу усадили, и она замерла на стуле, во все глаза разглядывая сестер.

Они совсем не были похожи. Старшая, Натуся, маленькая и худенькая, одевалась по-деревенски: темная юбка, кофта с рукавами, платочек, фартук. Клаша была выше, полнее, пышные, темные с сединой волосы красиво закалывала на затылке и носила городскую одежду.

Я вспомнила о гостинцах, спохватилась, раскрыла сумку:

– Вот, тут мама положила.

Бабушки замахали руками:

– Ишь, каких разносолов навезли! Ни к чему было тратиться, у нас всего припасено и приготовлено!

Но я видела, как раскраснелись они от удовольствия, с каким интересом рассматривали упаковки и коробки.

Сестры споро накрыли на стол «перекусить с дорожки».

– Ну, теперь закатим пир горой! – сказала Натуся.

И снова я вспомнила о том, каким у меня должен был быть этот Новый год. Вспомнила школьное крыльцо, и телефонный разговор, и «зайца». Помотала головой, чтоб разогнать дурные мысли. Надо чем-то себя занять, не пялиться же до ночи в телевизор. Вот если бы бабульки погадали мне на картах. Они знатные гадальщицы.

Я вяло щипала кусок булки.

– Что-то ты, Василиса, какая-то грустная, – заметила Натуся, – болит чего?

– Нет-нет, – отказалась я.

– Это у нее, должно быть, сердешная рана, – пошутила Клаша. Я вздрогнула, бабушка попала в точку. Так и есть, у меня была «сердешная рана», а такие раны, как известно, не лечатся.

– Бабушки, давайте мы что-нибудь поможем сделать, – предложила я, уходя от ответа.

– Нешто вы работать приехали? – возмутилась Натуся. – Аль мы немощные какие?

– Не обижайся, бабушка, я не в том смысле. Воды можем принести, в погреб слазить. Надо же чем-то заняться до вечера!

– Ну, коли так, то до колонки сходите, – согласилась Натуся, – а лучше прогуляйтесь по солнышку, пусть все видят, что у нас гости.

Сестры не позволили нам убрать со стола. И, прихватив по ведру, мы с Дашкой отправились «по воду», а точнее – «себя показать», как выразились бабушки.

Дашка шла за мной по тропинке, протоптанной в снегу, позвякивала ведром. У колонки мы остановились, поздоровались с соседкой. Поздравили друг друга с наступающим. Мы выслушали похвалы, мол, какие мы хорошие, не забываем бабушек и прочее, потом я снова поведала все городские новости, то есть, как обычно, разговоры у колонки заняли минут пятнадцать. Наконец мы набрали воды. Раскрасневшаяся на морозе Дашка не выдержала.

– Прикольно тут, – призналась она, – я же никогда в деревне не была, такая экзотика! Думала, так не бывает.

– Выходит, тебе нравится? – вздохнула я.

– Очень необычно, – ответила Дашка, – слушай, а расскажешь побольше о своих бабушках?

– Ладно, давай воду отнесем, потом расскажу.

Глава 4

О бабушках и не только

Натусю и Клашу я помнила столько же, сколько себя. Это сестры моей бабушки, маминой мамы. Моя бабушка – средняя сестра, она давно уехала из родной деревни, вышла замуж за дедушку и жила отдельно от сестер. У Натуси есть взрослый сын, двоюродный брат моей мамы, он тоже живет в другом городе. А воспитывали его сестры вдвоем. Потому что Натуся рано потеряла мужа. Клаша замужем вообще не была. В детстве она сильно повредила ногу и на всю жизнь осталась хромой. Правда, она никогда не унывала, да еще и других поддерживала.

Однажды я гостила у сестер летом и заболела. Была высокая температура, я лежала на кровати и страдала, с тоской глядя на яркую картинку за окном, – лето выдалось солнечным. Хотелось бегать, играть, купаться в реке, а вместо этого – постельный режим, лекарства, слабость, да еще и сыпь по всему телу. Я ужасно переживала из-за «прыщиков». Но приходила Клаша с работы, приносила в кульке бордовые крупные вишни, гладила меня по растрепанным волосам и утешала:

– Почто тужишь?

Я хныкала:

– Да-а-а, тебе хорошо, а я тут лежу-у-у.

– Немножко можно полежать, – успокаивала Клаша, – мне бы кто сейчас разрешил, я бы с удовольствием!

– Конечно, ты не болеешь! – ныла я.

– А ты разве болеешь? – удивлялась она.

– Доктор сказал – болею, – я обиженно шмыгала носом и меланхолично поедала сладкие вишни, – да еще эти прыщики! Я теперь некрасивая!

– Да что ты? – удивлялась Клаша. – Какие прыщики? Эти-то? Так они скоро совсем сойдут. А мы тебе сейчас косу-то расчешем, и будешь ты красавица-раскрасавица!

Она бережно расчесывала мои спутанные волосы, плела косу и рассказывала чудесные истории «из жизни». Правда, эти истории были больше похожи на сказки, потому что Клаша, таинственно понизив голос, повествовала о ведьмах и колдунах, она пересказывала вещие сны, передавала свои и чужие воспоминания о явлениях Святых Угодников, о таинственных и невероятных приключениях, чудесных исцелениях, о зле и добре, причем в ее историях добро неизменно побеждало, а зло всегда было наказано.

Все это я рассказала Дашке, пока мы гуляли по деревне. Подруга тихонько ахала.

– Ты помнишь какую-нибудь из тех историй? – спросила она.

Я усмехнулась:

– Я много чего помню: как ведьма заколдовала Митрофаныча, как его вылечил добрый знахарь, а ведьма потом пыталась переплясать свое зло на перекрестке. Между прочим, я ее видела. Про колдуна помню. Очень страшная история. И еще мои бабушки умеют гадать на картах и знают много разных старинных заговоров.

– Да ну! – Глаза у Дашки сделались круглыми, она даже моргать перестала.

– А вот ты сама у них и узнай, – посоветовала я, – чтоб не думала, будто я вру.

– Я не думаю.

Мы вернулись в сумерках. Окошки дома светились по-новогоднему, отбрасывая на сугробы золотые искры. С улицы исчезли последние редкие прохожие.

Мы вошли в дом. Сестры освободили большой круглый стол, накрыли его белой скатертью. Клаша трудилась на кухне, Натуся возилась с посудой, тщательно перетирая заветный хрусталь, который доставался с полок только по большим праздникам. Мне не терпелось как-нибудь улучить минутку и попросить Натусю или Клашу погадать мне на картах. Но вместо этого меня послали в погреб за квашеной капустой и мочеными яблоками, потом я помогала «резать салат по-городскому». То есть крошила картошку, огурцы, яйца и колбасу. Время бежало незаметно. Оглянуться не успели, как уже было десять часов.

– Пора, – торжественно сказала Клаша, – девочки, давайте переодевайтесь к столу. – И важно уплыла в свою комнату. Мы с Дашкой переглянулись:

– Ой, – пискнула она, – я же не взяла с собой ничего нарядного.

– Я тоже. Ладно, выкрутимся.

У меня с собой были вторые джинсы и голубая рубашка, у Дашки нашлись красная кофточка и черные брюки. Мы надели все это и посмотрелись в большое допотопное зеркало, вделанное в створку шкафа.

– Хороши! – хихикнула я.

– Нечего сказать, – согласилась Дашка.

В таком виде мы и явились к столу.

Сестры ждали нас. Натуся в коричневом шерстяном платье с неизменным платочком на голове. Клаша в шелковой блузке с многочисленными рюшами и серой юбке. Даже губы подкрасила.

В большой комнате тараторил древний телевизор, поблескивала мишура на елке, мигал огонек лампадки под темными образами в «красном углу». Остро пахло мочеными яблоками и салатом «Оливье».

Бабушки оглядели нас и, кажется, остались довольны.

Мы расселись у стола.

– Еще кого-то ждем? – спросила я.

– А как же, – подтвердила Клаша, – соседи зайдут: тетя Феня, Митрофаныч, Люба, да ты их знаешь.

Я покорно вздохнула. Конечно, я знала и старинную подружку сестер тетю Феню, и старика Митрофаныча, и врачиху Любовь Петровну.

Новый год приближался.

Глава 5

Двенадцать ударов

За окнами послышался скрип снега. К нам шли гости. Клаша встала из-за стола и заторопилась к двери. Мы тоже поднялись.

– Клаша, с наступающим! – послышались голоса. – А где Натуся-то?

– О, да у вас гости!

– Может, мы не вовремя?

– Проходите, проходите! – приглашала Клаша. – У нас радость сегодня, внучка с подружкой приехали.

В комнату вошел Митрофаныч – соседский дедок, небольшого роста, по случаю праздника одетый в выходной костюм. В руках у него была гармошка в потертом футляре. Митрофаныч осторожно сгрузил ее на диван, потом пригладил расческой редкие седые волосы, поздоровался с нами за руку, оглядел хозяйским глазом стол.

– Богато живете! – похвалил.

– Не жалуемся, – отозвалась Клаша, – чего и тебе желаем.

– Рассаживайтесь, без чинов, – пригласила Натуся.

Дашка наступила мне под столом на ногу.

– Тот самый? – шепнула и покосилась в сторону Митрофаныча.

Я едва заметно кивнула.

Между тем гости расселись. Полная круглолицая тетя Феня рядом со мной, за ней Митрофаныч, потом Любовь Петровна, дальше Клаша с Натусей, Дашка, и круг замкнулся – снова я.

Митрофаныч, поблескивая глазами на бутылки, расставленные в центре стола, предложил:

– Ну, что? Проводим старый год?

– Давай, Митрофаныч, – поддержала Клаша, – ты один у нас мужчина, тебе и карты в руки.

Гости и хозяйки радостно чокнулись и выпили залпом. Нам с Дашкой тоже капнули вина в хрустальные рюмки. Дашка все еще смущалась, но от еды не отказалась, навернула и салатику, и разварной картошки, и кусок курицы. Я повозила вилкой в тарелке и обошлась моченым яблоком.

Старики раскраснелись, заговорили громче, вспомнили прошедший год и прошедшую юность. Они то и дело обращались к нам, спрашивали о родителях.

Митрофаныча интересовала работа отца, когда у него отпуск, поедет ли он в этом году куда-нибудь. Митрофаныч любил рыбачить с отцом. Старикам все было интересно, приходилось отвечать обстоятельно и подробно. Даша все время ерзала. Наверное, ей не терпелось самой порасспросить старичков, но она не знала, с чего начать.

Клаша поглядывала на часы и на экран телевизора.

– Митрофаныч, сейчас президент будет говорить, готовься, – напомнила она.

– А я всегда готов! – напыжился он.

– Шампанское готовься открывать, – засмеялась Клаша.

Митрофаныч неловко взял бутылку, рассмотрел этикетку:

– Ишь ты, давно я их не открывал, баловство это. – Он покряхтел и начал осторожно снимать пробку.

Из телевизора послышался переливчатый бой курантов. Пробка вырвалась из бутылки, ударила в потолок. Старушки загомонили, потянулись с рюмками к шипящей пене.

Снова чокнулись, поздравили друг друга:

– С Новым годом!

– С новым счастьем! – Уселись.

– Вот и Новый год, – сказала Клаша, – что же, Митрофаныч, давай споем, что ли?

– Можно, – согласился он.

Я посмотрела на Дашку, она клевала носом.

«Вот и все, – подумала, – сейчас они споют «Ой, мороз, мороз», потом еще что-нибудь и разойдутся по домам. А мы пойдем спать».

– Что это молодежь приуныла? – внезапно спросил Митрофаныч.

– Нет, ничего, все нормально, – встрепенулась Дашка.

– Девочки, вы в клуб не пойдете, что ли? – поинтересовалась тетя Феня.

– И правда, – подхватила Натуся, – с нами небось скучно, пошли бы на гулянье-то.

– Куда? – не поняла Дашка.

– В местном клубе танцы устроили, – объяснила я. – Хочешь пойти?

– Я – как ты, – сказала Дашка.

– Какие девчонки нерешительные пошли, – посетовал Митрофаныч, – раньше-то, бывало, за уши от клуба не оттащишь, а теперь все манерные какие-то.

Старушки рассмеялись.

– Им одним боязно, – вступилась Натуся.

– Так мы проводим, – бодро заявил Митрофаныч. – Сейчас прямо и пойдем. Ну-ка, девочки, одеваться! Живо!

Он ловко тяпнул еще рюмку, вскинул баян на плечо.

– Орел! – пошутила Клаша.

– Кровь у них, у молодых, жидкая, – хорохорился дед. – Мы покрепче были.

Вскоре я и Дашка под предводительством компании бабушек и деда высыпали на ночную новогоднюю улицу. Кое-где во дворах запускали салюты, мигали огоньки гирлянд в окнах и на деревьях перед домами. Деревня праздновала.

Митрофаныч развернул гармошку.

– И-эх!

Цыганочка Аза, Аза,

Цыганочка черноглаза,

Цыганочка черная, ты мне погадай! —

гаркнул он на всю улицу.

Бабушки подхватили:

В роще моей

Пел соловей,

Спать не давал он теще моей.

В рощу пойду,

Убью соловья;

Спи теперь спокойно, теща моя!

Дашка прыснула, закрывая ладонями лицо.

Мы шли с музыкой и песнями, то и дело останавливались, поздравляли знакомых и незнакомых.

Глава 6

Старые друзья и новые знакомые

В результате до клуба добрались во втором часу.

Народу набилось так много, что мы с трудом протолкнулись к раздевалке. Но и здесь было не лучше: на каждой вешалке висело по нескольку пальто и курток, одежда была навалена на стулья и прилавок. Публика всех возрастов, от малышни до древних старушек, двигалась, сидела, стояла, смеялась, собиралась компаниями и разбивалась на парочки. Наши бабушки сразу же встретили других бабушек, которые работали в клубе. В результате нас отвели в подсобное помещение, где мы и смогли раздеться. Потом наши старики куда-то испарились, а мы с Дашкой протиснулись в зал, где вовсю гремела музыка и топтался празднично разодетый народ. Лопались хлопушки, сыпалось конфетти, летали спирали серпантина. Под потолком крутился зеркальный шар, разбрасывая лучи света.

– Вау! – только и произнесла Дашка.

– А ты думала, – со знанием дела подтвердила я, – дискотека – прошлый век.

– Же-е-есть! – восхитилась Дашка.

– Как сказала бы моя мама: заповедник гоблинов, – буркнула я.

Дашка засмеялась:

– Как? Заповедник гоблинов?

– А что же еще?

– Ладно, не придирайся, – попросила Дашка. – Зато тут весело.

Я не ответила, крутила головой в надежде увидеть знакомых девчонок или ребят. Дашка самозабвенно приплясывала рядом.

Кто-то тронул меня за руку. Я обернулась.

– С Новым годом! – заорал над ухом какой-то парень, стараясь перекричать музыку. Я с трудом узнала своего давнишнего приятеля. Неудивительно, ведь мы не виделись больше года. Я-то помнила шустрого и озорного пацана, с которым когда-то гоняла на велике, бегала на реку и в лес, даже дралась. Он изменился.

– Юрка, ты?

Он кивнул, улыбаясь до ушей:

– Какими судьбами?

– Вот, приехали с подругой в гости, – я повернулась к Дашке.

– Привет! – крикнул Юрка. – С Новым годом!

Дашка поздравила его, не переставая танцевать. Увлеклась подружка.

– Вы одни? – спросил Юрка.

– Да.

– Тогда идем к нам. – Он схватил меня за руку и потащил сквозь толпу. Даша вцепилась в другую мою руку, так и двигались, паровозиком.

Юркина компания расположилась у самой сцены. Все танцевали, образовав круг. Привилегированное место. Юркин старший брат исполнял обязанности диджея.

Стоило нам подойти, как девчонки недовольно поджали губки. Приревновали. В отличие от нас они были в платьях: розовый и голубой атлас, пестрота красок, множество бижутерии, завитые волосы, раскрашенные лица. Кажется, их было четверо, но я могла и ошибаться – в толчее всех не разглядеть. Юрка прокричал мне в ухо, как кого зовут, я, естественно, не запомнила.

Юркин брат поколдовал с аппаратурой, зазвучала медленная музыка, он спрыгнул со сцены и пригласил меня танцевать. Причем одна из девчонок, в голубом, покраснела от досады. Краем глаза я заметила, что Дашка танцует с Юркой. Девчонки сбились в кучку и хмуро поглядывали на нас. Еще бы! Явились две городские цацы, как снег на голову! Юркин брат что-то спрашивал, я отвечала, должно быть, невпопад. Чувствовала себя неловко под взглядами брошенных разнаряженных местных красавиц. Вот, испортила людям праздник…

Внезапно нашу пару разбил незнакомец:

– Саша, иди, займись музыкой, – посоветовал он Юркиному брату. Тот с неохотой отпустил меня. Незнакомец шутливо поклонился и даже сделал вид, как будто прищелкивает каблуками. Я довольно равнодушно взглянула ему в лицо, равнодушно отметила про себя «симпатичный». И так же равнодушно положила руки на его плечи. Последовал обмен поздравлениями.

Вместо медленной грянула стремительная попсовая песенка. Мы с незнакомцем отступили друг от друга. Я развела руками. Парень засмеялся:

– Сашка, гад! – крикнул он, повернувшись к сцене, и в шутку погрозил кулаком. Саша сделал вид, что не увидел.

Откуда ни возьмись подлетел Юрка, подмигнул мне:

– Уже познакомились? Это Глеб, он тоже из города.

Глеб обрадовался.

– Ты здесь в гостях? – спросил он.

– Ага, – вместо меня ответил Юрка. – Девушку зовут Василиса, а это ее подруга Даша. – Он подтолкнул Дашку вперед, за ее спиной маячил еще один парень. Глеб заметил его и перебил Юрку:

– Знакомьтесь, девчонки, это мой друг Олег.

Даша повернулась, улыбнулась Олегу и сказала:

– Мы уже познакомились.

