Ирина Мазаева

Как стать лучшей подругой? Большая книга романтических историй для девочек

Лето Марлен

Глава 1

Марля и Надя

Марля валялась на сене у первого номера – маточной конюшни № 1. Времени было около семи вечера, солнце светило, но уже не так нещадно, как днем, легкий ветерок разгонял мошку́. У конюшен, как всегда в это время, было тихо. Но уже скоро должны были собраться работники: конюхи, дневальные, бригадир – табун возвращался с пастбища.

Табун приходил ровно в восемь. Это было такое грандиозное, непередаваемо красивое зрелище, такое красивое, что Марля – городская девчонка, никогда до этого не бывавшая в сельской местности и видевшая лошадей разве что в кино, – могла смотреть на него бесконечно.

Сначала за скирдами – всегда неожиданно! – поднималась стена пыли. Она приближалась, приближалась, а потом останавливалась – табун пил. У забора, ограничивающего территорию конного завода, стояли огромные железные корыта с чистой водой. Но от первого номера их не было видно – далеко. Только пыль оседала за абрикосами, а небо у горизонта понемногу окрашивалось в розовый.

Через мгновение пыли снова становилось все больше, доносился топот, ругань табунщика, после из-за старых абрикосовых деревьев вылетали галопом, крутя головами, холостые кобылы. За ними рысили подсосные с ошалевшими жеребятами. Уже ничего нельзя было различить: бурлящая огненная река, прорвавшись между абрикосами и конюшней молодняка, заполняла все пространство. А потом…

Марля вгляделась вдаль, но для табуна еще было рано. Она медленно перевернула страницу книжки, которую читала, лежа в сене в ожидании. Это был роман из ее любимой серии «Только для девчонок». Эту книгу Марля уже читала, но она так ей нравилась, что Марля могла перечитывать ее бесконечно. Ей нравилась главная героиня, Лиза, хоть она поступала и глупо, и необдуманно, но Марле казалось, что эта девчонка была чем-то похожа на нее. А еще книжная Лиза писала стихи. Их было много в романе. И все они очень нравились Марле. И еще ей нравился финал, когда Лиза осознала все свои ошибки и встретила настоящую любовь.

Марля только дошла до места, где главный герой романа Вася Рябов пригласил Лизу на свой день рождения, как это случилось… За скирдами поднялась стена пыли и стала приближаться, приближаться… Марля тут же забыла про Лизу с Рябовым и замерла. Послышался топот, показались первые лошади.

Солнце садилось. В его лучах заводские кобылы превращались в сказочно-золотых скакунов. Гладкая шерсть переливалась всеми оттенками рыжего, и весь табун выглядел как пламя, ворвавшееся на двор перед конюшнями и тут же рассыпавшееся на отдельные огоньки.

И снова от этого зрелища Марле стало как-то по-особому радостно и тепло на душе. Лошади были такими красивыми, а все вместе – небо, закат, абрикосовые деревья, беленные известью конюшни – чем-то нереальным, волшебным.

У конюшни люди встречали лошадей. Конюхи бегали с «разводками» – короткими веревками, которые накидывались на шеи лошадей, чтобы сподручно было их развести по денникам. Бригадир Каскин стоял с длинной палкой, не давая жеребятам проскакивать мимо конюшни. Дневальная тетя Валя в халате и шлепанцах помогала конюхам. Табунщик, покрикивая на лошадей, собирал в кучу зазевавшихся и не давал им уйти к другим конюшням. Пыль потихоньку оседала.

Лошади обступили Марлю. Глупый рыжий жеребенок тупо смотрел на нее и боялся пошевелиться. Самые умные кобылы не дергались, смирно ждали, пока их заведут домой, не торопясь, жевали сено. Высились над Марлей толстыми рыжими животами. Переступали копытами совсем рядом. А ей совсем не было страшно. Ведь лошади добрые, теплые и мягкие…

Вдруг гнедая река всколыхнулась. Какая-то из молодых кобыл, забывшись, сунулась под морду старой, та кинулась на нее и пребольно ухватила за холку – и пошло. Молодая ударила первую попавшуюся кобылу, та отпрыгнула и налетела на следующую. Все кобылы бросились вдоль забора. Подхватили табунщика. Чей-то жеребенок с перепугу умчался к недостроенной конюшне и жалобно ржал там. С диким воплем: «Держи Риориту!!!» – промчался Каскин. За ним, как индеец, крутя разводкой, проскочила дневальная тетя Валя. Солнце стало совсем красным.

Марлю, конечно же, на самом деле звали не Марля. В смысле по паспорту. По паспорту она была Марлен – в честь актрисы и певицы Марлен Дитрих – Нечаева. Но уже классе в третьем кто-то из одноклассников переименовал ее в Марлю. Марля не возражала. Имя Марлен ей казалось слишком… напыщенным, что ли, не подходящим ей, чужим. Она совсем не воспринимала это как обидное прозвище. Ведь у всех длинных имен есть сокращенные: Екатерина превращается в Катю, Елизавета – в Лизу, так почему Марлен не превратить в Марлю? И только когда полгода назад ее одноклассница Светка Баскова бросила мимолетом: «Марля – она и есть марля, тряпка тряпкой», Марлен обиделась.

А потом долго думала над этими словами. Ведь и родители иногда называли ее, нет, не тряпкой, но чем-то вроде того: бесхарактерной, бесхребетной, мямлей и т. п. Как бы Марля ни обижалась, в глубине души она чувствовала, что все они в чем-то правы.

Марля не любила учиться. Долго, нудно, постоянно проверяя и переписывая, делала домашние задания. И всегда оказывалось, что что-то она поняла не так, сделала не то или просто забыла. На контрольных Марля всегда сильно нервничала, не могла собраться в кучу, вспомнить, ей всегда не хватало времени, она нервничала еще сильнее и тут же забывала все окончательно. В итоге, как ни крути, получить оценку выше тройки ей удавалось очень редко. Родители ругались, учителя давно махнули на нее рукой.

Правда, все это мало смущало саму Марлю. Она понятия не имела, куда будет поступать после школы, какую профессию хочет получить и где хочет работать. А потому и стимула учиться не было. И даже наполеоновские планы ее одноклассниц, мечтающих стать топ-менеджерами, бизнесвумен, известными писательницами и художницами, нисколько не трогали Марлю. Они знали, что хотят в жизни, она – нет, и что с того? Вечерами Марля сидела в Интернете, просматривала чужие страницы «ВКонтакте», разглядывала фотографии, читала новости, и ей было хорошо и спокойно на душе. Чужая жизнь ей казалась интереснее собственной, но ничего страшного Марля в этом не видела.

– Хоть бы увлечение себе какое-нибудь нашла! – периодически в сердцах восклицал папа.

Но ничего Марлю не увлекало.

– Хоть мальчиками бы заинтересовалась! – высказывалась мама.

Но мальчики не смотрели на Марлю, а Марля не смотрела на мальчиков. В этом плане у них был «полный консенсус».

По воскресеньям к Марле забегала подруга Нина. Которая на самом деле конечно, дружила вовсе не с ней, а с первыми модницами класса Корвяковой и Июдиной, а к Марле наведывалась только за тем, чтобы быстренько, часа за четыре, рассказать ей про очередное приключение на дискотеке, в клубе или про очередного мальчика, который «прямо без ума от меня, без ума!».

Марля слушала с интересом. В том числе и про отношения Нины с парнями. Но сама не выражала ни малейшего желания составить ей компанию на дискотеке или на вечеринке, чтобы тоже с кем-нибудь познакомиться. Да Нина и не звала особо, скорее для вида, из вежливости.

Так, ни шатко ни валко, прошел очередной учебный год жизни Марлен Нечаевой; она окончила девятый класс и, как бы ни сопротивлялись учителя, по настоянию родителей перешла в десятый. «Если не знаешь, кем ты хочешь быть, сиди в школе!» – сказала мама. Марле школа казалась самым пустым времяпрепровождением в мире, но спорить не стала. Она вообще никогда не спорила с родителями.

Так же вышло и с этой поездкой. Ничего не предвещало резких перемен в жизни Марли, как вдруг… Как вдруг родители объявили ей, что они затеяли обмен квартиры, ремонт и прочая, и прочая, а ее, Марлен Нечаеву, отправляют в спешном порядке на лето к двоюродной бабушке Аглае в какой-то поселок где-то недалеко от города Армавира в Краснодарском крае, где течет полноводная река Кубань.

«На Кубань так на Кубань», – послушно вздохнула Марля. К тому же она смутно помнила, как когда-то в детстве уже была у двоюродной бабушки Аглаи вместе с родителями, помнила абрикосы и вишню, жару, гусей…

В поселке, где жила двоюродная бабушка Аглая, с той поры ничего не изменилось. Разве что выяснилось, что это не просто населенный пункт – это территория известного на всю страну – и даже на весь мир! – конного завода «Восход». И вот теперь Марля валялась в сене у первого номера и смотрела снизу вверх на толстые животы кобыл на фоне розово-оранжевых облаков.

– Вот ты где! Понятно, понятно… – неожиданно раздалось у Марли над ухом.

Кобылы испуганно расступились, и она увидела свою троюродную сестру Надю Карнаухову, внучку бабушки Аглаи.

Надя Карнаухова смотрела на Марлю с выражением полнейшего разочарования в жизни.

– Что? – испугалась Марля.

– Ты опять тут лежишь!

– И что?

– Оссьпидя! – трагически заломала руки Надя и плюхнулась в сено рядом. – В жизни происходят такие события, такие события, а ты лежишь в сене!

– Какие события? – немного заинтересовалась Марля, вытаскивая книжку «Огонек в сердце» из-под троюродной сестры.

– Как это какие? Федька с Петькой приехали!

Марля не знала ни Федьки, ни Петьки, но даже уточняющий вопрос задать не успела, как Надя сама выдала всю информацию.

Оказалось, что на практику в конный завод «Восход» приехали студенты: Федька, который учится в Тимирязевской сельскохозяйственной академии в Москве, и Петька из Краснодара, он студент местного вуза сельскохозяйственного факультета. Федьке всего семнадцать, а он уже первый курс окончил, а Петьке – восемнадцать, и он перешел на второй курс.

– Я их сегодня видела, – трещала Надя, – симпотные… Федька такой среднего роста, загорелый дочерна, с мышцами, как у культуриста, волосы у него короткостриженые, как у боксера, а глаза карие, почти черные. Как посмотрел на меня, так я прямо и умерла на месте. А Петька высокий, косая сажень в плечах, настоящий наш кубанский парень. Только какой-то неловкий, угловатый. И еще пухлый. Смешной такой. Похожий на медвежонка. Лицо круглое, ямочки на щеках такие добрые-добрые. Как улыбнулся… «Девушка, – говорит, – как пройти в общежитие?» А я ему говорю: «Я вас провожу». У нас все студенты живут в бывшей усадьбе братьев Никольских, там общага. Так вот, веду я их, а сама расспрашиваю. Федька молчит, только глазами зыркает, а Петька болтает. Они собираются табунщиками на месяц устроиться. Круто. Будем в табуне отжигать!..

– В смысле отжигать? – от обилия информации растерялась Марля.

– Пойдем завтра в табун кадрить студентов! Что тут непонятного?

Еще неделю назад, едва сойдя с поезда в Армавире, Марля совсем растерялась. Бабушка Аглая ее, конечно, встретила, они вместе сели на автобус до поселка конного завода «Восход» с одноименным названием, но… Но перспектива жить все лето в незнакомом месте с незнакомыми людьми, без Интернета и подруги Нины Марлю пугала. Она терялась в непривычной обстановке, трудно сходилась с новыми людьми, совсем не умела себя занять…

Но, к ее счастью и радости, выяснилось, что у бабы Аглаи гостит ее внучка из Армавира, ученица десятого, точнее, уже одиннадцатого класса, так же отпущенная из альма-матер на каникулы, Надя Карнаухова шестнадцати лет от роду.

Надя Карнаухова оказалась веселой, рыже-конопатой, энергичной и заводной девчонкой, которая сама сразу познакомилась с Марлей, назначила ее своей лучшей подругой и быстренько убедила, что это – счастье и чудо оказаться в «Восходе» и что это лето у нее будет незабываемым.

Она ей показала бывшую усадьбу братьев Никольских, которые веке в XIX основали конный завод. С центрального входа в ней располагалась контора кончасти, с левого торца – магазин, а с правого – общежитие. «Пока тут, конечно, делать нечего, но скоро, – Надя сделала эффектную паузу, – скоро сюда какие-нибудь симпатичные студенты приедут…» Показала ей памятник напротив входа в контору – огромного, в полтора лошадиных роста, коня. И пояснила: «Это Анилин – самая известная чистокровная лошадь Советского Союза. Скакал в Европе. С самыми лучшими лошадями планеты скакал. Он-то завод и прославил. И жокей его прославился на весь мир, Насибов».

Надя показала ей территорию кончасти. Конюшни, расположенные ровным квадратом, внутри – все симметрично: левады, аллеи пирамидальных тополей и туй. Вдоль всех дорожек кустики посажены и пострижены в форме сердечек. А сами дорожки чисто выметены. В любую конюшню можно зайти, полюбопытствовать. «Мне, вообще-то, эти коняги параллельны, но посмотреть на них красиво, успокаивает», – пояснила Надя.

Показала абрикосовые посадки – ряды деревьев, разграничивающих поля: «Скоро абрикосы пойдут – вот наедимся!» И пруды: «А купаемся мы в прудах. Здесь когда-то карпов разводили, но они все сдохли».

Познакомила с дневальной тетей Валей, которая всегда была готова накормить и напоить всех, кто подвернется под руку, с бригадиром Каскиным, постоянно рассказывающим разные смешные истории, с местными девчонками и парнями. Так что не прошло и пары дней, как выяснилось, что все и всех в небольшом поселке Марля уже знает и бояться ей больше нечего.

Но больше всего Марлю поразили лошади.

До приезда в конный завод к двоюродной бабушке Аглае она даже не задумывалась, любит она их или нет. Кошек она любила, собак любила, а лошадей… Вблизи она с ними никогда не общалась. В кино, правда, ей нравилось смотреть, как браво скакали верхом гусары, мушкетеры или ковбои, но самой сесть в седло ей на ум не приходило. И только здесь она вдруг обнаружила, какой это огромный, неведомый ей, но очень красивый и увлекательный мир – мир лошадей, мир коневодства и конного спорта.

Ей сразу понравилось бывать на спортивной конюшне. Здесь стояли породистые лошади для конного спорта: тоненькая вороная с белыми носочками арабская кобыла Айгюль, большой светло-серый тракененский конь Король с розовыми мягкими губами, гнедой подвижный и очень наглый конь Обелиск. Марля уже знала, что окрас лошадей называется «масть». Знала, что основных мастей четыре: вороная – черная, серая, причем серыми также называют и белых лошадей, рыжая и гнедая – коричневая с черной гривой и хвостом. Знала, что пород лошадей так же много, как и пород собак. Что-то ей объяснила Надя, что-то – девчонки и парни, которые с обеда появлялись на спортивной конюшне. Они чистили лошадей, седлали и выезжали верхом на плац – большую ровную площадку, где у них проходили занятия верховой ездой. Иногда Марля шла следом, садилась на препятствие для прыжков и смотрела, как они ездят.

Еще Марля полюбила приходить на конюшню к жеребцам-производителям. На конюшне у них было очень просторно, чисто и красиво. Даже картины – портреты известных жеребцов конного завода – висели по стенам. У каждого постояльца была своя большая «комната» – денник. В деннике – всегда душистое сено.

Жеребцы были особенно красивыми. Большие, казалось, сплошь состоящие из мышц, покрытых короткой гладкой шерстью. Но в отличие от спортивных лошадей, к ним не разрешали подходить, ими можно было только любоваться через решетки денников.

– Знаешь, сколько стоит каждый из них? – как-то спросила ее Надя.

– Нет.

– Миллион долларов! Считай: один миллион долларов, второй миллион долларов, третий миллион долларов… – Надя шла по конюшне и осторожно гладила высунувшиеся между прутьями решеток денников теплые лошадиные носы.

– Правда? – удивилась Марля. – Они такие дорогие?

– Правда. А в девяностых годах одного из них продали в Америку за полтора миллиона, – похвасталась Надя, как будто лошади были ее собственностью, и добавила: – Чтобы вывести чистокровную лошадь за границу, нужно получить разрешение правительства. Лошади такого класса – достояние страны. Это как, знаешь, картины и старинные иконы нельзя вывозить, так и лошадей. Только если разрешат. Если смогут доказать, что это целесообразно.

– В смысле? – не поняла Марля.

– В том смысле, что… Ну… – Но тут Надины познания в коневодстве закончились, и внятно она больше ничего объяснить не смогла. – Нельзя их вывозить и точка.

Марля же еще раз внимательно посмотрела на жеребцов – кто-то из них дремал стоя, кто-то жевал сено, кто-то увлеченно чесался о стенку: разве подумаешь, что они такие дорогие?

– Знаешь, у меня как-то Нина, моя подруга в Питере, спросила, что бы я сделала с миллионом долларов? Я тогда растерялась и ничего не ответила. А сейчас я точно знаю, что я бы его обняла.

Глава 2

Студенты

– Сегодня идем в табун кадрить студентов! – торжественно провозгласила Надя.

Рано утром, пока не наступила жара, они сидели на вишнях – Надя на одной, Марля на соседней – и собирали по просьбе бабы Аглаи ягоды. Правда, собирали пока все больше в рот, чем в ведра.

– Да? – растерялась Марля. – Прямо сегодня?

– А что откладывать? Быка надо брать за рога. Думаешь, мы тут одни такие? Видела, сколько девок в поселке? А это дело такое: кто успел, тот и съел. Ты, кстати, много вишни не ешь, а то потом на горшке сидеть будешь. Я-то че? Я привычная. А ты точно… – И Надя подробно обрисовала все перспективы переедания вишни.

– Но ведь вкусно же…

До этой поездки Марля, конечно, ела вишню – раз в год, в сезон, родители покупали дежурный килограмм, и ей доставалось немного. Но те ягоды всегда оказывались кислыми. А эти… А эти были фантастически сладкими, ароматными, крупными и вкусными. Класть их в ведро рука не поднималась. В рот! И только в рот.

– Ну, смотри, а то я одна пойду студентов кадрить, – пригрозила Надя.

А Марля задумалась. Хотела ли она идти кадрить Федьку с Петькой, которых даже не видела? Ведь она понятия не имела, как это делается. А главное – нужно ли ей это. Хотела найти себе парня Марля или нет, она не знала. Все девчонки в их классе, конечно, только и мечтали о свиданиях. Говорили о любви, красились, носили джинсы в обтяжку и короткие юбки, ходили на дискотеки. Но она, Марля, не участвовала в этом. То ли боялась, то ли стеснялась… Точнее, и то и другое.

Когда она смотрелась в зеркало, то видела в нем ничем не примечательную девчонку, тощую, с мышиного цвета волосами по плечи. Девчонку ОЧЕНЬ МАЛЕНЬКОГО РОСТА. Каждый день Марля подходила к дверному косяку в своей комнате и аккуратно чертила на нем черточку над своей головой. Но черта каждый раз попадала ровно-ровно в предыдущую отметку. Один метр пятьдесят сантиметров. И ни миллиметром больше.

«Человек растет до двадцати пяти лет, ты еще успеешь вырасти», – успокаивала ее мама. Но мама сама была в лучшем случае метр пятьдесят три, а потому, как бы ни хотела Марля поверить в ее слова, но у нее ничего не получалось.

«Я карлик, – иногда сама себе грустно говорила Марля, – и пора уже с этим смириться». Но маленький рост вкупе с весом, едва дотягивавшим до сорока килограммов, не оставляли ей никаких шансов. «Девочка, ты заблудилась? Младшие классы на первом этаже», – постоянно слышала она от учителей в школе. А одежду и обувь ей приходилось покупать в детских отделах супермаркетов. Какие уж тут мальчики…

«Где твоя талия? Она у тебя от подмышек и до коленок. И вот что на тебя можно надеть?» – выдала как-то Нина, которой однажды не с кем было пойти на дискотеку, и она попыталась пристроить себе в компаньонки Марлю. Талии у Марли действительно не было. Как не было ни груди, ни бедер – ничего из того, что уже класса с восьмого старательно оголяли другие девчонки. Марля тогда еще попыталась взять себя в руки, влезть в какую-нибудь Нинкину мини-юбку и пойти на дискотеку, но на входе услышала все то же: «Девочка, ты заблудилась?» – едва не расплакалась и ушла.

«Ничего, ничего не может быть чудовищнее, чем быть девчонкой маленького роста и выглядеть при этом в лучшем случае лет на десять!» – поняла тогда Марля. И поставила на мальчиках, дискотеках, отношениях, большой любви и вообще на всей своей жизни жирный крест. И вот теперь ее троюродная сестра Надя Карнаухова как ни в чем не бывало звала ее идти и кадрить каких-то студентов, которые как пить дать окажутся на голову выше Марли, спросят: «Девочка, тебе лет-то сколько?» – и посмеются над ней. Ведь разве может какой-нибудь парень обратить на нее внимание? Конечно, нет. Нет, нет и нет. Тем более здесь, на Кубани, где все были выше ее, крупнее и выглядели старше.

Марля пошла в школу поздно, а потому, несмотря на то что Надя перешла в одиннадцатый, а она всего лишь в десятый, им обеим было по шестнадцать. По паспорту. А на вид троюродная сестра выглядела года на три старше, если не больше – выше Марли, с настоящей женской фигурой, румянцем на щеках, длинными густыми каштановыми в рыжину волосами до талии. Да и все здесь в поселке выглядели старше Марли. Двенадцатилетние – как пятнадцатилетние, пятнадцатилетние – как восемнадцатилетние, а двадцатилетние девушки все уже были замужем и смотрелись настоящими тетями. На общем фоне Марля выглядела десятилетним заморышем без единой капли женственности.

– Может, ты правда без меня сходишь? – робко предложила она.

– Что?! – Надя даже чуть с дерева не сверзилась от возмущения. – Как это без тебя?! Ты же моя подруга! Ты же еще ни с кем не целовалась! Ты что, собралась все лето профукать? Летом должны быть приключения. И большая любовь!

– А вдруг я им не понравлюсь?..

– Как это не понравишься? Я тебя накрашу. И свою супермини тебе дам. И вообще, я из тебя человека сделаю. А то ты ведешь себя как деревня какая-то. Сгорбится вечно. И так груди нет, так она еще и горбится! И смотрит под ноги. А надо как? Нос кверху, грудь вперед, хвост пистолетом. И все парни наши.

– А вдруг у меня не получится?.. Я же… я же… – Марля собралась с духом и выдала, не глядя на подругу: – Я же карлик и выгляжу лет на десять.

– Оссьпидя! Что за комплексы? Ну мелкая ты – и что? Плюнь и разотри.

– Кому я могу…

Но Надя перебила:

– Хватит ныть! Будешь ныть, я скажу бабе Аглае, что ты сегодня хочешь грядки прополоть. Видела, сколько у нее грядок? Гектар. А она очень обрадуется…

– Не надо грядок! – взмолилась Марля.

Она и так с трудом переносила местный климат, а работать весь день на жаре – это было выше ее сил.

– Значит, кадрить студентов!

Но кадрить студентов в этот день не вышло. Как и предупреждала Надя, в какой-то момент от ягод Марле вдруг стало нехорошо в желудке. «Сунь два пальца в рот!» – посоветовала подруга. Но Марля только отрицательно замотала головой: заниматься этой малоприятной вещью ей не хотелось; как обычно, она понадеялась, что само пройдет.

Но само не прошло. Сначала болел желудок, потом скрутило весь живот, а потом ей пришлось весь день наведываться в туалет бабы Аглаи.

В табун пошли на следующий день.

Надя попробовала накрасить Марлю, но из этой затеи ничего не вышло: от жары косметика плыла вместе с потом, лицо чесалось, Марля его терла и быстро превращалась из красавицы в чудовище. Не вышло ничего и с мини-юбкой: чем короче была юбка, тем почему-то младше выглядела Марля. В итоге в сундуке бабы Аглаи была найдена хлопковая широкая юбка до пят с кружавчиками по подолу. Надя напялила ее на Марлю вместе с какой-то своей старой, расшитой цветочками кофточкой, назвала это стилем бохошик и уверенно потащила подругу за собой в табун.

Правда, табун пришлось достаточно долго искать по полям.

– Может, не судьба? – осторожно поинтересовалась Марля.

– Наша судьба – в наших руках! Кто ищет – тот всегда найдет! – откликнулась Надя. – Пошли еще сходим вон за то кукурузное поле, вдруг там тоже пастбище?

За кукурузным полем действительно оказалось пастбище.

Марля снова замерла от восторга. Желто-зеленая трава простиралась до горизонта, а на горизонте смыкалась с бледно-голубым небом. И где-то посередине между этим зеленым и голубым вдалеке были рассыпаны желтые, рыжие и коричневые маленькие, как игрушечные, лошади.

– Пошли! – прикрикнула Надя, и подружки решительно двинулись к табуну.

Среди всех лошадей они быстро разглядели двух оседланных, а рядом с ними, еще приблизившись, обнаружили и табунщиков, лежащих на траве. Надя тут же круто изменила маршрут и пошла едва ли не прочь от табуна.

– Ты что? – удивилась Марля.

– Мы тут просто прогуливаемся, – мечтательно протянула Надя, входя в образ роковой женщины. – Пусть сами позовут.

Марля растерянно пожала плечами: прогуливаемся так прогуливаемся…

Но их действительно заметили.

– Привет, девчонки! – первым радостно подскочил один из парней и активно замахал руками. – Идите к нам!

Надя даже ухом не повела.

– Девчонки! – снова донеслось от табуна.

Но только после третьего приглашения Надя свернула к табунщикам, увлекая за собой Марлю.

– Привет! – еще раз радостно поздоровался высокий, с ямочками на щеках парень, в котором по описанию Марля узнала Петьку.

– Привет, – более сдержанно поздоровался второй, но тут же с интересом принялся разглядывать гостей; по пристальному взгляду почти черных глаз Марля опознала в нем Федьку.

– Привет. – Надя кокетливо поправила волосы.

Марля тоже вежливо поздоровалась.

– А мы тут пасем. Надька, вы тут какими судьбами? А это кто с тобой? – тут же накинулся на подруг Петька.

– Знакомьтесь, это Марля, – представила Марлю Надя. – Мы тут гуляем. Марля приехала к бабе Аглае, моей бабушке, в гости, захотела окрестности осмотреть.

– Привет, младшая сестренка Надьки! Дай пять! – Петька неожиданно схватил Марлю за руку и крепко сжал ее ладонь своей. – Какая ты маленькая! Тебе сколько лет?

Стоя рядом с Петькой, она не доставала ему макушкой и до плеча. У Марли все похолодело внутри: вот и все, вот ее снова приняли за ребенка, и даже длинная юбка не спасла.

– Мне шестнадцать, – буркнула Марля, убирая руку.

– Шестнадцать! Да ты гонишь, – изумился Петька.

– Не хочешь – не верь.

– Что ты пристал к человеку? Просто у нее рост маленький. Так она еще вырастет, – вступилась за подругу Надя. – Не всем же быть такими высоченными, как ты!

– Да странно просто… У нас все девки в шестнадцать уже ого-го! А тут… Ты откуда, Марля?

– Из Санкт-Петербурга.

– У вас все на Севере такие заморыши?

– Может, закроем тему? – снова встряла Надя.

– А шо? Я…

– Заткнись, Петька, – мрачно посоветовал ему Федька. – А вы присаживайтесь. – И он широким жестом предложил девчонкам садиться на траву.

Но Надька садиться не спешила:

– Мы, вообще, гуляем… Да и грязно на земле сидеть…

Петька тут же сдернул с себя футболку и расстелил на траве:

– Садитесь, все для вас!

Надя с недовольным видом все же уселась на предложенную футболку. Марле осталось только опуститься на землю.

Поболтали о том о сем. Больше всех болтал Петька, хвастаясь, как классно он проводит время с друзьями в общаге в Краснодаре, что девчонки от него без ума и как хитро ему удалось списать на экзамене по физколлоидной химии. Федька сдержанно пояснил, что сам он из Сибири, из небольшого городка, на окраине которого у его отца ферма. Что его отец держит двадцать лошадей, и Федька общается с ними с детства. Мечтает быть зоотехником-селекционером и поработать на конном заводе, может быть, даже здесь, в «Восходе». Надя рассказала, что после школы собирается поступать на факультет туризма, потому что мечтает стать экскурсоводом и объехать весь мир. А когда спросили Марлю, она сказала, что учится в школе, а кем хочет быть, не знает.

Потом как-то само собой заговорили о лошадях.

– Надька, а ты верхом-то ездишь? Ты же каждое лето у бабки в конзаводе проводишь. Вот везуха-то! – сказал Петька, но быстро забыл о своем вопросе и снова стал говорить о себе: – Вот бы мне такую бабку!.. Короче, я бы жил в конном заводе все лето, ездил верхом каждый день, на разряд бы сдал. А шо? У меня рост как раз конноспортивный. И сил полно. Я бы через препятствия прыгал. Медали получал!

– Дело не в силе, а в умении чувствовать лошадь, – поправил его Федька.

– Ты меня учить будешь? Да я тебя за пояс заткну!

– Ты? Меня? Да я круче тебя в сто раз верхом езжу!

Слово за слово, парни кинулись подтягивать подпруги своим лошадям, а потом полезли в седла. Точнее, Петька полез, а Федька ловко и легко запрыгнул в седло. И тут же показал сопернику язык.

– Девки, смотрите, как я его уделаю! – гордо крикнул подружкам Петька и предложил Федьке: – Давай от поливалки стартанем. Кто быстрее до девок доскачет, тот и круче.

– Давай!

И оба тут же порысили к поливальной машине на другом конце поля.

– Мальчики такие смешные, – довольно улыбнулась Надя. – Хлебом не корми – дай повыпендриваться. Пусть выпендриваются. Все ведь ради нас.

Между тем оба студента уже во весь опор неслись прямо на девчонок. Как бы они ни старались обогнать друг друга, лошади – невысокие толстые рабочие лошадки, которых в конном заводе называли машками – были равны по скорости, и финишировали парни одновременно, едва не задавив подружек.

– Это все машка, она у меня толстая и медленная! – возмущался Петька.

– Просто ты ездить не умеешь! – парировал Федька. – Ты так можешь? Смотри!

Федька немного отъехал от компании и кинул на землю свою потертую, но все равно эффектную ковбойскую шляпу. А потом отъехал еще дальше, погнал кобылу назад галопом и прямо на галопе, свесившись с седла, легко подхватил шляпу с земли.

– Вау! – хором, не удержавшись, выразили свой восторг Надя с Марлей, а Надя еще и добавила: – Круто!

– Слабо? – Раскрасневшийся Федор вернулся к компании и уставился на Петьку.

– Да не слабо! Просто я тут не клоун, чтобы фокусы показывать! – разозлился из-за триумфа соперника тот.

– Просто ты толстый и неповоротливый, тебе потом в седло не подтянуться.

– Сам ты толстый!

– Конечно, я толстый! – улыбнулся Федор, спрыгивая с седла и снова ослабляя подпруги.

– А давай бороться. Я тебя уделаю! – предложил Петька, спешиваясь.

На этом моменте Надя толкнула Марлю локтем в бок: уходим.

Подружки одновременно поднялись с земли.

– Нам пора. Пока, мальчики. Вы нас повеселили. – Надя послала обоим по воздушному поцелую.

– Что? Вы куда? – растерялись парни.

– У вас табун в кукурузу ушел. – И подружки эффектно удалились.

Глава 3

Гриха

– Пойдем еще поплаваем! – не успели подружки обсохнуть, предложила Надя.

– Пойдем, – согласилась Марля.

Они лежали на покрывале на берегу огромного пруда, где раньше разводили карпов. Только «поплаваем» относительно Марли звучало с большой натяжкой. Школьные уроки физкультуры в бассейне она почти все проболела. Дачи с какой-нибудь речкой поблизости у ее родителей не было. А потому плавать, по сути, она так и не научилась. И теперь ей только и оставалось, что плескаться у самого берега на мелководье и с завистью смотреть, как Надя заплывала далеко на середину пруда и даже до противоположного берега.

– Все просто: руками греби вот так, а ногами просто бей по воде, – пыталась ее научить Надя.

Но Марля могла продержаться на воде от силы минуты три, а потом обязательно хлебала тинистую воду, пугалась и тут же искала ногами дно.

Вот и в очередной раз ее купание закончилось очень быстро: барахтаться на мелководье надоело, и она вылезла на берег, села на покрывало. Вытащила из сумки книжку и углубилась в чтение. Главный герой предложил героине стать его девушкой! Хоть Марля и знала, что ничего из их романа не выйдет, но все равно очень обрадовалась.

А потом отложила книжку и задумалась.

Вчера ей понравилось, как они ходили в табун, как посидели с парнями. Ей было приятно, что студенты изо всех сил пытались произвести на них впечатление. И вообще, сами по себе они ей тоже понравились. И еще ее поразило, как легко и просто завела с ними знакомство Надя. Разглядывая ее сегодня в купальнике, Марля не могла не заметить, что Надя не просто крупная и фигуристая, она, скорее, даже слегка полновата. Или не слегка? У нее большие бедра, складки на животе. А ведь хоть бы хны ей, носит шорты и мини-юбки, кадрит парней и в голову не берет, что на фотомодель она, мягко говоря, не тянет.

Марля представила себя со стороны. Слитный купальник, потому что если надеть раздельный, то будет заметно, что сверху, в общем-то, и прикрывать нечего. Тоненькие ручки и ножки. Лопатки торчат. Но ведь это же ничем не хуже, чем Надин лишний вес?

Но переубедить себя у Марли не вышло. Надя была «девушка», а она, Марля, «девочка». Ребенок. Ни роста, ни фигуры. А потому Надя умеет вот так вот легко подходить к парням и кадрить их, она – нет. Марля вздохнула. И никогда не научится.

– Что такая кислая? – весело осведомилась Надя, прыгая рядом на одной ножке. – Ухо, ухо, вылей воду на косу через колоду! – Пояснила: – Вода в ухо попала.

– Ты так легко вчера с парнями общалась… Я так не умею, – вздохнула Марля.

– Оссьпидя! Что тут уметь? Это же парни! – Надя плюхнулась рядом на покрывало. – Они же тоже спят и видят, как с клевыми девчонками познакомиться. Они ведь только об этом и мечтают. Надо просто обратить на себя внимание. Чем ты там у себя в Питере шестнадцать лет занималась? У нас в Армавире все девчонки с парнями с пятого класса дружить стали. А последние годы так вообще сплошной лямур-тужур-бонжур начался.

– А у нас никто ни с кем не дружит. Разве что в девятом как-то девчонки о любви заговорили. Стали о ней мечтать…

– Чего о ней мечтать? Бери и влюбляйся. Подходи к парням. Заводи отношения. Или у вас все на севере такие отмороженные?

Марля и сама заметила, что здесь, на юге, отношения между парнями и девчонками были как-то… попроще, что ли. Все легко заговаривали друг с другом, подходили близко, обнимались при встрече, в разговоре прикасались друг к другу. И еще все все время подшучивали друг над другом, смеялись. Как будто все давным-давно знакомы между собой. Так же легко все: соседи бабы Аглаи, ребята со спортивной конюшни, просто встречные на улице парни – легко и запросто заговаривали и с Марлей. Могли неожиданно приобнять и позвать, например, в гости. Она же до сих пор не могла к этому привыкнуть – шарахалась, вызывая неизменный хохот Нади. «Ну ты дикая! – веселилась та, но всегда прибавляла: – Ничего, привыкнешь».

– Да, наверное… Не отмороженные, просто… У нас так не принято. Чтобы запросто к незнакомым подходить. Телефончик спрашивать, звать куда-то, – пояснила она Наде.

– А как принято? Молча ходить кругами и страдать?

– Почему страдать-то?

– А что же делать, если ты встретила на остановке симпотного парня, а подойти к нему нельзя?

– Не знаю… – растерялась Марля. – Я еще ни разу не встречала на остановке симпотного парня.

– Оссьпидя! Что же у вас там, одни уроды, что ли?

– Да нет…

– Дурдом! – покачала головой Надя и растянулась на покрывале во весь рост. – Как печет! Лепота! – и накрыла лицо панамой.

Марля взялась за книжку. Но читать у нее почему-то не получалось. Она снова задумалась о новых знакомых.

– Надя, – Марля тихонько потеребила подругу за плечо, – а мы пойдем сегодня в табун кадрить студентов?

– Не-а.

– Почему?

– Потому что мы – девочки. Принцесски. В отношениях – учись, пока я жива! – должна быть интрига. Страдание. Так что пусть парни сидят без нас и страдают. И вообще, теперь их очередь нас завоевывать. Сами пусть приходят. А мы еще покобенимся.

– Да? А вдруг не придут?

– Куда они денутся? Влюбятся и женятся, – донеслось из-под панамы.

Марля задумалась. Как все сложно выходило в отношениях между мальчиками и девочками! Целая наука. То можно – и нужно! – идти кадрить. То вдруг нельзя – надо ждать, чтобы сами пришли…

Марля подтянула колени к подбородку, обняла их руками и уставилась на воду. Народу все прибывало – и там и здесь, – везде на глади пруда виднелись головы пловцов и пловчих. У противоположного берега какая-то компания играла большим надувным мячом. Слева тетки втаскивали в воду надувные матрацы. А справа кто-то заплатил за катание на водном велосипеде и теперь неумело пытался отъехать на нем от небольшой деревянной пристани.

Солнце пекло все нещаднее, лезть в воду, чтобы снова нахлебаться тины, Марле не хотелось, а на водном велосипеде посередине пруда кататься, наверное, и не жарко, и ужасно интересно…

– Вот бы на водном велосипеде покататься… – не выдержала она и высказалась вслух.

– Давай покатаемся.

– Только у меня денег с собой нет.

– У меня тоже. Но зачем деньги? – Надя решительно поднялась с покрывала. – Пойдем кадрить лодочника.

Подружки подошли к тенту, под которым обычно сидел лодочник.

– Может, надо было одеться?.. – нерешительно протянула Марля.

– Зачем? Мы так эффектнее выглядим, – пожала плечами Надя.

– А ты знаешь этого мужика?

– Первый раз вижу.

– А как же он нам бесплатно-то даст?

– Я же сказала: идем КАДРИТЬ лодочника.

– Он же старый!

– Какой он старый? Ему лет тридцать. Прекрасный возраст для мужика.

Марля хотела было еще что-то сказать, но лодочник, пришвартовав водный велосипед, с которого слезли какие-то взрослые парень с девушкой, уже шел к своему тенту.

– Здравствуйте! – тут же засияла Надя, как будто увидела своего самого близкого и дорогого человека.

– Здравствуй, – в ответ улыбнулся тот.

– Как вы ловко его пришвартовали. Он ведь, наверное, тяжелый…

– А, ерунда.

– А меня зовут Надя. А это моя подруга Марлен.

– Что, правда Марлен? – снова улыбнулся лодочник.

– Да, – кивнула Марля.

– А вас как зовут?

– Сергей.

Не успела Марля и опомниться, как они уже сидели на ярко-желтом водном велосипеде, а их новый знакомый, пыхтя, толкал их от причала, приговаривая:

– Катайтесь сколько хотите, девчонки!

– И как тебе это удается? – только и оставалось Марле, что снова задать этот вопрос подруге.

– Честно?

– Честно.

– Я не знаю, – пожала плечами Надя. – Само получается. Мужики, они же как телята: поманишь пальчиком – и толпой следом побегут. Надо только улыбнуться, в глаза посмотреть, а потом вот так вот глаза опустить. И все, они твои.

– Да?..

– Ладно, не переживай, научишься. Слушай, а тебе кто больше нравится: Федька или Петька?

– Мне? – растерялась Марля. – Не знаю.

– И я не знаю. Петька такой большой, громкий, энергичный. Как гаркнет – прямо э-эх! – душа в пятки. Веселый он. Прям как я. А Федька какой-то молчаливый. Но зато как он лихо шляпу поднял… Мне кажется, он все равно сильнее Петьки. И ездит лучше. Жаль только, что дрищ. Ну, тощий то есть. Мне дрищи не нравятся. Хотя… Я бы с ними с обоими закрутила. Но ты не боись, не буду. Поделюсь с тобой. Надо как-то определяться, где чей.

Марля задумалась. На нее тоже Федька произвел большее впечатление, чем Петька, который обозвал ее заморышем. Да и ростом Федька был пониже Петьки: Марля была ему по плечо, даже на пару сантиметров выше его плеча.

И тут вдруг водный велосипед тряхнуло. Марля с испугу вцепилась в Надю, обе обернулись. Сзади к ним подплыл какой-то парень и теперь пытался влезть на правый поплавок.

– Надька! – расцвел он в улыбке.

– А ну слезь! Утопишь нас! – грозно откликнулась та.

– Да ты шо? Не узнала? Це же я, Гриха!

– Я тебя узнала. Ты куда-то плыл? Вот и плыви себе! – Надька попыталась извернуться и столкнуть парня с поплавка.

– Я к тебе зайду вечером!

– Может, меня вечером дома не будет…

– Я тебя найду! – Гриха послушно отцепился от водного велосипеда и помахал ей рукой из воды.

– Кто это? – удивилась Марля.

– А, – махнула рукой Надька, – местный, в позапрошлом году мы с ним гуляли. Все трусится по мне.

– Что делает?

– Ну, любит до сих пор.

– А ты?

– А что я-то? Прошла любовь, завяли помидоры. На фига он мне сдался? Хотя… Не буду его сразу отшивать. Пусть Петька поревнует.

– Зачем? Ты же сказала, они и так будут нас добиваться.

– Конечно, будут. Но любви без страданий не бывает.

Но план дал сбой. Сколько бы ни сидели на вишнях Надя с Марлей, не столько собирая ягодины, сколько поглядывая на улочку, не идет ли кто, никто так и не появился.

– А, не больно-то они и нужны были, – махнула рукой Надя. – Набрала ведро? Ну и хватит на сегодня. Пойдем в гости к тете Вале.

Марля знала, что давно уже Надя повадилась ходить в гости к дневальной, тете Вале, пошариться в Интернете (у бабы Аглаи компьютера не было), послушать местные сплетни и… покушать.

Покушать Надя всегда была не против: и у своей бабушки, и у тети Вали, и у кого угодно, кто пригласит. Две тарелки знаменитого кубанского борща, когда сначала, пока варится картошка, делается «зажарка» – лук, морковь и свекла с растительным маслом, потом в картошку кладется капуста, потом зажарка, потом петрушки всякие, соль – и готово. Тушеной нутрятины – мягкой, не то что говядина или баранина, вкусной, со специями. Фаршированных перчиков, кабачков с золотистой корочкой. Каши с тыквой. И конечно же, сала. Запить все это краснодарским чаем.

Марля впервые у тети Вали увидела, как люди берут булку, мажут на нее сгущенку, а сверху – еще и сметану, приговаривая: «Это тебе не магазинная, это своя – вон сепаратор стоит – от своей коровки, жирностью под пятьдесят процентов». И уж тем более Марля никогда до это не видала, чтобы на сметане яичницу жарили – не подгорает!

– А не поздно? – засомневалась Марля.

– Не-а. Пол-одиннадцатого, тетя Валя как раз садится ужинать.

Прошлись по тихой улочке с ровным рядом красно-кирпичных домов с зелеными рамами, зелеными заборами и зелеными же воротами, с традиционно увитыми виноградом внутренними двориками, алычой и яблонями у заборов…

– Надя, а мы туда идем? – вдруг засомневалась Марля. – Вроде позавчера не так шли…

– Ой, что-то я задумалась, – спохватилась Надя. – Давай тут срежем.

Срезая, прошлись с заднего двора бывшей усадьбы братьев Никольских. Надя на секунду замерла:

– Что-то свет не горит…

– У кого? – не поняла Марля.

– Да так…

Глава 4

Первое свидание

Марля с Надей валялись в сене у первого номера. Ждали не просто табун, но и табунщиков. Надин план все-таки сработал. Вчера днем подружки встретили в магазине Петьку, который сообщил, что они с Федькой работают в ночь, потом день отсыпаются, а вечером приглашают подружек куда-нибудь прогуляться. Договорились встретиться у маточной конюшни в восемь. Марля волновалась, а Надька – нет.

– Что ты волнуешься? Это же просто парни. Сходим куда-нибудь, потусим. А там… посмотрим.

– Куда сходим?

– А здесь вся молодежь вечерами на биофабрику ходит. В соседнем поселке километрах в трех биофабрика находится. Там коров и лошадей держат. Их заражают разными болячками, а когда у них антитела вырабатываются, делают из них вакцины для людей, – пояснила Надя. – Здесь ведь скука смертная: ни клуба, ни дискотеки. Вот все и прогуливаются романтично туда-сюда, до биофабрики и обратно.

И снова – неожиданно! – поднялась стена пыли за скирдами. Потом послышался топот, и показались первые лошади. Марля и про парней сразу забыла – так увлеклась сказочным зрелищем. Но Надя быстро вернула ее в реальность:

– О, мальчики!

Подошли Федька с Петькой.

– Пошли, шо ли? – весело предложил Петька. – На променад.

Прошлись по поселку и вышли за околицу.

– Интересно, а кукуруза уже созрела? – спросила Надя и сама же себе ответила: – Надо посмотреть.

Сошли с дороги.

Марля первый раз видела кукурузное поле, а потому с интересом углубилась в лес толстых мясистых стеблей с волосатыми смешными початками, завернутыми, как конфеты в обертку, в листья. Выломала один, развернула. Зернышки были твердыми, плотно прижатыми друг к другу.

– Нет, не созрела, твердая, – первая крикнула она.

– Конечно, твердая. Она и не должна быть мягкой, – тут же откликнулся Петька. – Зараз созрела. Молочная спелость!

– Надо набрать с собой, – обрадовалась Надя.

– Конечно, набирай! И таскай всю дорогу. Запас карман не тянет, – рассмеялся Федька.

Но Марля их не слушала. Кукурузный лес манил ее все дальше. И она шла вдоль рядов, раскинув руки и касаясь ими растений. Иногда сворачивала вправо, а иногда влево, но куда бы ни свернула, во все стороны шли ровные кукурузные ряды без конца и без края. Марля сама не заметила, как ускорила шаг. А потом и побежала. Вперед, вперед! В неизвестность в странном зеленом лесу.

Опомнилась, когда поняла, что не слышит больше голосов. Обернулась. Назад шел ровный ряд кукурузных стеблей. Марля вздохнула и решила возвращаться. Ведь кукурузный лес никуда не денется, сюда можно будет прийти и завтра, а сегодня у них с Надей по плану прогулка с парнями.

Марля шла и шла, но выйти к дороге, к ребятам не получалось. Между тем решительно темнело…

– Эгей! – негромко крикнула она, а потом и громче: – Э-ге-гей!

Но ответом была тишина. Только на ветру шелестели верхние листья.

– Э-ге-гей! – еще громче крикнула Марля и испугалась.

Почему-то ей сразу вспомнились страшные американские фильмы про чудовищ, живущих в кукурузе, или про кукурузных маньяков.

Марля прислушалась. Кругом шелестела кукуруза. Но ни голосов, ни шума машин с дороги, с которой они сошли в поле, не было слышно. И не видно было уже почти ничего.

– Я, наверное, просто иду не в ту сторону, – вслух, чтобы успокоить саму себя, сказала она.

И повернула на девяносто градусов.

– Э-ге-гей! – Марля прошлась, а потом и пробежалась в новом направлении.

Но снова ничего, кроме шума листьев, не услышала.

Она еще раз свернула и уже сразу бегом бросилась вперед.

«Здесь никого не может быть, чудовища бывают только в кино, здесь только я и где-то впереди ребята», – успокаивала она сама себя, но это мало помогало.

И тут же Марля услышала какой-то страшный звук сбоку.

– Мама! – вскрикнула она и ломанулась напрямик сквозь ряды.

И вдруг кто-то схватил ее за руку. В ужасе Марля грохнулась на землю и замерла.

– Марля, ты че? – склонившись, над ней стояла Надя.

А рядом Федька с Петькой.

– Ты что с ней сделал? – Надя негодующе повернулась к Петьке.

– Я? Я шо, я нишо. Это она сначала на меня налетела, а потом ломанулась куда-то вдаль. Я ее поймать хотел.

Марля открыла глаза.

– Живая? – с усмешкой переспросил Федька. – Ну ты даешь, Марля. Удрала в кукурузу, десять минут бегала вокруг нас кругами с воплями «э-ге-гей!». А потом взяла и грохнулась. Это че за прикол был?

– Я думала, я потерялась… – Марля отчаянно пыталась успокоиться и взять себя в руки, встала на ноги, стряхнула травинки с одежды.

– Комедия, – заржал Петька, – она потерялась в кукурузе в пяти метрах от нас и от дороги. – Ты как…

Но Надя перебила:

– Че пристал к человеку? Она первый раз кукурузное поле увидела. И вообще, мы идем гулять или нет?

Все послушно снова вышли на дорогу.

– Марля, никуда от нас не отходи! – назидательно сказала Надя.

Марля и не собиралась.

– А шо у нас сегодня в табуне было! – тут радостно начал Петька. – Короче, Федька с машки грохнулся. Сверзился, как куль.

– Это меня лошади за кнут стащили! Так бы я ни за что не упал! – тут же возмутился Федька.

– Как «за кнут»? – не поняла Надя.

– Да я кнутом щелкнул, когда табун гнали, а он в хвосте впереди бегущей лошади запутался, она рванула вперед и сдернула меня с седла.

– Конечно, а кнут отпустить он не мог! – продолжал ржать Петька. – Только пятки сверкнули.

– Да я просто не ожидал!

– Оправдывайся, оправдывайся!

– Тебе не больно? – Марлю не волновало, почему свалился Федька, ей казалось, что упасть с лошади так страшно, ведь она такая высокая…

– А, ерунда. Бок немного ушиб, – ответил Федька. – Че мне станется?

– Конечно, у себя там, на ферме, небось постоянно с коней грохаешься! – снова заржал Петька.

– Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда завтра нам чекушек дадут!

– Что дадут? – не поняла Надя.

– Лошади у нас на заводе чистокровной верховой породы, ч/к сокращенно. А мы их чекушками зовем. Завтра машек возьмут в упряжь овес с базы возить, а нам придется пасти на племенных кобылах. А они скаковые, резвые, – пояснил Федька.

– Сам кнутом завтра не маши! – снова поддел его Петька.

Парни продолжали препираться, но Марля их уже не слушала. Она шла и, не отрываясь, смотрела на луну, которая, большая, желтая, висела над стерней, как огромный фонарь, как выдуманная Ларсом фон Триером планета Меланхолия в одноименном кино.

Между тем поля кончились, появились фонари вдоль дороги и первые дома биофабрики.

– Интересно, а местные нам не вломят? – вдруг озадачил всех Федька. – Как тут у них, стенка на стенку не ходят?

– Ха, местные! Я сам кого хочешь уделаю! – Петька встал в эффектную позу, демонстрируя бицепсы.

– Ой, кто там? – вдруг спросил Федька, показывая ему за спину в кусты.

Петька обернулся… и в ужасе отпрыгнул метра на три.

Вслед за Петькой с криком «мама!» испуганно шуганулась в сторону и Марля. Довольный эффектом, Федька заржал.

– Но там правда кто-то есть… – робко протянула Марля.

В кустах, куда не доставал свет фонарей, виднелась чья-то черная огромная фигура…

– Испугался! – Федька продолжал потешаться над Петькой. – Герой. Всех уделает. Ха-ха-ха!

– А вот ты иди и посмотри сам, кто там! – зло зыркнул глазами на него Петька.

Фигура не двигалась. Но просматривалась явно. Все четверо переглянулись, но лезть в кусты никому не хотелось.

– Ладно, я посмотрю, – неожиданно заявила Надя и решительно шагнула в кусты.

– Конечно, мы посмотрим, мы же не такие герои, как ты! – вслед за ней столь же решительно отправился Федька.

Марле по-прежнему было не по себе. А Петька старательно делал вид, что ему наплевать на страшную фигуру.

Через полминуты из кустов высунулась Надя:

– Знаете, кто это?

– ???

– Не поверите! – Она выдержала эффектную паузу: – Ленин.

– Ленин? – не поняла Марля.

– В натуре Ленин! – донесся из зарослей голос Федьки. – В кепке!

Петька, а за ним и Марля полезли в кусты.

За зарослями у полуразрушенного забора стоял всеми забытый памятник Владимиру Ильичу.

– Прикольно, – улыбнулась Надя, – наверное, он на какой-нибудь площади стоял или перед конторой, а потом его сняли и почему-то выкинули сюда.

Все зачем-то с интересом потрогали памятник.

И пошли дальше.

– А вот там вот, за домами, сами фермы, где держат коров и лошадей, из крови которых делают вакцину и сыворотку. А дальше – скотомогильник, – с видом знатока рассказывала Надя.

– Круто! – почему-то обрадовался Петр. – Кладбище домашних животных. Бачили фильм? Короче, там кошечки-зомби и собачки-зомби вылезали из могил и всех сжирали! А тут еще круче: коровы-зомби и лошади-зомби, с рогами и копытами. Айда на кладбище!

– Никого они там не сжирали, – пожал плечами Федька. – Фильм как фильм, обыкновенная голливудская фигня.

– Ага! Испугался идти на кладбище!

– Да легко! Куда идти, Надька?

– А вот по этой дорожке.

– Может, не надо? – робко вступила в разговор Марля.

– Ага, наша мелкая испугалась! – заржал Петька. – Детишек животные-зомби жрут в первую очередь.

– Я не испугалась, я вовсе не из-за зомби, – тут же стала оправдываться Марля. – Я потому что… ведь их это… их ведь заражают разными болезнями. А вирусы и бактерии могут сохраняться в почве десятилетиями. Ведь это просто опасно… Да и закрыто там все, наверное, под охраной…

– …чтобы такие придурки, как ты, туда по ночам не лазали, – закончил ее фразу Федька, обращаясь к Петьке.

– Ты сам вперед меня готов был бежать на кладбище! – тут же возмутился тот.

И парни снова стали ругаться.

– Какие вы скучные, – фыркнула Надя, – мы с Марлей пошли по домам.

Она демонстративно развернулась и потащила Марлю за собой.

Парни продолжали о чем-то спорить, а подружки медленно, но верно удалялись.

– И что, мы вот так просто уйдем? – не поняла Марля.

– Мы не просто уйдем, мы сложно уйдем. Медленно и красиво, – пояснила Надя. – А они будут нас догонять.

– Ты уверена?

– На двести процентов. Они уже в табуне друг другу осточертели. Им все равно важнее с нами пообщаться.

И снова она оказалась права: не прошло и пяти минут, как неожиданно из кустов навстречу с гиканьем выскочили Федька с Петькой, обогнавшие их за забором и задумавшие их напугать. Марля, конечно же, испугалась, а Надя снова фыркнула:

– Детский сад.

Парни пристроились рядом.

Шли шеренгой: Марля, Надя, Федька и Петька. Студенты снова стали болтать о лошадях, о табуне, выяснять, кто из них самый крутой табунщик. Надя вяло что-то отвечала, а Марля шла и думала, что первый раз в своей жизни она идет поздно вечером под большой желтой луной, под звездами, где-то далеко от дома, от родителей, идет с парнями… С настоящими симпатичными мальчиками, которые старше ее, которые уже студенты. Они пригласили ее на свидание! Пусть не одну, пусть вместе с Надей, но все равно это ведь ее первое и очень романтичное свидание…

Вышли на дорогу к кончасти, появились машины, и всем пришлось сместиться на обочину. Задумавшись, Марля отстала от остальных. Шла и улыбалась сама себе.

– Ой, Надька, шо-то ты мне в темноте шибко нравиться стала! Дай-ка я к тебе попристаю! – впереди нее Петька попытался оттеснить Федьку от Карнауховой и приобнять.

Марля еще шире улыбнулась. Как истинный кубанский хлопец, Петька разговаривал с непривычными, какими-то особенными местными интонациями, а букву «г» выговаривал мягко, похоже на «х».

– Ой, даже не знаю… Ну таки поприставай немного, – хихикала Надя, – если Федька не против.

– А хочешь, Петька, я к тебе подомогаюсь? – смеясь, предложил Федька.

– Уйди, противный! – тут же откликнулся тот.

– Сам такой!

– А где Марля? – вдруг спохватилась Надя.

– Марлечка, ты идешь чи ни? – тут же обернулся и заорал во всю ивановскую Петька.

Марля послушно ускорила шаг и догнала остальных.

– А что чинить? – переспросила она.

– Ну ты деревня, – заржал Петька. – Идешь или нет, спрашиваю.

– Я из Санкт-Петербурга, – обиженно напомнила Марля.

В конном заводе многие использовали украинские слова, и она не всегда понимала, о чем речь. Но ведь ее вины в этом не было – это просто был другой язык.

– Обидели ребенка, – неожиданно Федька… приобнял Марлю.

Просто взял и положил ей руку на плечо. Как парень своей девушке.

Марля до смерти обрадовалась тому, что они уже вышли из поселка биофабрики, здесь нет фонарей и никто не видит, как она покраснела…

– Ну ты скорый, – то ли зло, то ли уважительно протянул Петька и тут же сгреб Надю в охапку.

Та хихикнула, но сопротивляться не стала.

А Марля снова посмотрела на луну, уже поднявшуюся высоко над горизонтом. На небо. На Млечный Путь.

Глава 5

Что-то пошло не так

Прошла неделя.

Жара установилась адская – в тени температура поднималась за сорок градусов. Марля, не привычная к такой погоде, дней пять просто провалялась дома в кровати: у нее кружилась голова, она не могла ничего есть, и ей все время хотелось спать.

А вот спать-то как раз и не получалось. Из-за жары – а никакого кондиционера у бабы Аглаи не было и в помине – заснуть можно было только часа в три ночи, когда хоть как-то в открытые окна начинало тянуть ночной прохладой. Но почему-то ровно в шесть – обязательно в шесть! – просыпались мухи. Если комарам было все равно: день или ночь – они преспокойно могли сосать кровь в полной темноте, то мухи послушно устраивались спать, едва в комнате гас свет. Зато и просыпались с рассветом. А фумигатор на них, к сожалению, не действовал. Надя в шесть утра, не просыпаясь, натягивала на себя, укрываясь с головой, простыню, которая заменяла одеяло, а Марля так не могла. Под простыней она тут же начинала потеть и задыхаться. А без простыни вздрагивала и просыпалась от препротивных мушиных лапок, семенящих по ее ноге или спине.

Только и получалось, что доваляться до семи-полвосьмого. Больше – нервы не выдерживали. Марля вставала, умывалась-одевалась и шла помогать по хозяйству бабе Аглае. Хватало ее ровно на час. Потом у нее начинала кружиться голова, ее тянуло в сон и так далее. И весь день она потом лежала то на своей кровати, то на диване перед телевизором в гостиной, то на старенькой раскладушке, изображавшей шезлонг, в тени за домом. Только спать на жаре с мухами не получалось – получалось только мучаться.

Мучения скрашивали воспоминания. Марля раз за разом прокручивала в голове ее первое в жизни свидание – а это было именно свидание! – их прогулку до биофабрики. Как они с Надей шли вместе с парнями, как смеялись, как красиво было вечером в полях, какая висела над полями луна… Марля снова и снова вспоминала, как обнял ее Федька, как прижал к себе, вспоминала его теплую руку на своем плече…

Все эти дни, лежа, умирая от жары, мучаясь, Марля думала о Федьке. О том, какие у него красивые темные, почти черные глаза. Какой он сам… красивый. Какой сильный и ловкий. Какой смелый. Как он красиво смотрится на лошади… И ведь он не обзывал ее заморышем! И сам – сам! – обнял, когда они шли с биофабрики.

Неужели же и у нее мог появиться свой парень? Неужели же и ее кто-то мог полюбить?..

Но потом у нее снова начинала раскалываться голова от жары и недосыпа. И Марля снова начинала проклинать все и вся за то, что она согласилась с родителями и приехала сюда, к бабе Аглае. С каждым днем ей все больше казалось, что она здесь просто физически не выживет: помрет от жары, духоты, недосыпа и истощения. И тогда Марля забывала о Федьке и мечтала только об одном: попасть домой. Так было, пока неугомонная, привычная к жаре Надя не решила положить конец этому безобразию.

– Сколько можно валяться? Бодрость – норма жизни! – В один из дней она решительно подошла к раскладушке за домом, где умирала от жары ее подруга. – Меня уже Петька с Федькой устали спрашивать: «Где твоя подружка?»

– А они спрашивали? – робко поинтересовалась, даже не подняв голову, Марля.

За эти дни Надя успела уже два раза погулять со студентами: они один раз сходили на биофабрику и один раз сходили искупаться на пруд.

– Конечно! Поэтому хватит валяться и киснуть. Это же юг. Снега не будет!

– Я не выношу жару. Мне так плохо, Надя… Я умру.

– Хватит ныть!

– Мне так…

Но Надя, не дослушав, ушла.

– Мне так плохо, так плохо… Я хочу домой… – сама себе пожаловалась Марля.

И тут вдруг… на нее обрушился ушат ледяной воды.

Марля подскочила, как ужаленная:

– Ты что?!

Рядом стояла довольная Надя с поливочным шлангом в руках.

– Хватит ныть! – И она снова направила струю воды на подругу.

– Не надо! – еще раз взвизгнула Марля и бросилась бежать.

Надя припустила за ней следом, продолжая ее поливать, как грядку.

Спаслась Марля в доме, и то только когда баба Аглая отобрала у Нади шланг.

– Ты с ума сошла! Теперь одежду сушить, переодеваться, – пробурчала из дома Марля через открытое окно.

– Это ты с ума сошла! – парировала Надя. – Какое сушить? Иди сюда. Одежда высохнет за десять минут. И это будут прекрасные десять минут.

Марля недоверчиво вышла из дома. И правда, в мокрой одежде адская жара вовсе не показалась ей адской жарой. Напротив, солнышко, сушившее одежду, ей даже понравилось.

– Я научу тебя жить на юге! – провозгласила Надя. – Все просто. Надо гулять, передвигаясь короткими перебежками от колонки до колонки, обливаясь водой целиком вместе с одеждой. И у тебя все время будет бодрость – норма жизни.

– Да?

– Конечно! А то так все лето пролежишь. Пошли купаться на пруды!

И они от колонки до колонки, как советовала Надя, пошли на пруды.

– Что вчера было, Марля, что вчера было!..

Марля полулежала почти в обмороке на сиденье водного велосипеда, а Надя бодро крутила педали, пытаясь куда-то плыть, что выходило, надо сказать, очень плохо: они вяло крутились по кругу на середине пруда.

– Тебе что, не интересно?!

– Интересно, – послушно прошептала Марля, проклиная про себя подружку, вытащившую ее с раскладушки, жару и весь Краснодарский край.

– Мы поцеловались! Он меня поцеловал! Долго стеснялся, ходил кругами, говорил ерунду… Я-то уже поняла, что он хочет. Но, думаю, буду делать вид, что я тут вообще ни при чем. Пусть помучается. А потом он решился: ка-ак схватит, ка-ак прижмет к себе. И поцеловал. Не умеет он, правда, целоваться совсем. Ну да ладно, научится у меня. Уж я-то целуюсь лучше всех в классе.

– Кто – он?

Надя немного растерялась:

– Петька, конечно. Большой такой, как схватил, так прямо у меня и ножки подкосились. Мы под абрикосом у усадьбы стояли. Не под тем, что у стола, а под тем, что за усадьбой. В темноте.

– И что теперь?

– Теперь… – Надя мечтательно закатила глазки. – Теперь он мне должен в любви признаться. Не сразу, конечно. Надо будет снова немного с Грихой закрутить, чтобы заревновал, а потом снова с Петькой еще раза два поцеловаться. Но до этого он должен еще предложить мне с ним гулять. А то как целоваться под вишней у бабы Аглаи – так они все горазды. А мне не только поцелуи нужны. Мне парень нужен. Чтобы не было мучительно больно за бесцельно проведенное лето. Чтобы было с кем по деревне прогуляться.

– А-а… – Марле стало немного завидно, дальше слушать подробности ей уже не хотелось.

Но Надя продолжила:

– А целуется он все-таки не очень. Хоть он и студент уже. Я у него спросила: «Федька, а со сколькими девчонками ты уже целовался?» А он…

– Федька? – у Марли даже обморок прошел – она едва не подскочила на сиденье водного велосипеда.

– Черт! – выругалась Надя.

– Ты же с Петькой целовалась! Под абрикосом. Или… Подожди! А с Федькой под вишней? Ты что, с ними обоими целовалась?!

– Да, целовалась. Да, с ними обоими. С Петькой под абрикосом у общаги, а с Федькой под вишней у нашего дома. А что мне оставалось делать? Тебя нет, а парней двое, – почему-то разозлилась Надя.

– Да мне все равно, все равно! – почти выкрикнула Марля.

Она и сама не поняла, почему ей вдруг стало так больно где-то слева под ключицей.

– Подожди. Ты что, влюбилась в Федьку?!

– Я не влюбилась в Федьку! Просто… просто…

– Ты бы хоть слово мне сказала, что тебе Федька нравится. Сама виновата – молчала как партизан. Я откуда знала? Я думала, мы еще не определились, кто с кем. И вообще, я тебя всю неделю звала гулять с парнями, а ты все умирала то на диване, то на раскладушке.

Марля молчала. Она просто не знала, что сказать. Она не знала, нравится ли ей Федька, не помнила, договаривались они с Надей о чем-то или нет. Ей почему-то было очень больно и нечем было дышать, но что это за боль, что с ней происходит, Марля понять не могла.

– Шо це такэ? Як же можна не исти? Исти потрибно. Шо хлопцы скажуть? Совсем охлянула девка. Шкира та кистки. Шо я твоим родителям скажу? – причитала баба Аглая за ужином.

Марля искренне пыталась что-нибудь съесть, хотя аппетита у нее по-прежнему не было. Надя же, как обычно, радостно уплетала за обе щеки и борщ, оставшийся с обеда, и кабачки, зажаренные по-украински, с луком, и чай с пирожками и медом.

После ужина Марля привычно привалилась на свою кровать. Рядом пристроилась Надя.

– Так и будешь обижаться? – напрямик спросила она. – Я что, виновата, что я всем нравлюсь? Я только трошки поцеловалась с твоим Федькой. И то исключительно потому, что не знала, что он тебе нравится. Вот. И не надо на меня так смотреть!

Марля вздохнула. Она и сама как будто до сегодняшнего дня не знала, что Федька ей нравится. Сама не заметила, как вдруг поверила, что и она может кому-то понравиться. Что кто-то не будет обращать внимания на ее внешность, ее маленький рост. Что кто-то захочет с ней гулять до биофабрики и обратно, захочет поцеловать ее… Ведь здесь же никто не знает Федьку. Ведь он уедет отсюда и больше никогда не вернется. А потому он может не стесняться гулять здесь с ней, с Марлей…

– Я больше не буду! Прости меня. Довольна? – в конце концов мрачно заявила Надя. – Мне они оба не нужны. Мне и одного достаточно. Петьки. Он хоть ростом удался. Не то что Федька – дрищ дрищом. Так что Федька – твой. Сегодня они в ночь пасут, а завтра вечером мы – вдвоем! – с ними куда-нибудь сходим. И будет он твой. Только не ной и не умирай, хорошо?

– Хорошо, – послушно ответила Марля.

Утром Марля проснулась с температурой.

Еще неделю Надя с виноватым видом почти все время просидела рядом с подругой. Отпаивала ее чаем на травах, заваренным бабой Аглаей, читала вслух книжки, выслушивала ее стенания. Пока Марле не стало стыдно.

– Надя, ты не обязана сидеть со мной каждый день. Там тебя, наверное, Петька ждет, гулять зовет. У меня ведь не высокая температура уже. И я уже почти не кашляю. Сходи с ним куда-нибудь. Или с ними обоими. Я тебе верю, я верю, что ты больше с Федькой целоваться не будешь. Я уже не сержусь.

Марля лежала на кровати в окружении лекарств, а Надя сидела на подоконнике у открытого окна.

– Ой, да подождет меня Петька, – неожиданно резко отмахнулась Надя, болтая ногой и рассматривая ярко-алый лак на ногтях.

– Подожди… – Марле почудилась в этом какая-то фальшь. – Вы же целовались. Ты с ним встречаться собиралась… Что-то случилось?

– Ничего не случилось.

– Я же вижу, что что-то случилось…

– Это все ерунда.

– Надя, ты мне подруга или нет?

– Подруга, – буркнула Надя. – Ладно, что уж тут, Петька… – И она все рассказала.

Надин план по завоеванию студентов с треском провалился. После той знаменательной для нее прогулки, когда Надя сначала поцеловалась с Петькой под абрикосом у усадьбы братьев Никольских, а потом неожиданно почти ночью к ней под окна заявился Федька, вызвал на улицу и тоже поцеловал, оба они просто… пропали.

Пропали исключительно для Нади. Они по-прежнему пасли лошадей и сидели в конторе кончасти, заполняя отчеты о практике. Но в свободное от этих занятий время почему-то встреч с ней не искали, а ходили на пруд ловить мелких рыбок – коробков. А еще быстро перезнакомились со всеми поселковыми парнями, пили с ними местные вина за столиком под абрикосовым деревом. А про Надю как будто забыли. Встречаясь с ней в магазине или на улице, конечно, здоровались, но прогуляться больше не приглашали. И даже демонстративные прогулки с Грихой под окнами студентов не возымели никакого эффекта.