Но Олег не обратил на ее слова никакого внимания, он не отрываясь смотрел на меня, взгляд у него был тяжелый. Светло-серые глаза чуть навыкате, как у рыбы, бледное лицо, тонкие белесые волосы. Он мне совсем не понравился. Я отвернулась от него и сосредоточила все внимание на Глебе. Юрка снова растворился в толпе, кажется, его потащила танцевать одна из атласных девочек.

– Давайте отойдем, чтоб никому не мешать, – предложил Глеб. И мы пробились к стене. Олег и Глеб чуть задержались. Я оглянулась. Олег что-то говорил Глебу, а у того лицо сделалось такое озабоченное и недовольное. Но он кивнул соглашаясь. Потом посмотрел в нашу сторону и снова улыбнулся как ни в чем не бывало.

– Что-то я раньше никогда тебя не видел, – заметил он, когда мы укрылись в углу.

– Я тоже тебя не видела.

Определенно, он был очень симпатичный. Густые русые волосы, открытое лицо, смеющиеся серые глаза. Если бы еще рядом не маячила рыбья физиономия Олега!

– Ребята, идемте же танцевать! – настойчиво просила Дашка.

Видимо, Сашка перестал обижаться, потому что включил медленную музыку.

Я едва успела заметить молниеносный взгляд. Олег и Глеб переглянулись, и Глеб пригласил Дашку. Олег решительно взял меня за руку. Я сжала зубы. Ладно, потанцую в честь праздника, сделаю одолжение.

Пока мы танцевали, Олег вежливо расспрашивал: где учусь, где живу. Я отвечала обстоятельно, не хотела показать, что он мне неприятен. В конце концов, он не сделал мне ничего плохого. Но когда музыка кончилась, я вздохнула с облегчением. Поспешно отстранилась от него и стала искать глазами Глеба с Дашкой.

Они подошли к нам довольные и веселые. Глеб даже за плечи ее приобнял, а Дашка вела себя так, как будто они с Глебом старые друзья. Мне сразу захотелось уйти в тихий домик с маленькими окошками. Натрескаться салату и уснуть перед телевизором.

Но у Дашки были другие планы.

– Вам тут нравится? – спросил Глеб.

– Не очень, – ответила я.

– Прикольно, – сказала Дашка и осеклась.

– Сбежим? – предложил Глеб.

Он нравился мне все сильнее, даже домой расхотелось. Еще бы Олег куда-нибудь провалился, и было бы совсем хорошо.

Дашка вся светилась от счастья.

Меня прямо-таки стукнуло.

– Дашка!

Ему нравится Дашка.

А мне, значит, предоставили Олеженьку с рыбьими глазами?

Кушайте с булочкой, не обляпайтесь!

Нет уж, спасибо! Сыты по уши!

Я разозлилась.

– Ну, так как? – не отставал Глеб. – Бежим?

Трудно было устоять против его улыбки.

Я посмотрела ему в глаза и подумала: «А вдруг?»

– Куда идем? – довольно бодро спросила я.

– К нам, – тут же отозвался Глеб.

Я покачала головой:

– Исключено.

– Почему?

– Знаешь, как-то неправильно это, мы вас впервые видим, и вообще…

Глеб растерялся:

– Девчонки, мы с самыми лучшими побуждениями. Правда. У моих родителей здесь дача. Точнее, они купили дом под дачу. Это совсем близко, несколько метров пройти.

Я раздумывала, Дашка, кажется, тоже колебалась.

Наконец я решилась:

– Если найдем наших бабушек и они нас отпустят, то пойдем к вам в гости. А нет, значит – нет.

– Ладно, – немедленно согласился Глеб. – А где их искать?

– Вообще-то, они в клубе были, – сообщила я. Глеб пошел вперед, прокладывая дорогу в толпе танцующих.

Пока мы пробирались к выходу, Дашка шептала умоляюще: «Ну, пожалуйста, Василисочка, пожалуйста!» Ух, как ей хотелось пойти с ребятами!

Первым делом мы нашли комнатку, где оставили наши вещи. Пока мы одевались, я довольно грубо заявила Дашке:

– Вот что, подруга, я, конечно, не против еще потусить, но имей в виду, мне этот Олег не нравится. Если ты рассчитываешь на то, что я буду с ним общаться, пока ты очаровываешь Глеба, то ошибаешься.

Дашка изобразила оскорбленную невинность, поджала губки, отвела глаза в сторону.

– Я вовсе и не думала, вот еще, – пробормотала она.

– Можно подумать, я не вижу, – огрызнулась я.

– Глеб сам меня выбрал, – парировала Дашка, – а тебе не мешало бы немного отвлечься, ты сама не своя.

– Еще бы я была своя! Меня парень бросил накануне Нового года! Если ты не помнишь.

Дашка вздохнула и промолчала. Мы выбрались из каморки, заваленной одеждой, и отправились на поиски бабушек. Олег плелся сзади и не подавал голоса.

– А позвонить нельзя? – спросил Глеб.

– Можно, наверное. – Я вспомнила, что у Клаши есть мобильник. Она же продвинутая. Домашнего телефона у сестер не было.

Клаша откликнулась не сразу. Оказывается, они с Натусей уже были дома и спали сном праведниц. Я спросила, можно ли нам еще погулять. Клаша поинтересовалась только, где мы и с кем, и посоветовала не слишком задерживаться.

Я посмотрела на часы: половина четвертого! Интересно, Клаша знает, который час? Ладно, главное, чтоб бабушки не заложили нас родителям.

Ребята поняли, что нас отпустили. Обрадовались и потащили нас на улицу. Глеб схватил Дашку за руку, Олег оказался более сдержанным. Честно говоря, не знаю, что бы я сделала, если бы он прикоснулся ко мне. Ушла бы сразу, без разговоров.

Дашка и Глеб вырвались вперед, они дурачились всю дорогу, кидались друг в друга и в нас снежками, даже в снегу валялись. Вот кому было весело.

А я плелась сзади, вполуха слушая бубнящего Олега, и отчаянно завидовала Дашке. Вот так предсказание! И чего придираюсь? Романтическое приключение налицо, и новая любовь в комплекте. Хотелось выть от досады на саму себя.

Не успела, мы пришли.

Дом и вправду оказался недалеко. Почти такой же, как у сестер, только забор новый и фундамент пониже.

Внутри было тепло, но не от печки. Родители Глеба устроили газовое отопление. Мы увидели накрытый стол, букет из еловых веток в вазе, сдвинутые стулья, палас на полу. Совсем городская квартира.

Я заметила:

– Да у вас тут целая компания была.

– Конечно, – согласился Глеб, – ты же всех видела: Юрка, его брат, девчонки, еще несколько местных ребят. Честно говоря, они нам немного надоели, вот мы и решили удрать.

Глеб и Олег быстренько разгребли стол, унесли грязную посуду, достали припрятанную бутылку шампанского. Мы сначала отказались, но потом все-таки разрешили открыть. Глеб неумело отвернул пробку, она с шумом выстрелила, половина шампанского ушла пеной, но что-то все-таки осталось и было разлито в пластиковые стаканчики.

Олег неуклюже ухаживал за мной, накладывая на тарелку все подряд.

– На целую свадьбу наготовили, – сообщил он, – девчонки постарались.

Они действительно постарались: был тут и неизменный салат, и остывшая картошка, и котлеты, и всевозможные соленья, и, конечно, стандартный набор нарезок. Это уж ребята с собой привезли.

Олег настаивал, чтоб я попробовала шампанское с шоколадом, он предусмотрительно раскрошил шоколадку и бросил мне в стакан. После этого я к нему не притронулась.

Глеб развлекал Дашку, он ее все время смешил. Наверное, я тоже должна была смеяться, но смешил-то он не меня, а мою подругу. У меня же под боком сидел Олег. Тогда я из чистой вредности потребовала чаю. Глеб пошел на кухню, Дашка юркнула следом, якобы помочь.

Мы остались с Олегом одни. Он так напрягался, когда искал тему для разговора, мне казалось, я слышала, как скрипят его мозги. Глеб и Дашка явно не торопились возвращаться. Я не выдержала, резко встала, громыхнув стулом.

– Пойду посмотрю, что там с чаем, – заявила Олегу. Он сразу сник.

– Я тебя раздражаю? – спросил.

– Нет, что ты, просто у меня настроение плохое, – сквозь зубы процедила я.

Не стесняясь, вошла на кухню. Глеб и Дашка сидели рядышком, склонив друг к другу головы, как два голубя на жердочке. Дашка дернулась, увидев меня, покраснела.

– Глеб, я передумала, – заявила я. – Чай будет в другой раз, а сейчас нам пора домой.

Да, да, да! Я злилась. Подумала, что спугнула Глеба и Дашку, что они целовались, оставив меня с белоглазым и нудным Олегом. Я не хотела и не могла остаться в этом доме ни на секунду. Поэтому, не говоря больше ни слова, направилась к вешалке и надела куртку.

Глеб растерялся. Дашка быстренько оделась, кое-как завернув голову белым платком.

– Погодите, я провожу, – предложил было Глеб.

– Не стоит, – бросила я, – уже рассвело, дорогу мы знаем.

Он вышел за нами на крыльцо, добрел до калитки.

– Увидимся? – спросил.

– Как-нибудь, – ответила я.

Он стоял у калики, обхватив себя руками, замерзший и несчастный. Мне даже жалко его стало, но только на долю секунды. Зато Олег так и не появился. Наверное, сидел за столом и думал о том, какая же я нехорошая. Что ж, не только мне не везло в этот Новый год.

Дашка горестно вздыхала, но молчала.

До дома по прямой оказалось ближе, чем до клуба. Всю дорогу мы не проронили ни слова.

Дома я немного оттаяла. Все-таки Дашка не виновата. Глеб сам выбрал. Не надо было связываться с ними, вот и все. Дашка, по простоте душевной, стала извиняться. Она-то думала, что новые знакомые развлекут меня, а вышло еще хуже.

– Лиса, – осторожно произнесла Дашка, – тебе не кажется, что ты слишком серьезно ко всему относишься?

– Ты так говоришь, потому что никогда не влюблялась!

Дашка задумалась:

– Значит, Пашка – тот самый парень, с которым ты хотела бы прожить всю жизнь? – робко переспросила она.

Вопрос прозвучал неожиданно. Несколько минут мы сидели на диване, уставившись друг на друга.

– Не знаю, – честно призналась я. – Как-то не думала об этом.

Паша – муж! Мне стало смешно, я фыркнула и закрыла рот рукой, чтоб своим смехом не потревожить бабушек. Дашка тоже заулыбалась, как будто прочитала мои мысли.

Я оборвала смех и нахмурилась:

– Да, но не забывай, он все-таки бросил меня! – Это прозвучало пафосно. Я чуть сменила тон и уже более естественно сказала: – Мог бы сказать, что встречается с другой девчонкой. А так нехорошо, неправильно.

– Он тебе признавался в любви? – снова огорошила вопросом Дашка.

– Не-е-ет.

– Вот видишь, значит, Пашка не был твоим парнем. Вы нравились друг другу, встречались, дружили, не знаю, как лучше сказать об этом, но он не был влюблен, понимаешь? У ребят всегда так, сегодня одна нравится, завтра – другая.

– Да мы же целовались! – чуть ли не в полный голос выпалила я.

– Мало ли, – Дашка пожала плечами и покраснела, – мало ли кто с кем целуется.

– Ну ты даешь! – удивилась я.

Дашка замотала головой:

– Ты не подумай, я со всеми подряд не целуюсь. Вообще не люблю целоваться. Так, предполагаю.

Ах, вот как!

– Ты с Глебом целовалась? – быстро спросила я.

– Мы не успели.

У меня немного отлегло от сердца. Но Дашка тут же все испортила:

– А ты с Олегом?

– Да ты что! Дура! С этим белоглазым! Ни за что! – Я едва не сорвалась на крик.

Дашка вздохнула и пожала плечами:

– Почему белоглазым? – пробормотала она. – Он ничего.

– Дашка, что у тебя в голове?! – возмутилась я.

– Мозги, – невозмутимо ответила подруга.

Мы потихоньку разделись и легли спать. Я думала, что не усну, но, видимо, так устала, что не заметила, как провалилась в сон. Там был Глеб, точнее, его улыбка. Нет, нет, не подумайте, ничего общего с улыбкой Чеширского кота. Просто Глеб так хорошо умел улыбаться!

Глава 7Новый год продолжается

Мы с Дашкой дрыхли до самого вечера.

Меня разбудили шум и голоса. Я открыла глаза и еще некоторое время соображала, где нахожусь. Потом до меня дошло. И голоса были знакомыми.

«Это же родители приехали!»

Я мгновенно вскочила и как была, в пижаме, побежала встречать.

Мама, папа и обе бабушки были на кухне.

– Привет, соня, с Новым годом! – крикнул папа, увидев меня.

Я чмокнула родителей в щеки. Мама велела мне немедленно умыться и одеться. В этот момент в дверях появилась смущенная Дашка. В отличие от меня, ей хватило ума переодеться.

В комнатах зажгли свет. За окнами синели ранние зимние сумерки. «Целый день пропал», – подумала я, нехотя стягивая с себя уютную пижаму.

Родители привезли кучу подарков. В свою очередь, сестры торжественно внесли ивовую корзину, в которой для каждого из нас нашлись носки и варежки из козьего пуха. Дашка пришла в восторг, она прижимала к груди подарки и лепетала слова благодарности, не переставая. Как будто никогда не видела носков! А Натуся тут же пообещала научить Дашку прясть. У сестер была настоящая старинная прялка. Меня в свое время тоже учили тянуть нитку и наматывать на веретено. Довольно нудное занятие.

Получив от родителей большой сверток, я чуть отвлеклась. Разворачивала шелестящую бумагу, открывала коробку, пытаясь угадать, что же там. Воображение рисовало почему-то старинные часы-ходики, с кукушкой и гирьками в виде шишек. Придет же такое в голову!

Но в коробке не было часов, там лежал костюм! О! Если бы кто знал, как я хотела этот костюм! Брюки и короткий жакет в тонкую полоску. Высший класс! Я вспомнила, как померила его в магазине и с надеждой взглянула на маму. Мама одобрительно кивнула, а потом посмотрела на ценник и нахмурилась.

Костюм был прекрасный до безумия, но и стоил он так же безумно. Мне оставалось только вздыхать.

И теперь я держала его в руках. Пальцы касались серебристо-серой ткани. Дашка ахала, Клаша улыбалась, Натуся сетовала на то, что «нынче все брюки да брюки». Родители смеялись, а у меня не было слов.

– Говорят, под Новый год что ни пожелается, все всегда произойдет, все всегда сбывается, – продекламировала мама.

Жизнь определенно налаживалась. Если бы Глеб увидел меня в этом костюме… Стоп! Почему я о нем думаю? Немедленно вон из головы!

Но изгнать Глеба было не так-то просто.

А что, если позвонить Юрке? Узнать, как они провели остаток новогодней ночи, договориться о встрече, а между делом расспросить о Глебе.

Юрке я позвонила, но дома его не застала, а номер мобильного постеснялась спросить.

– Наверное, он в клубе, – предположила я.

– Давай сходим, – предложила Дашка.

Я покачала головой:

– Родители не отпустят. Придется весь вечер сидеть дома и слушать «взрослые разговоры».

На огонек зашли Митрофаныч и компания. Их тоже одарили: Митрофаныч получил теплую рубаху, а тетя Феня и Любовь Петровна – по цветной индийской шали.

Больше всего я боялась, что кто-нибудь из стариков заговорит о нашем походе в клуб. Родителям бы это не понравилось, если учесть тот факт, что домой мы вернулись утром. Но о клубе почему-то разговора не было. У них нашлись более интересные темы для беседы. Митрофаныч насел на отца с вопросами об отпуске, а женщины говорили обо всем подряд: о здоровье, медицине, внуках, образовании, семенах и так далее, дальше я просто потерялась. Дашка забилась в уголок дивана и позевывала, прикрывая рот ладошкой, чтоб не заметили.

– Давай хотя бы попытаемся, – тихонько попросила она.

– Ничего не выйдет, уж я знаю своих родителей.

– Но еще не очень поздно!

– Отстань! Если тебе так хочется, сама спроси!

– И спрошу, – легко согласилась Дашка.

Наверное, мы слишком громко препирались, потому что мама спросила:

– Девочки, о чем вы там спорите?

Дашка изобразила на лице скромную улыбку, потупила глазки и ответила:

– Я хотела немного погулять перед сном, а Василиса отказывается.

Надо же, как вывернулась!

– На улице темно, – начала мама.

Но нас неожиданно поддержали:

– Ничего страшного, пусть выйдут, – сказал Митрофаныч. – У нас тут тихо.

– Весь день спали, надо проветриться, – присоединилась Клавдия.

И вот уже они все вместе насели на маму, папа только руками замахал и засмеялся:

– Делайте что хотите, я ни при чем!

– Не знаю, – растерялась мама.

Входная дверь стукнула, потянуло холодом. Я встала с дивана и побежала в кухню. Юрка стоял у входа, не решаясь пройти дальше.

– Кто там? – крикнула мама.

– Это Юра, мама, – ответила я.

– А, старый друг!

Юрку, конечно, пригласили за стол. Он смутился, попытался отказаться, но его все-таки усадили. Я села рядом и толкнула его ногой под столом. Взглянул вопросительно.

– Как ты догадался, что я приехала? – это специально спросила, чтоб родители не узнали о наших ночных похождениях, а то еще бабушкам достанется. Юрка сначала уставился на меня, потом до него дошло, заулыбался и ответил:

– Соседи сказали. Видели вас на улице. Вот, решил зайти, поздравить.

И началось. Взрослые всегда так, пока всю душу не вытрясут, не отстанут. И главное, список дежурных вопросов не меняется: «Как дела?», «Как родители?», «Как ты учишься?», «Что собираешься делать после школы?» и так далее, все в том же духе. Тоска зеленая, неужели они сами не понимают?

Юрка ерзал, стрелял глазами по сторонам, отвечал односложно, ему явно хотелось поскорее отделаться от навязчивых взрослых.