Надя была зла как черт:

– Бросил мне сегодня Петька, встретив на улице: «Шо не приходишь к общаге в картишки сыграть?» – и дальше пошел. И че? И это все?!

– Но ведь позвал же… – заметила Марля.

– Вот радость какая – в карты играть они нас позвали! – тут же громко возмутилась Надя.

– Но можно ведь не играть с ними, так посидеть… Если ты хочешь…

– Дело не в картах! Я ведь не об этом. Я о том, как они… он меня… нас позвали. Он имел в виду нас обеих.

– А как он нас позвал?

– Походя. Походя он нас позвал. Как будто из вежливости. Как будто он мне что-то теперь должен. Он мне, конечно, должен, но не это. Они там с местными сидеть будут. В карты дуться. А че мне их карты? Да и слушать глупые анекдоты местных придурков у меня нет ни малейшего желания.

– У меня тоже, – вставила Марля.

– Я не понимаю, почему они нас больше никуда не приглашают! Они что, сюда в карты играть приехали?! – продолжила возмущаться Надя.

– Вообще-то они сюда на практику…

– Они сюда приехали с девчонками гулять! То бишь с нами.

– Да?

– А на фига им иначе в такую даль переться?

Марля озадачилась, а Надя продолжила возмущаться поведением парней. Ведь так все хорошо начиналось – и на тебе. И как будто и не гуляли в обнимку до биофабрики, как будто и не было никаких поцелуев. В итоге ей пришлось признать, что закадрить парней не вышло.

– Фу, какое мерзкое у меня настроение всю неделю, – вздохнула Надя. – Как он мог, ну как он мог про меня забыть? – И шмыгнула носом. – Даже разреветься захотелось. Не понимаю, что я сделала не так?..

– Может быть, не надо было с ними обоими целоваться? – робко предположила Марля.

– Иди ты знаешь куда? – Надя неожиданно соскочила с подоконника прямо во двор, на минуту скрылась с глаз, но потом снова заглянула в окно: – Мне на них обоих НАПЛЕВАТЬ.

Глава 6

Беда

Переболев, Марля неожиданно перестала страдать от жары. Она по-прежнему обливалась потом, по-прежнему постоянно хотела пить, но у нее проснулся – на радость бабе Аглае – зверский аппетит, и она стала крепко спать по ночам, несмотря на жару и мух.

И снова они с Надей пошли на пруд купаться, а вечером опять Марля лежала с книжкой в сене у первого номера и смотрела во все глаза, как ровно в восемь, на закате, с пастбища приходит табун.

Сначала за скирдами поднялась стена пыли. Она приближалась, приближалась, а потом остановилась – табун пил. Лошадей не было видно – только пыль медленно оседала за абрикосами. Небо у горизонта понемногу становилось розовое. Розово-оранжевым расцвечивались жидкие облачка.

А потом снова пыль поднялась, послышались топот копыт, ругань табунщика, и из-за старых абрикосовых деревьев вылетели галопом, крутя головами, холостые кобылы. За ними рысили подсосные с ошалевшими жеребятами. Минута – и бурлящая огненная река, прорвавшись между абрикосами и конюшней молодняка, заполнила все пространство.

Марля замерла. Но не только потому, что в очередной раз зрелище золотых сказочных лошадей заставило ее замереть в восторге. Еще и потому, что позади кобыл лихо скакал на такой же золотой и сказочной лошади Федька в неизменной ковбойской шляпе.

– А мне на них наплевать, – раздалось рядом.

Марля вздрогнула, обернулась и увидела рядом стоящую с делано-равнодушным видом Надю.

Откуда-то из середины розовой пыли и золотых лошадей вынырнул верхом Петька и снова скрылся из глаз.

С криком «Держи Риориту!» мимо промчался бригадир Каскин. За ним, как индеец, крутя разводкой, проскочила дневальная тетя Валя.

– А мне кажется, тебе не наплевать. Ты просто обиделась. Обиделась, что он поцеловал тебя и теперь больше на тебя не смотрит. Только все это потому, что ты потом поцеловалась с Федькой. Вот Петька и обиделся на тебя. Ведь можно подумать, что тебе все равно с кем целоваться. А ему это неприятно. Вот он теперь и делает вид, что ему на тебя наплевать. А ты делаешь вид, что тебе наплевать на него. По-моему, это глупо. Если, конечно, он тебе на самом деле нравится… – осторожно высказалась Марля.

– Я вообще просто за тобой пришла, а не на них поглазеть!

– Надя, но ведь я права… Прости, пожалуйста, если обидела, но… Зачем эти все страдания? Хочешь, давай сходим к общаге, посидим с ними за столом, сыграем в карты. Ты с ним поговоришь, и все наладится.

Надя не ответила, она во все глаза смотрела на Петьку.

Марля поднялась с сена, чтобы было лучше видно, и тоже посмотрела на него. Петька бестолково носился галопом туда-сюда, не столько помогая конюхам ловить кобыл, сколько, наоборот, мешая.

– Это ведь он ради тебя тут выпендривается… – тихо заметила Марля.

Надя снова промолчала.

Марля же поискала глазами Федьку. И увидела, что он совсем рядом и… смотрит на нее. Марля тут же быстро отвернулась.

– Ладно, только ради тебя я схожу с тобой и послушаю дурацкие анекдоты, – буркнула Надя.

В усадьбе братьев Никольских, в торце здания был вход в общежитие, а рядом с входом под огромным абрикосовым деревом стоял стол со скамейками, за которым все обычно и собирались. Время от времени с веток срывались первые созревшие абрикосинки и падали с таким звуком, как будто кто-то идет. Ночью – как будто идет кто-то с дурными намерениями.

На следующий день с обеда подружки, как и договаривались, отправились играть в карты со студентами.

– Это хорошо еще, что конмальчиков пока еще нет… – сама себе под нос заметила Надя.

– Кого? – не поняла Марля.

– Конмальчиков. Они в скачках участвуют.

– В скачках?

Надя вздохнула и стала объяснять все подробно:

– В нашем конном заводе разводят лошадей чистокровной верховой породы. Молодняк объезжают и готовят к скачкам. Скачки не имеют никакого отношения к конному спорту. В них выигрывает лошадь. Чтобы наши лошади могли выигрывать в международных скачках, надо постоянно улучшать породу. Надо вести отбор лучших лошадей на племя. Те лошади, которые покажут самую высокую резвость, остаются для разведения в заводе. Это называется «селекция». Самые резвые участвуют в этих самых международных скачках в Европе или даже в Америке. Некоторые побеждают. И тогда к нам в конный завод приезжают покупать лошадей богатые покупатели. В общем, все это очень сложно.

– А конмальчики-то кто?

– В скачках на лошади скачет жокей. Чем меньше он весит, тем проще лошади победить. У жокеев, как и у балерин, очень строгие ограничения по весу. Прикинь, по международным стандартам вес жокея не должен превышать пятидесяти двух с половиной килограммов. А на совсем молодых лошадях, которым всего года по два, могут скакать только те, кто весит килограмм сорок пять, если не меньше. Никакой взрослый мужик не может быть таким дохляком. Поэтому на молодняке скачут конмальчики – парни лет, не знаю, от четырнадцати до восемнадцати. К восемнадцати они, как правило, уже выигрывают несколько скачек и получают звание жокея. То есть конмальчик – это почти жокей, – устав объяснять, резюмировала Надя.

– А почему хорошо, что их нет? – поинтересовалась Марля.

– А потому что весь молодняк сейчас на ипподромах: в Москве, Краснодаре, Пятигорске и других – лето, скаковой сезон. А с ними все конюхи, жокеи и конмальчики. Они там постоянно возятся с лошадьми, девочек не видят. Когда скаковой сезон закончится, они все вернутся в завод с кучей денег. Только жокеи все в семьи свои вернутся, будут семейными делами заниматься, а конмальчики – они свободные. Тут же начнут расслабляться и праздновать свои победы. Куролесить, за девками бегать, ходить на биофабрику и бить местных. Ужас что будет твориться. Конмальчики – это кошмар.

– А точно они еще не приехали? – испуганно спросила Марля.

– Точно. Скаковой сезон позже заканчивается, – успокоила ее Надя.

Они подошли к усадьбе.

За столом под абрикосом сидела веселая компания. Первыми подружки увидели знакомые профили Петьки с Федькой и Грихи. Потом разглядели с ними взрослого мужчину – Андрея, тренера, обучавшего верховой езде на спортивной конюшне.

– О! Девчонки! Привет! – радостно крикнули им из-за стола.

– А мы тут в картишки играем, – пояснил Петька, собирая со стола карты и тасуя, – в подкидного с переводным. Сыграете? Только проигравший лезет на абрикос и кукарекает.

Раздали.

Марля умела и даже любила играть в карты. А потому легко включилась в процесс. Потихоньку она перестала робеть и стесняться: ловко подкидывала и вместе со всеми смеялась, когда кто-то не мог отбиться и ему приходилось брать все, что накидали.

Сначала дураком оставили Гриху, потом – Петьку, а потом проиграла и Марля.

– Не везет в карты – повезет в любви! – хохотнул Андрей. – Вперед, мамзель, на абрикос!

Марля, как ни карабкалась, залезть на дерево не смогла, поэтому все, что осталось – под смех остальных покудахтать, повиснув на нижней ветке.

Потом снова два раза проиграл Гриха.

– Тебя послушать, так мне в любви должно офигенно везти, – смеялся он.

– А шо – нет? – хитро смотрел на него Андрей.

– Не-а. Вон Надька приехала, а со мной то гуляет, то не гуляет. То говорит – я свободная, то – я такая занятая вся…

Марля вздрогнула: вот зачем Надя еще и с Грихой гуляла? Петька теперь точно обидится и не будет на нее смотреть!

А Надька даже ухом не повела, только улыбнулась:

– Да, я такая.

Марля слушала их шуточную перебранку и… впервые подняла глаза от карт и посмотрела на Федьку. И сердце у нее замерло.

И снова вспомнилось, как они шли на биофабрику. И его теплая рука у нее на плече. «Не везет в карты – повезет в любви». Повезет в любви. Повезет в любви…

– Твой ход! – сказал ей Федька, заглянув при этом в глаза.

Сердце Марли тут же зашлось дробью. Она сходила совсем не с той карты, с которой хотела…

– О! Беда идет! – вдруг крикнул кто-то.

Марля вздрогнула. И испуганно посмотрела на подругу.

– Васька Беда. Это его кликуха. Во-первых, фамилия у него Буде, а во-вторых, он постоянно с лошадей грохается. Он конмальчик, – пояснила Надя.

К столу подошел щуплый лохматый паренек и вызывающе посмотрел на остальных:

– Че лыбитесь? Снова я вышел из порядка. Пиночет закинулся да и на спину хлобыстнулся. А я под ним оказался. Но легко отделался: только ребро треснуло. Во! – Беда охотно задрал футболку и показал огромный синяк. – Мне-то пофиг, но эти придурки перепугались и депортировали меня с ипподрома. Так что вот он я, теперь с вами.

– Вот за шо я тебя люблю, Беда, так шо ты всегда прибегаешь туда, где весело. Со сверхзвуковой скоростью, – хохотнул Андрей.

– А знаете, что такое сверхзвуковая скорость? Это когда бежишь вокруг дома и видишь свой зад, мелькнувший за углом, – тут же среагировал Васька, лихо выхватывая у него стакан.

Одновременно он попытался присесть за стол, ударился локтем о столешницу, дернулся, хлопнулся на землю и разлил все содержимое.

Все довольно засмеялись.

– Беда… – расстроенно протянул Беда, глядя в пустой стакан.

– Не, ну шо ты за человек, Васька? Хворый на всю голову. Гриха, налей ему, я не можу, я ща сдохну от хохота, – не мог успокоиться Андрей. – Може, ты и не с коня звезданулся? А на сеновале да со второй ступеньки и навернулся?

– Он с кровати навернулся, когда пятку почесать пытался!

– В бане на мыло наступил!

– Сам себя мухобойкой убил, когда мух гонял!

Тут же стали соревноваться в остроумии Петька с Федькой.

– Ага, – вместе со всеми смеялся Беда и вяло оправдывался. – Я правда с коня, с Пиночета, правда.

Марля во все глаза смотрела на Ваську. Рассказы Нади про конмальчиков произвели на нее сильное впечатление. И теперь она в тихой панике смотрела, как Беда так же залпом пьет второй стакан. Смотрела и ожидала от него какой-нибудь ужасной выходки.

Беда же девчонок как будто не замечал – обращался исключительно к Андрею с Грихой да к студентам. Лениво подцепив колоду и начав тасовать, пустился рассказывать последние новости с московского ипподрома: кто что выиграл, кто с кем подрался, какая лошадь в какой форме и какие у нее шансы и так далее.

И только потом вдруг спросил:

– Че за девки?

– Ой, Беда, только не делай вид, что ты меня не знаешь, – обиженно протянула Надя.

– Да твой-то фейс мне знаком. А кто с тобой?

– Это моя подруга из Питера, Марлен, она же Марля.

– Марлен… Классное имя. – И Беда с интересом уставился на Марлю.

Марля покраснела и по привычке внутренне напряглась: «Вот сейчас он спросит…» Но Васька и не подумал задать ей вопрос о возрасте. Вместо этого он заметил себе под нос:

– Ниче так…

А потом быстро раздал карты:

– Погнали в подкидного?

Сыграли раз, оставив в дураках Петьку.

– Ну шо я-то снова? Совсем озверели! – громко возмутился тот.

– Не везет в карты… – начал Андрей.

– Повезет в любви, – мило промурлыкала Надя.

– А и правда, шо мне тут с вами сидеть? Злые вы, дураком оставляете… – И Петька шумно полез из-за стола.

Вместе с ним поднялась и Надя, и оба они, распрощавшись с оставшимися, двинулись прочь от компании.

Марля растерялась от неожиданности. Она осталась одна в компании малознакомых ей парней, да еще и рядом со страшным конмальчиком Васей Бедой. Она не могла понять, что ей делать. Бежать вслед за подругой? Но ведь Надя наверняка хочет побыть с Петькой наедине. Оставаться здесь? Но ей было страшно. А на Федьку Марля даже посмотреть почему-то боялась.

– Я не понял! А шо это они? – громко возмутился Гриха.

– Мал еще, – улыбнулся Андрей.

Федька неожиданно поднялся из-за стола:

– Пошли. – Он подошел к Марле и грубо дернул ее со скамьи.

На ватных ногах Марля послушно пошла за ним.

Когда ушли Надя с Петькой, она позавидовала подруге. Ей тоже захотелось куда-нибудь пойти с Федькой. Побыть вместе с ним. О чем-нибудь поговорить. Захотелось, чтобы он снова обнял ее… Но едва он потащил ее куда-то, как вместо того, чтобы обрадоваться, Марля почему-то испугалась еще больше.

Испугалась, но пошла за ним.

– Удачи! – вместе с хохотом донеслось вслед.

Глава 7

Загадка

Пока Марля умирала от жары, а потом болела, вишня и черешня отошли – начались абрикосы. Надя за неделю обобрала два деревца у дома частью бабе Аглае на варенье, частью – себе в рот. И теперь, чтобы полакомиться вкусными оранжевыми плодиками, пришлось идти в посадки – разделительные полосы между полями, состоящие сплошь из абрикосовых деревьев.

Марля пришла туда с Надей первый раз, а потому ее удивлению не было предела. Огромные деревья стояли стеной – на такое не залезешь! Зато внизу, в траве, все было усыпано абрикосами. Разными-разными. Большие желто-оранжевые и маленькие целиком оранжевые, такого ровного цвета, будто их в оранжевую краску окунали. Оранжевые с черным и все в каких-то пупырышках, но сладкие-сладкие. Желтые и совсем белые. Абрикосы со вкусом абрикосов и абрикосы со вкусом, похожим на земляничный. Подружки медленно передвигались вдоль полосы, старательно выискивая свеженькие, еще не подгнившие и без муравьев.

– Все, больше не могу, ни абрикосинки! – в который раз вздыхала Марля, но тут же видела под ногами еще один аккуратненький оранжевый плодик, наклонялась и тянула его в рот.

– А местные сюда не ходят. Считают это моветоном, – улыбалась Надя. – А я думаю, это глупо. Они ведь такие вкусные! Ну и что, что полудикие.

Марля кивала, соглашаясь: «Конечно, глупо», и продолжала собирать. Хотя мысли ее были далеко-далеко.

Марля думала о вчерашнем вечере.

Федька, вытащив ее из-за стола, решительно направился разыскивать Петьку с Надей. Марле вроде бы и хотелось погулять с ним вдвоем, наедине, но она совсем не знала, о чем говорить с парнем, а потому совсем растерялась. Федька тоже, казалось, не знал, как себя вести, а потому только вслух и рассуждал, куда же они могли пойти. Пока не додумался позвонить Петьке и узнать.

Обе пары воссоединились и направились на пруды купаться. Шли гурьбой. Петька с Федькой хвастались, что уже закончили отчеты по практике, Надя рассказывала об учебе в школе. Все трое были возбуждены и веселы, сыпали шутками и анекдотами, толкали друг друга, устраивали догонялки, хлестались травой.

А Марля молчала. Шла и ждала, что Федька перестанет болтать с Петькой и Надей, что они с ним отстанут, и он снова обнимет ее, расскажет что-нибудь не всем вместе, а только ей. Расскажет что-нибудь про себя: как он живет, как учится, что любит и чего не любит, расскажет что-нибудь про своих друзей. А потом обязательно спросит про нее, про Марлен Нечаеву, чтобы узнать, какая она, что она любит и чего не любит.

Но Федька не перестал болтать с Петькой и с Надей, не отстал и не обнял ее. Уже в сумерках так, гурьбой, они и дошли до прудов. Парни быстро скинули джинсы и футболки и спустились к воде:

– Вы идете?

– Бежим! – ответила Надя, скидывая сарафанчик и в одном белье подбегая к ним.

Марля же просто села на берегу, обхватив коленки. Вот так вот легко раздеться при парнях она не могла. И плавать она толком не умела, а в сумерках ей и вовсе было страшно лезть в воду.

– Марля, догоняй! – позвал ее уже из воды Федька.

– Я не буду, – испуганно откликнулась она.

– Не умеешь – научим, не хочешь – заставим, – то ли со смехом, то ли с угрозой направился было к ней Петька, но Надя быстро дернула его назад:

– Отстань от человека. Не хочет – не надо!

И все трое лихо, как молодые дельфины, смеясь и фыркая, поплыли на тот берег пруда.

– О чем задумалась? – вывела Марлю из невеселых мыслей Надя.

Марля с удивлением обнаружила, что какое-то время уже сидит на земле под деревьями, задумавшись и вяло катая абрикос от себя к себе.

– Я… – растерялась она от вопроса подруги, – я…

– Да ладно тебе переживать! Че случилось-то? Ниче не случилось. – Надя опустилась рядом. – Ну не стала ты купаться, и что? Мало ли. Может, ты крестиком вышивать умеешь так, как им и не снилось. А Петька – просто дурак, что поржал над тобой.

– Я не из-за этого… Я… – Марля вздохнула. – Знаешь, мне кажется, я Федьке не нравлюсь.

– Почему ты так решила? Он же тебя позвал гулять? Позвал. Не оставил же тебя за столом. Значит, ты ему нравишься.

– Но ведь, когда мы дошли до дома, Петька утащил тебя еще по улице туда обратно прогуляться, а Федька просто бросил мне «пока» и ушел…

– Да, Петька вчера мне такого наговорил, такого наговорил, когда мы от вас отдела… в смысле, когда мы одни остались. Что я клевая, красивая, умная, ва-аще козырная девчонка. И он видел меня с Грихой и приревновал. Так и сказала: больше к Грихе не подходи! Так что мой план сработал. Петька меня снова поцеловал. Мы с ним час целовались. Стояли за сараем бабки Мавры и целовались. Ва-аще круто. А еще… – И Надя по полной программе пустилась в воспоминания о вчерашнем вечере.

Марля сидела, слушала и… завидовала.

Это была именно зависть – чувство, с которым, казалось, она раньше не сталкивалась никогда.

Ей было завидно, что это не она вчера, не стесняясь, плавала в пруду с парнями, а потом целовалась с одним из них и не ей сказали, что она «клевая, красивая, умная, ва-аще козырная девчонка». Завидно было, что бывают такие девчонки, как Надя, которые родились высокими, красивыми, женственными, которые не робеют и не пугаются парней, а легко и запросто могут общаться с ними. И обидно было, что все всегда достается именно им.

А ведь ей так хотелось хоть на полчасика побыть такой, как Надя. Чтобы парни шли с ней рядом и веселили ее. Чтобы ее старались наперебой утащить в кусты и поцеловать. Чтобы восхищались ею…

«Завидовать – плохо», – сама себя одернула Марля.

И вздохнула. У нее от вчерашнего вечера осталось только одно ощущение: она была лишней.

– А ты сама во всем виновата, – вдруг заявила Надя. – Да-да. Думаешь, Петька дулся-дулся, а потом сам вдруг ни с того ни с сего меня потащил на пруд? А вот и нет! Это я его, пока за столом сидели, старательно окучивала. Ну да знаешь, как это делается, – хитро улыбнулась она.

– Не знаю.

– Оссьпидя, она не знает! Ладно, рассказываю. Если хочешь парня заинтересовать, то надо ему в глаза посмотреть, а потом взгляд отвести. Потом снова посмотреть и снова отвести. И еще надо ему надежду подать: то за локоть потрогать, то плечом прижаться. И показать себя немного дурочкой. Точнее, слабой. Слышала, как я вчера периодически вздыхала: «Ой, не знаю, с чего ходить»? Или: «Не могу дотянуться – Петька, подай мои карты». А потом под столом своей ногой его ноги коснулась. И вот и все: он – мой. И ему уже все равно с кем я там целовалась, кроме него.

– Да? – удивилась Марля. – А я думала, он сам тебя решил пригласить прогуляться…

– Сам, конечно, – снова хитро улыбнулась Надя, – я ведь его, ты же слышала, сама никуда не звала. А ты, вместо того чтобы Федьке глазки строить, сидела и старательно в карты играла, как будто мы именно за этим туда и приперлись.

Марля в который раз почувствовала себя дурой.

– Да, наверное, ты права, – вздохнула она, – я сама во всем виновата. Вот и не понял Федька, что он мне нравится. А потому и не решился поцеловать…

– Конечно. Будет он просто так к девчонке лезть целоваться, если она ему перед этим не подморгнула? Конечно, нет. Парни ведь ужасно боятся обломов. А ты ведешь себя так, как будто тебе на него наплевать.

– А как вести себя по-другому?

– Оссьпидя! Я уже три недели пытаюсь тебя научить кадрить парней, а ты все «а что делать?», «а как себя вести?»! Ты меня вообще слушаешь?! Сходи с Грихой погуляй, пусть приревнует.

– Я? С Грихой? – изумилась Марля.

– Оссьпидя! – схватилась за голову Надя.

До обеда баба Аглая попросила Марлю сходить в магазин за хлебом. Марля шла и думала о том, как бы ей научиться кадрить парней. И чем больше она об этом думала, тем грустнее ей становилось.

Ей казалось, что, как бы ни старалась Надя научить ее всем хитростям общения с парнями, у нее все равно ничего не выйдет. Она думала, что ее внешность заранее ставит крест на всех попытках кому-нибудь понравиться. Ведь все парни воспринимают ее как ребенка, а потому, как бы ни строила она глазки, как бы ни касалась чьего-нибудь локотка, все у нее будет выходить глупо и смешно.

Марля свернула на узенькую дорожку между двумя заборами, пытаясь сократить путь до магазина. «Федька просто не воспринимает меня как девушку, – грустно думала она, – ему даже мысли не приходит меня поцеловать. И на что я, дура, надеюсь?..»

В этих невеселых размышлениях Марля неожиданно обнаружила, что на узкой тропинке она не одна…

Навстречу ей шел Беда. Вспомнив все страшные рассказы Нади о конмальчиках, Марля испуганно замедлила шаг, но деваться было некуда.

– Привет, Марлен Дитрих! – громко поздоровался с ней Васька, останавливаясь и перегораживая ей путь.

У Марли, что называется, душа ушла в пятки.

– Привет, – пискнула она, пятясь.

– Верхом ездишь? – спросил Беда, заинтересованно разглядывая свою жертву.

У Марли от неожиданного вопроса пропал дар речи – она только и смогла что помотать головой из стороны в сторону.

– Пошли! – уверенно скомандовал Васька, взял ее за руку и решительно потащил за собой.

Потащил молча и в неизвестном ей направлении. Молчала и Марля. И только внутри у нее паника все нарастала и нарастала. В конце концов Марля вообще стала плохо соображать и мало что видеть вокруг – внутри себя она как будто сжалась в комок и перестала существовать.

Очнулась, только когда Беда втащил ее почти волоком в спортивную конюшню, в которой было полно народу.

– Андрюха! – тут же заголосил Васька. – Я тебе новую спортсменку привел.

Откуда-то из денника тут же показался и тренер:

– А, Малявка, то есть Марля, привет. А ты с лошадью-то справишься, задохлик?

Марля, напуганная до смерти, даже слова в ответ вымолвить не сумела. Не то чтобы она очень хотела научиться ездить верхом, но сейчас, когда ей сказали, что у нее ничего не выйдет, она почему-то жутко расстроилась, так, что слезы навернулись на глаза.

– Справится, – за нее уверенно ответил Беда. – Кого ей дашь? Вы уже выезжаете?

– Шо прямо сейчас? Да мы уже все поседлались… – От Васькиного напора Андрей даже несколько растерялся.

– Я ей соберу лошадь. Кого брать?

– Да ну вас на фиг! Загадку бери.

Беда, так и не отпустивший Марлину руку, решительно потащил ее к названной лошади. Сам же сходил за седлом и уздечкой и ловко принялся седлать.

– А шо, она так в шортиках и сандалях и будет ездить? – в денник заглянул Андрей, окинул Марлю оценивающим взглядом и ухмыльнулся.

– Найди ей какие-нибудь сапоги, если такой заботливый, – посоветовал Беда.

– Детских размеров немае.

Андрей ушел, но через минуту вернулся и вручил Марле старые кирзовые сапоги размеров на пять больше, чем нужно было, и ярко-оранжевый пластиковый шлем:

– Звезданешься, я не виноват.

Оседлав невысокую толстую гривастую кобылку Загадку, Беда вывел ее из конюшни. Марля в большом, сползавшем на глаза шлеме послушно вышла следом и подошла к лошади. Седло находилось где-то над ее головой, и она вдруг явно поняла, что ничто на свете не заставит ее залезть в него. Но Беда мрачно, не глядя на нее, скомандовал:

– Ногу согни в колене, – и ловко, не успела Марля и опомниться, закинул ее на лошадь.

– Я боюсь… – шепотом, едва не плача, протянула она.

– Все поначалу боятся. Ноги в стремена. Да не так! Чтобы пятка была ниже носка. Повод в руки. Вот так, пропусти между безымянным и мизинцем. Спину прямо. Чтобы тронулась с места, ногами дави на бока. Чтобы повернуть вправо – тяни правый повод, чтобы влево – левый.

– Я не смогу…

– Сможешь. Давай, вон уже все на плацу! – Беда махнул рукой в сторону, где через дорогу от конюшни на большой утоптанной площадке по кругу ездили шагом остальные.

– Ты шо, хочешь мне ее в смену пристроить? Так мы будем и рысь давать, и галоп. Не уж, решил заделаться тренером – бери корду и возись с ней сам, – из конюшни вышел Андрей и протянул Ваське длинный ремень с карабином на одном конце.

Тот молча пристегнул карабин к кольцу на трензеле Загадкиной уздечки.

– У лошади во рту удила. Трензель, если быть точным. Когда ты тянешь за повод, трензель давит ей на уголки рта, и она понимает, что ты от нее хочешь. Я прицепил корду к трензелю, чтобы избавить тебя от управления лошадью. Я буду стоять, а Загадка будет ходить и бегать по кругу. Тебе нужно будет только учиться держаться в седле. А управлять научишься потом. Усекла?

– Усекла, – кивнула Марля; этот вариант ей понравился гораздо больше, чем ехать куда-то на большом незнакомом животном одной.

– Пошла! – прикрикнул Беда на лошадь, и они двинулись к плацу.

Седло качнулось под Марлей. Она почувствовала, как дышит лошадь, почувствовала, как сильные мышцы заработали, как копыта спокойно и уверенно ступают на землю… Поерзав, Марля вдруг поняла, что в седле сидеть достаточно удобно, что ноги ее больше судорожно не сжимают лошадиные бока, а руки расслабленно держат повод. Ей вдруг показалось, что когда-то давно-давно, может быть, в другой жизни, она уже сидела верхом.

Марля вдруг увидела, какой с лошади открывается обзор. Увидела, что слева от плаца – дома: в канаве копошатся гуси, в траву осыпаются спелые абрикосы. А справа от плаца – огороды: кабачки, тыквы, картошка, и возвышается над этим всем роскошный подсолнух. А если подняться на стременах, за огородами видны еще огороды, потом поля, посадки, куда они утром ходили с Надей, потом снова поля и какие-то синие дали в дымке, от которых просто дух захватывает, потому что на севере таких не бывает. С восторгом Марля смотрела по сторонам, и ей уже не было страшно, а только радостно.

Глава 8

Поцелуй

Теперь каждый день к двум часам дня Марля бежала «на спорт» – на спортивную конюшню к своей Загадке. Она старательно чистила лошадь, расчесывала гриву, скармливая Загадке попутно морковку и сухарики, которые всегда брала с собой. Кобыла очень быстро стала для нее самой замечательной, самой лучшей лошадью на свете, и Марля теперь даже представить себе не могла, как она жила тут, в конном заводе, без нее.

– Постой, пожалуйста, смирно. Мне надо тебя взнуздать, – просила она.

И кобыла послушно наклоняла голову, чтобы ей было удобнее надеть уздечку.

– А теперь седло, – напоминала Марля.

И Загадка снова послушно позволяла себя оседлать. А после они вместе со всеми выезжали на плац.

Второе занятие с Марлей тоже возился Беда, а потом тренер поставил ее в смену вместе со всеми. Первые десять минут все шагали друг за другом. Андрей разве что время от времени подавал команды. «Смена, вольт, марш!» – и тогда направляющий сходил с периметра плаца и выписывал на лошади круг диаметром шесть-семь метров, возвращаясь ровно в ту точку периметра, с которой отклонился к центру, и все повторяли этот маневр за ним. «Смена, перемена направления по диагонали, марш!» – и тогда все так же гуськом выворачивали с угла и пересекали плац по диагонали, в конечной точке поворачивая так, чтобы ехать затем в другую сторону. «Смена, змейкой, марш!» – и тогда все друг за другом, не меняя дистанции, начинали выписывать серпантин от одной стороны плаца до другой.

Затем наступало время первой рыси. Марля быстро выучила, что рысь бывает учебной и строевой, или облегченной. На первой всадник держится в седле с помощью силы ног, равновесия и умения входить в ритм движения лошади – следовать им, стараясь не отрываться от седла. А на второй он не сидит в седле, а приподнимается на стременах, пропуская один толчок и опускаясь на другой.

Первая рысь всегда была строевая. Ездили минут двадцать. Марля же поначалу могла выдержать только минут пять, а дальше выезжала в центр плаца и ездила шагом сама по себе. Потом у нее стало получаться выдерживать семь минут, потом десять. К концу недели она уже могла вместе со всеми выполнять и манежные фигуры: вольты, перемены направления и змейки.

После первой рыси шагали минут пять, а потом снова следовала команда: «Смена, повод!» Это значило, что надо собраться, подобрать повод и быть готовым к выполнению других команд. «Смена, рысью, марш!» – и после этого все лошади дружно поднимались в рысь.

Вторая рысь была учебная, и поначалу Марля всегда ожидала ее с ужасом. Загадка была маленькой, толстенькой, удобной, как диванчик. Рысь у нее была мелкая и совсем не тряская. Но Марле не с чем было сравнивать, а потому ей казалось, что кобыла не просто бежит себе спокойно вслед за остальными, а специально трясет Марлю, стараясь раз и навсегда окончательно вытряхнуть ее из седла.

– Марля, бестолочь, не горбься! Спину прямо! Равновесие держи! Пятки ниже, не подтягивай коленки к подбородку! Шлюссом держись! Шенкеля кобыле, шенкеля, а то заснет! – гремел на весь плац голос Андрея.

Марля уже знала, что шлюсс – это мышцы бедра всадника, обхватывая ими лошадь, он и держится в седле; что шенкель – это нога от колена до пятки, прижимая ее к боку лошади, всадник побуждает ее двигаться вперед. Но это ее не успокаивало. Ей всегда от этих криков хотелось уменьшиться раз в сто и потеряться. Чтобы ее никто не видел. Ведь, как ей казалось, она выглядела в седле смешно и нелепо. А все остальные так хорошо держатся на лошадаях, что, наверное, просто умирают со смеху, глядя на нее.

– Руки вниз, не держись за гриву! Лови ритм, работай поясницей!

Как же можно было не держаться за гриву, когда далеко внизу под копытами мелькала земля с камушками, упасть, удариться о которую наверняка было бы очень больно?

Марля изо всех сил пыталась понять, как это – «входить в ритм движения лошади» и что значит «работать поясницей», но пока все, что у нее получалось – это только хлопать попой по седлу и вцепляться в гриву. Хорошо хоть тренер не требовал от нее рысить все положенные пятнадцать минут вместе со всеми, а когда она уже начинала в изнеможении сползать с седла, замечал это и кричал:

– Загадка! Шагом! Выйти из смены.

После второй рыси и пяти минут шага «давали галоп», но этого Марля уже не видела: Андрей отсылал ее на конюшню. Но Марле и этого было достаточно, как говорится, и за глаза, и за уши: вечерами у нее мучительно ныло все тело, а ноги ни за что не хотели распрямляться.

Надя же прямо сказала ей, что не понимает и не разделяет ее радость от верховой езды и что это просто глупо – в жару трястись в седле, когда можно купаться, ходить в посадки за абрикосами и гулять с мальчиками.

После чего к бабе Аглае неожиданно заявилась Надина мама и силком утащила дочь на пару дней в Армавир, потому как они с папой затеяли ремонт в дочкиной комнате и та непременно должна была при этом присутствовать и помогать. Злой Наде ничего не оставалось, как покорно отправиться на некоторое время домой. И Марля осталась наедине с бабой Аглаей. По утрам кормила кур и порося, полола грядки, днем ездила верхом, а вечером ходила к первому номеру встречать табун.

– Без меня со студентами не гуляй! – на прощанье заявила Надя.

– Не буду, – послушно пообещала Марля.

Во-первых, она была уверена, что никто ее гулять и не позовет, а сама она ни за что не решится пойти в табун или к общежитию, где за столом под абрикосом Петька с Федькой с местными сидят. Во-вторых, потому что она приняла как факт, что Федьке она не нравится и все ее надежды и мечты останутся до конца лета только надеждами и мечтами и больше ничем. Ей, конечно, было грустно и больно, но новое занятие – верховая езда – захватило ее так сильно, что она думала теперь исключительно об этом. Разве что вечером, встречая табун, нет-нет да и кидала взгляды на Федьку, сноровисто собиравшего лошадей к конюшне, да вздыхала тайком.

А потом и вовсе к ней подошел бригадир Каскин:

– Шо валяешься у сене? Держи! – и подал ей разводку. – Лови вон ту, с белой проточиной во всю морду. Это Грация. И тащи ее в ейный денник.

Марля послушно взяла веревку, осторожно протолкалась среди кобыл, поймала Грацию и тихонько повела за собой.

Пара дней, обещанных Надиной мамой, растянулись на неделю. Но и неделя прошла, и Надя вернулась.

– Ну что, ну как? – засыпали подружки друг друга вопросами, закрывшись в своей комнате.

– А я три дня с Вовкой Лебедько гуляла. Он из моей школы, из 11 «Б». Крутой. У него предки при деньгах. Так он меня в кафе водил. Клево посидели! Только он с предками на море уехал. Договорились осенью созвониться.

– У меня стала получаться учебная рысь! Я подружилась с Загадкой. Она самая лучшая лошадь на свете!

– А студентов-то видела? Гуляла с ними без меня?

– Не-а.

– Ну и дура. Из-за меня, что ли? Потому что я тебе запретила? – удивилась Надя.

– Не… Просто… Не знаю, как-то у меня другие дела были… – пожала плечами Марля.

– Оссьпидя, какие дела? Парни – это самое главное. Сначала – они, все остальное – потом.

– Знаешь, я тут подумала… Вот ты говоришь: надо найти парня, надо поцеловаться… А я хочу не просто найти парня, я хочу влюбиться, – призналась Марля.

– Так ты же сама сказала, что ты влюбилась в Федьку! Или нет?

– Я не знаю… Я не знаю, правда. Он мне нравится. Он… красивый. И верхом хорошо ездит.

– Ну так и все, и дело в шляпе. И вперед с песнями. – Надя ободряюще хлопнула подругу по плечу.

Марля задумалась, а потом спросила:

– Надя, а вот как ты понимаешь, что влюбилась? Как понять, что это любовь?

– Оссьпидя! Это же все знают! Ну как, как? Ты начинаешь про него думать. Когда ты его видишь, у тебя сердце в пятки уходит. Когда он рядом с тобой – ты волнуешься. Без него – страдаешь. У тебя вообще много сильных эмоций. В любви что главное? Сильные эмоции! Если тебя плющит и таращит – это любовь. Вот и все.

Марля снова озадачилась. Думала ли она о Федьке? Думала. Конечно, думала! Думала, что, наверное, интересно учиться в Москве, особенно если ты учишься в том вузе, который сам выбрал, интересно связать свою жизнь с лошадьми, когда их так любишь. Думала, что, наверное, интересно работать табунщиком – скакать за табуном по полям, отгонять лошадей от кукурузы, а потом лежать в траве и болтать о чем-нибудь с другом.

Когда Марля видела Федьку, пригоняющего табун на закате, сердце ее екало и душа уходила в пятки. Потому что это было такое красивое действо, и она его наблюдала, а Федька был частью его. И ей хотелось смотреть и смотреть на него, наблюдать за его работой, за тем, как он ловко держится в седле, как умело не дает кобылам отбиться и уйти к другим конюшням.

Ей очень хотелось поговорить с ним. Спросить, а почему он любит лошадей. Как он это понял? В каком возрасте? Рассказать ему, что теперь и она стала учиться ездить верхом. Рассказать, что у нее уже стала получаться учебная рысь и тренер обещал ей на днях разрешить попробовать скакать галопом.

А иногда Марля представляла, как они едут куда-нибудь верхом по полям. Рядом, стремя в стремя. И солнце садится – небо розовое, оранжевое у самого горизонта, и сзади за ними по траве стелются длинные тени. И наверное, они даже будут молчать. А потом она остановит своего коня, а он подъедет к ней, наклонится совсем близко и поцелует…

– Оссьпидя! Что у тебя за мечты? – удивилась Надя, когда Марля поделилась с ней своими размышлениями. – Что ты к лошадям пристала? О лошадях говорить скучно. Мне вообще эти лошади осточертели уже. Здесь что ни парень обязательно о лошадях говорит. Кошмар какой-то! Какая разница, как давно Федька лошадей любит? Надо с ним о другом говорить. Я вот у Петьки все расспросила: какие девушки ему нравятся, встречался ли он с кем-нибудь уже. Вот это тема. И вообще, мне кажется, ты загружаешься какой-то ерундой. Петька вернется в свой Краснодар, а Федька в свою Москву учиться. А пока они здесь – мы просто должны хорошо с ними развлечься. Чтобы не было мучительно больно за бесцельно проведенное лето. А тебе еще и опыт нужен. Ты ведь никогда ни с кем не встречалась и не целовалась. Так что смотри на вещи проще.

Марля хотела было ответить, но в комнату постучалась баба Аглая и позвала подружек обедать.

– Ну что, пойдем искать наших парней? – весело предложила Надя после обеда.

– Я… Ты ведь знаешь, мне нужно бежать на конюшню. У нас в три тренировка… – напомнила Марля.

– Оссьпидя! Какая тренировка? Я приехала! И мы пойдем, найдем наших студентов и хорошенечко оторвемся с ними!

– Я не могу. Мне надо на конюшню. Давай потом?

– Что?! А я что буду делать? Ждать, пока ты на лошадке покатаешься? – возмутилась Надя.

Но тут Марля, даже больше к собственному удивлению, решительно стала собираться на конюшню. До этого она всегда со всеми соглашалась, всегда позволяла другим решать за себя, что и как делать, но тут вдруг решила не отступать. Представить себе, что она пропустит тренировку, не увидит свою Загадку, не попробует поскакать галопом, она не могла. И как бы Надя ее ни уговаривала, ни настаивала, ни корила и ни винила ее, Марля все равно пошла «на спорт».

И только после занятия, переодевшись, она примирительно сказала:

– Надя, я готова. Андрей сказал, что они сегодня пасут. Пойдем в табун. Если хочешь…

– Я с тобой не разговариваю. Ты меня бросила, – обиженно отвернулась Надя.

Но дулась она недолго. В конце концов ведь очень сильно хотелось встретиться с Петькой.

– Ладно, я тебя прощаю, – милостиво простила она Марлю, и обе пошли в поля искать табун.

– О, девчонки! – радостно закричали студенты, едва заприметив подружек.

Они, как и в прошлый раз, валялись на траве, лениво перекидываясь в карты, а рядом паслись машки.

– А я уже думал, шо ты про меня забыла… – Петька игриво подскочил к Наде. – Дай же скорее поприставать трохи, – и сгреб ее в охапку.

– Забыла, – кокетливо повела плечом Надя. – А тут вот вспомнила.

– А ты «на спорте» верхом стала ездить? – поинтересовался Федька у Марли.

Та немного растерялась. Оттого, что он был рядом, что заговорил с ней…

– Я? Да. Я сегодня уже галопом скакала. И у меня получилось…

– Круто. Верхом ездить круто, – одобрил Федька.

– Я… – Ободренная его реакцией, Марля решила поделиться своими впечатлениями о верховой езде, о лошадях, но…

– А где табун-то? Тоже мне, пастухи, – хихикнула Надя, вырываясь из Петькиных объятий.

Все дружно посмотрели по сторонам. Рыжее пятно табуна виднелось где-то совсем далеко, ближе к горизонту.

– Черт, – выругался Федька. – Что-то мы расслабились.

– Ой да никуды воны не денутся, – отмахнулся Петька, снова укладываясь на траву и потянув за собой Надю.

– Что развалился? Вставай, подтягивай подпруги, поедем вертать. – Федька деловито переседлал свою машку.

Петька тоже неохотно поднялся и направился к своей лошади, бурча себе под нос:

– Вечно ты весь кайф сломаешь.

Надя осталась лежать на траве, хитро поглядывая на парней. А Марля испугалась: неужели они уедут? Так все хорошо началось. Федька был рад ее видеть! Он сам с ней заговорил! Он такой замечательный! Ей даже слезы на глаза навернулись.

Федька уже сидел в седле, а Петька с кобылой в поводе подошел к Наде.

– Карнаухова, ты так лежишь, так лежишь… Таки я с тебя слабею. – И уже Федьке: – Я не могу от нее оторваться! – А потом снова Наде: – Давай руку.

Он помог ей подняться и скомандовал:

– Лезь в седло!

– Я? На лошадь? – хихикнула Надя, но послушно взялась за стремя.

– Я тебя умчу в голубую даль!

Марля стояла и старалась не смотреть на Федьку. Сердце ее билось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Федька спешился и подвел к ней свою машку:

– Лезь.

Марля послушно села в седло.

– А теперь сдвинься назад, на круп.

Марля передвинулась.

В седло сел Федька, а Марле только и осталось, что осторожно обнять его за талию.

Тронулись.

Федька молчал, молчала и Марля. Придумывала про себя вопросы, но озвучить их боялась. Как будто губы приклеились друг к другу, и рот было невозможно разжать. Как будто не хватало дыхания заговорить. Она смотрела куда-то в траву, под копыта. И только руки ощущали его тепло.

– Значит, говоришь, галопом уже умеешь скакать? – вдруг спросил Федька.

– Да! Я сегодня на Загадке… – обрадованная, что он сам начал разговор, начала Марля.

Но Федька не дал ей закончить. Он резко выслал лошадь вперед галопом.

От неожиданности Марля едва не грохнулась. Она изо всех сил вцепилась в парня. Сидеть на крупе было ужасно неудобно – никакой правильной посадки за седлом не получалось. А Федька все высылал и высылал кобылу, они скакали все быстрее и быстрее…

Но вдруг ужас сменился восторгом.

В какой-то момент Марля поняла, что она никуда не падает. Что Федька сидит в седле так хорошо, что достаточно просто крепко держаться за него и ничего страшного не произойдет. Она вдруг увидела, что по сторонам – бескрайние поля. Почувствовала, как ветер свистит в ушах. И поняла, что это здорово – вот так вот скакать на одной лошади с парнем, который тебе нравится. И все это происходит с ней, с Марлен Нечаевой. Происходит на самом деле, а не в мечтах.

Они догнали табун, обошли его с тылу. Федька удостоверился, что лошади не в подсолнухах и не в кукурузе, для проформы пару раз щелкнул кнутом и остановил машку:

– Слезай.

Марля неловко сползла с крупа. Ее распирали эмоции:

– Это было так здорово, так здорово… Федя. – Она первый раз назвала Федьку по имени. – Мы так здорово скакали! Мне так понравилось! Я и не думала, что на лошади можно ездить вдвоем. Нет, конечно, я видела в кино как-то раз… Но все равно, не думала. И это было так удивительно! И прямо ветер в ушах. И быстрее, чем сегодня я на Загадке на плаце. А я прямо так сначала испугалась, а потом только поняла, что это здорово! Вообще!..

– Во натрындела, – улыбнулся Федька, – я ничего и не понял.

Марля смутилась:

– Я… хотела сказать, что было здорово.

– Да, ништяк, – согласился Федька. – Может, отцепишься от седла?

Он ослабил подпруги и пустил кобылу пастись. А сам уселся на траву. Марля осторожно опустилась рядом.

– Я тоже научусь так здорово скакать, как ты!

– Ты только что скакала так же здорово, как я, – улыбнулся Федька.

– Я? Здорово? Но ведь все это ты… – растерялась Марля.

– Да нормально ты верхом держишься. Даже не стаскивала меня. Да ты почти и не держалась за меня.

– Правда? Я… – И Марля совсем потерялась.

– Ты – молодец! – И с этими словами Федька повалил Марлю на спину, а сам наклонился над ней. – Раскраснелась…

У Марли замерло сердце.

Она, конечно, мечтала, она думала, она надеялась… Но…

Когда Федька вдруг быстро поцеловал ее, совсем растерялась.

Федька поцеловал ее и снова стал разглядывать.

Марле мучительно захотелось что-нибудь сказать. Что-нибудь важное. Особенное.

– Я… Я еще хочу поскакать с тобой на лошади. Я завтра снова приду в табун. И мы снова поскачем…

– Я сегодня последний день пасу. Практика закончилась. Послезавтра мы с Петькой уезжаем к морю, – ухмыльнулся Федька.

Глава 9

Море

– Он меня поцеловал… – в который раз сообщила Марля. – По-це-ло-вал!

– Не глухая, слышу, – откликнулась Надя.

– Это было так… неожиданно. Так… – Марля хотела объяснить, как «это было», но почему-то все слова вылетели у нее из головы.

Да Надя и не ждала от нее подробностей. Она нервно прохаживалась по комнате туда-сюда, погруженная в свои размышления. Марля же только поудобнее уселась на своей кровати, обхватила руками колени, приткнув на них подбородок. И ушла в себя. В свои воспоминания. Как они скакали с Федькой на лошади, как она обнимала его, а ветер свистел в ушах, и трава сама ныряла под копыта… А потом… потом…

А потом он ее поцеловал.

– Как ты думаешь, я теперь его девушка? – в конце концов не выдержала Марля и обратилась к подруге.

– Откуда я знаю?! Почему ты его об этом не спросила?

– Я должна была его об этом спросить? Сразу? Или это он должен был мне это сам сказать?..

– Какая разница: девушка – не девушка! Они завтра уезжают. УЕЗЖАЮТ. Ты что, не понимаешь? – вышла из себя Надя. – У них практика закончилась, видите ли! А я? И как он мог, паразит, мне заранее не сказать! Неожиданно они решили на море съездить!..

– На море? Здорово… Я никогда не видела моря…

– Какое море?! Ненавижу негодяя!

– Подожди, подожди… Но ведь ты сама говорила, что после практики они уедут, что ты гуляешь с Петькой, «чтобы не было мучительно больно за бесцельно проведенное лето». И еще, что надо смотреть на вещи проще…

– Проще. Но ведь и влюбиться надо! И пострадать. Как же мне не страдать, если в этом и смысл? Фу, как мерзко на душе.

– Тогда здорово, если ты и хотела пострадать… – снова попыталась утешить подругу Марля.

– Здорово?! – снова не утешилась Надя. – Говорил, что любит, а теперь «прощай навсегда»?! Какое, к черту, море?! До 1 сентября еще столько времени – он должен был со мной быть!

– Петька тебе в любви признался?!

– Конечно. «Люблюнимагу» и все такое. А че? Я умница и красавица, как в меня не влюбиться?

– Везет тебе… – вздохнула Марля, которой никто никогда в любви не признавался.

– Че везет-то, если они завтра уезжают?! До тебя что, это не доходит?!

Марля удивленно посмотрела на Надю. А ведь снова та была права: Марля вроде бы и понимала, что Федька с Петькой уезжают, что больше она их никогда не увидит, а вроде бы и нет. Вчерашнее переживание было настолько сильным, что заполнило ее до краев, и больше ничего не влезало. Все ее мысли вертелись вокруг одного: он меня поцеловал! И все ее чувства были завязаны только на этом. И ничего другого ей было не надо: только сидеть и думать о том, как Федька ее поцеловал. О своем первом поцелуе. ПЕРВОМ В ЖИЗНИ ПОЦЕЛУЕ.

Усилием воли Марля попробовала переключиться на реальность и услышать подругу. «Петька с Федькой завтра уезжают». Она больше никогда не увидит Федьку. Она не будет его девушкой, а он не будет ее парнем. Они больше никогда не будут скакать по полю на лошади…

И тут Марле стало грустно. Очень грустно.

– Жаль, что они уезжают… – сказала она после долгой паузы.

– Надо же, дошло! Ну ты прямо тормоз какой-то. Я с утра дергаюсь, пытаюсь что-нибудь придумать. Ведь надо же что-то делать! А ты сидишь и тупишь.

– А что можно придумать? – удивилась Марля.

– Что-нибудь! – отрезала Надя.

– Я…

– О! – перебила Марлю Надя. – Я придумала.

– Что?

– Мы ЕДЕМ С НИМИ.

В поезде было жарко и душно. Солнце светило в окошко их отсека плацкартного вагона. Впрочем, «светило» – это было мягко сказано: оно нещадно пекло, выжигая все внутри.

– Может, поедим? – как ни в чем не бывало предложила Надя.

Парни охотно согласились, а Марля только отрицательно помотала головой.

Ей до сих пор не верилось, что они едут к морю. ОНИ ЕДУТ К МОРЮ!

Надя устроила все быстро. Наплела бабе Аглае, что они с Марлей поживут у нее в Армавире. Дома, в Армавире, сказала родителям, что они поедут к ее подружке Сашке Ященко. Сашке Ященко сказала, что, если ей будут звонить ее родители или бабушка, чтобы она сказала, что подружки у нее и все хорошо, но они едут к ее бабушке в какую-то станицу, где связи не будет.

У Марли были деньги, которые родители на всякий случай выдали ей с собой, у Нади была какая-то заначка: она копила на крутую косметику. А потому вопрос с билетами решился легко и просто. В самом же Туапсе, куда направлялась компания, Надя была искренне уверена, что платить за проживание и за еду будут парни. А потому достаточно иметь деньги только на обратный билет.

Неизвестно, как у самой Нади, но у Марли и правда оставалось только на обратный билет. Потому что перед поездкой все та же Надя уверенно притащила ее в магазин и заставила прикупить себе новый купальник, топ и парео, а также босоножки на огромном каблуке, чтобы быть выше и выглядеть старше. Марля немного посопротивлялась трате денег, но после Надиного решительного: «Ты хочешь, чтобы Федька признался тебе в любви или нет?!» – сдалась.

Сумка была собрана, билеты куплены, решение принято, но весь последний день Марля места себе не находила, так ей было страшно и неуютно. Она едва успела хоть немного привыкнуть к поселку, бабе Аглае и самой Наде, к жаре и занятиям «на спорте», а тут снова нужно было все менять, ехать неизвестно куда с парнями, которых она толком и не знала. С одной стороны, она, конечно, хотела быть с Федькой еще немного. Хотела, чтобы он поцеловал ее еще раз. Чтобы они гуляли где-то в незнакомом Туапсе по улицам, заходили в кафе, купались в море… Но, с другой стороны, что-то внутри говорило ей, что парни не звали их с собой, что они напросились, что что-то не так в этой ее странной и стремительной любви, навязанной Надей…

Но Надя нашла последний и верный аргумент, чтобы покончить с Марлиными страхами раз и навсегда:

– Ты никогда не видела море?! Как ты можешь жить, если ты никогда не видела море? Жизнь проходит мимо. Ты должна это увидеть!

И они поехали на море.

Море оказалось большим и сине-зеленым. В мелких белых барашках волн. С шумным прибоем. С желтым песком пляжа. С запахом йода и водорослей.

Сразу на вокзале парни договорились о проживании с какой-то бабулькой, уверившей их, что нужно пойти жить непременно к ней, ведь ее гостевые домики самые уютные и находятся всего в ста метрах – ста метрах! – от моря. Только бабулька не сказала, что эти сто метров по вертикали в гору…

Обливаясь потом и скользя на хвое и шишках сосны пицундской, проклиная все на свете, четверо путешественников ползли в гору едва ли не час. И только бодро, как козочка, прыгающая впереди бабулька не давала им плюнуть на все и отказаться. Единственным же утешением стало то, что сверху, с горы, открывался на море такой замечательный вид, что дух захватывало. Марля так и вовсе, едва увидела, встала столбом. Стояла и смотрела, смотрела, смотрела в бирюзовую даль, пока Надя не вернула ее в реальность:

– Переодевайся, купаться пойдем!

Бабулька поселила компанию в домик, разделенный на две каморки. В каждой каморке было по две кровати, тумбочке и вешалке. Двери каморок выходили на общую небольшую веранду, где стоял стол и стулья. Ни туалета, ни душа в жилище не предполагалось. Как позже выяснилось, общие на всех, они были в другом конце бабулькиного участка.

Переодевшись, все четверо дружно рванули к морю. Полусбежали-полускатились вниз с горы минут за двадцать. Пробежали по песку, скидывая с себя одежду, и бросились в прибой. И даже Марля, боявшаяся воды, вдруг неожиданно для себя смело кинулась вперед, в волны, вместе со всеми. И поплыла…

Поплыла!

Марля и сама не поняла, как это получилось. Она гребла руками, как показывала ей Надя, била по воде ногами, но не тонула и не хлебала тину, как в прудах в конном заводе, а плыла.

Вода держала ее на себе! Она качала и убаюкивала ее. Выталкивала вверх.

Марля плыла и не верила своим ощущениям. Конечно, она не отплывала далеко от берега, конечно, она быстро устала, конечно, она все равно пару раз хлебнула соленой воды, но ОНА ПЛЫЛА. Уставшая и счастливая Марля вылезла на берег и без сил упала на расстеленное полотенце.

И такое счастье вдруг накатило на Марлю! Она была не хуже всех! Она, заморыш и задохлик, плыла. Она сама научилась плавать! Она научилась ездить верхом, а теперь она еще и умеет плавать. Она тоже кое-что может. Да что там – кое-что! – она может все. Марле вдруг показалось, что она может все-все-все, все, что захочет. Она вдруг почувствовала себя такой сильной, такой уверенной. Ей показалось, что больше ничего можно не бояться и никого не стесняться. Что она, Марля Нечаева, такая же, как все.

– Здорово! Классно! Зачет! – такие же взбудораженные вернулись на берег остальные.

– Высохнуть, переодеться и в город! – высказалась Надя.

– Да, в город охота. Погулять, девок местных побачить… – довольно протянул Петька и тут же получил от Нади подзатыльник. – А шо? И шуткануть нельзя?

– Сохнем и в город. Тем более и солнце садится. Надо посветлу залезть на эту гору, – резюмировал Федька.

Вечерний Туапсе сиял огнями и оглушал музыкой. Казалось, весь город состоит из одних только кафешек и дискотек. Что все здесь танцуют и никто никогда не работает. Что здесь каждый день – праздник.

Марля шла хвостиком за компанией и с удивлением крутила головой по сторонам. Все вокруг ей было непривычным, казалось манящим и устрашающим одновременно. Люди шли навстречу какие-то совсем другие, не такие, как в ее родном Петербурге. Полуголые, разодетые в какие-то блестки и перья, как на карнавале, шумные, громкие. Все толкались, что-то кричали, что-то покупали с бесконечных прилавков, заваленных совершенно бессмысленными и непонятными, с точки зрения Марли, вещами. Кафешки сменяли одна другую, некоторые были солидными, кирпичными, с красивой отделкой, другие – совсем простые, сколоченные из каких-то фанерок, с названиями, написанными краской. Из каждой, между тем, тянуло едой, какой-то резкой, острой, слишком сильно пахнущей и совершенно незнакомой Марле. А еще, перепутываясь, смешиваясь в один сплошной грохот, из каждой неслась музыка… И огни везде сияли, сверкали, мерцали, слепили глаза…

Марля шла на непривычно высоких каблуках, в длинной юбке, накрашенная Надей по-взрослому и чувствовала себя совсем большой. Взрослой. В первый раз она без родителей была в незнакомом городе, у моря, где-то далеко-далеко от своего дома. Она шла в компании парней – и она шла развлекаться. По-взрослому. Сидеть в кафе, танцевать… Радость переполняла ее. «Вот бы Нинка увидела меня, какая я, с кем я! Да что там Нинка, увидели бы меня наши первые красавицы Корвякова с Июдиной – обзавидовались бы. Вот бы они все-все, весь класс, увидели меня сейчас… И больше никто не посмел бы обзывать меня тряпкой, задохликом и недомерком!» – думала Марля.

Но, несмотря на все эти мысли, она по-прежнему немного боялась, изо всех сил старалась не отстать, не потеряться. Ей, как маленькой, очень хотелось, чтобы кто-нибудь взял ее за руку и провел через это все за собой. Ей хотелось, чтобы Федька взял ее за руку…

Но Федька, Петька и Надя, перекрикивая музыку, старательно спорили, куда, в какое кафе им лучше зайти. Петька кричал, что ему нужно самое лучшее кафе, потому что он ни абы кто-нибудь, а крутой чувак. Федька считал, что не надо тратить лишних денег, а надо найти что-нибудь подешевле. Надя же была уверена, что главное – чтобы можно было в этом кафе сплясать. А когда спросили Марлю, что она думает по этому поводу, она растерялась и сказала, что пойдет в любое, какое они выберут.

В конце концов с кафешкой определились. Долго заглядывали с улицы внутрь, рассматривали меню с ценами, вывешенное снаружи. Сошлись, что место хорошее, и решительно шагнули внутрь. Но не тут-то было…

– Куда? – неожиданно вырос перед ними устрашающего вида охранник.

– Внутрь, – сообщил Петька, но не очень уверенно.

– Деточки, вам сколько лет?

– Тебе паспорт показать? – это уже встрял Федька.

– Младенцев, – и охранник ткнул пальцем в Марлю, – не обслуживаем.

И сколько бы ни спорили с ним, пройти внутрь не получилось.

– Ладно, пойдем в другое кафе! – радостно и пресекая все разговоры о Марлином возрасте и внешнем виде, сообщила Надя и решительно потащила всех дальше по улице.

Но когда компанию не пустили уже в третье кафе, парни стали злиться.

– Так я и думал, шо так зробится… – буркнул Петька себе под нос.

Марля тут же внутренне съежилась. Стала еще меньше. Она больше не казалась себе большой, красивой, взрослой… Она снова была маленькой девочкой, как в школе, где все ее упорно пытались отправить на нижний этаж, где занимались младшеклассники…

– Я… я… – Марля чувствовала себя виноватой, виноватой в том, что была не такой, как они, что она испортила всем вечер… – Я могу… могу… – Но слова никак не шли с губ… – Я могу пойти домой. В домик. К бабульке…

– Ты устала, да? Я так и думал, шо ты сдуешься, – обрадовался Петька. – Так ты не заставляй себя – иди. Шо тебе с нами болтаться?

Марля и сама вроде бы собралась домой, но… но едва он это сказал, как она чуть не расплакалась. Она поняла, что на самом деле ожидала совсем другого. Что ей скажут, что никто ее никуда не отпустит, что они все вместе, что они не бросят ее, а что-нибудь непременно придумают… С надеждой она бросила взгляд на Федьку. «Если он скажет, чтобы я уходила, я… уйду, – быстро решила она, – я уйду… совсем. Куда-нибудь совсем навсегда. Уеду в конный завод. Нет, Петербург. Далеко-далеко отсюда…»

– Вместе приехали – вместе и будем гулять, – высказался Федька. – Надо придумать, как Марлю незаметно провести в кафе.

И мир снова стал замечательным. Радужным и светлым для Марли. Волшебным и таинственным. И она улыбнулась.

Глава 10

Марля ушла

С утра парни с загадочным видом и под лозунгом «У мальчиков – свои секреты!» куда-то удрали, а подружки отправились на пляж. Лениво купались, копались в песке, натирались кремами от и для загара, болтали. Вспоминали вчерашний вечер.

Как ни странно, но в следующее же кафе после Федькиного решительного «надо придумать, как Марлю незаметно провести» их пропустили без проблем. Они втроем – Федька, Петька и Надя – окружили Марлю и бодрой толпой проникли внутрь. Заняли столик в углу, чтобы не отсвечивать. А плясали все время в центре, в толпе, оставляя Марлю невидимой для персонала. А может быть, просто в этом кафе спокойнее относились к присутствию несовершеннолетних, и прятались они зря. Но так или иначе вечер удался, и все остались довольны.

А потом, после кафе, вчетвером долго шли обратно, только не через город, а по пляжу. Прямо по песку босиком, под звездами. Говорили ни о чем и обо всем сразу. И Марля снова шла позади всех, смотрела на море, на небо, на огромный Орион, который у них в Петербурге виден только зимой, а здесь висел во всей своей красе над водой прямо посередине лета. Марля шла и вдыхала запах моря, вслушивалась в шум прибоя. И ей казалось, что все это происходит не с ней, а с какой-то другой девчонкой. А потом вдруг она поняла, что она неожиданно стала совсем не она. Она сама стала другой девчонкой. Она больше не серая мышка, вечно и всего пугающаяся. Она теперь умеет ездить верхом и плавать! Она гуляет ночью вдоль моря с парнями! Она носит туфли на огромном каблуке!

И снова Марле больше не было страшно. Ей казалось, что весь мир – ее дом. И больше не надо бояться. И так хорошо ей было идти по пляжу, что она вдруг подумала, что ведь это, наверное, и есть счастье…

– Счастье?! – удивленно переспросила Надя, едва Марля поделилась с ней своими впечатлениями. – Осссьпидя! Не, ну я с тебя слабею. Профукала ты вчера свое счастье!

– Что? – опешила Марля. – Как?

– Так! Мы зачем сюда приперлись? Чтобы с парнями тусить! А ты что? Ты плелась сама с собой в конце. Я тебе что про парней говорила? Им подмаргивать надо. Стимулировать их. Вертеть ими. Они сами как телки́ неразумные: хотят подойти, но с места не сдвинутся. А ты шла и на Федьку ноль эмоций. Он нас с Петькой задолбал своими разговорами о лошадях! Прилип как банный лист к жопе. Я уж и так и эдак ему: «Марлечка там, наверное, скучает, Марлечке, наверное, поговорить охота с кем-то…» А он как ни обернется, ты идешь с блаженной физиономией, как идиотка, ей-богу. Если уж решила таинственно отстать, так хоть бы хлопнулась в песок, сказала бы, что ногу подвернула. Да мало ли что придумать можно!

– Да? – От избытка информации Марля растерялась. – Я должна была упасть?..

– Да! Надо было привлечь к себе его внимание! Учу я тебя, учу, как с парнями обращаться, а тебе все как об стенку горох! Ты как с дикого острова, где вообще парней нету.

Марля поняла, что пыталась донести до нее подруга, и снова почувствовала себя виноватой.

– Надя, прости меня, я опять все забыла… Я помешала вам с Петькой? Я… Я какая-то… необучаемая. Я вроде и понимаю, что ты говоришь. И верю тебе. И ты, конечно же, права. А я… Я какая-то не такая, – и горестно вздохнула.

– Какая не такая-то? Самая что ни на есть такая. Только слушай меня и учись себя вести с парнями. Сегодня вечером ушами не хлопай. Подморгни Федьке лишний раз. Пригласи его медляк танцевать. А то что вы вчера не танцевали медляки-то? Прижмись к нему. Скажи, что тебе жарко, и вытащи его потом на воздух. Скажи, что тебе в глаз что-то попало – пусть посмотрит. Это – знак, чтобы он тебя поцеловал. А в разговоре поддакивай ему, со всем соглашайся. Пусть почувствует себя умным, парни это любят. Восхищайся им. Скажи ему, что он – красивый. А обратно пойдем – отстань, упади и скажи, что ногу подвернула. Пусть на руках тебя потаскает. Должен же быть какой-то бонус от того, что ты такой дрищ. Э… прости, от того, что ты… хрупкая.

– А он должен меня до дома потом на руках тащить? – удивилась Марля.

– Конечно! Ты разве не мечтала, чтобы тебя парни на руках носили?

– Но ведь у нас дом на горе!

– Черт! Не подумала. Ладно, пусть до горы тащит.

– А потом мне что сказать: ой, все прошло? Но ведь он поймет, что я соврала?

– Оссьпидя! Ты сначала упади, пусть на руки возьмет, а потом сориентируешься. Зачем придумывать проблемы, пока их еще нет? Лучше давай купаться пойдем!

Подружки искупались и снова плюхнулись на полотенца. Марля полезла было в сумку за книжкой, но Надя ловко пресекла ее порыв:

– Ты сюда что, читать приехала? Смотри, какой парень симпотный пришел, пока нас не было!

– Где?

– Да вон лежит! Пошли кадрить!

– Зачем? – изумилась Марля. – Мы же со своими парнями здесь.

– Но ведь их же нет рядом! – пожала плечами Надя. – Секреты какие-то развели, понимаешь. А нам что теперь, скучать? Пошли!

– Не, я не пойду, – испуганно, как будто подруга могла кинуться на нее и потащить кадрить кого-то силком, помотала головой Марля.

– Ну и ладно. Я одна пойду. Лежи здесь.

Надя ушла, а Марля уткнулась в книжку. Вынырнула из текста минут через тридцать. И увидела ровно то, что и ожидала: Надя сидела, тесно прижавшись к незнакомому симпотному парню, и о чем-то с ним ворковала. Марля вздохнула: с каждым днем ей все меньше и меньше верилось, что когда-нибудь она научится так ловко управляться с парнями, как Карнаухова. А раз она не научится, то и не будет у нее никогда – никогда-никогда! – своего парня. Чтобы не расплакаться, Марля снова взялась за чтение – провалилась в другой, выдуманный мир, где главная героиня Лиза хоть и страдала, хоть и мучилась, хоть главный герой Вася Рябов и должен был ее бросить странице на сто двадцатой, но все равно ведь в конце она обязательно встретит свою настоящую любовь, и все будет хорошо.

От чтения Марлю отвлек телефонный звонок. Звонили Наде. Окинув взглядом пляж, Марля заметила далеко в воде парочку, отдаленно похожую на подружку и симпотного парня. Телефон же между тем надрывался. Марля глянула одним глазом на дисплей – «Петька» – и решила ответить.

Петька сообщил, что они сидят в кафе «Разгуляй» и с нетерпением ждут подружек. Сообщил адрес и потребовал, чтобы те немедленно «перестали отращивать жабры» и шли к ним.

– Хорошо, уже бежим, – послушно сказала Марля и пошла к морю за Надей.

В кафе «Разгуляй» подружки попали только через два часа. Причем Надя вошла, как все люди, через вход, а Марле пришлось попадать через туалет с торца. Благо кафе представляло собой просто навес, а вместо стен были только невысокие оградки.

Ожидая девчонок, Федька с Петькой успели уже поесть, а потому встретили подружек сытые и довольные. Надя, казалось, этому факту даже обрадовалась, а Марля растерялась. Парни показались ей неприятными, громкими, расслабленными, какими-то чужими. Марля села с краю стола на стульчик и сжалась в комок. Как себя вести, что делать и о чем говорить, она не знала. Надя же, напротив, весело принялась рассказывать, как они загорали и купались, какая замечательная погода и как хорошо, что парни позвали подружек на море.