Мне тоже хотелось, чтоб допрос закончился. Ведь не просто так Юрка зашел. Зачем? Как только наступила кратковременная пауза в разговоре, я быстренько вклинилась:

– Может, мы все-таки выйдем?

– Да! – подхватил Юрка. – Я как раз хотел пригласить вас погулять.

Мама тревожно взглянула на часы:

– Уже девять! Если вам так уж необходимо, идите, постойте во дворе, а завтра пойдем на лыжах. Нагуляетесь.

Я не стала спорить, надо было пользоваться моментом.

– Мы на полчасика! – крикнула я родителям уже от двери.

Наконец, мы вышли на улицу.

– Красота! – Дашка, задрав голову, залюбовалась звездным небом. – Как в сказке!

Мы с Юркой тоже посмотрели на небо.

Юрка равнодушно: что он там не видел! Это все городские восхищаются непонятно чем. Я из вежливости. Мне было не до неба.

– Ты сейчас куда? – спросила у Юрки.

– В клуб, наверное, – ответил он. – Думал вас с собой забрать.

– В другой раз, – вздохнула я. – Идем, проводим тебя до угла.

На улице никого не было. Для деревни неудивительно. Спать ложатся рано и встают затемно. А молодежь в основном в клубе тусуется.

– Как повеселились? – светским тоном спросила я у Юрки.

– Нормально, – ответил он. – А вы куда делись?

– Мы? – Я чуть запнулась. – Домой пошли.

Юрка с некоторым сомнением посмотрел на меня:

– Парни не понравились?

– Ну, – я пожала плечами. – А ты их откуда знаешь?

– Так мы еще летом познакомились, – с готовностью объяснил Юрка. – Родители Глеба дом купили под дачу. У нас теперь много дачников, ты же знаешь. Так вот, – неожиданно он рассмеялся, – представляешь, сначала чуть не подрались. Девчонок не поделили.

– С ума сойти! – воскликнула Дашка. – Как интересно!

– И почему же не подрались? – Я старалась не показывать особенной заинтересованности. Вроде бы просто болтала со старым приятелем.

Юрка снова засмеялся:

– Не из-за чего драться-то. Мы сначала подумали: городские наших девчонок снимать пришли. Мы к ним подвалили: кто такие да что делаете в нашем клубе. А Глеб так, по-простому, поздоровался, сказал, как его зовут, Олега назвал. Короче, вроде и не за что им морду бить. Хорошие парни. А потом как-то сдружились. Глеб часто приезжает, когда с родителями, когда один или с Олегом. А мы за домом присматриваем, чтоб ничего не случилось.

– Понятно. И Новый год, значит, вместе встречали? – как бы между прочим ввернула я.

– Так мы давно уже сговорились. И с девчонками их познакомили.

Я вздрогнула:

– Надо же! Значит, они все-таки встречаются с вашими девчонками?

– Нет, – замотал головой Юрка. – Это просто хорошие знакомые, для компании пригласили.

– Ну да, ну да, для компании, – согласилась я. – Да и зачем им ваши девчонки, у них в городе есть.

Но Юрка не согласился:

– Нет, никого нету. Я бы знал. И времени у них мало. Они в спортивной школе учатся. Соревнования, тренировки.

Я удовлетворила свое любопытство, теперь надо было перевести разговор на Юрку, чтоб не подумал, будто я слишком заинтересовалась «городскими».

– Что же ты все о других? А о себе не расскажешь? У тебя девушка есть?

– У меня много! – Юрка то ли хвастал, то ли правду говорил, я не поняла. Но сразу насторожилась:

– То есть как это – много? Ты что же, сразу с несколькими встречаешься?

– Ага, – подтвердил Юрка.

Мы остановились на углу. Нам с Дашкой надо было возвращаться, а я так и не успела толком все выяснить.

– Выходит, тебе наплевать на чувства другого человека, – с горечью произнесла я.

Дашка хихикнула:

– Ну ты и сказала!

А Юрка внезапно напрягся.

– Почему это мне наплевать? – не понял он.

– Не притворяйся. Все вы одинаковые! – Я и сама не заметила, как меня понесло. Не хотела вспоминать о Пашке, да вот, вспомнилось.

– Потому! Раз ты запросто можешь встречаться с двумя девчонками и кружить головы обеим, значит, ты предатель!

– Я?! – опешил Юрка.

Дашка дергала меня за рукав: «Лиса, перестань, чего ты?»

– Что ты меня дергаешь?! – возмутилась я. Дашка отступила. Юрка пялился на меня во все глаза.

– Да ну вас! – Я резко развернулась и пошла к дому.

Опомнилась на крыльце. Надо было дождаться Дашку, иначе взрослые будут расспрашивать. Ждать пришлось минут пятнадцать. Дашка прибежала запыхавшаяся.

– Наговорилась? – ехидно спросила я.

– Должна же я была извиниться, – парировала Дашка.

– Извиниться? За что это?

– За твою грубость.

– Скажите, пожалуйста! Значит, я грубиянка, а Юрочка хороший? Может, и Пашенька хороший?

– Да при чем здесь Юрка? – Дашка не отступала.

– А, ты уже влюбилась? Влюбилась, да? Ну и беги к нему! Присоединяйся к атласным девочкам. Будете ходить за ним гаремом, нет, заячьей ротой!

– Лиса, что ты городишь? Я не собиралась. – Дашка чуть не плакала: – Я же хотела как лучше. И вовсе я не влюблена в Юрку. Ты же набросилась на него ни с того ни с сего.

Она лепетала все это так жалобно, что мне стало стыдно. Я сама была во всем виновата. К тому же Дашка была у меня в гостях, а я над ней издевалась.

– Ладно, Даш, извини, я сорвалась. Давай забудем.

Дашка быстро закивала головой, соглашаясь.

– Конечно, конечно, понимаю, – лепетала она.

– Если хочешь, мы завтра можем вернуться в город с родителями. Как-то все по-дурацки получилось, не стоило тебе со мной ехать.

– Что ты! Я не жалею. Тут очень хорошо, и бабушки у тебя замечательные!

Я видела, она не лукавила. Да и мне, честно говоря, все нравилось. Все, кроме моего настроения. Но с собой бороться тяжелее всего.

Помирившись, мы вошли в дом. Родители все еще болтали с бабушками и гостями. У нас спросили только, ушел ли Юрка. Мы сказали – ушел.

Остаток вечера провели со взрослыми. А потом, когда все разошлись, долго не могли уснуть – выспались за день.

Я думала о Юрке и о том, какие же все мальчишки одинаковые. Вот, пожалуйста! Юрка, не стесняясь, говорил о своем отношении к девчонкам. Никакой серьезности и ответственности. Правда, он никогда не отличался серьезностью. Но я-то думала, что он повзрослел.

Потом я стала представлять, как отмечаю Новый год в обществе Пашки и его новой девчонки. Он сидел между нами, разговаривал по очереди, называл нас зайцами, или нет: зайцем первым и зайцем вторым. У нас были атласные платья: розовое и голубое, все в рюшах. Вдруг я поняла, что у белобрысой Дашкино лицо! Да и Пашка стал подозрительно похож на Глеба. Потом нас окружили танцующие девочки, все в атласе. Они порхали, как бабочки, стараясь догнать и схватить Юрку. Юрка убегал, прятался от них за портьеры, залезал под столы, но они все равно настигали его. Я кричала: «Прекратите немедленно! Как вам не стыдно!» Но они меня не слышали, потому что очень громко играла музыка.

И я проснулась.

Меня разбудило радио.

Глава 8

Лыжная прогулка. Мы остаемся

Сестры уже встали. Натуся возилась с печкой, а Клавдия пошла кормить кур. Я полежала еще какое-то время, думая о своем сне. Спрашивается, к чему бы это? Приснится же такое! Может, у бабушек узнать? Они умеют сны разгадывать. Но как рассказать такой сон?

Я поднялась и подошла к Натусе.

– Ба, а к чему снится, когда видишь много народа в одном месте?

– Суета какая-то, – ответила Натуся, – слухи, сплетни. Не обращай внимания. Пустой сон.

– Пустой так пустой, – вздохнула я.

– А ты чего вскочила-то? Ай не спится? – Она ловко подкинула в разгоревшуюся печку полено.

– Не спится, – призналась я, – тебе ведь тоже не спится.

– Я совсем другое дело – привычная. А тебе отдыхать надо.

– Не хочется. – Я пододвинула к ней поближе табурет и уселась с ногами, прижав колени к подбородку.

– А коль не хочется, так мы с тобой сейчас чайку попьем.

Чайник стоял на печке. Дрова разгорелись, я сидела, не меняя позы, и смотрела на огонь. На него можно часами смотреть. И не надоест! Все время возникают новые картинки, вот прогорают и раскалываются багровые угли, вот занимается свежее дерево, огонь как будто пробует его на вкус, лижет то с одной, то с другой стороны и, распробовав, жадно пожирает, рассыпая искры, как слюну.

– Ба, тебя парни когда-нибудь бросали? – неожиданно для себя спросила я.

– Всяко бывало, – немного подумав, ответила Натуся.

– И что ты делала?

– Да я уж и не помню. Жалела, наверное, а потом забывала. А потом и замуж вышла.

– Всех забыла?

– На всех памяти не хватит, – усмехнулась Натуся. – Жизнь долгая, в ней много чего бывает.

Я видела ее темный профиль, седые волосы, забранные под платок, видела, как она сухой, тонкой рукой с крупной кистью подняла кочергу и пошуровала в печке, разбивая угли. Попыталась представить себе, как я буду выглядеть в ее возрасте, и не смогла. Она казалась мне древней, как мир.

– Ты совсем не страдала? – спросила я.

– Может, и страдала, как не пострадать. Тоже надо. А только я тебе вот что скажу, – Натуся отложила кочергу и повернулась ко мне. – Ежели он ушел, то завтра на его место еще лучший прибудет. А кто ушел, тот дурак! И не нужен он. Так-то вот!

Она чуть наклонилась ко мне и поманила пальцем, я подалась вперед, чуть с табуретки не полетела, а Натуся шепотом произнесла:

– Ты вот что запомни: он еще вернется, только поздно будет. – Она строго погрозила кому-то пальцем. – Запомнила?

– Да.

Я ей поверила. Сразу. Не знаю почему. Поверила и все. И развеселилась.

Закипел чайник. Вернулась Клавдия, впустив в комнату холодный воздух. Она поставила у печки ведро с углем, помыла руки. Мы уселись за стол, пили чай, потихоньку разговаривали.

А потом проснулись остальные.

Родители с утра пораньше потащили нас с Дашкой на лыжную прогулку по лесу. Они заявили, что я не вылезаю из-за компьютера, что я совершенно перестала двигаться, что нам с Дашкой не повредит свежий воздух и все такое.

Собирались мы нехотя.

Утро выдалось ясное, солнце слепило глаза, мороз щипался.

– Будем прокладывать лыжню, – бодро сказал папа. И мы пошли к лесу.

Оказалось, что лыжню уже кто-то проложил, причем совсем недавно.

– Тем лучше, – заметил папа и пошел первым. Дашка призналась, что она плохо ходит на лыжах, поэтому я была замыкающей, чтоб не потерять ее.

Дашка телепалась кое-как, поэтому скоро мы отстали от родителей и потеряли их из виду. Мне изрядно надоело мерзнуть, и я предложила Дашке вернуться в деревню, пока мы не слишком далеко отошли. Дашка радостно согласилась. Она сказала, что свою норму по потреблению свежего воздуха, по аэробной нагрузке выполнила. И даже перевыполнила.

Мы повернули назад и медленно поплелись к деревне. Едва выбрались на опушку, как справа от нас показалась группа лыжников. Они выехали из леса, остановились и стали снимать лыжи. Я смотрела на них из-под козырька ладони. Кто бы это мог быть?

Один из лыжников заметил нас и махнул рукой.

– Да ведь это Юрка, – узнала я.

– Он, – согласилась Дашка, – а с ним, кажется, и все остальные. Конечно! Вон Юркин брат Сашка, девчонки, Олег.

Я увидела Глеба. Он смотрел прямо на меня. Красавчик в настоящем лыжном костюме. И на меня накатило.

– Как романтично, – хихикнула Дашка, – прямо свидание в снегу, или в снегах, как правильно?

– Ага, сейчас, как же! – Я даже сама от себя не ожидала, что так разозлюсь. – Разбежались, сейчас прямо в объятия кинемся, снежное свидание устроим!

Спортсмены, некогда им! Приезжают в деревню в свободное от тренировок время. А тут Юрочка, рад стараться, подгоняет им девчонок. Каких изволите? Беленьких, черненьких, полненьких, худеньких, высоких? Не нравятся? Других найдем.

– Пойдем отсюда! – Не говоря больше ни слова, я зашагала по укатанной в снегу дороге к деревне.

– Василиса, подожди! – Дашка бежала следом и кричала срывающимся голосом. – Что с тобой? – спросила она, тяжело дыша, когда я наконец остановилась.

– Не хочу их видеть! – отрезала я.

Дашка обернулась.

– Смотри-ка, – сказала она, – ребята до сих пор там стоят.

– Пусть. Завтра поедем домой, хватит.

– Как хочешь, – сразу поскучнела Дашка.

– Ладно, – я сжалилась и тронула ее за руку, – идем.

Мы поднялись вверх по переулку. На ребят я так и не оглянулась.

Сестры были дома, сидели на диване, разложив вокруг родительские подарки: отрезы шерсти и шелка, байковые халаты, платки. И рассматривали новую карточную колоду. Карты с глянцевыми черными рубашками, расписанными, как цыганская шаль. На картинках вместо привычных дам и королей – персонажи из русских сказок: Иван-царевич, Финист – Ясный сокол, Кощей Бессмертный, Баба-Яга, Русалка, Дед Мороз, Снегурочка.

– Смотри-ка, а вот и Василиса Прекрасная, – Дашка протянула мне карту-картинку.

– Красиво, – согласилась я, рассматривая карточную даму: девушку в высоком кокошнике, в богато украшенном сарафане, русая коса до пояса. Василиса сверкала драгоценными каменьями, золотым шитьем, парчой да бархатом.

– В таком наряде и шагу ступить нельзя, тяжелый, наверное, – добавила Дашка.

А я встрепенулась:

– Бабушки, погадайте!

Клаша с Натусей переглянулись и покачали головами:

– Ноне нельзя, – ответила Натуся. – Вот Святки придут, тогда и погадаем.

Я с досадой пожала плечами:

– Ну, разочек!

– Никак, – не поддавалась Натуся, – грех в пост гадать. Всю жизнь прогадать можно.

Заметив, что я расстроилась, Натуся успокоила:

– Погодите, оставайтесь на Рождество, мы с Клашей вам все обскажем, все гадания покажем. Женихов нагадаем – тьму-тьмущую!

Дашка засмеялась:

– Так много?

– Много – не мало, – резонно заметила Клаша. – Сгодятся на что-нибудь! – И она весело подмигнула. – Я смотрю, женихи ваши весь снег под окнами истоптали.

– Какой снег, под какими окнами? – опешила я. – К нам никто не приходил.

– Стало быть, кто-нибудь по дурости шалыганит, – согласилась Клаша.

Я бросилась к окну, но ничего не увидела сквозь стекло, сплошь затянутое ледяными узорами.

– Давай выйдем, – предложила Дашке. Накинув куртку и шубу, мы выскочили на мороз и, подскальзываясь на протоптанном снегу, добежали до палисадника. Действительно, в сугробах под стеной отпечатались чьи-то глубокие следы. Мы переглянулись.

– Ты что-нибудь слышала ночью? – уточнила я.

– Нет.

– И я нет. Странно. Может, воры?

Мы смотрели друг на друга и молчали. Нас прервали родители, вернувшиеся с лыжной прогулки.

– Вот они! Лентяйки! – весело крикнула мама. – А мы уже весь лес прочесали. Папа сразу сказал, что вы сбежали и давно дома сидите.

Вот счастливые люди! Никаких тебе хлопот! А что? Если ты взрослый, ходи себе на работу, получай зарплату. Зимой они на лыжах катаются, летом в море плавают. Делают что хотят, никто их не воспитывает. Только они воспитывают.

– Василиса! – Мамин голос сбил меня с мысли. – Вы завтра с нами едете?

Я посмотрела на следы под окнами, на Дашку, на родителей.

– Я бы, пожалуй, осталась. А ты как? – спросила Дашку.

– С удовольствием! – обрадовалась она.

– Отлично, – похвалила мама, – честно говоря, не ожидала.

Когда мы вернулись в дом, бабушки сразу сообщили родителям, что мы остаемся до конца каникул. Как они догадались?

– Гуляйте побольше, – посоветовала мама.

На следующий день они уехали.

Глава 9

Третий день Нового года. Бабушкины сказки

С утра Дашка осваивала прялку. Клаша достала из мешка клок серой козьей шерсти и начала ловко сучить нитку. Дашка смотрела завороженно. Со стороны ей казалось, что это очень легко. Но стоило самой сесть за прялку, как растерялась, забыла, как держать веретено, как скручивать нитку. У нее все падало из рук, так что она только зря дергала кудель. Клаша была терпелива.

– Этой прялке в обед сто лет, – говорила она между делом. – Ее еще наш папа нашей маме сделал к свадьбе. Мама у нас мастерица была. И прясть, и вязать, и вышивать, и кружево плести – все умела. А уж какой хлеб пекла! Такого хлеба вы отродясь не едали!

– А вы можете? – приставала Дашка с расспросами, забыв о кудели и прялке.

– Нет, – вздохнула Клаша, – секрет утерян. Вот прясть она нас научила. Сейчас-то мало кто умеет, а в прежние времена, если девка прясть не умела, так и засмеяли бы, и замуж никто не взял бы. На что такая безрукая? – Сестры рассмеялись.

– Клавдия Степановна, Наталья Степановна, а расскажите еще про старину! – взмолилась Дашка.

– Что же рассказать? – задумалась Клаша. Дашка, стесняясь, спросила:

– А как раньше женились, замуж выходили? Как вы вообще с парнями знакомились?

– Известно как, – пожала плечами Клаша, – на гулянье знакомились, потом сватов засылали.