А Марля сидела и смотрела на улицу, на людей, которых становилось все больше. Вечерело. Небо, видневшееся между крышами домов, становилось все темнее. Единственное облачко, висевшее над огромным каштаном, медленно меняло цвет с белого на розовый, на темно-малиновый, на темный. А когда солнце совсем зашло, каштан вдруг вспыхнул сотней маленьких огоньков. Это владельцы кафе, расположенного рядом, включили опутывавшую дерево гирлянду.

Между тем в «Разгуляе» собралось изрядное количество посетителей, официанты сменили тихую романтическую музыку на громкую и зажигательную. Тут же на танцполе между столиками пустились в пляс две высоченные, ярко накрашенные и почти полуголые девицы. К ним стали подтягиваться и остальные. Федька с Петькой тоже кинулись на танцпол.

– Я заказала нам поесть! – оповестила Марлю Надя. – Вон, это наша официантка, это она нам несет.

Перед подружками появилось по тарелке салата и по порции шашлыка.

– Сколько это стоит? – испугалась Марля.

– Какая разница? Парни заплатят, – отмахнулась Надя.

– Че ты такая кислая опять? Что не так-то?

– Не знаю, – вздохнула Марля. – Как-то все не так.

– Сколько можно ныть, а? Все же отлично! Мы накупались, назагорались, мы со своими парнями в кафе. Ща поедим и тоже будем отжигать. Смотри, как Петька смешно танцует.

Марля послушно нашла глазами Петьку. Танцевал он и правда смешно. Махал руками, как-то весь складывался пополам. С дурацкой улыбкой. Рядом перетаптывался с серьезным видом Федька. Танцор из него тоже был никакой.

Марля смотрела на Федьку и все не могла понять: кто он ей? Кто ей этот парень? Ведь он так и не предложил ей быть его девушкой. И больше не пытался поцеловать. И вообще они даже толком не разговаривали ни о чем. Что она о нем знала? Что он любит лошадей? Что родом из Сибири? Что учится в Москве? Но какой он? О чем он думает? Что для него важно и значимо? Что он любит и чего не любит?

И Марля снова позавидовала Наде. Той простоте, с которой она вступала в контакт с парнями. Как просто и легко решала, любит – не любит. Как четко обозначала свои цели и как уверенно шла к ним. Что Надя знала о Петьке? Почему-то Марля была уверена, что не больше того, что она знала о Федьке. Но подружку почему-то это и не волновало. А Марля чувствовала где-то внутри, что все это в корне неправильно. Что все должно быть как-то не так…

– Ты есть будешь? – вернула ее в реальность Надя. – Ешь давай, а то так и не вырастешь.

– Я и так не вырасту, – буркнула Марля – всякое упоминание о ее маленьком росте немедленно портило ей настроение, но послушно стала есть.

– Оссьпидя, опять ты ноешь. Из-за Федьки расстраиваешься? Ну и что, что он там без тебя пляшет? Смотри, какие девицы рядом – он же на них не смотрит? Все в твоих руках. Действуй! Слушай меня. Ща поешь и подойди к нему. Потанцуй. Прикоснись к нему, скажи что-нибудь на ушко. Это называется «тактильный контакт». Это очень важно. Парни от этого заводятся. Возьми его за руку. Попроси медляк заказать. А что? Пусть тоже постарается ради вашей любви! Закажет он медляк у диджея. Потанцуете. Тащи его на пляже посидеть. Это такая романтика. Звезды. Море. Да что я тебе рассказываю? Сама понимаешь. Там снова поцелуетесь. И все, никуда он не денется, влюбится и женится, как говорится. Главное, не таскайтесь за нами с Петькой, хорошо? А то вчера весь вечер нам испортили.

Марля доела и послушно направилась на танцпол. Только танцевать у нее не очень-то получалось. От непривычных высоких каблуков ноги у нее зверски болели. Вчера еще как-то терпимо было, а сегодня с каждой минутой хождение все больше походило на пытку. Да и танцевать она просто стеснялась. Стеснялась себя, того, как она выглядит. Ей казалось, что она совершенно не умеет двигаться, что все только на нее и смотрят. А главное, на нее смотрит персонал заведения, и вот-вот кто-нибудь из них схватит ее за руку и спросит: «Девочка, где твои родители? Не пора ли тебе спатеньки?»

Да и Федька с Петькой ее как будто не замечали. Надя пришла в их круг – заметили, заулыбались, стали хватать ее за руки, отплясывать рядом. А ее, Марлю, как будто не видели. Как будто и не было ее вовсе. Надя же как ни в чем не бывало схватила ее в охапку и зашептала в ухо:

– Че теряешься? Давай подойди к нему! Давай!

Усилием воли Марля на ватных ногах подошла к Федьке. Взяла его за руку. Парень вопросительно посмотрел на нее…

Легко сказать: прошепчи ему на ухо! Но ухо Федьки было так высоко… По привычке Марля попыталась встать на цыпочки, но… Но на каблуках она и так стояла на цыпочках, выше встать у нее не вышло.

– Федька! Давай станцуем медленный танец, – попросила она.

– Что? – не расслышал тот.

– Танец… – растерялась Марля.

– Я не слышу, – констатировал Федька, даже не попытавшись услышать ее, наклониться к ней.

И тут… И тут что-то случилось внутри Марли, она вдруг резко развернулась и решительно направилась прочь из кафе. На улицу, под небо, к каштану в огоньках. Остановилась под деревом. Вдохнула полной грудью воздух. Воздух был пропитан морем…

– Ты куда? – тут же вслед за ней выскочила Надя. – Вернись! Что мы за тобой бегать, что ли, будем?! Детский сад какой-то!

А за ней уже показались и парни.

И тут Марлю прорвало:

– Не надо за мной бегать! Не надо! Мне всего этого не надо! Не надо мне твоих дурацких каблуков! – Она решительно сорвала с ног босоножки и швырнула их куда-то себе за спину. – Не надо мне твоих поучений про любовь. Любовь – это совсем не то, что ты говоришь. Любовь другая! А это все – не любовь! Что ты смотришь на меня, Федька? Что, скажешь, что ты любишь меня? Что я нужна тебе? Ни фига я тебе не нужна! А Петька так вообще меня ненавидит. За то, что я такая маленькая и со мной не во все кафешки пускают. А ты, Надя, зачем ты меня потащила сюда? Чтобы показать мне море? Чтобы у меня была романтика с Федькой, которому на меня наплевать? Тебе просто не хотелось ехать сюда одной. Тебе нужна компания. Тебе нужен кто-то, кому можно до бесконечности сливать свои душевные переживания, кого можно учить и воспитывать, чувствуя себя при этом взрослой и опытной. Только твой опыт ничего не стоит. Потому что он – ложь. Это одна большая ложь. И Петька тебе тоже на фиг не нужен. Мы тут все друг другу на фиг не нужны. Но зачем-то пытаемся изобразить, как нам хорошо, как мы круты и какая у нас любовь. А я не хочу больше играть в эту игру. Я У-ХО-ЖУ! – С этими словами Марля действительно развернулась и ушла.

Босиком по асфальту.

И никто ее не стал удерживать.

Глава 11

Романтика

Марля всегда со всеми соглашалась. Она всегда делала то, что от нее ждали. Она никогда ни с кем не спорила и всегда всех слушалась. Но впервые – впервые! – с ней что-то произошло. В ней что-то изменилось. Она поняла, что у нее есть свое мнение и что она сама способна решать, как ей себя вести и что делать.

Она вдруг ясно увидела всю эту ложь, которая в последнее время была вокруг нее. Все эти нелепые попытки Нади кадрить всех подряд. Устраивать себе страдания – какие-то кривые отношения, которые никому не были нужны. Марля вдруг остро почувствовала, как Надя пытается быть какой-то не такой, какая она есть на самом деле. Что-то из себя строит, что-то изображает. Как будто Надя постоянно гонется за каким-то призраком, упорно и упрямо пытается догнать его, назвать любовью, доказать всем, что и у нее есть любовь, что и ее кто-то любит, и она кому-то нужна.

Но ведь парни – не вещи. Не телки€, как любила говорить Надя. Они тоже живут, что-то думают, что-то чувствуют. Они чего-то хотят или не хотят. О чем-то мечтают. Как можно верить, что за них все можно решить? Что надо просто что-то определенное сказать, как-то так хитро посмотреть, что-то сделать – и все, и дело в шляпе, и вот она любовь, получи-распишись?

Марля поняла, призналась сама себе, что и она зачем-то тоже втянулась в эту глупую игру. Стала изображать из себя ту, которой не являлась. Стала какой-то чужой, насквозь фальшивой, ненастоящей. Ради чего? Ради иллюзии любви? Ради какого-то чужого ей по сути Федьки, которому она и вовсе не нужна? Ради того, чтобы доказать себе, что она такая же как все? Как какие все? Как насквозь фальшивая Надя? Как ее подруга, причем подруга в кавычках, Нина, которая постоянно таскается хвостом за первыми красавицами класса Корвяковой и Июдиной?

А что в их жизни есть такого, чего нет у Марли? Бесконечные пробежки за парнями? Сплошные страдания и унижения? Попытки любыми способами заполучить хоть какого-нибудь парня исключительно для того, чтобы потом хвастаться в классе? А нужно ли все это ей, Марле? Счастливы ли все эти девчонки? Раньше Марля думала, что это и есть счастье. И только сейчас вдруг поняла, что к счастью все это не имеет никакого отношения.

Единственное, что в это лето было настоящим в жизни Марли, – это лошади. Они были живые, теплые, добрые. И это было счастье – бежать каждый день на спортивную конюшню, седлать Загадку, выезжать на плац. И боль в мышцах, и первые победы, и галоп, и похвала тренера Андрея. И это была ее жизнь и ее счастье. А вовсе не вся эта фальшивая любовь, придуманная Надей.

Марля шла босиком по пляжу, и сердце билось в ее груди часто-часто. Ей было и страшно, ведь она первый раз взбунтовалась, сказала то, что она на самом деле думает. И радостно, ведь она поступила так, как подсказало ей сердце. Она впервые была сама собой. Она поняла, кто она, какая она, что ей нужно, о чем она мечтает…

И при этом ей было ужасно одиноко. Марле казалось, что она разом потеряла все: подругу, парней – и осталась совершенно одна в незнакомом городе, далеко от родителей. Что делать, она не знала. Успокаивала себя тем, что утро вечера мудренее, что главное – скорее добраться до домика, залезть в кровать, накрыться с головой одеялом и уснуть.

– Э-эй! – вдруг донеслось до нее.

Марля вздрогнула, остановилась и огляделась.

На пустом пляже сидели две женщины. Две очень красивые, волшебные женщины в широкополых шляпах, в платьях и шалях на плечах. Такие, каких Марля, пожалуй, видела только в кино. И почему-то вдруг ей показалось, что именно так и должны выглядеть феи.

– Иди к нам! – позвала ее одна из женщин.

Марля стояла и не верила своим ушам: неужели они звали ее к себе?

– Не бойся, – ободрила ее вторая и улыбнулась, – мы не кусаемся.

Марля подошла к ним.

– Хочешь персиков? – спросила ее первая.

И тут Марля разглядела ведро с персиками, стоявшее рядом с женщинами. Правильно ли было подходить к незнакомкам и брать у них фрукты, Марля не знала, но ей вдруг очень захотелось персиков, и прямо сейчас.

– Садись, – предложила ей вторая, показывая рукой на песок рядом с собой. – Меня зовут Анна. А ее – Ирина. А тебя как?

– Марля, в смысле Марлен, – сказала Марля, присаживаясь рядом и принимая персик.

А сама внутренне напряглась, ожидая вопроса про возраст, поздний час и родителей. Но его не последовало. Вместо этого Ирина сказала:

– Какой удивительный вечер, не находишь? Безветренный. И море такое… ленивое. Ворочается в темноте…

– Почему ты гуляешь одна? – спросила Анна.

И Марля, сама не зная как, вдруг стала рассказывать незнакомкам всю свою историю жизни на юге. Про Надю, про Федьку с Петькой, про неудавшуюся и фальшивую любовь, про то, какая она маленькая и что никто не воспринимает ее всерьез, про лошадей, которым все равно, какого она роста, про сегодняшний скандал у кафе, про выкинутые босоножки…

В какой-то момент Марля не выдержала и разревелась. Совсем по-детски. Как плакала когда-то давным-давно, когда была совсем ребенком. Горько и по-настоящему. А Анна с Ириной сели по бокам и обняли ее с двух сторон. Кто-то из них гладил ее по голове, кто-то что-то шептал на ухо. И Марле вдруг стало так хорошо, уютно и безопасно, что слезы высохли сами собой.

– А я развелась с мужем, – призналась Анна Марле как лучшей подруге. – Мне было трудно на это решиться. Ведь мы прожили вместе три года. Но все три года я точно знала, что это – не то, что мне нужно. Что это – не мой человек. Знаешь, бывает такое ощущение… Встретишь человека и понимаешь, что он – твой. Такой, как ты. Родной. Близкий. А бывает, общаешься с кем-то, и весь он такой замечательный, но… чужой. Лишний. Ненужный. И теперь мне кажется, что я такая дура, что не развелась сразу. Терпела его зачем-то рядом. Врала и слушала вранье. Наверное, просто боялась остаться одна…

– А как вы это поняли, что он – не ваш? – спросила Марля.

– Почему «вы»? – улыбнулась Анна. – Я же ненамного старше тебя. Тебе шестнадцать? А мне двадцать три. Я совсем не взрослая тетя. Я – такая же девчонка, как ты.

– И я – не тетя, – вступила в разговор Ирина. – Мне двадцать пять, но я тоже девчонка. Так что давай на «ты», а?

– Давайте… Давай, – согласилась Марля.

– А как я поняла, что он – не мой?.. – Анна задумалась. – Не знаю… Это не через голову, не через «поняла». Это чувство. Я не знаю, как это объяснить…

– Я понимаю, о чем ты, – задумалась Ирина. – Я тоже как-то долго была в странных отношениях. Он любил другую, а она его – нет, и тут рядом была я, которая всегда готова была понять и утешить. Мне так хотелось быть ему нужной, что я бежала к нему по первому зову, а он… Потом, гораздо позже, я поняла, что он просто пользовался мною. Тогда же мне казалось, что он – мой. Но не потому, что я так чувствовала, а потому… Как трудно это сказать! – Она перевела дух и продолжила: – Потому что он первый, кто обратил на меня внимание. И я боялась, что больше никто на меня не посмотрит… Вот и цеплялась за него как за последнюю соломинку.

– Вы?! Ты?! – изумилась Марля. – Ты такая красивая, такая волшебная, такая… умная, добрая. Ты боялась, что ты никому не нужна?

– Я. В шестнадцать лет. И позже… Я считала себя уродиной. Я не умела общаться. Стеснялась. Была тощая. И с длинным носом. Он у меня, кстати, и сейчас длинный. Смотри. – И она повернулась к Марле в профиль. – Длинный?

Нос был длинный. Но большие глаза, длинные светлые волосы, локонами выбивающиеся из-под шляпы, красивый изгиб губ – все вместе делало Ирину настоящей красавицей.

– Но ведь дело не в носе… – не зная, что сказать, сказала Марля.

– В том-то и дело, – улыбнулась Ирина.

– И я себя считала уродиной. Тоже не веришь? – хитро прищурилась Анна.

– И ты?! – снова удивилась Марля. – Почему?

– Не знаю. Просто парни не обращали на меня внимания. А я думала, дело во внешности. И только потом поняла, что это были просто не те парни, которые мне интересны.

– А как же понять, которые те, а которые не те? Кто из них – мой, а кто – не мой? – спросила Марля. – Вот Надя говорит, что надо подходить ко всем, кадрить. Если парень не обращает внимания, есть определенные приемы, как его заинтересовать собой, как добиться внимания. Она мне рассказывала… Только я не помню.

– Если парень – твой, достаточно просто показать ему, что он тебе нравится. А дальше он сам сделает все, чтобы добиться твоего внимания. И ты можешь не знать никаких приемов, даже убегать от него – он побежит следом. Если будет чувствовать, что ты выбрала его, – сказала Анна.

Марля задумалась, потянулась в ведро за персиком.

– А иногда даже ничего показывать не надо. Если он опознал тебя как свою, то он сделает все, чтобы быть с тобой, – добавила Ирина. – А все остальное: приемы, все эти прижаться к нему, шепнуть на ушко – все это ложь. Это от скуки. Это от тоски по любви. Но это – не любовь.

– Да, наверное, это так… Я все время чувствовала, что все, что говорит Надя, – неправда, но не знала, в чем подвох… Я не хочу никого добиваться… Не хочу из кожи вон лезть, чтобы понравиться парню, который только от нечего делать поглядывает на меня…

– Ох уж эта странная идея, что можно себя как-то улучшить, приодеть, накрасить, научиться кокетничать…

– Апгрейдить себя, – вставила Ирина.

– …апгрейдить себя, – продолжила Анна, – все эти огромные каблуки, мини-юбки, чтобы соответствовать чему-то или кому-то и тем самым заслужить любовь.

– Хотя меняться, конечно, надо…

– Да, только все гораздо проще. Надо просто учиться любить.

– Учиться любить? – Марля слушала своих фей в оба уха.

– Да. Учиться замечать другого. Интересоваться им. Быть эгоисткой, но в меру, чтобы не ранить человека, который рядом, – высказалась Анна.

– Уважать и себя, и его. Потому что любовь – это ответственность. И забота. Любовь – это обмен. Если кто-то дает больше, а кто-то меньше – это сплошное использование, – добавила Ирина и улыбнулась. – Как давно я не говорила о любви… Так интересно, в пятнадцать лет я думала о любви одно, в двадцать – другое, в двадцать пять – третье… Что я буду думать о ней в тридцать? А ты, Анич, что думаешь про любовь?

– Я думаю… Когда вы вместе меняетесь. Становитесь взрослее. Мудрее. Что понимаете о себе и об этом мире. Любовь – это развитие. Не встретились – и все, и точка. Это только начало. Начало пути… А ты, Марлен, как считаешь?

– Я? – Марля растерялась: эти две женщины общались с ней не как с ребенком, а на равных, и ей это было удивительно. – Я думаю, что любовь – это романтика.

– А что такое романтика? Как ты поймешь, что это вот – романтика?

– Я пойму… Я почувствую, что… Что я как будто… выше всего. Не знаю, как это сказать. Как будто он и я – мы летим. И мы – часть этого мира. И мир – это часть нас. А мы вместе и… – И Марля окончательно запуталась.

И все трое замолчали. Какие-то люди прошли мимо. Рядом расположилась компания с гитарой. В ногах ворочалось море, а над ним висел огромный, далекий и близкий одновременно Орион.

На Марлю вдруг нахлынуло столько чувств разом, что она совершенно не знала, что говорить и надо ли это делать. А потом вдруг поняла, что она ужасно замерзла и ей хочется спать.

– Мы тебя проводим, – тут же поднялись с песка ее феи.

И все трое направились вдоль по пляжу. Подошли к тропике в гору, которая вела к домику бабульки, где жила Марля.

– Мне сюда, – показала путь она.

Стали подниматься: Марля впереди, а Ирина с Анной следом. В какой-то момент Марля обернулась на них и вдруг заметила, как на горизонте, между морем и небом появились один за другим несколько корабликов, расцвеченных огнями. Она шагнула вверх – появился еще один кораблик, ступила вниз – кораблики один за другим «пошли ко дну».

– Смотрите, они то появляются, то тонут! – не удержалась Марля.

Анна с Ириной тоже стали топтаться вверх-вниз, наблюдая за появляющимися и пропадающими кораблями.

– Земля круглая, и чем выше мы поднимаемся, начинаем смотреть сверху, тем дальше видим и видим, что они появляются, – попыталась пояснить феномен Марля. – А когда опускаемся, они скрываются от нас за горизонтом.

– Как будто тонут. И правда, так занятно, – улыбнулась Анна.

– Интересно, а как далеко от нас горизонт? Земля круглая, мы не можем видеть все море, а только его часть. Так вот, как далеко от нас эти корабли? – заинтересовалась Ирина.

И тут Марля блеснула познаниями в географии:

– Горизонт от нас в одиннадцати километрах. И корабли, стало быть, тоже.

Налюбовавшись зрелищем, все трое двинулись дальше, продолжая разговаривать о круглой земле. Марля снова шла впереди, старательно глядя под ноги, чтобы не наступать на шишки, потому что это было больно. И вдруг заметила какие-то светящиеся точки, висящие примерно в метре над землей.

– Ой, что это? – удивилась она.

– Ой, это светлячки! – тут же подошла к ней Ирина.

– Да, да, это они! – обрадовалась Анна. – Я никогда их раньше не видела.

Точки между тем зашевелились, немного отлетели от людей, а потом снова приблизились. Марля сосчитала: их было шесть. И дальше троица двигалась в окружении светлячков, которые разноцветным почетным эскортом сопровождали их по темному лесу.

И вдруг Марля поняла, что она счастлива. Что она как будто выше всего. Что она как будто летит. Душа ее летит высоко-высоко. И она – часть этого мира. И мир – это часть ее. И она при этом не одна, а с двумя самыми замечательными людьми на свете. И это романтика. Без Федьки, без Петьки, без какого-либо парня рядом. Но самая что ни на есть романтика.

– Мне так хорошо… – не в силах сдержать чувств, сказала Марля, но смущаясь и не глядя на спутниц.

Все трое тут же остановились, замерли, обернулись на море, проглядывающее сквозь деревья, со светлячками корабликов в листве.

– И мне, – сказала Анна. – Давно мне не было так хорошо.

– И мне тоже, чего уж тут, – призналась Ирина. – Я так рада, Марлен, что мы тебя встретили…

Глава 12

Предательство

– Ну, шо, платити будем чи ни? – ни свет ни заря раздался в комнате голос бабульки.

Марля испуганно подскочила на кровати и отчаянно пыталась понять, кто она и где она.

Вчерашний вечер был для нее таким удивительным, необычным, что полночи Марля не могла заснуть, все думала о себе, о любви, о парнях, об удивительном знакомстве с Анной и Ириной, о кораблях на горизонте, до которого одиннадцать километров… И теперь бабулька в застиранном халате в дверях их комнаты казалась ей чем-то лишним, чужеродным, портящим красивую сказку.

– Гля, даже вухом не ведуть. Вставайте, вставайте! Шо розвалилися? Платити хто буде?

Если кто и «не вел ухом», так это Надя, пришедшая под утро и от криков только положившая подушку на голову. Отдуваться пришлось Марле:

– А что, мальчики не заплатили? Они сказали, договорились с вами… – растерянно протянула она.

– Ваши хлопцы тильки лапши мне старой на уши навешали про карточки яки-те, про деньги в банке. Клялися и божилися, шо на другий день розплатятся. Я вас до ночи чикала – и шо? Никого не було.

– Так я это… Я сейчас к ним зайду. Если сказали, заплатят, значит, заплатят…

– Тю! Ваши хлопцы с раннего ранку уже того, сбегли, про вас и забыли, так бигли, будто за ними хто гнався.

– Как сбигли?! – подскочила Надя. – Куда сбигли?

– А воны мне сказали? – пожала плечами бабулька.

Но Надя, уже не обращая внимания, рванула мимо нее, полураздетая, в соседнюю каморку. Поддавшись ее панике, следом припустила и Марля.

Комната парней действительно было девственно пуста.

– Вот козлы! Какие козлы! Предатели! То-то мне вчера Петька уклончиво так отвечал, какие планы на завтра, то есть на сегодня. Они-то уже все знали… Какие сволочи! – неистовствовала Надя. – Как они могли с нами так поступить?! Что случилось?! А сам, паразит, целовался вчера со мной до утра! А-а! – И вдруг она ударила себя по голове, вспомнила: – Что-то мне Петька про Абхазию вчера говорил… Что же? Что там здорово… Они уехали в Абхазию. А нас не взяли! Да чтобы их там в плен взяли, в яму закинули, чтобы их там на плантациях мандариновых заставили работать!

– А точно они уехали? Совсем-совсем ничего не сказали? – напуганная Марля повернулась к стоящей за их спинами бабульке.

– Воны сказали, они платили в кафе, вы розплатитеся за жилье.

– А мы еще и платить за них должны?! – еще громче раскричалась Надя. – А вот и не будем! Они нас кинули – и мы не будем платить!

– Не будете? – переспросила бабулька.

– И не подумаем!

Бабулька ничего не сказала, молча вышла из комнаты. А подружки вернулись в свою. Еще минут пятнадцать Надя фонтанировала на тему, какие Петька с Федькой оказались сволочи, пока не выдохлась и не уселась на свою кровать. Марля же давно уже сидела на кровати, обхватив колени руками и не слушая подругу.

Она только в первые секунды испугалась известия, а потом вдруг ей стало легко и свободно. Почему-то она даже обрадовалась, что не надо будет больше видеть ни Петьки, ни Федьки, что можно будет просто гулять по городу, купаться на море, валяться на пляже, есть персики каждый день…

– А мне – все равно, – аккуратно призналась она.

– А мне – нет! А ты просто эгоистка. Это тебя Федька не полюбил, у тебя с ним ничего не вышло. А в меня Петька влюбился! И теперь я…

– Он не влюбился в тебя, – тихо сказала Марля. – Если бы он влюбился, он бы никуда не уехал…

– Как ты можешь мне говорить, влюбился он в меня или нет? Кто ты вообще такая? Что ты понимаешь в любви? – возмутилась Надя.

– Не кричи на меня. Я твоя подруга. И кое-что я теперь в любви понимаю. Я вчера с такими двумя женщинами познакомилась. Мы сидели с ними на пляже, говорили о любви, и они тоже сказали, что ты не права, что все твои приемы…

– Что?! – перебила ее Надя. – Ты что несешь? Какие женщины? Это ты вчера все испортила. Фальшь! Игра! Что ты там наговорила?! Это у тебя фальшь и игра, а меня Петька любит! Любит! Любит!!! – И неожиданно она разрыдалась.

Марля растерялась. Надя плакала! Надя, вечная оптимистка, энерджайзер, плакала. Это не укладывалось у нее в голове. Марля осторожно подсела к подруге на кровать, погладила ее по плечу:

– Надя, не надо… Пожалуйста, ну что ты, конечно, он тебя любил. Это Федьке стало со мной скучно, и он убедил Петьку поехать с ним в Абхазию. Прости меня, пожалуйста, я не хотела, чтобы все так вышло…

Надя как неожиданно расплакалась, так же неожиданно и пришла в себя, вытерла слезы:

– Все, не буду больше страдать по этим козлам. Собирайся, мы тоже поедем в Абхазию, мы тоже крутые путешественницы!

– Надя, не надо в Абхазию! Давай пойдем на море, искупаемся, подумаем, как нам быть дальше…

– Никуда вы не пойдете! – тут же раздалось в комнате.

Обе подружки снова вздрогнули и испуганно уставились в дверной проем, в котором стоял огромный, голый до пояса и ужасно волосатый мужик.

– Вы кто?! Выйдите вон! – попыталась возмутиться Надя, но вместо грозного окрика получился почти писк.

– Вы шо моей матери наплели? Где гроши?

– Какие гроши? – с перепугу не поняла Надя.

– За хату! Гроши на стол – и выметайтесь.

– Но у нас нет денег…

И тут Марля вдруг поняла весь ужас ситуации: ведь у них с Надей фактически не было денег, только на обратные билеты в Армавир. И если сейчас придется расплатиться за четверых… Марле было страшно даже представить себе сумму…

Мужик между тем сумму озвучил. И весь его вид говорил о том, что без денег он отсюда не выйдет.

– Дяденька, – неожиданно взмолилась Надя совсем по-детски, хлопая глазами и почти пуская слезу, – дяденька, у нас нет денег, нас сюда мальчики привезли, все деньги у них, а у нас нету совсем… Но мы готовы уйти прямо сейчас, и вы спокойно сможете сдать домик другим людям…

– В полицию звонить будем? – ласково предложил мужик. – Скильки вам годов? Восемнадцати немае. Где ваши родичи? Знают воны, шо вы с хлопцами разъезжаете?..

У Марли внутри все оборвалось. Она в ужасе представила, как ее, будто преступницу, забирают в полицию, выясняют, кто она, сообщают родителям, а уж родители… Судя по тому, как побелела Надя, она, наверное, представила то же самое.

Между тем мужик заметил Надину сумочку, валявшуюся у кровати. Надя даже возмутиться не успела, как мужик ловко вытащил кошелек и вытряхнул из него все деньги. Потом так же спокойно и не торопясь обследовал сумочку Марли и тоже опустошил кошелек. И только потом кинул подружкам:

– И шо б я больше вас здесь не видел! – и вышел.

– Что мы будем делать?! – Теперь Надя впала в настоящую панику.

Марля же как будто была в ступоре. Она методично собирала свои вещи, почти не слыша, что кричит подруга. Та же между тем продолжала:

– Все мужики – козлы! И Федька с Петькой, и этот… сынуля. Как он мог отобрать у нас все деньги?! Мы же несовершеннолетние! Детей обворовал! Вор! И куда мы теперь, куда?!

Марля вспомнила, что вчера повесила свой купальник сушиться снаружи, рядом с летней кухней, и молча вышла из комнаты.

Подойдя к кухне, она поняла, что очень хочет чаю, а лучше кофе. Залезла в шкафчик, где вчера оставила пакетики растворимого кофе и чая и печенье, которыми предусмотрительно закупилась накануне. Включила чайник, сняла с веревки свой, а подумав, и Надин купальник, села за стол. И стала ждать, пока закипит вода.

Солнце, несмотря на ранний час, жарило вовсю. А сквозь деревья видно было огромное, до горизонта, море. Море цвета морской волны. Марля смотрела на него и думала, что все равно она ни о чем не жалеет, ведь она увидела, какое оно – море…

– Ты куда пропала?! – чуть позже рядом объявилась Надя и с размаху плюхнулась на табуретку. – Точно, попьем чая. И пусть этот гад только попробует выпнуть нас без чая! Я все придумала. Все отлично: мы поедем в Армавир автостопом. А что? Мы же крутые путешественницы! Познакомимся по пути с какими-нибудь клевыми парнями, круто проведем время.

– Надя, может, хватит? Может, хватит знакомств с парнями? Мне кажется, это опасно – ездить двум девчонкам автостопом… – робко запротестовала Марля.

– У тебя есть другие идеи?

Марле пришлось признать, что нет.

– Верь мне, и все будет хорошо! А чья это, кстати, машина стоит? – Надя заметила, что рядом с соседним домиком отдыхающих стоит автомобиль, а какая-то женщина в окружении всеми силами мешающих ей детей укладывает в багажник вещи. – О! Вот прямо сейчас и начнем стопить. Вдруг они в Армавир? – И она решительно направилась к автовладелице.

Марля вздохнула и налила себе кофе, а Наде чаю.

Через пару минут вернулась и подружка:

– Они в Краснодар. В Краснодар, сказала, довезут, а до трассы подкинуть отказалась. Странная тетка – жалко ей, что ли? Но ничего, мы сами выясним, где трасса, и доберемся. Все ништяк, подруга, со мной не пропадешь.

Все внутри Марли протестовало против езды автостопом. И это был не обычный ее страх новых людей, непривычных ситуаций, это было другое. Надина задумка на самом деле была не безопасной. И соглашаться на нее нельзя было ни в коем случае. Но что делать, она не знала.

– Надя, не надо… Поверь мне… – робко попыталась отговорить подругу Марля.

– Что значит – не надо? Все ведь из-за тебя, если ты помнишь. Если бы не ты, я бы давно уже ехала с парнями в Абхазию. Мандарины бы там трескала. А ты развыступалась вчера! Федьку отвергла. Вот он и психанул. И зачем я вообще тебя с собой взяла?! Навязалась ты на мою голову, мелочь пузатая! – снова вспылила Надя. – Думаешь, мне интересно с тобой возиться? Зашибись как интересно! Всю жизнь мечтала таскать с собой сестру-седьмая-вода-на-киселе, недоростка.

У Марли слезы сами собой на глаза навернулись. Она подавилась кофе и закашлялась.

– И можешь реветь тут сколько угодно. Сама парней отшила – сама и расплачивайся. И деньги еще я из-за тебя потеряла!

И тут в Марлю как демон какой вселился.

– Почему я виновата?! – не глядя на подругу, начала она. – Это все была твоя идея. И про любовь с парнями, и что мы должны ехать за ними. И что они должны за нас платить везде. А почему они должны за нас платить? Почему они непременно должны в нас влюбиться? Кто мы им? Кто они нам? Это – не наши мальчики. Федька – не мой парень, не мой человек. И Петька – не твой. Мне вчера феи… женщины на пляже все объяснили. Все про любовь. Какая она. И что не надо за ней бегать. И приемы не нужны. Я теперь все поняла.

– Что ты несешь? Федька немой, Петька немой. Все нормально у них с речевым аппаратом! Какие феи еще? Точно с горя крышняк снесло.

– Ты меня не поняла…

– Да мне вообще по фигу, что ты там говоришь. Не хочешь ехать автостопом – не надо. Я поеду одна. Ты мне не нужна. – Надя допила чай, сполоснула кружку и ушла с кухни.

Марля осталась одна.

Теперь уже точно совсем одна. В чужом городе и без подруги.

Море было, солнце было, лето было. Ничего не изменилось в мире, но он вдруг показался Марле каким-то страшным, зловещим. Ей так хотелось заплакать. Разреветься. Уткнуться в плечо кому-нибудь, как вчера в компании Анны и Ирины… А ведь она даже телефонов их не знает! Знает только, что они из Карелии… И не обратиться больше к ним, не попросить помощи. И вообще ей в этом городе не к кому обратиться. И ей еще больше захотелось плакать. Даже слезы уже подбежали куда-то близко-близко к векам. Но что-то упрямо, неумолимо подсказывало ей, что плачь не плачь, слезами горю не поможешь. Что нужно срочно что-то решать. Что нельзя сейчас быть ребенком, а надо срочно становиться взрослой. Взрослой. А как?

Марля сидела и крутила в руках пустую кружку. Она не знала, что делать и как быть дальше…

И вдруг какая-то мысль промелькнула в ее голове. Краснодар, Краснодар… Марля не знала, что это за город, где это… Если они в Краснодарском крае, значит, это где-то недалеко, но вот в каком контексте она слышала это название? И тут она вспомнила. Это Вася Беда говорил ей, что 25-го числа на краснодарском ипподроме будут скачки, какие-то очень важные скачки. И туда поедет коневозка их конного завода…

– Надя! – Забыв про размолвку, Марля кинулась вслед за подругой. – Надя! Какое сегодня число?!

– Двадцать третье… Или двадцать четвертое? Двадцать четвертое. А что? – не поняла та.

– В Краснодаре двадцать пятого скачки. Туда поедет коневозка из «Восхода». А после скачек они поедут обратно. И мы можем поехать с ними!

Глава 13

Ипподром

Голодные, злые и уставшие подружки шлепали по дороге, ведущей на ипподром.

Добрая женщина-автовладелец, подкинувшая их до Краснодара, поделилась с ними бутербродами по дороге, но сама дорога в душной машине, постоянно елозившие и что-то болтавшие дети вымотали путешественниц. Марля еще кое-как переставляла ноги – выкинув туфли на каблуках, она с облегчением влезла в свои любимые старые кеды, а Надя так и ковыляла на каблуках, ведь никакой другой обуви взять с собой она не догадалась.

Всю дорогу подружки почти не разговаривали. Марля чувствовала себя виноватой, а Надя демонстративно злилась на нее. Она и сейчас продолжала бухтеть вроде бы себе под нос, но так, чтобы быть услышанной:

– И куда тащусь? И кто нас тут ждет? Что за дебильная идея, ваще?..

Марля и сама не была уверена в правильности принятого решения. Коневозка из «Восхода», конечно, придет, но… Но ведь им надо как-то переночевать на ипподроме. А где? Кто их тут ждет?

Между тем подружки подошли к конюшне. Рядом с которой росло точно такое же абрикосовое дерево, как и рядом с бывшей усадьбой братьев Никольских в их поселке. А под деревом точно так же стояли стол и скамейки. А за столом сидели и пили вино люди. Парни и мужчины. Кто-то из них уже заметил двух девчонок, и в конце концов все обернулись и с интересом уставились на Надю с Марлей.

Марля ожидала, что Надя, как обычно, начнет тут же всех кадрить и им непременно предложат еды, компанию и кров над головой. Но та почему-то молчала. Как ни стеснялась Марля заговаривать с незнакомыми, ей пришлось сделать над собой усилие и начать разговор:

– Привет! А мы из конного завода «Восход». Ездили на море, остались без денег, и теперь нам надо как-то попасть домой. Завтра ведь скачки? Наша коневозка придет, и с нею мы уедем к себе. Можно, мы у вас тут переночуем где-нибудь в сене? – выдала она всю правду.

– Привет! Здорово! Привет! – нестройным хором поздоровались сидевшие под абрикосом.

А потом самый старший из них махнул в сторону конюшни:

– Да ночуйте. Шо нам, жалко, шо ли?

– Спасибо, – снова за них двоих поблагодарила Марля и потащила Надю в конюшню.

И обе без сил свалились в сено в сеннике.

– Я хочу пить. И есть. И помыться. Я вся грязная как свинья. И в постельку хочу. А не в сено. Сено колется… – разнылась Надя.

Марля и сама всего этого ужасно хотела и с трудом представляла себе, как они будут ночевать в сеннике. Но на этом моменте все ее идеи иссякли. Теперь она точно понятия не имела, что делать дальше.

Неожиданно дверь в сенник распахнулась, и на пороге возник какой-то парень:

– Эй, там типа ваша коневозка пришла, – и ушел.

Марля тут же подскочила на ноги… Но куда, а главное, к кому ей было бежать? Ведь, с кем она в заводе общалась, это были «спортивные» – те, кто занимался конным спортом на спортивной конюшне. А «скаковых» – конмальчиков, жокеев, тренеров и конюхов на скаковых тренотделениях – она не знала. Это был другой мир. Который вроде и был рядом, но на самом деле ужасно далеко от нее…

Марле снова захотелось плакать. Тем более что Надя валялась рядом и не подавала никаких признаков жизни. Вместо того чтобы, как обычно, фонтанировать идеями и убеждать подругу, что все будет хорошо. Но заплакать Марля не успела.

– Точно. А я думаю, какие девки с «Восхода» тут могут быть? – Дверь в сенник снова распахнулась, и на пороге возник Васька Беда собственной персоной.

– Марлен, хватай подругу и быстро за мной. Совсем с ума сошли, – быстро распорядился он и выскочил в проход конюшни.

Марля с удивлением посмотрела на Надю, Надя, которая за секунду до того валялась в сене как убитая, тоже приподнялась на локте и с удивлением посмотрела на Марлю.

– Пошли, что ли? – предложила последняя.

Но когда они вышли в коридор, там никого не было.

– И куда делся Беда? Что он вообще раскомандовался? И что он тут делает, он же вышел из порядка? – высказалась наконец Надя.

Марля не успела ответить, потому что в другом конце коридора снова появился Беда и закричал во всю ивановскую:

– С места в галоп и сюда!

Марля ничего даже понять не успела, как Беда познакомил их с каким-то тренером Сергеем, препроводил к этому самому тренеру в каморку, переделанную в человеческое жилье из денника, выдал им консервы и хлеб, включил электрический чайник и наказал строго-настрого никуда не уходить. Так подружки неожиданно для себя обзавелись кровом над головой, кроватью, едой и чаем. Попивая который, они попробовали осмыслить произошедшее.

– Даже не верится, что все как-то устаканилось, – произнесла Надя, задумчиво жуя бутерброд. – Как-то я от Беды такой прыти не ожидала. И вообще я от него ничего хорошего не ожидала.

– Вася хороший, – тут вставила Марля, преисполненная благодарностью и к Беде, и к незнакомому им тренеру Сергею.

– Боже, даже не верится, что можно наконец расслабиться, лечь и уснуть. И забыть про этот ужасный день. Про предателей Федьку с Петькой, про ужасного сынулю бабули… Жаль, только кровать одна. Надеюсь, ты не пинаешься.

– Я не пинаюсь! – тут же уверила подругу Марля. – А я как чувствовала, что все в итоге будет хорошо. Как здорово, что я вспомнила, что в Краснодаре скачки.

– Ладно, признаюсь, – сытая Надя решила больше не дуться на подругу, – я днем убить тебя была готова, когда ты отказалась ехать со мной автостопом. И в затею с ипподромом и коневозкой до «Восхода» тоже не верила. А теперь… А теперь я тебе очень благодарна, что ты меня не послушалась, а настояла на своем.

– Да я… Я так боялась. Я ведь никогда ни на чем не настаиваю. Я ведь сама не знала, как лучше. Я… – растерялась Марля. – Но я тоже рада, что приключения закончились.

Напившись чаю и перекусив, подружки, не сговариваясь, тут же привалились на кровать. Но заснуть им помешали.

– Так, Марлен, со мной на выход, – в дверях снова появился Беда и решительно потащил Марлю за собой.

И она послушно пошла следом. Наверное, после Надиных рассказов про страшных конмальчиков она боялась ему перечить.

Или, наоборот, прониклась к нему таким доверием, что готова была пойти куда угодно? Почему-то она вдруг поняла, что, несмотря на все рассказы, Вася ей нравится. Может быть, потому что именно он настоял на том, чтобы она стала ездить верхом, и благодаря ему для нее открылся огромный мир лошадей и конного спорта? Потому что он сам поначалу взялся учить ее, был терпелив с ней, много хвалил и ни разу не обругал? Потому что он все время, пока она занималась верховой ездой, нет-нет да и появлялся на плацу, сидел и смотрел, как она ездит в смене?

Марля вдруг поняла, что он ей нравится. Чем-то таким пока еще неуловимым. Поведением ли, отношением ли к ней. И ведь сейчас, как он сразу вник в ситуацию, без расспросов, укоров, обвинений, просто решил проблему, и все. Позаботился. Взял на себя ответственность, как говорили на берегу моря Анна с Ириной…

Васька между тем притащил ее в соседнюю конюшню. В которой в проходе и по денникам толпились несколько парней примерно их возраста.

– Знакомьтесь, это Марлен, – вытолкнув на середину конюшни, представил Марлю Беда и добавил: – Зацените, какая мелкая!

Марля как будто на полном галопе из седла вылетела.

Только она поняла, что он ей нравится. Только она вдруг посмотрела на него другими глазами… А он? Он притащил ее к своим друзьям, чтобы посмеяться. Посмеяться над тем, какая она маленькая, тощая, несуразная в свои шестнадцать лет. Не девушка, а ребенок. Не такая, как все. Посмешище.

Марля вся сжалась в комок, не смея поднять глаз. Больше всего на свете ей хотелось провалиться сквозь бетонный пол конюшни. Перестать существовать. Не быть. Но…

– Круто! – раздалось рядом.

– Во повезло с ростом! – раздалось с другого бока.

– В тебе, наверное, весу и сорока нет? Везуха, – раздалось откуда-то из ближнего денника.

Марля не верила своим ушам. Наверное, это было какое-то совсем уж изощренное издевательство? Но изумление все-таки было так велико, что она открыла глаза и посмотрела по сторонам.

Вокруг нее стояли парни и… улыбались. И на их лицах читалось искреннее восхищение и одобрение. Марля стояла, верила и не верила, не могла понять, что происходит.

– Вот бы мне такой рост, – сказал парень, который находился слева и немного за спиной у нее.

И вдруг Марля заметила, что все они, в общем-то, были немногим выше ее. Она так привыкла, что она в компании ровестниц всегда самая мелкая, а уж рядом с парнями и вовсе лилипутка, что тут смотрела по сторонам и не верила своим глазам.

Все были тощие и маленькие. Такие же, как она. И вдруг Марля вспомнила рассказы Нади про конмальчиков. Жокейский вес – пятьдесят два, максимум пятьдесят пять килограммов. Но чтобы лошади-двухлетки могли участвовать в скачках, их надо начинать объезжать и тренировать за полгода, когда они еще совсем подростки и не могут нести даже такой вес. Поэтому в конных заводах на них ездят конмальчики, которые должны весить еще меньше.

– Мой рост метр пятьдесят, а вешу я с одеждой сорок, – в первый раз гордо назвала свои рост и вес Марля.

И тут же вздох зависти пронесся по конюшне: повезло.

ПОВЕЗЛО! Никто никогда так не оценивал Марлину внешность.

ПОВЕЗЛО! В первый раз услышала она вместо привычных жалости и фальшивых слов утешения «вырастешь еще»!

ПОВЕЗЛО! Самой ей даже в голову не могло прийти, что ее рост и вес – повод для гордости.

Между тем, когда обсуждение Марлиных параметров приутихло и все разошлись по денникам, Вася пояснил ей, зачем он ее сюда притащил:

– Выручи, а? Мой напарник, еще пока ехали, сошел с дистанции. А лошадей надо отшагать перед завтрашними скачками. Поможешь?

– Я? На настоящей скаковой лошади? – испугалась Марля.

– Ты здорово держишься в седле, я же видел, – улыбнулся Беда.

Они вдвоем выехали на ипподромный круг. Лошади шли в ногу бок о бок. Так близко, что Марля иногда касалась своей коленкой коленки Беды. Они проехали мимо пустых трибун, мимо судейской будки. Марля вкратце рассказала Ваське об их с Надей приключениях на море, а он ей – о себе, о предстоящих скачках. Беда говорил увлеченно, просто и искренне. Без дурацких шуточек. Делился с ней как с самым близким человеком… Потом оба замолчали. Сделав полный круг по скаковой дорожке, пошли на второй.

– Знаешь, – вдруг сказал Беда каким-то чужим голосом, – я ведь тебя сразу заприметил. Тогда, за столиком. Ты красивая…

И Марля растерялась. Ей никто из парней никогда не говорил, что она красивая. Никто-никто. Никогда.

– Спасибо, – только и нашлась она что сказать.

– Я… Я никогда толком не общался с девчонками. В классе, конечно, но… Но как-то у меня все время были лошади. Только лошади. С ними проще. – Васька шумно выдохнул и снова замолчал.

Марля тоже не знала что сказать. Только посмотрела на него украдкой. И заметила, что он красивый. Какой-то взрослый. Сильный. Загорелый. И черты лица у него правильные и очень мужественные. Немного еще посмотрела на него, но, встретившись глазами, моментально покраснела и снова стала смотреть куда-то на землю, куда ступали копыта.

– Вы только сегодня больше никуда из комнаты Сереги не высовывайтесь, хорошо? Сегодня весь ипподром гудеть будет. Мало ли что. Я тебя провожу, и не выходи, ладно?

– Ладно, – согласилась Марля, – не выйдем.

– А завтра праздник будет. Не просто скачки, а День урожая. Ну да увидишь сама. А вечером в завод поедем.

– Поедем.

Снова помолчали.

– Скачки всегда проводятся против часовой стрелки, это называется «в правильную сторону». А по часовой – «в обратную».

– Почему?

– Лошадям удобнее скакать с поворотами налево. Да и жокеи все правши, им удобнее посылать лошадь вперед хлыстом правой рукой. А хлыст всегда должен быть в наружной по отношению к ходу движения руке.

– Да, мне так Андрей говорил на занятиях в конном заводе.

– Вот мы сейчас в правильную сторону едем.

И Марле вдруг стало легко и радостно на душе.

«В правильную сторону едем» – это прозвучало так двусмысленно. Ей сразу вспомнились все «отношения» с Федькой. Как все это было фальшиво и неправильно. «Неправильно», пожалуй, это было самое верное определение всей той глупой погоне за любовью, которую инициировала Надя и в которую Марля зачем-то вовлеклась. А сейчас вдруг она ясно и четко поняла, что едет именно в правильную сторону. Едет верхом, на лошади – животном, которое она полюбила всем сердцем и навсегда. Едет рядом с парнем, который ей по-настоящему нравится. Который для нее – свой. И не только потому, что он такого же маленького роста, нет. Марля просто ехала и ощущала всем своим существом, что Васька для нее – свой. Это ее человек. Это то, о чем говорили на море ее добрые феи. И это ощущение ни с чем не спутать.

Глава 14

Праздник

Когда подружки утром вышли из каморки тренера Сергея, праздник уже гремел вовсю.

По ипподрому сновала куча людей и лошадей. В конюшнях срочно чистили, седлали и запрягали лошадей, заплетали им косы и украшали их лентами. Собирали рысаков – запрягали их в легкие двухколесные экипажи – качалки. Проверяли каждый ремешок, бинтовали ноги цветными бинтами. Жокеи и конмальчики бегали серьезные, в нарядных цветных камзолах, с седлами, готовились взвешиваться перед скачками.

Снаружи группа казаков в нарядных белых рубахах, шароварах и с шашками верхом отрабатывала элементы джигитовки. Какие-то неземной красоты женщины в амазонках неспешно прогуливались шагом на длинноногих красивых лошадях. Тут же рядом серьезные и сосредоточенные разминали своих пони дети в шапочках-жокейках и блестящих сапогах для верховой езды.

Подружки шатались по конюшням и между и глаз не могли отвести от всего этого великолепия. Вот он, конный мир, вот он явил себя во всей своей красе. И им довелось увидеть его закулисье, почувствовать себя причастными к сказочному действу.

– Девчонки, как я выгляжу, не топорщится сзади?

– Девки, подержите кобылу, пойду сбегаю запасную подпругу посмотрю.

– Девочки, девочки, поправьте, пожалуйста, препятствие. Ага, спасибо!

То и дело раздавалось рядом с ними, и Марля первая кидалась помогать, подсказывать, хвалить и убеждать, что все сегодня непременно будет хорошо. Ее застенчивость как будто рукой сняло. Она впервые чувствовала себя равной со всеми. И все ей казались какими-то родными, что ли, близкими друзьями, которым очень хотелось помочь. Она чувствовала себя нужной и важной и с радостью откликалась на любую просьбу. Ей казалось, что это и ее праздник. Ведь она так же, как они, любит лошадей.

Что удивительно, Надя тоже, как само собой разумеющееся, включилась в действо. Не искала глазами парней посимпатичнее, а охотно улыбалась всем. И тоже кидалась подержать кобылу без страха и опасений быть испачканной или пропахнуть лошадьми.

А потом девушка-конюх попросила их помочь вплести разноцветные ленты коню в гриву. Конь был высоченным, вороным – черным-черным с белыми носочками на ногах. И с длинной-длинной гривой. Оседланный настоящим дамским седлом, в котором сидеть нужно было боком, по-дамски.

– Ничего не успеваю! А ведь скоро уже выступление! – жаловалась конюх, уступив подружкам гриву, а сама разбираясь с хвостом.

– А вы на нем выступать будете? – с уважением и придыханием спросила Марля.

– Не, не я, – вздохнула та. – Наташа будет выступать. Она призер районных соревнований по выездке! Это такая красивая езда в манеже, когда лошадь демонстрирует всю красоту своих движений, почти танцует, а всадница показывает искусство верховой езды, – и вздохнула, – куда уж мне.

Поговорили о выездке, выяснили, что сама конюх Даша только еще начала заниматься этим видом спорта, заплели в шесть рук все, что можно было, в косички.

– Готово? – тут же раздалось рядом.

Подружки обернулись и увидели Наташу. Высокую, тонкую, в темно-синей, почти черной, но с отливом, амазонке. В шляпке-цилиндре.

– Да, все готово, – подтвердила Даша.

– А вы кто? – поинтересовалась Наташа у подружек.

– А мы из конного завода «Восход» на праздник приехали. – Марля решила не вдаваться в подробности их приключений на море, а потом не удержалась: – А вы правда боком ездить будете? А как это?

– Правда, боком, – улыбнулась Наташа. – Хочешь попробовать? Конь смирный.

– Я? – Марля ушам своими не поверила.

– Ты, – снова улыбнулась Наташа.

– Лезь, я тебя подсажу, – скомандовала Даша.

Оп! – и Марля уже была высоко в седле.

– Эту ногу сюда, эту в стремя. Вот так, – поясняла Наташа. – Повод держи.

Поерзав, Марля нашла комфортное положение в седле, хотя сидеть боком было очень непривычно. Подобрала повод. И пусть на ней были простой китайский топик, джинсовые шорты и кеды, она тут же почувствовала себя сказочной принцессой. Но Надю картинка не устроила:

– Подожди! На! – Она вытащила из сумки парео. – Намотай как юбку. Не позорь коня! А я тебя сфоткаю.

С трудом – а в седле это сделать было очень неудобно – Марля соорудила себе юбку из парео. И Надя тут же отщелкала несколько снимков.

– Хочешь, проедься до той конюшни и обратно, – предложила Наташа.

И Марля поехала.

Конь и правда оказался послушным. Шел широким и спокойным шагом. Только был он непривычно высоким, настоящим, породистым в отличие от ее любимой Загадки, на которой она ездила в конном заводе. Ехать на нем было так здорово, так замечательно, что сердце Марли выпрыгивало из груди от счастья! Видели бы ее сейчас ее одноклассницы! Все те, кто считал ее некрасивой, гадким утенком!

– Марлен! – окликнули ее. – Марлен…

Она оглянулась и увидела Васю Беду в тренировочных штанах и с седлом под мышкой.

– Марлен, ты… ты… Ты такая… сказочная, Марлен. Ты такая красивая. Нет! Ты самая красивая на свете! – с искренним восторгом признался он.

– Спасибо! Спасибо, Вася. Спасибо тебе за все! – помахала ему рукой Марля.

А потом подружки пошли на трибуны. На трибунах – вчера еще пустых, сиротливых – сегодня было полно народу. Казалось, весь Краснодар, все его жители – праздничные, нарядные – собрались на ипподроме.

Перед трибунами на сцене выступал кубанский хор. Через динамики чистые звонкие голоса исполнителей разносились далеко вокруг. Едва подружки приблизились, как грянуло:

Раскудрявый клен зеленый, лист резной, Я влюбленный и смущенный пред тобой, Клен зеленый, да клен кудрявый, Да раскудрявый, резной! Раскудрявый клен зеленый, лист резной, Я влюбленный и смущенный пред тобой, Клен зеленый, да клен кудрявый, Да раскудрявый, резной!

И тут же какие-то девчонки в украинских костюмах кинулись к ним с подносами:

– Берите пирожки! Это бесплатно. С абрикосами! Да берите больше!

Обеих долго упрашивать не пришлось.

И тут же выяснилось, что и квас из бочки-прицепа наливают бесплатно.

– Здорово! Как вкусно! Как в тему! – Обе, довольные, устроились на скамейке трибун, разложив рядом пирожки и стаканы с квасом.

– Ну, рассказывай, – немного утолив голод, пристала к Марле Надя, – куда тебя вчера Беда утащил? Че делали? Он тебе нравится? Закадрила?

Марля тут же вспомнила вчерашний чудесный вечер, как они с Васькой отшагивали перед скачками настоящих скаковых лошадей…

– Да, он мне нравится. Я вчера это поняла. И он мне сказал, что я ему нравлюсь.

– Целовались? Ты к нему прижималась, как я тебя учила?

– Надя!

– Что?

– Надя, ты прости меня, но… Но мне кажется, все, что ты говоришь об отношениях, все… неправда. Это неправильно. Я это точно поняла вчера. Понимаешь, я вчера ничего не делала. Я не строила глазки, не прижималась к нему, не вызывала ревность. Я просто ехала верхом рядом. И мне было хорошо. Мне было интересно с ним разговаривать. И я была ему благодарна, что он вытащил меня отшагать лошадей. И вечер был такой дивный, не душный, а немного прохладный, тихий. И… И он сам сказал мне, что я красивая. И что я ему нравлюсь. И я ему сказала, что он мне тоже нравится. Вот и все. Все получилось само собой. Как-то правильно. По-настоящему.

– Так не бывает! – возмутилась Надя.

– Почему? – удивилась Марля. – Ведь так все и было…

– Не бывает! Не бывает! Парни сами ни на что не способны! Ими надо руководить! Надо их заинтересовать собой! Надо объяснить им, что они мечтают об отношениях!

– Кто тебе это сказал?

И тут Надя растерялась:

– Я… не знаю.

– Я вчера поняла, что если парень увлекся тобой, то он сам сделает шаг навстречу. Сам скажет что-нибудь. Сам куда-нибудь позовет. Или если ты решишь сделать первый шаг, то он просто согласится встретиться с тобой. Без этих твоих… интриг. Ревности. Страданий. Все просто, Надя, я вчера поняла, что все на самом деле просто…

– А почему тогда у меня не так? Почему у меня тогда все непонятно как? – воинственно спросила она.

– Я не знаю, – пожала плечами Марля.

– Начинаем показательный конкурс среди воспитанников краснодарского пони-клуба «Успех»!

Подружки тут же оторвались от пирожков и уставились на ипподромный круг. Сразу за скаковой дорожкой были расставлены невысокие препятствия, а рядом выстроились шеренгой серьезные дети на пони, которых они видели между конюшнями. Дали отмашку, и первая девочка подняла своего маленького коня в галоп. Первое препятствие, второе, третье…

– Вася вчера говорил, что нам надо программки взять, – вспомнила Марля.

– Программу мероприятия? – уточнила Надя.

– Да, кстати, и программу мероприятия тоже хорошо бы найти. Но он говорил о программах скачек. Там написано, в какое время в какой скачке какая лошадь стартует и кто жокей. Давай сходим, я хочу знать, когда он скакать будет.

Подружки спустились с трибун. И попали в паддок – небольшую площадку, где разминали лошадей перед выступлениями. Там одновременно были взрослые спортсмены со спортивными лошадьми и жокеи со скаковыми. И снова Марля изумилась: скаковые, что лошади, что всадники, смотрелись лилипутами рядом со спортивными. Ведь в конкуре – прыжках через препятствия – чем выше лошадь, тем выше препятствие она может взять, чем выше лошадь, тем выше ростом должен быть всадник, сидящий на ней. А в скачках в основном участвуют лошади-подростки, да и не нужен им, даже взрослым, сильно большой рост. Для них важна скорость. И жокеи тоже – чем меньше весят, тем лучше.

– Как смешно, – высказала свое отношение Надя. – Что это за парни, что это за мужики? Мужик должен быть большой…

А Марля только улыбнулась: ничего ее подруга не понимала в скачках!

И снова они столкнулись с девушками, раздававшими пирожки:

– Берите пирожки! Это бесплатно. С абрикосами! Да берите больше!

– Спасибо, мы уже угостились, – призналась Марля.

– Берите еще. Хоть все. Нам уже надоело с ними таскаться.

– Куда нам все? – испугалась Надя.

– Берем! – решительно согласилась Марля и взяла у девушек два полиэтиленовых пакета с пирожками.

– И на фига они нам? – не поняла Надя.

– Не нам. Давай отнесем на конюшню. Оставим тренеру Сергею, который приютил нас. Возьмем с собой в коневозку. Ведь наши заняты, у них скачки! А потом все будут голодные и обрадуются пирожкам.

– Ну ты мать Тереза, – буркнула Надя, забирая у Марли один пакет. – Ладно, потащили.

И они направились к конюшням. Но далеко отойти не успели.

– Марлен! – Кто-то схватил ее за руку.

Марля обернулась и увидела Ваську. Только уже не в спортивках и поношенной футболке. Он был в атласном камзоле, иссиня-белых бриджах, блестящих скаковых сапогах.

– Вася! – теперь пришел ее черед удивляться. – Ты такой… красивый…

– Я? – тут же смутился Беда. – Да ладно… Я это… Я вас ищу. Вот программки. Я пометил скачку, где я буду участвовать.

– Ой, спасибо! – обрадовалась Марля. – А мы как раз думали, где их взять.

– Тут еще ставку можно сделать на лошадь у букмекера. Если лошадь выиграет, вы деньги получите.

– Только у нас нет денег…

– Держите. – Васька протянул подружкам смятые купюры. – Ставьте на Зодиака в третьей скачке. Он фаворит.

– Не-а, – помотала головой Марля. – Я на твою лошадь поставлю, – она заглянула в программку, – на Реда Батлера.

– Я же Беда, забыла? Я опять либо грохнусь, либо бросок не вовремя сделаю… – вздохнул Васька.

– Я все равно поставлю на твою лошадь.

– Знаешь что?.. – Васька вдруг замялся, опустил глаза. – Ты это… когда я скакать буду, встань в последнем повороте перед финишной прямой. Мы два круга скакать будем. И вот когда я второй раз мимо пролетать буду, крикни мне: «Васька! Жми! Выиграй!» И тогда я обязательно буду победителем…

Глава 15

Последний поворот

Подружки долго мялись перед окошком тотализатора, но потом нашли тетеньку, которая согласилась поставить за них.

– У меня такое ощущение, что я – не я, – задумчиво выдала Надя, разглядывая билетики, по которым, в случае выигрыша, нужно будет получить деньги. – Я играю на тотализаторе. Ставлю деньги. С ума сойти.

– Мне тоже так все странно, – призналась Марля. – У меня совсем все в голове перепуталось. Жили мы, жили у бабы Аглаи, а потом как-то вдруг все завертелось. Занятия по конному спорту, поездка на море с Федькой и Петькой, незнакомый город, танцы в кафе, ночные феи на пляже, предательство, безденежье, эта милая женщина, которая нас подвезла в Краснодар, сам Краснодар, ипподром, Васька Беда, скачки… Такое ощущение, что не неделя, а целая жизнь прошла. Каждый день все меняется, и все по-новому, и каждый раз мы просыпаемся в новом месте…

Обе снова сидели на трибунах и вполглаза наблюдали соревнования по конкуру.

– Прошли твои страхи? – поинтересовалась Надя. – А то я тебя как первый раз увидела, так подумала, бедная, как же она живет, такая дикая и пугливая…

– Знаешь… А мне правда как-то уже нестрашно…

– Начинается конное шоу «Амазонка», – известил невидимый диктор.

– Смотри, смотри, это Наташа! – вскрикнула Марля, не удержавшись.

Немного левее препятствий на второй утоптанной площадке появилась их утренняя знакомая Наташа верхом на вороном. Заиграла музыка. Всадница проехалась шагом, потом рысью, проскакала галопом, а потом стала показывать другие элементы верховой езды. Ее конь то шагал, высоко поднимая передние ноги, то скакал на месте, то кружился, то медленно танцевал.

– Ты небось тоже так мечтаешь научиться? – спросила Надя.

– Нет, я не так мечтаю… – выдохнула Марля.

После конного шоу снова спел хор. Потом на старт вышли рысаки. Состоялся заезд.

– По мне, так лучше в качалке сидеть и за вожжи держаться, – заметила Надя. – Азарт тот же, но не так страшно.

– Скакать лучше… – улыбнулась своим мыслям Марля.

– Я не понимаю, что ты такая довольная! – вдруг вспылила Надя. – Почему ты ему так веришь? Ну покатались вы вчера верхом. Ну выдал он тебе сегодня программки, и что? Не может быть, чтобы это была любовь. НЕ МОЖЕТ.

– Почему?

– Потому что у меня не так! У всех наших девчонок – не так! Так – просто и легко – не бывает! Не бывает, чтобы без страданий. Сначала надо пострадать и помучаться, а потом…

– Почему? – искренне удивилась Марля.

– Потому что так должно быть!!!

– А я не хочу страдать и мучаться. Не хочу. Мне не нужно этих твоих «сильных эмоций». Я хочу, чтобы все было тихо и счастливо. Чтобы любовь была спокойная, а не бразильские страсти. А если ты хочешь страстей, так их у тебя полно. Как тебя лихо кинул Петька в Туапсе. Мне теперь так смешно вспоминать…

Надя хотела что-то сказать, но промолчала.

Диктор объявил о выступлениях по джигитовке. На скаковой дорожке тут же появился первый всадник. Он прямо на полном галопе спрыгивал с лошади, потом снова запрыгивал на нее…

– Я тоже больше не хочу страдать и мучаться, – буркнула Надя. – Только не думай, что это потому, что ты мне глаза открыла. Это я сама по себе догадалась.

– Конечно, сама, – послушно согласилась Марля.

– Ведь на самом деле мне этот Петька и не нужен был. И Гриха тоже. И вообще… Вообще все, с кем я встречалась до этого. Знаешь, а ведь у меня была в жизни настоящая любовь…

– Какая?

– Да тебе неинтересно.

– Интересно! Расскажи, пожалуйста.

– Настоящая. Только это давно было, лет пять назад. К нам в класс мальчик пришел новенький. Мальчик как мальчик… Но такой он был… не такой, как все. Я к нему даже подойти боялась. Не знала что сказать. Думала о нем. И он мне казался самым красивым, самым умным. Я так переживала, когда его к доске вызывали… И не было никаких страданий. Я просто была очень рада, что он теперь в нашем классе. – Надя помолчала. – А потом со мной такого больше не было никогда.

– Но ведь оно обязательно будет! – горячо уверила подругу Марля.

– Скорее бы, – вздохнула Надя.

Марля глянула на часы в мобильном: следующей должна была состояться скачка, в которой участвовал Вася.

– Я пойду, пора. – И она поднялась со скамьи.

– В последний поворот? – уточнила Надя.

– Да.

– Все равно твой Беда проиграет.

– Зачем ты так? – И Марля ушла.

В последнем повороте кроме нее стояли еще люди. Фотограф с огромным фотоаппаратом, конюхи с ипподрома. Марля почему-то думала, что будет одна, и немного растерялась. Но решила, что раз она обещала Ваське крикнуть про победу, то крикнет обязательно, и ей совершенно все равно, кто и что о ней подумает.

Между тем диктор объявил участников Большого Краснодарского приза – дерби, главной скачки сезона. Про каждую лошадь он сообщил, откуда она, из какого конного завода или кто частный владелец, кто ее родители, а также имя-фамилию жокея, скачущего на ней, и цвета его камзола. Но Васькины цвета Марля и так помнила: желтый и фиолетовый.

Дали старт. И тут же трибуны загудели, раздался топот копыт. Марля встала на цыпочки, но скачка началась в противоположную от нее сторону. За лошадьми сразу поднялась стена пыли, и ей совсем ничего не было видно.

Не успела Марля расстроиться, как тут же кто-то взял ее сзади за бока. Это был один из конюхов, которому она помогала утром подержать кобылу.

– Сидай мине на шею. – И он ловко посадил ее себе на плечи.

Марля даже испугаться и воспротивиться не успела.

И тут уже увидела плотную группу лошадей на другом конце дорожки, стремительно приближавшуюся к ним. Различить кого-либо в ней было невозможно, но Марля изо всех сил прищуривалась, надеясь увидеть желтый и фиолетовый во главе скачки.

Секунда, еще секунда, еще, и не успела она опомниться, как их обдало ветром с пылью, и скачка понеслась дальше. Единственное, что заметила Марля – это цвета камзола жокея, ведущего скачку: белый и синий.

– Он не первый! – не удержавшись, вслух вскрикнула она, не отрывая глаз от стремительно удалявшихся лошадей.

– Ничого страшного, – спокойно сказал конюх, у которого она сидела на плечах, – може, он решил перед финишем бросок зробити.

Лошади прошли дальний поворот. Снова ничего нельзя было разглядеть. Марля сжимала кулаки изо всей силы и не замечала этого. «Хоть бы он выиграл, хоть бы он пришел первым!» – шептала она, едва не плача от напряжения.

И снова скачка приближалась к ним. И снова цвета камзола ведущего скачку жокея были другие, но в какой-то момент Марля разглядела и Беду: маленький человечек в желто-фиолетовом камзоле полем стремительно обходил соперников.

– Васька! Жми! Выиграй! – закричала она так, как никогда в жизни не кричала.

А лошади между тем вышли на финишную прямую. Трибуны взревели… И ударил гонг. Скачка была закончена.

Конюх спустил Марлю на землю:

– Маленькая, а орешь как иерихонская труба.

Но Марля уже неслась к трибунам.

Кто, кто выиграл скачку?! Сердце ее выпрыгивало из груди. Диктор что-то говорил, но Марля никак не могла понять что. Как будто не слышала. Боялась услышать, что победитель – не Васька.

Сначала она хотела рвануть на трибуны к Наде, ведь Надя-то точно все хорошо видела и услышала, кто выиграл! Но потом заметила, что на скаковой дорожке перед трибунами собралась целая толпа. Мужчины в пиджаках и брюках, какая-то серьезная женщина, тележурналисты с камерами, фотокорреспонденты. Прямо среди них мелькали жокейские камзолы и потные в пене лошадиные крупы. Не раздумывая, Марля кинулась прямо туда. Кто-то ее попытался остановить, но она ловко вывернулась. Ей вдруг показалось, что она увидела в толпе желто-фиолетовый камзол…

– Жеребец Ред Батлер, отец – Терристриал, мать – Раймонда линии Монконтура, выращен в конном заводе «Восход»… – между тем вещал диктор.

Ред Батлер! У Марли сердце чуть не разорвалось. Но непонятно было, обо всех они лошадях после скачки рассказывают или только о…

– …под седлом Василия Буде… тренер…

Марля прорывалась и прорывалась сквозь плотную толпу. Сердце ухало в груди так, что казалось, вот-вот разорвется.

– …резвость скачки две минуты сорок целых три десятых секунды…

Ее снова попытались ухватить, выпихать, не пустить, но… Она прорвалась. В плотном кругу стоял гнедой жеребец Ред Батлер с каким-то странным красным бантиком на уздечке. А рядом с ним – Васька Беда с золотым кубком в руке.

– Я выиграл! – закричал он, едва увидев Марлю. – Я выиграл!

И она тут же кинулась к нему на шею, напугав Реда Батлера.