– А было так, – Дашка замялась, – если парень девушке нравится, а она ему нет? Что тогда?

Сестры переглянулись.

– У нас в деревне ни одна девка замуж без присухи не выходила, – сообщила Клаша. Наговаривали невесты и на вечернюю зарю, и на утреннюю; и на воду, и на водку; так, чтобы наверняка. Заговоры разные бывают. Но надо помнить: если приворожить парня против его воли, только себе хуже сделать. Бывало, вцепятся две девки в одного парня, да так прижмут, аж искры летят! Одна бежит к ведьме, и другая бежит. Присухи, привороты, заговоры. Все средства хороши, только чтоб сопернице не уступить. Неважно, что потом всю жизнь с горьким пьяницей; зато – мой, мой и больше ничей! Бывали и такие, которые сыновей заговаривали, если невеста не нравилась. Что муж, что сын, а все одно: в ее доме должен жить, поэтому невестка-молодуха – первый враг. Конечно, часто оказывалось, что невестка свекрови сто очков вперед даст. Тогда уж мужику – только держись! Между двух огней сгорит синим пламенем!

Дашка ахнула:

– Что же это выходит, своих родных мужей и сыновей сглазили?

– У нас не говорят «сглазили», – пояснила Клаша, – либо «сделано», либо «наделано». Конечно, родному человеку зла никто не пожелает, однако же, когда найдет коса на камень, всякое случиться может.

Со свету сжить человека способов много. Если кто очень не нравится: иголку ему под подкладку, мелочь под порог; молодым – соломенную вязанку в подушку. Можно и к ведьме сходить, есть такие, что «на смерть» наговор делают, не погнушаются в храме свечку поставить «за упокой» на живого человека. Никакая медицина после такого наговора не поможет, сгорит человек. Так-то вот!

Была у нас одна такая ведьма. Злющая да сильная; раньше-то против нее никто устоять не мог. Уж кого невзлюбит, до могилы доведет! Все по домам ходила, высматривала себе жертву. Пришла так-то к Митрофанычевым, за стол села и сидит, молчит да на хозяев нехорошо поглядывает. Сам-то и не выдержал, прикрикнул на нее, мол, делать дома, что ли, нечего, по чужим дворам шастаешь да людей пугаешь!

Ведьма, казалось, только того и ждала. Зыркнула на хозяина и вышла вон. А у Митрофаныча с той поры рука сохнуть стала. По врачам да по больницам затаскали, а ему только хуже. Жена его потихоньку по бабушкам стала бегать, но только бабки и сами ведьму боятся. Не всякому под силу чужой наговор снять. А мужик совсем плохой стал, того и гляди помрет. Тогда врачиха, Любовь Петровна, присоветовала к колдуну одному обратиться. Он на хуторах жил.

Пришел колдун к Митрофанычевым, в дверях постоял и велел хозяйке три ведра воды принести. Та, конечно, к колонке сбегала, воду принесла, перед колдуном поставила, спросить боится, ждет. Колдун ведро воды поднял да и плеснул в комнату, до самого окна разлилась вода; он прошел в дом с другим ведром и снова плеснул, уже от окна к двери; вернулся и последнее ведро в комнату вылил. Приказал хозяйке полы не вытирать, с тем и ушел.

На следующий день больному легче стало, – закончила свой рассказ Клаша. – А ведьму вы с Натусей, надо быть, на перекрестке увидали. Бессильна она перед колдуном оказалась, свое зло назад получила, вот и отплясывала.

Дашка уставилась на меня.

– Ты видела ведьму? – ахнула она.

– Да я не помню уже, – призналась, – маленькая была. Мы с Натусей в магазин ходили, а на обратной дороге увидели тетку, она кружилась и притопывала. Я подумала – пьяная или сумасшедшая. Спросила у Натуси, чего это она? А Натуся меня за руку схватила и скорее увела оттуда. Дома бабушки наперебой пугали меня ведьмой. Но я мало что поняла.

– Клавдия Степановна, это правда? – не унималась Дашка. – Вы действительно верите в то, что рассказали?

– Тут такое дело: хочешь – верь, хочешь – не верь. – Она немного обиделась. – У Митрофаныча спроси, он поболее моего знает.

– Ладно, Клаша, мы верим! – Я сделала Дашке «страшные глаза», молчи, мол, если желаешь еще что-нибудь услышать.

Дашка поняла, быстро закивала: «Верю, верю! Что там дальше про ведьму?»

– Так-то! – успокоилась Клаша. – Нельзя у ведьмы ничего брать из рук, и из дома ее ничего выносить нельзя.

– Почему?

– Потому, – строго глядя на нас, пояснила Клаша. – Ведьма себе замену ищет. Уйти ей просто так невозможно, вот и смотрит она, кому бы свое проклятие передать. Только найдя себе замену, сможет ведьма покой обрести, если вообще возможен для нее покой. Когда я маленькая была, жил тут у нас один колдун, все никак умереть не мог; мучился страсть! Когда отходил он, к его дому подойти боялись, чтобы ненароком не попасть под раздачу. Вся избушка ходуном ходила, так он кричал. Вот ведь – мука какая! И воды подать некому; куда, какой страх! Неделю так промучился, а потом сквозь трубу дым черный как повалит! И огонь прям сквозь крышу! Стало быть, пришел хозяин-то за ним. Так и сгорел. Помнишь, Натуся?

– Помню, как не помнить, – согласилась старшая сестра.

Мы сидели как приклеенные и, раскрыв рты, слушали сестер. Уж на что я привычная, все равно уши развесила. Каждый раз так. Дома деревенские истории теряли свою яркость, тускнели, превращались в обычные сказки, но стоило приехать в деревню, прежний мир постепенно отступал, уступая место волшебной реальности, то ли выдуманной сестрами, то ли всамделишной, но как бы локальной, замкнутой в одной особенной деревне.

Наверное, мы бы так и сидели, забыв о времени. Но сестры спохватились, отправили нас в магазин «проветриться по морозцу». И мы отправились, немного очумелые. Всю дорогу говорили о всяких сверхъестественных явлениях, Дашка вспоминала сказки и легенды, вычитанные в разных книжках.

Мы зашли в маленький сельмаг, построенный, наверное, в незапамятные времена. Дашка споткнулась о высокий деревянный порог, я не успела предупредить ее. В магазине было жарко. У прилавка толкались мужики. Пока они расплачивались с продавщицей, Дашка шептала:

– Как ты думаешь, а домовой у них живет?

– Какой домовой? С чего ты взяла?

– Как же! – убеждала подруга. – Слышала, в каждом деревенском доме живет домовой.

В магазин кто-то вошел. Я не обратила внимания, потому что Дашка как раз напомнила о следах неизвестного под нашими окнами.

– Я слышала ночью, как кто-то ходит, а когда выглянула – никого.

– Что же ты меня не разбудила?

– А чего будить? – шептала Дашка. – Если бы я увидела, тогда конечно, а так подумала – приснилось или померещилось.

Рядом негромко кашлянули. Я подняла голову:

– Юрка? Привет!

– Привет, – улыбнулся Юрка. – А я уж думал – уехали.

– С чего ты взял?

– Вы вчера так торопились, прямо бегом убежали.

Я покраснела:

– Да так, знаешь ли, все дела…

– Какие дела на каникулах? – удивился Юрка.

– Девочки, вы что-нибудь покупать будете? – строго спросила продавщица.

– Ой, извините, – спохватилась я, поспешно полезла в карман за списком, прочитала и, пока продавщица выкладывала на прилавок покупки, снова повернулась к Юрке. Он, загадочно улыбаясь, слушал Дашку.

– В чем дело? – насторожилась я.

– Мы о домовых говорили, – с готовностью сообщила Дашка, – у Юры в доме живет потомственный домовой.

– Юрка, что ты гонишь? – возмутилась я.

– Честно, – хитро блестя глазами, уверял нас Юрка. – Я его даже один раз в руках держал.

Меня снова окликнула продавщица, я повернулась, чтоб расплатиться.

О чем говорили Дашка и Юрка, не слышала. Продавщица посоветовала свидания устраивать в другом месте. Я хотела огрызнуться, но передумала.

– Так что, вечером выйдете? – спросил Юрка, когда мы, закупившись, выбрались из магазина на улицу.

Я оглянулась по сторонам.

– А где же твои городские друзья? – ответила вопросом на вопрос.

– Я их не видел сегодня. – Юрка смотрел на меня исключительно честными глазами. Ох, знаю я этот взгляд. Юрка всегда так смотрит, когда хочет соврать. Но я сделала вид, что поверила.

– Мы пойдем, пока. – Я помахала рукой перед Юркиным носом.

Он стоял и напряженно смотрел нам вслед.

– Василиса! Так мы зайдем вечером? – крикнул он вдогонку.

Мы с Дашкой притормозили. Я вспомнила девчонок в атласе и тех, что были на лыжной прогулке.

– У вас уже есть с кем провести вечер, – смеясь, ответила я.

И все. Развернулась и пошла по переулку, размахивая тяжелой сумкой.

– Лиса, правда, что тебе Юрка сделал? Хоть бы телефон взяла.

– Вот еще, – фыркнула я. – Тебе надо, ты беги назад и проси у него телефон. Может, он тебя со своим домовым познакомит.

– Лиса! – обиделась Дашка. – С тобой невозможно разговаривать!

Мы и не разговаривали до самого дома.

Потом нам, конечно, надоело дуться друг на друга.

Вечером под окнами раздался свист.

– Это что за соловей-разбойник! – нахмурилась Натуся.

– Юрка, наверное, – предположила я. Кивнула Дашке: «Выйдем».

Юрка с братом топтались за калиткой. Глеба поблизости не наблюдалось.

– Погуляем? – без предисловия предложил Юрка. Гулять с ребятами и их девушками мне не хотелось.

– Холодно, – ответила я.

– Согреем, – хохотнул Юркин брат.

Я смерила его взглядом и отчеканила:

– Саша, по-моему, у тебя есть кого погреть!

– Отбрила! – еще пуще развеселился Сашка. Он распахнул полушубок и попытался обнять нас с Дашкой. Мы вывернулись.

– Что, неподходящая компания? – прищурился Сашка.

Юрка толкнул брата:

– Не заводись!

Я не нуждалась в защитниках. Подумаешь, Сашка! Напустив на себя побольше важности, я выдала:

– Саша, как тебе не стыдно. Тебя девушка ждет, а ты тут посторонним глазки строишь.

– Я жениться никому не обещал, – огрызнулся Сашка.

– Василиса, ты чего? – обиделся Юрка. – Мы же свои!

– В другой раз, – уже мягче ответила я. – Идем, Даша.

В сенях Дашка спросила:

– Почему ты не захотела пойти с ними? Испугалась, что нам, то есть нас, «сделают»?

– Не нас, а нам, – поправила я, – наделают или сделают, – добавила машинально и разозлилась. – Дашка, прекрати выдумывать! Никого я не боюсь! Не хватало еще, чтоб местные про нас говорили, будто мы приехали парней отбивать!

– А-а, – понимающе протянула Дашка, – тогда конечно.

Глава 10

Охота на домового

Я лежала в темноте и думала: «Колдуны, ведьмы, домовые… Какая чушь! Ведь правда же! Да еще этот Юрка. Тоже мне – мистик – самоучка. Напугал и без того очумевшую Дашку. Да еще под окнами кто-то бродит по ночам. «Шалыганит», как говорят бабушки. Вот бы поймать этого «шалыгана» да всыпать ему! Ведь, скорее всего, сам Юрка и шатается по ночам. От безделья придумал людей пугать. Только меня не очень-то напугаешь, я пуганая. Сама в детстве баловалась. С тем же Юркой простыни набрасывали и бегали по деревне, привидения изображали. Потом Юрку отец выдрал, а мне сделали строгое внушение. Я выросла, а Юрка, выходит, за старое взялся. Ладно, я ему устрою домового!»

Дашка посапывала во сне. Я, стараясь ее не разбудить, медленно встала с дивана и подошла к окну, так, чтоб мою тень невозможно было увидеть с улицы.

Плохо, что окна заиндевели, ничего не разглядеть. Зато и меня не видно. Уселась на стул под окном и стала ждать. Я была уверена, что ночной посетитель явится сегодня, особенно после того, как Юрка Дашке рассказывал о домовом. И вечером они с Сашкой ушли несолоно хлебавши.

Тикали часы, иногда что-то поскрипывало тихонько, дом спал вместе с хозяевами. Я изо всех сил напрягала слух, была уверена, что услышу звук шагов, но все-таки волновалась.

Я могла бы поклясться, что не задремала ни на секунду. Но в какой-то момент просто отвлеклась, задумалась и пропустила. О чем задумалась? Да так. Размечталась. Зачем-то снова вспомнила Глеба и его улыбку, Новый год, клуб, как мы танцевали…

Стоп! Что это было? Мне почудилось? Или действительно?! Да, точно! По стеклам прошелся луч света!

Я припала щекой к стене, боясь дышать. Несколько секунд ничего не происходило. Мое сердце так бухало по ребрам, что мне казалось, его удары слышны через стену, и тот, кто стоит сейчас под окнами, слышит меня.

Кто бы то ни был, он больше не выдавал себя. Замер, затаился. Что делать? Бежать на улицу? Все-таки ночь на дворе.

Разбудить Дашку?

Открыть форточку и заорать на хулигана?

Что это?

Я услышала то ли шорох, то ли шепот, не разобрать.

– Ва-си-ли-са, – на этот раз звук был более отчетливым. Конечно, я беззвучно рассмеялась.

Снова появился лучик света, он мигнул несколько раз и исчез. «Фонарик»! – догадалась я. И, не раздумывая больше, полезла открывать форточку.

– Юрка! Следующий раз кипятком оболью! – пообещала в морозный воздух. Теперь я заметила тень, метнувшуюся по палисаднику. Спрыгнула со стула, сунула ноги в тапки. Дашка заворочалась, подняла голову:

– Что случилось?

– Домового поймала, – весело ответила я и бросилась из комнаты к вешалке. Путаясь в рукавах, натянула чье-то пальто. Дашка, шлепая босыми ногами, подошла ко мне.

– Лиса, ты куда?

– На борьбу с предрассудками!

– Я пойду с тобой.

Я не слушала, распахнула дверь в сени, отодвинула засов, выскочила на крыльцо. «Наверняка Юрка уже удрал», – думала я, но меня гнал азарт. Побежала в палисадник. Если домовой не успел выскочить через калитку, он теперь там, через забор не полезет, потому что штакетник ветхий, он его повалит, а потом придется отвечать. Нет, я его поймала, голубчика!

В палисаднике никого не было, но я заметила, как тень скользнула вдоль стены. Ага! За угол свернул! Ну, погоди же!

– Дашка, окружай! – крикнула в запале.

Дашка с выпученными глазами застыла за моей спиной.

– А, ну тебя! – Я с досадой оттолкнула ее и побежала вокруг дома во внутренний двор. Ему некуда деться. Огород завален снегом, он выйдет прямо на меня! Мне и в голову не приходило, что кто-то другой, кроме Юрки, может ночью шептать под окнами, изображая нечистую силу.

Вот он! Тень метнулась к сараю. Негромко стукнула дверца. Я влетела следом и очутилась в полной темноте.

– Юрка!

На насесте забеспокоились потревоженные куры.

– Юрка, включи фонарь!

Вместо фонаря в темноте зажглись две зеленые точки. Я отступила к двери.

– Кто здесь?

Вместо ответа что-то мягко упало, зеленые точки приблизились, и я почувствовала чье-то прикосновение к ноге. Точки исчезли. Я стояла ни жива ни мертва, онемела и обездвижела.

Кто-то еще раз потерся о мою ногу, и я услышала:

– Мр-р-р-р-р.

– Мурка!

Колени стали ватными, я присела и провела рукой по пушистой спине кошки.

– Это ты меня пугаешь? Глупая!

Мурка самозабвенно мурлыкала и тыкалась холодным носом в ладони.

– Пойдем домой, – вздохнула я, поднимая Мурку на руки.

– Лиса, ты здесь? – послышался Дашкин голос. Подруга приоткрыла дверь в сарай и старалась рассмотреть хоть что-нибудь.

– Здесь, – отозвалась я, выходя наружу. – Вот, поймала нарушительницу спокойствия. – Я продемонстрировала Дашке довольную Мурку.

– Больше никого нет? – с сомнением переспросила подруга.

– Только куры.

– А почему ты звала Юрку?

– Я была уверена, что ночные пугалки – его рук дело.

У Дашки явно отлегло от сердца:

– Значит, это никакой не домовой?

– Почему же, – усмехнулась я, – настоящий домовой, зовут Мурка.

– Да, но следы-то под окнами не кошачьи, а человеческие, – напомнила Дашка.

Мы вернулись в дом и забрались под одеяла. Мурка устроилась у меня на груди и завела свою песенку.

– С хулиганами завтра разберусь, – пообещала я, засыпая под кошачью колыбельную.

Глава 11

День четвертый. Сны и их толкование

На следующий день только и разговоров было, как мы с Дашкой домового ловили. Сестры посмеивались.

– Может, это вам приснилось? – спросила Клаша.

Я обиделась:

– Один и тот же сон?

– А ты знаешь, к чему домовой снится? – спросила бабушка. Я покачала головой. Откуда мне знать?

– Если домовой снится, – начала Клаша, – надо спросить у него: к добру или к худу? Вот наша мама перед войной видела домового. Он упал к ней на грудь, душить. Она испугалась, но все-таки нашла в себе силы спросить. И домовой аж завыл: «К ху-у-ду-у!» Не знаю, как воет домовой, но у Клаши получилось жутко.

Клаша не только разгадывала, она еще и видела вещие сны. Великая сонница была, еще смолоду. Один из самых знаменитых снов, она любила его рассказывать.

– Про комсомол кто из вас знает? – поинтересовалась.

Мы кивнули – слышали, мол, знаем.

– Так вот, когда нас, молодежь, в комсомол загнали, я все видела во сне поле большое и двоих мужчин высоких: один белый, а другой черный; к ним людей длинная вереница движется, и делят они тех людей между собой. Так-то делят, а некоторые посередке остаются. Я тоже к Белому было собралась, а он: «Нет, подожди». И осталась я ни с тем, ни с этим.