Они втроем – Марля, Беда и Надя – сидели в летнем кафе рядом с ипподромом. Надя, не веря счастью, пересчитывала и пересчитывала купюры. Ставки на Реда Батлера принимали один к десяти, а потому вместо нескольких мятых купюр выигрыш составил довольно ощутимую сумму.

– Даже не верится! – в очередной раз воскликнула Надя.

А Марля мягко отобрала у нее деньги и протянула их Васе:

– Держи, это твои.

– Почему же мои? Наши общие, – улыбнулся тот и ловко поделил сумму на троих. – А теперь я предлагаю отпраздновать!

Они подозвали официантку.

– Нам, пожалуйста, кваса…

– Квас и пирожки – бесплатно, – равнодушно бросила та.

– Хотели шикануть, а не вышло? – снова улыбнулся Васька.

– Меню дайте, – встряла Надя, – я найду, как можно потратить деньги! – Она поизучала меню и вынесла свой вердикт: – Никакого кваса, он у меня уже из ушей лезет, и никаких пирожков!

Заказали салаты, шашлык и безалкогольное шампанское.

Надя продолжала изучать меню, а Марля украдкой кидала взгляды на Васю и улыбалась. И он тоже посматривал на нее и улыбался. И даже говорить ни о чем не хотелось. Марля только подумала: «Как интересно, что можно вот так сидеть, поглядывать на кого-то, ловить его взгляды, молчать и чувствовать себя совершенно счастливой».

Принесли еду, нарядную бутылку безалкогольного шампанского и бокалы. Беда тут же наполнил их.

– Вася, – Марля первая подняла свой бокал, – я хочу выпить за твою победу. Ты… ты самый лучший жокей. Ну, пусть не жокей еще, но ты обязательно станешь известным жокеем…

– Как Насибов. Тот, который наш конный завод прославил.

– …обязательно станешь известным жокеем, как Насибов. И пусть тебе достаются самые лучшие, самые быстрые лошади. И еще я тебе желаю, чтобы ты с них никогда не падал.

– Спасибо, – потупился Беда.

– Давайте уже выпьем? – предложила Надя.

Все трое чокнулись и сделали по глотку.

– Оссьпидя, как вы мне надоели со своими лошадьми, – воздела очи горе Надя. – Я только про них и говорю, только про них и слышу. Еще не хватало и мне увлечься верховой ездой: ходить такой же вонючей и с кривыми ногами. Господи, только не это!

– Господи! Я все поняла! – воскликнула Марля.

– Что ты в очередной раз поняла?..

– Ты говоришь постоянно «оссьпидя», а я ведь не понимала, что это за слово. И только сейчас поняла: это ты говоришь «господи».

– Ты только сейчас поняла? Ну ты тормоз. Да и было бы что понимать…

– Почему – тормоз? – встрял Вася. – Ты так произносишь это слово, что догадаться невозможно. Я тоже только сейчас понял, когда Марлен объяснила.

– Оссьпидя, я даже не знаю, что сказать.

И все рассмеялись.

– Теперь я хочу сказать тост, – Беда даже встал со стула. – Я хочу выпить за тебя, Марлен. Я ведь выиграл только благодаря тебе. Я видел тебя в последнем повороте еще на первом круге. И слышал тебя на втором, перед финишной прямой. И у меня… у меня как будто крылья выросли. Не знаю, как это еще сказать. И я – р-раз! – и выиграл. Но выпить я хочу не за это. Я хочу выпить, чтобы через год-два-три мы снова с тобой были на этом ипподроме. Только чтобы это я стоял в последнем повороте и кричал тебе: «Жми, Марлен!» И ты… И ты бы выиграла скачку.

– Я? – изумилась Марля. – Скачку?

– А что, ты думаешь, только конмальчики бывают, а кондевочек не бывает?

– А они бывают?

– Они бывают. И жокеи-женщины бывают. А ты… мне кажется… ты так полюбила все это… ну, лошадей, скачки… и ты сама хочешь… Разве нет?

Марля представила себя в седле на скаковой лошади… И поняла, что это то, чего она действительно хочет.

Она вспомнила все свои унылые вечера дома в Санкт-Петербурге. Все вопросы родителей, кем она хочет стать, куда пойти учиться. Унылую школу…

Теперь она точно знала, чего она хочет в жизни. И желание было таким сильным. Таким ясным. Таким простым и понятным… Она хотела ездить верхом. Она хотела участвовать в скачках. Она хотела побеждать.

И чтобы в последнем повороте стоял Васька Беда и кричал ей: «Жми, Марлен!» А в следующей скачке участвовал он, и уже она стояла бы и кричала: «Васька, жми!»

– Давайте уже выпьем? – предложила Надя.

И они сомкнули бокалы.

Когда мечты улыбаются

Глава 1

Свидание

1.03.

«Вот сейчас возьму и напишу всю-всю правду про него! А вообще-то я никогда не говорю правду – а зачем? Какая людям разница? Им все равно! Их вопросы – дань мнимой дружбе и участию, так принято. Та же Надя Ложкина – самая лучшая на свете! – спрашивает, думаю ли я о нем, люблю ли я его, хочу ли встретиться с ним и т. д. А сама заранее уверена, что я скажу «да», невзирая на то, что я отвечаю. И я вру! Одноклассникам я вообще всегда вру. Им бывает любопытно, но сами они меня ненавидят. Мама спрашивает, все ли у меня нормально, но что она может сделать, чем помочь в моем одиночестве? И я вру! Но, боже, как я хочу ПРАВДЫ! Я хочу открыться кому-то, хоть бумаге. Она не имеет рта, чтобы разболтать, но имеет тело, чтобы хранить откровения, она бесконечна, как Вселенная, ничего не умея, она может слушать, с бездушной, с ней я делюсь душой, потому что я – СУМАСШЕДШАЯ – CRAZY! И поэтому я пишу: у меня сегодня будет свидание с ним! С НИМ! Может быть, это не любовь, это просто я все вбиваю себе в голову. Но что это?! Это состояние неизвестности и известия, тоски и тихой радости, это мысли, мечты и сны, это – исписанные листы бумаги. Я чувствую в себе огромную силу! Потому что он есть на свете! Он считает меня глупой – да, я – CRAZY! И даже если я для него никто, развлечение – мне все равно. Потому что это ВРАНЬЕ!»

Ровно в пять вечера в квартире Вики Сорокиной раздался писк домофона, и она быстро спрятала свой дневник. А уже через пару минут на пороге ее квартиры возникла Надя Ложкина, одноклассница и, по совместительству, лучшая подруга:

– Привет, Вичка! Как жизнь молодая? Готова к большой внеземной любви?

– Привет, заходи. – Вика привычно изобразила равнодушно-спокойный вид.

Мамы Вики, как обычно, не было дома, а потому вся однокомнатная квартира была в полном ее распоряжении. Обе тут же воспользовались ситуацией: разложили на диване наряды, а на столе косметику. Еще бы! Ведь это воскресенье обещало быть самым замечательным днем в их жизни: они собирались на свидание!

На самое-самое настоящее в их жизни, самое первое свидание. Свидание пара на пару. С Генкой Фроловым и Серегой Черемшиным из десятого «А» их родной школы. Вике нравился высокий кареглазый Генка, а Наде – сероглазый шатен Серега. Обнаружили это подружки почти полгода назад, еще осенью, сидя на подоконнике в школьном коридоре, глазея на парней и шепотом оценивая их по незатейливой шкале «урод – не урод». Найти парней была инициатива Нади, она же тогда первая ткнула подругу в бок: «Смотри, смотри, эти двое вроде как ничего». И Вика согласилась: «Ага, мне больше нравится тот, что повыше».

А потом началось все, что обычно и начинается с девчонками, когда они заприметят на своем горизонте более-менее привлекательный объект противоположного пола. Подружки внимательно изучили странички Генки и Сереги ВКонтакте, выяснили, под какими они знаками зодиака родились, и все прои-тали про эти знаки, собрали среди одноклассников и знакомых всю доступную информацию о парнях, узнали их адреса и телефоны. А потом Надя стала требовать немедленных действий, а Вика – растерялась.

Но «немедленных действий» не понадобилось: Генка и Серега вдруг сами стали ненавязчиво попадаться им на глаза в школе и во дворе, где подружки каждый вечер прогуливались с собаками. Кроме того, парни добавились к ним в друзья ВКонтакте и стали «лайкать» их фотографии. А пару недель назад Фролов с Черемшиным сами – САМИ! – подошли к подружкам в столовой и поинтересовались, были ли те в недавно открывшемся рядом со школой кафе «Ложный пафос».

Вика тогда от неожиданности онемела. Да, они с Надей, конечно, мечтали о любви, о парнях, об отношениях… Но тут оно случилось. ОНО СЛУЧИЛОСЬ! Мечты стали воплощаться в реальность: два совершенно конкретных парня приглашали их на самое настоящее свидание! Вика онемела и растерялась. А Надя – хоть бы хны, спокойно пояснила, что нет, мол, не были. И стала расспрашивать: «А что за место? Стоит ли туда сходить?» – а потом даже немного кокетливо посетовала: «Эх, хотелось бы… Да не с кем». Вика тогда еще вздохнула про себя: нет у них никого и никогда не было, ни в кафе, ни на каток, ни в кино ходить им было совершенно не с кем. И тут… парни ухмыльнулись и пригласили их в «Ложный пафос». У Вики от сердца отлегло. А само сердце тут же едва не выпрыгнуло. А Надя ничего, как будто так было и надо, спокойно согласилась составить им компанию.

И вот теперь этот день настал. Вчера ВКонтакте параллельно Вике Генка, а Наде – Серега написали что-то вроде: «Ну че, так завтра в семь, в Пафосе?» И снова сердце Вики екнуло: ведь до этого было непонятно, кому из парней кто конкретно из них нравится, а тут – прояснилось, и пазл сошелся: как подружки распределили друзей между собой, так и вышло. А потому сегодня на диване были разложены наряды, на столе – косметика. Сегодня у обеих должна была начаться новая жизнь! Новая, взрослая и настоящая. Хватит смотреть кино про любовь – пора любить! А для этого нужно быть красивыми, сногсшибательными, обворожительными.

Надя пришла к подруге в джинсах, а ворох юбочек и кофточек принесла с собой в двух пакетах.

– Я не знаю, что надеть. Понятия не имею! Я так волнуюсь… – приговаривала она, перебирая вещи.

– Я тоже не знаю, что надеть! – вторила ей Вика, вытаскивая все подряд из шкафа.

В конце концов, после долгих дебатов, облачений и разоблачений, обе нарядились и даже остались довольны собой и друг другом. Потом так же долго укладывали волосы и красились. Опомнились, только когда прозвенел заботливо поставленный Надей на полседьмого будильник мобильного.

– О боже, пора бежать! – всплеснула руками Вика.

И подружки, обувшись и укутавшись в пуховики, рванули из дома.

1 марта – первый день весны! Но на улице весной, что называется, и не пахло. Сугробы вдоль тротуаров поражали своими масштабами, холодный воздух перехватывал дыхание, руки и лицо зябли, а ноги на каблуках отчаянно скользили по льду. Но подружки этого не замечали. Весна для них была не снаружи, а внутри. Весна! Самая настоящая весна! Когда хочется влюбиться и быть любимой. Когда сердце поет. Когда любовь греет. Когда…

– Как я выгляжу? – в сотый раз спросила Вика Надю: с каждой минутой у нее все меньше получалось сохранять невозмутимость.

– Замечательно. А я?

– И ты – лучше всех! Как ты думаешь, а как все пройдет? А о чем мы будем говорить? А как нам себя вести?

– Я-то откуда знаю! Я сама волнуюсь, – развела руками Надя. – Почему в школе не изучают, как себя вести на первом свидании?

Волнуясь, они добрались до «Ложного пафоса». И делать было нечего: надо было идти внутрь. Внутри их ждали Генка и Серега. Они уже заняли столик и приветливо махнули подружкам: сюда!

Перед парнями стояли бокалы с кока-колой, Вика заказала себе кофе и любимый чизкейк, а Надя – зеленый чай и мороженое. Серега, едва официантка отошла, тут же стал рассказывать про каких-то своих крутых знакомых, которые старше его на два года и уже учатся в техникуме и с которыми он ходит «отрываться» в какой-то клуб. Вике принесли кофе, и она тут же схватилась за кружку, как утопающий за соломинку.

Она сидела в кафе с парнями! На свидании! Мысли прыгали у нее в голове. Она пыталась вслушаться в рассказ Черемшина, но у нее мало что получалось. К тому же она одновременно пыталась придумать, что бы такое рассказать ей самой. Но, как ни крути, «крутых» знакомых у нее не было, а в клубах она не была. Похвастаться ровным счетом было нечем. Не рассказывать же про себя, что живет она с мамой в однокомнатной квартире?..

Вика покосилась на Надю. Та, по крайней мере внешне, спокойно пила свой зеленый чай. И тоже молчала. Смотрела то на Черемшина, то на Фролова, который время от времени тоже вставлял свои пять копеек в рассказ друга, уточняя, что и он с ними ходит по клубам и тоже знает много «крутых» парней.

– А в прошлые выхи мы с такими телочками познакомились, а потом с ними… – между тем попытался окончательно «сразить» компанию Серега, но тут неожиданно встряла Надя.

– С кем? С телочками? Это ты о девушках так?

– Да. А что? – удивился тот.

– То есть для тебя это нормально: называть девушек «телочками»?

– А че? Да ладно тебе, я же не вас так называю. Солнце мое, не сердись.

– Ниче, – передразнила его интонацию Надя. – Думай, когда, о чем и с кем говоришь.

Вика внутренне вздрогнула: ну вот зачем Ложкина встряла со своими замечаниями? Многие парни называют девчонок «телочками». Неприятно, конечно, но что теперь, со всеми бороться, всех перевоспитывать? На первом свидании только конфликта не хватало! Вот возьмет Черемшин обидится и уйдет. И все, поминай как звали. И никакой тебе большой и внеземной.

Но Черемшин не обиделся, а продолжил как ни в чем не бывало. А потом и Фролов вступил с рассказом, как они с пацанами по Инету часами в какую-то игру «режутся». В какую конкретно, Вика не поняла и не запомнила, а в подробностях просто запуталась, но всеми силами изображала внимательную слушательницу. Пока Надя снова не влезла.

– Парни, а можно, мы тоже что-нибудь расскажем? Или, думаете, у нас в жизни ничего интересного не происходит?

– Конечно, расскажите! Сами же сидите и молчите. А нам интересно! – поддержал ее Фролов.

– А мы с Викой – собачницы. У нее – фокстерьер Керри, а у меня спаниель Черри. А вы собак любите?

– Да я так, нормально к ним отношусь. Я бы себе бойцовую завел. Чтобы все боялись. А че? Прикольно: идешь, и все на другую сторону улицы переходят, – поделился Генка.

– А я бы двух! – тут же встрял Серега.

– Куда тебе двух? Ты их боишься!

– Сам ты!.. Боишься! Ты на кого батон крошишь, фраер?

– Достал ты со своим батоном. Где слоган-то подцепил? У гопников?

Парни, до того сидевшие за столиком расслабленные, подались навстречу друг другу, готовые едва ли не сцепиться прямо в кафе. Тут уже не выдержала Вика:

– Мальчишки, не надо. Ну что вы? Бойцовые собаки и правда страшные. Я их тоже боюсь.

– Ой, да вы, бабы, всего боитесь, – тут же отмахнулся Серега.

– Что это за обобщение? Мужчины тоже много чего боятся! – снова встряла Надя.

– Да, он вечно с какой-то гопотой наобщается, а потом на меня гнать начинает, – пожаловался на Серегу Генка.

– Сам ты гопота!

Вика опять перепугалась, что все разругаются, и вцепилась во Фролова:

– Пойдем, потанцуем?

Она уже успела заметить, что в «Ложном пафосе» в углу зала была небольшая сцена, а рядом с ней – свободное пространство. Народ потихоньку прибывал, и нет-нет да кто-нибудь выходил потанцевать: девчонки – под зажигательные мелодии, парочки – под медленные композиции. А тут как раз заиграла одна из ее любимых – Элвис Пресли «Love me tender».

Не ожидавший такого предложения Генка растерялся, а Серега моментально его поддел:

– А он людей боится. Все на него смотреть будут, а у него штаны мятые…

– Да ничего я не боюсь! – огрызнулся Генка и потащил Вику к сцене.

И снова сердце Вики едва не выпрыгнуло из груди: она впервые в жизни танцевала медленный танец с парнем! На глазах у всех!

– А ты – симпотная, – сказал ей парень, прижимая к себе. – Ты с кем-нибудь встречаешься?

– Нет. У меня никого нет. Я свободна, – тут же открестилась Вика.

– Я тоже один. Одинокий волк. Все эти девчонки в клубах – все это так… Достали меня. Клеятся и клеятся…

– А-а… – Вика не знала, о чем положено говорить во время танца, а потому совершенно растерялась и замолчала.

Love me tender, love me true, All my dreams fulfill… —

из динамиков звучал вкрадчивый голос Элвиса, певший о любви. А Вика, слушая текст, все больше нервничала. «Почему опять я теряюсь и боюсь? Почему я вечно не знаю, что сказать? А вдруг Гена не выдержит и убежит от меня сломя голову?» – паниковала она про себя.

When at last my dreams come true, Darling this I’ll know…

«…ведь это же мое первое свидание! А я веду себя дура дурой. Неужели же я все испорчу и свидание закончится?! Я всегда такая ужасная…» – продолжала она свой монолог, уже почти забыв про парня, с которым танцевала. А когда песня кончилась, очень удивилась, обнаружив себя в центре кафе рядом с Фроловым.

– Идем, – Генка уверенно взял ее за руку и потащил обратно к их столику.

За которым, не обратив внимания на их приближение, продолжали свой диалог Серега и Надя.

– …должна знать, что я – эгоист. Я – Скорпион, мстительный и подлый. Я, ваще, как сказал, так и должно быть. Но я – честный. Это другие там что-то про себя плетут, ля-ля-тополя. А я сразу: такой – и точка.

– Спасибо за честность.

Вика и Генка только подсели, а Надя уже встала из-за стола. Поискала глазами официантку и крикнула:

– Девушка, счет, пожалуйста.

А потом обернулась к Вике:

– Вичка, я ухожу. Ты как: со мной или останешься?

Вика, которая еще не пришла в себя после первого в своей жизни медленного танца с парнем, который ей нравился, в изумлении уставилась на подругу:

– Что случилось?

– Правда, что случилось? – поддержал ее не менее удивленный Серега.

– Все просто, – пояснила Надя, обращаясь к парню. – Ты мне сказал, что ты – мстительный и подлый эгоист. Спасибо за честность. Ценю. Но от таких людей я предпочитаю держаться подальше.

Она быстро глянула на сумму в счете и сунула в книжечку с чеком купюру.

Вика, которая была искренне уверена, что раз их пригласили парни, то они и должны платить, изумилась еще больше.

– Так ты идешь или остаешься? – еще раз спросила ее Надя.

– Иду.

Парни же так и остались сидеть в молчаливом удивлении.

Глава 2

Вика Сорокина

У Вики Сорокиной были две мечты и одна тайна. Первая мечта – с самого раннего детства: иметь свой мотоцикл. Лететь на нем по трассе быстрее ветра и чувствовать скорость. Как будто перестаешь быть человеком, а становишься кем-то другим. Становишься свободной.

Стоило в фильме появиться героине или герою на байке, как фильм для Вики тут же становился сверхинтересным. Ведь они же могли так лихо гонять по ночному городу, преследовать преступников или убегать от врагов, путешествовать по всему миру и брать с собой свою лучшую подругу или друга – значит, могла и она. Особенно Вике нравились женщины за рулем, то, как они останавливались, снимали шлем, и по плечам рассыпались длинные волосы. И эти женщины – героини фильмов казались такими хрупкими, нежными рядом со своими тяжелыми мощными железными конями.

И она хотела стать такой же. Не просто девчонкой, которая ходит в школу, живет с мамой, покупает в магазинах продукты и одежду, а девчонкой с мотоциклом. Сильной, смелой, отважной. Настоящей. В сто раз более настоящей, чем в кино. Байкершей.

Вике казалось, что она родилась с этой мечтой. И год за годом мечта не только не оставляла ее, но и крепла, перерастала в уверенность, что именно так и должно быть в ее жизни: у нее должен быть мотоцикл. Вика не просто мечтала, она упорно и упрямо двигалась навстречу своей мечте. И звезды благоволили ей.

Каждое лето они с Надей проводили на даче у Надиной бабушки. А два года назад там вдруг стал появляться подружкин двоюродный брат Славка. Он был старше их на семь лет, и у него был свой мотоцикл. Совсем не такой, как в кино, конечно. Старенький и видавший виды «Минск». Но он заводился, и на нем можно было гонять по улицам дачного кооператива и дальше, в сторону города.

Одна Вика знала, сколько унижений ей пришлось пережить, чтобы убедить Славку научить ее ездить на мотоцикле. «Отвянь, малявка», «Изыди, нечисть», «Перестань кудахтать, курица» – это были самые безобидные слова в ее адрес. Славка не был плохим или жадным, просто у него в голове не укладывалось, что четырнадцатилетняя девчонка может мечтать стать байкершей. Но ее упорство и упрямство победили. Она день за днем исполняла все Славкины поручения, была, как он сам ее иной раз называл, «его рабыней», и в конце концов парень сдался и посадил ее в седло.

Этот день Вика помнила до сих пор. Со всеми подробностями. Как он объяснял ей устройство мотоцикла, как показывал, где находится стартер, рычаг коробки передач, вращающаяся рукоятка управления дроссельной заслонкой и педаль ножного тормоза. Вика все это знала – ведь она давно уже перелопатила весь Интернет и изучила все это в теории! – но все равно внимательно слушала, ведь настал момент практики, который она ждала всю свою жизнь.

А потом она села за руль. Славка не решился отпустить ее одну и уселся сзади. Но Вика быстро забыла о его существовании. Первая передача, вторая передача, третья… Все было так, как она себе и представляла в мечтах перед сном. Гладкая асфальтовая дорога послушно ложилась под колеса. Двигатель работал ровно и надежно. Мотоцикл уверенно мчался вперед, а она… летела. И Славка в какой-то момент перестал хвататься за руль и истошно кричать: «Не гони! Не гони!»

Вика летела. Не в мечтах, не во сне, а наяву. На настоящем мотоцикле, байке. Сама. Даже Славка не удержался и одобрительно буркнул, когда они остановились: «Ты как будто родилась в седле». И с этого дня больше не было никаких унижений. Они со Славкой стали одинаковыми, равными друг к другу в своей единственной, но пламенной страсти под названием «мотоцикл».

Были, конечно, и падения, и серьезные травмы, и истерики мамы, и двухмесячный запрет на появление на даче Надиной бабушки, и разборки со Славкой, которому тоже доставалось от взрослых, и много чего еще. Но Вику уже было не остановить. Она потихоньку разбиралась в устройстве мотоцикла, помогала Славке чинить поломки. Даже гантели себе купила и кистевой эспандер. Качала дома пресс и спину, чтобы легко катать байк, затягивать самый тугой болт и самой менять колеса. Вика знала, чего она хочет. Мечта стала ближе. Вика научилась водить и ремонтировать мотоцикл.

Но дальше все было далеко не так радужно. Во-первых, нужно было получить права. А для этого надо было пройти обучение в автошколе. На которую у Вики не было денег, а ее мама спонсировать предприятие отказалась наотрез. Во-вторых, мечтать о самом мотоцикле тоже можно было сколько угодно, но он стоил денег… Викина мама не то что не горела желанием покупать байк, но даже слышать про это не хотела, сама же Вика училась в девятом классе, и учиться ей было еще о-го-го сколько: два года в школе и четыре, как минимум, в вузе. И только потом можно было думать о работе, которая бы позволила мечте осуществиться.

Вика не злилась на маму и прекрасно понимала причину ее отказа. Пока они жили втроем, пока папа был с ними, денег хватало на все. И на еду, и на красивую одежду, и на бытовую технику, и на подарки «просто так», и на поездки на море. Но… но четыре года назад папа от них ушел. И с ним же ушло финансовое благополучие. Вика знала, что мама не просто содержит их обеих, но и выплачивает ее отцу долю за квартиру. А это – большие, даже огромные деньги.

Ее мама нашла себе вторую работу: она «жила с бабулькой», как это называла Надя. С богатой «бабулькой» в огромном частном доме. Богатый сын этой женщины жил и работал в Москве, а его мама мучилась от одиночества. Ей пришло в голову нанять себе женщину-компаньонку, которая будет не просто помогать по дому, но и беседовать с ней на «умные темы», а также ночевать с ней в доме, в котором «бабулька» боялась оставаться одна.

Поэтому, вернувшись с основной работы домой, Викина мама наскоро перекусывала, расспрашивала Вику, как в школе, и уходила к «бабульке». Там она пила с ней чай перед сном, обсуждала городские новости, а потом укладывалась спать в комнате для гостей. В выходные мама помогала «бабульке» возиться с цветами на участке, если это было лето, или посещала с ней выставки и театры, если была зима. Ее работодательница жалованье платила исправно, расплачиваться с долгом хватало, но на этом деньги и заканчивались. Еда и одежда покупались по минимуму. О мотоцикле не могло быть и речи.

– Мечтай о скутере, – обычно советовала ей Надя. – На него и прав не надо, и стоит он дешевле.

Но Вике это казалось предательством: ведь мотоцикл – это мотоцикл, а скутер – что? Так, развлечение для детишек. Оставалось только с нетерпением ждать лета, чтобы снова поехать на дачу к подружкиной бабушке, там с нетерпением ждать выходных, на которые приезжает Славик, а потом – ждать те вожделенные час-полтора, на которые он обычно одалживал ей своего железного коня. И снова – лететь по дороге, чувствовать себя смелой, сильной и свободной.

Вика даже волосы старательно отращивала, чтобы, как в кино, они упругой волной вырывались из-под снимаемого шлема. Волосы уже были ниже талии. Ровные, русые, красивые. Только даже шлема у нее своего не было, не то что мотоцикла…

Вторая же Викина мечта была, так сказать, не совсем Викина… «Нам пора встретить свою большую внеземную любовь, – где-то с год назад заявила Надя. – Мотоциклы мотоциклами, но любовь – это тоже важно и нужно». Вика и сама перед этим заметила, что интересные фильмы бывают не только про мотоциклы, но и про отношения. А потому не стала особенно сильно противиться подруге: должна быть вторая мечта – значит, должна быть.

С тех пор Вика с Надей начали говорить о любви и поглядывать на парней. Мечтать, прикидывать, примеривать на себя. Каково это – влюбиться? Как начинается любовь? Как ее узнать? Тем более что в их классе уже многие девчонки стали встречаться с парнями. По крайней мере, стали постоянно говорить о них, хвастаться новыми знакомствами, кокетничать с одноклассниками и устраивать бесконечные вечеринки-посиделки-прогулки. И только подружки не участвовали в этом действе. Потому что у них никого не было. Ни одного знакомого парня, кроме одноклассников. Если, конечно, не считать Славку. Но ведь он был на семь лет старше, был двоюродным братом Нади, да и к тому же с прошлого лета серьезно встречался с девушкой своего возраста. Поэтому Вике только и оставалось, что писать о своей мечте в дневник.

А дневник – это была Викина тайна. В ее столе лежала общая тетрадка с фокстерьером на обложке, в которую она записывала свои мысли.

22.02.

«Сегодня начался новый период в моей жизни – осознание себя, своих возможностей, достоинств и недостатков.

САМОПОЗНАНИЕ

САМООЩУЩЕНИЕ

Да, до этого я не знала себя и не понимала – отчего была не уверена в себе; не верила в себя (действительно, а не напоказ, мол, я – никто, отстаньте от меня!), ибо как верить, не зная во что? Пряталась ото всех. Теперь я точно знаю, кто я: я девчонка, которая хочет влюбиться. Так странно, до этого я об этом не думала. Как будто у меня раньше в жизни было все, что мне нужно, а теперь оказалось, что не все. Что мне нужно что-то еще. Я хочу испытать любовь. Вот так вот! Можете радоваться! Я – такая же, как все! Я хочу, чтобы в моей жизни появился парень, в которого бы я влюбилась, ибо в жизни надо все узнать, а я не знаю, каково это – влюбиться. Только как влюбиться, когда я поняла, что я – уродина? Я – УРОДИНА. Пожалуйста, я это признала. Вы рады? Рост – метр семьдесят, вес – восемьдесят пять килограммов. На каблуках я выше большинства одноклассников. Я не стройная, не хрупкая и не воздушная. Я – уродина. И с этим ничего не поделать. Осталось только разобраться с другими своими недостатками. Надо сделать их достоинствами (я имею в виду не что-то плохое – жадность, нечестность, бессовестность – нет! – милые мелкие оплошности). Уж коли тянет врать – надо врать для смеха. Чтобы всем было весело. Плюс надо воспитывать в себе положительные черты: пунктуальность, добросовестность, трудолюбие. Надо поверить в то, что я смогу сделать себя (уж коли природа дала в некоторых областях маловато). Чтобы меня любили не за внешность, а за душу. Только на это нужно много времени».

Про дневник Вика не говорила никому, даже Наде. Хотя некоторые мысли не только записывала, но и озвучивала подруге. Как, например, про то, что она – уродина.

– Кто уродина? Ты – уродина? – всегда моментально отзывалась Ложкина. – Какая чушь! Да, ты высокая. А потому искать парня надо не среди одноклассников, а постарше. Логично? А еще – верить в себя, плюнуть на зеркало и самой взять все в свои руки.

В конце концов, Надя сама «взяла все в свои руки», а потому и неудивительно, что на их пути появились Генка Фролов и Серега Черемшин. Генка Фролов был на полголовы выше Вики! И все могло бы быть хорошо, и все могло бы получиться, если бы, как была убеждена Вика, Надя все не испортила прямо на первом свидании. А потому, едва выйдя из «Ложного пафоса» на мороз, она тут же едва не расплакалась:

– Как ты могла?.. Почему мы ушли?.. Почему ты ушла?..

– Могла бы и остаться. Я тебя за собой не тянула. Кстати, еще не поздно вернуться, – пожала плечами Надя, но потом заметила состояние подруги: – Ты что, плачешь?

– Нет, нет, слезы от мороза, – открестилась Вика.

Подружки дошли – почти добежали – до Викиного дома, поднялись к ней в квартиру попить чаю. Надя, улыбаясь, вытащила из сумочки шоколадку и торжественно положила на стол, но Вика ее проигнорировала.

– Прости, но я так и не поняла, с чего ты на Черемшина взъелась? – разливая по кружкам горячий чай, поинтересовалась она.

– Чего непонятного-то? Если человек говорит, что он – подлый мстительный эгоист, то мне рядом с ним нечего делать, – пояснила Надя. – Сама посуди: вот ты про себя станешь рассказывать, что ты – подлая и мстительная? Нет, потому что ты – хорошая и добрая. А он – не такой. Или ты мечтаешь встречаться с подлым эгоистом?

– Может, он не это хотел сказать? Может, я тоже – подлая эгоистка, просто про себя этого не знаю? Может, он тебя просто проверял?

– Что хотел сказать, то и сказал, думаю. То, что ты допускаешь, что ты себя не знаешь, это понятно, я тоже, наверное, не все про себя знаю. А он, судя по его уверенному виду, все про себя знает. Ну и какие у меня основания ему не верить? А если это проверка – то что он хотел проверить? Да и вообще, я против каких-либо проверок. Что за чушь? Я хочу честных и открытых отношений. Хочешь что-нибудь узнать – спроси.

– Но ведь разве не глупо из-за одной фразы человека сразу вычеркивать его из своей жизни? Портить первое свидание? И не только себе, но и мне?..

– Эх, если бы дело было только в одной фразе… – вздохнула Надя, отпивая чай. – Не знаю, как ты, а я за ним наблюдала все время. Мы на свидание какие пришли? Кра-си-вы-е! А Черемшин? Он пришел в трениках. Ну, или в каких-то похожих на них штанах. Это нормально? А потом он стал про телочек рассказывать. Это нормально, да? Меня тошнит от парней, которые называют девчонок телочками. Ведь они же, получается, и нас так за глаза называют! А я – не телочка.

– Может, это и не так страшно… Ведь они же все…

– Не все! – перебила Надя. – Мне лично такие парни не нужны. Мне это противно. Сначала «телочки», потом – тупые анекдоты про блондинок, потом – «молчи, женщина». Фу! Аж противно. Да и вообще, они оба ведь нас даже не слушали! Выпендривались перед нами, а не слушали. Как будто мы – пустое место. Ты разве не заметила?

– Да они просто растерялись! Они, может, с девчонками никогда не встречались, вот и волновались. В кругу парней привыкли говорить про телочек, вот и с нами вырвалось. Почему ты к парням такая жестокая? Мы ведь тоже не идеальны! – разволновалась Вика. – А теперь как были мы без парней и без любви, так снова и остались. Сама же меня убеждала в том, что нужно найти парней! Признайся, ведь Серега тебе встречаться предложил?

– Предложил, и что? Я же тебе сказала, что я не буду встречаться с мстительным подлым эгоистом. А ты что, готова абы с кем встречаться, лишь бы был «свой парень»?! Я в шоке.

– Будешь еще печенье?

– При чем тут печенье?! Ты меня слушаешь?

– Да…

– Не хочу я больше печенья. Жаль, что ты меня не слушаешь и не слышишь. – Надя решительно поднялась из-за стола. – Спасибо за чай. Мне пора. Давай вернемся к разговору завтра?

– Пора так пора… – растерялась Вика. – Как скажешь, давай завтра…

– Ты хотя бы подумай об этом! Раз мне говорить не хочешь.

– Хорошо. Пока-пока! – подружки попрощались; только Вика так и не поняла, о чем она должна была подумать.

Расстроенная, она вернулась на кухню. Посмотрела на часы: времени было почти десять. Маму можно было не ждать: сегодня, как и почти каждую ночь, она ночевала у «бабульки». И для Вики это был вовсе не плюс, как посчитали бы все ее одноклассники, которые только и ждали, чтобы «предки свалили на Северный полюс». Для нее это был минус: она постоянно была одна.

Одна, одна и одна. Вся однокомнатная квартира принадлежала ей: и кухня, и ванная, и телевизор, и компьютер, и кровать с диваном – где хочешь, там и спи. И только дневник да верная фокстерьерша Керри всегда были рядом с ней. Вика допила чай с печеньем и заглянула под стол: та, как обычно, свернувшись калачиком, спала у ног хозяйки.

– Гулять? – резко спросила Вика, чтобы в очередной раз насладиться реакцией собаки.

Керри немедленно подскочила вверх и пулей рванула из кухни. Слово «гулять» она узнавала в любом контексте и тут же стартовала к входной двери. Убедить ее, что «гулять» может относиться не к ней, было невозможно: за «гулять» всегда надо было отвечать – немедленно отправляться с ней на улицу.

Но в данный момент Вика была честна со своей любимицей. Она поднялась с табуретки и направилась в прихожую одеваться. Ведь как бы она выносила одиночество, если бы у нее не было собаки?

Глава 3

Надя Ложкина

Надя Ложкина была решительной и уверенной в себе. Она всегда знала, что хочет, упорно шла к цели и могла сказать «нет» кому угодно. Надя хотела зарабатывать деньги, и она их зарабатывала: в свободное от учебы время она трудилась курьершей в одной крупной фирме. Надя собиралась поступать на экономический факультет и читала книги по экономике и финансам, занималась с репетиторами, не сомневаясь, что поступит именно туда, куда хочет.

Наде все удавалось, потому что она была уверенной в себе. Казалось, девушка не страдала ни от каких комплексов, ее миновали все проблемы переходного возраста, и даже своей внешностью она была совершенно довольна. Надя обладала ясным и здравым умом, логическим мышлением, была независимой в оценках и в суждениях, могла кому угодно сказать что угодно, а потом нести ответственность за свои слова. Так, Надя могла ловко отшить на улице любого нахала, осадить учителя, попытавшегося повысить на учеников голос, посмеяться от души над откровенными глупостями одноклассниц и отказать нахальным одноклассникам, пытавшимся списать у нее на контрольной. Она легко заявляла о своих желаниях, не стеснялась просить других о помощи, добиваться и требовать того, что ей причитается.

А Вика ей завидовала. Она мечтала быть похожей на подругу. Быть такой же уверенной в себе, целеустремленной, работоспособной и тоже зарабатывать деньги. Мечтала, мечтала, мечтала… Пока Надя однажды не высказалась: «Может, перестанешь завидовать и тоже определишься, кем хочешь быть и как можешь заработать деньги?» И тут Вика встала в тупик: ведь она понятия не имела, кем она хочет быть и как может заработать деньги. Вика вообще мало что знала про себя…

А еще Надя увлекалась психологией. Она постоянно читала в Интернете о том, как правильно общаться, как стать богатой, как производить впечатление на парней; она проходила тесты, стараясь понять себя и изучить себя. Она постоянно находила какие-то психологические теории, которые то пыталась доработать, то – проверить на практике, то – свести в некую систему.

Вика охотно прослушивала подружкины размышления на тему психологии, но сама почему-то этой науки боялась. Ей казалось, что пройди она хоть один тест, как всем сразу будет понятно, что она – ненормальная. В чем конкретно будет заключаться ее ненормальность и кому «всем» это немедленно будет понятно, Вика не знала, но тем не менее от подозрительной науки старалась держаться подальше.

А Наде благодаря психологии или чему-то там еще все ясно и понятно: вот черное – вот белое, так можно – а так нельзя, это правильно – а это неправильно. И теперь она не мучилась, не страдала, она просто делала свой выбор, всегда могла его аргументировать и готова была за него нести ответственность. Вика же, напротив, редко когда в чем была уверена на все сто.

27.02.

«Трудно, потому что не знаешь, где правда. Что правильно, а что – нет, чего придерживаться, а чего не стоит. Как лодка в грозу на реке: то к одному, то к другому берегу. Но в каждой реке есть острова, а еще – мели. Миром правят две вещи: любовь и деньги. Ради каждой можно сделать все. Есть еще люди, но от них лучше держаться подальше. Потому что они – злые. Есть еще добро, которое стоит творить. Только ради чего? Ради возвышения в своих и чужих глазах? Или ради чего-то другого? Потому что не творить его просто не можешь?.. Есть зло, с которым, наверное, стоит бороться. Или лучше от него держаться подальше?.. Иногда мне кажется, что человеком вообще правит эгоизм. И зло, и добро он творит ради себя самого. Никто не сделает тебе добро просто так, ради тебя самой. Тогда главное – быть как все. Чтобы твои цели сходились с общепринятыми. Лишь бы была цель (любовь и деньги) – и вперед! Или все вовсе совсем не так? Но если не так – то как?..» – писала Вика в своем дневнике; иногда ей казалось, что подруга, которая все знает и во всем разбирается, гораздо старше ее.

Хотя на самом деле старше была Вика. Ей уже вот-вот должно было исполниться шестнадцать. Родители – а тогда у нее были и мама, и папа – отдали ее в школу позже, чем других детей. Они были уверены, что Вика не справится со школьной программой. Что она слишком молчаливая, замкнутая, что слишком боится незнакомых людей, чтобы легко и запросто подружиться с одноклассниками и привыкнуть к учителям. А Ложкину, напротив, отвели в первый класс даже раньше, чем было положено.

– Я и в садике была самая умная, самая смелая и самая взрослая, – любила хвалиться Надя. – И в начальной школе меня никогда не оставляли в продленке – всегда были уверены, что я благополучно доберусь до дома и сяду за уроки. Я родилась под уверенным в себе и решительным знаком зодиака – Стрелец.

А Вика была Рыбы. «Ни рыба, ни мясо» – как любила она сама говорить про свой знак в те моменты, когда ненавидела себя за нерешительность и неуверенность. «Зато ты – тонко чувствующий человек, творческий, но ранимый. Тебе бы стихи писать – у тебя бы получилось!» – утешала ее обычно Надя. «Писать стихи…» – всегда легким трепетом отзывалось что-то внутри у Вики… Но даже думать об этом ей было страшно.

А Наде, казалось, вообще никогда не было страшно. Она всегда и во всем полагалась на свой интеллект, гордилась своей логикой и умением принимать решения. И время от времени журила подругу за излишнюю эмоциональность, пугливость и, как она это называла, аморфность.

– Ты какая-то аморфная, – часто повторяла подруге Надя. – Ты как будто есть, а как будто тебя нет. Ты часто смутно представляешь, чего хочешь, и понятия не имеешь, как этого добиться. И ты со всеми готова соглашаться, но ведь так же нельзя!

– Я хочу мотоцикл, – обычно в ответ на это буркала Вика, ведь это и правда было то единственное, что она точно хотела и чего упорно добивалась.

Вступать же в диалог на тему своей аморфности Вика не желала. Ведь, на ее взгляд, подруге было легко говорить. Она жила в большой двухкомнатной квартире с мамой и папой. У нее была своя комната! А вечерами они ужинали всей семьей. И в любой момент Надя могла обратиться и к маме, и к папе за помощью и поддержкой. Деньги у них в семье были, и папа, и мама, и сама она трудились и зарабатывали. А покупать Надя могла себе что угодно: хочешь – одежду, хочешь – украшения, а хочешь – и новый телефон.

И училась она лучше. Не витала в облаках, как Вика, обожала алгебру и другие точные науки, но вместе с тем отлично успевала и по гуманитарным предметам. Учеба Наде давалась легко, а потому и на работу курьершей оставалась масса времени. Родители были дочерью довольны. А Вике, чтобы успевать везде, приходилось напрягаться. Хорошо, что хоть ее мама не особенно-то всматривалась в дневник. «Двоек нет – и ладно», – обычно говорила она.

Повезло Наде и с внешностью – она была красивая: пониже ее ростом, тонкая, звонкая, с волнистыми каштановыми волосами. Все джинсы, платья, юбки, туники сидели на ней как влитые. Шли ей идеально: или подходя к тону кожи, или оттеняя глаза, или подчеркивая достоинства фигуры. А чаще – так и все сразу.

И поэтому Надя могла себе позволить выбирать парней. Вот так вот запросто уходить со свидания, пожимая плечами: «Эгоист? Ну ладно, пока, я пошла». А потом уверенно смотреть в будущее и ждать другого, более интересного, более красивого и более умного принца.

– Я себя люблю и ценю, – обожала говорить Надя.

– Я себя тоже, – обычно в ответ на это говорила Вика, но…

Но она кривила душой. Хорошо любить и ценить себя, когда у тебя папа дома, а не бросил вас с мамой со скандалом, когда и денег полно, и внешность, пусть и не фотомодельная, но все равно где-то около того. А как было быть ей, Вике? Надя жила дома среди любви, а потому была уверена, что любви в этом мире – хоть отбавляй. А Вика жила в одиночестве, пережив развод родителей, а поэтому в существовании любви она иногда просто сомневалась.

Вика, едва выйдя во двор, сразу спустила Керри с поводка. И та, довольная, тут же помчалась куда-то среди высоких сугробов. А Вика решительным шагом направилась вокруг дома: ближе к ночи температура еще понизилась, и стоять у подъезда в ожидании, пока собака сделает свои дела, казалось совсем нереальным.

Вике хотелось плакать. И почему она правда убежала из кафе? Ведь это Надя сделала свой выбор, что не хочет встречаться с эгоистом, а ведь ее, Викин, Гена – не эгоист. Он не сказал ей ничего плохого, ничего плохого не сделал. И почему Надя так уверена, что они оба – не принцы? Ведь это же ее Серега – не принц, а Генка… А ведь он такой симпатичный… И он пошел с ней танцевать. И он спросил, встречается ли она с кем-то, а, узнав, что нет, был готов предложить ей встречаться… И она думала о нем почти полгода, и по сто раз переслушала все его аудиозаписи «ВКонтакте», и по сто раз пересмотрела все его фотографии…

Вике позарез нужно было посоветоваться с кем-то еще, с кем-то взрослым и опытным. Но этот кто-то был на другом конце города, заваривал чай и обсуждал городские новости. И она чуть было не разревелась прямо на улице.

Как вдруг увидела, что Керри несется ей навстречу в компании английского спаниеля.

– Черри! – обрадованно позвала Вика, и обе псины тут же кинулись ей в ноги, старательно виляя купированными хвостами.

– Ты на меня еще злишься? – поинтересовалась Надя, подходя. – Я так и думала, что ты пойдешь гулять с Керри, и тоже решила выйти и все-таки поговорить с тобой еще раз.

– Да нет… – вздохнула Вика, – не злюсь. Точнее, не на тебя.

Она готова была согласиться, что в чем-то подруга права. Ведь ее саму уже просто тошнило, когда парни называли девчонок «телочками». И, наверное, ей бы тоже стало неприятно, если бы парень, который ей нравится, был уверен, что ему можно быть подлым мстительным эгоистом, а она все равно обязана была бы его любить. И вся разница между ней и Надей была только в том, что подруга моментально все это улавливала и тут же решительно говорила «нет». Надя не желала со всем этим мириться! А она, Вика, почему-то не то чтобы желала, конечно, но… могла.

Могла промолчать. Могла смириться. Могла потерпеть. Могла сделать вид, что не замечает. Могла уступить. Могла согласиться. Могла пойти на компромисс. Могла, могла, могла…

– Прости меня, я, наверное, сегодня была резка с тобой, но я искренне не могу понять, почему ты готова позволять к себе так относиться? Называть при тебе девушек «телочками», например. Терпеть, когда тебе что-то не нравится. Хоть убей – не понимаю.

– Я не знаю, – буркнула Вика.

И тут она была честна: она не знала. Ей казалось, что так – нормально. Что все так делают: что-то – терпят, с чем-то – мирятся, что-то – пропускают мимо ушей. Просто так принято. Поэтому, наверное, и она ведет себя именно так – как все. И все бы в этих размышлениях было логично, если бы ее самая близкая подруга Надя не вела себя по-другому.

– «Я не знаю» – это не ответ, – тут же парировала Надя. – Подумай! У тебя же есть мозг! Проанализируй себя. Что с тобой не так? Человек должен быть… – и она пустилась в долгие философско-психологические размышления.

Вика шла рядом и… не слушала. Она смотрела на играющих, то пропадающих среди сугробов, то снова появляющихся, собак. И почему-то думала о том, как интересно у них подобрались любимицы. У нее, у Вики, – энергичная, веселая, настырная и везде сующая свой нос фокстерьерша Керри. А у Нади – длинноухая, меланхоличная, с таким выражением на морде, «как будто у нее все умерли», спаниельша Черри. Пока Черри бежала в какую-нибудь сторону, Керри успевала уже сбегать во все и сделать еще кругов пять вокруг своей подруги.

Собаки и их хозяйки были такие разные, как будто каждая дополняла другую. Бодрость и меланхолия, активность и спокойствие, уверенность в будущем и тоска по несбывшемуся. Между девчонками и их собаками была та же самая разница, что и между самими подругами. Надя в их тандеме отвечала за активность, напор, уверенность, а Вика… А вот тут Вика вдруг озадачилась: «А что такое есть во мне, что привлекает ко мне Надю? Или нет во мне ничего, и только она мне нужна, чтобы верить в меня, раз я сама в себя не верю?»

На этом моменте мысли кончились, и Вика потерялась. Она шла и пыталась нащупать направление «куда думать дальше». Но у нее ничего не получалось. Слишком много всего произошло в этот день, чтобы думать. Были лишь разочарование и усталость.

– …и поэтому мне кажется, что с тобой что-то не так, – между тем резюмировала Надя и в ожидании ответа на свой долгий спич уставилась на подругу.

– Со мной все так! – тут же испугалась Вика, которая все прослушала и теперь не знала, что сказать.

– Тогда почему ты всегда все терпишь?

– Я не терплю.

– А что ты делаешь?

– Я не знаю.

– Ты опять не хочешь разговаривать?

– Ой, смотри, пластинки!

Подруги проходили мимо помойки, и Вика едва не наступила на россыпь пластинок, которые кто-то выбросил. Она тут же кинулась подбирать их:

– Как давно я не слушала пластинки! От… от папы, – она с трудом выговорила это слово, – остался проигрыватель с колонками.

– Ты что, это старье домой потащишь? Зачем они тебе?! – Надя даже не взглянула на Викину находку.

– Надя, прости, но ты бываешь такой занудой!.. – не выдержала та, разглядывая свои сокровища.

– Да ладно тебе, я же для твой пользы стараюсь.

– Для моей пользы ты уже разрушила мое первое свидание.

– Тебе по третьему кругу объяснить, что этот Фролов – это не парень твоей мечты?

– Почему ты снова влезаешь в мою жизнь?! – Вика снова была готова расплакаться. – Это Серега – не парень твой мечты, а Генка – не такой, не такой!

– Прости, Вичка, прости! Я, как обычно, начинаю давить на тебя. Останавливай меня! Я не хочу делать тебе больно. Стой!

Вика послушно остановилась. Надя встала перед ней и неловко похлопала подругу по плечу:

– Ладно, Вичка, не вешай нос. Может быть, твой Фролов и правда не такой. Ну, удрала ты со свидания, и что? Ты поступила загадочно. Пусть мучается. Он еще напишет, я думаю. И все у вас будет отлично. И вообще, завтра – замечательный день. Завтра же в ДК КВН! Ты не забыла, что мы собирались туда выбраться и посмеяться вдоволь?

– Точно! А я и правда забыла, – спохватилась Вика.

– На этот случай у тебя есть я, – улыбнулась Надя.

Глава 4

Одноклассники

А потом наступил понедельник, который подруги дружно ненавидели. Потому что надо было идти в школу.

Едва они зашли в кабинет химии, как среди одноклассников тут же повисла тишина. Первая красавица их класса Лиза Фокина восседала на учительском столе в новом темно-зеленом коротком платье в обтяжку, эффектно закинув ногу на ногу.

– А… столовый набор объявился… – в тишине ехидно произнесла она.

«Столовый набор» – это была общая обидная кличка подружек. А по отдельности Вику звали Вилкой, а Надю – Ложкой.

Вика тут же втянула голову в плечи, а Надя, проходя мимо, слегка ущипнула красавицу за бок:

– Ой, у тебя тут пятно, кажется. Где ты могла уделаться?

Лизка тут же зло фыркнула и изогнулась, как кошка, пытаясь посмотреть, что у нее там, но быстро сообразила, что ее обманули.

– Поговори у меня! – огрызнулась она.

Но Надя уже не обращала на Фокину внимания. Вика же и вовсе постаралась мышкой шмыгнуть за свою парту. Но… тут их обеих поджидал неприятный сюрприз: оба их стула были старательно заштрихованы мелом.

Вику с Надей одноклассники не то чтобы травили, ненавидели или как-то жутко не любили, но… Но определенное напряжение между ними и классом было. Их либо не замечали: не звали на вечеринки, не допускали в разговоры, не садились с ними в столовой; либо делали им мелкие пакости. Ни с того ни с сего. Просто так. Просто стало скучно, и кому-то пришла в голову идея подшутить над «столовым набором».

Идея чаще всего приходила в голову Лизке Фокиной. Та была эффектной: высокой, красивой, с длинными черными как смоль волосами и серо-голубыми глазами в окружении длинных, как в рекламе, ресниц. Лизкины родители хорошо зарабатывали, и красавица могла ни в чем себе не отказывать: одевалась, как модели на обложках глянцевых журналов, имела все возможные модные гаджеты и время от времени хвасталась новыми золотыми украшениями. Все парни не только в классе, но и во всей параллели и даже старшеклассники были от нее без ума и из кожи вон лезли, чтобы заслужить Лизкино расположение. Учителя Фокину недолюбливали, но побаивались, ведь случись что, в классе немедленно объявлялся ее папа и быстро наводил порядок.

В школе Лизка чувствовала себя безнаказанной, но при этом предпочитала кидать идеи, организовывать и направлять, а самой руки не пачкать. На это у нее была свита – две верные подружки – Савельева и Пономарева, которые всегда готовы были сделать Вике и Наде какую-нибудь мелкую пакость, чтобы заслужить похвалу своей королевы. Королевы, которая все свои претензии к «столовому набору» сводила к двум пунктам: «уродины» и «слишком умные».

Не отставали от девчонок и парни. Лидерами в классе были два друга: Костя Губин и Женя Ищенко. Оба были спортсменами, увлекались пейнтболом, по выходным пропадали в модных клубах, а по понедельникам шумно рассказывали о своих похождениях. Их родители тоже были обеспеченными, поэтому парни могли позволить себе несколько больше, чем все остальные. И, конечно же, оба мечтали завоевать сердце Фокиной. Которая время от времени приближала к себе то одного из них, то второго, провоцируя друзей на вечные ссоры и выяснения отношений.

Зло парни срывали на «столовом наборе». Причем Губин больше цеплялся к Наде, а Ищенко – к Вике. В Наде Губина доводили до белого каления ее ум, уверенность в себе и несгибаемость. Сам он с трудом вытягивал на «троечки» по алгебре и геометрии, а Ложкиной математичка давала отдельные задания, повышенной трудности, потому что учебник та прорешала еще в начале года и делать ей на уроках иначе было бы нечего. Губин же, несмотря на это, упорно пытался называть Надю «тупой овцой», чем только страшно веселил ее: Ложкина обычно советовала ему заглянуть в собственный дневник и признаться себе, наконец, кто у них в классе «тупая овца». От чего Костя бесился еще больше.

Ищенко же поддевал Вику. Стоило ему увидеть ее, как он тут же расплывался в противно-довольной улыбке: «Поросеночек наш пришел, хрюкает что-то себе под нос», – и все в том же духе. Откуда взялся «поросенок», Вика не знала, но была уверена, что кличка связана с ее внешностью – точнее, с ее лишними килограммами. Стоило ему просто тихонько хрюкнуть, проходя мимо, как слезы сами наворачивались на глаза девушки. Вика изо всех сил старалась, отжималась дома, качала пресс, но стройнее не становилась. И у нее не получалось, как у Нади, легко и запросто осадить обидчика, а потому все, что ей оставалось, – молчать и давиться слезами. Надя Вику, как могла, защищала от нападок, но все равно им обеим приходилось несладко. Даже если вас двое, то все равно трудно постоянно выдерживать оборону против двадцати трех.

– Надейка, ты же умная, ну что, что нам делать? – после каждой новой выходки одноклассников вопрошала обычно Вика. – Я так больше не могу, не могу…

– Я подумаю, – обычно отвечала Надя и что-нибудь придумывала.

Перепробовано было много всего. Подружки стали одеваться в том же стиле, что и Лизка Фокина со своей свитой. Но здесь шансы изначально были неравны: финансовые возможности фокинского папы в разы превышали таковые подружек.

Тогда, продолжая в меру своих сил поддерживать стиль, обе попытались копировать манеру поведения и разговора классной элиты. Но здесь подружки быстро сломались сами: выучить фальшивые жесты и поддерживать глупые разговоры у них получалось, но вести себя подобным образом оказалось невероятно противно.

Пытались Вика с Надей и стать приятными – наладить нормальные отношения. Говорили комплименты одноклассникам, давали списывать на контрольных, делились запасными ручками, но… Но все это было воспринято скорее как признак слабости, как окончательная и бесповоротная капитуляция, а потому травля, вместо того чтобы стихнуть, только усиливалась.

Когда подружки перепробовали все (и ничего не помогло), они сначала совсем отчаялись, а потом даже как-то успокоились. Одеваться вроде бы и продолжали, подражая заданному Фокиной стилю, но одноклассников тоже стали избегать: общались на переменах друг с другом, на их выходки и поддевки либо не обращали внимания, либо Надя одной фразой поддевала в ответ, но дальше в перепалку уже не вступала. А когда Фокина однажды стала хвастаться на весь класс, что со следующего года родители ее переведут учиться в какую-то другую крутую-прекрутую школу, так у них и вовсе появилась надежда.

После утреннего инцидента от подружек все отстали. Потому что одноклассники шумно обсуждали предложение Фокиной. 8 Марта выпадало на субботу, а Лизкины родители как раз собрались уехать на выходные, и квартира оставалась в полном распоряжении первой красавицы. Конечно же, она предложила устроить вечеринку в честь праздника!

Все тут же разволновались и на каждой перемене предлагали все новые планы развлечений. Сама же Фокина старательно сохраняла главную интригу: кого из класса она собирается позвать к себе, а кого нет. Понятно, что Губин с Ищенко приглашаются автоматом, ближайшая ее девчоночья свита – тоже, но другим одноклассникам оставалось только нервничать и из кожи вон лезть, угождая королеве, чтобы оказаться в числе избранных.

И только Вика с Надей были спокойны как мамонты: ведь их точно не позовут ни при каких условиях. А потому они могли болтать о своем и не обращать на общее помешательство внимания. Единственный минус был только один: Лизка жила аккурат под Викой. Лизкиным родителям принадлежали две квартиры, объединенные в одну, этажом ниже. И – увы! – Вика хорошо понимала, что шумное веселье одноклассников, которых она ненавидела всей душой, ей придется слушать весь вечер и полночи.

– Хочешь, я приду к тебе ночевать, чтобы тебе не было одиноко? – предложила верная Надя.

– Я не знаю… – задумалась Вика. – Наверное, да… Приходи…

– И пусть они там веселятся, сколько влезет: нам-то что? Нам и без них хорошо будет.

– Конечно, хорошо.

Но обе понимали, что хорошо не будет. Ведь кто же из девчонок не мечтает быть принятой у себя в классе? Кто не мечтает о веселых вечеринках с одноклассниками втайне от родителей? Чтобы потом – масса фотографий на память, чтобы было что выложить ВКонтакте и сохранить в отдельной папочке на всю жизнь? Ведь школьные годы – они бывают раз в жизни. Других таких лет не будет. Не будет других одноклассников, с которыми ты проводишь год за годом, которые могут стать твоими друзьями и подругами на всю жизнь.

Вика знала, что она – гадкий утенок, который останется гадким до последнего звонка в одиннадцатом классе. Что никогда у нее не будет доброй и дружной школьной компании и не будет никаких фотографий. Но… все равно мечтала. Мечтала о том, что однажды одноклассники увидят, какая она. Что они восхитятся ею. Примут в свой круг. Вика злилась сама на себя за эти мечты. Перестали бы поддевать, просто бы не обращали внимания – уже это казалось ей нереальным счастьем.

– Ты помнишь, что вечером мы идем на КВН? – спросила Надя, чтобы отвлечь Вику от грустных мыслей.

– Помню, но…

– Что «но»?

– Но я… не пойду.

– Почему?! – изумилась Надя.

– Я… не могу. Не хочу. Мне надо побыть одной, – пояснила Вика.

– Ты и так все время одна!

– Надейка, пожалуйста, сходи без меня, а?

– Я-то схожу, но что с тобой опять? Что случилось? – продолжала допытываться Надя.

– Ничего. Я же сказала: мне надо побыть одной.

– Я тебя не понимаю!

– Я сама себя не понимаю, – вздохнула Вика.

Она знала, что надо было «взять себя в руки», «выкинуть все из головы», «заняться делом», то есть перестать думать о Фролове, об одноклассниках и предстоящей вечеринке и отправиться на КВН и вдоволь посмеяться. Но… но вместо этого просто лежала дома на кровати и смотрела в потолок. С ней такое часто случалось: она вдруг как будто выключалась из жизни, проваливалась куда-то внутрь себя, пропадала. И ничто и никто на свете не могли ее оттуда вытащить. Даже несделанные уроки и невымытая посуда.

Поздно вечером отзвонилась Надя, сообщив, что КВН был развеселым, Вика – чучело и непонятно кто, раз не пошла, а сама она сидит теперь и строчит на компьютере реферат. «Удачи в написании!» – пожелала Вика и посмотрела на часы: было почти одиннадцать. Она погуляла с Керри сразу, как вернулась из школы, но это было уже давно, и перед сном собака вполне могла еще раз попроситься на улицу. А тогда зачем ждать, когда можно быстренько выгулять, а потом снова лечь на кровать?

Но вместо того чтобы одеваться, Вика почему-то села за компьютер. Поставила музыку: семнадцать грустных баллад группы «Скорпионс», которые были, конечно, «старьем», но которые она всегда любила слушать, когда на душе скребли кошки. Вылезла на страничку Генки. Посмотрела его фотографии. Проверила почту – никаких новых сообщений от него не было.

3.03.

«Не знаю, что я нашла в нем, не знаю, что в нем потеряла. Но он был, есть и будет моим, зная и не зная этого, мгновения и вечность. Просто это было: один взгляд, сказавший все, один танец, когда мы были вместе, а потом мой поступок, все перечеркнувший. Сейчас – спокойствие. Знаю – это не любовь. Верю – так и надо. Надеюсь – все впереди. Ура! Я научилась ни о чем не сожалеть. Прошлое должно оставаться в прошлом. Надо просто извлекать из него уроки. Уроки – да, мучаться – нет. Только хочется знать, что я для него – нечто больше, чем случайность, чувствовать невидимую тайну. Хочется, чтобы это была правда. А это – правда», – и Вика отложила дневник.

– Он мне не пишет, а я пишу про него в свой дневник. Потому что такова жизнь, – сказала она, оборачиваясь к Керри, спавшей на диванчике.

Собака тут же подняла голову и уставилась на хозяйку.

– Он мне не пишет и не напишет больше никогда. Но все равно все это было не случайно.

Вика часто разговаривала с Керри. Ведь только собака всегда ее понимала, всегда выслушивала, никогда с ней не спорила и не тыкала ее носом в ошибки, как любила это делать Надя. Надя, конечно, делала не только это, она могла и утешить, и поддержать, и подсказать что-нибудь, но иногда Вике хотелось, чтобы ее просто выслушали. Ничего не говоря. Не давая оценок. Принимая ее такой, какая она есть. И тогда она обращалась к Керри.

– Как ты думаешь, он мне напишет?

Фокстерьерша сладко потянулась.

– Думаешь, да?

Снова уставилась на хозяйку, наклонив голову набок и навострив ушки.

– Хорошо быть Надей – решительной, смелой, уверенной. И плохо быть мной – испуганной, сомневающейся во всем, неуверенной. Поэтому неудивительно, что Гена мне не пишет. Зачем ему мне писать? Я ведь двух слов вчера связать не могла.

3.03. 23:24

«Что такое счастье? Спокойствие, удовольствие, уверенность? Только ли? Радость? Успех? Не хочу думать, понимать, знать. Хочу быть счастливой. Я хочу, чтобы рядом был кто-то, с кем можно поговорить обо всем – не о глупостях! – о жизни и смерти, о дружбе и любви. Что может быть лучше – раскрыть нового человека и раскрыться самой? Поговорить не с дневником или с собакой, а с человеком? Не с девчонкой, а с парнем?.. Чтобы во всем огромном мире – только весна, звезды, надежды – ОН и Я. И чтобы запомнить этот день на всю жизнь».

– Интересно, а собаки влюбляются?

Керри вильнула хвостом, спрыгнула с дивана и направилась к Вике.

– Ты же мне все равно ничего не расскажешь…

И тут Керри заинтересовало что-то, лежащее сбоку у стола. Фокстерьерша повела носом, а потом решительно подошла и стала обнюхивать незнакомые предметы.

Вика заглянула за стол. Там лежали найденные вчера у помойки пластинки.

– А я и забыла! Ты права, что зря страдать, лучше отвлечься и изучить находки.

Это оказались альбомы «Битлз» и «Роллинг стоунз», которых Вика очень любила, а также записи «Аббы» и «Бони М». С ними все было ясно, но одна из находок совершенно потрясла ее воображение. Это была пластинка, на которой были записаны последовательно «выстрелы», «одиночные взрывы гранат», а также – «общевойсковое «Ура!». Кто и зачем мог слушать дома столь странные записи, Вика себе представить не могла. А потому долго и с интересом вертела пластинку в руках.

– Как ты думаешь, зачем это?

Керри молча отправилась в прихожую и уселась около двери.

– Думаешь, выкинуть? Нет! Я хочу узнать, что это! Мне интересно.

Керри коротко гавкнула, намекая, что пора гулять.

– Ладно, я знаю, чего ты хочешь, – согласилась Вика.

И тут же пискнул компьютер: пришло сообщение. И Викино сердце вздрогнуло: от Гены! Но проверять, так ли это, ей вдруг стало страшно.

– Гулять! – то ли нервно, то ли радостно крикнула Вика. – Гулять!

Глава 5

Пластинка

4.03.

«Никому, никому, никому никогда не скажу! Вы не узнаете! Любовь – это когда просто смотришь на человека и тебе радостно. Смотришь, и тебе больше ничего не надо. Как будто через тебя идет поток энергии – вся Вселенная протекает через тебя, все миры и галактики, и ты больше не одна, а часть мира, и он – тоже часть мира, вы – мир и мир – вы. Как будто есть черта, над которой вы вдвоем вдруг поднимаетесь: над бытом, скукой, суетой. Наверное, это называется – романтика. И вот она – полнота жизни, раскрывается, как роза, охватывает собой все. И ты раскрываешься рядом с ним. И он – рядом с тобой. И это и есть жизнь».

Через день, быстренько, потому что на улице была страшная метель, прогулявшись с собаками, подружки сидели у Вики на кухне и пили чай. Надя, как обычно, принесла с собой молочную шоколадку с цельным фундуком – их любимую! Вика себе уже и не представляла, как можно вечером пить чай без Нади и без шоколадки…

– Он мне написал позавчера. А вчера мы вместе гуляли с Керри, – согревшись и расслабившись, решилась она все-таки поделиться с подругой.

– И..? И чего ты ждешь от него? Я опять не понимаю, чего ты хочешь! Ты можешь хоть раз определить, чего ты хочешь? Ты хочешь отношений? Каких отношений? – тут же пристала с вопросами Надя. – Как ты вообще, в конце концов, представляешь себе любовь?

– Ну… я… э-э…

– Какие-то ведь у тебя есть потребности, пожелания, представления?

– Я не знаю…

– С тобой невозможно разговаривать, – улыбнулась Надя. – Как только мы доходим до интересного поворота разговора, так ты сразу заявляешь «я не знаю», и все, и говорить больше не о чем.

– Я правда не знаю…

– А я ради тебя стараюсь! Чтобы ты точно поняла, чего ты хочешь. И тогда жить станет проще.

– Мне и так все понятно: он мне написал, мы виделись…

Позавчерашнее неожиданное сообщение и правда оказалось «сообщением от него». «Как дела? Чем занимаешься?» – «Гуляла с собакой. Только что вернулась. А ты?» – «Я смотрю ролики в Инете. Куда убежала из кафе?» – «Надя решила уйти, и я – за ней». – «Зря ушла». – «Так вышло». Потом они немного пообсуждали школу, учителей. Гена скинул ей пару смешных демотиваторов, Вика ответила тем же. Добавила еще смешной ролик про разговаривающего кота, а он ей в ответ послал ролик под названием «Аццкая собачка», где фокстерьер «пел» под тяжелый рок.

В последних же сообщениях, ближе к трем часам ночи, Гена снова вернулся к теме Викиного побега из кафе, а она – снова свалила вину на подружку. «Твоя Надя – странная. А ты мне понравилась», – принес сообщение «Контакт». «Ты мне тоже», – быстро отстучала Вика и выскочила из онлайна.

А вчера, гуляя с Керри, она столкнулась с ним на улице. А потом они бестолково шлялись по дворам и говорили, говорили, говорили… И Гена оказался совсем не таким, каким был в кафе: не болтливым и самоуверенным, а, напротив, застенчивым, задумчивым. И такой он понравился Вике в сто раз сильнее! И не было никаких разговоров о клубах и компьютерных играх, они говорили о другом… Она слушала его, а он слушал ее. Им было по-настоящему хорошо вместе.

4.03. 23:40

«Все пытаются понять, в чем смысл жизни. Но постоянно путают «смысл» и «цель», «мотив». Зачем ты ходишь в школу? Чтобы получить аттестат, потому что родители заставляют и т. д. Зачем ты живешь? Тогда тоже о цели. А смысл – это другое. Смысл – это ощущение. Когда вдруг понимаешь, что все имеет смысл. Что вот ты идешь по двору рядом с ним, и в этом твоем движении рядом – столько смысла, что дух захватывает. В домах, машинах, деревьях – огромный смысл. Ты говоришь о чем-то, о какой-то ерунде, смеешься – и все это наполнено смыслом. Все кругом и рядом наполнено смыслом. Вся жизнь твоя, вся жизнь на планете. Смысл жизни в самой жизни, в ее проявлениях, в каждой мелочи, в чьем-то старом ботинке у обочины, в звездочке на небе. И его не надо искать, надо просто чувствовать. Смысл жизни в самой жизни.

А любовь – везде. В первую очередь в тебе самой. В тебе изначально столько любви, что не надо искать ее нигде, искать извне. Надо просто наблюдать любовь в других людях, в животных, в растениях, в явлениях природы, в домах и машинах. Мир – сосуд, полный любовью. До краев. Идешь и любишь все и всех: себя, его, других людей и животных, свой город, этот мир. Искать надо в себе, только в себе», – вчера, вернувшись, записала Вика.

– Но вы же ни о чем не договорились! – заявила Надя.

– Договорились, – потупилась Вика. – Он мне сказал, что я ему нравлюсь.

– Это так, эмоции. А что вы будете делать дальше?

– А что надо делать дальше?! – испугалась Вика.

– А, по-твоему, это финал? Поговорили, поставили галочку в графе «мы нравимся друг другу» – и все? Почему он тебе следующее свидание не назначил? Что это за гулянки с собакой непонятные? Должно быть настоящее свидание!

– Свидание?

– Не тупи! Ты что, не хочешь, чтобы он назначил тебе настоящее свидание?!

– Хочу. Только…

– Без «только». Просто надо определиться. Значит, ты хочешь с ним на свидание? Встречаться? Чтобы он был твоим парнем?

– Да. Наверное.

– Вичка! Мы так мечтали с тобой о любви! А теперь я сомневаюсь, с тобой ли. Что за мычание невнятное? Ура! Тебе написал твой Фролов! Вы гуляли с Керри! Где радость?!

– Я рада… Ой, знаешь, что я хотела сказать? Суббота – это 8 Марта!

– Прикинь, я знаю.

– Тебе когда-нибудь парень дарил цветы на 8 Марта?

– Ты же знаешь мое отношение к этому празднику. Это – женский праздник. Без мужиков. Это наш день, когда мы объединяемся в борьбе за свои права. Вспомни Клару Цеткин. Она… – Надя собралась было начать читать лекцию из истории праздника, но сама себя перебила: – Так, ты тут что мне опять мозги компостируешь? Я тебя про Фролова спрашивала. Ты хочешь с ним встречаться или нет?

– Да нет. В смысле, да. Только, знаешь, Надейка, я испугалась чего-то… А вдруг у него несерьезно? Вдруг он просто так? Вдруг ему просто делать было нечего?

– Ага, всегда было что делать, а тут вдруг стало нечего!

– И еще ты говорила, что раз его друг, Черемшин, эгоист, то и Гена тоже… того…

– Опять полезли твои страхи, – схватилась за голову Надя. – Не трусь! Ты же – героиня! Ты с четырнадцати лет на настоящем байке гоняешь и ничего не боишься! А тут? А тут чего ты испугалась? Начнет называть девчонок «телочками» или начнет вести себя как эгоист – так и расстанешься с ним, в чем проблема-то? А что я наговорила, так я про Серегу. И это я свой выбор сделала, что встречаться с ним не хочу. А ты свой должна сделать сама, не глядя на меня. Может быть, твой Фролов и правда не такой.

– А еще у меня скоро день рождения, – снова ушла от темы Вика.

Чем ближе время приближалось к этой дате, тем больше она волновалась. Ведь ей должно было исполниться 16! Это тот возраст, начиная с которого можно водить мотоцикл. Больше всего на свете, зажмуриваясь, почти до слез, Вика мечтала, чтобы ей на день рождения подарили мотоцикл. «А вдруг мама давно и тайно копит на мотоцикл?» «Вдруг папа бросил нас, но помнит о моей мечте и решит воплотить ее в жизнь?» «Вдруг у меня есть дядя в Америке, который пришлет мне настоящий «Харлей»?» Вдруг, вдруг, вдруг?..

– Я помню, 15-го. Я тебе уже даже подарок купила. Ты будешь отмечать?

– Я так хочу мотоцикл…

– Увы, дорогой друг, я не миллионерша, я не могу подарить тебе мотоцикл. Но ты мне не ответила: ты будешь отмечать?

– Нет. С кем мне? – с напускным спокойствием пожала плечами Вика.

Чем ближе время приближалось к этой дате, тем больше она волновалась. Ведь она всегда отмечала день рождения с мамой, с Надей, а тут… Больше всего на свете, зажмуриваясь почти до слез, Вика хотела отметить его со своим парнем. С человеком, который любит ее такой, какая она есть. Любит по-настоящему. Взаправду.

– Всю жизнь со мной праздновала, а тут вдруг стало не с кем? Я все равно приду тебя поздравить, имей в виду, – улыбнулась Надя.

– Я… – Вика растерялась.

– Я поняла! Фролов. Ты хочешь отметить праздники с Геной. И 8-е Марта, и свой день рождения.

– Я этого не говорила.

– Так мне и 8-го к тебе не приходить?

– Какой Фролов! Конечно, приходить. Ты же сама говоришь, это день, когда женщины объединяются…

– Ты мечтаешь, чтобы Фролов пришел к тебе с цветами. И не отпирайся.

– Ты допила чай? Пойдем в комнату, – позвала Вика, поднимаясь из-за стола.

– Знаешь, что ты сейчас делаешь? Ты убегаешь от разговора! – определила ее действия Надя.

Вика и правда часто убегала от подобных разговоров. Это Надя любила все выяснять, прояснять, во всем докапываться до сути. Разбираться подробно в каждой проблеме. Изучать все в Интернете, выспрашивать мнение о предмете у всех, кто попадался под руку. Выстраивать сложные теории, а потом долго и пространно их излагать. Подгонять практику под теорию. Вике иногда казалось, дай ей волю – она начнет переходить к экспериментам, если надо – то и над людьми. А чувствовать себя подопытным кроликом – неприятно.

Поэтому когда Надя уж совсем начинала «лезть в душу», Вика просто убегала. Находила какой-нибудь предлог: головную боль или срочное дело, и убегала. Ей казалось, что подруга суется куда-то туда, куда ей соваться не надо бы. Что там такого особенного, что туда не надо соваться, Вика не знала. Да и где, собственно, это «там» – тоже. Но охраняла это свое «там», как Цербер.

5.03. 1:05

«Знания умножают скорбь. Почему я так глубоко все понимаю? Я хочу… Нет, не хочу. Ничего не хочу. Мне плохо! ПЛОХО! Я чувствую себя на привязи, как собака на поводке. Кружу, кружу, кружу. И мне страшно. МНЕ СТРАШНО. Животный слепой страх. Когда животному страшно, оно либо убегает, либо кидается в атаку. Бежать, бежать, бежать… Он меня привязал. Чего он хочет? Это – не свобода. Это уязвимость. Беззащитность. Керри зависит от меня. Я могу с ней сделать все, что хочу. Так и другой человек. Он держит меня за руку, тянет куда-то, чего-то хочет. А я вижу пропасть, омут, океан – край земли, на который все девчонки хотят идти за парнем, но что там – на краю? за краем?…» – разве обо всем этом она могла сказать Наде?!

– Вот опять ты удрала, – констатировала факт та, придя вслед за подругой в комнату. – От чего ты бежишь, вот скажи мне, от чего?

– От тебя, – буркнула Вика.

– Не хочешь говорить о любви – так и скажи: Надя, я не хочу. Я что, пытать тебя буду? Почему ты никогда не можешь сказать «нет»?

– Надя, я тебе уже десять раз сказала «нет, не хочу», а ты меня не слышишь.

– Я все слышу. Ты ничего подобного не говорила.

– Надя, пожалуйста, давай поговорим о чем-нибудь другом, а? Ты решила физику? Ты слышала, что вчера сказала Наталья Валентиновна?

Наталья Валентиновна была их учительницей физики, которая пообещала устроить контрольную в понедельник, десятого марта, то есть очень скоро.

– Я-то решила, а ты опять нет? И ты молчишь? Что тебе непонятно?

И дальше подружки стали обсуждать свои уроки и задания. Здесь Надя была для Вики незаменимой. Отлично успевая по всем предметам, она охотно помогала подруге с любыми заданиями. Надя имела педагогический дар – она легко и доходчиво могла растолковать любую самую сложную теорему, показать и объяснить решение любой задачи. Вика прекрасно отдавала себе отчет в том, что без Нади ее школьные оценки оказались бы несколько ниже, а потому была безгранично благодарна подруге.

Вот и сейчас Ложкина за две минуты поняла, в чем проблема Вики, и помогла справиться с уроками.

– Спасибо, дорогой друг. Знаешь, я тут еще хотела…

Но договорить Вика не успела, пискнули динамики компьютера: пришло сообщение.

– Что испугалась? Посмотри! – посоветовала Надя.

– А вдруг это от Гены?

– Мне посмотреть?

– Я сама. – И Вика открыла свои сообщения.

«Что делаешь?» – высветилось на мониторе.

– Я… не буду ему отвечать.

– Почему?

– Я… Я… я не могу.

– Чего не можешь?

– Я потом ему отвечу.

– Пытаешься создать интригу? Зачем? Я же тебе говорила, нормальные отношения должны быть простыми и прозрачными, – снова начала вещать Надя. – И честными. Он пишет – ты отвечаешь.

Вика снова напряглась: для нее уже был перебор – больше обсуждать свое отношение к Гене и свои мечты об отношениях с ним она не хотела. Девушка мучительно оглядела комнату, чем бы таким отвлечь подругу? И взгляд ее упал на пластинки, которые она нашла у помойки.

– Надейка, смотри, я тут пластинки нашла, помнишь? Когда мы в воскресенье гуляли с собаками, – Вика вытащила свои находки. – С этими все понятно, а вот это что? – и она показала подружке «одиночные взрывы гранат» и «общевойсковое «Ура!». Ты же все знаешь, скажи мне, зачем это?

Надя озадачилась. Повертела пластинку в руках.

– Ага, не знаешь! – почему-то обрадовалась Вика.

– Мне кажется, что это пластинка не для дома. Ты была в театре? Там ведь постоянно требуется музыкально-звуковое оформление спектакля. А если спектакль про войну, то что, за кулисами гранаты взрывать? Смотри, это пластинка семидесятого года. Наверное, когда не было флешек, дисков, кассет, и использовались именно пластинки.

Глава 6

Гена Фролов

После уроков Надя пошла на работу, а Вика – домой. Погуляла с Керри, пообедала и села за тетрадки: нужно было сделать уроки. Но впервые мысли ее не слушались, они скакали сами куда-то подальше от задачек и упражнений. Она думала о Гене.

Надя была права. Вика тоже считала, что 8 Марта – не женский праздник, а праздник женщин. День, когда женщины вспоминают о тех, кто боролся за их права. Ведь еще каких-то сто лет назад они даже людьми не считались! Не имели права учиться, получать профессию, работать и реализовываться в любимом деле. Не имели права голосовать и участвовать в политической жизни страны. Не могли разводиться, путешествовать поодиночке или с подружками, без сопровождения мужчин, не могли сами распоряжаться своим имуществом. А теперь красота: хочешь – поступай в университет, хочешь – устраивайся на работу и реализуйся в профессии, хочешь – трать деньги на поездку, например, в Париж.

Только и вторую часть праздника для Вики никто не отменял. И да, она мечтала о том, чтобы в этот день к ней пришел парень и подарил бы ей цветы. И сказал бы, что она – самая красивая, самая замечательная, самая лучшая. Сказал бы, что он ею восхищается, ведь она умеет водить мотоцикл! И не просто парень, а Гена Фролов. И не только 8 Марта, но и пятнадцатого – в ее день рождения. Чтобы провел с ней эти дни и чтобы они стали настоящими праздниками для нее.

Прошел День святого Валентина. Прошел мимо Вики. Потому что, как она и ожидала, школьная, организованная по случаю праздника почта не принесла ей никаких сердечек. Никто ее не любил, не вздыхал о ней тайно, не мечтал признаться в своих чувствах. И самой ей было некому отправить валентинку. С Геной Фроловым тогда еще все было неопределенно, и Вика не решилась. Да и Надя, как обычно, тогда вмешалась, убедила ее, что нечего играть в эти «глупые игры».

А потом было 23 февраля, когда одноклассницы весь день хихикали, подсовывали парням какие-то записочки и пакетики. И только Вике некому и нечего было дарить. У Нади хотя бы был папа, которого можно было поздравить с праздником…

А теперь все могло стать по-другому! Совершенно по-другому! Как у всех. Чтобы все календарные праздники стали праздниками реальными. Чтобы больше не мечтать о том, чтобы они скорее прошли. Прошли, не бередили, не тревожили душу, не тыкали носом в одиночество. Чтобы можно было им радоваться и быть уверенной, что кто-то тебя поздравит. Чтобы, как Надя, ждать их…

Вика вытащила из ящика стола свой дневник.

6.03.

«Кто такая Надя? Стрелец, уверенный и самоуверенный. Не такая, как я. Как узнать, понять, препарировать ее душу? Рассмотреть в микроскоп личного опыта. Это очень важно – понимать людей, знать, что от них ожидать, чтобы не обманываться, не мстить им за это, не разочаровываться и жить проще. Нет ничего сложнее, чем общение, общению мы менее всего обучены: говорить не о себе, а слушать других. Слушать других, а не лезть к ним в душу, не наводить там свои порядки. Разговор – это когда души сообщаются (как – знаешь – есть такие сосуды); познавать человека – искать в нем достоинства – дело великое и увлекательное. Надо представлять людей изначально плохими, чтобы приятно поражаться, находя в них достоинства, нежели хорошими, чтобы разочаровываться. Хочется, конечно, чтобы и во мне что-то нашли, открыли хорошее, но ждать это – напрасно. Напрасно переписываться полночи: всем на всех наплевать. Поэтому надо искать в себе. Надо научиться самой себе делать праздник. Сказать – приходи с цветами. Мамы не будет дома. Интересно, я как будто впервые этому рада. Хотя обычно мне плохо, когда праздник, а ее нет…

Не с каждым можно сообщаться душой. Потому что у некоторых нет души. У них там полено – твердое и мертвое. Вечеринка у Лизки Фокиной меня больше не задевает. Не пригласили – а мне все равно. Ну и пусть они веселятся! А у меня будет свой, настоящий праздник. Они думают, я буду сидеть дома и завидовать им. А вот и нет! Нет! Нет! Я не буду больше сидеть дома и завидовать! Так приятно это писать.

ФОКИНА, ГУБИН, ИЩЕНКО, МНЕ НА ВАС НАПЛЕВАТЬ!» —

вывела Вика в дневнике большими буквами и счастливо рассмеялась.

«Я знаю, что такое счастье. Это когда к тебе приходит парень, а ты кормишь его салатиками и поишь чаем. Как мама, когда папа жил с нами, всегда делала салатики на праздник. Есть вещи, которые передаются из поколения в поколение; одинаковые для всех. Надя говорит, надо быть проще. И я буду: я буду кормить Гену салатиками. А потом мы пойдем в клуб и будем танцевать до упаду». —

Вика отложила дневник и еще раз улыбнулась своим мечтам.

И тут же пискнули динамики компьютера: пришло сообщение. Вика немного помедлила и заглянула на монитор.

Гена Фролов

Что делаешь в субботу?! В субботу 8 Марта:))))))))))))))))))))

Вика перепугалась до смерти: почему-то она не ожидала, что он напишет прямо сейчас и сразу – о 8 Марта.

Гена Фролов

Ау!

Вика Сорокина

Отмечаю праздник.

Гена Фролов

Дома? Я зайду поздравить!

Вика Сорокина

В гостях, у нас компания, мы будем веселиться у Фокиной, давай как-нибудь потом.

Гена Фролов

Печалька:(

На этом моменте Вика в ужасе выскочила из онлайна.

Она и сама не поняла, как все это вышло. С чего вдруг она отказалась от того, о чем мечтала, да еще и наврала, что будет у Фокиной.

В последние дни с ней происходило что-то странное. С одной стороны, она, конечно, мечтала, чтобы Гена пришел к ней 8 марта, а с другой – ей почему-то было страшно. Было страшно снова остаться с ним – без Сереги, без Нади – один на один. Ведь это будет настоящее свидание! Не так, как в прошлый раз, когда он случайно встретил ее во дворе, гуляющей с Керри…

А если они пойдут в клуб?.. Тогда она будет танцевать с ним. Или не будет? А если не будет, зачем идти? Но ведь танцевать с парнем – страшно! Ведь он снова будет близко-близко и будет обнимать ее в танце. А вдруг он и правда предложит ей быть его девушкой? А как это? А что это значит? А вдруг – не предложит? А вдруг у него и правда к ней не серьезно? Когда страхи стали пересиливать, Вика даже обрадовалась, что еще только среда, и до субботы еще очень далеко.

Вика схватилась за дневник:

«Стою на пороге чего-то нового, страшного, запретного. Никто ничего не знает – я молчу! Кто-то переступает черту по ошибке, кого-то – заставляют, кто-то – становится жертвой… Я же сама еще не ступила, нет, онемела, замерла. Занесла ногу».

Вика отложила ручку и задумалась: о чем это она? Что такое страшное-запретное ждет ее впереди? Чего она так боится? Гены Фролова, потому что не знает, что он за человек?

Несколько раз они с Надей уже обсуждали Генку с Серегой, но Вика снова и снова вылезала на странички со знаками зодиака. Гена был Раком. Интернет на этот счет говорил следующее: «Рак часто испытывает сложные душевные переживания. То производит впечатление обладающего душевной силой, то беспомощен, как ребенок. Как правило, Рак доброжелателен, однако переменчивая Луна делает его то любезным и откровенным (особенно когда перед его глазами определенная цель), то снова меланхоличным, замкнутым, сдержанным».

Никаких сложных душевных переживаний у Гены Вика пока не замечала. Писал он ей спокойно, скупо рассказывал о себе, отвечая на ее вопросы. Живет он с родителями и старшей сестрой, которая собирается замуж за какого-то Андрея. Кем хочет стать, не знает, собирается после девятого класса идти в десятый, чтобы подумать еще два года. Учится ровно, из всех предметов любит физкультуру и географию. Мечтает объехать весь мир. И еще он читает книги! Про книги Гена говорил мало, но говорил все-таки. Он умел как-то просто говорить о сложном. У Вики так не получалось; она вообще говорить не могла, только думать и писать…

«Ни у какого другого знака нет большей потенциальной ласковости, чем у Рака, никто не может быть более игривым, любящим», – сообщал Интернет. Вике очень хотелось спросить Гену напрямую, влюблялся ли он в кого-нибудь, встречался ли до этого с какой-нибудь девушкой, целовался ли с кем-нибудь, но она стеснялась. Все-таки это были вопросы, которые, как ей казалось, нельзя было задавать сразу, в лоб, пока еще малознакомому парню. Тем более что Гена тоже ничего подобного у нее не спрашивал.

«Раку нужно время на размышление, его нельзя торопить. Если хватит терпения культивировать Рака, как редкое растение, нет большей отдачи, чем от него» – прочитала Вика и улыбнулась. Ведь ей тоже всегда нужно было много времени на размышления, и ее нельзя было торопить. Ведь именно поэтому она сидела и читала, читала, читала про знак зодиака Гены – она размышляла. И никуда не торопилась. И уж точно не собиралась торопить его. Мечтала, конечно, что он придет и поздравит ее с 8 Марта и днем рождения, но и сомневалась: а не слишком ли это быстро? Может быть, отношения должны складываться еще медленнее, ведь нужно так много узнать друг о друге…

И, наконец, Интернет сообщил ей: «До двадцати девяти лет лучших партнеров Раку следует искать среди знаков Скорпиона и Рыб. Все трое – водные знаки и требуют близких, страстных и глубоких эмоциональных связей». Вика, довольная, улыбнулась: она и сама чувствовала, что в чем-то они подходят друг другу…

И тут же ей стало страшно. «Я слишком много про него думаю!» – решила она, встала из-за компьютера и взялась за гантели. Физические нагрузки всегда помогали ей отвлечься от ненужных мыслей и успокоиться. Но тут к ней неожиданно подскочила Керри с мячиком в пасти.

– Играть? – улыбнулась хозяйка. – А ты не видишь, что я занята?

Но собака лишь положила мяч к ногам хозяйки, отчаянно виляя хвостом и намекая, что неплохо бы его бросить из комнаты куда-нибудь в коридор.

– Да, ты права, поиграть с тобой – это тоже повод отвлечься, – согласилась Вика и исполнила пожелание.

И тут вдруг запиликал домофон.

– Надейка, что ли?… – И Вика подошла к входной двери и нажала на кнопочку с ключиком.

Но это была не Надя.

– Привет. – На пороге ее квартиры собственной персоной стоял Гена Фролов. – Что делаешь? Я к тебе в гости.

– Откуда ты знаешь мой адрес?..

– Ты сама мне его сказала. Помнишь, мы в феврале с Серегой гуляли и вас с Надей встретили?

– Да?

– Так я зайду или нет?

– Конечно, заходи. – Вика так растерялась, что не додумалась сразу пригласить парня войти. – Конечно, конечно. Раздевайся. Чаю хочешь?

– А поесть у тебя, случаем, есть что-нибудь?

– Да, конечно, конечно. Вот сюда.

– Конечно, конечно, – передразнил ее Гена, и Вика покраснела.

– У тебя ништяк, симпотно дома. А футболка у тебя – дурацкая.

Вика сквозь пол чуть не провалилась; не нашлась что сказать. Засуетилась около микроволновки, подогревая еду.

– А мать правда всегда на работе? – Гена уже уселся за стол.

– Да, она на двух работах работает.

– Вы, наверное, с подружками отжигаете тут каждые выходные, парней водите…

– Да нет… – растерялась Вика, ставя на стол тарелки. – Мы это… Я… Не люблю компании.

– Ты же сказала, что в субботу у тебя вечеринка, – удивился Гена. – А я, между прочим, расстроился.

– Я сказала?! А почему ты расстроился?

– В эту субботу 8 Марта…

– И?..

И тут Вика уже не просто растерялась, а впала в панику. Она ведь как раз и думала о 8 Марта перед его приходом! И сам его неожиданный приход, и разговор о субботе совершенно выбили ее из колеи. Конечно, она хотела с ним увидеться, хотела, чтобы он ее поздравил, но все события вдруг стали происходить так стремительно, что Вике стало страшно. Да еще и нелепое вранье о вечеринке, на которую ее на самом деле не позвали…

– А еще я посмотрел на твоей страничке: у тебя в понедельник день рождения? Будешь отмечать? Кого позовешь? – Гена ушел от темы 8 Марта.

– Ну…

Вика понимала, что надо что-то сказать, что это ее шанс пригласить его, устроить самой себе настоящий праздник, но язык не слушался. Она как будто забыла все слова русского языка. Онемела. Могла только, как Керри, смотреть в глаза. И почему люди не умеют передавать мысли?

– Какая ты смешная. А готовишь вкусно. Это же ты готовила? – спросил Гена, с аппетитом поглощая предложенный ему борщ.

– Да. Я. Я готовила. Спасибо, – с облегчением выдохнула Вика.

«Я потом как-нибудь приглашу его на день рождения, – быстро успокоила она сама себя. – Нельзя же так – в лоб. Раков нельзя торопить».

– «Спасибо» за что?

– За комплимент.

– Тебе спасибо за угощение.

– Пожалуйста.

Когда Вика не знала, о чем говорить, она становилась очень вежливой. А теперь, поймав себя на том, что стала очень вежливой, поняла, что не знает, о чем говорить. Но Фролов спас положение:

– Ты читаешь новости на ЛентеРу? Нет? А я что-то подсел. Прикинь, сегодня прочитал, в Канаде муж убил жену питоном. Вот люди живут. Как это – питоном? Он ее им избивал? Или удушил? Или просто питона к ней подсунул? Там так кратко было, да еще меня мать отвлекла. А питон, интересно, жив остался?

– Я не знаю…

– А ты знаешь, что в Калифорнии выбрана самая ужасная и отвратительная собака года? Ты бы стала со своей Керри в таком конкурсе участвовать?

– Нет, конечно. Керри у меня красивая!

Фокстерьерша между тем, услышав свое имя, высунулась из-под стола. А потом решила не залезать обратно: уселась рядом с парнем, преданно глядя в глаза и пару раз вильнув хвостиком.

– Что это она?

– Надеется, что ты решишь с ней поделиться. Только не надо, не давай ничего со стола. Она накормлена. И знает, что ничего не перепадет.

– Тогда почему сидит?

– Ты – человек новый. Вдруг ты еще не знаешь, что со стола давать нельзя.

– Да, она красивая. Не выиграть ей конкурс на самую безобразную собаку года. А в Калифорнии приз за это – полторы тыщи баксов.

– Не надо нам баксов, да, Керри?

Та тут же переместилась к ноге хозяйки и завиляла хвостом.

– А в Голландии… – Гена же вернулся к изложению остальных новостей с ЛентыРу.

А Вика сидела и пыталась унять внутреннюю дрожь.

Она мучительно пыталась придумать, как себя вести, что говорить. Пыталась понять, зачем он пришел, что он от нее хочет, а главное – что она сама хотела от этого парня. Отношений? Любви? А как выглядит любовь и что она такое?..

Глава 7

8 Марта

В четверг Гена без звонка появился у нее на пороге, едва мама ушла «жить с бабулькой», а в пятницу – составил Вике компанию, когда она гуляла с Керри. Они гуляли почти до ночи, благо морозы и метели ушли, на улице значительно потеплело, и впервые в воздухе начала чувствоваться настоящая весна. Вика изо всех сил старалась казаться взрослой, серьезной, безэмоциональной. Делать вид, что все это ей совершенно не нужно, что она гуляет с Фроловым так, от нечего делать. Но когда у подъезда Гена заявил, что придет к Вике завтра, в субботу 8 марта, не смогла сохранить невозмутимость: растерялась, заулыбалась и согласилась. «Гороскопы врут: Раки сами способны поторопить кого угодно, чтобы ускорить любые события», – буркнула она себе под нос, оказавшись на лестнице.

Вика не знала, радоваться ей или огорчаться. Ведь с каждой встречей, с каждым разговором Гена становился все ближе ей, все привычнее, все роднее, и вместе с тем с каждым разом Вике становилось страшнее. Скрывать свои чувства становилось все труднее. В субботу с утра она, не выдержав такой бури и натиска со стороны парня, начала названивать Наде, чтобы вытащить ту погулять с собаками, а заодно и поговорить.

– Надя, он ко мне ходит каждый день! Что делать?!

– Черри, гуляй, гуляй, не путайся под ногами. Что говоришь? А в чем проблема? – Надя пыталась понять, что смущает подругу. – Ты же сама этого хотела: отношений, любви. Он предложил тебе стать его девушкой?

– Генка?!

– Нет, Женька Ищенко. Генка, конечно.

– Нет… – растерялась Вика. – Он просто стал приходить ко мне. Он чего-то от меня хочет.

– И чего это, интересно, он от тебя хочет? – улыбнулась Надя. – Встречаться с тобой он хочет! Странно, что он вслух это не сказал, но ведь все и так понятно. Не переживай. Все будет хорошо. Ты же так ждала этого.

– Но я не знаю…

– Чего ты не знаешь?

– Все так быстро, так быстро и неожиданно для меня. Я не уверена, хочу ли я его видеть каждый день. Я ведь привыкла сидеть дома вечерами одна… А теперь я даже уроки еле-еле успеваю сделать. Да и то не все. И еще я… Я все время думаю о нем…

– Это любовь! – снова улыбнулась Надя. – Вспомни книги и фильмы, там все героини и герои сразу обо всем забывают, когда влюбляются.

– Ты думаешь, он меня любит?

– Я думаю, ты его любишь.

– А он меня?

– Откуда мне знать? Сегодня 8 Марта, кстати. Я так понимаю, мы не будем собираться на «Бабсдэй»? Наш праздник отменяется? У тебя будет собственный, с Фроловым?

– Да… – потупилась Вика. – Ты это… прости, но он сказал, что придет в семь.

– Так это же здорово! И пусть наши дебильные однокласснички веселятся. Ты будешь с Генкой, а я – с родителями. К нам в гости родственники придут еще. Славка, кстати, тоже появится.

– Передавай ему привет.

– Охотно.

За разговорами подружки сделали полный круг вокруг двух девятиэтажек, в которых жили.

– Как ты думаешь, Гена придет? – не выдержав, спросила Вика.

– Конечно, придет. Он же сказал. Не веришь своему счастью?

– Я не знаю…

– Знакомая песня, – улыбнулась Надя. – Все будет хорошо. Делай салатики, наряжайся и жди его. Это так классно – ждать парня в гости. Я даже тебе завидую. Я ведь тоже хочу своего парня, да только где его взять?

– Смотри, – пихнула локтем подружку в бок Вика, кивая на компанию парней-металлистов примерно их возраста.

– Это – не мой вариант, – прошептала Надя, поскольку компания в кожаных куртках стремительно приближалась.

И тут же откуда-то из-за сугробов вылетели две собаки: фокстерьерша и спаниельша, и радостно бросились под ноги металлистам.

– Черри! – первая строго окликнула Надя.

Спаниельша послушно отстала от незнакомцев. Керри сама последовала ее примеру, Вике даже кричать не пришлось. Неформалы прошли мимо. Из-за спины подружек донеслось:

– Круто, собаку зовут Череп.

Вика сидела на кухне красивая-красивая. Перед столом с салатами. В платье и туфельках, с прической и накрашенная. Первый раз к ней в гости должен был прийти парень. Первый раз 8 Марта должно было стать настоящим праздником. Не таким, как в детстве, когда папа дарил им с мамой тюльпаны, нет, взрослым, когда она – не ребенок, она девчонка, которая ждет в гости своего парня.

Но на часах было восемь, а Гены Фролова не было. Вика сидела, слушала, как тикают часы, и не знала, что делать. Смотрела на мобильный телефон: звонить или не звонить? Как в этом случае нужно поступать? Если не звонить – то можно сойти с ума от ожидания, а если звонить – то можно показаться навязчивой. А дальше в голову лезли и другие мысли: вдруг с ним что-нибудь случилось? Вдруг он попал под машину? Вдруг заболел? Вдруг надо срочно бежать и спасать его от чего-нибудь страшного?

В конце концов она не выдержала и набрала его номер. Слушала гудки, пока равнодушный голос ей не сообщил: «Абонент не может ответить на ваш звонок». Растерялась. Позвала:

– Керри!

Тут же в прихожей зацокали коготки по линолеуму, и собака вбежала на кухню, уселась перед ней, преданно глядя в глаза.

– Почему он не звонит? Почему он не предупредил, что опоздает?

Керри задумчиво наклонила голову набок, слушая, но ничего не ответила.

– Как жаль, что ты не умеешь разговаривать, – вздохнула Вика. – Мне так нужно с тобой поговорить.

Керри встала на задние лапы, положив передние ей на колени, и завиляла хвостом. Потом потянула носом воздух и покосилась на стол.

– Это не для тебя. Это для другого…

И тут снизу, из-под пола, раздалась громкая музыка: это веселились у Лизки Фокиной.

Одноклассники отмечали 8 Марта, а она, Вика, сидела одна в ожидании своего праздника. Только праздника все не было. Помучившись еще с полчаса, Вика еще раз набрала номер Гены. «Абонент временно недоступен». Еще раз, и еще раз, и еще раз она набрала его номер. «Абонент временно недоступен». «Абонент временно недоступен». «Абонент временно недоступен».

А внизу вовсю гремел праздник. Слышны были хождение и смех в подъезде – это одноклассники выходили покурить между этажами, шумно обсуждая, кто что сказал, кто на кого посмотрел, кто кого клеит.

– Ничего страшного. Я зря паникую. Он забыл телефон дома. Или забыл зарядить, и теперь телефон разрядился. А Гена бегает по городу и ищет мне цветы. 8 Марта так трудно найти цветы… – успокаивала Вика саму себя, обращаясь к Керри. – Он придет. Просто он такой безответственный, не умеет следить за временем. Парни все такие, Надя говорила. Надо просто успокоиться и ждать.

Медленно, но верно кухонные часы показали девять. Вика испугалась: как же так? Как так быстро пролетело время? И снова начала беспокоиться: может быть, с ним что-нибудь случилось? Но Генкин мобильный по-прежнему был отключен, а номера домашнего телефона она не знала. Вика сходила к компьютеру, вылезла ВКонтакте: онлайн Фролова не было, писать ему сообщения было бесполезно.

Вика уже не могла сидеть. Сама не заметив как, она стала бродить по своей маленькой квартире: из кухни в прихожую, из прихожей в комнату. Ходила, ходила, ходила, цокая по линолеуму каблуками.

– Керри, почему он не приходит?! Где он?

Собака, которая пыталась, но уже отчаялась понять эту странную игру хождения туда-сюда и улеглась на свое место, вскочила.

– Почему?!

Керри подошла к хозяйке, вильнула хвостом.

– Как так может быть, Керри? Ведь сегодня же – праздник. Ведь он же сам предложил прийти в гости…

Вика уже вся извелась, не зная, куда себя деть, как вдруг неожиданно ее накрыло какое-то странное, неведомое доселе состояние… Она вдруг отчетливо увидела свою комнату: диван, телевизор, стул, стол. Какие-то детали, которые не замечала раньше: мамину картину с подсолнухами на стене, свою оброненную заколку на полу. Она почувствовала, мир – ее мир, мир, к которому она привыкла, – меняется… И в то же время как будто что-то наполняет ее изнутри. Вика вдруг поняла, что ей чего-то очень сильно хочется. Только было непонятно чего.

Мысли бешено завертелись в голове. Точнее, не мысли, а слова. Слова, слова, слова, какие-то важные слова. Вика подошла к столу, взяла из ящика свой дневник. Ей срочно нужно было что-нибудь написать! Написать о том, что с ней происходит. Ведь что-то внутри ее кипело, бродило, рвалось наружу.

«Я жду Гену, а его все нет. Его нет», – написала она, но остановилась. Это было не то. Совсем не то! Она хотела написать что-то другое.

И тут ручка сама побежала по клеточкам тетради:

Я буду ждать. Я просто буду ждать. Не плакать, не надеяться, не верить. И не любить. Лишь пол шагами мерить. И с каждым шагом молча умирать.

Вика написала, перечитала эти четыре строчки и изумилась: ведь это были стихи! Это были самые настоящие стихи, которые они учили в школе, которые она сама любила почитать вечерком. Почитать! Но не писать.

Вика никогда не писала стихов. Даже не знала, как это бывает. Ведь это бывало с кем-то другим, и она даже представить себе не могла, что это может случиться с ней самой…

– Я написала стихи… – неуверенно сказала она вслух.

И удивленно посмотрела вокруг. Диван, телевизор, стул, стол, мамина картина с подсолнухами на стене, заколка на полу… Все было на своих местах, ничего не изменилось, но… Но она, Вика, написала стихи. Самые настоящие.

Вика сидела в каком-то странном состоянии, не зная, что делать дальше, да и не желая ничего делать. Время исчезло. Его больше не существовало. В мире были только она и ее стихи.

Неожиданно в ногу ткнулся мокрый нос. Вика вздрогнула, автоматически потрепала собаку по спине и… Пришла в себя. Морок рассеялся. Часы показывали десять. Гены не было.

Гены не было! И в этот момент Вика вдруг отчетливо поняла: он не придет.

– Он не придет!

Керри поставила передние лапы на колени хозяйки и заглянула ей в глаза.

– Он не придет.

Слезы сами навернулись на глаза. Вика, как ее научили когда-то в детстве, тут же уставилась в потолок, не давая им пролиться. Она не могла, она не хотела плакать! 8 Марта – ни-за-что!

И тут же раздался резкий и неожиданный звонок в дверь.

Одним прыжком Вика подлетела к двери и… замерла, прижавшись к ней. А по ту сторону было тихо. Так тихо, как будто никто не звонил, как будто ей показалось. И только здесь, в квартире, тикали часы и стучало Викино сердце: он пришел… пришел… или не пришел?

– Кто там? – неуверенно спросила она, почему-то испугавшись открывать.

– Это соседи, – донесся из-за двери противный писклявый голос, такой противный, как это бывает, когда человек не хочет говорить своим настоящим голосом, – это соседи, у вас случайно вилочки не найдется?

У Вики как будто сердце остановилось. Она пыталась вдохнуть, но воздуха не было.

А за дверью все еще звучал хохот и топот нескольких ног, убегающих на этаж ниже.

Вика прямо в платье и накрашенная упала на кровать. Свернулась клубочком и заплакала. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы все это – этот ужасный день! – наконец закончился.

Потому что не бывает праздников! Потому что для нее, для Вики Сорокиной, не бывает праздников! Ни-ка-ких! Для всех других – бывают, а для нее – нет. Только вот непонятно, что она такое сделала, в чем провинилась? Что с ней не так? Почему всем можно веселиться, а ей нет? Почему она не такая, как все?

В этот момент Вика ненавидела всех. Гену Фролова за то, что тот так подло, так мерзко поступил с ней. Сам же пообещал праздник! Сам же стал напрашиваться к ней в гости со своею любовью! Сам! Сам! Сам! Ведь ей ничего не надо было! Это ему надо было! Ему! Сам обещал и сам обманул. Заставил почувствовать себя принцессой и тут же ткнул носом обратно: смотри, кто ты, ты недостойна праздника! Никаких цветов, никакого восхищения, никакой любви.

Вика ненавидела одноклассников. Что она им сделала? За что они ее так невзлюбили? Почему все они – мерзкие, подлые, мелочные – веселятся сейчас, а она сидит здесь одна? Если им так весело, зачем они вспомнили о ней? Чтобы еще раз показать, что она для них – никто? Никто и даже хуже: «тупая овца», дурочка, над которой можно издеваться бесконечно. Почему они не могут отстать от нее, оставить ее в покое. Ведь ей никто не нужен: у нее есть мама, Надя, Керри, мечта о мотоцикле и ее дневник. И этого достаточно для счастья. А они ей НЕ НУЖНЫ.

Вика злилась на маму, которая после того, как их оставил папа, тоже возненавидела праздники. Но ведь разве не может быть праздника у дочери с матерью? Разве их двоих не достаточно для радости и веселья? Ведь сегодня 8 Марта, а они – женщины. Разве им не может быть хорошо вдвоем? Зачем мама ее так долго учила, что рядом с женщиной должен быть мужчина, что надо делать все, чтобы он был, а сама своим примером показала, что можно в лепешку разбиться, а мужчина все равно уйдет?

Вика ненавидела Надю. У Нади была семья: мама, папа, двоюродный брат Славка, другие родственники. Они сидели сейчас и праздновали. Тоже, наверное, веселились. И лучшей подруге даже в голову не приходило позвонить Вике, узнать, как у нее. Счастлива ли она, весело ли ей, пришел ли Гена…

Но главное – Вика ненавидела саму себя. За то, что поверила в сказку. В стремительно развивающуюся сказку. В то, что Гена хочет быть ее парнем, в то, что у них может быть любовь, в то, что ее, Вику, можно полюбить. А ведь Гена ей ничего не предлагал, ничего не обещал и не говорил о любви. «Муж убил жену питоном», – все, что она смогла вспомнить. Может быть, он просто дружил с ней? Точнее, думал подружиться. А она сама себе все придумала?

– Я сама себе все придумала, – вдруг поняла Вика и разревелась еще громче.

Через минуту ей в щеку ткнулся мокрый нос, а потом теплый язык прошелся по щеке.

– Спасибо, Керри, только ты меня любишь и понимаешь.

А музыка снизу звучала все громче и громче.

Глава 8

Женя Ищенко

– Ах он подлец, придурок, дурак! – неистовствовала Надя, прослушав рассказ Вики. – И как он мог?! Как он мог с тобой так поступить?! Сам же напросился, навязался! Кто его вообще звал? И без него мы бы хорошо отметили 8 Марта! Я бы посидела немножко с родителями и пришла бы к тебе. А он?!

Вика сидела за столом с красными глазами и опухшим лицом. Утром Надя заскочила к ней с горящими от любопытства глазами узнать, как все прошло. Вика долго сдерживалась, пыталась накормить подругу не пригодившимися вчера салатиками, скупо сообщив, что «Гена не пришел, наверное, у него были дела». Но долго играть в равнодушие у нее не вышло, и она разрыдалась.

– А ты сказала, он хочет со мной встречаться…

– Надо ему написать ВКонтакте все, что ты про него думаешь, и закрыть от него страницу. Послать его подальше. И забыть, как его зовут!

– Может быть, у него были дела… – Вика хоть и рыдала в три ручья от обиды, но представить себе, что можно вот так поступить с человеком, с девчонкой, которая тебе нравится, без какой-либо серьезной причины, она по-прежнему не могла.

– Какие дела? А телефон на что? Что ты его пытаешься оправдать все время? – не отступала Надя.

Но Вике проще было оправдать его, чем допустить, что с ней, с Викой Сорокиной, парень мог поступить подобным образом: начать встречаться, пообещать самое замечательное 8 Марта в ее жизни и не прийти без какой-либо причины. Вике было так больно, так больно, как не было с того момента, когда папа сообщил, что уходит от них с мамой. И даже пакости одноклассников не причиняли ей такой боли, какую она чувствовала вчера и которая оставалась где-то внутри до сих пор.

– Ладно. Все. Хватит страдать по нему. Мы решили: он – подлец и придурок. Точка. Надо выкинуть его из головы, – Надя подошла к Вике и неловко потрепала ее по плечу. – Не плачь. Он того не стоит. Давай лучше салатиков поедим, зря ты их, что ли, готовила? С прошедшим 8 Марта, подруга! Давай считать, что праздник сегодня?

Вика с трудом, но все-таки взяла себя в руки. А еще взяла в руки вилку и хлеб.

– Только Фролов – это еще не все, – вздохнула она. – Еще наши противные однокласснички выступили, – и Вика рассказала про писклявый голос.

– Вот гады! Ф-фу. Мало им своего праздника, надо кому-то еще подгадить! – тут же возмутилась Надя, а потом махнула рукой: – Да ну их, мы же решили с тобой не обращать на них внимания. И Фокину мерзкую игнорировать.

Вика послушно кивнула: игнорировать. Только игнорировать Фокину было все труднее и труднее…

Поев и напившись чаю с шоколадкой, которую принесла Надя, подружки направились в комнату. Уселись за компьютер.

– Ну что, будешь писать ему все, что о нем думаешь? – спросила Надя.

– Я… не знаю… Я потом, – испугалась Вика. – Потом, вечером, когда все внутри уляжется.

Она думала, конечно, о Фролове, но не вполне понимала, что она хочет ему сказать.

– Можно, тогда я ВКонтакте залезу? – спросила Надя. – Прикинь, я ж тебе не сказала, мне вчера Серега написал. Как ни в чем не бывало. «Что делаешь вечером?» – спросил. А потом позвал в клуб с ним.

– А ты?

– Не пошла я никуда, конечно! Я же тебе говорила, я не собираюсь встречаться с мстительным и подлым эгоистом.

– Тогда зачем ВКонтакте лезешь?

– Я… – Надя вдруг растерялась. – Мне… Мне Славик должен был ролик прикольный прислать.

Она быстро открыла нужную страницу, ввела логин и пароль, но сообщений новых не было.

– Ай, я и так найду ролик, про который он говорил. Подсаживайся к компьютеру, посмотрим вместе.

Вика взяла стул и села рядом. А Надя вылезла на Ютьюб и нашла ролик «Розыгрыш с котом»:

– Надо же тебе как-то настроение поднять.

Розыгрыш с котом и правда заставил Вику улыбнуться.

– Я буду показывать тебе прикольные ролики, пока ты не забудешь этого подлеца! – сообщила воодушевленная Надя. Но…

Но тут пискнули колонки компьютера. В Надину почту ВКонтакте пришло сообщение, которое немедленно, едва она перешла на свою страницу, высветилось в левом нижнем углу.

Сергей Черемша (Черемшин)

Зря вчера не пошла с нами, мы с Фроловым круто оторвались в клубешнике.

9.03.

«Почему никто не говорит, что любовь – это больно? Что любовь – это ужасно-ужасно больно? Почему в кино все страдают красиво и все всегда заканчивается хорошо? Почему мне так больно? Даже больнее, чем когда папа сказал, что он уходит от нас? Что мне делать с этой болью? Я хочу, чтобы ее не было! Не было! Не было!»

Вика выставила Надю из дома, несмотря на то, что та упиралась и настаивала, что подружке нельзя в таком состоянии оставаться одной. Вика ухватилась за свой дневник, как утопающий за соломинку.

Остаться одной – вот что она, Вика, хотела. Одна в своей пустой квартире, в своей норе, берлоге. Спрятаться ото всех и как-нибудь пережить этот день. Выплакать свою боль, чтобы внутри стало пусто, доверить ее своему дневнику – единственному, кто ее понимал. Чтобы все закончилось – эти нелепые стремительные отношения с Геной. Чтобы снова вернуться к учебе, дневнику, гантелям и мечтам о мотоцикле, к верной Керри, которая никогда не предаст.

А когда вечером у нее зазвонил телефон и на дисплее высветилось «Фролов», Вика отшвырнула телефон на диван, как отшвыривают от себя что-то противное и мерзкое вроде слизня или пиявки.

В понедельник в школе одноклассники с утра обсуждали прошедшую у Фокиной вечеринку. На подружек никто не обращал внимания. Надя пыталась заговорить с Викой о Гене, но та мастерски уходила от разговора. Она вычеркнула Фролова навсегда из своей жизни и не хотела о нем вспоминать. В конце концов, она привыкла быть одна, ей было хорошо одной, у нее были Керри и Надя, и больше никто ей не был нужен.

Предпоследний урок отменили – заболела математичка, – но последним стояла физика, причем должна была быть контрольная, а потому сбежать домой не представлялось возможным. Но 9-й «Б», казалось, и не расстроился особо. Все собрались вокруг Губина, который на своем айпаде показывал фотографии с 8 Марта. Их громко комментировали, стараясь перещеголять друг друга в остроумии. И только те, кого не пригласили на вечеринку, чувствовали себя неловко, не участвуя в общем веселье. Кроме Вики с Надей, которые сразу же решительно вышли из класса. В конце концов, переждать сорок минут можно было и в коридоре, если сидеть тихо и говорить о своем.

– Какие они глупые, как дети. И шутки у них тупые. Сидят, ржут. Смешно, – высказалась Надя, когда подружки устроились на подоконнике в одной из рекреаций.

– Ага… – поддакнула Вика.

– Губин выложит все фотки ВКонтакте, и они весь вечер будут друг другу лайки ставить. Больше людям заняться нечем. Не понимаю я их.

– Я тоже.

– Лучше бы делом занялись.

– Ага.

– Что ты все поддакиваешь?! – неожиданно не выдержала Надя.

– А что?

– А ты что думаешь? Есть у тебя свое мнение или нет?

Вика задумалась. Поколебалась немного и…

– Надейка, я… я… я завидую Фокиной. Она, она… такая… Яркая, красивая, общительная. А я – не такая. У нее все получается, ее, наверное, никогда так не предавали. К ней все рвутся в гости, все из кожи вон лезут, чтобы она их позвала. У нее в жизни все красиво, как в кино. А у меня?.. – Хоть Вика и дала себе зарок выкинуть Гену из головы, но ничего у нее не получалось. – А я даже одному-единственному Фролову не нужна. Он просто пошел в клуб с Черемшиным.

– Спокойно! Не вздумай плакать! – тут же встревожилась Надя. – У тебя будет свой принц и своя сказка.

– А у нее уже есть своя сказка. Она сама – как из фильма, и все у нее – как в кино, – не унималась Вика. – Она таких, как я, вообще не замечает. Потому что я – никто для нее. А она… она…

– Как это никто?! Ты человек! Ты – клевая девчонка! Ты умеешь водить мотоцикл!

– А Фокину, наверное, и на мотоциклах, и на машинах с утра до вечера парни катают!

– Так то – парни, а сама она – трусиха. А ты – нет. Ты сама умеешь водить мотоцикл и можешь катать кого угодно, а это – в сто раз лучше!

– А я хочу, чтобы меня все любили! – выкрикнула Вика.

Надя, у которой уже закончились все аргументы, мучительно пыталась придумать что-то еще, но тут неожиданно распахнулась дверь ближайшего кабинета, и оттуда высунулась учительница немецкого:

– Фамилии! Класс! Почему не на уроке?!

Но подружки и не подумали с ней объясняться, их с подоконника, что называется, как ветром сдуло.

– Пойдем-ка в туалет, тебе надо умыться, – прошептала Надя и потащила Вику в указанном направлении.

Вечером Вика гуляла с Керри. Надя в последний момент сослалась на просьбу мамы помочь ей с уборкой, выскочила с Черри на пять минут и снова нырнула в подъезд. А Вика, напротив, как настроилась погулять подольше, так и направилась куда глаза глядят. Ведь погода была хорошая: легкий морозец, мягкий пушистый снег. Да и дела у нее все были переделаны: уроки выучены, порядок наведен.

Слишком много всего произошло за последние дни. Вика шла и думала, думала, думала обо всем и сразу. И сама не заметила, как оказалась в каком-то незнакомом дворе, и не могла сообразить, где она находится. Серые панельные дома, белые заснеженные деревья, одинаковые, похожие один на другой дворы, заставленные машинами. Фонари… Вика даже немного испугалась: она не очень хорошо знала свой город и даже окрестности своего дома. Она любила гулять по одним и тем же маршрутам, на которых чувствовала себя в безопасности. А тут вдруг получилось, что она зашла неизвестно куда… Да и собаки нигде не было.

– Керри, Керри! – позвала Вика, отчаянно пытаясь вспомнить, где и когда видела любимицу в последний раз.

Она уже стала волноваться:

– Керри, Керри, ко мне!

Но не успела Вика испугаться по-настоящему, как тут же заметила свою собаку. Та увлеченно играла в мячик. Сама с собой. Вика подошла тихонько поближе и замерла, чтобы не отвлекать фокстерьершу.

Керри нашла где-то маленький каучуковый мячик и теперь самозабвенно выплевывала его из пасти, стоя на вершине лестницы в семь ступенек, а когда он начинал задорно скакать вниз, кидалась следом, догоняла, ловила и снова бежала наверх.

Вика расплылась в улыбке: все-таки ее собака была самой умной собакой в мире! Она придумала, как можно кидать мячик сама себе.

А мячики Керри обожала. Только для Вики это превращалось в проблему. Особенно летом. Стоило спустить собаку с поводка, как через некоторое время она уже мчалась обратно с мячиком в пасти. И тут же откуда-нибудь раздавался громкий плач обворованного малыша. А потом появлялась и его разгневанная мамаша…

Большие и хорошо надутые мячи фокстерьерше в пасть не влезали, но и футболистам тоже доставалось. Во время решающего гола откуда-то появлялась Керри, в прыжке изменяла траекторию падения мяча, а потом долго преследовала его, лая, пытаясь схватить зубами, но в действительности просто толкая его перед собой. Вике доставалось и от футболистов.

Хотя иногда собаке удавалось воровать мячи безнаказанно. И потому у Вики дома скопилась уже огромная коллекция. Вот и теперь, судя по тому, что никто не плакал, не ругался и не пытался отобрать у собаки мяч, это был очередной экспонат. И потом, ведь она же могла его просто найти?

Но едва Вика, увлеченная наблюдениями за Керри и своими размышлениями, подумала об этом, как…

Как рядом раздалось:

– Ах ты, зараза! – и на Керри тут же кинулся какой-то парень.

Но собака оказалась ловчее: схватила мячик и рванула прочь, вывернувшись из его рук. Парень кинулся следом. А Вика усмехнулась: ее всегда веселили люди, которые пытались догонять собак.

Но парень тут же сообразил, что догнать собаку невозможно, развернулся и обратил свой взор на Вику. Девушка по привычке быстро спрятала за спину руку с поводком, но было поздно.

– Твоя псина украла мой мячик! – Он поправил капюшон, и Вика вдруг узнала в нем своего собственного одноклассника Женю Ищенко.

Тот же, по-видимому, узнал ее изначально, но даже поздороваться не счел нужным.

Вика растерялась. Ищенко и так-то ее терпеть не мог, а тут мячик еще этот…

– Керри, Керри, – позвала Вика: ей как можно скорее хотелось вернуть мяч и уйти подальше.

Из-за сугробов появилась Керри, но, судя по ее задорному виду, отдавать мячик она вовсе не собиралась. Ищенко же предпринял еще одну попытку отобрать украденное. Он рванул за собакой, которая тут же кинулась за Вику, ища спасения. Вика шагнула в сторону, инстинктивно пресекая однокласснику путь. Тот же, сообразив, что сейчас налетит на девчонку, попробовал остановиться, но поскользнулся и…

На Вику никогда раньше не падали парни. Хлопнувшись в сугроб, от неожиданности и испуга она замерла.

– Вилка, ты вообще! – зло высказался Ищенко и попытался с нее слезть.

Но попытка опереться на сугроб, в котором они лежали, ему не помогла: рука просто провалилась по плечо, и вместо того, чтобы встать, парень только еще сильнее навалился на девушку, ткнувшись ей носом в щеку.

Вика совсем растерялась и даже не пыталась освободиться. Тот же, барахтаясь в снегу, все-таки сумел встать на колени. И резко дернул ее за руку, вроде как пытаясь поднять.

– Так-так, Женечка… – неожиданно раздалось рядом. – Все понятно. Чем вы тут занимаетесь…

Вика и Ищенко одновременно повернули голову в сторону голоса.

Над ними, во всей своей красе, в новой шубке и кокетливой шапочке стояла Лизка Фокина собственной персоной и презрительно смотрела на одноклассников. Вика совсем растерялась, а Женя… А Женя вдруг молча, но резко и решительно обхватил ее и… поцеловал.

Глава 9

Керри

12.03.

«Вот так, и стала я такой, как все. И жизнь моя стала такой же, как у всех. Каждый день – утро, потом – учеба, потом – работа, потом – вздохи о парнях. И дурацкие интриги одноклассников. А еще прием пищи и редкие думы о возвышенном. И ночь, когда я могу побыть собой наедине с дневником. Можно покорно бежать, а можно биться головой о стены. Второе – выбор Нади. Она думает, что может сделать жизнь такой, какой она хочет, чтобы та была. МЫ – глупые и смешные, когда думаем, что все в жизни будет так, как мы хотим. Потому что жизнь – это поток случайностей, река, которая течет себе, постоянно меняя русло. Никогда никто не знает, куда она вынесет. Все эти мечты о принце – пусты и банальны. «Ах, у меня будет парень, ах, он признается мне в любви и поцелует меня. Ах, мой принц будет такой-растакой, разэтакий, особенный. Красивый и умный, а еще добрый и внимательный. Самый лучший. Всем-то достанутся сантехники, а мне – с голубой кровью». Мы ожидаем чудес и волшебных событий. Может, я и дура, но я тоже их жду. Больше! И я буду их ждать, несмотря ни на что! Я сделаю свою жизнь особенной! Потому что я – особенная! Я вырвусь из этого! И у меня будет настоящий принц! Появился Гена, и мне показалось, что он – мой принц, что он – особенный. Что он мне подходит и что мне хочется с ним переписываться, видеться с ним. Я мечтала о поцелуе с ним. Да! Я была как все! Я представляла себе, как он меня поцелует. Подойдет близко-близко, признается в любви и поцелует. А поцеловал меня Женька Ищенко, который меня ненавидит, называет Вилкой и Поросеночком. Потому что мы все думаем, что мы умнее, что мы знаем наперед, что и как будет. А потом – хлоп! – и все происходит не так. Без тебя давно уже все все решили. Думала, он тебя любит? С ним будет поцелуй? А вот тебе другой! Но второй раз я на эти грабли не встану: не пойте мне ваши песни про любовь. Все всегда врут. Кто из вас может говорить правду? Кто на это осмелится? Кто живет ярко и полно?»

Почему Вика отчаянно не хотела говорить с Надей о поцелуе с Ищенко? Пыталась понять почему, но не могла. Три дня молчала, как партизанка, размышляла. А потом как-то к слову прошлось, не о поцелуе, а о том, как Керри украла у него мячик.

– Керри отобрала мячик у Ищенко?! У-ха-ха! – веселилась Надя. – Он что, маленький, с мячиком играться?

Подруги, как обычно вечером, гуляли с собаками, осторожно обходя подернутые льдом лужи. В город пришла самая настоящая весна: днем светило солнце, пели птицы, снег оседал и чернел. По тротуарам бежала вода, которая замерзала к утру, а затем снова таяла. Собакам приходилось мыть лапы после каждой прогулки.

– Он сказал, что это – его талисман, что он, когда нервничает, начинает кидать его о землю, это его успокаивает.

– А Керри его уперла! Я люблю твою собаку.

– Она у меня замечательная и умная! – Вика рассказала, как Керри придумала играть в мяч сама с собой, сталкивая его с лестницы.

– Ух ты! Жаль, меня рядом с телефоном не было. Я бы сняла ролик, и твоя Керри стала бы звездой Ютьюба!

– Меня надо было снимать на видео. Как я паниковала, заблудившись в трех домах. Ищенко же на Герцена живет, а я его дом почему-то не узнала.

– И Губин в том же доме живет.

– Только непонятно, что Фокина там делала.

– А Фокина при чем? – не поняла Надя.

– Фокина еще подвернулась, когда Ищенко на меня грохнулся.

– Да, это ты мощно решила, что сможешь его удержать.

– Ага, зато как смешно мы хлопнулись в сугроб. А какая Фокина была злая…

– Почему Фокина была злая? Она должна была от хохота умереть: как же, двое одноклассничков так облажались.

– Ну… э… – растерялась Вика: в ее планы по-прежнему не входило рассказывать про поцелуй.

Но было поздно: Надя, как ищейка, уже заподозрила недосказанное.

– На что разозлилась Фокина?! Что ты мне не говоришь? У тебя есть от меня тайны? А еще подруга называется!

– Ну… я… Она видела, как… Как меня Ищенко…

– Как тебя Ищенко что?!

Вика зажмурилась и выпалила:

– Поцеловал.

– ТЕБЯ ПОЦЕЛОВАЛ ИЩЕНКО!? – Надя чуть с табуретки не грохнулась. – И ТЫ МОЛЧАЛА? И ты мне два часа про какой-то мячик рассказываешь?!

Вике пришлось сообщить про поцелуй все с подробностями.

– И как это было? Как это – целоваться?

– Я не поняла…

– Опять решила в партизанку поиграть?

– Я правда не поняла. Надь, ты лучше скажи, зачем это он? Поцеловал меня, а в школе теперь ведет себя так, как будто ничего и не было. Я ему нравлюсь? Но тогда зачем он надо мной издевается? А если не нравлюсь, то зачем он меня поцеловал?

– Ща, погодь, мне надо подумать. Значит, говоришь, Фокина еще все это видела? Мне кажется, весь секрет в Фокиной.

– А Фокина при чем?

– Как при чем-то? Ты же знаешь, что Ищенко и Губин из кожи вон лезут, чтобы завоевать ее расположение. Щас, щас… Мысль уже рядом… – Надя задумалась. – Ага! Помнишь, после вечеринки Губин показывал фотографии на айпаде. Мне кажется, я краем уха слышала, как он подчеркнул, что для всех вечеринка закончилась в одно время, а для него – в другое. Может быть, Фокина оставила его у себя, чтобы романтично посидеть вдвоем? И тогда пазл складывается. Ищенко она выгнала, а Губина оставила. Ищенко разозлился.

– И? – все еще не понимала, в чем интрига, Вика.

– Ты говоришь, он случайно грохнулся на тебя. А потом рядом оказалась Фокина. Так вот, получается, он увидел Фокину и решил отомстить ей, поцеловав тебя: вдруг она приревнует?

– Фокина приревнует Ищенко ко мне?! – Теперь Вика чуть с табуретки не упала. – Но ведь я же…

– Не спорь! Ему же надо было ей как-то отомстить, а тут – ты. Ведь Фокина же неспроста там была. Она к Губину шла. Или от Губина домой. И Ищенко это понял.

– Я что – просто подвернулась ему под руку? – расстроилась Вика.

– Ну да…

– А разве можно целовать человека просто так, без любви? Целовать, чтобы отомстить кому-то? Это ведь нечестно!

– Конечно, нечестно, – согласилась Надя. – Но ведь мы знаем, что Ищенко – сволочь. Что ты так расстроилась? Ты что, решила… – Надя испуганно замолчала, а потом аккуратно спросила: – Тебе что, нравится Ищенко?..

– Я его ненавижу!

– Прости меня, Вичка, прости. Я со своей логикой… Может быть, все было не так. Может, ему надоела Фокина, и он…

– Надя! – перебила ее Вика. – Не надо меня утешать. Ты во всем права. Я опять себе пытаюсь придумать непонятно что. Сначала придумала себе большую любовь с Фроловым. Теперь уже готова поверить, что у меня большая любовь с Ищенко. Я… Я… Я просто очень хочу, чтобы меня кто-нибудь полюбил… – тихо закончила она.

Прошло три дня. Гена не звонил ей и не писал. И она ему тоже не звонила и не писала. Предложение Нади «сказать ему все» Вика, подумав, отмела. Ведь что она ему, в сущности, могла сказать? Рассказать, как она ждала его красивая и с салатами? Как ей было плохо и больно от того, что он не пришел? Как она пыталась делать вид, что ей на него наплевать, а на самом деле это не так? Но она даже под пытками ему в этом не призналась бы! Еще чего! Не хватало еще, чтобы кто-то знал о ее чувствах, ее боли.

Ведь понимал же он, что Вике, мягко говоря, будет не радостно. Что она будет ждать его и надеяться на праздник. И все равно не пришел. Значит, либо он хотел ей сделать больно. Либо ему было все равно. И в том, и в другом случае ей не о чем с ним было разговаривать. Если для него оказалось важнее сходить в клуб с Черемшиным – это его выбор.

Про выбор очень любила говорить Надя. Она считала, что вся жизнь состоит из череды выборов. Мы постоянно выбираем, чего хотим, а чего не хотим, что нам нравится, а что нет. И не важно, что говорит человек, важно – как он себя ведет. Только поступки показывают, какой выбор он делает. Вот и Фролов выбрал клуб и Черемшина, а не Вику и праздник с ней.

Выкидывать его из друзей и закрывать от него страницу она тоже не стала. Ей казалось, что это как-то по-детски. Ведь все это – внешнее. Внешняя демонстрация непонятно чего. Тогда как гораздо важнее внутреннее решение. И зря про нее Надя говорила, что она – аморфная, что она никогда не знает, чего хочет. В ночь с субботы на воскресенье Вика точно почувствовала свои желания: она не хотела видеть Гену Фролова НИКОГДА.

Осталось только как-то пережить боль предательства. И Вика знала способ. И этот способ назывался «терпеть». Она всегда гордилась своей способностью перетерпеть все невзгоды. И пусть Надя считала «терпеливость» недостатком, сама Вика была точно уверена, что это – достоинство. Терпеть, терпеть, терпеть, а потом – р-раз! – и все прошло. И можно жить дальше. Как ни в чем не бывало. Как будто ничего и не было.

Был ли Гена в ее жизни? А разве четыре встречи – это отношения? Это так, как говорится, а был ли мальчик? Это не важно. Ни о чем. Случайный эпизод. Раз за разом Вика повторяла сама себе эти слова и все больше успокаивалась. Если она ему не нужна и не важна, то и он ей – не нужен. В жизни и без него была масса проблем, которые требовали времени и сил для решения. Вике и без Фролова было чем заняться. Вика с головой ушла в учебу. Стала больше читать книг, особенно поэзии. Она пыталась доказать себе, что никакой любви ей не надо. А тут вдруг – р-раз! – и проговорилась.

– Боже, Вичка! Ты готова кинуться даже на Ищенко, который тебя вечно поддевает и обзывает, чтобы тебя любил хоть кто-нибудь?! – изумилась Надя. – Да ему просто нужно было задеть Фокину, отомстить ей. Ты же сама видела, что Ищенко ты как была по барабану, так и осталась. Вичка, нельзя так! Надо себя любить и ценить!

– Надя, мне пора домой.

– Ты опять убегаешь!

– У меня промокли сапоги, – буркнула Вика, не глядя на подругу.

– Мне надоело решать твои проблемы, особенно когда ты сама не хочешь их в упор замечать!

– Надейка, прости, но мне пора, – Вика решительно развернулась и рванула домой.

13.03.

«Клянусь, что никогда и никому не признаюсь в своих слабостях, не объясню свою систему ценностей и не открою истинных мотивов действий. Клянусь, что никогда и ни перед кем не буду унижаться, ни у кого ничего не попрошу (денег, помощи, сочувствия, любви и т. д.). Для всех я буду сильной, умной и уверенной в себе и не допущу, чтобы кто-то увидел во мне что-нибудь иное. Клянусь, что не выйду из этой роли. Клянусь, что никогда и никому не поверю ни одной своей тайны, не скажу ничего такого, что помогло бы увидеть больше, чем мне хотелось бы показать, что могло бы быть использовано против меня. Клянусь, что буду держать себя с людьми так, как они этого заслуживают, и не больше. И никому не позволю обращаться со мной хоть чуть-чуть хуже, чем мне этого хочется, а также помыкать мною, командовать и использовать меня в своих целях, что, впрочем, маловероятно. Клянусь!»

Вика отложила тетрадку; ей стало легче.

– Я не хочу быть слабой! – громко заявила она, оборачиваясь. – Не хочу!

Но коготки по полу не застучали…

Вика пробежалась по квартире: собаки не было.

– Я забыла Керри на улице! – вскрикнула она в ужасе: ведь это было чудовищно – забыть свою любимицу во дворе.

Вика пулей слетела, не дожидаясь лифта, по лестнице и выскочила во двор.

Во дворе на скамеечке рядком сидели Керри и… Фролов.

– Вика, прости меня. Я ваще – дурак, я – ноль, я – никто. Я никому не нужен. Никто не хочет со мной отношений. И ты тоже, я знаю. Ты меня ненавидишь. Все меня ненавидят. Черемша, Серега, тоже меня ненавидит. Он меня и в клуб берет только потому, что у самого денег на вход нету. Ничего мне не говори. Мне стыдно. Я не поздравил тебя с 8 Марта, я обещал прийти и не пришел. Я не заслуживаю твоего прощения, и ты меня не простишь. Ты права. Ты во всем права, – с этими словами парень кинулся к ней навстречу, пытаясь схватить за руки.

Вика, совершенно сбитая с толку, отбрыкивалась, как могла, но силы были неравны.

– Вика, у тебя же день рождения в субботу. Можно, я приду? По-честному. Я приду. Я принесу тебе цветы. И ты меня простишь. Мы с тобой отпразднуем. Ведь тебе же шестнадцать! Это важная дата. Это обязательно надо отметить. Нет у меня в клубе никаких девчонок! Не убегай. Побудь со мной!

Гена тянул Вику куда-то прочь от подъезда. Она же выскочила из дома в чем была, в тапках, а потому ноги в носочках моментально промокли в стылой весенней воде. Но Вика этого не чувствовала. Она и слов парня почти не слышала и не понимала, о чем он говорит. Только повторяла, как попугай:

– Нет, нет, нет, отпусти меня, я не хочу, я не буду, не надо.

Такая же сбитая с толку, Керри прыгала рядом. Ведь она – несмотря на свой маленький рост – была готова защищать свою хозяйку от всех врагов! Но тут никак не могла понять, опасен ли этот малознакомый человек или нет.

– Да, да, скажи мне это, что я – дурак! Только не бросай меня, не оставляй здесь, здесь холодно!

Холодно! Вику в этот момент прямо обожгло холодом. Она почувствовала, что ногами стоит в ледяной воде, а промозглый весенний ветер легко проникает сквозь футболку.

– Пусти меня! – отчаянно рванулась Вика к подъезду.

– Нет! – рявкнул Гена и дернул ее назад еще сильнее.

И тут Керри приняла свое решение: молча, но яростно она вцепилась ему в ногу.

Глава 10

15 марта

15.03.

«Сегодня мне – 16. Купила себе оранжевую ручку. Все пытаюсь найти себя. Быть может, в этом – в оранжевой! – не синей, не черной ручке – я? Может, я в звездочках на небе? Как же мне достать себя? Разглядеть получше бы – далеко! Может, я – яблоня? Или лампочка под потолком? Или дырка в двери для глазка? Я – звук, я – слово, я – цвет. Опять же оранжевая ручка. Только ли это отличает меня от других? От синих, черных… Что есть во мне? Кто есть во мне? Какая глубина, какой океан? Тихий, громкий, сильный, слабый, умный, глупый, бестолковый? Что мне делать со всем этим? Что мне делать со мной? Как рассказать кому-то, что во мне есть? С кем поделиться? Что делать с оранжевой ручкой, ведь в школе ей писать нельзя…»

– С днюхой!!! Ура!!! Ты уже совсем большая! Тебе уже можно водить мотоцикл! – накинулась на Вику Надя утром в субботу, едва подружки встретились во дворе.

– Привет. Спасибо, – улыбнулась Вика, а потом вздохнула: – Да, по возрасту уже можно, но… Но у меня нет денег ни на права, ни на сам мотоцикл. Так что не сыпь мне соль на сахар.

– Что за пессимизм?! Верь мне, все устроится. В мире всегда есть место чуду и сказке. Все будет хорошо.

– Да, конечно…

– Что-то я все равно не слышу радости.

– Я рада. У меня сегодня день рождения, – снова и немного неискренне улыбнулась Вика, пытаясь скрыть волнение.

– Отлично. Ну что, жжем вечером?

– Надейка, я… Я не буду праздновать. Все нормально, просто не хочу. Хочу побыть одна.

– Что?! – изумилась та.

– Ничего. Прости, но я тебя не зову. Я не буду праздновать.

– Что за ерунда, Вичка, отставить! Никакого нытья. Я приду часам к пяти, и отожжем. Может, кстати, в клуб на дискотеку выберемся? Я узнала, в нашем районе один есть, там дискотеки с шести до десяти для школьников. Давай, мы же никогда на них не ходили!

– Надя, я же сказала, что нет, я не могу. Не хочу.

– Что значит «не хочу»?

– Ты сама меня всегда укоряешь, что я не знаю, чего хочу. А тут я знаю: я хочу побыть одна. В свой день рождения.

– Стоп. Что-то тут нечисто. – Надя даже на самом деле остановилась.

Вике ничего не осталось, как тоже остановиться. Она встала рядом, но сделала вид, что любуется окрестностями, чтобы не смотреть на подругу. Изо всех сил пыталась придать себе спокойный и равнодушный вид.