Потом так получилось, что комсомольский билет и другие документы она зарыла в саду, в жестяной коробке. И забыла.

Прошло время. Когда кинулась Клавдия да нашла свою коробку, там истлело все. В ту же ночь сон повторился, но теперь Белый ее к себе взял.

Паспорт она восстановила, а про остальное и не спросил никто. Да и возраст у нее уже был не комсомольский.

Другой сон не менее замечательный. Как-то умерла соседка, а они дружили. Клавдия в отъезде была, и старушку без нее схоронили. Клавдия как приехала, так к родственникам побежала:

– Рассказывайте, как схоронили, в чем?

– Все, – говорят, – честь по чести: и платье, и платочек, и тапочки.

– Эх, жаль, что я не видела, не проводила, – сокрушалась Клавдия, все боялась, что подружку не так обрядили, что будет она обижаться.

Ночью проснулась Клавдия, вроде позвал ее кто. Подошла к окошку, а там дедушка седенький стоит в платье, как у попа, борода длинная. Смотрит на Клавдию и спрашивает:

– Ты, раба божия, хотела посмотреть, как твою подругу без тебя обрядили?

Клавдия молчит, только головой кивает: я, мол.

– Ну, смотри.

И прямо с неба к окну Клавдии гроб опустился, а в гробу бабушка новопреставленная лежит. Глянула Клавдия и не испугалась. Все убранство у подружки в порядке, все как надобно.

– Посмотрела? – старичок строго спрашивает.

– Да, – отвечает Клавдия, – спасибо.

– Ну, оставайся с богом!

И исчезло все. Стоит Клавдия у окошка, глаза кулаками трет. А потом смекнула, что не кто иной к ней являлся, как сам апостол Петр! Упала она перед образами, крестилась, крестилась. Утром, едва забрезжило, к соседям побежала.

– Знаю, – говорит, – в каком виде подружку схоронили.

И рассказывает: так-то и так-то. Соседи только дивятся.

– Совсем ты им голову заморочила, – ворчала Натуся.

А Клавдия улыбалась и подмигивала нам.

– К деньгам всегда грязь снится, – перечисляла, – особенно если много грязи, а еще лучше – говно.

Мы хихикали в ответ.

– К замужеству, то есть к честному браку, – грибы собирать или видеть. А к незаконной связи – клубнику или вишню. Вам об этом лучше не думать. Новая обувь – это к жениху. Вообще, что-либо покупать, хороший товар, дорогой – это всегда к прибыли. Так же, как и волосы густые у себя видеть или шубу. К болезни сырое мясо снится, или голым себя видеть, или в постели. В подвенечном платье – плохой сон, сильная болезнь, а то и смерть. А вот если зуб во сне выпал – считай, к смерти близкого человека.

Дашка морщила лоб, пыталась вспомнить, что ей снилось недавно. Натуся тем временем от себя добавила:

– К смерти не только зубы, но еще и если пчелы над цветами летают. Или крест над домом. Вот у нас случай был, когда электрика током убило, так его жена видела и пчел над черемухой, и крест над домом, прямо в небе.

Дашка поежилась. Наверное, представила себе и пчел, и черемуху. Надо об этом не думать, а то точно приснится. Да, теперь попробуй не думать, как в сказке о белой обезьяне.

– А тебе, Дашка, жених еще не приснился? – спросила Натуся.

Дашка отрицательно замотала головой.

– Почему жених?

– Как же! – удивилась Натуся. – Неужто не знаешь? На новом месте приснись жених невесте.

– Нет, – Дашка даже расстроилась. – Мы все время домового ловили, наверное, плохо спала.

Клавдия пустилась рассказывать о том, что вещие сны снятся на среду или пятницу. На среду перед сном надо загадать желание или задать вопрос, произнести: «Милая среда, приснись хлеб или вода. Если хлеб – да, если вода – никогда».

– И что это значит? – не поняла Дашка.

– А вот что, – терпеливо объяснила Клавдия, – приснится тебе хлеб – желание исполнится, а воду увидишь – забудь о нем. Я так всегда делаю. И ни разу не прогадала.

Дашка беззвучно шевелила губами и морщила лоб, повторяла слова приговора.

– На пятницу на женихов загадывают, – продолжила Клавдия. – Перед сном следует сказать: «Ложусь под пятницу, смотрю на матицу. Приснись не отец, не мать, а с кем век вековать».

– А что такое матица?

– Балка, которая потолок держит, – ответила Клавдия и ни с того ни с сего спросила: – Дома-то иконы есть?

– Есть, у родителей в комнате, – не очень уверенно ответила Дашка.

– Клаша, ну при чем тут иконы! – возмутилась я. – Это же приговор, а не молитва.

– Много ты понимаешь! – обиделась Клавдия.

– А я все равно загадаю, – поддержала ее Дашка.

– На Святки обязательно приснится, – вмешалась Натуся.

– Почему на Святки? – спросила Дашка.

– Потому, – наставительно проговорила Клаша. – Время такое.

Чудеса происходили с Клавдией и наяву. В молодости работала она на заводе. Вторая смена заканчивалась поздно, Клаша не всегда успевала на последний автобус. Иногда приходилось ехать на попутке, а там уже добираться до дома через поле и лес. Темно и страшно ночью в лесу. Бежала Клаша по тропинке, вдруг смотрит – прямо перед ней стоит собака не собака, а зверь, больше на волка похож. Клаша замерла. Да вспомнила молитву, которой научила ее мама: «Николай-угодник – ко мне, а злой зверь или человек – от меня». Вот она эту молитву и твердила. И не поняла, когда исчез волк, а рядом человек очутился – невысокий, худенький, в пальтишке. Он и проводил Клашу почти до самого дома. После такого рассказа Клаша посмотрела на нас, словно ждала вопроса.

– А дальше? – первой не выдержала Дашка.

– А что же дальше, уволилась я с завода и нашла работу поближе к дому. Секретарем в суде была до самой пенсии.

– А человека того больше не видели?

Клаша усмехнулась:

– Больше не видела.

Вечером мы отправились на поиски Юрки. Настроена я была весьма воинственно. Дашка могла развешивать уши и верить бабушкиным сказкам, я же смотрела на все происходящее гораздо реалистичнее.

– Почему ты так уверена, что именно Юрка дежурит под окнами? – пыталась узнать Дашка.

– У меня есть все основания!

Ответ, конечно, не самый вразумительный, но что я могла еще добавить? Мол, больше некому. А мало ли дураков по деревне шатается?! Нас многие видели. Может, познакомиться хотят, обращают на себя внимание таким способом. Кто их знает. Дашка так и думала. Но меня так просто не проведешь! Хочешь раскрыть преступление, ищи, кому оно выгодно! Вот так!

Дома ни Юрки, ни его брата не оказалось. Родители сказали: где-то гуляют. Я решительно зашагала к клубу. Дашка еле поспевала за мной.

– Но зачем Юрке понадобилось нас пугать? – не унималась она.

Да, действительно, зачем? Я даже остановилась. С чего я вообще взяла, что это Юрка? Если предположить, что он влюбился в кого-то из нас, то зачем знакомил с Глебом и Олегом? Выходит, сначала познакомил, а потом пожалел? А что, если это его брат? Я вспомнила, как Глеб разбил нас во время танца, Сашка потом разозлился, музыку переключил. Потом мы вообще сбежали с ребятами, не предупредив Юрку. Да, но ведь они же были с девчонками!

Как все запутано!

Возле клуба мы никого не нашли. Я снова пожалела, что не узнала у Юрки номер мобильника.

– Я знаю, где они могут быть, – неожиданно заявила Дашка. – У Глеба!

– И что ты предлагаешь?

Дашка подмигнула с видом заправского заговорщика:

– Давай подкрадемся к дому и посмотрим.

– Вот еще!

– А что такого? Если они ходят под нашими окнами и следят за нами, то почему нам нельзя?

В ее словах был определенный резон, но если мы пойдем шпионить под окна к Глебу, то, выходит, мы ничуть не лучше Юрки и его компании!

– Да кто нас увидит, – беспечно отмахнулась Дашка.

Соблазн был слишком велик, и я поддалась.

И вот мы, как юные разведчицы, крадемся по улице вдоль заборов, стараясь не попадать под свет редких фонарей. Хорошо, что на улице в этот час почти не было народа, потому что выглядели мы крайне глупо. Честно говоря, я до последнего была уверена, что мы увидим дом с темными окнами. Но я ошиблась. Во всех окнах горел свет, было слышно, как играет музыка.

Мы переглянулись. Я прижала палец к губам и махнула рукой, показывая Дашке, чтоб шла за мной.

Я понимала: если кто-нибудь сейчас выйдет из дома, то сразу заметит нас. Но в то же время надеялась пробраться под окна. Услышать нас не могли, ведь в доме работал магнитофон или телевизор.

Итак, мы пробрались в палисадник и замерли в нерешительности. Снег! Мы оставим следы!

– Да ладно, – шепнула Дашка. – Вон метла стоит, заметем, и все.

Я кивнула. Мы приблизились к самой стене. Я велела Дашке подстраховать меня и полезла на фундамент. Иначе в окно не заглянуть. Дашка сзади держала меня за ноги. Было очень неудобно стоять на узком выступе фундамента. Держаться можно было за ставни или за наличник, но я боялась, что подниму шум, а тогда нас заметят. Оставалось полагаться на Дашку, только бы удержала.

Я осторожно заглянула в окно и ничего не увидела. Стекло заиндевело. Спрыгнула вниз.

– Что там? – шепнула Дашка.

– Ничего не видно.

Мы подошли к другому окну. Здесь нам повезло больше. Мне удалось рассмотреть часть комнаты и ребят, всех четверых. Судя по всему, они смотрели какой-то фильм. Музыка, выстрелы, взрывы. Громкость на всю катушку, даже мне было все слышно.

Я спрыгнула, отряхнулась. Дашка смотрела выжидательно.

– Ну?

– Что «ну»? Сидят вчетвером, кино смотрят.

– И все? – разочаровалась Дашка.

– А чего ты ждала?

– Не знаю. Что делать будем?

– Это я у тебя хотела спросить, ты же меня сюда притащила, – возмутилась я.

– Может, просто зайдем? – предложила Дашка.

– Еще чего!

И вдруг рядом раздались голоса и смех. Мы резко присели и чуть ли не ползком добрались до кустарника у забора.

Во двор вошли девчонки, не скрываясь, хохоча, и направились к крыльцу. Их было четверо.

– Видела? – От страха я была чуть живая. У Дашки стучали зубы. Мы слышали, как хлопнула дверь, дом наполнился радостными голосами.

– Им и без нас весело, – процедила я.

Дашка промолчала.

– Идем отсюда! – Я выбралась из кустов, быстро пересекла палисадник и вышла на улицу.

– А как же следы? – догнала меня Дашка.

– Перебьются! – бросила я через плечо. – У них там целые стаи девчонок. Мы ни при чем.

– Мы ни при чем, – повторила Дашка.

Настроение было испорчено окончательно. Мы вернулись домой. У меня было такое чувство, как будто история на школьном крыльце повторилась. «Кому мы тут нужны, – рассуждала я. – Приехали, уехали. Тоже мне – красавицы! Нарисовались – не сотрешь! И без нас хватает девиц. Очень кому-то надо за нами следить!»

– Дашка, – довольно резко спросила я, когда мы пили чай. – Тебе нравится Глеб?

– Он прикольный, – согласилась подруга. – И Юрка тоже симпатичный.

– Понятно, тебе все нравятся. Может, и Олежек тоже?

– Он очень хороший, – смутилась Дашка. – А что?

– Да так, ничего. Сашка тоже?

– Сашка нагловат, конечно, но он симпатичный.

Вот, пожалуйста! Поговори с ней! Олежек, оказывается, очень хороший!

– Я вообще не понимаю, почему мы не зашли к ребятам, – начала рассуждать Дашка. – Почему мы прячемся, бегаем? Ты все время злишься. На кого?

– Исключительно на себя! – отрезала я. – А насчет всего остального – как ты думаешь, у нас должна быть хоть капелька гордости?

Дашка вздохнула.

Я знала, о чем она думает: «Бедная Василиса! Парень бросил. Она теперь разочаровалась и злится на всех». Ну да! И что?! Если бы с ней случилось такое, интересно, как бы она себя вела? Это сейчас такая бесстрашная, море по колено, горы по плечо. А на моем месте? Я, может быть, чуть не влюбилась в этого Глеба. А он оказался ничуть не лучше моего бывшего. И Юрка тоже хорош! А ведь когда-то дружили с ним. Были не разлей вода.

Я страшно расстроилась, чуть не до слез. Накатило так, что чуть не наорала на Дашку. Ведь Глеб на нее повелся, а мне Олеженьку подсунули, чтоб не скучала. Да что же это такое!

Дашка чувствовала мое настроение. Как могла, утешала, старалась отвлечь, даже предлагала домой уехать, если мне совсем невмоготу. Но дома было бы еще хуже. Это я понимала. Надо взять себя в руки и перестать переживать из-за пустяков. И придумывать невесть что. А Юрка совершенно ни при чем. Наверное, какой-нибудь пьяный в наш двор забрел случайно. А я уж и навыдумывала себе.

Ночью неизвестный хулиган снова явился. Вся история повторилась. Сначала свет фонарика, потом голос позвал: «Василиса». Я, не скрываясь, распахнула форточку и громко сказала:

– Уже не смешно!

За моей спиной маячила Дашка. Голова в форточку не пролезала, пришлось довольствоваться тем, что видно: кусочком улицы за забором. Нарушитель спокойствия довольно лихо успел смыться. Я слезла с подоконника, ругаясь, забралась под одеяло и поклялась в жизни больше не подходить к окну.

– Пусть хоть примерзнет там!

Глава 12

День пятый. Графские развалины

После завтрака Натуся и Клавдия стали настойчиво выпроваживать нас из дома.

– Родители велели больше гулять!

– Что же нам, по улице шататься? – сопротивлялась я.

– Зачем? – удивилась Клавдия. – Своди Дашу к замку.

– Куда? – обалдела Дашка.

Пришлось объяснять. Когда-то за деревней на холме было большое графское поместье. Теперь от него почти ничего не осталось: полуразрушенный особняк, который местные почему-то называли замком, да часть кирпичной стены, окружавшей в давние времена графский сад.

У Дашки загорелись глаза:

– Давай сходим! Я ужасно люблю всякие древности!

– Да какие там древности, ничего интересного, – вяло сопротивлялась я. В свое время мы этот замок излазили вдоль и поперек.

Но делать было нечего. Согласилась, и мы пошли.

До развалин было неблизко. Километра три, наверное. Сначала по шоссе, потом нужно свернуть в сторону и взобраться на холм.

И всю дорогу Дашка донимала меня расспросами: что за графы, давно ли они тут жили, да как, да что. Утомила.

Графы были как графы. Кому-то из них когда-то за заслуги перед Отечеством сама царица Екатерина пожаловала землю и крепостных. Тот первый граф и приказал построить на холме особняк с башенками, похожий на средневековый замок.

Наследники первого графа редко приезжали в свое имение. Больше жили в столицах и за границей.

Правда, последний граф поселился почему-то здесь, осел на земле, обзавелся хозяйством. Вот о нем, точнее, о его дочери, сохранилась красивая легенда.

Графская дочь любила охоту. Однажды она отбилась от егерей и охотников, очутилась совершенно одна в густом лесу. А в те времена в лесах водились волки.

Вот один из волков, огромный черный одиночка, напал на графскую дочь. Волк бросился на коня, конь со страху встал на дыбы и сбросил наездницу. В общем, все кончилось бы очень плохо, не окажись рядом сын местного крестьянина. Он убил волка и спас графиню. Разумеется, они друг друга полюбили и стали тайком встречаться. О женитьбе не могло быть и речи. Старый граф ни за что не отдал бы дочку замуж за крестьянского сына. Так все это и продолжалось, не знаю сколько. А потом произошла революция. Граф и его дочь исчезли, уехали неизвестно куда, сбежали за границу. Их больше никто никогда не видел.

Я выпалила всю эту историю скороговоркой, пока мы шагали по тропинке вдоль шоссе. Дашка была в полном восторге. Никогда бы не подумала, что у нее такая романтическая натура.

– И это все? Неужели они так никогда больше не увиделись? – расстроилась подруга.

– Существует еще одна легенда, правда, она совсем уж из области фантастики.

В деревне ходили слухи, что старый граф, узнав о выборе дочери, насильно увез дочь и где-то держал взаперти. Она родила ребенка, девочку, а потом кто-то подбросил этого ребенка возлюбленному. Графская дочь то ли умерла, то ли сошла с ума от любви. А малышка выросла в крестьянской семье, так что в деревне и сейчас живут графские потомки.

– Какая трагедия! – Дашка остановилась, переживая услышанное. – Просто Ромео и Джульетта!

– Паоло и Франческа! – подхватила я. – Сказки все это!

Мы добрались до поворота на холм к усадьбе. На удивление тропинка была расчищена. Мы пошли по ней, взбираясь все выше. Я показала Дашке остатки кирпичной стены. Дорожка вела дальше, за деревьями уже был виден особняк.

– Кто-то явно ухаживает за усадьбой, – заметила я. И еще больше удивилась, обнаружив, что особняк окружен строительными лесами.

– Ничего себе! Реставрировать взялись! А я и не знала.

К нам подошел какой-то дедушка:

– Здравствуйте, молодежь. – Он смотрел строго, был трезвым и вид имел начальственный. Я подумала – сторож. И не ошиблась. – Памятником архитектуры интересуетесь?

Мы поздоровались в ответ. И сказали, что очень интересуемся. Я в свою очередь спросила, кто он.

– Поставлен здесь заместо сторожа, по совместительству провожу экскурсии, – отрапортовал дед. – Чтоб, значит, любопытствующие не хулиганили и стройматериалы не растащили.

– Понятно, – сказала я, – а давно начали реставрацию? Я здесь больше года не была.

– С лета, – с готовностью ответил сторож, – как руководство деньги выделило, так и чинят. Внутри уже главный зал отреставрировали.

– Тот, где большой камин?

– Я смотрю, вы все знаете, – улыбнулся сторож, – а коли так, то могу провести, показать.

Дашка быстро-быстро закивала головой. Ей ужасно хотелось посмотреть.

Старик повел нас к дому. Вместо провала в стене теперь красовалась новенькая дверь темного дерева с металлической ручкой под старину. Дед торжественно извлек из кармана тулупа ключ и открыл замок. Он толкнул тяжелую дверь, и мы вошли в сумрачный зал. Я остановилась посередине, не веря своим глазам. Вот он – большой камин. Когда-то мы свободно прятались в нем, играя в прятки в развалинах. Теперь он был практически восстановлен. Вместо мусора и щебня под ногами каменные плиты пола. И над головой в провалах крыши не светилось небо. Теперь над нами лежали толстые балки перекрытий. Строители восстанавливали второй этаж.

– Хотят сделать все так, как в старину было, – рассказывал сторож, – эти художники, что здесь работают, отыскали дореволюционные фотографии дома. Мне показывали, – похвастался он.

– А что здесь будет?

Дед пожал плечами.

– Должно быть, музей откроют, – предположил он.

– А на второй этаж можно? – попросила Дашка.

– Нет, – покачал головой дед, – лестница не готова.

– А строители как туда попадают?

– Вот неугомонная! – усмехнулся сторож. – Они свою лестницу ставят, но я вас туда не могу пустить. Еще расшибетесь, а мне потом отвечать. Да и нет там ничего интересного. Голые стены.

Дашка разочаровалась.

Мы еще походили по залу, заглянули в камин. В общем, делать тут было особенно нечего. Развалины были гораздо романтичнее и таинственнее. А сейчас дом был скорее похож на новостройку. Загородные особняки куда богаче и больше. Мы собрались уходить. Но как только сторож распахнул перед нами дверь, мы увидели целую компанию на дорожке перед входом.

Они о чем-то громко разговаривали, смеялись, показывали пальцами, задирали головы. Но стоило нам появиться, как голоса смолкли. Что мы, что они замерли, уставившись друг на друга.

Я не знала, удивляться мне или принять случившееся как должное. Все были здесь: Глеб, Олег, Юрка, Сашка и девчонки, конечно, куда же без них.

– Опа! – первым не выдержал Юрка. – Какие люди!

– Судьба-а нас в неравном свела поединке-е! – насмешливо пропел Сашка.

– Знакомые ваши? – спросил сторож.

– Знакомые, – вздохнула я.

– А я думал, никто не придет! – Старик радовался новым гостям. Наверное, скучно одному караулить замок, хоть он графский, хоть новорусский. А тут – какое-никакое развлечение.

– Проходите, пока не закрыл, – пригласил старик. Вся компания нерешительно двинулась к нам, точнее, ко входу.

– Спасибо! – поблагодарила Дашка сторожа.

– Не за что, – отозвался он, – приходите еще.

Мы расступились, пропуская ребят. Девчонки стрельнули в нас глазами и вошли первыми. Глеб чуть задержался, сказал «привет», но его толкнул в спину Сашка. Он все еще зубоскалил и подмигивал нам. Чего подмигивать-то? Дашка со всеми поздоровалась, как со старыми друзьями. Тоже мне! И только Юрка остался с нами.

– Как тебе? – спросил он, кивнув на дверь.

– Так себе. – Я пожала плечами.

– Детство вспомнила?

– Вспомнила.

– Чего не позвонила-то? Вместе бы пошли.

– Зачем?

– Странная ты какая-то, – Юрка изучающе смотрел мне прямо в глаза. – Вроде ты, а вроде и не ты.

– Ты тоже изменился.

– Никак не пойму, чего ты взъелась на меня?

Я поморщилась:

– Юра, я ни на кого не взъелась. Настроение у меня плохое. По жизни.

– Неприятности, да? – посочувствовал Юрка.

– Вроде того.

– А вы дождитесь нас, вместе на болота пойдем.

– А что там, на болотах? – встрепенулась Дашка.

Юрка посмотрел на меня:

– Ты про волка подруге не рассказала?

– Про волка я знаю, – подтвердила Дашка.

– Про статую?

Я закатила глаза:

– Юрка, хватит уже! Ты меня еще в детстве этой статуей пугал. Нет никакой статуи, мы там все обыскали.

– Какая статуя? – мгновенно среагировала Дашка.

И Юрка понес: мол, на болотах есть статуя черного громадного волка, приготовившегося к прыжку. Кто его сделал и когда, неизвестно. Но он там стоит в память о той роковой встрече графской дочери и ее возлюбленного.

– Очередная сказка, – отрезала я.

– Лисонька, ну пожалуйста! – взмолилась Дашка. – Пойдем, посмотрим!

– Пойдем, а? – присоединился Юрка.

– Да вы с ума сошли! Там же все снегом завалило, ни дорог, ни тропинок. И холод собачий. Дашка, я тебя летом отведу на болота, если захочешь, – пообещала напоследок.

Юрка и Дашка вздохнули хором. «Может, я становлюсь стервой?» – подумала и сразу же отогнала от себя эту мысль.

Сторож выпустил ребят из замка. Я взяла Дашку за руку.

– Пока, – бросила небрежно и потащила ее прочь чуть ли не силком.

Они остались, молчаливо глядя нам вслед. Даже девчонки не хихикали.

– Не хватало еще по болотам таскаться неизвестно зачем, – поучала я Дашку. Она молчала, сопела обиженно, топая следом за мной.

Чтоб как-то ее утешить, я сказала:

– Знаешь, раньше в этот замок влюбленные ходили.

– Да ну! – воскликнула Даша и сразу же осеклась. Я знала, о чем она подумала, потому что я подумала о том же: ребята пришли туда с девчонками. Четыре на четыре. Вот вам и влюбленные парочки. Выходит, я была права.

Дома Дашка пристала к бабушкам с расспросами о замке и легенде.

– Нет, – не согласилась Клавдия, – не легенда это, а чистая правда. Парень тот был сыном купца. Слепокуровы их фамилия.

– Не Слепокуровы, а Абакумовы, – поправила Натуся. – Абакумовы не из нашей деревни, это уж потом они породнились со Слепокуровыми.

– Так, так, – кивнула Клавдия и добавила, обращаясь ко мне: – Юрка и Сашка, дружки твои, вроде как родня Слепокуровым по материнской линии.

– Да какая родня! Десятая вода на киселе, – отмахнулась Натуся, – мы такая же родня. Наш дед был из рода Слепокуровых.

Они спорили, а мы с Дашкой переглядывались удивленно. Вот ведь какая история! Дашка не выдержала и спросила:

– Скажите, вы когда-нибудь видели статую волка на болотах?

– Я видела, – призналась Натуся, – еще девчонкой была, мы в лес бегали по ягоды, по грибы. Точно помню, был волк. Рассказывали, у нас тут жил художник, вроде дачника. Так он высек из камня. То ли по заказу Слепокуровых, то ли сам, не знаю.

– А с девочкой что случилось? С дочкой? – Дашке надо было убедиться в подлинности событий многолетней давности.

– А что, – оживилась Натуся, – ты о подкидыше? Был подкидыш. Слепокуровы воспитывали у себя приемную девочку. Люди поговаривали, что она графская внучка, а только толком не знал никто. Темная история.

– Выходит, все правда, – мечтательно произнесла Дашка.

Когда мы ложились спать, Дашка выдала:

– Лиса, ты ведь приходишься им праправнучкой?

– Что?! Дашка, ты совсем обалдела!

Но она улыбнулась таинственно и пожелала мне спокойной ночи.

Я для себя твердо решила: буду спать, даже если под окнами станут стрелять из пушек и включат прожекторы. С меня хватит!

Глава 13

Рождество и ряженые

Шестого вечером сестры засобирались в церковь на всенощную службу. Мы с Дашкой решили идти с ними. Нам совершенно не хотелось оставаться в доме одним. Ночные визиты пугали нас, хотя ни я, ни Дашка не признавались в этом.

Бабушки выдали нам по платку, потому что в церкви надо покрывать голову.

В церкви собралось много народу. Люди стояли плотно, мы протиснулись к свечному ящику.

– Ну-ка, девочки, у вас глаза позорче наших, будете записки писать, – велела Клаша.

– А что писать? Я не умею, – растерялась Дашка.

– Пиши: о здравии рабов божьих, а дальше имена в столбик.

– Чьи имена? – не поняла Дашка.

Я отняла у нее листочек бумаги:

– Вот, смотри.

Начертила вверху крестик, написала под ним «о здравии», а ниже – имена Дашкиных родителей.

– Поняла? Теперь пиши всех, кого хочешь.

– А-а, – протянула Дашка, – теперь понятно, я и тебя напишу.

Пока она старательно выводила буквы, я под диктовку бабушек вписывала имена «сродников и ближних рода со чады и домочадцы». Когда с записками было покончено, Клавдия собрала листочки и отнесла их в свечной ящик, вернулась и раздала нам свечи.

Служба началась. Служил молодой батюшка. Вместо хора пели две женщины, им подпевали прихожане.

Я повела Дашку к иконам, она беспрестанно крутила головой и шептала: «Очень красиво».

Народ все прибывал. В основном старики, такие же, как наши бабушки. Но и молодежи много. Вдруг я заметила Юрку. А вот и его брат. Девчонки о чем-то шептались друг с другом. Они не видели нас, я была уверена, но на всякий случай спряталась за колонной.

– Смотри-ка, Глеб здесь, – горячим шепотом сообщила Дашка. Я выглянула из-за колонны. Точно. Вот красавец Глеб и бледный прилизанный Олежек. Они стояли в стороне от своей компании, Олег смотрел в пол, Глеб – по сторонам.

«Уйти? Или остаться?» – я никак не могла решить.

Между тем люди все приходили и приходили. Вскоре я потеряла из вида и Глеба, и Юрку, зато нашлись наши бабушки. Они деловито протолкались к нам и повели к батюшке на исповедь. Дашка сопротивлялась, она не знала, как надо исповедоваться, поэтому запаниковала. Но священник прочитал над всеми желающими молитву и благословил «ради праздника» причащаться.

– А дальше что? – шептала испуганная Дашка.

– Да не бойся, – успокаивала я, – делай, как все.

Можно подумать, я специалист по причастию. Нет. Просто когда я приезжаю к бабушкам, они обязательно водят меня в церковь. Так что я привычная. Дашке, конечно, все в диковинку.

Но сестры не дали нам растеряться. Причастие прошло благополучно. Дашка со сложенными на груди руками выглядела очень умилительно. На лицах бабушек строгость и сосредоточенность. После причастия они торжественно поздравили нас с «принятием Святых Христовых Тайн».

Служба закончилась. Народ повалил на улицу, под крупные морозные звезды. Люди расходились, окутанные клубами пара. На улицах, несмотря на поздний час, было многолюдно. Там и сям играли гармошки. Навстречу шли ряженые, Дашка шарахнулась от них. Немудрено. Нас окружили человек десять в масках, поверх пальто и курток повязанные женскими шалями, а то и занавесками. Парень в медвежьей маске, красном колпаке вместо шапки и вывернутом тулупе поднял руки в огромных рукавицах и шагнул на нас.

– Бу! – Он не выдержал и засмеялся.

Дашка пискнула от испуга.

– Не бойся, это ряженые, – шепнула я.

Ряженые весело грянули:

Христос родился,

В яслях повился.

Звезда воссияла,

Трем волхвам путь указала.

Приходили к Богу три царя,

Приносили Богу три дара!

Дари, дари, хозяин с хозяюшкой!

Натуся и Клавдия чинно полезли в карманы, достали по горсти конфет, ссыпали в протянутые пакеты, добавили туда же мелкие деньги.

Я взяла Дашку за руку и вывела из толпы.

– Для чего это? – спросила Дашка.

– Традиция, – ответила я.

– Да я не про то, – отмахнулась Дашка, – ты узнала их?

– Ряженых?

– Это же Юрка с компанией, – доложила Дашка, – вот я и думаю…

Меня словно пришибло. Вот, значит, как! Выследили нас! Дождались, когда кончится служба, и специально попались на глаза? Мне и в голову не пришло, что Дашка могла перепутать, что ряженые – незнакомые нам люди. Вокруг нас бегали дети с мешками и сумками, набитыми конфетами, во всех домах горели окна, ряженые горланили песни и колядки.

Какие-то ребятишки налетели на нас, загалдели:

Маленький мальчик

Сел на стаканчик,

Стаканчик – хруп!

Давай, бабка, рубль!

Их тоже одарили конфетами из бездоных бабушкиных карманов.

– Ох, очень хорошо! – похвалила Натуся. – Надо и вам, девоньки, поколядовать.

– Нам? – опешила Дашка.

– Ничего, – успокоила ее Натуся, – мы с вами будем, я смолоду столько колядок знаю! Куда там нынешним.

Домой мы пришли в третьем часу ночи. Сестры так устали, что сразу попадали и уснули.

Мне же никак не удавалось справиться с собой. Взбесили эти ряженые. Да еще Дашка со своими вопросами: «Сегодня уже можно гадать? Святки уже начались?» Она приподнялась на локте и горячим шепотом уговаривала меня погадать прямо сейчас. Я, чтоб она отвязалась, встала и, шаря в темноте по столу, нащупала зеркало.

– Иди сюда, – велела Дашке. Она вскочила. – Гадание с зеркалами, слышала о таком?

– Нет.

– Сейчас, только надо второе зеркало найти.

– А если со стены снять? – предложила Дашка.

Вдвоем мы сняли со стены старинное зеркало в деревянной раме. Потом я нашла в столе огарок свечи, зажгла его. Дашка с тревожным любопытством наблюдала за мной, прижимая к себе зеркало.

– Ставь сюда, – распоряжалась я. – Зеркала должны быть напротив друг друга.

Дашка подчинялась беспрекословно.

– Предупреждаю, это очень страшное гадание, – пугала я подругу. – У тебя кольцо есть?

Дашка поспешно стянула с пальца серебряный перстенек. Я принесла с кухни стакан с водой:

– Клади сюда кольцо.

Перстенек упал на дно стакана. Установила стакан между зеркалами, бесцеремонно дернула Дашку за волосы.

– Ой, зачем это? – пискнула она.

– Так надо!

Дашкин волос я тоже опустила в воду и усадила ее перед зеркалом. Подумала немного, не забыла ли чего. На самом деле, не очень хорошо помнила, как надо правильно гадать с зеркалами. Но раз уж взялась, надо было продолжать.

– Так, смотри в зеркало и повторяй за мной: «Суженый мой, ряженый, явись ко мне наряженный».

Дашка с дрожью в голосе повторила.

– Три раза!

– Что? – растерялась Дашка. – А что будет-то?

– Ты заговор повторяй и смотри в отражение твоего кольца, прямо в него. Коридор бесконечный видишь?

– Кажется, вижу.

– Хорошо. Но как только увидишь еще что-нибудь, сразу закрывай зеркало полотенцем.

– Зачем?

– Так положено.

Дашка сосредоточилась и трижды повторила про суженого. При этом она пристально смотрела в одну точку, видимо, в зеркальное отражение.

Я стояла со свечкой чуть сбоку и держала наготове полотенце. По поверью, из зеркала мог выскочить не суженый, а нечистый, от него и следовало закрываться полотенцем. Несколько минут мы провели в полном молчании. Потом мне показалось, что зеркало мутнеет. Рука со свечой дрогнула. Дашка взвизгнула и швырнула в зеркало полотенцем. Я отшатнулась. Дашка вскочила и бросилась на кухню. Я за ней.

Мы спрятались за дверью и стояли там, дрожащие то ли от страха, то ли от холода.

– Ты чего побежала? – шепнула я.

– А ты?

– Я за тобой. Увидела что-нибудь?

– Не знаю.

Я выглянула из-за двери. В неровном свете свечи комната выглядела таинственно и страшно. По ней метались тени, черная гладь зеркала на столе притягивала взгляд. А потом послышались шаги. Честно говоря, я чуть в обморок не грохнулась. Вся потом покрылась от страха.

Шаги приблизились, и в комнату вплыл кто-то белый.

Из состояния ступора меня вывел голос Клавдии:

– Девочки, что не спите?

Она стояла посреди комнаты и разглядывала наше гадательное сооружение. Мы, все еще трясясь, выползли из-за двери.

– Гадали, что ли? – спросила Клавдия зевая. Мы опустили головы. – Испугались? Еще бы! Это гадание страшное!

Она подошла к столу, подняла перевернутый стакан, протерла полотенцем разлитую воду. Я осторожно приблизилась и помогла Клавдии повесить на место второе зеркало.

– У нас одна девушка так-то вот гадала, – приговаривала Клавдия, возвращая Дашке колечко, – и не успела зеркало закрыть, тут ее нечистый по щеке и ударил.

Дашка охнула.

– Да, – продолжила Клавдия, – так щека и осталась красная, на ней пятерня отпечаталась. Девушка та замуж, конечно, не вышла.

Клавдия перекрестила все углы, потом нас с Дашкой, пожелала спокойной ночи и отправилась спать.

Перепуганные, мы забрались под одеяла и долго лежали без сна, прислушиваясь к шорохам и звукам дома.

Мне грезилась несчастная девушка, получившая пощечину от мнимого суженого. Потом в окнах посветлело, я успокоилась и уснула.

Глава 14

Святочные забавы

На следующий день с самого утра сестры принялись готовить разные вкусности. Нас с Дашкой то и дело гоняли то в погреб, то в сарай, то в магазин.

Забегала тетя Феня, интересовалась насчет вечера. Вообще бабушки вели себя как девчонки. И мы волей-неволей попали под их настроение: бегали, суетились, готовились, сами не зная к чему.

Я знала одно: начались Святки.

Деревня ликовала.

К вечеру старенький термометр показал больше двадцати градусов мороза. Все покрылось переливающимися ледяными чешуйками – так причудливо замерз снег. Под редкими фонарями сугробы вспыхивали синими искрами.