– С кем ты собралась встречать дэрэ? – поразмыслив, выдала Надя.

– Одна, – держала оборону Вика.

– Что, правда?

– Да. Ладно, спасибо за поздравления. Давай, может, потом и правда куда-нибудь сходим? А сейчас мне пора. Мама должна прийти ненадолго. Она тоже хочет меня поздравить.

– Ладно… Пока… – растерянно проговорила Надя, все еще недоверчиво глядя на подругу.

У Вики все внутри дрожало, но она внешне спокойно помахала рукой на прощание, позвала Керри и пошла к своему подъезду. «Удалось, повезло, пронесло», – стучало у нее в висках.

15.03.

«Счастье и несчастье – одно и то же. Есть такое слово «счастье», но где само счастье? Как и есть такое слово – «горе». Наиболее ясно это видно в любви. Счастье – несчастье, страдание – наслаждение, свобода – зависимость. Жизнь не настолько проста, чтобы можно было отделить одно от другого, классифицировать, разложить по полочкам, как старается это сделать Надя. Ей кажется все просто: разложи, выбери себе то, что подходит, а остальное выкинь. Но так нельзя! Любая мысль, облеченная в слова, теряет свою цельность, форму – она однобока. Люди живут в двухмерной реальности. Это как если нарисовать человека, животное – лишь контур. А что включает в себя другая сторона, невидимая? Можно жить в трех измерениях – изваять статую, скульптуру. А что внутри? Гипс? Чугун? А каков этот человек, это животное в движении? Какие они по характеру? Что они чувствуют? Выход в трехмерность не выявляет суть, потому что под формой должно быть содержание. Так и мысль – сложный, многомерный, живой, постоянно меняющийся и самоусовершенствующийся организм. Выразив словами один ее бок, можно ли домыслить, достроить и другие? Если я говорю «любовь», то что я имею в виду, что слышат остальные? Если человек говорит другому «ты мне нужен» – как понять его? Или, может, не надо его понимать, а надо почувствовать?»

Вика сидела в кресле с ногами и с дневником на коленях.

Мама уже приходила. Они посидели за столом, поели салатиков и попили чаю с тортом. На шее у Вики висел мамин подарок – тоненькая серебряная цепочка с кулончиком в виде мотоцикла. Папа не звонил, не торопился поздравить ее с днем рождения. Но в семь должен был прийти Гена, и Вика все равно была счастлива.

Делать было нечего: ведь глупо же заниматься повседневными делами – уроками, физическими упражнениями – в свой день рождения! А потому она сидела, глядя в пустоту, и думала, думала, думала обо всем сразу. Время от времени записывая мысли в дневник.

Пискнул домофон. Вика удивилась: времени было – четыре, но вдруг Гена не выдержал и прибежал раньше? Но это была Надя.

– С днюхой! И ничего не говори. Я не позволю тебе сидеть дома в дэрэ одной. Возражения не принимаются!

– Надя, я… – растерялась Вика.

– Доставай салатики из холодильника. Обожаю твой сырный салат. А это тебе – держи! – Надя, раздевшись, вручила имениннице огромный сверток.

– Что это?

– Просто разверни.

Вика осторожно развернула свой подарок и обнаружила под пакетами и упаковками… настоящий мотоциклетный шлем. И тут же надела его.

– Круто, – оценила Надя.

А Вика смотрела на себя в зеркало и не верила своим глазами: у нее появился собственный шлем!

– Шлем у тебя уже есть. Желаю тебе, чтобы вскоре появился и мотоцикл. Пойдем срочно есть, я голодная.

– Спасибо… – все еще не могла прийти в себя Вика.

– Ты есть в шлеме собралась?

Пришлось его снять.

– Вичка, посмотри мне в глаза, ты что-то от меня скрываешь, – начала Надя, когда они поели.

– Я ничего от тебя не скрываю, – быстро ответила Вика, выпрыгивая из-за стола к чайнику.

– Мама ушла, а ты сидишь нарядная, и холодильник – полный всяких вкусностей. Ты не умеешь врать! Кого ты ждешь?

– Никого.

– Не ври мне! Подруга я тебе или нет? Я ведь почти поверила тебе утром, что ты будешь сидеть в одиночестве. А сейчас что-то мне подсказывает, что это не так. Ты… Подожди, подожди… – Надя, озаренная какой-то мыслью, замолчала, а потом с утроенной силой накинулась на подругу: – Ты СНОВА ЖДЕШЬ ФРОЛОВА?!

– Ну… э-э…

– Точно, ты его ждешь. Отцепись же, наконец, от чайника! Если за него держаться, он быстрее не вскипит. Ты ждешь Фролова. Ты его сама позвала? Он проявился? И после того, как он поступил с тобой 8 Марта, ты его простила?!

– Надя, он… Я… Он… он пришел, извинился, сказал, что он – дурак и ему стыдно…

– Ну надо же! Он – дурак, и ему стыдно, – всплеснула руками Надя. – И ты ему поверила? Если парень один раз так поступил, то ему нельзя верить! Он ведь даже не позвонил, он просто выключил телефон! И отплясывал с Черемшиным в клубе. И это хорошо, если просто с Черемшиным! А если они там были с другими девчонками? Может, у твоего Фролова вообще есть кто-нибудь, а ты – так, запасной вариант?

– Никого у него нет… – Вика, не глядя подруге в глаза, разливала чай. – Что ты так… Ну… ошибся человек.

– Что же он, интересно, сказал тебе, кроме того, что он – дурак? Почему он не позвонил? Он же должен был как-то объяснить тебе свой поступок?

– Он сказал…

И тут Вика поняла, что в тот вечер, когда она забыла Керри на улице, а вернувшись за ней во двор, обнаружила там Фролова, он, конечно, что-то ей объяснял, но она так разволновалась, что ничего из его объяснений не запомнила.

– Я не помню, – призналась Вика подруге.

– Как это не помнишь? Он объяснил тебе, почему вместо того, чтобы быть у тебя, как обещал, он был в клубе, или нет?

– Объяснил, но я не помню, что он сказал.

– Как это вообще можно забыть?! Я тебя не понимаю. Это же важно!

– Важно. Но я не помню. Я правда не помню. Я волновалась.

– Боже, – Надя схватилась за голову, – я вообще не понимаю, что происходит. Парень тебя предает, потом что-то плетет невразумительное, раз ты даже воспроизвести это не можешь, напрашивается снова в гости, а ты тут же таешь, прощаешь все и снова на все готова – так, что ли?

– Ну… Я не знаю. Я… Мне… мне захотелось его увидеть в день рождения. У меня никогда не было дня рождения с парнем.

– Опять двадцать пять! Пусть дурак и предатель – лишь бы был, что ли?!

– Надя, вот тортик, тебе сколько отрезать? – попыталась перевести разговор на другую тему Вика.

– Какой тортик?! Ты опять не хочешь со мной об этом говорить? А мне нужно, чтобы ты ответила: почему ты его простила?!

– Надейка, если ты поняла, что я не хочу об этом говорить, тогда зачем ты настаиваешь?..

Надя сверкнула глазами, но промолчала, взяла себе кусок торта и нервно принялась его поглощать. Вика же в задумчивости размешивала в кружке сахар, который туда не положила. Она чувствовала дискомфорт и раздражение. Ей хотелось, чтобы Надя ушла, хотелось остаться одной, взяться за дневник, еще немного подумать, настроиться на встречу с Геной. Но как попросить подругу оставить ее, она не знала.

– Ты хочешь, чтобы я ушла? – вдруг напрямую спросила Надя.

Вика от неожиданности растерялась и брякнула правду:

– Да.

– Хорошо, я уйду. Я не буду мешать твоему счастью. Во сколько он там должен прийти? Только поверь моей интуиции: он не придет. Не придет он сегодня. Сегодня – снова суббота, а потому он как пить дать снова пойдет с Черемшиным в клуб.

– Спасибо тебе еще раз за шлем. Я так рада, так благодарна тебе, ты – настоящая подруга!

– Пожалуйста. Если он не придет – позвони, я прибегу и утешу тебя.

– Он придет.

Чтобы настроиться на нужный лад, Вика взяла дневник:

«Все люди могут передавать душевные порывы словами. Просто одни – ленивы, другие – глупы, третьи – не умеют, четвертые – не хотят. Но есть люди, в которых постоянно бьет добро, как вода из ключа. Они облекают его в слова. И делятся с одними, другими, третьими, и доброта их, душевная мудрость, чуткость к чужой боли не иссякает. Отдавая живое, наболевшее, они мучаются не от того, что жалко, а боясь, что всем не хватит. Только им ведомы сильные страсти и страдания. Причем страдания – в большей степени. Но они не ропщут, не злятся, они ищут в себе хорошее и достойное и дальше делятся с другими. Они великодушны: их душа слишком велика для них одних».

А когда его отложила, на часах была половина восьмого. Керри сидела у входной двери, намекая, что пора бы прогуляться. «Встречу его на улице», – подумала Вика, одеваясь.

Но на улице были только слякоть и мокрый полуснег-полудождь. Побродив между своим домом и домом Гены, она вернулась восвояси. На часах было двадцать минут девятого. Вика набрала номер Гены. Длинные гудки шли один за одним, пока не высветилось «Соединение завершено» – Гена не взял трубку. И тут Вика испугалась: а вдруг Надя права, вдруг ОН НЕ ПРИДЕТ?!

Она нервно помыла посуду, сыграла на компьютере в «Тетрис», разложила пасьянс… Время шло, а Гены не было. НЕ БЫЛО. Она раз за разом набирала его номер, но из телефона доносились только длинные унылые гудки. Вика не могла ничем заниматься – все валилось у нее из рук! – она только нервно ходила по квартире, как и в прошлую субботу.

Все было точно так же: она ждала, а он не шел. Ездил лифт, открывались двери, кто-то входил и выходил из квартир, но… Но никто не шел к Вике. Гена не приходил.

Я буду ждать. Я просто буду ждать. Не плакать, не надеяться, не верить. И не любить. Лишь пол шагами мерить. И с каждым шагом молча умирать, —

перечитала Вика строчки в своем дневнике.

И… вдруг опять что-то неуловимо изменилось, рука сама потянулась за ручкой…

А я одна, а я опять одна. Что тревожиться из сил своих последних? Мне одиночество – и друг, и собеседник. Мой верный друг. И я ему верна.

Вика написала это и испугалась. Смотрела и не верила своим глазам: я снова сочиняю стихи, это я? Но слова рвались откуда-то изнутри, требовали продолжения. И страх отступил.

А я одна, но я не знаю скуки. Ведь я внутри намного больше вне. Сто пять галактик, тьма миров во мне. Движенья, мысли, чувства, буквы, звуки.

Теперь Вика смотрела на строчки с удивлением. У нее было такое ощущение, что писала не она, а как будто кто-то другой через нее. «Это – не мое! Я не могла так сказать! – скакали в голове мысли. – Я вообще не умею писать стихи!» Но стихи упорно рвались изнутри наружу.

А я одна, и я не сплю ночами, При ночнике вступаю в отношения, С душой своей, без страха и сомнения.

И здесь словно кто-то ее остановил. Вика понимала, что дальше должна быть последняя, финальная и очень важная строчка, но невидимый канал перекрыли, и поток слов иссяк. Раз за разом она перечитывала стихотворение от начала до конца, но последней строки как не было, так и не было. Вика почему-то разозлилась и отбросила дневник на диван. Взгляд ее упал на часы: было почти десять.

И тут же реальность обрушилась на нее. Это был ее день рождения. К ней должен был прийти самый лучший парень на свете. Этот день рождения должен был стать первым настоящим веселым праздником в ее жизни, но не стал. Потому что парень снова ее предал. Снова пообещал сказку и снова жестоко обманул. Ткнул носом в реальность, в которой не бывает праздников, сказок, любви. Сколько бы Вика ни смотрела в потолок, слезы было не остановить.

– Я его ненавижу! – выкрикнула она в пустоту.

И тут же раздался звонок в дверь. Громко, как выстрел.

Вика вздрогнула, судорожно вытерла слезы, забыв про то, что накрашена, и кинулась к двери. Он пришел! Пришел! Пришел!

На пороге стоял Славка:

– Вика, поговори со мной, пожалуйста, о мотоциклах, а? Я тебя прошу!..

«А после, может, разрожусь стихами», – вспыхнуло у нее в голове.

Глава 11

Вечеринка

– Не пришел?! – в воскресенье шестнадцатого марта прямо с порога спросила Надя, а потом сама же ответила на свой вопрос: – Не пришел. Ты в курсе, что Керри у двери чаттанугу-чучу отплясывает? Ты что, до сих пор ее не выгуляла? Времени – первый час!

Вика ничего не ответила, как стояла, прислонившись к шкафу в прихожей, так и осталась стоять.

– Понятно. Сейчас я ее выгуляю и займусь тобой. Это ключи от квартиры? Я их возьму, – и Надя ушла.

А Вика пошла на кухню и включила чайник. Она не могла понять, рада она появлению подруги или нет. А когда она не знала, чего хочет, и она начинала вести себя гостеприимно.

– Тортик остался! – радостно заметила Надя, вернувшись и усаживаясь за стол, а потом сразу взяла быка за рога: – Не пришел, да? А ты снова ждала, как дура. Понятно. И что ты думаешь делать дальше? Какие тебе еще нужны доказательства, что он тебя не то что не любит, он тебя вообще ни в грош не ставит. Так себя вести можно только с человеком, на которого плевать с высокой колокольни.

– Чего ты от меня хочешь? – вздохнула Вика, наливая и себе чаю. – Да, ты права, ты, как всегда, права. А я – нет.

– Только вот не надо таким скорбным тоном, хорошо?

– Хорошо.

– Ладно, прости, я снова на тебя нападаю. Не вешай нос, подруга! Будет и на нашей улице праздник. Просто надо выкинуть этого Фролова из головы. Забыть. Плюнуть и растереть. Кто он? Да никто! Дурак.

– Ко мне ночью Славик приходил.

– Кто?

– Славик, твой брат.

– Зачем?!

– Поговорить о мотоциклах.

– В смысле, с днем рождения поздравить?

– Нет, он не помнил, что у меня день рождения. Он хотел поговорить со мной о мотоциклах.

– И что, он тебя даже с днюхой не поздравил? Вот эгоист! А я думала, вы такие друзья. Ты же за него на даче, как негр на плантации, работаешь каждое лето…

Вике и самой было обидно, что папа не позвонил, что Гена не пришел ее поздравить, а Славик не только сам не поздравил, но даже не заметил, в каком она состоянии. Просто говорил о своем, о мотоциклах. Но, с другой стороны, она-то заметила, в каком он состоянии…

– Ему плохо было. Мне кажется, у него что-то нехорошее в жизни произошло. Как будто он хотел поговорить о чем-то другом, но не решился.

– То есть ты у нас тоже теперь психолог? Решила побыть чьей-то жилеткой? Понятно, понятно… Как посидели?

– Хорошо посидели. Салата поели, чаю попили, поговорили.

– Подожди, я ведь о чем-то другом хотела сказать… – Надя задумалась. – О чем мы говорили до Славика? А! Так о Гене! Забудь о нем!

– Да я уже забыла, – буркнула Вика.

– Вот и отлично. Надо подумать, где нам найти других парней, – и Надя пустилась в размышления.

Прошло три недели.

В город пришла настоящая весна; начался апрель. Сугробы стаяли, казалось, в один день, снег остался только с северной стороны домов. А с южной – появились первые робкие ростки мать-и-мачехи. Вика убрала на антресоли свой пуховик и зимние сапоги. Они гуляли с Надей с собаками в весенних ботинках и размышляли о том, когда уже можно будет достать туфли.

Вика по-прежнему старательно училась, а кроме этого, еще стала искать себе подработку, как Надя. Ведь она мечтала о мотоцикле! С того дня, как ей исполнилось шестнадцать – ровно столько лет, сколько нужно, чтобы водить мотоцикл, – мечта окрепла и перестала давать ей спать по ночам.

Мотоцикл! Пусть не японский, пусть советский, старенький, страшненький и не особо мощный, но мотоцикл. СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ. На котором можно умчаться далеко-далеко, подальше ото всех. Лететь по дороге и чувствовать себя свободной. Но чем больше думала об этом Вика, тем сильнее отчаяние накатывало на нее. Временами ей казалось, что все бессмысленно. Что работы не найти, что на мотоцикл ей не заработать, что ей даже не заработать на водительское удостоверение (она узнала, сколько это стоит в ее городе, и испугалась). А временами она вдруг начинала верить. Не в чудо и сказку, как обещала Надя, а в медленное и мучительное накопление денег.

А еще она стала много писать в дневник.

01.04.

«У всего должен быть конец. Всякие усилия должны увенчаться успехом. Но одиночество – вечно. Сколько бы ты ни билась, ни старалась. Можно завести кучу друзей, можно занять все свое свободное время тысячью дел, можно прочитать множество книг, а от него не спрячешься. Обязательно в какой-нибудь обыкновенно-тихий вечер оно подкатится, засосет тоской под ложечкой, и станет нестерпимо одиноко, и захочется выплакаться. И никто не придет. И телефон – бесполезная пластиковая штуковина – будет молчать. И ты будешь одна. И жизнь потеряет смысл.

…Но желание измениться – вечно. Сколько бы ты ни пыталась похудеть и научиться красиво одеваться, сколько бы ты раз ни давала себе обещание стать активнее, общительнее, спокойнее; начать новую жизнь, сколько бы книг ты ни прочитала, все равно однажды ты сорвешься, сделаешь одно не так, другое… Посмотришь на себя в зеркало и увидишь там такое… И решишь, что ты – полный ноль. А желание измениться будет мучить, точить изнутри. Но измениться ты не сможешь никогда. И эта обреченность невыносима».

Славик после своего неожиданного визита больше не приходил.

Гена пару раз проявлялся, писал ей ВКонтакте и звонил, но Вика решительно и бесповоротно вычеркнула его из своей жизни. И не потому, что Надя ей сказала, а потому, что она сама поняла, что так ей легче и проще.

2.04.

«Ведь это – не путь к счастью, и я понимаю это. Тогда почему же бегу? Бежала… Бежала, кидалась – пыталась уйти от себя, от одиночества, от забот. Почему же я все время открываю не ту дверцу? Я возомнила себя достойной любви. Я пыталась построить то, что не для меня. Не для таких, как я. Ожидала джинна из бутылки, который непременно исполнит все мои желания. Ха! После этого только еще больше начинаешь злиться на себя! Когда я пойму, что все эти поиски принцев, ахи и охи, мечты о любви – лишь дешевая конфетка в обертке, да и та – подпортившаяся? Я – из тех, кто рожден одиночкой. Мне никто не нужен. НЕ НУЖЕН. Я – избранная, я могу быть сама с собой, мне с собой не скучно. Но тогда где же счастье?»

Она писала, писала, писала в дневник и сама себе боялась признаться, что писать она хочет не это. Точнее, это, но не так, не прозой. Она, каждый раз берясь за ручку, ждала с замиранием сердца, что на нее опять найдет то самое состояние, и сами собой снова получатся стихи…

Стихи! Вика так и не решилась признаться Наде, что она вдруг написала стихотворение. Настоящее! С размером и рифмой. Написала сама, как будто она – поэтесса. Она берегла эту тайну ото всех, хранила ее в своем дневнике. Ведь подруга даже и про дневник-то не знала… Только стихи больше не писались. Не писались, и все. Как бы Вика их ни ждала, ни звала, ни сидела с тетрадкой на коленях и ни пыталась придумать хотя бы первую строчку.

А потом вдруг это случилось. Вика даже дату запомнила – девятое апреля. Она сидела на алгебре, как обычно, рядом с Надей, записывала примеры в тетрадь. Бесцветная, занудливая «алгебраичка» Зинаида Константиновна что-то монотонно вещала у доски. Вика долго пыталась сосредоточиться на объяснениях, а потом вдруг услышала, как поют птицы за окном. Посмотрела в окно и… выпала в другую реальность. Улетела мыслями куда-то далеко-далеко, где было весело, солнечно и ярко. А когда подруга шепнула ей в ухо: «О чем задумалась?», с удивлением обнаружила, что сидит в классе. Посмотрела в тетрадку.

Девятый. Алгебра. Уныло. И мне не избежать судьбы. В тетрадке клеточек могилы, А я в них – циферок гробы.

Перечитала и в испуге захлопнула тетрадку.

Стихи были с нею! Ее неожиданно появившийся дар никуда не уходил от нее! И кабинет математики тут же засиял для Вики всеми красками радуги.

И дальше – как прорвало. Вечером Вика написала:

Уж кем я только не бывала,

Давно привыкнув к укоризне,

Пока до этих лет шагала

По этой жизни,

Родней, хозяйкой, другом, гостьей,

Для жалоб, чьих-то слез копилкой,

Была я в чьем-то горле костью,

А, может быть, гвоздем в затылке.

Была острячкой и занудой,

А временами крайней слева,

Была святой, была Иудой

И Гваделупской томной девой,

Но хочется совсем не это,

До судорог и до икоты,

Хочу я быть большим поэтом,

Самой собою стать охота.

Стихи снова написались сами собой, но состояние не отпускало. Вика нервно ходила по комнате: она чувствовала, что это – только начало, что дальше будет больше, что должны прийти какие-то новые строчки.

Неожиданно снизу грянула музыка. Вика вздрогнула… И вспомнила, что уже пару дней Фокина хвасталась в классе, что ее родители снова куда-то там уезжают и она хочет устроить вечеринку для избранных, для особо приближенных. И тут же Викино волшебное состояние, состояние, в котором писались стихи, растаяло, как дым. Вместо него нахлынули воспоминания, то – о чем Вика старалась не думать. Как им с Надей одноклассники измазали стулья мелом, как на позапрошлой неделе спрятали Надину куртку, как на прошлой – порезали Вике рюкзачок ножом. Тут же вспомнилось 8 Марта, Гена, который не пришел, праздник, который был у других, а не у нее, противный голосок за дверью… Слезы бессилия навернулись ей на глаза.

– За что они меня так ненавидят?! Что я им такого сделала?! – выкрикнула она.

Керри испуганно навострила уши, лежа на своем коврике.

– Что со мной не так? Какая я должна быть, чтобы они полюбили меня? Какая? Я ведь что только не пыталась сделать, чтобы им понравиться!.. Керри…

Вика хотела немедленно позвать собаку гулять, хотела уйти, уйти от праздника, но осеклась. Она вдруг представила себе, что встретит кого-нибудь из одноклассников в подъезде. Подлую Лизку Фокину. Противного Губина. Ищенко, который поцеловал – использовал ее, как будто она вещь, чтобы задеть Фокину.

– Только не это! – охнула Вика, кинулась к входной двери и проверила все засовы, как будто одноклассники могли силой к ней ворваться.

Удостоверившись, что дверь крепко заперта, она села за компьютер, вылезла в Интернет. Но музыка внизу гремела, мешая сосредоточиться на чем-нибудь. Набрала телефон Нади:

– Надейка, что делаешь? Заходи ко мне! У меня тоже есть шоколадка!

– Вичка, прости, но я же говорила, мне нужно к завтрему написать реферат. В школе увидимся. Или у тебя что-нибудь случилось?

Что случилось у Вики? Ничего не случилось. Ровным счетом ни-че-го.

– Хорошо, ладно, – послушно согласилась она.

И предательские слезы – кап-кап – сами потекли по щекам. Вика легла на свою кровать, свернувшись калачиком.

Она проснулась в час ночи. В квартире было тихо-тихо. Судя по тишине, одноклассники уже разошлись, а сама Лизка Фокина спала себе спокойно в своей кровати, довольная и счастливая, ровно под Викиной кроватью.

Вика ненавидела Фокину. За то, что та была такой, какой она сама хотела быть. Красивой, уверенной в себе, общительной, богатой. Вика тоже хотела сводить парней с ума, выбирать, с кем пойти на свидание, менять парней и смотреть, как из-за нее дерутся.

Чем больше думала Вика о Фокиной, тем больше она ненавидела первую красавицу их класса. Она вдруг поняла, что не хочет, не может больше молчать и терпеть. Что ей непременно надо что-то сделать. Что-то сильное. Страшное. Ведь она, Вика Сорокина, уже совсем не та, какой была еще месяц назад. Она теперь может писать стихи…

– Разве может человек делать подлости безнаказанно? Спать себе потом спокойно и видеть счастливые сны? Разве это правильно? – спросила она у спящей под боком собаки.

Но Керри только повела ухом, но даже головы не подняла.

А Вика решительно встала с кровати и полезла на антресоли. Она вытащила тяжеленный старый проигрыватель, две огромные колонки. Ежеутренние пробежки с собакой, упражнения с гантелями и на пресс дали о себе знать: Вика справилась с аппаратурой легко и непринужденно. Включила проигрыватель в розетку, уложила колонки в пол, поставила громкость на максимум. Несмотря на почтенный возраст пластинки, выстрелы и одиночные взрывы гранат прогремели в тишине чисто и так громко, что Керри с перепугу забилась под ванну. А общевойсковое «Ура!», наверное, было слышно и в соседнем доме.

Глава 12

Лизка Фокина

– Что звонила вчера? – поинтересовалась Надя, едва они встретились утром во дворе, чтобы идти в школу.

– Да… Фокина опять со своей вечеринкой. Вчера у нее снова однокласснички гудели.

– Вичка, но ты же привыкла уже их игнорировать. Кто они нам? Плюнуть и растереть.

– У меня вчера не вышло – игнорировать…

– В смысле?

Вика рассказала подруге про общевойсковое «Ура!» в час ночи.

– Да ты че! Ну ты даешь, ну ты жжешь, подруга! Я тобой горжусь! – развеселилась Надя. – Вичка, ты – молодец. Не надо все терпеть! Надо учиться давать отпор! Так Фокиной и надо! Пусть знает наших! Думала, выспится после вечеринки – а фигушки!

– Да, фигушки. Только… – Вика запнулась, – только что мне теперь за это будет? Она же не простит. Она теперь меня со свету сживет.

– Почему не простит? Ты что?! Она имеет право шуметь у себя дома, а ты нет? Ничего она тебе не сделает, вот увидишь.

– Ты думаешь?

– Я уверена.

И, как бы Вика ни сомневалась, Надя оказалась права. Когда они появились в классе, их, как обычно, проигнорировали. Фокина даже не посмотрела в сторону подружек. «Что я тебе говорила?» – шепнула Надя. Но Вика все не могла расслабиться, успокоиться и вести себя как ни в чем не бывало.

– Что ты ее так боишься? – на большой перемене, когда подружки после столовой устроились на любимом подоконнике в рекреации, спросила Надя.

– Я не знаю… Она… она такая… Красивая, уверенная в себе, общительная… Все ее любят, все парни от нее без ума.

– Опять начинается старая песня.

– …А у меня не то что парней, даже мотоцикла у меня нет и никогда не будет. Мне шестнадцать! А прав не видать, как своих ушей. А ведь я наизусть знаю ПДД и вожу мотоцикл отлично…

– Только не вздумай плакать! У тебя будет мотоцикл, я тебе обещаю!

– Я не плачу. Почти… – Первая предательская слеза скатилась у Вики по щеке. – Я хочу быть – как Фокина! Чтобы у меня всегда, как она говорит, было все в шоколадках! И чтобы мне никогда не было больно! Я хочу, чтобы меня все любили! Как ее, ее все любят!

Сама не замечая, Вика говорила все громче и громче. Надя не отставала:

– Перестань! Ты в сто раз лучше Фокиной! И тебя тоже все любят!

– Ты мне врешь!

– Ладно, не все, но у тебя есть мама, я, Керри…

– Меня никто не любит. И никогда не полюбит. Я поняла это.

– Стой! – вдруг вскрикнула Надя. – Я же совсем забыла! Вичка! Что я слышала по телевизору! Двадцать шестого апреля, в следующую субботу около деревни Вышний Наволок будет мотофестиваль. В рамках которого каждый, кому есть шестнадцать лет, может сдать теорию по правилам дорожного движения, сдать вождение и – пабам! – прямо на месте получить права. Это инициатива нашей мэрии. Чтобы не раскатывали по улицам подростки без прав.

– Что?! – У Вики даже слезы моментально высохли.

– Что слышала. Это – твой шанс! – улыбнулась Надя. – А теперь быстро идем в туалет умываться, а то уже скоро звонок будет.

Вика попыталась воспротивиться, но подружка почти волоком потащила ее в озвученном направлении.

Но, подходя к дамской комнате, они услышали доносившиеся оттуда громкие голоса. В которых опознали своих одноклассниц Савельеву и Пономареву. Обе были лучшими подругами Фокиной, ее свитой. Вика, не обратив на это внимания, хотела было войти внутрь, но Надя, прижав палец к губам, ее удержала.

– И че было потом? – донесся до них голос Савельевой.

– Короче, нас всех она выпроводила, и Ищенко тоже, а Губина оставила, – начала рассказывать Пономарева. – Типа, они с ним давно договаривались какое-то кино посмотреть. Короче, включили они фильм, боевик какой-то, где стреляют, взрывают, короче, фигня всякая. Лизка на диванчик прилегла, типа, устала. Свечки перед этим зажгла, типа, романтика. Костян, понятно, рядом.

– И че? Че дальше-то?

– Короче, комп у них завис, и кино зависло. И тишина такая романтичная, почти темно. Костян нашу Лизку обнимает и поцеловать собирается. А тут вдруг откуда-то как начнут стрелять! И гранаты рвутся. Компьютер-то не работает, а звук откуда-то есть. В темноте. Короче, Лизка как заверещит. А Костян, прикинь, нет, чтобы ее успокоить, он сам перепугался и, прикинь, стартанул из квартиры. Схватил куртку и ботинки и прямо босой сбежал, короче. А откуда-то вокруг «Ура!» гремело. Лизка так перепугалась, что сама из дома рванула ко мне. Прибежала, напугала моих предков. Вся трясется. «Война», – говорит. Я решила, что у нее крыша съехала. А она мне все и выложила. Я ржу второй день, как конь. Вот ведь приглючило ее. Какая война-то?

После этого из туалета раздался дружный хохот.

– Во, больная на всю голову…

Вика с Надей переглянулись, зажали руками рты и рванули прочь, чтобы где-нибудь вдоволь насмеяться.

Вика вечером отправилась погулять с Керри подальше от домов, в сторону речки. Надя обещала попозже заскочить в гости с шоколадкой. Вика шла и размышляла о Фокиной и о других одноклассниках. Как ни странно, когда днем в школе они случайно подслушали разговор Савельевой и Пономаревой, Вика только сначала развеселилась и обрадовалась, подумала про Фокину: «Так тебе и надо!», позлорадствовала: «Месть удалась!» А потом ей вдруг стало жалко Лизку.

Интересно, знала ли Лизка про истинное отношение к ней? Ведь даже в самом страшном сне Вика не могла себе представить, чтобы Надя могла с кем-то за ее спиной посмеяться над ней. Над тем, как она чего-то испугалась или как попала в дурацкое положение. А Савельева с Пономаревой смеялись. А ведь в классе они считались лучшими подругами Фокиной! Каждый день при встрече обнимались-целовались, постоянно ходили за ней следом, в рот смотрели. Вика до этого момента была уверена, что они – настоящие подруги. А вот ведь как оказалось.

Только ей было непонятно, зачем тогда прикидываться? Вот она, например, не любила первую красавицу. Завидовала – да, мечтала быть на нее похожей – да. Не искала ее дружбы. И всегда честно показывала, что она ее терпеть не может. А Савельева с Пономаревой клялись Фокиной в вечной дружбе, вроде как любили ее, а сами, оказывается, тихо ненавидели. Ведь только если ненавидишь человека, можно так над ним смеяться за его спиной. Но если ненавидели – тогда зачем хотели быть рядом?

Вика шла и прокручивала в голове все нюансы отношений Фокиной, Пономаревой и Савельевой. И как-то так выходило, что не очень-то это и было похоже на дружбу. Ведь Фокина была королева, а они – свита. То есть они не были равны. А дружба, как говорит Надя, – союз равных.

Вот они с Надей были на равных. Несмотря на то, что такие разные. Несмотря на то, что желания их часто различались. Например, Вика любила побыть одна, а Надя любила «куда-нибудь вылезать», что обычно означало сходить в кафе/кино/на выставку. Иногда Вика поддавалась Наде и составляла ей компанию, а иногда – сдавалась Надя и сидела с Викой дома, пила чай и слушала о мотоциклах. Надя, конечно, иногда любила почитать Вике лекции, поучить ее уму-разуму, но Вика ей это прощала, превращаясь ради подруги в послушного и благодарного слушателя. Ведь она знала, что та всегда готова выслушать ее переживания.

В их тандеме никто никем не командовал, никто не обязан был беспрекословно подчиняться, мнение каждого априори считалось важным и значимым. А в компании Фокиной всегда командовала только она, а Савельева с Пономаревой должны были подчиняться. И как это Вика раньше не замечала? Ведь это, наверное, ужасно, когда тобой постоянно командуют и при этом вовсе не интересуются твоим мнением… «Интересно, а всегда ли свита ненавидит свою королеву?» – задумалась Вика.

Чем дальше она размышляла, тем больше понимала, что и Фокина-то не особо любила своих «подруг». Она могла громко при всех заявить Савельевой, что та «оделась как клуша» или подколоть Пономареву, что та «постоянно тупит». Те же в ответ только улыбались и никогда не отвечали. Разве могла Вика услышать от Нади что-нибудь подобное? Нет, нет и нет! Надя всегда поддерживала Вику, хвалила ее, помогала ей. Равно как и Вика Наде. То есть выходило, что нечего и жалеть было Фокину, ведь она это заслужила?

– Боже! – вдруг озарило Вику, и она даже заговорила вслух. – Боже, а я ведь завидовала Фокиной, думала, ее все любят. А у нее… А у нее даже подруги настоящей нет. И мне во сто раз больше повезло, потому что у меня есть Надя…

Вика между тем прошлась по набережной реки туда-обратно и собралась возвращаться домой. Свистнула Керри, убедилась, что собака со своими собачьими делами не забыла про хозяйку, и зашагала в обратном направлении.

Но зависть к Фокиной все равно не уходила совсем. Лизка была красивой. В Лизку влюблялись парни. С точки зрения Вики, это было неважно, что Губин убежал, испугавшись «одиночных взрывов гранат». Важно было то, что он пришел и остался у Фокиной. Он хотел быть с ней. Ведь Вика давно уже наблюдала неутихающую страсть Кости к Лизке. Как и страдания Женьки Ищенко. И нескончаемую дружбу-войну между парнями.

«Наверное, это было бы ужасно, если бы мы с Надей влюбились в одного парня, – вдруг подумала она. – А ведь Костя с Женей давно уже соперничают за Фокину и как-то умудряются сохранить свою дружбу». Но чем больше Вика думала о дружбе парней, тем больше ей начинало казаться, что как-то все это тоже мало походит на настоящую дружбу. Губин с Ищенко постоянно поддевали друг друга, а то и унижали и оскорбляли. Каждый из них пытался «опустить» другого, чтобы самому, пусть на миг, но оказаться круче, умнее, сильнее соперника. Вика вспомнила недавнюю сцену между ними, когда Губин выхватил у Ищенко телефон и стал на весь класс потешаться, зачитывая его эсэмэски, и ей стало противно.

«Как странно живут люди… – подумала Вика. – Они клянутся в любви и дружбе, а сами ненавидят друг друга. Сами только и стараются, что выставить другого идиотом, сделать больно. Зачем им такие отношения?..» Она вдруг поняла, что их дружный 9-й «Б», который совместно отмечал все праздники, постоянно устраивал вечеринки, дружный только в кавычках. Что Фокина хоть и королева, но ее свита ее же и ненавидит. Что Губин с Ищенко – скорее враги, чем друзья. Что все про всех сплетничают и только и ждут, чтобы другой опростоволосился и над ним можно было посмеяться.

– Боже! – второй раз озарило Вику. – А ведь я этим людям завидовала! Я хотела быть одной из них! «Где были мои мозги?!» – как спросила бы Надя. А правда, где?

Вика с Керри поднялась на лифте до своего этажа и вздрогнула. Входная дверь была приоткрыта… Но ведь мамы не могло быть дома! Вика осторожно заглянула в квартиру…

– Это я! – выпрыгнула ей навстречу Надя. – Я пораньше справилась с работой – у меня было сегодня немного адресов для доставки! – а потому пришла к тебе. Ты забыла телефон, и тебе было не дозвониться, но дома оказалась твоя мама – она заскочила на минутку за чем-то, не помню за чем – и впустила меня. Я согрела чаю. Давай срочно пить чай! У меня есть шоколадка!

– Хорошо, конечно… – немного растерянно согласилась Вика: ей почему-то вдруг стало не по себе от того факта, что подруга была у нее дома в ее отсутствие.

– Так что насчет мотофестиваля? Ты же так об этом мечтала! – спросила Надя. – Что-то я днем не увидела энтузиазма в твоих глазах.

Обе уселись за стол пить чай.

– Спасибо тебе, но я… Я не уверена, что у меня получится… Да и мотоцикла у меня все равно нету…

– Конечно, получится! Я пойду с тобой, – и дальше Надя десять минут убеждала Вику, что стоит хотя бы попробовать.

В конце концов та согласилась:

– Ладно, убедила. Я попробую. Пойдем в комнату.

И они переместились из кухни в комнату. А в комнате Вика увидела… свой дневник на столе. А ведь она обычно убирала его в ящик стола! Страшная догадка озарила ее. Вика кинулась к дневнику, вцепилась в него и с испугом обернулась к Наде.

– Да, я тоже хотела об этом поговорить, – с вызовом заявила та. – Ты ведь мне никогда ничего не рассказываешь, вот я и прочитала. Только у меня сомнения: это правда ты писала? Почерк – твой, а вот записи…

Вика онемела. Она хватала ртом воздух, но сказать ничего не могла. Ведь разве можно было – читать чужой дневник?! Самое секретное вызнать, прочитать, какая – она?.. Надя же, как ни в чем не бывало, продолжала:

– Вичка, ты такая умная, ты так здорово пишешь и даже стихи сочиняешь! Такие здоровские! Только… Только это как будто не ты. Ты же все время только соглашаешься или говоришь «я не знаю», а сама никогда ничего не говоришь. Я думала, ты ничего не чувствуешь, ни о чем не думаешь. Кроме мотоциклов. А ты… Ты как будто не ты. Не знаю, как это выразить. У тебя столько всего внутри. И ты так похожа на меня. Я тут час, пока тебя не было, сидела и думала. Я ведь почти под каждым словом твоим могу подписаться. Только почему ты этого никогда не говоришь вслух? Почему мы с тобой никогда не говорим о том, как быть собой, где правда, что такое счастье, как быть с одиночеством? Почему мы с тобой всегда говорим о какой-то ерунде? Сплетничаем про одноклассников, перемываем косточки парням…

Вика молчала.

– Увидела твой дневник и снова разволновалась, – Надя улыбнулась. – Я ведь, прикинь, тоже такой одинокой себя чувствую. Почему? Ведь у меня же есть ты, а у тебя – я, почему же мы такие одинокие? Ты об этом не думала? Ведь наличие или отсутствие парней тут совсем ни при чем? Что ты молчишь? А давай поговорим о Фокиной. Ты ведь наверняка о ней думала. Ты все еще завидуешь ей, считаешь, что ее все любят, или тебе стало понятно, как все на самом деле? Я сегодня думала о разговоре Савельевой и Пономаревой. Мне интересно, а что ты думаешь по этому поводу? Ты же все время слушаешь меня, но ничего не говоришь, а теперь я поняла, что у тебя есть свое мнение. Что ты думаешь о Фокиной и ее подружках?

– Ты прочитала мой дневник. Без спроса, – наконец, смогла что-то сказать Вика.

– Прости, так вышло. Мне стыдно, но и радостно. Зато я узнала, какая ты на самом деле! Сколько в тебе всего! А ты правда любишь Фролова? Ты так написала о нем… Вот здесь, – Надя открыла нужную страничку. —

«12.04. Я не знаю, что со мной, что во мне, что вокруг. Я не думаю о нем, как и обещала себе, но… Где-то глубоко внутри я чувствую, что люблю его. Я не могу себе запретить чувствовать. И не хочу…»

– Ты прочитала мой дневник.

– Я же уже извинилась.

– Уходи.

– Что?!

– Уходи. – Вика не смотрела на подругу.

– Ты с ума сошла? Никуда я не пойду! – испугалась Надя.

Вика молча открыла крышку проигрывателя, поставила на него пластинку из театра. В тишине, повисшей между бывшими подругами, отчетливо и громко раздались выстрелы и одиночные взрывы гранат.

Глава 13

Мотофестиваль

21.04.

«Друг – человек, мыслящий как ты, разделяющий твои взгляды, увлечения. Как частичка тебя самого. И понимает он тебя, как себя. Ему можно во всем признаться, как самому себе. В человеке внутри от рождения заложено некоторое истинное благородство, желание творить добро, равно как пить, есть, спать. Оно может быть притуплено, вытравлено обстановкой, в которой рос ребенок, окружением, обстоятельствами. Но позже все равно проявится, возьмет свое. Это стремление столь велико, что постоянно толкает к людям: узнать их, понять, найти того единственного, слепленного Богом по одной с тобою мерке. И сначала оценить, зауважать, полюбить себя в нем, а потом и его целиком, бесстрашно, искренне, со всеми недостатками и слабостями, прощая которые, чувствуешь себя неизменно больше. В пургу, в гололед, бросив свои дела, бежать к другу, падая, ушибаясь, и чем труднее путь – тем дороже его результат, тем дороже тебе друг. Что такое дружба, как не любовь? Любимая подруга, любимый друг – разве не так мы говорим, произносим? Но что делать, если подруга оказывается другой? Совсем не такой, как ты? Мерки у вас разные, разные размеры. Что делать тогда? Как понять, как принять, как простить? Кто может похвастаться, что имеет настоящего верного друга или подругу? Сколь многое должно совпасть! А времени искать нету. Одиночество подступает, душит по ночам. И цепляются люди за первого встречного, вовремя рассказавшего смешной анекдот. Цепляются за малость, привыкают, как лиана – ей все равно, какое дерево обвивать. Нет чего-то большего – да и ладно; не одна вроде. Да и чтобы решиться оторвать от себя – сила нужна. Но есть люди – не такие, особенные, беспокойные, не желающие смириться, ищущие свое второе Я и безмерно страдающие. Обреченные на муку, не терпящие подлога и фальши. И не знающие, что именно они – счастливцы, именно им, безумцам и фантазерам, свыше уготовано большее, великое, ни с чем не сравнимое счастье».

Прошло девять дней, а Вика так и не помирилась с Надей. Сидела за одной партой, разговаривала на бытовые темы, но каждый раз уходила рядом с бывшей подругой куда-то глубоко внутрь себя, разговаривала оттуда. Или как будто через стекло. Она боялась с Надей разговаривать о ее поступке, о своем дневнике. Вика отчетливо понимала, что та не права, что без спросу прочитала чужие записи. Но повод ли это теперь не общаться с ней никогда, она не знала. Да и ее больше беспокоило другое. Надя прочитала ее записи. Ее мысли, чувства. Она теперь знала, какая она – Вика Сорокина. Понравилась ли эта новая неизвестная ей Вика или нет?

Между тем время неумолимо подходило к двадцать шестому апреля. Дворы и дороги просохли, на газонах вовсю цвела мать-и-мачеха, пробивалась трава, а на деревьях набухали почки. На улицах появились первые мотоциклисты…

Вика понимала, что мотофестиваль, про который ей сказала Надя, это – ее шанс получить водительское удостоверение, но… Вика боялась. Боялась, что она не сдаст ни правила дорожного движения, ни, как это называлось, площадку. И все будут смотреть на нее, девчонку! Не дачные тетушки, а крутые байкеры, которые не преминут посмеяться над ней.

Тем не менее в субботу, двадцать шестого апреля, Вика вскочила ни свет ни заря. Она не могла спать! Она думала, думала, думала. О своей мечте, о том, как некстати разругалась с Надей, которая прибежала бы, убедила бы Вику, что у нее все получится, взяла бы за шкирку и потащила бы в Вышний Наволок.

Поймав себя на этой мысли, Вика задумалась. А может быть, это было хорошо, что они с Надей – такие разные? Ведь если бы Надя была такая же нерешительная, как она сама, то Вика бы не встретилась с Геной Фроловым… Ведь если вдуматься, Надя столько всего делала для нее, а самое главное – внушала уверенность, что Вика и сама очень многое может сделать. И в этот момент домофон запиликал.

«Хоть бы это была Надя!» – взмолилась Вика, ведь подруга могла бы помочь ей поверить в себя… Но это была не Надя.

– Привет! – На пороге стоял Славка.

– Привет, – растерялась Вика. – Что-нибудь случилось?..

– Собирайся! Мы едем на мотофестиваль! – уверенно заявил Славка, по-хозяйски проходя на кухню. – У тебя есть полчаса на сборы. А я тут пока съем что-нибудь.

– Почему? Зачем?..

– Понимаешь, нет у меня денег совсем. На последние бензин залил. А там – въезд на мотике пятьсот рублей. Но! Внимание! Если за рулем парень. А если девчонка – то БЕСПЛАТНО. Так что до Вышнего Наволока я поведу, а там ты за руль сядешь, чтобы через ворота проехать. Круто я придумал? Ты ведь хочешь на мотофест?

– Я? Да… наверное.

Вика выслушала его, но осталась стоять столбом в прихожей. Все складывалось удачно, но слишком стремительно и неожиданно для нее.

– О, черт! – вдруг выругался Славик, и Вика испугалась. – Я шлем второй не взял. Бли-ин! Да у меня и нету, у меня Витька одолжил…

Вика молча залезла в свой шкаф и вытащила подарок Нади. И поняла, что, что бы та ни сделала, она любила ее всем сердцем.

«26–27 апреля пятый мотофестиваль «ПОЛНЫЙ ГАЗ!!!» Все к нам!» – Вика со Славиком проехали афишу, свернули на проселочную дорогу, а потом поменялись местами. Три минуты – и они миновали въездные ворота и оказались на мероприятии.

Кругом были мотоциклы, мотоциклы, мотоциклы. А также – их владельцы и толпа зевак. Славка встретил каких-то своих знакомых, Вику оттеснили, и – хоп! – она моментально потеряла его в толпе. Он просто бросил ее! «Конечно, кто я ему? Никто! Просто девочка, которая играет не в куколки, а в мотоциклики. Когда ему было плохо – прибежал поговорить, а сам даже с днем рождения меня не поздравил. И сегодня я ему была нужна лишь для того, чтобы бесплатно попасть на фестиваль. Использовал меня и бросил», – объяснила себе поведение Славки Вика и горестно вздохнула.

Между тем на одной из площадок началась шоу-программа – ведущий активно зазывал байкеров принять участие в конкурсах «Лучший самодельный мотоцикл», «Мотоантиквариат» и «Самый безумный байк». Немного подальше шла регистрация участников на мотокросс. От шума, музыки, людей, рева двигателей мотоциклов Вика растерялась. Она кинулась в одну сторону, в другую… Как ни крути, а Славка был единственным, кого она здесь знала! А потому она решительно полезла в рюкзак, чтобы вызвонить парня, вцепиться в него и не отходить от него ни на шаг. Но… мобильника в кармашке не было. Хотя Вика отчетливо помнила, как, собираясь, она держала в голове «взять все важное»! Однако «все важное» в данный момент исчерпывалось паспортом и кошельком.

Вике ничего не оставалось, как отправиться бродить от площадки к площадке, в попытке встретить Славку. Она посмотрела пару конкурсов, прошлась по торговым рядам с шашлыками и пивом, послушала у сцены, как настраивается рок-группа, которая должна была играть вечером, поприсутствовала на финише мотокросса, но Славку так нигде и не встретила. Настроение у нее было хуже некуда. И не только потому, что она среди общего праздника бродила одинокая, а еще и потому, что ей так мучительно хотелось быть не простой зевакой, а полноправной участницей действа.

Мотоцикл! Как ей хотелось иметь свой мотоцикл! Пусть не антиквариат, не крутой «Харлей», не «самый безумный байк» – простой, без шансов на выигрыш в конкурсе, но ее собственный. Тогда бы она была одной из них. Она бы со всеми познакомилась, она была бы для них – своей. Байкершей. Вике хотелось плакать, ведь мечта ее была несбыточной. По крайней мере, в ближайшие несколько лет. И еще ей хотелось немедленно удрать с чужого праздника, закрыться дома, спрятаться ото всех.

Между тем в своем броуновском движении Вика случайно дошла до площадки, где стояла машина ДПС и что-то активно обсуждали работники ГИБДД с организаторами фестиваля. И тут же ведущий объявил:

– Внимание! Начинаются экзамены на получение водительского удостоверения категории «А». Все желающие, кому исполнилось шестнадцать лет, могут подойти и попробовать пройти тесты.

Вика замерла. Ведь это был ее шанс! Ведь она могла получить права, о которых так мечтала! Но настроение у нее было на нуле. «Зачем мне права, если у меня нет мотоцикла? – вздохнула она про себя. – Да и как мне сдать езду без мотоцикла?.. Я – просто глупая фантазерка. Мне никогда не быть такой же, как они. Никогда я не буду байкершей. Я возомнила, что сказки и чудеса бывают, но пора снять розовые очки», – сказала она сама себе.

Между тем к машине ДПС стали стекаться подростки, желавшие получить вожделенное удостоверение. А Вика, напротив, грустно пошла прочь. И…

И вдруг кто-то цепко схватил ее за руку:

– Куда?!!

Вика вздрогнула и, как баран на новые ворота, уставилась на Надю.

– Я так и знала, что ты приедешь, но в последний момент растеряешься. Давай забудем про ссору. Это ведь – твой шанс, твоя мечта! Пошли! – и подруга решительно потащила Вику к машине ДПС с криками: – Вот еще одна желающая! Вика Сорокина! Срочно выдайте ей мотоцикл!

«Сейчас или никогда! – решила Вика. – Это – мой шанс, и я его использую!» Бравый сотрудник ГИБДД, улыбаясь и поглядывая на двух потешных девчонок, выдал Вике листки с тестом на знание ПДД. Два года Вика старательно заучивала правила, а потому уверенно ответила на все вопросы. Через минуту их уже проверили, и другой гибэдэдэшник поздравил ее с тем, что она выполнила тест без ошибок. И ей выдали мотоцикл! Оказывается, все было предусмотрено, и она зря боялась, что вождение ей будет сдавать не на чем.

– Удачи! – шепнула Надя.

Вика завела байк и уверенно проехала «змейку», другие упражнения… Потом кто-то крикнул «Чисто!», и Вику потащили в фургон ДПС, в котором ее сфотографировали и забрали паспорт, сказав «Ждите!». И только тогда она с удивлением посмотрела на Надю:

– А что ты тут делаешь?!

– Как это что?! – возмутилась та. – Я из-за тебя семьсот рублей за вход от сердца оторвала, а ты меня спрашиваешь, что я тут делаю?! Могла бы хоть телефон взять с собой. А то я прибежала к тебе утром, чтобы за шкирку тебя притащить на фест, а тут – оп-пачки! – тебя нет дома. И я сюда поехала, гадая, тут ты или просто куда-нибудь удрала в своей печали. Слава богу, что я тебя нашла! Потому что ты сама бы ни за что не решилась сдать на права. А я тебя – знаю! И кто бы тебя заставил сделать это, как не я?

– Ты из-за меня сюда приехала?

– Конечно, потому что ты – моя подруга. И хватит на меня обижаться из-за дневника. Давай, наконец, поговорим об этом! Пойдем к торговым палаткам, чаю выпьем с пирожками.

Подружки взяли чаю и пирожков и уселись на деревянных лавках у стола.

– Прости меня, Вичка, я сама не знаю, что на меня нашло. Попался же мне на глаза твой дневник! – начала Надя. – Мне стыдно. Довольна? Хватит дуться. Я больше так не буду.

– Да ладно… – промямлила Вика: все перепуталось у нее в голове, она не знала, что сказать и как себя вести, и только одно понимала ясно: она была рада видеть Надю и была ей благодарна за то, что та убедила ее пройти экзамен.

– Зная тебя, я буду считать, что мои извинения приняты.

– Ну… да…

В конце концов, ну прочитала Надя ее записи, узнала о том, что Вика пишет стихи, – и что? Что-то подсказывало Вике, что подруга не только не разочаровалась в ней, не только не перестала ее любить, узнав, какая она, а наоборот, смотрела теперь на нее с восхищением. Как будто прочитав ее мысли, Надя сказала:

– А стихи мне твои очень понравились. А я догадывалась, что из тебя выйдет хорошая поэтесса! Я в тебя верила. И вообще я… Я… Я тобой горжусь и восхищаюсь! Напиши, пожалуйста, стихотворение про меня, а?

– Спасибо, – растерялась Вика. – Конечно, напишу. А тебе правда понравилось?..

– Конечно. Не скрывай от меня больше свои стихи, ладно? Пообещай, что ты будешь мне их показывать!

– Я…

– Пообещай!

– А то что, сама тайком в дневнике прочитаешь? – не удержалась Вика.

– Фу! Нет! Просто… расстроюсь.

– Хорошо, конечно, я буду тебе показывать свои стихи. Только и ты пообещай мне, пожалуйста, что больше не будешь так активно влезать в мою жизнь?

– Я постараюсь. Я так люблю тебя, звезда моя! – и Надя кинулась на Вику с объятиями.

Вика никогда не видела свою подругу такой эмоциональной, а потому растерялась еще больше. Неловко ответила на «обнимашки».

– Кстати, а как ты сюда попала?

Вика рассказала, как утром за ней неожиданно заехал Славик.

– О! Узнаю своего братца, – улыбнулась Надя. – Поиспользовать кого-нибудь в своих целях и бросить потом на произвол судьбы.

Вика вздохнула:

– А я думала, я ему друг…

– Да ладно, плюнь, все равно он свое дело сделал – он доставил тебя сюда. Допивай чай и пошли, на сцене уже должно быть вручение водительских удостоверений!

– Водительское удостоверение категории «А» вручается… – на сцене, и правда, началось вручение. – Антону Гришину. Приветствуем начинающего байкера аплодисментами!

Вика замерла. Неужели это случится? Неужели сейчас вот так же назовут ее фамилию, и она под аплодисменты получит водительское удостоверение?

– Водительское удостоверение категории «А» вручается Виктории Сорокиной!

«Права» оказались маленькой ламинированной бумажкой. С фотографии на Вику смотрела большими глазами напуганная девчонка, отдаленно похожая на нее. А с пространства перед сценой – Надя Ложкина и откуда-то вдруг появившийся Славик Ложкин. Оба они неистово били в ладоши, а Славик даже крикнул «Ура!».

Вика спустилась к ним. Внутри ее все ликовало: у нее было водительское удостоверение категории «А»!

– Поздравляем! – накинулись на нее Ложкины. – Ты стала байкершей!

Все трое долго обнимались и радовались. Пока Славик не сказал:

– Осталось только своим моциком обзавестись.

И Вика погрустнела. Ведь это была ее та самая несбыточная мечта…

– И правда, зачем мне права, все равно ездить не на чем… И непонятно, когда я смогу заработать на мотоцикл… – вздохнула она.

– Не надо тебе на него зарабатывать… – Славик хитро прищурился: – Идите за мной, – и повел всех куда-то в кусты, рассказывая: – Мне Тролль крутой байк подогнал, ремонта там, конечно, много, но ничего, я сделаю. И он сказал, что я могу расплатиться, когда деньги будут. Так что я ва-аще счастлив. А ты… Я всегда вел себя с тобой как дурак. Знаешь, просто не верил, что девчонка может реально увлечься байками. Да и вообще я козел. Но внутри – совсем не такой, я – белый и пушистый. – Славик старательно растянул губы в улыбке.

Между тем они подошли к его мотоциклу на стоянке.

– Вика, я дарю тебе свой мотоцикл. Мне как-то на этом старье кататься уже несолидно. Держи, – и Славик передал не верящей в происходящее Вике документы. – А вот это – доверенность на управление. Все, он твой. Хороших тебе дорог!

Глава 14

Признание

Славик, вручив ошеломленной Вике свой мотоцикл, сделал еще одно важное и доброе дело. Он вылез на сцену и крикнул в микрофон:

– Друзья! Одной прекрасной девушке срочно нужен в подарок какой-нибудь старенький мотоциклетный шлем! Вот той вот, в красной курточке! – и указал пальцем на Надю.

Надя растерялась, а Вика сообразила: у нее-то шлем есть, но как ей везти домой подругу без шлема? Однако не прошло и десяти минут, как к ним подошел симпатичный парень в кожаной куртке с длинными черными волосами.

– Привет, это тебе, что ли? – он с любопытством уставился на Надю.

– Привет, да… Я… – почему-то растерялась та.

– Это – моя подруга! – неожиданно для себя спокойно вступила в разговор с незнакомым парнем Вика. – У меня шлем есть, – показала свой, – а у нее нет. А мне ее домой везти.

«А мне ее домой везти», – повторила мысленно Вика, и сердце ее забилось часто-часто. Она сама – за рулем! – поедет в город, на своем мотоцикле с водительским удостоверением в кармане. И она повезет пассажирку – ей нужно доставить до дома свою лучшую подругу, Надю Ложкину!

– Ну пойдемте, – улыбнулся парень. – Кстати, меня зовут Андрей.

– Меня Вика, – представилась Вика, – а ее – Надя.

Парень привел их в палаточный лагерь и выдал Ложкиной видавший виды, но более-менее крепкий мотоциклетный шлем.

– А ты правда байкерша? – не унимался он, поглядывая на Вику. – А что у тебя за байк?

И они пообсуждали мотоциклы. Надя же почему-то молчала, как рыба, глядя либо себе под ноги, либо куда-то в сторону. Только когда взяла в руки шлем, глянула на парня и поблагодарила.

– А вы на рок-концерт останетесь? – спросил Андрей.

– Не знаю… Мы как-то еще не думали, – ответила Вика.

Тогда Андрей посмотрел на Надю:

– Оставайся. Я сейчас сбегаю по делам и буду ждать вас справа у сцены, – и ушел.

Подружки же, обе с мотоциклетными шлемами в руках, отправились выяснять, во сколько начинается рок-концерт. Вика искоса поглядывала на Надю, а потом не выдержала:

– Ты такая загадочная… О чем думаешь? Тебе Андрей понравился?

– Мне?! – испуганно переспросила Надя.

– Да ладно тебе. Все же понятно.

– Ну да… Как ты думаешь, а я ему? А сколько ему лет? А кто он? А он правда будет ждать нас у сцены? – тут же засыпала Надя подругу вопросами.

– Думаю, будет ждать, – улыбнулась Вика. – Ты ему понравилась. Вот и пообщаемся с ним.

Они услышали первые гитарные аккорды и направились к сцене. Где их действительно поджидал Андрей. Выяснилось, что он – студент-первокурсник, учится на медфаке, обожает мотоциклы и собак, читает книги и ходит на выставки картин. Иными словами, чем больше он рассказывал про себя, тем восторженнее становился взгляд Нади. Вика почти не участвовала в разговоре, слушала их и радовалась. Казалось, что эти двое идеально подходят друг другу.

26.04.

«Сегодняшний день дал мне столько… Я поняла все. Жизнь прекрасна! И я хочу, чтобы все это слышали: ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА!

1. Мечта – это твоя звезда, которая светит в темноте. Она ведет тебя вперед, несмотря ни на что. Она требует много сил, но она же и дает силы, падая, вставать и подниматься дальше. Нельзя предавать свою мечту! Надо – через все страхи – идти к ней. Как отрицательно заряженные частицы тянутся к положительно заряженным частицам, как растения – к солнцу, как реки – в озера – надо чувствовать это притяжение и следовать ему.

2. Подруга – это часть тебя. Ты же не можешь поругаться со своей ногой и делать вид, что ее не существует. Подруга нужна для того, чтобы учиться прощать. Учиться объяснять, как ты хочешь, чтобы с тобой поступали, и как ты не хочешь. Учиться слушать и слышать. Учиться быть собой рядом с другим человеком. И чем больше человек рядом с тобой, тем и ты можешь скорее вырасти, стать собой.

3. Чудеса случаются, но только для тех, кто в них верит. Надо просто верить себе, своему сердцу, которое всегда приведет тебя именно к тем людям, которые тебе нужны, именно в то место, где тебе нужно быть. Только чудеса надо готовить своими руками. Я два года учила ПДД, училась водить мотоцикл, и чудо случилось: у меня есть права! Чудо не случается в один миг, чуду требуется много труда.

4. Эта жизнь – это моя жизнь. И я ее никому не отдам. Я хочу быть собой! Долой дурацкие каблуки и коротенькие юбочки, долой одеваться как Фокина. Я – Вика Сорокина, я сама знаю, что и как мне носить. Мне не нужны одноклассники, которые презирают меня, пусть я – гадкий утенок, но я расту, я уже вижу впереди свою лебединую стаю.

5. Мне не нужны парни. Мне не нужна их фальшивая любовь, с ложью, обманами, надеждами. Это слишком больно! Я хочу жить без боли. Прощай, Гена Фролов, ты – мне никто. У меня есть Надя, мама, Керри, мотоциклы и мои стихи. И мир, в котором полно любви. Я больше не позволю тебе делать мне больно! Потому что я уже не та прежняя Вика Сорокина, которая была еще вчера. Я теперь – другая. Я могу быть уверенной в себе, я могу разговаривать с незнакомыми. Я вообще очень много всего могу. А любовь – это так, розовые сопельки. Любовь нужна Наде, но не мне».

Вика сидела с ногами в кресле и строчила в своем дневнике. В город она вернулась одна. Рациональная, серьезная, спокойная и уравновешенная Надя потеряла голову настолько, что позвонила родителям и наврала, что ночует у Вики, а сама осталась в палаточном лагере с Андреем, который оказался знакомым Славки. «Мир сошел с ума!» – улыбнулась про себя Вика, прощаясь с подругой.

Водить мотоцикл по городу оказалось совсем не то же самое, что водить мотоцикл по дачному кооперативу. Но Вика сделала это, она справилась! И с каждыми ста метрами, которые она преодолевала по городским дорогам, ее вера в себя росла, крепла и, если так можно выразиться, расцветала. «Я еду по городу! Я это могу! Я знаю правила дорожного движения! Я умею ориентироваться на дороге! У меня получается!» – хотелось кричать Вике, но она сдерживалась, старалась не потерять контроль и не ослабить внимание.

А по приезде домой оказалось, что к мотоциклу должен прилагаться гараж, которого у нее не было; оставить же его на ночь во дворе было никак не возможно. Вика перепугалась – ведь она совершенно не знала, что делать, и ей не с кем было посоветоваться! – но потом быстро взяла себя в руки и сама – сама! – решила проблему. Она приехала на платную стоянку, заплатила сторожу и получила свое собственное место – место № 48. Вика чувствовала себя взрослой и сильной. Осталось только признаться во всем маме.

Но мамы дома, как обычно, не было, а потому Вика сидела с дневником на коленях и писала, писала, писала. Писала про себя, про Надю, про Славика, про дружбу и любовь, про мечту и чудо. Ей так не хватало рядом подруги, чтобы поговорить об этом!

– Вичка, но ведь я же лучше дневника, я же лучше, правда? Я ведь могу ответить, я могу помочь и утешить, я могу поделиться с тобой своим мнением, а он? Он молчит. Он – мертвый, а я – живая! – днем пыталась убедить ее подруга.

Но только сейчас, сейчас, как никогда ясно, Вика чувствовала, что Надя права. Надя была живой. С ней мог получиться диалог, обмен – те самые сообщающиеся сосуды, о которых писала Вика. «Мог получиться» – потому, что она больше не боялась. Надя прочитала, какая она, и не посмеялась, не бросила ее, а, наоборот, восхитилась ею. Значит, можно больше не писать, а говорить вслух!

И тут на Вику накатило…

Она даже подскочила с кресла, пошла на кухню, включила чайник… А потом вернулась за дневником.

Чайная ложка, чашка и блюдце, Чайник довольный фырчит, нагреваясь, Справа соседки привычно грызутся, Слева – сосед мой на скрипке играет. Вечер люблю я, – охотно сознаюсь, – Первые звезды, и думать так сладко, Дома одна не грущу – улыбаюсь, Ты ведь придешь, а с тобой – шоколадка.

Вика перечитала текст и счастливо улыбнулась: она снова написала стихи! Старательно вывела сверху: «Посвящается Н. Л.». Посмотрела на часы – был час ночи. Но спать ей совершенно не хотелось. Ведь сегодня у нее был такой замечательный, такой ни на что не похожий день!..

– Я так счастлива, – не удержалась и вслух, обращаясь к собаке, высказалась Вика. – Так счастлива…

И Керри тут же кинулась к ней на коленки.

– У тебя не очень чистые лапки! – попротестовала для вида Вика, но с радостью втащила фокстерьершу к себе.

И вдруг запиликал ее домофон. «Надя? Мама забыла ключ?» – мелькнуло у Вики в голове. Она вышла в прихожую и осторожно сняла трубку. Но там только раздался звук открываемой двери – кто-то выходящий уже впустил ее гостя.

Вика замерла. Прослушала, как едет лифт. Потом шаги… В дверь позвонили. Вика открыла.

– Вика, я… я… – на пороге стоял Гена Фролов. – Я люблю тебя.

И с этими словами он решительно протиснулся в квартиру. Вика онемела: ей казалось, что удивительный день уже прошел, но он и не думал заканчиваться.

– Выслушай меня. Я люблю тебя. Я – влюбленный идиот, который готов кричать о своей любви на весь подъезд, – с этими словами Гена решительно распахнул входную дверь и заорал: – Я люблю Вику Сорокину!

Вике же ничего не оставалось, как в испуге – час ночи! – втащить парня обратно.

– Я понял это. Давно. Только не мог признаться. Потому что я никогда ни в кого не влюблялся. Когда мы тогда пошли в кафе, это была затея Черемшина. Он потащил меня просто за компанию. Я, конечно, чего-то хотел, но…

Вика стояла ни жива ни мертва. Она уже совсем забыла о Фролове! Ну… Или почти совсем. Но в любом случае она ведь пришла к выводу, что вся эта «любовь» ей вовсе не нужна. Все эти походы в «Ложный пафос», разговоры при луне, признания. Признания! И тут вдруг до Вики дошло, что Гена Фролов ПРИЗНАЛСЯ ЕЙ В ЛЮБВИ. А ведь до этого ни один парень никогда не признавался ей в любви. А она так мечтала, чтобы однажды это случилось…

И вот это случилось. ЭТО СЛУЧИЛОСЬ. Вика слушала спутанную речь Генки и пыталась понять, что ей нужно или не нужно отвечать. Пыталась понять, что она чувствует, слушая эти самые заветные для любой девчонки слова. Но чувства как будто отключились. В голове крутились только слова, записанные ею с час назад в дневнике: Мне не нужны парни. Мне не нужна их фальшивая любовь, с ложью, обманами, надеждами. Это слишком больно!

И снова вспомнилась вся боль. Как Вика ждала Генку 8 Марта, как гремел праздник у Фокиной, а она сидела в нарядном платье и ждала, ждала, ждала… Часы тикали, а он не приходил… А потом был ее день рождения. И снова ей было больно, больно, больно, снова она ждала, ждала, ждала, а он – не приходил. Сколько раз должен предать девчонку парень, чтобы она, наконец, поняла, что больше ему верить нельзя? Сколько можно терпеть обман?

Но ведь все, что умела Вика, это терпеть. Или нет? Мысли проносились в голове нестройным табуном туда-обратно. Надя говорит, не надо терпеть. Надо заявлять о себе, надо определяться со своими желаниями, добиваться своих целей, получать, что хочешь. Но чего хотела Вика? Большой и чистой любви? Но ведь никто не знает, что это такое, все ее представляют себе по-разному. Чего она хотела вот от этого конкретного, стоящего перед ней парня?

Гена между тем вдохновенно продолжал:

– Ну, то есть ты мне сразу понравилась. Я еще в школе смотрел на тебя, но сам бы никуда не пригласил. Не было у меня в клубе никаких девчонок, ни с кем я никогда не знакомился, ты – первая, с кем я стал общаться. До тебя я вообще боялся девчонок. Я не умею говорить. Я сочинял эту речь две недели. Ты сбрасывала мои звонки и не отвечала на сообщения ВКонтакте. Я знаю, я виноват, а ты права. Мне было так стыдно, что я не пришел поздравить тебя с днем рождения. Я просто испугался. И дело не в том, что мне важнее было пойти с Серегой в клуб, вся проблема, что в клубе все просто, а с тобой наоборот – непросто. Я несу чушь, да?

– Да, – почему-то согласилась с ним Вика.

И оба, сбитые с толку, замерли.

Вика мучительно пыталась сообразить, что же все-таки ему сказать. Что она его любит? Что она его не любит? Что ей вообще теперь наплевать на любовь, потому что у нее есть мотоцикл? Но разве мотоцикл может заменить отношения с парнем?

– Ну и что, что я несу чушь! – воинственно заявил Гена. – Я все равно все это тебе скажу! – и замолчал.

И тут на Вику, напротив, накинулись все чувства и сразу. Теперь она как будто потеряла способность размышлять. Она чувствовала и злость на Фролова, потому что он ее обманывал, и симпатию к нему, и грусть от того, что это его объяснение произошло так не вовремя, не 8 Марта или в ее день рождения, когда она так этого ждала, и радость от того, что он все-таки пришел к ней, и страшную обиду, и чувство вины, и страх от того, что он – врет, и тут же – страх от того, что он не врет, что он правда ее любит, а что теперь с этим делать, она не знает… И почему никто никогда не говорил, что любовь бывает – вот такая, когда чувствуешь все сразу и не можешь понять, как себя вести?

– Ты… Ты – моя звездочка. Я не думал, что так бывает. Я все время думаю о тебе… – продолжал Гена.

– Знаешь, что? Знаешь?… – Вика решила выбрать самый простой вариант: удрать от любви подальше. – Оставь свой ложный пафос при себе!

– Что?..

– Ты меня прости, наверное… Но я… Мне… Мне хорошо и так. Мне не нужна любовь. Мне не нужны отношения. Мне никто не нужен. Мне хорошо одной… Или я это говорила? В общем… Короче… Уходи, наверное, потому что поздно. И… никогда не приходи больше.

– Ты хочешь, чтобы я ушел? – дрогнувшим голосом переспросил Гена.

– Нет. Да! Может быть. Конечно! Что тут непонятного?

– Ну ладно… Это… Я пошел. Пока.

– Пока, – и Вика, запутавшись в собственном замке, наконец, разобралась с дверью и распахнула ее.

– Пока-пока…

– Пока.

И она захлопнула дверь.

Вернулась в комнату, села на кровать и заплакала.

Глава 15

Реванш

– Ну и правильно, – сказала Надя, выслушав Вику. – Если он тебя предал два раза – предаст и в третий. Я же всегда говорила: надо себя любить и ценить, и не бросаться на первого встречного парня. Вот я была одна столько лет, ждала своего единственного, и мне встретился Андрей, – и она по пятому кругу пустилась рассказывать, как прошли вечер и ночь после мотофестиваля.

Вика была рада за подругу. И она охотно верила, что сидеть с парнем своей мечты всю ночь у костра в палаточном лагере и петь песни под гитару – самое романтичное, что только можно придумать. Но в голове то и дело вспыхивали какие-то фразы Гены, которые вчера она толком не расслышала, но сегодня вспоминала целый день. «Потому что я никогда ни в кого не влюблялся». «Я знаю, я виноват, а ты права». «Я просто испугался».

«Я просто испугался…» Но ведь и она, Вика, тоже испугалась. Испугалась еще тогда, когда, несмотря на то, что она сбежала из кафе, он написал ей, позвонил, пришел. Он захотел с ней отношений! Они стали встречаться, и им так хорошо было вместе… Ей было хорошо с ним, но и страшно-страшно. Ведь чем ближе становится человек, тем больнее он может сделать…

– Надейка, я за тебя рада, но… – Вике впервые захотелось поговорить о себе, рассказать все-все не Керри, не дневнику, а живому человеку. – Но я не знаю, права ли я. Правильно ли я поступила. Все произошло так неожиданно, так резко, что я испугалась. Я… Я боюсь отношений. Я боюсь, что кто-то станет мне близок. Что парень станет мне близок. Что я поверю в любовь, откроюсь, доверюсь ему, а он сделает мне больно.

– Я тоже боюсь, – пожала плечами Надя. – Мы все боимся.

– Как? И ты? И все?

– Да. Мы все боимся приближаться к кому-то. Подожди, подожди… – Надя задумалась. – Но ты ведь общаешься со мной, рассказываешь мне… Хотя, что ты мне рассказываешь? Ты мне мало рассказываешь, ты все пишешь в дневник. Ты – такая закрытая, Вичка. Это все – из-за страха?

– Да. Я… Я же все время одна. Мне одной проще. А с людьми – страшно. Да и люди, ты же знаешь, ужасны, они только и стараются причинить боль. Вспомни одноклассников. Что я им сделала? Ничего! А они только и стараются, что ударить побольнее.

– Да выкинь ты их из головы! Они – просто дегенераты. А люди – не все такие. До фига в мире хороших людей. Я, например.

– Ты – да, – улыбнулась Вика. – А кто еще?

– Твоя мама, мои родители… Славка! Славка, смотри, каким классным оказался – подарил тебе мотоцикл!

– Да, он – молодец. А Гена? Гена какой? Зачем он мне делал больно?

– Я не знаю, – пожала плечами Надя. – Мне кажется, у тебя страхов больше, чем у меня.

– Ты – такая бесстрашная! – вздохнула Вика.

– Да я тоже боюсь, просто меньше. Да, люди могут делать больно, но если мы сильные – мы выстоим и просто найдем себе других людей. Хороших и добрых.

– Ты – сильная, а я….

– А ты – нет? Не ври себе. Ты умеешь водить мотоцикл! Ты и физически сильная, и психологически. Ты добилась своей цели! Ты научилась ездить, ты сдала на права, ты проехала по городу вчера! Ты – моя героиня!

– Да? – удивилась Вика; почему-то она никогда не считала себя сильной, но теперь, услышав это от подруги, задумалась: – А ведь ты права… И почему я все время считаю себя слабой?

– Ты сильная, уверенная в себе, ты… ты… Не знаю, как это сформулировать. Но тебе все по плечу. И со страхами ты научишься справляться. Я же говорю, мы все боимся, но все и справляемся. А что делать? Такова жизнь.

– И я научусь не бояться людей?..

– И ты! – горячо заверила подругу Надя, а потом спросила: – Только я не поняла: так ты любишь Фролова, но испугалась, или не любишь и уверена, что он – врун и обманщик?

– Я не знаю…

– О! Твой любимый ответ. А ты подумай…

27.04. 00:00

«Кто придумал, что люди должны прятаться? Скрывать истинные чувства и порывы? Кто назвал это взрослостью, серьезностью – кто? Будто в шубе летом. Раздеться бы! Ты приходил – я делала равнодушный вид. Хотелось звонить тебе – вдруг много возомнишь? Господи, как все мелко, мелочно, смешно! Мы сильно отличаемся? О, как мы одинаковы! Каким образом ты угадал меня тогда, осенью, в школе? О чем я думала, соглашаясь прийти в «Ложный пафос»? Зачем бояться? Есть люди, которых от рождения отличает какая-то неприкаянность, оторванность и потому обреченность; они всегда С КРАЮ. Ты – такой же. И это – одна из причин, по которой мы не можем – боимся! – подойти друг к другу. Ты не можешь помочь мне, я не могу помочь тебе – все равно что больным в больнице самим лечить друг друга. Но если мы так похожи – как мы можем потерять друг друга? А если я ошибаюсь? Цепляться всегда бесполезно… Как бы то ни было, не хочу, не хочу, не хочу больше притворяться! Хочу быть собой, единственно собой, всей собой. Чужая беззащитность делает беззащитным другого, открываясь, мы боимся, а вынесет ли нашу открытость тот, другой. Сейчас, когда мне шестнадцать, когда у меня есть мотоцикл и водительское удостоверение, когда все во мне солнечно и цельно, когда вся я – это синее небо, эти голые деревья, эта весна, я оборачиваюсь в прошлое – век назад? – неужели это была я? Прости меня, прости, прости еще раз. Как бы мне хотелось поделиться с тобой всем, что есть во мне сейчас… Мой милый, смешной мальчишка, да, мы такие, мы с краю, мы лишние. Конечно, все это звучит глупо, противоречиво, смешно и банально, но иначе я не могу сказать. Есть глупости, которые делать необходимо. Есть люди, которых необходимо терять. Ты никогда не прочитаешь это письмо. Во мне сейчас все солнечно и… И такая пустота под рукой…» – отстучала по клавишам Вика, посмотрела на страничку Гены ВКонтакте и… И решительно закрыла файл «письмо ГФ». Вместо этого набрала в «Ворде» и отправила Наде стихотворение, которое посвятила ей, «Про шоколадку». Стихотворение, которое днем так и не осмелилась показать подруге.

В понедельник три первых урока отменили, чтобы устроить субботник; подразумевалось, что каждый класс должен убрать какую-то часть школьной территории. Подруги, как обычно, встретились во дворе, чтобы вместе отправиться на встречу с ненавистными одноклассничками. Все было как всегда, кроме одного: Надя ненавязчиво помахивала мотоциклетным шлемом.

– А шлем тебе зачем? – не поняла Вика.

– Как зачем? Мы же не пешком идем в школу. У нас теперь есть мотоцикл, – пояснила Надя.

– Нет, что ты, зачем?.. – стала было открещиваться Вика, а потом… вдруг поняла, что она не хочет больше быть гадким утенком – изо всех сил подделываться под одноклассников, старательно улыбаться мерзкой Фокиной. – Ты права! – обрадовалась она. – Я хочу быть собой! Собой! Байкершей!

– Ура!

Пока Вика поднималась по лестнице за своим шлемом и документами на мотоцикл, пока подружки сходили на стоянку, пока завелись и выехали – времени прошло с полчаса. А потому к школе они подъехали, когда их 9-й «Б» вяло ковырялся на газоне, собирая мусор. Услышав звук въезжающего на территорию школы мотоцикла, все с любопытством уставились на байкерш. Вика первая сняла шлем, позволив волосам эффектно рассыпаться по плечами. И счастливо рассмеялась: ведь это была ее мечта! И вот, вот она реализовалась, неожиданно, чудом, сказочно-волшебным образом.

Их окружили. Первыми подтянулись парни.

– Вилка, ты, в натуре, это, ва-аще! – прыгал рядом Вовик Федорчук, мелкого роста, рыжий и конопатый.

– Твой байк? – стараясь делать равнодушный вид, спросил Костя Губин. – И че, права есть?

– Сорокина, да ты, оказывается, крута! – не сдержался Женя Ищенко.

Досталось внимания и Наде.

– Ложка, а тебе шлем идет… И ты – симпотная.

За парнями подтянулись и девчонки.

– Фи! – первая высказалась Фокина. – Мотоцикл – это не круто. То ли дело – «Субару», как у моего друга Димона.

Но парни ее тут же загасили:

– Лизка, ты че? Байк – это круто, это вообще круто! Ты просто тупая, раз не понимаешь!

– Парамонова, Савельева, а вы че в восторге, вы че, против меня, что ли? – обрушила гнев на свою свиту Фокина.

– Лизка, отвянь. Вилка с Ложкой правда всех уделали. Мы думали, они – тупые, а они – крутые! – высказались те и тут же пристали к подружкам: – А покатаете?

– У меня в выходные родители на дачу уезжают, я вечеринку хочу устроить, придете? Приходите! – пригласил Ищенко.

Вика стояла рядом с мотоциклом, слушала, что-то отвечала… Вот и сбылась еще одна мечта. Ее перестали считать «тупой». Одноклассники, которые еще вчера только и старались сделать подружкам какую-нибудь пакость, вдруг страстно полюбили их обеих. Их с Надей позвал на вечеринку Ищенко! Фокина, которой столько лет завидовала Вика, была окончательно повержена: свита свергла свою королеву с престола. Радовалась ли Вика? И да, и нет. Конечно, это было приятно. Конечно, она чувствовала себя отомщенной. Ведь теперь она могла решать, с кем ей дружить, а с кем нет, кого прокатить на мотоцикле, а кого нет, к кому пойти на вечеринку, а к кому нет. Даже больше! Она сама могла в любой день устроить у себя вечеринку и выбирать, как Фокина, кого позвать, а кого нет. Но…

Но Вика вдруг отчетливо поняла, что ей все это не нужно. Что эти люди как были ей не интересны, так и остались. Что те, кто мог травить другого, потому что он – не такой, как они, не могут стать ее друзьями. Что она по-прежнему хочет держаться от них подальше. И не нужно ей никакого реванша, никакой победы и мести. Она – Вика Сорокина. Она – сильная, смелая, уверенная в себе. У нее есть мотоцикл! Она умеет писать стихи! Ей не нужны лесть и фальшь. Ей нужны другие друзья.

Вика покосилась на Надю. Надя вроде бы радовалась вниманию, охотно отвечала на вопросы. Вика улыбнулась: если подруге это надо – пусть наслаждается. А самой же ей вдруг захотелось уехать куда-нибудь подальше. Промчаться по весеннему, солнечному городу. Побыть одной. Подумать, кто она и что хочет. Вика вдруг поняла, что ей все равно, что субботник, что уроки. Она не боится учителей и завтра сможет внятно объяснить, почему прогуляла целый день.

– Надь, я поеду. Мне надо, – шепнула она подруге в ухо.

– Куда? – не поняла та.

– Я тебе вечером все объясню.

– Удачи! – И Надя почему-то кинулась в кусты, вытаскивая телефон.

Вика пожала плечами и надела шлем.

– Всем пока! Убирайте мусор старательнее! – не удержалась она.

А одноклассники восприняли издевку как ни в чем не бывало. Так и остались стоять толпой, восторженно глядя вслед. И только Женька Ищенко кинулся вдогонку.

– Вилка, Вика, стой, стой!

Вика остановилась, обернулась.

– Вика, ты такая, такая… крутая. Прокати меня! Давай умчимся с тобой!

Вика вспомнила странный поцелуй с Женькой. Но никаких чувств в душе не возникло. Вспомнилась Надя, которая так долго ей внушала: «Не кидайся на первого встречного! Выбирай парней!»

– Я тебе нравлюсь? А ты – ниче, ты мне нравишься, – заглянул ей в глаза Ищенко.

Вика была стопроцентно уверена, что парень, который столько лет издевался над девчонкой, называл ее Поросеночком, не может измениться в один момент. Что он как был подлым и злобным, так им и останется.

– Ты мне не нравишься, – спокойно ответила она. – Отойди от мотоцикла, – и дала газу.

На душе у Вики тотчас стало легко-легко. Как же хорошо, оказывается, отказывать! Выбирать парней! Когда тому, кто столько лет обзывал тебя, можно легко сказать «ты мне не нравишься»! Даже несмотря на то, что вы целовались. Несмотря на то, что тебе очень хочется своего парня, отношений, любви. Как хорошо быть собой! Не на каблуках, чтобы понравиться кому-то, а в удобной обуви. Не улыбаться тем, кого ненавидишь, а уехать от них подальше!

Вика выехала с дворовых территорий на широкий проспект. Она понятия не имела, куда едет, но уверенно переключилась на следующую передачу и поддала газу. Прочь, прочь ото лжи и фальши, прочь от тех, кто делает больно. Навстречу свободе и правде!

Серый асфальт сам бежал под колеса. На каждом новом светофоре, стоило ей подъехать, загорался зеленый свет. И Вика летела. Летела, как в своих снах, как в мечтах. Сильная, быстрая, смелая…

И вдруг рядом появился другой мотоциклист. Он догнал Вику, но обгонять не стал, пристроился рядом. Вика покосилась на него, и волна радости захлестнула ее. Этот байкер был для нее своим. И она для него – своей. Они были равны. И оба – похожи. Они любили свободу и мотоциклы. Как же это, оказывается, радостно – встречать своих!

И тут байкер стал показывать ей знаками на обочину, приглашая остановиться. Сердце Вики забилось радостно и тревожно: что он хотел от нее, что хотел сказать? Любопытство пересилило страх, и она остановилась. Ее загадочный спутник тоже заглушил двигатель. Снял шлем…

– Гена?! – сказать, что Вика удивилась, это не сказать ничего. – Это ты?!

– Это я. Я тоже удивлен, что ты – байкерша.

– Подожди, подожди… А как давно ты? А почему ты не говорил?

– Я думал, девчонке не интересно слушать про мотоциклы…

– Ты ничего не понимаешь в девчонках! – возмутилась Вика.

– А ты почему не говорила?

– Я? – И тут она растерялась. – Я думала… Это моя мечта. Я боялась сглазить.

– Я тебе говорил, что ты – глупая? Но я все равно люблю тебя.

Вика онемела. Гена стоял и смотрел на нее во все глаза. Надо было что-то ответить.

– Я… Я же тебе все сказала в субботу! Я не хочу отношений. Я тебя не люблю, – быстро сказала Вика, глядя себе под ноги.

– Есть люди, которых от рождения отличает какая-то неприкаянность, оторванность и потому обреченность; они всегда с краю. Ты – такая же, и это одна из причин, по которой мы боимся подойти друг к другу. Но если мы так похожи, как мы можем потерять друг друга?

Едва услышав первые слова, Вика вздрогнула, как от удара: откуда?! Откуда он знал эти слова?!

– Мне ночью Надя прислала твое письмо, которое ты по ошибке отправила ей, – ответил Гена на незаданный вопрос и предложил: – Ну, признайся, Сорокина, ты же меня тоже любишь.

«Я же послала ей стихотворение про шоколадку! Или нет?! Как я могла ошибиться?! А Надька! Она же обещала мне больше не вмешиваться в мою жизнь!» – взвыла про себя Вика.

– А ведь я тебе в субботу поверил, поверил, что ты не любишь меня, и дал себе слово выкинуть тебя из головы, – тихо сказал Гена. – Скажи спасибо Ложкиной, что переслала мне письмо, рассказала про твою мотомечту и позвонила мне сегодня, чтобы я не дал тебе уехать неизвестно куда.

– Спасибо, – зачем-то сказала Вика, хотя Нади поблизости не было.

– Глупая, – сказал Гена и протянул ей ладонь.

Вика растерянно взяла его за руку. И вдруг поняла, что Гена не хватает ее за руку, не «тянет куда-то» – нет в этом никакой привязи и никакого страха. Это она сама берет его за руку. Она сама хочет идти дальше вместе с ним. «Интересно, можно ли ехать на мотоциклах, держась за руки?» – подумала Вика.

Они стояли, держались за руки, смотрели в глаза друг другу и улыбались.

Мисс совершенство

Глава 1

Маша и Миша

– Маша! Мое сердце разбито. У тебя есть мыло и веревка? – Мишка с размаху плюхнулась на кровать и уставилась на Машку глазами, полными скорби и праведного гнева одновременно.

Вообще-то Мишку звали Ольгой, но из-за фамилии Мишина, а также верной, с первого класса, дружбы с Машей, ее давно уже переименовали в Мишу. Машка и Мишка – с точки зрения одноклассников, для пары подружек это были самые подходящие имена.

– Что опять случилось? – послушно, откладывая в сторону книгу, поинтересовалась Маша.

– Игорь мне не позвонил! И как он мог? Как он мог не позвонить! Я вчера весь вечер как дура дома просидела, ждала его звонка, а он! Паразит какой. Может, он с другой уже встречается? Нашел себе какую-нибудь крашеную блондинку! Может, мне ему позвонить и все сказать?!

Игорь был Мишкиным парнем. Точнее, так считала Мишка. После того, как они познакомились в троллейбусе № 5, обменялись телефонами и два раза сходили в кафе и просто прогуляться.

– Стоп! Подожди. Не спеши. Я правильно понимаю, он должен был позвонить вчера? – спокойно стала раскладывать все по полочкам Маша.

– Да. Именно! Потому что в среду я ему сказала, что хочу пойти в субботу на дискотеку в «Мираж».

– А он что сказал?

– А что он мог сказать?! Конечно, он согласился, что ему еще оставалось? Как это он не пойдет со мной? А с кем я тогда пойду?

– Спокойно. Вопрос: что точно ответил Игорь, когда ты позвала его на дискотеку?

– Игорь ответил… Игорь… – Мишка немного растерялась. – Я не совсем точно помню, но мне кажется, он согласился.

– Тебе кажется или он согласился? – не отставала Маша.

– Он… Ну… Ладно, это мне кажется, что он согласился. Но точно я не помню, что он сказал.

– Вот видишь, получается, что ты вместо того, чтобы внятно сформулировать свою просьбу сходить с тобой на дискотеку и услышать ответ, а не пропустить его мимо ушей, будучи уверенной, что он однозначно положительный, просто кинула идею, а теперь считаешь, что Игорь прямо-таки обязан ее воплощать в жизнь. Ты…

– Конечно, он должен! – перебила Мишка. – Он вообще должен был сам позвать меня. А уж раз я его пригласила – не дождавшись его приглашения! – должен был сразу твердо пообещать, что пойдет. И позвонить должен был!

– Слушай, а почему он вообще все это тебе должен?

– Потому что он – мой парень!

– Железная логика! – улыбнулась Маша.

– Что ты надо мной смеешься вечно! – обиделась Миша. – У меня, между прочим, любовь!

– Третья в этом году.

– Вторая!

– На улице – начало марта!

– Да, у меня бурная личная жизнь. Фонтанирующие эмоции. Потому что я – яркая и темпераментная. Вот так.

– Только кто-то от своих фонтанирующих эмоций недавно готов был удавиться. Просто потому, что не смог внятно объяснить парню, чего хочет, а потом напридумывал себе всяких ужасов, ожидая его звонка.

– А что мне еще оставалось делать, если он не позвонил? – не сдавалась упрямая Мишка.

– Позвонить самой и выяснить, помнит ли он о вашем договоре пойти на дискотеку.

– Вот еще! Буду я парням первой звонить! – фыркнула Мишка.

– Почему?!

– Потому что это он должен мне звонить!

– Потому что он – твой парень. Я поняла, – улыбнулась Маша. – Я уяснила, что спорить с тобой бесполезно. Ты неисправима.

– Потому что не надо меня исправлять. Я сама себе такая очень нравлюсь, – Миша кокетливо покрутила пальцем локон. – И мальчикам тоже.

– То-то они у тебя надолго не задерживаются.

– Ай, они просто глупые. Не доросли до настоящей любви.

– Может, тебе все-таки стоит задуматься… – начала Маша, но Миша ее перебила:

– А по-моему, это тебе стоит задуматься. Стоит задуматься, почему ты такая умная и правильная, а парней у тебя нет.

– А что мне думать? Я тебе и так скажу: потому что не нужны мне никакие парни. Я вообще не понимаю, зачем вся эта любовь, отношения… От этого – одни проблемы, – совершенно спокойно пояснила Маша.

И здесь она была совершенно честна с подругой и с самой собой. Никакие парни ей были не нужны.

Ее жизнь давно уже была распланирована. Маша Капустина была почти круглой отличницей, лучшей ученицей не только в своем 10-м «Б», но и во всей параллели. Она одинаково хорошо успевала по всем предметам и одинаково усердно готовилась к любому из них. Преподаватели ее обожали и всегда ставили в пример всем остальным, за что одноклассники несколько Машу недолюбливали, но тщательно это скрывали, потому что она всегда охотно давала списать, а также всегда – и с удовольствием! – объясняла новый материал, если кто-то что-то не понял.

Главной целью Машиной жизни было поступить в хороший вуз, желательно в Москве, потому что об уровне образования в собственном городе она была не слишком высокого мнения. Поступить в хороший вуз, получить хорошую специальность, найти хорошую – и высокооплачиваемую! – работу – именно это было первой и наиважнейшей целью Машиной жизни. Потому что это, в свою очередь, могло и должно было приблизить ее к реализации всех основных «мечт». Маша мечтала о карьере, о деньгах, о собственном домике в два этажа с мансардой, о путешествиях, о недвижимости где-нибудь за границей, о полной, окончательной и бесповоротной независимости от кого бы то ни было и о такой же полной уверенности в завтрашнем дне.

Однако при этом нельзя было назвать ее и заучкой. Кроме учебы в Машиной жизни имелась масса удовольствий. Первым и самым важным из них было увлечение танцами: Маша танцевала фламенко. Танцевала уже третий год в клубе «Никаданс», что находился в квартале от ее дома. И, как и во всем, она не просто танцевала – она старалась быть лучшей. Занималась дома, постоянно искала в Интернете и просматривала видеоуроки, учила новые дроби и эффектные движения. У нее уже были два концертных платья и настоящие, подбитые гвоздиками, испанские туфли.

Вторым Машиным увлечением были орхидеи. Любовь к цветам в ней проснулась едва ли не в садике. В школе она методично обрывала листья и побеги у всех понравившихся ей растений в классах, тащила домой и выращивала. Изучила море литературы. Заставила всю квартиру десятками горшков и горшочков. Пока не остановилась на самых замечательных, а потому достойных ее заботы цветах – орхидеях. За четыре года хорошо поднаторела в их разведении, и теперь в доме были только орхидеи. А Маша вечерами сидела на форумах любителей этих цветов и давала советы, что делать, если отгнили корни или орхидея упорно не хочет цвести.

Третьим увлечением Маши было вязание. Вечерами, когда уроки были сделаны, орхидеи политы, а танцев не было, она запускала на компьютере какой-нибудь фильм Альмодовара или Каурисмяки и брала в руки спицы. Ну, или крючок. Маша одинаково хорошо справлялась и с тем, и с другим. Она вязала все: носки, шапки, рукавицы, свитера, юбки, платья. Причем не столько из желания достичь результата, сколько из любви к процессу. Дома, сидя на своей кровати, в окружении разноцветных мотков со спицами в руках и глядя при этом одним глазом в монитор с фильмом, Маша бывала совершенно счастлива.

Она вообще очень часто чувствовала себя счастливой. Пока одноклассники переживали все прелести переходного возраста: протестовали против родителей, сбегали из дома, грубили взрослым, бесконечно выясняли отношения друг с другом и впадали в депрессию, Маша училась, танцевала фламенко, вязала носки и была несказанно довольна собой и жизнью.

Родители, понятное дело, не могли нарадоваться. Маша отлично училась, всегда говорила, куда она ушла и во сколько вернется, содержала свою комнату в идеальном порядке и не интересовалась мальчиками. Да еще и одевалась предельно скромно: джинсы, футболки, свитера. Обувь только на низком – высокий каблук приводит к плоскостопию! – каблуке. И никакой косметики. Имея такую дочь, любые родители были бы счастливы. А потому в семье не было ни малейшего повода для разногласий. Маша была во всех смыслах хорошей девочкой. Лучше и представить себе было невозможно.

И только постоянное наличие рядом Мишки немного смущало родителей.

Мишка училась кое-как: те предметы, что ей были неинтересны, она старательно игнорировала, с трудом вытягивая контрольные на «тройки». Да и вообще интерес к учебе у нее шел волнами: то она вдруг кидалась за учебники и быстренько становилась твердой «хорошисткой», то вдруг начинала относиться к учебе совершенно наплевательски, «заваливая» контрольные даже по тем предметам, которые она любила. Все это Мишка объясняла пресловутым переходным возрастом – частой сменой настроения, которое у нее действительно менялось непредсказуемо и варьировалось от депрессии до ничем не мотивированной эйфории.

Мишка тоже занималась танцами, но не из любви к искусству, а исключительно для того, чтобы стать звездой дискотек и очаровать парней, всех и сразу. Плясала она исключительно современные танцы, периодически пытаясь прорваться на «стрип-дэнс», куда ее старательно не пускали ввиду несовершеннолетия.

Ну, и самое главное, Мишка интересовалась мальчиками. Она находила их повсюду. Потому что все свободное от учебы и танцев время тратила исключительно на их поиски. Бегала на свидания, возвращалась поздно, пряталась от разгневанных родителей у Маши дома. А еще носила радикальные мини-юбки, топики с вырезом «до пупа», яркие колготки и обувь на высоченном каблуке. Машины родители не протестовали против дружбы дочери с такой подругой только по одной причине: сама Маша была непоколебима. «Никаких каблуков, ночных гулянок и сомнительных знакомств» – это, пожалуй, можно было назвать ее девизом.

– Никаких каблуков, ночных гулянок и сомнительных знакомств, – в очередной раз напомнила подруге Маша. – Ты же знаешь.

– Ах, какая это все полная чушь! – театрально всплеснула руками Мишка. – Ведь без ночных гулянок и новых знакомств, без парней и любви вся жизнь, можно сказать, проходит мимо. Не успеешь оглянуться – а ты уже на пенсии. И вспомнить нечего.

– Моя жизнь прекрасна! У меня на парней просто даже времени нет, – пожала плечами Маша.

– Ладно, сделаю я из тебя человека! – пригрозила Мишка, а потом подумала и добавила: – Только сначала я все скажу этому паразиту!

– Что ты ему скажешь?!

– Что он – паразит, конечно! Не позвонил мне вчера! Я ему так и скажу: паразит, ты мне больше не парень! Я тебя бросаю! Иди… в пыж.

– И какова цель? – поинтересовалась Маша.

– Как это какова? Чтобы он немедленно понял, как он меня любит, и тут же стал вести себя по-другому!

– То есть ты на полном серьезе уверена, что, если парню сказать, что он – паразит, что ты его бросаешь и послать подальше, он тут же тебя полюбит?

– А что, нет? – искренне изумилась Мишка.

– Нет. Он поймет ровно то, что ты и сказала: что он – паразит и ты не хочешь с ним никаких отношений. И отношений больше не будет.

– Ничего ты, Машка, не понимаешь! При чем тут слова? Он услышит мой душевный порыв. Точнее, силу моих чувств. Это называется «подтекст». А подтекст там совершенно другой.

– Да, я, наверное, что-то не понимаю в этой жизни. Если слова ни при чем… – улыбнулась Маша.

– Вот! Вот поэтому я и собираюсь наконец сделать из тебя человека! – тут же забыла о своем Игоре Мишка и переключилась на подругу. – И сделаю это прямо сейчас!

Но так и не успела. Потому что у нее зазвонил мобильный.

– Да, Игорюшечка, да, мой котик. Конечно. Давай, давай. Уже бегу, чмоки-чмоки, – она закончила разговор и торжествующе посмотрела на подругу: – И кто мне говорил, что я не права?! Он САМ позвонил. САМ извинился, что забыл о вчерашней дискотеке, и САМ пригласил меня сегодня прогуляться.

– Я тебе не говорила, что он теперь больше никогда не позвонит. Я говорила, что ты зря вчерашний вечер потратила впустую, убиваясь из-за того, что он не…

– Перестань занудствовать, а? – перебила ее Мишка. – Все закончилось хорошо? Хорошо. Он позвонил? Позвонил. О чем еще рассуждать? Лучше скажи мне, Машунечка, а ты свяжешь мне такую маленькую-маленькую, коротенькую-коротенькую юбочку? А то на дворе весна, пора любви, а родители мне отказываются покупать мини.

– Свяжу, куда я денусь. У меня ниток – полно, от бабушки достались.

– Ура! – Мишка незамедлительно кинулась подруге на шею, старательно ее обнимая и расцеловывая.

– Да ладно тебе… – немного смутилась Маша.

Мишка тут же охотно слезла с нее:

– Ну, все, я полетела. Игорь назначил мне свидание. Пока-пока!

И умчалась, как и не было.

Маша перевела дух и снова взялась за книжку.

Глава 2

Саша Шашин

Был у Маши только один постыдный поступок, который она не любила вспоминать.

Это случилось в ее день рождения, в ноябре. Дома чуть ли не с утра собрались бесконечные родственники, которые долго и торжественно поздравляли ее с 16-летием. Маша, конечно, всех внимательно слушала, была вежлива и благодарна за каждый подарок. Несмотря на то, что дарили ей исключительно бесполезные вещи. То есть косметику, парфюмерию, бижутерию и прочую ерунду, которую взрослые считают обязательным дарить девочке-подростку. И только родители подошли к делу грамотно – привыкнув к тому, что дочь всем этим не интересуется, дали ей денег. Правда, мама под конец все равно все испортила: взяла с нее обещание, что Маша непременно отправится с деньгами в торговый центр и купит себе что-нибудь из одежды.

Маша пообещала. Хотя, положа руку на сердце, две пары джинсов, десяток футболок, три свитера и кенгуруха вполне ее устраивали, и покупать что-либо еще ей казалось бессмысленной тратой денег. Но обещание надо было выполнять. И, улизнув от родственников, она послушно отправилась в торговый центр.

Вяло побродив по залам и так ничего и не выбрав, Маша увидела волшебную для всех девчонок, девушек и женщин надпись «Распродажа!». Стрелка показывала в обувной отдел.

«Что ж, – подумала она, – кеды у меня почти развалились, а потому вполне можно их заменить».

Но в торговом зале никаких кедов не было. А были… они.

Маша до сих пор не могла себе объяснить, что на нее нашло. Но за какую-то совершенно смешную сумму она стала обладательницей красных лаковых сапог на огромном каблуке. КРАСНЫХ ЛАКОВЫХ САПОГ НА ОГРОМНОМ КАБЛУКЕ! С точки зрения Маши, это был полнейший ужас-ужас-ужас. Ведь носить обувь на каблуке вредно. Это увеличивает нагрузку на позвоночник и суставы, приводит к появлению поперечного плоскостопия, пяточных шпор и «косточек». А уж носить красные сапоги, да еще и лаковые – это вообще верх сумасшествия на грани вульгарности.

Как бы вкусно от сапог ни пахло свежей кожей, на следующий же день Маша попыталась сдать покупку обратно, но… отдела на месте не оказалось. Это была ликвидационная распродажа, и владельцы, скинув товар, съехали из арендуемого помещения.

Тогда Маша попыталась всучить сапоги Мишке. Которая пришла от ее покупки в полный восторг, но… Но влезть в обувку не сумела: нога у нее была на размер-полтора больше Машкиной.

– Какая красота! – только и оставалось восхищаться Мишке. – Наконец-то ты стала покупать правильную обувь. Ты в них будешь неотразима. С твоим маленьким ростом – это просто спасение. Все парни будут твои.

– Мой рост не маленький, а средний, в пределах возрастной нормы, – возразила тогда Маша. – А уродовать свои ноги ради парней я считаю вообще верхом маразма. Так что я их никогда не надену, и не надейся!

Но выкинуть сапоги у нее рука не поднялась – засунула на антресоли в своей комнате и постаралась забыть. И забыла бы, если бы не Мишка.

– Смотри, в каких сапожищах наша Якушева пришла, – на перемене подруга утащила ее в угол рекреации, откуда, однако, хорошо было видно компанию их одноклассниц. – Хвастается каблуками. А сапоги-то из «Серединобуви», дерматиновые. Не то что твои роскошные красные, кожаные, фирменные.

Элла Якушева была первой красавицей их 10-го «Б». Ростом выше метра семидесяти, с длинными ногами и черными, крашеными, но все равно эффектными длинными волосами. Наряды меняла едва ли не каждый день. «Гламур» и «Эль» были ее настольными книгами. А парни с 8-го по 11-й класс сворачивали шею, провожая ее взглядами. Ходили даже слухи, что физкультурник Илья Семенович тайно в нее влюбился, едва ей исполнилось двенадцать.

– Не напоминай мне про красные сапоги! – тут же едва сама не покраснела Маша. – Не хочу о них вспоминать. А Якушева пусть хвастается. Придет к ней плоскостопие – по-другому заговорит. Сколько я ей пыталась объяснить, что в нашем возрасте своды стопы еще до конца не сформированы, и обувь на каблуке носить вредно, она меня не слушает. Сама виновата.

– Весь мир ходит на каблуках, Машка! А ты одна борешься со всем миром, – улыбнулась Мишка.

– Я, слава богу, не одна. В ЖЖ я состою в сообществе «феминистки», так там все против каблуков. Потому что добровольно уродовать свои ноги и становиться инвалидом глупо.

– О! Я поняла! Я поняла, почему ты не хочешь встречаться с парнями. Ты – феминистка.

– Боже, Мишка! – не выдержала Маша. – Феминистки не против отношений с парнями. Они против дискриминации.

– А что такое дискриминация?

Но только Маша хотела ответить, как…

Как в рекреации появилась их классный руководитель Эмма Геннадьевна вместе с каким-то незнакомым парнем. Причем оба решительно вошли в их класс. А ведь Эмма Геннадьевна вела литературу, а по расписанию была история…

И тут же прозвенел звонок.

– Знакомьтесь! Это Саша Шашин, – представила новенького классная.

Весь класс тут же с интересом уставился на него.

Саша Шашин был высоким, спортивным, современно-небрежно одетым парнем с копной светлых волос. Ничуть не смущаясь всеобщего внимания, он последовательно, с вызовом, оглядел своих новых одноклассников.

– Какой клевый, – тихо взвыла Мишка, толкая Машу, с которой они сидели за одной партой, локтем в бок.

– Обычный парень, – пожала плечами та, недовольно отрываясь от учебника.

– Саша, садись на заднюю парту к Славику, – скомандовала Эмма Геннадьевна новенькому и обратилась к историчке: – Начинайте урок, Елена Степановна.

– Саша Сашин, – продолжала, мечтательно закатывая глаза, подвывать Мишка.

– Саша Шашин, – поправила ее Маша.

– Шаша Шашин…

– Саша Шашин!

– Какие дурацкие имя и фамилия! Но сам…

– У тебя есть Игорь.

– Точно. Эх, ладно, все равно его Якушева приберет к рукам.

– Мишина, Капустина! – Елена Степановна недовольно окликнула заболтавшихся подружек.

– Извините! – пискнула Мишка, и ей пришлось замолчать.

На этот раз Мишка во всем оказалась права.

Имя и фамилия у новенького действительно были дурацкие. Почему-то в их классе никто сразу не мог их произнести верно. Учителя поначалу тоже заговаривались, а потом решили называть что-то одно: либо имя, либо фамилию. Одноклассники же и вовсе сократили новенького до «Шаши». Он не спорил – отзывался на Шашу, Шашку и Шашечку в исполнении Якушевой. Которая действительно попыталась «прибрать его к рукам».

Якушева строила глазки, забывала дома ручки и учебники, чтобы оптом одолжить у него, надевала супермини, но результат был какой-то вялый. Шаша, конечно, охотно одалживал ей ручки-учебники, составлял компанию в столовой, но на свидания не приглашал и до дома проводить не предлагал. Блицкриг не удался; но Якушева не сдавалась и приготовилась к долгой осаде.

– Ничего у нее не выйдет! – наблюдая все это, в очередной раз спрогнозировала Мишка и пояснила: – Если он сразу не упал в ее объятья, то дальше уже бесполезно.

– Почему ты так думаешь? – поинтересовалась Машка.

– Потому что любовь случается с первого взгляда. В первые тридцать секунд решается все: либо да, либо нет. Искра либо проскочила, либо нет. А если ничего не проскочило, можно только дружить. Но и дружбу он что-то ей не спешит предлагать. Мне кажется, ему просто льстит ее внимание. Ведь она же – королева красоты!

– Откуда у тебя такие познания в любви? Про тридцать секунд?

– Машка, это называется «жизненный опыт»!

– А у тебя он есть?

– Конечно. Смотри, – Мишка начала загибать пальцы: – Вадик, Толя, Иван, Дима, а теперь еще и Игорь. И во всех я влюбилась, как только увидела. Вот с Игорем, например. Вошла я в троллейбус, еще даже проездной кондуктору не успела показать, как вдруг увидела… его. Как сейчас помню. Он сидел сзади на высоком сиденье, у окна. На нем была синяя шапочка и черная куртка. И сидел он такой задумчивый, такой таинственный…

– Я, конечно, тебе верю, но, на мой взгляд, все должно быть несколько иначе. Сначала мы оцениваем человека по внешности: красивый-некрасивый. Потом определяем, принадлежит он к нашему кругу или нет, потом – умный или глупый, интересно с ним поболтать или нет. Потом…

– Это все – теория, – оборвала подругу Мишка. – А я – практик. Это – во-первых. А во-вторых, может, у меня все это в тридцать секунд умещается?

– …А потом только возникает симпатия, из которой, спустя время, может развиться любовь, – завершила свою фразу Маша. – А если у тебя любовь всегда за тридцать секунд вспыхивает, то она за тридцать же и умирает.

– Нет! – возмутилась Мишка.

А Машка начала загибать пальцы:

– Вадик, Толя, Иван, Дима…

– С Игорем у нас до сих пор любовь! – Мишка остановилась посреди парковой дорожки и даже ногой топнула от возмущения.

– Надолго ли? – улыбнулась Маша.

Подружки жили в одном доме и с приходом весны частенько стали вылезать побродить между домами, по дворам, доходили до церкви, гуляли в церковном парке и шли домой.

– Какая ты, Машка, приставучая. Надолго-ненадолго, какая разница? Главное, сейчас мне с ним хорошо, весело и интересно. На дискотеку мы все-таки сходили. Отплясали!.. Я была звезда. Все парни на меня оборачивались. А с Игорем медляки танцевали. Так романтично… И, вообще, может, с ним у меня навсегда? Может, это парень моей мечты?

– Ключевое слово здесь – «может», – улыбнулась Машка.

– В смысле? Ты хочешь сказать, что я сама не уверена в своих чувствах?

– Я хочу сказать, что симпатия может развиться, как ты говоришь, в неземную любовь, а может и нет. Для этого нужно время. И не тридцать секунд, а гораздо больше. И вся твоя практика подтверждает мою теорию.

– Хорошо. Тогда получается, что ты легко можешь влюбиться… Например, в нашего новенького. А что? Он симпатичный? Симпатичный, и ты не будешь это отрицать. Он веселый? Веселый. А еще он умный. В чем же дело? – хитро улыбнулась Мишка. – Дело, как ты говоришь, во времени.

– Я? В Шашина? – изумилась Машка. – Ну, ты скажешь тоже. Он симпатичный. Но и не более того. Он для меня не свой. Свой – это человек, похожий по интересам. Он, мне кажется, совершенно индифферентно относится к учебе. Ему все равно, какие оценки у него будут по ЕГЭ, и на дальнейшее образование ему наплевать. И увлечений у него никаких. Пустой человек.

– А почему ты так решила? Ему все легко дается, а потому ему просто не интересно учиться. А куда он собирается поступать, ты не догадываешься. И вообще ты о нем мало знаешь. Может быть, у него такая куча увлечений, что тебе и не снилось.

– Он на переменах только о дискотеках и девчонках с парнями болтает. Строит из себя крутого. А мне такие парни не интересны.

В этом Маша была права. Первым делом новенький подружился со Славкой, с которым его на первом же уроке в новой школе посадила за одну парту Эмма Геннадьевна. А Славка был в классе первым тусовщиком. У него имелся старший брат-журналист Женька, с которым он постоянно мотался по каким-то клубам. А так же благодаря Женьке всегда был в курсе самых разных городских событий вроде открытия нового автосалона или кафе, десятилетия какой-нибудь фирмы, презентации чего-нибудь – мероприятий, где можно бесплатно поесть и потусоваться. Славка пошел в школу в восемь лет и был старше одноклассников. Высокий рост и широкие плечи также добавляли ему возраст, а потому никому никогда не приходило на ум, что он – несовершеннолетний, и его везде пускали.

Саша Шашин же ловко пристроился в этих походах к Славке и Женьке. А на переменах активно обсуждал со Славкой, как все было, чем кормили и с какими девчонками они познакомились. С ними всегда стоял кружок мальчишек, которые слушали все эти истории с тихой завистью. Причем ярче и смешнее об их приключениях рассказывал именно Шашин. Он вообще был достаточно экспрессивным парнем и, чего нельзя было отрицать, с явным актерским талантом. Все рассказы, разыгранные им в лицах, иногда могли бы даже затмить выступления участников «Комеди клаба». Но в глазах Маши это выглядело однозначно.

– Он – позер и кривляка. Орет вечно на всю рекреацию. Ржет, как лошадь. Как будто он в школе один. Шут – он и есть шут. Никакого достоинства. Мне такие люди неприятны.

– Ага! Какие-то чувства он в тебе все-таки вызывает!

– Вызывает. Но совсем не те, которые ты мне пытаешься приписать.

– Это только начало. Главное – он тебя зацепил.

– Мишка, ты тоже бываешь ужасной занудой. Что ты ко мне привязалась с этим Шашиным?

– Спорим, ты в него влюбишься?

– Спорить – глупо.

– Перестань читать нравоучения! Да или нет?

– Нет. Не буду спорить. И нет – не влюблюсь.

Глава 3

Красные сапоги

– Девочки, не расходитесь, – попросила руководитель танцевального ансамбля «Дуэндо» Наталья. – У меня для вас есть новость.

Все, включая и Машу Капустину, тут же собрались кружком вокруг нее.

– Через две недели у нас в городе будет проходить фестиваль фламенко. Кроме того, это будет еще и конкурс, победители которого поедут на конкурс в Санкт-Петербург. Так что со следующего занятия мы начинаем усиленно готовиться к выступлению. Будем танцевать два танца: алегриас и булериас. В булериасе солирует Маша. Маша, с тобой мы еще будем заниматься отдельно – ты готова?

– Конечно! – обрадовалась Маша.

Конечно, она была готова заниматься дополнительно! Чтобы выступить на фестивале, помочь «Дуэндо» выиграть конкурс и отправиться в Санкт-Петербург. Все эти годы они выступали всего несколько раз – на отчетных концертах клуба «Никаданс». Но это были мероприятия для своих. В зал набивались друзья друзей, родители детей, занимающихся в детской студии. Все они мало что смыслили в танцах, но зато активно хлопали после каждого номера и кричали «Браво!»

А Маше хотелось профессионального роста. Хотелось, чтобы на нее посмотрело настоящее жюри – люди, знающие толк в хореографии, могущие оценить всю сложность и многогранность фламенко. Ведь это очень сложный танец. В первую очередь из-за музыки. Музыка в стиле тангос, к примеру, это стандартные 4 четверти: раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре, разве что после второй доли еще один акцент есть. Но все равно, это размер, более-менее привычный нашему уху, ведь подавляющее большинство мелодий русских песен и танцев укладывается именно в него. Примерно то же самое – тиентос. А вот остальные стили – это совершенно непривычные нам размеры: 6 двенадцатых, 9 двенадцатых. Сам музыкальный такт получается длинным, а внутри его эти двенадцатые раскладываются самым причудливым образом. В одном стиле акценты падают на одни доли, в другом – на другие. Танцуя, про себя всегда приходится отсчитывать сложный, непривычный ритм.

Есть и еще сложность: во фламенко ноги обычно двигаются в ритме, акцентируя эти самые сильные доли, а вот руки как раз действуют как будто сами по себе – плавно плывут вокруг танцовщицы. Но как же хочется и руками акцентировать те же доли! Это более привычные для человека движения, когда и руки, и ноги работают синхронно. И чтобы они действовали по отдельности, требуются годы тренировок.

В последнее время у Маши стало хорошо получаться. Ноги шли сами, впечатывая в пол ритм булериаса: ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам, ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам. А руки при этом, как и положено им, поднимались, опускались, заводились за спину, а кисти вращались мягко и плавно и, главное, вне зависимости от ритма, выбиваемого ногами.

А еще Маша научилась мастерски бить дроби. Целая стопа, пятка, целая, каблук, носок, целая, пятка – и так далее. Сложный, но четкий и ровный ритм. Она могла держать его сколько угодно. Когда остальные уже сбились. Когда они уже стоят у балетного станка, потирая занывшие мышцы. Целая стопа, пятка, целая, каблук, носок, целая, пятка, – сколько угодно могла продолжать дробить Маша. Только руки плавно летают вокруг нее, да мелькнет длинная широкая юбка.

Несмотря на то что она была самой младшей в коллективе, кому, как не ей, было солировать в танце? Маша очень любила фламенко и гордилась своими успехами. И вот теперь представился шанс не просто выйти на сцену, но блеснуть, поразить строгое жюри, выиграть конкурс и доказать всем, что она – лучшая.

– Конечно, я буду заниматься дополнительно! – повторила Маша.

– Хорошо, тогда с тобой мы еще будем встречаться по четвергам в пять. Согласна?

– Да! Я приду!

Как на крыльях, Маша полетела домой. А сердце ее отстукивало: ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам, ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам.

А дома Машу ждала Мишка:

– Машка, где тебя носит? Ты же обычно в полвосьмого после своих танцев дома как штык!

– У нас было небольшое собрание. Мы будем участвовать в фестивале-конкурсе! – и Маша охотно поделилась с подругой новостью.

– Круто! Я не сомневаюсь, что ты там будешь лучшей, – улыбнулась Мишка. – Я за тебя рада.

Маша переоделась:

– Есть хочешь? А то я умираю от голода.

– Не откажусь.

– Тогда пошли на кухню.

Подружки устроились за кухонным столом.

– А ты по делу? – поинтересовалась Маша.

– Чуть не забыла! – подскочила на табуретке Мишка. – Ты что в субботу вечером делаешь?

– В три у меня репетиция, а потом – вяжу.

– Вязание – удел старых бабушек! В субботу нас позвал к себе Игорь. У него родители открывают дачный сезон, вся квартира в его распоряжении. Будет настоящая вечеринка! Его друзья придут. А меня он с подружкой позвал. А кто моя подружка? Ты!

– Ты же знаешь, я – не любительница вечеринок…

– Ты же хотела познакомиться с Игорем? И потом, ну сколько можно сидеть дома? Сходим на вечеринку, а если тебе не понравится, то больше я тебя не буду зазывать.

– Ладно, так уж и быть, – после долгих уговоров согласилась Маша.

Парней было четверо. Игорь оказался вполне милым, разве что не сильно высоким – чуть выше Мишки. Еще были его друзья: Дима – тоже невысокий полненький шатен, Андрей – курносый, веснушчатый и смешливый парень, и Егор – серьезный очкарик с прыщами.

Машка и Мишка появились эффектно, опоздав почти на час, когда парни уже начали волноваться, а придут ли девчонки. Опоздали же они из-за того, что Мишка ровно час убеждала подругу надеть свои новые, ненадеванные красные сапоги, а Машка упиралась и отказывалась. В конце концов, Мишка победила, и Машка встала на каблуки: иногда ей было проще уступить бурному натиску подруги, чем сопротивляться.

Сапоги оценили все. Мишка даже предложила не разуваться, а просто протереть подошвы тряпочкой, но тут уж Машка уперлась, что называется, рогом и скинула «вульгарную обувку». Подружки прошли в комнату и сели за стол. На столе лежали карты и фишки для покера.

– Ну что, сыграем? – по-хозяйски предложил Игорь.

Мишка согласилась, а Машка, конечно же, отказалась:

– Вы что?! Что за азартные игры? Они запрещены законом!

– Мы же не на деньги, – улыбнулся Андрей. – Мы… на раздевание.

– Что?!

– Да шучу я. Просто играем. На интерес.

– В карты играют гопники, – произнесла Маша с таким мрачным видом, что Дима, который только было потянулся к колоде, чтобы раздать карты, тут же отдернул руку.

Все растерянно замолчали.

– Девчонки, а вы в какой школе учитесь? – наконец поинтересовался Андрей, спасая ситуацию.

– В тридцать седьмой, – охотно ответила Мишка. – В десятом «Б».

– А это не с вами в классе Элла Якушева учится? Она с моей сестрой двоюродной дружит. Такая эффектная брюнетка…

– С нами. А что?

– Да так…

– А вы в какой школе учитесь? – для приличия поинтересовалась Маша.

– А мы в десятой. Я в одиннадцатом классе, а парни в десятом, – пояснил Дима.

И снова все замолчали.

Пока Игорь решительно не взял в руки колоду:

– Да ну тебя, Машка, с твоими гопниками. Мы – не гопники. Нам просто нравится играть в покер.

– Что ты, правда, мы же так… – поддержал его Андрей. – Ведь это просто веселая игра. Игорюха так ловко блефует – всех нас уже обыграл. Смотри, сколько у него фишек! Давай сыграем?

– Машка, не занудствуй! – прошептала подруге на ухо Мишка, а потом быстро объяснила ей правила.

Начали играть. Но Машка, как ни старалась, все время проигрывала.

– Не везет в карты – повезет в любви! – каждый раз смеялся над ее проигрышем Андрей.

– А тебе, я вижу, в любви не везет, – каждый раз, проигрывая Андрею очередную стопку фишек, злилась Маша.

Она привыкла всегда быть лучшей, а потому неудачи давались ей тяжело.

После пары часов игры решили поставить чайник, Мишка убежала в ванную поправить макияж, а Маша вышла на балкон подышать свежим воздухом. За все время игры в покер она так ни разу и не выиграла и теперь была ужасно зла на все и изо всех сил пыталась проанализировать почему.

Неожиданно на балконе появился Андрей.

– Скучаешь?

– С чего ты взял? – вопросом на вопрос ответила Маша.

По большому счету, все эти мальчики были ей совершенно безразличны, а потому единственное, что ей хотелось, – так это пойти домой и скорее взять в руки спицы.

– Вижу. Хочешь, – Андрей протянул ей высокий стакан с каким-то напитком. – Ты такая серьезная все время…

– Что это за пакость? – фыркнула Маша.

– Лимонад.

– Лимонад пить вредно. Я не собираюсь это пить.

– А, я так и знал, – неожиданно погрустнел Андрей.

– Что ты знал?

– Я сразу все про тебя понял…

– Что ты понял? – Маша попалась на удочку.

– Что ты – типичная зануда и заучка: «то – плохо, это – вредно!» Я-то думал, ты – нормальная девчонка, такая же клевая, как твоя подруга, а ты… Мама не разрешает лимонад пить, потому что там красители, сахар, а от сахара кариес будет?

– Что?! – возмутилась Маша. – Да я сама решаю, что мне вредно, а что полезно. Дай сюда! – и отхлебнула из банки.

– Куришь? – тут же Андрей предложил ей сигарету.

– Что?!

– Куришь?

– Нет, конечно!

Андрей закурил. Маша стояла рядом, не зная, то ли плюнуть на все и уйти, то ли остаться и все-таки попытаться всех обыграть… И зачем она вообще согласилась прийти на эту дурацкую вечеринку?! И тут вдруг ей стало как-то странно в животе, в груди, в голове…

– Мальчик, курить вредно! – с этими словами Маша взяла сигарету из рук опешившего парня и ловким щелчком отправила ее вниз за перила балкона.

И не дав ему сказать ни слова, подошла к нему вплотную так, что их лица оказались совсем рядом.

– Я весь вечер думала, поцеловаться с тобой или нет, но теперь точно знаю, что нет: от тебя воняет, – прошептала она ему в самое ухо и вышла с балкона.

– Парни! – громко заявила Маша, едва появившись в комнате. – А почему не танцуем?

Мишка, которая сидела в углу со своим Игорем, изумленно уставилась на нее, открыв рот. Остальные тоже замерли. Маша же по-хозяйски подошла к компьютеру и вылезла в Интернет.

– Это – фигня, это – фигня… О! Мы поставим вот это.

И тут же из динамиков раздался убойный ритм.

– Егорка! – Маша уверенно выдернула со стула первого подвернувшегося парня. – Спляшем!

Глава 4

Маша – зануда

– Ты мне что связала? – Мишка стояла перед зеркалом в свежесвязанной Машей юбке.

– Мини-юбку, как ты просила.

– Как ты думаешь, почему мини-юбка называется МИНИ-юбкой? Потому что она КОРОТКАЯ! А это что? Она же до колена!

– Не до колена, а на ладонь почти короче.

– А мне надо – вот посюда! – Мишка показала покуда. – И вообще, после того, что ты устроила у Игоря дома, я с тобой не разговариваю.

Маша при упоминании вечеринки у Игоря тут же стала красной как рак.

Покупка красных сапог больше не казалась ей постыдным поступком, настоящим позором была вечеринка у Игоря…

– Нет, ты мне объясни, что с тобой случилось? – Мишка стянула с себя юбку и небрежно кинула ее на кровать. – В глаза смотри!

– Я…

– Ты устроила какие-то феерические танцы. Ты перетанцевала со всеми парнями. Всех переобнимала. Включая моего Игоря. Назначила всем свидания и написала свой телефон помадой прямо на стене. А потом, хихикая, удрала. Что это было?!

Маша все бы отдала тому, кто бы ей самой объяснил, что это было. Как она, Маша Капустина, отличница, примерная девочка, всеобщая любимица, могла такое «отчебучить»? Как она могла вульгарно клеиться к малознакомым парням, да еще и к парню ее лучшей подруги? Как она могла танцевать с ними, не то что не соблюдая дистанцию, более того, активно прижимаясь к ним? Шептать им на ухо то, что она шептала? Назначать свидания всем сразу. Да еще и испортить чужие обои…

– Я не знаю, что со мной случилось, Мишка. Понятия не имею, что на меня нашло. Мне вдруг стало так весело, все показались такими милыми, такими хорошими, захотелось танцевать… Я ведь не хотела ничего плохого. И это… это как будто была не я. Точно! – осенило Машу. – В меня как будто кто-то вселился. Какая-то другая незнакомая мне девчонка. Ты же знаешь, я сама так себя никогда не веду. Это все была не я. Она!

– Только потому, что я знаю, что обычно ты так себя не ведешь, я к тебе и пришла. Иначе – даже разговаривать бы не стала. Но про то, что в тебя кто-то вселился, я слушать не хочу. Потому что это – полный бред.

– Но это как будто была не я! Это были не мои желания. Мне, Маше Капустиной, вообще эти мальчики не понравились. Я сегодня весь день им по телефону объясняла, что я пошутила и встречаться с ними не буду.

– Игорь тоже тебе звонил? – нехорошо прищурилась Мишка.

– Нет, что ты! Игорь не звонил.

– Не, ну ладно остальные. Танцуй, с кем хочешь. Но зачем моего Игоря надо было трогать?

– Я не специально, Мишенька! Это не я! Больше такого не повторится! Я больше так не буду!

– Откуда я могу знать, повторится это еще или нет?

– Это все красные сапоги виноваты. Я же говорила тебе, что не надо было их на меня надевать!

– То есть теперь это я во всем виновата?

– Нет, что ты! Этого больше не будет. Прости меня, пожалуйста.

– Ладно, – смилостивилась наконец Мишка. – Только юбку сделай в два раза короче, хорошо?

– Хорошо, хорошо, – с облегчением согласилась Маша.

Всю следующую неделю она переживала свой позор. Хорошо хоть все парни были незнакомые, а Мишка обещала оставить все произошедшее в секрете. Больше всего Маша боялась, что об этом происшествии кто-нибудь узнает.

Все представления о самой себе у нее перевернулись с ног на голову. Ведь она считала, что знает себя. Как-то на занятиях со школьным психологом им предложили написать двадцать сентенций, которые бы начинались с местоимения «Я». Маша выполнила это задание легко:

Я – Маша Капустина.

Я – человек.

Я – девчонка.

Я – гражданка Российской Федерации.

Я – школьница.

Я – примерная дочь.

Я – умная, отличница.

Я – прекрасная танцовщица фламенко.

Я – хорошая вязальщица.

Я – любительница орхидей.

Я – книголюб.

Я – Стрелец по гороскопу.

Я – симпатичная.

Я – деловая.

Я – сдержанная.

Я – хорошая подруга.

Я – человек, который умеет логически мыслить.

Я – контролирующая свои чувства и эмоции.

Я – довольная собой.

Я – хорошая.

Психолог сказала, что эти высказывания можно назвать «Образ «Я». Это то, какой или каким каждый видит себя. Маше тогда ее собственный образ «Я» показался очень целостным, уравновешенным и соответствующим действительности. Но теперь как-то вдруг она в нем засомневалась. По крайней мере, в последних шести пунктах…

Нечеловеческими усилиями ей только к концу следующей недели удалось себя убедить, что составленный на занятиях по психологии образ – единственно правильный. А то, что случилось на вечеринке, – просто досадная случайность. Ведь после вечеринки Маша снова превратилась в саму себя – строгую, сдержанную, логически рассуждающую отличницу с примерным поведением. И былая гармония снова вернулась в ее душу: учеба, танцы, вязание, орхидеи – все стало как раньше. А свои ужасные выходки на вечеринке Маша, в конце концов, просто забыла как страшный сон. Тем более что в школе назревало одно важное мероприятие…

В пятницу исполнялось сорок лет их любимой учительнице и классному руководителю Эмме Геннадьевне. По этому поводу 10-й «Б» решил сделать ей подарок.

– Тихо! Всем тихо! Я предлагаю скинуться деньгами и вместе придумать подарок, – и здесь выступала в первых рядах Якушева. – Деньги будет собирать… – она обвела взглядом класс, соображая, кого бы назначить ответственным.

– Я могу собрать, – вызвался Шашин.

– Деньги будет собирать Шаша. Все сдаем ему.

– А что будем дарить? – тут же поинтересовался кто-то.

После долгих размышлений было решено сделать сюрприз. Литература, которую вела Эмма Геннадьевна, в пятницу была первым уроком, а потому придумали завалить весь класс цветами.

– Срезанные цветы живут недолго. Тем более те, которые у нас продаются. Они от силы день-два стоят. А еще, думаю, ее и без нас цветами завалят вечером коллеги, – не выдержав, высказалась Маша.

– И что ты предлагаешь? – тут же уставилась на нее Якушева.

– Если вы настаиваете на цветах, то я предлагаю дарить живые, в горшках. Тогда они будут расти у Эммы Геннадьевны несколько лет, напоминая о нас.

– Только надо не просто цветы, а какие-нибудь особенные! – тут же подхватил эту идею кто-то из девчонок.

– Орхидеи, – как само собой разумеющееся предложила Маша.

– Машка – у нас в этом спец! – поддержала подругу Мишка.

На этом и порешили.

А в четверг вечером после уроков к Маше подошел… Шашин.

– Чего тебе? – спокойно поинтересовалась Маша.

– Как это чего? Пошли за цветами для Эммы. Я деньги собрал, но в орхидеях я ничего не понимаю, – пояснил парень.

Покопаться в орхидеях, выбрать лучшие, купить их – пусть и не для себя! – Маша всегда была рада, а потому с легкостью согласилась.

– Пойдем, я знаю одно место, где всегда есть выбор! – позвала она.

А пока они ехали в троллейбусе, пустилась рассказывать о своих любимцах:

– Многие считают орхидеи трудными в уходе растениями. Все эти мифы в Интернете о том, что им нужны какие-то особенные условия, повышенная влажность, горячий душ – все это в корне неверно. Орхидеи – это эпифиты. Они очень удобны, потому что их вполне можно забыть полить. Зимой их поливают два раза в месяц, летом – немного чаще. Главное – выбирать правильные виды. Фаленопсисы – самые неприхотливые. Пока у них растут листья или корни – надо поливать, а потом – перестать, тогда они начнут цвести. А цветут фаленопсисы два с лишним месяца. А потом могут еще дополнительную стрелку на отцветшем цветоносе выпустить и еще два месяца цвести. И так – два раза в год. Такие же неприхотливые онцидиумы и ряд видов, которые называют одним словом «камбрии». Они относятся не к монопоидальным – с одной точкой роста, а к симпоидальным, которые имеют несколько точек роста, объединенных одним «стеблем» – ризомой. Эти растения развиваются по горизонтали, их ризома при этом может ветвиться в разных направлениях. Онцидиумы и камбрии формируют псевдобульбы. С ними тоже все очень просто: начала формироваться псевдобульба – полив прекращают, и тогда они зацветают.

В магазине Маша долго и тщательно выбирала цветы, продолжая пояснять для Шашина:

– Главное, чтобы были здоровые корни. Видишь, эта камбрия залита. У нее в горшке – мох, а корни мягкие. Это значит, они уже мертвые, пустые внутри. И не имеет значения, что она цветет – растение без корней какое-то время расходует запас питательных веществ из псевдобульб и только потом отмирает. А у этой камбрии только одна псевдобульба. Она тоже не жилец. Ее накачали стимуляторами роста, вот она и цветет. Но одной псевдобульбы для полноценного существования растению недостаточно. Их должно быть минимум три.

В итоге Маша выбрала всего три цветка.

– А остальные деньги куда? – мрачно поинтересовался Шашин.

– Как куда? Поедем в другой магазин и докупим, – пожала плечами Маша.

Поехали в другой магазин. По дороге парень прослушал лекцию о дендробиумах и вандах. Но ни тех, ни других Маша приобретать не стала. Решила ограничиться самыми удобными для новичков фаленопсисами, онцидиумами и камбриями.

– У нас еще какая-то мелочь остается, – посетовал Шашин. – Куда ее?

– Сколько там? Давай купим еще ленточек, чтобы украсить цветочные горшки, – предложила Маша.

Расплатившись на кассе, она, по своему обыкновению, стала проверять чеки.

– Ой, здесь ошибка! – всплеснула руками Маша. – Как нехорошо вышло, – и рванула назад к кассе.

– Елена! – обратилась она по имени, указанному на бейджике, к кассирше. – Вы мне пробили упаковочную ленту шириной четырнадцать миллиметров, а у меня – шириной двадцать миллиметров! А ведь моя дороже.

Кассирша проверила слова Маши и согласилась:

– Да, действительно, кто-то неправильно вбил в базу штрихкод. Подождите секунду, – и ушла.

Разъяренная потная очередь смотрела на Машу с ненавистью, но та не замечала.

Кассирша вернулась минут через пятнадцать с продавцом:

– Спасибо, что сообщили. С вас еще восемь рублей сорок копеек.

Маша доплатила разницу и гордая вышла из магазина. Шашин ждал ее снаружи.

– Как здорово, что я заметила ошибку! Представляешь, какие убытки понес бы магазин, если бы изо дня в день ленточку за двадцать четыре тридцать продавали по пятнадцать девяносто. А ведь это целых восемь рублей сорок копеек разницы!

– Боже! – взвыл парень. – Ты устроила весь этот цирк из-за восьми рублей сорока копеек? В магазине одна касса, в нем душно, очередь огромная, люди спешат домой, а ты двадцать шесть минут восстанавливала справедливость!

– А что ты сердишься? – удивилась Маша. – Я – честный человек!

– Ты? Ты – зануда. ЗА-НУ-ДА. Со своими псевдобульбами и ризомами. Никогда не встречал более скучной девчонки, чем ты!

Шашин забрал у нее цветы и быстрым шагом направился прочь.

Глава 5

Фестиваль фламенко

Фестиваль фламенко проходил в здании Театра драмы.

До этого Маша, конечно, бывала в театре на спектаклях, но, как всякий зритель, только в зале. А входила через центральный вход с колоннами. Сейчас же их всех – танцевальный ансамбль «Дуэндо» – провели внутрь через служебный вход, и Маша вместе с другими попала в святая святых театра – в бесконечные коридоры, репетиционные залы, костюмерные. И – главное! – в настоящую гримерную.

Здесь вдоль стен стояли столики с зеркалами и лампами, чтобы было удобно наносить грим. Маша первой прыгнула за столик и улыбнулась своему отражению. «Я – настоящая танцовщица, почти актриса!» – ликовало все у нее внутри.

– Девочки! – пару раз, чтобы привлечь внимание, хлопнула в ладоши Наталья, их руководитель. – Переодеваемся для алегриаса. У сцены висит расписание. Наш алегриас стоит седьмым – так что не расслабляемся. А после выступления – сразу переодеваемся для булериаса, он стоит четырнадцатым. Начало фестиваля в шесть. В полшестого – наше время, чтобы познакомиться со сценой. Так что не опаздываем!

Девочки тут же кинулись переодеваться.

Алегриас танцевали в платьях в горошек. Маша свое платье просто обожала: черный атлас в красный горох, открытый верх – декольте, спина – вместо рукавов – три оборочки, все в обтяжку, и только от бедра начиналась широкая юбка с пятью оборками. Тяжелая-тяжелая – крутанешься в танце, а она еще долго летит следом.

Переоделись, стали краситься. «У каждой танцовщицы должен быть свой образ!» – любила с важным видом повторять Маша. Но – увы! – ансамбль – на то и ансамбль, что приходилось всем выглядеть более-менее одинаково. Ярко рисовали глаза черными и белыми тенями, красили губы красной помадой. Волосы собирали в пучок, а слева прикалывали огромную красную розу. Единственным, чем обычно выделялась Маша, были кольца-браслеты на руке да такие же большие кольца-серьги в ушах. Все-таки фламенко испанцев научили танцевать цыгане.

В половине шестого на сцене с закрытым занавесом Наталья расставила своих подопечных для первого танца.

– Маша, ты стоишь по центру, на уровне первой кулисы, Яна, ты – правее, вот примерно на таком расстоянии, Женя…

Маша гордо встала по центру. Попробовала подробить на незнакомом полу. Пол был деревянным, лишь затянутым сверху тканью, а потому дробилось отлично.

Затем все отрепетировали выход и поклон. А потом так же расставились для второго танца и отрепетировали его выход и поклон с уходом. А в кулисах уже собрался другой коллектив, чтобы проделать то же самое.

– Далеко не уходить, чтобы я вас перед номером по всему театру не искала! – попросила Наталья.

– Машка, пойдем из-за занавеса выглянем? – предложила ей Яна. – Интересно, там уже народ собирается?

– Давай!

Они осторожно выглянули из-за занавеса. Народ действительно уже собирался.

– А ты кого позвала? – поинтересовалась Яна.

– Я? Одну подружку только. Вон она сидит в третьем ряду, – ответила Маша и тут же в ужасе заметила, что Мишка сидит в третьем ряду не одна…

Рядом с Мишкой восседал Игорь. А рядом с ним… Андрей, Егор и Дима – все те парни, свидетели ее позора, о существовании которых Маша предпочла бы забыть навсегда.

– Боже! – взвыла она.

И тут вдруг как будто что-то кольнуло у нее в боку: лучше бы там сидел Шашин.

Маша испугалась: зачем на ее концерте Шашин? С чего вдруг она вообще вспомнила про него?

– Что случилось? – вернула ее в реальность Яна.

– А, придурков знакомых увидела. Я их не звала, – делано равнодушно отозвалась Маша.

– А я маму с папой позвала. Вон они сидят. И еще моя подруга должна подойти. А вон там – уже жюри собирается. Такие важные…

Но Маша уже не слушала.