Собрались бабки, тетя Феня и Любовь Петровна в новых шалях, Митрофаныч, конечно, с гармошкой. Нарядились кто во что горазд и пошли с «музыкой» по деревне.

Митрофаныч рьяно раздувал мехи старой гармошки. Они свистели и сипели на все лады, но певуньям это не мешало.

– Играй, играй, рассказывай, под елочкой скакал! – горланил Митрофаныч.

– О том, как черноглазая свела с ума! – вторили бабки.

– По-моему, вы все перепутали, – вклинилась я, – при чем здесь елочка, кто скакал? Если зайчик, то это из другой песни.

– Много ты понимаешь! – Митрофаныч широко повел плечом, кивнул бабкам и снова запел про елочку черноглазую.

Дашка беззвучно смеялась, зажимая рот ладонью.

Первым делом зашли к тете Фене, где нас ждал накрытый стол с блинами и бутылкой «белой». Феня сделала вид, что в упор нас не узнает.

– Ой, кто это? Не иначе, заморские гости?

Сестры и Мирофаныч затянули:

Рождество твое, Христе Боже наш,

Возсия мирови свет разума,

В нем бо звездам служащии

Звездою учахуся,

Поклонятися Тебе, Солнце правды,

И тебе ведети с высоты Востока.

Господи, Слава Тебе!

А потом, почти без паузы:

Святый вечер,

Добрый вечер,

Добрым людям на здоровье.

Феня смотрела на нас: голова чуть набок, руки под грудью.

– А что же вы, девоньки, не поете? Не пляшете? Хозяев не потешите?

Сестры вытолкали нас вперед: «Давайте».

Колядки, как назло, вылетели из головы. Дашка тихонько запела:

– От улыбки хмурый день светлей…

Деваться было некуда. Я подхватила.

– Вот молодцы! – восхитилась тетя Феня, когда мы закончили. – Порадовали.

Потом гости и хозяева выпили, Феня собралась, и мы снова оказались на улице.

Я старалась держаться позади, чтоб меньше внимания обращали.

Отворяйте ворота!

К вам пришел Коляда!

Что ты, баба, наварила?

Что ты, баба, напекла?

Подавай сюда!

А я девочка

В красной юбочке.

Престарелые «девочки» в красных и не только красных юбочках действительно лихо приплясывали и веселили хозяев.

К нам присоединились еще несколько старух, компания получилась большая и пестрая. Направились к клубу. Там на площадке перед входом тусовалась чуть ли не половина деревни. Массовое гуляние, одним словом.

Кто-то обхватил меня за плечи, я попыталась повернуться, но держали крепко.

– Угадай? – раздалось над ухом. Голос был глухой, незнакомый, зато рукавицы огромные, не по размеру. И вывернутый наружу мехом тулуп.

– Превед, медвед, – сказала я.

– Здравствуй, Василисушка, – прогудело в ответ. Меня развернули, и я увидела перед собой медвежью маску. Ряженый, напугавший Дашку. Я без слов быстро подцепила маску и сдвинула с лица.

– Глеб?!

Я почувствовала, как мое тело напряглось, будто натянутая струна, тронь и зазвенит.

– Здорово! Да?! – Конечно, это был он, я же чувствовала!

– Забавно, – ответила я. – Я думала, ты уехал.

– Что в городе делать? Каникулы, – он развел руками.

– Даша там, – я махнула рукой в сторону. Улыбка медленно сползла с Глебовых губ.

– Я хотел, то есть я думал… – замялся он.

– А где же Олежек? – притворно удивилась я.

– Он? Где-то здесь, – чуть слышно ответил Глеб.

– Вся компания в сборе?

Глеб опустил голову:

– Василиса, мы тогда так и не поговорили. Глупо вышло.

– Ты о чем? – Я нарочно наморщила лоб, как будто не поняла.

Люди парочками и целыми компаниями обходили нас, они шутили, смеялись, пели. Из дверей клуба то и дело кто-то выходил. Или заходил. Сыпали искрами бенгальские огни, визжали девчонки. Где-то потерялась Дашка. Мы с Глебом стояли в маленьком людском водовороте, он силился что-то сказать, я ждала.

– Василиса, я хотел попросить прощения, – выдавил он.

– За что?

– Ты знаешь, за Новый год, и потом…

Договорить не дали. Откуда-то появился Сашка в обнимку с двумя девчонками, по-моему, это были другие девчонки, хотя тех, новогодних, я не запомнила, в памяти остались только их платья.

– Чего вы тут застряли! – закричал он. – Пошли!

У девчонок блестели счастьем глаза, они весело смеялись и поглядывали на нас с любопытством.

Откуда-то вынырнул Юрка, он тащил за руку Дашку, за Дашкой уныло шествовал Олег.

– Я же говорил, что они придут! – во всеуслышание заявил Юрка. – Вот, пожалуйста! – Он картинно взмахнул рукой, как будто фокусник после удачного трюка с кроликом и шляпой.

Я нахмурилась.

– Василиса, не смотри на меня, как на врага народа, – выпалил Юрка.

– Вот ты мне нужен! – фыркнула я.

– Айда в клуб! – Юрка решил не обращать на меня внимания. И правильно сделал, потому что я уже вскипала.

Не дав мне опомниться, Юрка, подхватив Дашку с одной стороны, а Олег – с другой, поволокли ее ко входу. Сашка с девицами ринулись следом.

– Пойдем? – мягко спросил Глеб.

Я пожала плечами: «Что же с вами делать, идем».

В то же время я разрывалась на части. Бабушки обещали устроить нам вечер с гаданиями. Если мы вернемся поздно, то сестры лягут спать, и снова ничего не узнаю. Не то чтобы я верила во все эти гадания, но надо же было воспользоваться случаем. Когда еще удастся.

Глеб шел рядом, не поднимая головы. Дашка, наверное, с упоением плясала в толпе народа. Олег не преследовал меня. И вообще, мне казалось, что-то неуловимо изменилось. Хотелось моргнуть. Возможно, мне все это мерещилось. В голове мелькали мысли, что-то не состыковывалось, не выходила общая картинка. Я никак не могла собрать воедино, правильно соединить новогодний пазл.

Кто с кем? Почему сначала Олег, потом Юрка, потом Сашка? И при чем здесь я вообще? Какую роль во всей этой головоломке играет Глеб?

Меня бросил парень, это точно. Я хорошо помнила свои слезы и нежелание ехать в деревню. Так почему сейчас я думаю обо всем, что произошло, как будто это было не со мной, а с кем-то другим? Мне было совершенно наплевать на моего бывшего парня и на его белобрысую. Но не наплевать на то, кто нравится Глебу! В конце концов! Я или Дашка? Или одна из местных девчонок? Но не могла же вот так просто взять и спросить у Глеба? А он, как назло, замолчал, слова не добьешься! Может, переживает из-за Дашки? Я же так и не дала им побыть одним.

Незаметно посматривала на Глеба. Он снял медвежью маску, нашел место в раздевалке для наших курток, помог мне раздеться. Сдержанно похвалил мой новый костюм. Вот спасибо! Думала, что неотразима в нем.

– Глеб, я ненадолго, – предупредила, – у нас сегодня есть важное дело.

Он грустно кивнул.

Я ловила на себе завистливые взгляды девчонок. Уж они-то первым делом обратили внимание на костюм.

Когда мы нашли наших ребят, Дашка, как я и думала, веселилась и танцевала вовсю. Она успела подружиться с девчонками. Завидев меня, девчонки сразу же подбежали знакомиться. В обычной одежде, джинсах и кофточках, они выглядели гораздо лучше, привычнее. И вообще, хорошие девчонки оказались: Валюша и Аня. Юркины одноклассницы. Не сдержалась и спросила, где их подруги. Они никак не могли сообразить, о ком я. Наконец выяснилось: на Новый год в клубе были одни девчонки, а в замке – другие. Я немного оттаяла. Призналась, что никак не могла запомнить всех.

– Так мы же не общались, – сказала Валюша, – теперь-то ты нас знаешь.

– Теперь – да.

Налетел Юрка. Закатил глаза, схватился за сердце:

– Улетно выглядишь!

– Юрка, не паясничай!

– Да я же честно!

– Правда, очень красивый костюм, тебе идет, – подтвердила Валюша, Аня с ней согласилась. Пришлось рассказать им историю костюма, правда, о цене я умолчала. Как-то неловко было.

Девчонкам очень хотелось поболтать. Они и не скрывали своего интереса к нам. За несколько минут я узнала о них почти все, даже то, что у Ани есть парень, которого она проводила в армию осенью, а Валюше нравится Сашка. А Сашка присматривает за Аней, пока не вернется ее солдат. Ни у Юрки, ни у Саши НЕТ ДЕВУШЕК. Выходит, я зря ругалась с Юркой? Подумать только, стоило мне поговорить с девчонками тогда, в клубе, и не было бы никаких недоразумений. Я слушала девчонок и думала: определенно, у меня не все в порядке с головой. Интересно, как я выглядела со стороны, когда воспитывала Юрку? Бедная Дашка, она вынуждена была все время извиняться за меня!

Кстати, где она?

Я покрутила головой, но ни Дашку, ни Олега, ни Юрку не увидела. Сашка сидел за пультом. Глеб поднялся к нему. Они говорили о чем-то, наверное, о музыке.

Глеб! Почему он не с Дашкой?

– Гадать собираетесь? – спросила Аня.

– Да, собирались, – рассеянно ответила я.

– А давайте вместе! – предложила Валюша.

Я замялась:

– У меня здесь две бабушки, они обещали научить.

Девчонки обрадовались.

– Нас примете?

Саша спрыгнул со сцены, подслушал и сразу же начал хохмить:

– О, на женихов гадать будете? А вы знаете, к кому идете? Это же сестры Переславцевы! Они вас заколдуют!

Я поняла, что мои бабушки весьма популярны в деревне. Вон какая слава о них идет! Девчонки не испугались, а развеселились еще больше.

– Возьмите нас с собой! – просили они.

– Да, пожалуйста. – Я даже смутилась немного. – Думаю, бабушки будут рады. Они гостей любят.

Олег привел Дашку, вернулся Юрка.

Девчонки тут же стали отваживать ребят: «Все, сегодня мы заняты! Идите домой! Наш вечер». Сашка требовал, чтоб ему тоже разрешили гадать на невест.

– Несправедливо! – шутливо возмущался он. – Я тоже хочу!

Юрка предложил переодеться в женскую одежду:

– Мы тоже будем гадать на женихов!

– Да ну вас! – хохотали девчонки. – Мы завтра вам все расскажем.

В конце концов мы договорились, что ребята проводят нас до дома и уйдут. По дороге Глеб держался рядом со мной. Дашка с Олегом отстали. Сашка с Юркой хохмили и прикалывались.

Когда подошли к калитке, мне даже расхотелось гадать. Пожалуй, я бы лучше провела этот вечер с Глебом.

Глава 15

Первый встречный. Суженый-ряженый

Сестры не спали. Сидели за столом, склонившись над картами.

Мы с Дашкой и девчонками поспешно разделись и потихоньку уселись рядом с бабушками. Девчонки, смущаясь, поздоровались.

– А, явились! – обрадовалась Клаша. – Мы вас уж заждались!

– Погадайте нам! – заголосили мы с Дашкой одновременно.

Натуся хитро подмигнула:

– А и давайте-ка пораскину.

Я с нетерпением дождалась, когда в руках у Натуси окажется новенькая колода. Подумав, бабушка отложила карты и достала старые, с бахромой, затертые, так что едва можно было различить масти.

– Не могу я с этими, новыми, – призналась бабушка, – старинные надежнее.

Затертые до бахромы карты аккуратно раскладывались сухими, коричневыми, морщинистыми руками. Много этим рукам на своем веку поработать пришлось. Вот туз пиковый лег «на сердце», валет пик «под сердце». И еще чернота: девятка с дамой.

– Удар мне, что ли? – спрашиваю.

– Где? – спешит оправдаться Натуся. – Нет никакого удара. Тута тебе любовь и королей марьяжных целая куча. Женихов-то! Известие получишь, денежное. – Она говорила, а сама посматривала на меня быстро-быстро. – Понимаешь расклад-то? Кто научил? – спросила настороженно. И ее птичья лапка с пергаментной кожей будто ненароком смешала карточный крест.

– Что же ты не сказала мне ничего? – возмутилась я.

– А чего говорить, ты и сама все увидела, – ответила Натуся.

Увидела. Что и говорить. Меня Клавдия давно выучила, так что в картах я разбираюсь. Пустые хлопоты и черная меланхолия – вот что у меня на сердце. Я из-за этой черноты не замечала ничего вокруг. Тешила свою обиду.

Девчонки удивленно смотрели на меня и Натусю. Они не понимали, в чем дело, о чем мы говорим, почему Натуся не стала мне гадать до конца. Натуся не дала им опомниться, похвасталась:

– Я очень хорошо по картам вижу, если кто потерял чего или украли. Сразу скажу, где искать.

– Карты что – картинка, – поучала Клаша, – ты на человека смотри, он сам тебе все расскажет.

– А мне, а мне! – упрашивала Дашка.

Ей гадали на бубновую даму. Я ревниво следила за раскладом, карты у Дашки гораздо веселее моих. Она была окружена королями всех мастей, но к себе никого близко не подпустила, ни на сердце, ни под сердце. Девчонки слушали бабушек, не проронив ни слова. Сестры менялись, передавали колоду друг другу, переговаривались, посмеивались чему-то, известному только им. Я видела, что они беззастенчиво врут девчонкам, прямо-таки сказки рассказывают. Но тем нравилось, и я подумала, что не стоит вмешиваться. Бабушки мудрее нас.

Рассказав нам о карточных женихах, сестры предложили сбегать в сарай и поймать курицу.

– Это старинное гадание, – поведали они.

– А мы знаем! Мы знаем! – всполошились наши новые приятельницы.

– Кур не пугайте! – напутствовали нас сестры, когда мы с шумом ссыпались с крыльца и бросились к сараю. Бедные куры уже мирно спали на насесте. Стараясь не слишком шуметь, Валя осторожно сняла пеструшку и на вытянутых руках понесла в дом.

Сестры там временем освободили стол на кухне и разложили по углам: горсть пшена, стакан с водой, колечко и зеркало.

Недовольной курице спутали ноги и опустили на стол. Она покачалась недоумевая, потом заметила пшено и, добравшись до него, лениво клюнула. Мы смотрели во все глаза, не понимая, как это можно объяснить. Курица села рядом с зерном и задремала.

– Ну что, – усмехнулась Клавдия, – жить будешь безбедно, но и не так, чтоб богато, – поведала она нашей подружке, – мужа себе отхватишь хоть и с ленцой, но все-таки и с добром. – Валюша улыбнулась и, как мне показалось, вздохнула с облегчением.

– Несите другую, – распорядилась Натуся.

Теперь настала очередь следующей курицы и следующего предсказания. Вторая курица то ли испугалась, то ли растерялась, а может, была слишком нервная, только она стала метаться по столу, чуть не сшибла стакан, ткнулась в зеркало и вдобавок ко всему клюнула кольцо.

– Жизнь у тебя будет бурная, – сообщила Натуся Ане, – замуж выйдешь рано, сам-то будет красавец, но не богатый. Заставит тебя поволноваться.

Девчонка испуганно кивнула, глядя на шуструю курицу.

Сестры успокоили Аню, по их словам выходило, что предсказание не такое уж плохое. Когда они в молодости гадали, то у одной девушки курица то в стакан окуналась клювом, то к зеркалу бросалась. И что вы думаете: муж у этой девушки всю жизнь пил и гулял.

Я посмотрела на Дашку, ее передернуло. Испугалась, что ли?

– А вы чего же? – обратилась к нам с Дашкой Клавдия.

– Мне курицу жалко, – призналась Дашка. И все засмеялись. Я тоже отказалась от куриного предсказания. Мало ли что.

Тогда сестры велели нам налить воду в большой таз и написать на клочках бумаги мужские имена. Потом из бумажек сложили кораблики и опустили в таз.

– Садитесь вокруг, – распорядилась Клавдия. Мы расселись на полу. Она же поднесла к корабликам зажженную свечу и подожгла их. Легкие кораблики заметались по воде. Часть прибилась к краям, часть сгорела и утонула.

– Доставайте те, что ближе всего к вам, – велела Клавдия.

Возле меня сбились в кучку сразу три кораблика. Они потухли. Я выловила все, развернула мокрую, почерневшую бумагу. На одной не смогла ничего прочесть, на другой красовалось имя Павел. Я вздрогнула. Пашкой зовут моего бывшего. А на третьей записке было написано – Глеб. Я сама и писала имя.

У девчонок оказалось по записке с именем Саша. Они посмеялись над предсказанием и друг над другом. Дашке достались Юра, Олег и еще какой-то Владимир.

– Владимира точно не знаю, – честно призналась она.

– Уступи мне Юрку, – пошутила Валюша.

– Да, пожалуйста! – Дашка протянула через таз мокрую бумажку.

– Теперь у меня оба брата! – похвасталась Валюша.

– А моего парня Сережей зовут, – разочаровалась Аня.

– Ничего, – успокоила Натуся, – немножко напутали, бывает.

Потом мы выскочили на крыльцо и стали бросать наши сапоги и ботинки через плечо за спину. Вот уж смеху было! Сапоги улетели через забор в огород, и мы искали их все вместе в сугробах. Мой ботинок упорно указывал на дом тети Фени. Это всех страшно развеселило, потому что у тети Фени был внук лет восемнадцати, наверное. Я его видела пару раз мельком. Длинный такой, темноволосый парень. Но его звали Лешей, и я сказала, что Леша ко мне не приплыл.

Извозившись в снегу, довольные, раскрасневшиеся, мы вернулись в дом.

– А теперь выходите и спрашивайте имена у первых встречных мужчин, – рассмеялась Клавдия.

– Теперь пусть Василиса первая идет! – начали требовать девчонки.

– Давай, иди, посмотрим, кто тебе попадется, – приговаривали они, выталкивая меня на улицу.

– Да там нет никого, – упиралась я. – Поздно уже.

Но девчонки не отставали. Я подчинилась и нехотя вышла за калитку. Улица действительно была пуста. Ни одного прохожего. Я вздохнула с облегчением и хотела было вернуться.

В этот момент от забора отделилась тень и двинулась в мою сторону. Тень принадлежала мужчине, я это поняла, потому что смотрела именно на тень, а не на человека. У меня возникло желание немедленно уйти в дом. Я испугалась. А вдруг это тот самый хулиган, который пугает нас по ночам. Снова спрятался под окнами и наблюдал за нашими играми в гадания. Но если я испугаюсь и убегу, девчонки засмеют. Вздохнув поглубже, я набралась смелости и громко крикнула:

– Добрый вечер, извините, как вас, ой, то есть тебя… Глеб?!

От неожиданности или от испуга, уж не знаю, только я шарахнулась назад, левая нога в домашней тапочке предательски соскользнула с утоптанной дорожки, и я со всего маху шлепнулась в сугроб у калитки. Глеб бросился поднимать, но, видно, поторопился, потому что вместо того, чтоб меня вытащить из снега, сам завалился рядом.

Я повернула голову и увидела его лицо, он снова улыбнулся своей незабываемой улыбкой:

– Извини, я напугал…

– Да, в общем, нет, – я уставилась на него во все глаза, мистика какая-то! – Ты что здесь делаешь?

– Если честно, тебя жду.

– Ты что, так и не уходил отсюда? – Я совершенно растерялась. Еще бы, я ожидала увидеть того самого пресловутого первого встречного, какого-нибудь припозднившегося соседа или прохожего. Но я не могла и представить, что Глеб станет ждать меня возле дома. Глеб выбрался-таки из сугроба, поднял меня, начал отряхивать. Я стояла как истукан, хлопая глазами.

– И правда снежное свидание, – пробормотала себе под нос.

– Что? – не расслышал Глеб.

– Да так…

Девчонки толпились на крыльце и кричали: «Лиса, с кем ты там разговариваешь? Имя узнала?» Я досадливо отмахнулась от них и снова посмотрела на Глеба.

– Василиса, ну извини, я понимаю, неудачно вышло, – торопливо объяснялся он.

– Да что вышло? – не выдержала я.

Девчонки уже подбежали к нам, но, увидев Глеба, сначала опешили, а потом расхохотались.

– Разыграли, да? – наскочила на него Валюша. – Где остальные?

– Я не хотел, – оправдывался Глеб.

И тут из-за дома с громкими криками выскочили Юрка и Сашка.

– А! Ура! – орал Юрка. – Купились, да? Купились?

– Я так и знала! – заявила Валюша. – Вот прямо чувствовала, что вы за нами следите.

Дашка радостно захлопала в ладоши. Но, увидев мое лицо, стушевалась.

– Глеб, это правда? Вы следили за нами? – Я все еще не пришла в себя, а потому говорила медленно. Все происходило как во сне. Пиковая масть, записки, сонные куры, Глеб, Юрка, домовой…

– Объясните же мне, что тут происходит! – потребовала я.

– Да ну их, – с напускной обидой сказала Аня, – они нам все гадание испортили.

Но по всему было видно, что девчонки очень довольны результатом. Даже Дашка радовалась. Одна я ничего не понимала.

– Вы что, все сговорились? – напустилась я на Юрку.

– Ага, – признался он.

Попробуйте на такого обижаться. Стоит, рожа довольная, улыбка до ушей.

Я слегка толкнула его и тоже засмеялась.

– Разыграли нас, да? – спросила я.

– Я отказывался, – твердил Олег, – все-таки вы просили, чтоб мы не мешали.

– У кого я теперь спрошу имя? – причитала Валюша.

– У меня, – выпятил грудь Сашка.

Клавдия выглянула на улицу и пригласила всех в дом. Глеб замялся, взглянул вопросительно. Вместо ответа я взяла его за руку.

Ребята ужасно замерзли, пока следили за нами. Конечно, они ничего не слышали, но почти все видели. Особенно их повеселило куриное гадание. Когда мы все вместе пили чай, Сашка потребовал поведать о том, что же нам предсказали куры. Никто не признался. Пока все спорили, я наступила под столом Юрке на ногу и прошептала в ухо:

– Это ты домового изображал?!

– Чего? – искренне удивился он.

– Не чегокай! Кто под окнами каждую ночь фонариком светил?

– Василиса, честно, не я!

Час от часу не легче! А кто же?

Глеб сидел рядом со мной, с другого бока. Он, наверное, что-то слышал. Наклонился ко мне и попросил на минуточку выйти с ним, поговорить.

Я поднялась, недоумевая. Мы вышли в холодные сени. И он там признался мне во всем. Оказалось, это Глеб дежурил под окнами.

Первого числа, когда мы с Дашкой дрыхли после бессонной ночи, Глеб чуть не поссорился с Олегом.

Дело было так: на Новый год в клубе, когда мы только познакомились, Олег, оказывается, первым меня заметил. Именно он попросил Юрку познакомить его со мной. Но получилось так, что он подошел ко мне позже Глеба. У мальчишек очень сложное понятие о дружбе. Олег потребовал у Глеба, чтоб тот отступился от меня. Глеб не соглашался, Олег настаивал. В конце концов договорились. Глеб дал возможность Олегу первому пообщаться со мной, но с одним условием: если Олег мне понравится, тогда Глеб не будет иметь никаких претензий. А если Олег меня не сможет заинтересовать, тогда уже Глеб начнет действовать. Вот так все запутано.

Вместо того чтоб дать мне возможность самой выбрать, они устроили какой-то цирк. Глеб не думал, что я настолько разозлюсь на него и на Олега. Мало того, он вообще не понял, из-за чего мы с Дашкой убежали домой. И только когда он вернулся к Олегу, тот в расстройстве сообщил о моем невозможном характере и о том, что у него ничего не вышло. Это у меня невозможный характер?!

Глеб не знал, где мы живем, он понесся к Юрке и расспросил обо мне. Потом мы столкнулись на лыжной прогулке. Глеб обрадовался, думал, что сможет поговорить со мной. Но мы с Дашкой даже не подошли к ним.

В тот вечер Глеб снова пришел к нашему дому и караулил под окнами в надежде, что я выйду.

Олег бродил за ним и переживал из-за друга. Они на пару мерзли под окнами, вместо того чтоб просто зайти к нам. Короче говоря, Глеб страдал не меньше меня.

Это я теперь такая умная, а сама-то шпионила за ребятами. Но об этом не стала рассказывать. Ни к чему.

Юрка видел, что с Глебом творится что-то неладное, и пытался помочь. Он придумал историю с домовым, вспомнив, как мы с ним бегали в простынях. По своей инициативе Юрка решил вытащить нас с Дашкой из дома и помирить меня и Глеба. Но ему не удалось, тогда Глеб вообще впал в уныние.

Они следили за нами постоянно. Когда мы с Дашкой пошли к замку, Юрка увидел нас в окно. Он ухитрился уговорить Сашку и Валюшу с Аней. Все вместе они нагрянули к Глебу и вытащили его вместе с Олегом. Двух других девчонок они просто встретили по дороге, случайно. Так что никаких влюбленных парочек не было. Если бы я не злилась на весь белый свет, то мы смогли бы поговорить еще в замке.

Надо отдать должное Юрке, он старался нас помирить.

Он строил грандиозные планы, он клятвенно заверил своих друзей в том, что на Рождество осуществит придуманный им план. Но и этот план с треском провалился. Несмотря на то что Юрка все тщательно, по его мнению, продумал. Он знал, бабушки непременно пойдут в церковь. Насчет меня и Дашки такой уверенности не было, поэтому ребята решили проверить, будем мы на службе или нет. Если бы мы остались дома, они явились бы к нам ряжеными. Но мы пошли на службу. План спешно изменился, нас ждали по дороге домой. И снова ничего не вышло. Юрка растерялся. Глеб постеснялся бабушек, да и меня он побаивался.

Если бы не случайная встреча возле клуба, если бы не девчонки, Валя с Аней, то у Юрки вообще ничего не получилось бы.

Когда Глеб мне все это рассказывал, я сначала разозлилась, потом удивилась, потом мне стало смешно. Я вспомнила, как ловила ночью домового, а на самом деле гоняла по двору Глеба с Олегом.

– Вы что, ненормальные? – не выдержала я. – Зачем вы все это делали?

– Ты мне очень нравишься, Василиса, – просто сказал Глеб, – с тех самых пор, как я тебя увидел.

Как только он сказал это, дверь открылась, появилась лохматая Юркина голова и сказала:

– Вы тут не померзли?

Нет, он все-таки дурак!

Я так и хотела сказать. Но дверь распахнулась пошире. Вышли Валя с Аней:

– Василиса, извини, только уже поздно, нам домой надо, – призналась Валя.

А Дашка добавила:

– Бабушки спать пошли, мы вас ждали, ждали…

Вот это да! Сколько же мы проговорили?

– Ребята, вы идите, я догоню, – попросил Глеб.

Юрка нахально улыбался, пожимая нам руки. Наверное, чувствовал себя непревзойденным мастером интриги. Сашка, не спрашивая, чмокнул меня в щеку, воспользовался моментом. Только Олег не сказал ничего, он вопросительно смотрел на Глеба. Ведь им вместе надо было идти.

Выручила Дашка:

– Народ, вы идите, а мы с Олегом еще посидим, да, Олежек? – спросила она. Тот кивнул благодарно, распрощался с ребятами, и они с Дашкой пошли провожать наших друзей к калитке.

– Что скажешь, Василиса? – спросил Глеб.

Что я должна была сказать? Что должна была ответить этому парню с чудесной улыбкой? Что он мне тоже сразу понравился? Или выложить ему историю о том, как меня перед Новым годом бросил Пашка? А может быть, пожаловаться на Олега, на Дашку, на Юрку? Или спросить, кто из местных девчонок ему нравится больше всего? Может быть, надо было сразу уточнить, есть ли у Глеба девушка, или поинтересоваться, как часто он бросает своих подружек?

Нет. Ничего такого я не спросила. Поумнела.

Собралась с духом и сказала:

– Знаешь, Глеб, все так неожиданно.

И не соврала ни капли. Я не ждала его признания, не знала, что нравлюсь ему. Просто очень этого хотела.

Говорят, под Новый год что ни пожелается, все всегда произойдет, все всегда сбывается.

– Скажи хотя бы, что ты не слишком сильно обиделась, – попросил Глеб.

– Я не слишком сильно обиделась.

Это тоже было правдой. Какая уж тут обида, если я ликовала, если готова была броситься ему на шею и визжать от счастья. И представить себе не могла, что все так обернется.

– Мы сможем увидеться завтра? – попросил Глеб.

Я прятала от него глаза, потому что из них через край выплескивалось счастье. Хотя в сенях было темно, он все равно не смог бы разглядеть мои глаза, но все-таки старалась не смотреть прямо на него.

– Только днем, а не ночью, – у меня дрогнул голос. Это я так пошутила. Глеб понял и обрадовался.

– Извини. Конечно. Мы зайдем за вами? Когда? Утром, днем? Может, в лес сходим? – Он засыпал меня вопросами. Как будто боялся, что сейчас передумаю, откажусь с ним встречаться, снова надуюсь.

– Позвони, – предложила я.

Вот так все просто. Мы обменялись телефонами.

Вернулись Дашка с Олегом. И мы распрощались с ребятами до завтра.

Когда остались одни, Дашка, блестя глазами, принялась выспрашивать, что да как. Я загадочно молчала или отвечала односложно.

– Не хочешь рассказывать, не надо, – обиделась Дашка, – намекни хотя бы: у тебя все нормально?

– У меня все хо-ро-шо-о! – пропела я, схватила Дашку за руки и закружила по комнате. Мы повалились на диван, зажимая друг другу рты, чтоб бабушек не разбудить.

– Чудная ты, – заявила Дашка.

– Почему?

– Да так.

Когда мы наконец улеглись спать, Дашка произнесла полушепотом:

– Волшебная ночь, волшебный праздник, волшебные каникулы!

Я вздохнула улыбаясь. Потому что была абсолютно согласна с моей подругой.

Глава 16

Вместе!

Оставшиеся до конца каникул дни мы провели все вместе. Учили Дашку ходить на лыжах. В овраге за деревней по крутому склону ухали вниз на санках. После таких катаний домой возвращались мокрые, облепленные снегом, но счастливые. Еще Юрка водил нас на реку, там в широком месте был расчищен лед, и детвора гоняла на коньках. Коньки нашлись у девчонок и у Юрки, так что мы менялись и катались по очереди.

Олег оказался терпеливым учителем. Он осторожно и медленно возил Дашку, придерживая ее за руку. Странное дело: он больше не казался мне таким уж противным. Высокий, немного бледный мальчишка, спокойный, молчаливый, даже приятный. Но, честно говоря, мне было не до него. Все мое внимание было обращено на Глеба. Про себя я окрестила его «новогодним подарком». И единственное, чего мне хотелось, так это, чтобы он не исчез из моей жизни.

Но «подарок» и не думал исчезать.

Мы снова посетили графский замок. Только на этот раз ходили туда вдвоем. Старенький сторож узнал нас, впустил в зал с большим камином, где ничего не осталось ни от прежнего дома, ни от той невозможной трагической любви графской дочери и купеческого сына.

От сторожа мы услышали еще одну версию местной легенды. Она мало чем отличалась от предыдущих. Господа охотились, молодая графиня заблудилась, матерый волчище бросился на ее коня. И если бы не егерь, оказавшийся неподалеку, она бы погибла. Итак, спаситель графской дочери стал егерем, но история от этого не изменилась. Судьба разлучила влюбленных, разметала в пожарах войн и революций. Остались развалины графского замка, черный волк на болотах да красивая и грустная легенда.

Мы постояли у камина, держась за руки. Так принято. В графские развалины приходили и приходят влюбленные. Много лет. Приходят, потому что верят в то, что их любовь будет такой же верной и сильной, как у графской дочери и деревенского парня. Хотя, по-моему, любовь или есть, или ее нет. Несильной любви не бывает.

Аня рассказывала, как они приходили сюда с ее парнем. Мы с Дашкой допытывались, что Аня чувствовала в тот момент. «Не знаю, – призналась она, – ничего не чувствовала. Серега предложил пойти, я и пошла». Странные они, деревенские. И отношения у них странные. Я спросила Аню, любит ли она Сергея. Она сказала: «Люблю». – «Хочешь замуж за него?» Она ответила: «Хочу». – «Тебе же только пятнадцать!» Но Аню не так-то просто сбить с толку. «Ну так что же? – улыбалась она. – Моя мама в восемнадцать замуж вышла». – «И что хорошего?» – «А что плохого?»

Мы с Дашкой отступили. В самом деле, что мы можем знать о том, что правильно, а что нет. Мы думаем об учебе, выбираем институты, мечтаем о блестящем будущем. А Ане хочется семьи, детишек, домика со светлыми окошками на высоком фундаменте.

Когда мы с Глебом были в замке, я напомнила ему о черном волке. Мы еще раз расспросили сторожа. Он подтвердил: да, действительно, была статуя. Но как она попала на болота, куда потом делась, неизвестно.

«Знаешь что, – предложил Глеб, – давай летом пойдем на болота и поищем статую черного волка. Возможно, нам повезет». Разумеется, я согласилась.

Каникулы закончились. Как ни грустно, но пора было возвращаться домой. Дашка тепло благодарила бабушек, а они приглашали ее приезжать когда вздумается.

Аня и Валюша просили хоть изредка звонить, обещали приехать в гости, как только выберутся в город.

– Приезжайте все вместе, – предложила я.

– Лучше вы к нам, у нас вольготнее, – сказал Юрка.

Перед отъездом я позвонила родителям и попросила не заезжать за нами.

Мы возвращались вчетвером на электричке. Дашка всю дорогу чирикала, как птичка, Олег смотрел на нее, и по его лицу скользила неуверенная улыбка. Дашка кого хочешь заговорит. Что бы я без нее делала…

Она полезла зачем-то в сумку и извлекла оттуда забытый номер журнала с новогодними гороскопами. Ребята посмеялись. Не верили в гороскопы, гадания и всякие там «бабушкины сказки».

– А предсказание-то сбылось, – подмигнула мне Дашка.

Вместо эпилога

Пашка подошел ко мне в первый же день занятий.

– Как провела каникулы?

– Отлично!

Он усмехнулся:

– Что делала?

– Меня не было в городе.

– А-а-а.

– Извини, я тороплюсь.

На крыльце меня ждал Глеб.

Взяла его за руку, и мы ушли не оглядываясь. Хотя, признаюсь, очень хотелось увидеть физиономию Пашки. Но я удержалась. Говорят, нельзя оглядываться назад, дурная примета.

Интересно, откуда Натуся знала о том, что так будет?

Примечания

1

Водоросли для суши.

Content

Большая книга романов о любви для девочек (сборник)

Вадим Селин Милый враг

Глава 1 Приглашенная звезда

Глава 2 Новый год в коридоре

Глава 3 Ловушка

Глава 4 Морозко

Глава 5 Смена ролей

Глава 6 Яма

Глава 7 Свидание понарошку

Глава 8 Симптомы любви

Глава 9 Прямой эфир

Глава 10 Выбор президента

Глава 11 Все срослось

Наталья Евдокимова Письмо на удачу

Ирина Щеглова Снежное свидание

Глава 1 Предпраздничный облом, или Как меня бросил парень

Глава 2 Мне грозит поездка в деревню

Глава 3 Сестры

Глава 4 О бабушках и не только

Глава 5 Двенадцать ударов

Глава 6 Старые друзья и новые знакомые

Глава 7Новый год продолжается

Глава 8 Лыжная прогулка. Мы остаемся

Глава 9 Третий день Нового года. Бабушкины сказки

Глава 10 Охота на домового

Глава 11 День четвертый. Сны и их толкование

Глава 12 День пятый. Графские развалины

Глава 13 Рождество и ряженые

Глава 14 Святочные забавы

Глава 15 Первый встречный. Суженый-ряженый

Глава 16 Вместе!

Вместо эпилога

Примечания