В гримерке, ожидая своего выхода, Маша пыталась не думать о Шашине, но почему-то не могла. Почему-то ей очень хотелось, чтобы он увидел ее триумф. Как она замечательно танцует, какая она сама взрослая, красивая в испанских платьях. Как ей будут вручать какую-нибудь грамоту под аплодисменты огромного зала…

«Почему же мне так важно, чтобы все это увидел именно Шаша?» – пыталась проанализировать ситуацию Маша, но ничего у нее не выходило. Она тут же про себя начинала как будто перед кем-то оправдываться: «И вовсе мне его мнение, его оценка не интересны. Потому что сам он – ноль, пустота, пустой парень. И вот уж кого-кого, а его я позвала бы в последнюю очередь».

– Волнуешься? – рядом подсела Яна.

– Я? – растерялась Маша. – Да, наверное…

Почему-то мысли о Шашине начисто вытеснили переживания о предстоящем выступлении. Но едва Яна напомнила, как Маша тут же разволновалась. Она, конечно, была уверена в себе, знала все движения наизусть, помнила всю их последовательность, но… Но все равно было страшно и боязно: а вдруг не получится?

– Да, волнуюсь, – призналась Маша.

– И я! – обрадовалась Яна. – Вроде бы все помню, а все равно. Это ведь не просто концерт, а конкурс, и так хочется выиграть…

– Да, и мне тоже. Чтобы наш ансамбль признали лучшим. И мы бы поехали на конкурс в Петербург…

– И там бы тоже блеснули…

– А потом бы нас пригласили в Испанию…

– И мы бы станцевали там…

– И поучились бы еще у настоящих испанок…

Пустились фантазировать девчонки.

– «Дуэндо», что расселись?! На выход! – скомандовала Наталья.

Первый танец станцевали.

Влетели в гримерку, на ходу стаскивая с себя платья, чтобы успеть переодеться на булериас.

Сердце у Маши колотилось, как сумасшедшее.

Оно начало так колотиться, едва она вместе с другими вышла на сцену под яркий свет софитов, который слепил глаза так, что невозможно было различить людей, сидящих в партере. Зал казался одной огромной черной ямой. Но не просто ямой – ямой, которая смотрела на Машу, оценивала каждое ее движение, чего-то ждала…

Началось музыкальное вступление, а потом и сам танец. Шаг, подхватить правой рукой юбку, дробь, поворот…

На первом же повороте Маша в ужасе поняла, что ткань на полу не дает вращаться. Замах, р-раз! – но вместо эффектного разворота с летящими вокруг ног оборками получается непонятно что. Не до эффекта – не грохнуться бы!

«Спокойно, спокойно, – попыталась взять себя в руки Маша. – Вращений мало, надо попробовать в следующий раз сделать их по-другому».

Носок, пятка, целая стопа, носок, пятка, целая стопа, правая рука вверху, левая за спиной, корпус. А еще постоянный счет в голове: двенадцать, раз-два, три, четыре-пять, на пять опускается пятка, шесть – удар левой ногой, семь пропускается, но перед восьмью есть еще удар правой ногой, девять, десять, одиннадцать…

А черная яма впереди манит, тянет к себе… Где-то там сидит строгое жюри…

И тут же раздались финальные звуки танца, и музыка оборвалась. Танцовщицы застыли в эффектных позах. Выждали секунд 30, а потом сделали поклон и ушли в левую кулису.

– Что это было?! – стаскивая с себя платье, ни к кому конкретно не обращаясь, вопрошала Маша.

– Я тоже ничего не поняла. Выбежали, раз-два, адское напряжение, чтобы не сбиться, сердце бьется, глаза с испугу на лбу!.. – откликнулся кто-то рядом.

– А я так испугалась, что юбку сначала не могла поймать!

– А какой пол ужасный, девочки!

– Чудовищный, я чуть не упала.

– И я! Как на нем крутиться-то?

– «Дуэндо»! – на пороге гримерки появилась Наталья. – Спокойно, все нормально, все хорошо, никто не сбился. Молодцы.

Девчонок немного отпустило.

– Переоделись на булериас?

Почти все уже переоделись – влезли в черные гимнастические купальники и черные же юбки-«двойной солнцеклеш» с бордовым воланом по низу. Наталья внимательно осмотрела своих подопечных: кому-то поправила розочку в волосах, кому-то одернула юбку.

– Выглядите замечательно. Соберитесь. Вращаться неудобно, но вы же у меня – профи. И гнитесь, а то вы лыбитесь, руками машете, ногами топочете, а про корпус забываете. Если надо присесть – приседаем ниже, если наклониться – наклоняемся ниже. Вы же далеко от зрителя и ваши небольшие наклончики из зала не заметны. Маша! Помни про свое соло. Ты должна блеснуть! Все, за кулисы!

Сердце Маши продолжало бешено отстукивать ритм. Только теперь это стал ритм булериаса: ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам, ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам.

На втором танце тряпка на полу уже не выбивала Машу из колеи. Шаг, еще шаг, удар ногой, поворот, юбка! А потом девчонки расступились, встали полукругом на сцене, а Маша смело шагнула вперед.

Это было ее соло, ее звездный миг, сцена, залитая светом, бездонная яма зала и музыка. И Машино мастерство. И ее обаятельная улыбка, адресованная всем сразу…

После окончания концерта в гримерку к Маше прорвалась Мишка.

– Машка! Ты – лучшая! Супер! – и тут же кинулась ее обнимать и целовать.

– Да ладно тебе, – вяло вырывалась Маша. – Осторожно, я же накрашена! Нам ведь еще на подведение итогов выходить.

Но Мишка, не обращая внимания, продолжала:

– Класс! Какой замечательный танец – фламенко. Круто! Ты – молодец! Первое место будет у вас!

Маша вроде бы тоже не сомневалась, что первое место будет у «Дуэндо», но, когда она вышла на сцену, на общее построение для объявления результатов, ее снова потряхивало. Как и всех других девчонок ее ансамбля. А наверное, и всех остальных коллективов тоже.

Вслед за ними на сцену поднялась дама в вечернем платье с микрофоном.

– Наше жюри долго совещалось. Очень трудно было принять решение и выбрать достойнейших. Каждый ансамбль по-своему прекрасен и уникален. Но трудное решение все-таки принять пришлось, – она сделала паузу. – Третье место присуждается… – снова эффектная пауза.

«Только бы не нам!» – взмолилась про себя Маша.

– Ансамблю «Грация»!

Аплодисменты, руководитель коллектива принимает цветы, подарки и диплом.

– Второе место присуждается…

«Только бы не нам!» – снова взмолилась Маша.

– Ансамблю «Страсть»!

Аплодисменты, руководитель коллектива принимает цветы, подарки и диплом.

– И наконец, первое место присуждается… – эффектная пауза. – Ансамблю, который поедет в мае представлять наш город на фестивале фламенко в Санкт-Петербурге, – снова эффектная пауза.

Маша уже раз десять взмолилась: «Нам! Первое место – нам! Хоть бы нам!» А женщина в платье все тянула и тянула:

– Самому лучшему коллективу… – снова мучительная пауза.

Сердце уже готово выпрыгнуть из груди, руки вспотели…

– Ансамблю «Дуэндо»!

Аплодисменты, и не кто-нибудь, а их руководитель, Наталья, идет получать диплом и цветы.

Маша стояла и не верила своим глазам: они действительно выиграли этот конкурс, именно они – избраны лучшими! А лучше всех в ансамбле «Дуэндо» – она, Маша Капустина. И в первую очередь благодаря ей все они сейчас принимают поздравления.

Кто-то робко прикоснулся к ее руке. Не ожидая этого, Маша вздрогнула.

– Это тебе! – курносый Андрей, друг Игоря, протянул ей букет ярко-алых роз.

– Спасибо! – растерялась Маша: ведь ей никогда мальчики не дарили цветов, да еще так, на сцене, публично.

«Я – лучшая! Я – профессионал!» – ликовало все внутри Маши, когда она выбегала, переодевшись, из гримерки. Ей не терпелось снова увидеть Мишку, которая ждала ее на улице, поделиться своими впечатлениями, своей радостью. Как вдруг она услышала, как в коридоре кто-то говорил о ней…

Маша сбавила шаг… Притихла. Узнала голос своего руководителя, Натальи. И голос какой-то второй женщины, как было понятно из разговора, заслуженного хореографа, члена жюри.

– Наташа, мы, конечно, все равно присудили твоим подопечным первое место, потому что они это заслужили, но… Но смени солистку. Она – несмотря на то, что молодая, девочка техничная, чувство ритма у нее превосходное, но, сама понимаешь, фламенко – это не только техника. Какая-то она… неживая, что ли, как кукла. С этой дурацкой улыбкой. Нет в ней чего-то главного, понимаешь? Многим она не понравилась. Если бы не остальные, так не видать бы вам первого места.

– Да, я тоже уже об этом думала. К поездке в Санкт-Петербург подготовлю другую солистку. У меня есть одна девушка на примете.

Глава 6

Как можно станцевать любовь?

Машин мир рухнул. Она привыкла быть первой, быть лучшей, привыкла, что все ее любят, все ее ценят и постоянно хвалят. А тут она просто не могла понять: что случилось? Почему она – лучшая танцовщица в ансамбле! – вдруг оказалась «слабым звеном»? Почему именно из-за нее «Дуэндо» едва не лишился первого места? Что с ней, с Машей Капустиной, было не так? Где она недоработала? В чем была виновата?

Руководитель их коллектива Наталья попыталась поговорить с Машей, все ей объяснить:

– Понимаешь, Маша, ты – гибкая, ловкая, у тебя отличная техника, ты быстро схватываешь все движения, у тебя замечательное чувство ритма. Это – хорошо. Но танец – это не только техника. Не только тело, которое красиво выполняет все движения, не только голова, которая помнит эти движения, танец в первую очередь – это душа. Танцовщица не показывает себя, какая она красивая, как ловко умеет двигаться, она раскрывает душу. Каждое ее движение – это выражение какого-либо чувства. Посмотри на лица известных танцовщиц фламенко – разве ты увидишь на них застывшую улыбку? На них может быть и боль, и радость, и любовь, и ненависть. Ведь не зря наш ансамбль называется «Дуэндо»! Дуэндо – это сам дух танца. Это состояние танца, это поток энергии, чувств, который подхватывает танцовщицу и несет.

– Что? Куда несет? – не поняла Маша.

– Хорошо, скажу так: ты когда-нибудь влюблялась?

– Нет. И не собираюсь.

– Может быть, в этом дело? – задумалась Наталья. – Понимаешь, фламенко – это танец чувства: страсти, любви и ненависти, нежности и разочарования. Это танец девушки, женщины, которая умеет любить, которая любит. Танцем она выражает свое ожидание любви, свою любовь, свое отношение к парню, мужчине. Она показывает и свою гордость, и свою симпатию, и свою нежность. Или, может быть, когда ее бросили, тогда она показывает свою боль, свою грусть, свою ненависть. А ты просто двигаешься. Наверное, потому что ты сама не умеешь чувствовать. Не позволяешь себе чувствовать. Поэтому и в твоем танце тоже нет чувства. Нет ничего, кроме техники. Прости, Маша, но, если ты не поймешь, в чем дело, я буду готовить солисткой Лиду Киприянову.

Маша выслушала Наталью внимательно и честно изо всех сил пыталась понять, что она хочет до нее донести. Какие чувства она имеет в виду? Что должна делать на сцене Маша, чтобы всем понравилось? Но как ни билась она над разгадкой, ничего не выходило.

Маша всегда гордилась своим аналитическим умом, своей способностью мыслить логически, умением усваивать информацию, обрабатывать ее, запоминать, вычислять главное, систематизировать. Но информация о чувствах в танце была для нее не более чем красивыми образами. Как можно было станцевать боль? Или нежность? Или ненависть?

Она легко могла станцевать самую сложную дробь булериаса, проходки алегриаса, отстучать кастаньетами в севильяносе. Могла исполнить любое самое сложное движение. Но показать какие-то чувства? Станцевать их? Это она не понимала. Просто не видела, что с ней не так, что она делает плохо и что от нее хотят. Это был самый настоящий интеллектуальный тупик, который только разозлил Машу, ведь она всегда могла легко проанализировать и разрешить любую проблему. А тут – просто не знала, что делать.

– Ага, значит, в твоем танце не хватает чувства? – переспросила Мишка, выслушав рассказ Маши.

– Да, так говорит Наталья.

Спустя пару дней после злосчастного выступления Маша наконец решилась поговорить с Мишкой, рассказать ей, благодаря кому они на самом деле выиграли конкурс.

Подруги сидели в Машкиной комнате с кружками чая в руках и печеньками на столе.

– Знаешь, а мне кажется, она права… – произнесла Мишка после некоторого раздумья.

– Что?! – изумилась Маша. – И ты – туда же? И ты мне будешь говорить о каких-то чувствах?!

– А что ты так сразу реагируешь? И буду. Потому что, мне кажется, я понимаю, что она пыталась тебе сказать.

Маша обиженно молчала.

– Не зря же твоя руководительница спросила, влюблялась ты или нет. Это был очень важный вопрос. Когда мы влюбляемся, у нас сразу появляются все чувства. Я так, когда влюбляюсь, начинаю чувствовать сразу все. Не только любовь. Но и ненависть, когда он не звонит. Страх, что мы больше не увидимся, радость при встрече, грусть-тоску, если долго его не вижу, разочарование, когда вдруг прихожу к выводу, что он – не мой герой, влечение, когда вдруг пойму, что все-таки мой, и ужасно захочу его увидеть. Еще чувствую нежность, когда он рядом. Интерес, любопытство, что он за человек. Что еще? Бывает, чувствую себя виноватой перед ним или мне за что-нибудь стыдно, когда поступлю некрасиво. Бывает, я на него так обижаюсь за что-нибудь, что убить готова! А иногда – так люблю, так люблю! А один раз – просто эйфория была. Полная. Когда Игорь меня в первый раз поцеловал… – Мишка заулыбалась, вспоминая.

– Боже, какой кошмар! – не выдержала Машка. – Из-за какого-то парня столько мучений! Тоска, разочарование, обида, чувство вины и стыда. Я и не знала, что ты так страдаешь. Зачем тебе все это?! Я бы давно уже его бросила, если бы так мучилась.

– Да почему мучилась-то?

– Потому что это, наверное, невыносимо. Когда столько чувств. Да еще они и постоянно меняются.

– Знаешь, мне кажется, это и есть любовь. И это не то что выносимо, это – прекрасно! Чувствуешь себя живой. Настоящей. Чувствуешь жизнь каждой клеточкой тела!

– Это все – не более чем красивые фразы. Какая радость, что у меня постоянный эмоциональный фон. Ровный. Мне обычно просто хорошо. А когда вечером я усаживаюсь перед монитором смотреть фильм, а в руки беру спицы – так я просто счастлива. Или с книгой сижу. По-моему, гораздо лучше читать или смотреть про чужие страдания и любовные мучения, чем переживать все это самой.

– Только жизнь проходит мимо.

– Какая жизнь? Моя жизнь – со мной.

– Слушай, – после некоторого раздумья призналась Мишка, – я не знаю, что еще сказать. С тобой иногда говорить – как со шкафом.

– Потому что у меня – все в порядке с логикой.

– А до чувств твоих не достучаться. Единственное из них, которое ты можешь испытывать, – это злость. Если тебя не трогать, с тобой соглашаться – ты спокойна, если же что-то сделать не так, как ты хочешь, не согласиться – ты злишься. Вот и все.

– Злость – это нормальная реакция. Почему это я не могу злиться? Да и злюсь я чуть-чуть. Так, раздражаюсь.

– Вот-вот, и разозлиться даже ты как следует не можешь.

– Ты так говоришь, как будто это – недостаток. А я считаю, что это – достоинство. Просто я всегда себя контролирую.

– Ладно, ладно, я сдаюсь. Я уже не знаю, что тебе сказать, – Мишка оставила свою кружку и сладко потянулась. – Сколько времени? Не поздно?

– Восемь.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, хорошо? Ведь жизнь-то продолжается. Слышала, сегодня на большой перемене Шашин всех на выходные к себе приглашал? У него, я так поняла, родителей часто дома не бывает. Папа – вечно в командировках. А мама вообще на полгода в Хельсинки уехала работать. Шашу на старшего брата оставили. А тот сам дома редко появляется. Так что в выходные у нашего Шаши будет вечеринка. Весь класс почти собрался идти.

– Без меня, – быстро открестилась Маша: она почему-то сразу вспомнила, как Шашин назвал ее занудой.

– Почему?!

– Ты же знаешь, я не люблю вечеринки. Это не мое. Да и одноклассники наши – не совсем те люди, с которыми я бы хотела проводить время. Мне с ними скучно.

– Да у нас замечательный класс! – тут же вступилась за одноклассников Мишка. – Кто тебе не нравится? Все ведь хорошие! Даже Якушева. Как бы ни строила из себя непонятно кого, в целом все равно она нормальная, адекватная девчонка.

– Ты просто все приукрашиваешь. Ты даже не пытаешься понаблюдать за людьми, проанализировать их поведение. Веришь всем на слово.

– А что мне, за ними шпионить, что ли?

– Как ты сразу подменяешь понятия! Почему шпионить? Я сказала: анализировать!

– То есть ты не пойдешь? – в лоб спросила Мишка.

– Не пойду, – спокойно ответила Машка.

– Я опять тебя не понимаю. Ведь это глупо – упускать шанс хорошо провести время. Ведь…

– И не убеждай, – оборвала ее Машка. – Может, тебе еще чаю налить?

Но Мишка только отрицательно покачала головой, а потом загадочно произнесла:

– А мне кажется, я знаю, в чем дело…

– В чем? – без особого интереса спросила Машка.

– А вот и не скажу!

– Ну и не надо.

– Ладно, скажу. Я думаю, дело в Шаше. Ты в него все-таки влюбилась.

– Я?!

– Ты. Ты ведь с ним ходила цветы для Эммы Геннадьевны покупать. А потом не рассказала, как это было. Обычно ты все рассказываешь. Хотя бы в двух словах. Тем более вы покупали твои любимые орхидеи. А ты молчишь, как партизан. Явно между вами что-то произошло. И теперь ты не хочешь с ним встречаться. По крайней мере, вне школы.

– А вот и ничего не произошло! Просто… просто он – дурак.

– Ага! Теперь он еще и дурак. Ну и что же он тебе такое сказал, что ты на него обиделась?

– Я на него не обижалась. Просто мне было неприятно.

– Рассказывай давай.

– Да ничего не было. Ему не понравились мои рассказы про орхидеи. А еще то, что я магазину деньги вернула, – и Машка рассказала, как она обнаружила, что с нее взяли денег меньше, чем она должна была заплатить.

– И что он тебе сказал? – продолжала допытываться Мишка.

– Сказал, что я – зануда. Хотя я была совершенно права! Ведь магазин же…

– Он сказал тебе, что ты зануда? – перебила подругу Мишка.

– Да. И что? Просто он – дурак, и все. Я ведь знаю, что я – не зануда. Я просто ответственный, думающий человек. А он – разгильдяй.

– И ты мне сразу не сообщила! Это же очень важно! Смотри, какие у тебя эмоции из-за одного его слова!

– Да какие эмоции? Просто мне это неприятно, и все. Что ты опять выдумываешь?

– Это – любовь! – поставила диагноз Мишка.

– Это – не любовь. Это – твои глупые выдумки. А не хочу я к нему на вечеринку, потому что я просто не люблю вечеринки.

– Пойду-ка я домой. А ты – подумай про Шашина, подумай, – хитро улыбнулась Мишка.

Едва за ней захлопнулась дверь, как Маша взяла в руки вязание. Все-таки подруге удалось ее вывести из равновесия, а потому требовалось срочно повязать, чтобы привести мысли в порядок. Только о Шашине думать Маше вовсе не хотелось. Не хотелось, но думалось…

Ее действительно почему-то задели слова парня. И «зануда», и то, что она – «самая скучная девчонка». Маша, конечно, сама про себя так не считала, но почему-то злилась на него. Ведь он был стопроцентно не прав. Не была она ни занудой, ни скучной. Ведь у нее было столько увлечений, а поговорить с ней можно было обо всем на свете. Не то что с Якушевой, которая и говорить-то могла только о моде, косметике и мальчиках.

Да и кто такой был Шашин, чтобы принимать его слова близко к сердцу? Он не был ей ни другом, ни приятелем, ни каким-то авторитетом. Выскочка. Непонятно откуда появившийся в их классе. Позер и кривляка. Одним словом, дурак. «Если он спешил, мог бы прямо сказать мне, чтобы я поторопилась. А если ему не интересно было слушать про орхидеи – тоже так бы и сказал: поговорили бы о чем-нибудь другом. Сам не смог внятно сформулировать свои желания, сам же на меня и обиделся, что пришлось слушать про цветы и ждать. Это глупо», – подумала Машка.

А потом точно так же объяснила себе и про фламенко. Что она – все-таки отличная танцовщица, а проблемы есть у самой Натальи. «Взрослая женщина, а помешана на любви, как десятиклассница. «Танцевать любовь, танцевать страсть!» Надо просто красиво танцевать, и все. Вне зависимости от того, влюблена ты в кого-нибудь или нет. И не придумывать лишнее. Ведь это – полная глупость, что танцевать надо чувства, а для этого – обязательно надо влюбиться» – так примерно размышляла Маша.

Она распустила лишние сантиметры на юбке для Мишки, а потом аккуратно подвязала край.

– Какая пошлая юбочка, – вслух заключила Маша, примерив свое творение перед зеркалом. – И как Мишка это будет носить?

Но уж коли обещала, так пришлось, скрепя сердце, оставить именно эту длину.

Время было ближе к одиннадцати, и пора было ложиться спать.

Глава 7

Суть мамбы

Маша недолюбливала своих одноклассников. Не то чтобы уж прямо не любила… Именно недолюбливала. Выделяла, может быть, нескольких. Мишку, само собой. А еще Инну Ермолину, Женю Гаранину, Диму Лиминчука. Эти, по крайней мере, хорошо учились, всегда были собранны, вежливы, а главное, полностью адекватны. С ними она могла обсудить и новости из Интернета, и новый материал по урокам, и книги с фильмами. Остальные же были сущими детьми, по мнению Маши.

Все говорили о ерунде. Девчонки болтали о тряпках, дискотеках и мальчиках. Ссорились, выясняли отношения, обижались, жаловались друг на друга. И, как ни странно, единственная из них, кто вызывала хоть какое-то уважение у Машки, была Якушева. Эта, по крайней мере, поставила себе цель стать самой красивой в классе и в школе, и планомерно добивалась ее. Не опускалась до мелочных разборок. Смотрела на всех свысока, как королева. Хоть какой-то у нее был характер.

Парни тоже были ничуть не лучше девчонок: тратили свою жизнь на компьютерные игры, сутулились и потихоньку теряли зрение. И еще хуже – обсуждали какие-то сомнительные вечеринки и курили на переменах за гаражами у школы. Да еще и постоянно доказывали друг другу, что они крутые. То есть выглядели еще глупее. Сидят на скамейке, болтают, тут же вскакивают, надают друг другу «пенделей», а потом снова садятся и ржут как ни в чем не бывало. «Детский сад», – всегда фыркала себе под нос, проходя мимо и заставая подобные сцены, Маша.

Среди парней кроме умного Димы Лиминчука единственный, кто ей хоть немного импонировал, – это Славик. Он хотя бы не страдал от подростковых комплексов, а раз хотел тусоваться, так и тусовался активно по клубам и презентациям чего-либо. Хотя, конечно, Маша не верила всем его историям про огромное количество девушек, постоянно падающих к его ногам. Особенно после того, как он попытался «окучить» Якушеву, а она ему дала от ворот поворот.

В общем, Маша считала, что она умеет ценить достоинства людей. Но уж если никаких достоинств в человеке нет, то выдумывать их, как, например, Мишка, она не собиралась. А потому тратить время на одноклассников ей казалось просто глупостью.

Как Маша и обещала Мишке, на вечеринку в субботу она не пошла, а со спокойной душой отправилась на свою репетицию по фламенко. Предвкушая, как вечером усядется перед компьютером, поставит хороший фильм и станет вязать свитер, который начала два дня назад. Но…

Но по возвращении в подъезде ее неожиданно встретила Якушева.

Кого-кого Маша ожидала там встретить, но Эллу – в последнюю очередь. Якушева же с радостной улыбкой, как будто больше всего на свете она мечтала в этот вечер встретить Капустину, кинулась к ней с поцелуями.

– Ты почему не на вечеринке? – насторожилась Маша.

– Я решила за тобой зайти. А то Мишка сказала, ты не пойдешь.

– Ты решила за мной зайти? Якушева, ты головой ударилась? – не поверила своим ушам Маша.

– Сама ты ударилась, – обиделась та. – И почему ты, Капустина, всегда такая злая? Хочешь, кстати, пепси?

Маше действительно после танцев ужасно хотелось пить, но пить пепси – этот вредный, полный искусственных красителей напиток? Однако отказаться ей почему-то показалось невежливо.

– Давай, – Маша покорно припала к бутылке, а потом поинтересовалась: – Что еще?

– Так ты правда не пойдешь на вечеринку?

– Не пойду. А тебе туда уже давно пора. Опаздываешь, – с этими словами Маша поспешила юркнуть в лифт.

«Какие все-таки люди бывают приставучие», – посетовала она про себя.

Вышла из лифта, подошла к квартире и… громко рыгнула.

– Тьфу ты, какой противный напиток, – выругалась Маша и…

И бодро ворвалась в квартиру.

– Ма, па, я иду на вечеринку. Мама, я воспользуюсь твоей косметикой?

Мама настолько растерялась от Машиного вопроса – ведь до этого дочка никогда не красилась! – что даже не нашлась, что ответить. Маша же быстро навела марафет. Пересмотрела все свои джинсы и кенгурухи в шкафу и решительно натянула радикальную мини-юбку, связанную для Мишки. А потом достала красные сапоги…

Вечеринка у Саши Шашина была запланирована на шесть. Маша объявилась в восемь:

– Привет, камрады!

Все с удивлением уставились на нее.

– Что делаете? А почему все такие скучные? Шашин, ты почему не развлекаешь гостей?

– Я развлекаю!

– Плохо! Где у тебя музыка? А вы что сидите? Двигаем диван туда!

Самое интересное, что никто Маше сопротивляться не стал. Наоборот, все активно включились в расчистку пространства для танцев, уборку со стола, поиски музыки. И вот уже музыка загремела, а Маша первая выскочила в центр комнаты.

Вслед за ней вышла и Мишка, за ней – Славка, Якушева, Шаша, остальные. После часа зажигательных танцев кто-то взмолился:

– А давайте сделаем перерыв! Пить хочется!

– А что у нас есть попить?

– Шашечка, организуй нам попить! – кокетливо попросила Якушева.

– Лимонад весь выпили…

– Спокойно! Без паники! – тут же к ним подскочила Маша. – Шаша! Пошли на кухню.

На кухне она по-хозяйски залезла в холодильник и ловко выудила оттуда банку:

– Что это?

– Смородина с сахаром, – Шашин с неподдельным интересом наблюдал за ее действиями.

– Отлично. У тебя есть кипяченая вода?

– Есть.

– Давай разбавим и сделаем морс.

И они взялись за дело.

А в комнате Якушева пыталась вернуть внимание к своей персоне.

– Я собираюсь пойти учиться бальным танцам. Латинской программе: самба, румба, ча-ча-ча, сальса. Я уже взяла пару частных уроков, – Элла вышла в центр и пыталась изображать какие-то движения. – Не, без музыки сложно. Славик, найди мне, пожалуйста, «Мамбо италиано».

Славик тут же нашел ВКонтакте мамбу. И из динамиков грянуло:

A girl went back to Napoli

Because she missed the scenery

The native dances and the charming songs

But wait a minute, something’s wrong

Hey, mambo! Mambo italiano!

Hey, mambo! Mambo italiano

Go, go, go you mixed up sicialiano

All you calabraise-a do the mambo like

a crazy with a

Hey, mambo!

На этом моменте из кухни пришли с двумя кувшинами с разведенным вареньем Маша с Сашей. Те, кто умирал от жажды, тут же кинулись к ним со своими стаканами. Остальные же с интересом взирали на Якушеву, сосредоточенно пытающуюся что-то изобразить в центре комнаты.

Якушева заметила Шашина и кинулась к нему. Встала рядом, продолжая приплясывать на месте:

– Шашечка, ты пойдешь со мной заниматься латиноамериканскими танцами? Я тебя приглашаю. Мы будем самой лучшей, самой красивой парой.

– Я подумаю, – уклончиво ответил тот.

– Как это «подумаю»? Я не буду приглашать два раза. Ответь сейчас.

– Я же сказал, я подумаю.

– То есть ты согласен? Чего ты боишься?

– Да ничего я не боюсь!

– Я тебе завтра позвоню.

Композиция доиграла и началась по новой. Якушева опять выскочила в центр и продолжила отплясывать, призывно поглядывая на Шашина. Маша полминуты понаблюдала за действом, а потом лихо встала рядом.

Hey, mambo! Mambo italiano!

Hey, mambo! Mambo italiano

Go, go, go you mixed up sicialiano

All you calabraise-a do the mambo like

a crazy with a

Hey, mambo!

Шаг правой ногой вперед, правое бедро вперед. И тут же три шага назад, качая бедрами. Шаг левой ногой назад, левое бедро назад. И снова три шага вперед. Под быстрый ритм мамбы.

К ним присоединились и некоторые другие девчонки. Но Маше быстро разонравилось танцевать. Она решительно подошла к компьютеру и остановила воспроизведение песни.

– Элла, ты ни фига не умеешь танцевать. И вы, девочки, тоже. Ща я вам все объясню. Ща я вам объясню суть мамбы, – с видом знатока латиноамериканских танцев заявила Маша.

Якушева фыркнула и с недовольным видом уселась на диване. Ее примеру последовали и остальные. Все с интересом уставились на Машу.

– В чем суть мамбы? – тут же приступила к объяснениям та. – В том, что вот я делаю шаг вперед. Бедро вперед. Вся такая неотразимая. К кому я шагаю? Конечно же, к парню! Хэй, мамбо! – Маша сделала решительный шаг к Шашину, глядя ему при этом прямо в глаза с загадочной улыбкой. – Ты такой прекрасный, ты мне нравишься, я хочу быть с тобой.

Все замерли. Но Маша тут же отступила:

– А потом тут же три шага назад. Типа, ой, я передумала. И большой шаг с бедром назад.

Она натолкнулась на Славика и тут же прижалась к нему спиной:

– Типа, ты не настолько хорош, чтобы тратить на тебя время. Есть и получше.

Но едва Славик попытался ее приобнять, чтобы включиться в действо, как Маша снова сделала три шага вперед, качая бедрами:

– Ай, нет, я – такая непостоянная, наверное, мне все-таки ты нравишься, – и она снова сделала большой шаг к Шашину. – Это же игра. Сыграем с тобой в эту игру?

– Сыграем! – охотно согласился тот.

– А может, и не с тобой? – Маша снова отступила назад.

Славик опять попытался поймать ее в объятья.

– Хочешь меня поцеловать? – и она сделала пару шагов в стороны в ритме танца, не давая к себе прикоснуться. – Ты мне надоел! – и снова решительно шагнула вперед, но теперь к Якушевой. – Вот что такое танец, зажигательный латиноамериканский танец, Эллочка. Вот в чем суть мамбы! Это и страсть, и страх, и уверенность, и сомнения, и любовь, и ненависть. А не просто красивые движения. Включай музыку, Славик.

И снова грянуло:

Hey, mambo! Mambo italiano!

Hey, mambo! Mambo italiano

Go, go, go you mixed up sicialiano

All you calabraise-a do the mambo like

a crazy with a

Hey, mambo!

Глава 8

Позор-позор-позор

Это был позор. И уже не просто позор, а ПОЗОР. Или даже так: ПОЗОР-ПОЗОР-ПОЗОР.

В воскресенье утром Маша проснулась, вспомнила все, что произошло в субботу, и засунула голову под подушку. Ей хотелось спрятаться. И никогда-никогда не выходить из своего укрытия. Красные сапоги, вечеринка у Игоря – все это было сущей мелочью по сравнению с тем, что она отчебучила вчера у Шашина. НА ГЛАЗАХ У ВСЕГО КЛАССА.

Как она могла? Как она могла так себя вести? Так ужасно одеться, накраситься, всеми командовать, отплясывать да еще и заигрывать с парнями на глазах у одноклассниц? Она, Маша Капустина, отличница, умная и спокойная девочка, пример для всех? Как она могла при всех ПРЕДЛАГАТЬ СЛАВИКУ ПОЦЕЛОВАТЬСЯ??? Как она могла отплясывать какую-то пошлую мамбу да еще и пытаться всех научить крутить бедрами?

«Почему до сих пор не изобрели аппарата, который мог бы изменить прошлое? – в который раз посетовала Маша. – Ну, или хотя бы стереть память?»

Весь день она не вылезала из своей комнаты. Ей казалось, что стоит показаться на глаза родителям, как они сразу все поймут. Поймут, что она – не их любимая примерная дочь Маша, а неизвестно кто, какая-то другая девица, отчебучившая вчера на вечеринке неизвестно что.

Маша не просто не вылезала из комнаты, но и не вылезала из постели. Она – впервые в жизни! – ничего не делала целый день. Не могла. Просто не могла ни о чем думать, кроме своего позора. А чтобы не думать, у нее был один выход: спать.

Но проспать до понедельника ей все же не удалось: в гости пришла Мишка.

– Что это было вчера? Машка! Отпад! – с ходу, ворвавшись в комнату, заявила та.

– У-у… – взвыла Машка, пряча голову под подушку и натягивая сверху одеяло.

– Что с тобой? Тебе плохо? Ты меня слышишь?

– У-у…

– Так. Посмотри на меня! – странные звуки из-под подушки Мишку несколько напугали, а потому она решительно разгребла постельные принадлежности и вытащила подругу на свет божий. – Что с тобой?

– Это позор. Какой позор… – и Машка решительно попыталась зарыться обратно, но Мишка столь же решительно этому воспрепятствовала:

– Почему позор? У тебя что-нибудь болит?

– Душа у меня болит! Мне стыдно! Я опозорилась перед всем классом!!!

– Почему опозорилась-то? Кончай страдать! Ты, конечно, вчера произвела фурор, но, мне кажется, все было просто расчудесно…

– Ага, все отлично! – Машке надоело бороться с подругой, и она окончательно вылезла из-под одеяла и уселась на кровати, скрестив ноги. – Все просто прекрасно. Я выглядела идиоткой с этой дурацкой мамбой. Сегодня, наверное, все ухохатываются, вспоминая мои выходки. А я понятия не имею, что со мной случилось. Я чувствую себя клиенткой психбольницы. Потому что у меня такое ощущение, что вчера – это была не я, а кто-то другой.

– Как это: кто-то другой? – сначала удивилась Мишка, но потом, подумав, согласилась: – Да, слушай, ты права… Вчера ты настолько была сама на себя не похожа, что все поначалу были просто в шоке.

– А я в шоке до сих пор! Может, мне, не откладывая, пойти в дурку сдаться?

– Подожди, не спеши. Ты же мне сама всегда говоришь, что надо включать логику. Вот и включи ее! Попробуй проанализировать, что произошло.

– А что тут анализировать? Я сошла с ума.

– Хорошо, ты сошла с ума. В какой момент?

– Когда отплясывать стала. Нет, когда вообще решила пойти на эту вечеринку, – Машка задумалась. – А решила я пойти, потому что меня в подъезде подкараулила Якушева. И стала зазывать. Я ей сказала, что не собираюсь. А потом вдруг – щелк! – и я стала одеваться, краситься, надела красные сапоги… Слушай, опять красные сапоги! Все из-за них. Я снова, как и на вечеринке у Игоря, была в красных сапогах. И снова вела себя неадекватно.

– Ни фига себе! Тебя Якушева в подъезде подкараулила? С чего бы это?

– Да непонятно с чего. Зачем я ей так была нужна на этой вечеринке?

– Ха! – Мишка неожиданно расхохоталась. – А как ты ее вчера сделала. Как бы она ни пыталась позвездеть, но каждый раз заявлялась ты, и все внимание было исключительно на тебя. Якушева тебя убить была готова, как мне кажется. В первый раз ее скинули с пьедестала.

– Конечно, такой клоун – Капустина! – появился… – вздохнула Машка.

– А откуда ты умеешь танцевать мамбу?

– В том-то и дело, что до вчерашнего дня я понятия не имела, что есть такой танец – мамба. Или мамбо?.. Я фламенко танцую!

– Ну ты даешь! – еще раз поразилась Мишка. – А я уж было решила, что чего-то про тебя не знаю, подумала, что ты когда-то тайно латиноамериканскими танцами занималась… Да, в тебя вчера как будто кто-то вселился.

– Бесы. Тогда не в дурку, а к экзорцистам. Это те, которые бесов изгоняют. Жаль, что я в них не верю.

– Машка, а мне кажется, ты зря так убиваешься. На самом деле все было прекрасно. Ведь до твоего прихода на вечеринке действительно было скучновато. А после твоих танцев все как-то сразу завелись, развеселились. Парни стали активно клеить девчонок, девчонки – парней. Даже наш ботаник, Димка Лиминчук, разошелся и зазвал Янку Койвестойнен куда-то в глубины квартиры Шашина. Видела? Вот прикол.

– Ты меня успокаиваешь, да?

– Да. Точнее, нет. Я тебе правду говорю. Мне кажется, ты все преувеличиваешь. Это, в общем-то, и не позор. Так. Немного шокирующе, но в целом в рамках. Ты же ничего не разбила, никого не обидела. Даже не поцеловалась ни с кем, несмотря на предложения.

– Как ты не понимаешь, Мишка! Дело же не в этом! Это ведь… это ведь как будто не я была. Это была какая-то… стерва, вот! Какая-то пошлая, глупая, агрессивная… – Маша старательно подбирала слова, – фамильярная, несдержанная – разнузданная! – деваха. А я – не такая! Я совсем не такая. И не хочу такой быть. Понимаешь, раньше я была уверена в себе, я знала, кто я. А теперь я совсем сбита с толку. Я теперь сама себя боюсь. И больше всего хочу знать, что это было. Как это вдруг я стала не самой собой, а кем-то другим? Пока единственное, что мне приходит на ум, так это – красные сапоги. Но ведь не могут же они так мистически влиять на меня?

– А может, все прозаичнее? Может, ты просто напилась втихаря?

– Ты что! Ты же знаешь, я вообще не пью! Я категорически против этого!

– Да, тут я в тебе уверена…. Только… В великие и ужасные красные сапоги я тоже как-то не особо верю.

– Да я, если честно, тоже не верю. Но так хоть какая-то зацепка есть. Хороший выход: не надевать красные сапоги, и этого кошмара больше не повторится. А если дело не в них, тогда… тогда ведь этот ужас может повториться! А я этого так боюсь…

– Да, загадка… Может, тебе еще подумать? Ты ведь такая умная, всегда все можешь по полочкам разложить.

– А сегодня – не могу. У меня вчера с этой мамбой как будто мозг отключился. И больше не включается, – вздохнула Машка.

– Да, Шаша вчера был в шоке…

– Не говори мне про Шашина! – взвыла Машка. – Я теперь вообще не знаю, как ему в глаза смотреть.

– Ага! Тебе не все равно, что он подумал!

– Конечно, не все равно. Ворвалась к нему домой, раскомандовалась. Вела себя, как…

– А мне кажется, все-таки ты в него влюбилась. Ты вчера от него весь вечер не отходила.

– Я от него не отходила? – поразилась Машка.

– Конечно. Я за тобой наблюдала. Мне показалось, все эти твои танцы были исключительно ради него.

– Да при чем тут он? И это вообще была не я! И мне на него плевать. И пусть он думает себе, что я – психичка, сколько угодно, – Машка подтянула коленки к груди, обхватила их, уткнулась в них носом и обиженно замолчала.

– Да ладно тебе, с кем не бывает? Может, он и не думает о тебе, что ты – психичка. Мы же не знаем.

Маша молчала.

Молчала, потому что в голове у нее был полный сумбур. Если раньше она всегда спокойно могла контролировать свои мысли и чувства, то сегодня у нее это плохо получалось. Никакой гармонии и привычного ей душевного спокойствия не было и в помине. Наоборот, на ровной глади ее души все явственнее намечался легкий шторм. И чем больше говорила Мишка, тем большее волнение вызывала у Маши. Особенно когда завела разговор про Шашина.

Маша отчаянно пыталась понять, почему ей вдруг стало не все равно, что тот о ней подумал. Почему, размышляя о своем вчерашнем позоре, она в первую очередь думала о нем? Пыталась вспомнить его реакции на ее поведение. Что он говорил? Как себя вел? Но вспомнить не получалось.

И тут же она начинала злиться на него. Как будто это он был во всем виноват. Как будто из-за него она стала отплясывать эту дурацкую мамбу. Как будто из-за него стала цеплять Якушеву. Понимала, что он ни при чем, и еще больше злилась. На себя саму – за то, что думает о нем, потом снова – на него…

Да еще и Мишка со своими предположениями! Маше в какой-то момент захотелось спрыгнуть с кровати и накричать на подругу. Объяснить ей, что нет у нее никакой любви к Шашину. Выгнать Мишку, сказать ей, что она лезет не в свое дело. Что она всегда во все лезет. Со своими-то парнями разобраться не может, а пытается Машке чем-то помочь. А помогать-то ей вовсе не надо. Ведь она никого не любит, и поэтому ей просто замечательно жить на свете.

– Я совершенно уверена в том, что… – продолжала вещать про Шашина Мишка, не замечая состояния подруги.

Машино же ухо выловило только одну фразу:

– …жаль, что он не видел, как ты отплясывала на столе…

– Что?! – тут же вскинулась она.

– А ты что, не помнишь? – удивилась Мишка. – Ты же потом со своей мамбой еще и на стол влезла.

Маша нырнула обратно под одеяло, спрятала голову под подушку. Оттуда только донеслось:

– Я не пойду завтра в школу. Я вообще в другую переведусь. Чтобы никогда никого не видеть!

Но в школу пойти пришлось. Что-что, а прогулять уроки просто так, без уважительной причины, Маша себе позволить не могла, ведь она была самой ответственной девочкой на свете. Она всегда считала, что душевные переживания душевными переживаниями, а дело делом. По ее мнению, любой умственно полноценный человек в состоянии контролировать свои чувства и эмоции. А вчера… вчера… Вчера это было просто переутомление. Просто минутная слабость.

В понедельник утром Маша взяла себя в руки и спокойно собралась в школу. Они с Мишкой жили в соседних домах, но ходили на уроки порознь, потому что Мишка всегда опаздывала, а Маша, которая была пунктуальной до мозга костей, это вынести не могла. Она-то всегда приходила минут за пятнадцать до звонка, чтобы настроиться на учебу, повторить заданный параграф или прочитать заранее новый материал, чтобы на уроке можно было задать вопросы.

Но в этот день, чем ближе подходила к школе Маша, тем больше она начинала жалеть, что не зашла за подругой. Почему-то ей очень хотелось прийти в школу не одной. Сама не заметив, она даже стала шаг замедлять.

В душе у Маши шла борьба: позвонить Мишке или не позвонить? Или подождать ее за углом, ведь наверняка она, как обычно, опаздывает. Однако, поймав себя на этих мыслях, Маша сама себя тут же и отчитала: «Прямо как маленькая. Взрослый человек отвечает за свои поступки. Вела себя вчера как идиотка, так и нечего теперь за чужие спины прятаться». С этими мыслями Маша решительно прибавила шаг.

А подходя к школе, успокоила себя еще и тем, что, возможно, она все преувеличивает. Ведь каждый человек озабочен прежде всего собственной персоной, и одноклассников больше волнует, как они выглядели на вечеринке. И, по большому счету, до нее им нет никакого дела. Равно как и ей до них. Если вдруг решат о ней что-нибудь подумать, так ей на это наплевать. НАПЛЕВАТЬ.

Маша подошла к школьному крыльцу.

На котором стояли Шашин, Славик и Якушева.

На секунду Маша растерялась. Но потом снова взяла себя в руки и направилась вверх по ступенькам: «Им нет никакого дела до меня. Мне нет никакого дела до них!»

– Капустина, объясни-ка нам суть мамбы. Что-то мы вчера плохо поняли! – первым закричал Славик.

– Хочешь, Шашечка тебе стол для танцев принесет? – то ли хитро, то ли зло прищурилась Якушева.

– Если надо – я с удовольствием, – откликнулся тот.

Маша замерла.

Надо было еще раз взять себя в руки и просто пройти мимо с гордо поднятой головой.

– Hey, mambo! Mambo italiano! Hey, mambo! Mambo italianо! – неожиданно раздалось сзади.

Маша обернулась: это подходили к крыльцу ее одноклассники Генка Завьялов и Костя Лепенец.

И тут…

И тут Маша сама не поняла, что случилось.

Она просто бежала, и бежала, и бежала домой, не разбирая дороги. А вслед ей неслось:

– Go, go, go you mixed up

sicialiano

All you calabraise – I do the mambo

like a crazy with a…

Hey, mambo!

Глава 9

Свидание

«Капустина, что с тобой? Мы тебя обидели?» – Маша, тупо уставившись в монитор, тридцатый раз перечитывала сообщение ВКонтакте. Отправителем значился Саша Шашин. И она снова была совершенно сбита с толку.

Вежливость требовала дать ответ, и Маша послушно набрала: «Нет. Вы меня не обидели. Ничего страшного. Просто я заболела».

И это была истинная правда.

Примчавшись домой, Маша без сил бухнулась на кровать. И поняла, что встать с нее не может. На нее накатила какая-то дикая слабость. Что с ней было впервые. Маша вообще отличалась крепким здоровьем: у нее никогда ничего не болело. И даже сезонные грипп и ОРЗ обходили ее стороной. Удивленная собственным состоянием, Маша вызвала врача на дом.

Добрая тетя доктор тут же поставила ей несколько диагнозов: гипотония, вегетососудистая дистония, анемия и общее переутомление. И строго-настрого наказала сдать все анализы. После ее ухода Маша вылезла в Интернет и внимательно изучила все свои болячки. А потом позвонила маме и попросила ее на пути с работы зайти в магазин за фруктами и в аптеку за витаминами. А сама отправилась на кухню, разморозила мясо, приготовила его и заставила себя, хотя ей и не хотелось есть, слопать огромный кусок, чтобы восполнить в организме заподозренный доктором дефицит железа.

А вечером обнаружила в почте послание от Шашина.

Шашин ее ответом не удовлетворился и быстренько написал снова: «Отлично. Давай завтра встретимся. На остановке в семь».

Маша снова оказалась в тупике. Зачем он хотел с ней встретиться? Об этом в письме не было ни слова.

Немного подумав, Маша решила, что встретиться с ним нужно. Она поймала себя на том, что ей очень хочется все ему объяснить. Что она так вела себя не специально. Что ничего плохого не хотела. Что никаких чувств к нему не испытывает. А потому извиняется и предлагает просто забыть это недоразумение.

«Хорошо. Завтра в семь тридцать», – ответила на сообщение Маша.

В шесть у нее были танцы.

Наталья, как и обещала, назначила на место солистки Лиду Киприянову.

– А я уже знаю эту партию! Я знаю все дроби! – тут же радостно защебетала Лида. – Я могу хоть сейчас станцевать.

– Хорошо. Только сначала все же разминка.

После разминки повторили алегриас. А потом перешли к булериасу, где была сольная партия.

Маше было непривычно стоять не на своем месте. А когда пришло время для соло, она едва удержалась, чтобы по привычке не выйти в центр репетиционного зала.

Вместо нее выскочила вперед Лида. И, действительно, ловко, лишь чуть сбившись в одном месте, отбила все дроби. А Маша просто стояла и смотрела, как за нее танцует другая. Как ее любимую партию танцует другая девчонка. И ей было ужасно больно и обидно.

Снова и снова танцевали булериас. Снова и снова выходила в центр зала Лида. Снова и снова Маша оставалась стоять в стороне. Снова и снова колола и жгла ее обида.

Ей по-прежнему было непонятно, что с ней не так. Почему ее отстранили, вычеркнули из солисток. Она силилась понять, чем лучше была Лида, всматривалась, вслушивалась в удары ее туфель, но ничего не выходило. Каждый раз та допускала ошибку. Пусть небольшую, пусть почти незаметную, но ошибку. Чего никогда не делала Маша.

И ей казалось, что Наталья несправедливо поступила с ней. За что-то на нее обиделась или невзлюбила, а потому просто мстит ей непонятно за что. Потому что не может быть эта Лида Киприянова лучше Маши. Не может, и все.

Все эти переживания так захватили ее, что Маша совершенно забыла о том, что после танцев встречается с одноклассником, а потому едва не ушла по привычке домой. И уже у самой остановки ее вдруг как молнией ударило: Шашин!

Было ровно семь тридцать. Его не было.

Маша неожиданно разволновалась. Почему-то испугалась: а вдруг не придет? Потом старательно объяснила сама себе, что волноваться не из-за чего. Не придет – так и не надо. Это ведь не она настаивала на встрече.

Шашин опоздал на семь минут.

– Это тебе! – он торжественно вручил ей букет хризантем.

– Спасибо! – вежливо сказала Маша. – Только зачем это? – и начала волноваться еще больше.

– Как зачем? – удивился Шашин и… не нашелся, что сказать.

Маша тоже как-то совсем забыла, зачем они тут встречаются.

Подошел автобус № 3.

– Это наш! – неожиданно громко объявил Шашин и ловко затащил Машу внутрь.

– А куда мы едем? – осторожно поинтересовалась она.

– В рай, – тоном, не терпящим возражений, пояснил он.

В «Раю», точнее, в кафе «Paradise» было людно, но, несмотря на это, столик на двоих нашелся.

– Капустина, ты позавчера была потрясной. Круто ты танцуешь. Все в шоке. Мне понравилось, – Шашин, улыбаясь, смотрел на нее.

– Тебе понравилось? – удивилась Маша. – Правда?

– А на фига мне врать? Я от тебя такого не ожидал. Думал, ты – заучка, зануда. А ты – классная девчонка.

– Спасибо. Ты тоже здорово танцевал.

– Да, нехило мы зажгли. Классная вечерина вышла.

– Мне тоже понравилось. У тебя дома уютно. Спасибо, что пригласил к себе. – Когда Маша не знала, что говорить, она всегда становилась очень вежливой.

– Да всегда пожалуйста, приходи в гости. Слушай, а что ты делаешь в выходные? Может, куда-нибудь сходим?

– Я… – тут уже Маша совсем растерялась.

– Что? Я так сразу – быка за рога? Или я тебе не нравлюсь? – и снова он смотрел на нее, а глаза смеялись.

Маше почему-то тоже сразу захотелось улыбнуться. И она ничего не смогла сделать со своими губами – улыбнулась.

– Нравишься.

– Так давай сходим в клуб «Мираж». Там клевые дискотеки. Там у меня знакомый диджей. Он нас бесплатно проведет.

– Я подумаю.

– Какая ты странная… – теперь растерялся Шашин. – Но если не хочешь, то и не надо.

– Хочу! – почему-то сразу согласилась Маша.

– Здорово. Я у тебя на странице видео видел, как ты фламенко танцуешь. А что это за танец? А давно ты занимаешься?

Маша тут же почувствовала себя в своей тарелке: о чем, о чем, а о фламенко она могла говорить часами – рассказала все и с самого начала.

– Только вот с конкурсом как-то не вышло. Представляешь, так обидно, я думала, я – лучшая танцовщица, а моей преподавательнице сказали, что я танцую плохо. Что у меня только техника хорошая, а дух танца я не чувствую. Что вообще у меня в танце никаких чувств нету, – Маша как-то быстро расслабилась и разоткровенничалась.

– Ты – бесчувственная? У тебя одна техника? – удивился Шашин. – Ну, ты, мать, даешь. Как ты могла им поверить? Да они просто дуры. Или дураки? Те, кто это сказал.

– Почему ты думаешь, что это не так?

– Потому что я видел, как ты танцуешь.

– Да там у нас видео не лучшего качества…

– При чем тут видео? Ты танцевала у меня дома. И танцевала классно. И даже объяснила, в чем суть мамбы. Я до тебя вообще не задумывался, что такое танец. Для меня танцы были – так, подергаться на дискотеке. А посмотрел на тебя, послушал и все понял. И ты мне будешь говорить, что ты плохо танцуешь?!

Маша слушала его и чувствовала, что какой-то важный пазл у нее в голове начинает складываться…

– Я…

– И плюнь ты на этих своих теток. Ты – лучшая!

– Спасибо! – растроганная Маша снова смогла только вежливо поблагодарить.

– А я с детства карате занимался. А потом кикбоксингом. Но пришлось бросить. Ногу сломал. Врачи сказали, что серьезные нагрузки не для меня. Жесть была. Ничего не хотелось. Да и до сих пор какая-то депрессуха нет-нет да и накатит. Хочется какого-то движения. Не могу тупо за компом сидеть. А если спорт противопоказан, так и не знаю, куда себя деть. Летом хоть на велике покататься можно. А зимой? Лыжи с коньками я терпеть не могу.

– Я тоже лыжи с коньками терпеть не могу, – почему-то обрадовалась Маша.

– А ты почему?

– На катках всегда народу много. А на лыжах?.. Ну бежишь и бежишь себе – и что?

– Во-во. Одни и те же дорожки. Либо уж профессионально заниматься, либо никак.

– Слушай! – вдруг осенило Машу. – Ты говоришь, тебе движения не хватает. Так иди танцевать!

– Я? – удивился Шашин.

– Конечно. Ты же на дискотеках танцуешь. Почему бы тебе не научиться это делать еще лучше?

– А что? Идея. Я как-то об этом не думал.

– Ведь танцевальных направлений много – всегда можно выбрать что-то для себя. Я уверена, у тебя получится!

– Спасибо, Капустина, я подумаю.

Просидели в кафе допоздна. Маша едва дождалась следующего дня, времени окончания уроков, чтобы броситься к Мишке.

Если в предыдущие два дня она чувствовала себя разбитой, апатичной и больной, то теперь ей казалось, что внутри у нее клокочет вулкан.

Пазл складывался!

Маша в мельчайших подробностях вспомнила свои отплясывания у Шашина дома.

Она вспомнила, как совсем не думала о движениях. Вспомнила свое ощущение того, что тело танцует само. Двигаются руки, переступают ноги. Весь корпус задействован в движении, шея, голова… Желание двигаться идет изнутри. Как сильнейшая потребность. Как будто если перестать, то умрешь. И много-много энергии.

Маша вспомнила, как ей хотелось подойти к Шашину, а она боялась этого желания. И смогла подойти к нему, только танцуя. Как будто этого требовал танец. Как будто этого хотелось не ей. Подходила, и подходила, и подходила. В танце.

Подходила к нему, и ей становилось страшно. Страшно, что он не примет ее. И она тут же отступала. И снова этого как будто требовал танец. Вроде бы танец, а вроде бы и она сама делала это.

А разве она могла бы сама просто так приобнять Славика? Конечно нет! А в танце легко. В танцах принято обниматься.

«Какая интересная штука – танец! – вдруг поняла Маша. – Это – не просто красивые движения. Это… Как я там объясняла суть мамбы? Это игра. То я подхожу, то я ухожу. То ли это танец такой, то ли это я такая. Такая непосредственная, непоследовательная… Или просто пугливая?»

– И у меня были чувства. Они были! – сама себе вслух объяснила Маша. – У меня было море чувств, когда я смотрела на Шашина. Когда мне хотелось подойти к нему и одновременно убежать подальше. И это – неправда, что я бесчувственная. Я умею чувствовать. И умею выражать чувства в танце. Ведь он это заметил. И похвалил меня!

Маша в очередной раз посмотрела на часы и решила, что Мишка уже подходит к дому. Быстро оделась и рванула к ней, даже не сообразив позвонить и договориться о встрече.

– Мишка! Я все поняла! Я поняла, в чем суть мамбы. Тьфу ты, в чем суть танца! – едва подруга открыла дверь, с порога провозгласила Машка.

– Машка! – кинулась к ней Мишка. – Я знаю, что с тобой случилось на вечеринке у Шаши. Я подслушала, как Якушева девкам рассказывала. Я теперь все поняла!

– Что ты поняла? Что со мной случилось? – как раз ничего не поняла Машка.

– Да что с тобой произошло, что ты на столе стала отплясывать.

– И что же?!

– Заходи же скорее – расскажу!

Глава 10

Что такое любовь?

– У ТЕБЯ БЫЛО СВИДАНИЕ С ШАШИНЫМ?!! – Мишка едва в обморок не грохнулась.

– Свидание? – почему-то испугалась Машка.

– Парень назначил тебе встречу, подарил цветы, сводил в кафе – что бы это могло быть такое?

– Свидание?

– Что ты заладила: свидание? свидание? Конечно, свидание! Ну ты даешь, Машка. Я, конечно, не сомневалась, что ты в него влюбилась, но чтобы и он в тебя!.. Хотя, с другой стороны, после твоей мамбы…

– При чем тут мамба? Это просто… просто… просто он тоже заинтересовался танцами. Ладно, мамба при чем, но не в этом смысле… А в смысле… – и тут Маша совсем запуталась.

– Рассказывай все подробно.

Маша более-менее подробно поведала всю историю, начиная с первого сообщения и заканчивая их расставанием у подъезда.

– Поцеловал?

– Нет, что ты! Конечно нет.

– Правильно. Целоваться надо на третьем свидании.

– Кто тебе это сказал?

– В журнале прочитала.

– А это обязательно?

– Машка, ну ты дура, – рассмеялась Мишка. – Что значит «обязательно»? Тебе что, не хочется с ним поцеловаться?

– Мне? С Шашиным? – и снова Маша была сбита с толку: об этом она как-то не думала.

– Ох ты, горе мое, ты хоть договорилась с ним, когда в следующий раз встретитесь?

– Да. В субботу он позвал меня на дискотеку в «Мираж».

– Отлично. У тебя теперь тоже есть парень! Вау!

Но Маша не спешила разделять радость подруги. Ей то ли не верилось, что интерес Шашина к ней надолго, то ли она сомневалась в себе – хочет ли она вообще на эту дискотеку, то ли просто все было так неожиданно и быстро, что она до сих пор не могла прийти в себя.

– Я не поняла, а почему ты не рада? – тут же пристала к ней с вопросом Мишка.

– Я не знаю, – честно ответила Маша, – не знаю, что и делать.

– А ты выпей перед дискотекой. Энергетического коктейля.

– Что?

– А, черт, я же тебе так толком и не рассказала, что я узнала, подслушав Якушеву с подругами. Прикинь, – Мишка даже подсела к Маше поближе. – Помнишь, Андрей, друг Игоря, который был у него дома на вечеринке, сказал, что он знает Якушеву? Так вот, он ей рассказал, что ты отчебучила тогда, а перед этим выпила энергетический коктейль, безалкогольный, но с лошадиной дозой кофеина. Мне ты, кстати, об этом не сказала!

– Он мне сказал, что это просто лимонад…

– Он в лимонад энергетика плеснул. А, неважно уже. Так вот, это на тебя энергетик так подействовал, что ты стала чу-чу отчебучивать. А Якушева решила устроить шоу на вечеринке у Шашина. Она специально пошла тебя встречать. Она давала тебе что-нибудь выпить?

– Пепси!

– Точно. А это был не пепси, а тоже энергетик. И он снова сделал свое дело. Вот почему ты вдруг поняла суть мамбы у Шашина дома. Это на тебя кофеин так действует!

– Энергетик, какая-то химия! – взвыла Маша. – Это еще хуже, чем пепси! Бедная моя печень!..

– А Якушева – та еще стерва. И как я могла хорошо о ней думать? Только добилась она немного не того результата, которого хотела.

– Как это не того? Я не знаю, как в школе появиться. Какой позор! Не напоминай мне о вечеринке у Шашина.

– Чучело, ну перегнула ты палку с танцами на столе. Зато Шашин пригласил тебя на свидание. Нет, как говорится, худа без добра.

– При чем тут Шашин? Я становлюсь невменяемой после того, как выпью кофеин. Я наркоманка! Какой кошмар! – Маша закрыла лицо руками.

– Почему кошмар-то? При чем тут наркотики? Просто на тебя так почему-то кофеин действует, – снова попыталась успокоить ее Мишка.

– Я никогда не буду больше пить энергетик!

– Так и не пей. Тебя разве кто-то заставляет?

Маша задумалась. Действительно, ведь никто ее не заставляет пить энергетики, а потому с чего переживать? К тому же теперь, по крайней мере, стало ясно, что с ней случилось на вечеринках у Игоря и Шашина. Что это не она сама такая – как Маша сама для себя определила – стерва, а просто так на нее влияет кофеин в больших дозах. Не пить – и все будет по-прежнему. И она снова всегда, в любых ситуациях, будет оставаться спокойным, здравомыслящим человеком.

– Знаешь, что мне еще Шашин сказал? – после паузы спросила она у Мишки.

– Не-а.

– Он сказал, что я – хорошая танцовщица. И объяснил мне про чувства. Помнишь, я говорила, как наш хореограф, руководитель ансамбля Наталья сказала мне, что я танцую технично, но без чувства? Я тогда не поняла, о чем она. А тут благодаря Шашину мне стало понятно. Он сказал, что, когда я танцевала мамбу, у меня было много чувств. И я вспомнила свое состояние в тот момент. Я действительно много чувствовала тогда. И все это выразила танцем.

– Что ты чувствовала?

– У меня было желание понравиться. И страх, что я не понравлюсь. И много интереса к… – Маша замялась, – к Шашину. Мне почему-то тогда очень захотелось ему понравиться. Хотелось, чтобы он обратил на меня внимание. И я очень боялась, что он меня… отвергнет. Поэтому я то подходила к нему, то уходила. И это был танец.

– Точно! – обрадовалась Мишка. – Я тоже заметила, как здорово ты танцевала. Именно с чувством. С драйвом. С энергией… Не знаю, как это точно назвать. От тебя просто волна шла энергетическая. На нее невозможно было не откликнуться. Прямо все парни завелись. Затанцевали сразу, флиртовать начали.

– Да, и ты тоже заметила?

– Да. И теперь мне только одно непонятно: почему, когда ты на сцене танцуешь фламенко, ты танцуешь по-другому? На сцене ты, прости, пожалуйста, но я скажу тебе правду, на сцене ты просто делаешь красивые движения.

– Я стараюсь! – возмутилась Маша, но она понимала, что подруга права. – Знаешь… дело в состоянии. На сцене, да и во время репетиций, когда мы танцуем, у меня ни разу не было такого состояния, как в субботу у Шашина.

– А прикинь, у тебя бы оно было на сцене? Тогда ты точно была бы лучшей! Твоя техника плюс то состояние, когда ты отплясывала мамбу, – был бы полный отпад. И все бы признали, что ты – лучшая солистка.

– Да, хорошо бы поймать это состояние на фламенко, – согласилась Маша. – Только, как мы выяснили, оно ко мне приходит исключительно после дозы энергетика.

– Так выпей перед репетицией! И твоя руководительница снова поставит тебя солисткой.

– Ты что! Я больше никогда не буду пить эту гадость! Как тебе это могло прийти в голову!

– Не хочешь? Тогда не мучайся, что твою сольную партию отдали другой!

Маша зашла в тупик. Больше всего на свете ей хотелось вернуть себе свое соло. Съездить в Санкт-Петербург на конкурс и там доказать всем, что она лучшая. Но что-либо пить перед танцами?! Это даже звучало для нее чудовищно. Ведь тогда бы получилось, что она принимает какой-то допинг, а сама без него танцевать не может…

– Нет, нет, нет, я не могу! – открестилась Маша.

– А что тогда делать?

– Хороший вопрос.

Вопрос обеим подружкам показался хорошим, но, увы, остался без ответа.

Как ни странно, родители совершенно спокойно отпустили Машу в субботу на дискотеку. Даже несмотря на то, что она была на больничном.

– Сходи, конечно, а то ты никуда не ходишь, все время дома сидишь со своим вязанием. Вот я в твои годы… – И мама пустилась в долгий пространный рассказ про свою молодость.

В семь за Машей зашла Мишка.

– Я проконтролировать! – с порога заявила она.

– Что? – не поняла Маша.

– Чтобы ты оделась как человек и накрасилась.

Мишка решительно вытащила из шкафа юбку, которую Маша связала для нее, и широким жестом протянула ее подруге:

– Дарю! Носи! А то тебе и надеть-то нечего.

– Спасибо, конечно, но…

– Никаких «но»! И красные сапоги. Мы уже выяснили, что дело не в них. Ничего страшного не произойдет.

Ничего страшного на дискотеке действительно не произошло.

Машу у входа встретил Шашин, а Мишку – Игорь. Подружки познакомили парней, и дружной компанией все зашли внутрь. Танцевали до упада все танцы подряд: и быстрые, и медленные. А потом резко включился свет, диджей объявил, что дискотека закончилась, и все пошли на выход. Где уже стояла толпа в ожидании ночной дискотеки. Мишка немного пострадала, что они уже взрослые, а их пускают только на детские дискотеки, но Маша ее не поддержала: «Мы – несовершеннолетние. Подожди немного, исполнится тебе восемнадцать, и будешь ходить на взрослые. А пока – это не для нас». И парочки разошлись в разные стороны.

Шашин пошел провожать Машу.

А Маша неожиданно разволновалась.

Ведь это, получается, было уже второе свидание. А второе свидание – это уже отношения? То есть, выходит, теперь Саша Шашин – ее парень, а она – его девушка? И что они будут делать дальше? Как сказала Мишка, они должны поцеловаться на третьем свидании? А вдруг он не читает глянцевых журналов и решит ее поцеловать прямо на втором? А если поцеловаться – это любовь?

Вопросов в Машкиной голове было гораздо больше, чем ответов. Пока они были вчетвером, пока танцевали, пили лимонад и сок, она чувствовала себя спокойно. А оказавшись с одноклассником наедине, разволновалась, не знала, о чем говорить, как себя вести.

Шашин же болтал без умолку. Рассказал, как они в пятницу со Славиком и его братом Женей ходили на открытие нового ресторана «Бегемот». Как там было весело, как вкусно кормили. Потом рассказал про своего кота Васю, которого десять лет назад нашел на помойке и с боем убедил родителей оставить котенка дома. Потом стал рассказывать про своего двоюродного брата из Мурманска, с которым он общается по Скайпу.

Маше это было все на руку: она слушала вполуха, кивала и поддакивала, а сама думала о своем. Точнее, пыталась думать. Пыталась хоть как-то собрать свои мысли в кучу, но у нее мало что получалось. Ей просто нравилось на него смотреть. И удивляться: вот идет она, Маша Капустина, рядом с таким красивым, веселым, милым парнем – удивительно! Ей было одновременно очень-очень хорошо и тут же как-то тревожно и боязно. Слишком много новых сильных чувств, с которыми она совершенно не знала что делать.

– Смотри! – вдруг остановился Шашин.

Маша послушно остановилась рядом. Парень показывал на кусок черной земли рядом с девятиэтажкой, мимо которой они проходили.

Были двадцатые числа марта. После бурных снегопадов начала месяца установились солнечные дни. Снег стал таять, но до настоящих весенних ручьев и проталин было еще далеко. А здесь, у дома, наверное, проходила под землей теплотрасса, и снега не было.

– Смотри! Иди сюда, – Шашин, как маленькую, за ручку подвел Машу поближе к куче листвы. – Вот здесь, видишь?

Маша наклонилась и рассмотрела торчащие из нее невысокие крепенькие ростки мать-и-мачехи, увенчанные аккуратными цветочными бутонами.

– Мать-и-мачеха! Первые цветы! – по-детски обрадовалась Маша.

– Завтра они расцветут, – улыбнулся Шашин.

– Да, завтра. Вот и пришла настоящая весна.

– Ты любишь весну?

– Обожаю.

– Я тоже. У меня весной день рождения, в мае. Но не только за это. Мне нравится каждый год видеть, как солнца становится все больше и больше. Так клево наблюдать, как все кругом пробуждается, оживает. Меня так прет каждую весну. Начинает хотеться всего и сразу. Зимой я как в спячку впадаю, а весной хочется какой-то движухи.

Маша до этого не задумывалась, хочется ли ей весной «движухи». Она просто любила наблюдать, как пробуждается природа. Как появляются сосульки, потом начинает потоками течь с крыш, потом подтаивает и проваливается снег, становится ноздреватым, сырым, тяжелым, затем появляются проталины, прилетают птицы, прорастают первые травинки, цветочки, набухают почки на листьях. А потом резко становится сухо и солнечно, деревья стоят без листьев, трогательные, беззащитные. И можно подолгу разглядывать графичный узор их веток на фоне голубого неба. А потом разом появляются нежные листочки, и город погружается в зеленую дымку…

Все это Маше хотелось рассказать Шашину, но она почему-то не решилась. А поймала себя на том, что ей вдруг впервые захотелось не просто созерцать, но и действовать. Захотелось этой весной что-то поменять в своей жизни. Захотелось чего-то нового.

– Да, мне тоже этой весной чего-то очень сильно хочется… – вслух, неожиданно для самой себя, сказала Маша и тут же прикусила язык.

Потому что вдруг поняла, чего ей хочется. Ей захотелось узнать: что такое любовь?

Глава 11

Первый поцелуй

– Ты мне проспорила! – заявила Мишка.

– В смысле? – не поняла Маша.

– А кто говорил, что никогда не влюбится в Шашина?

– Я? – удивилась Маша. – Не помню… Это неважно! Представляешь, он мне принес букетик мать-и-мачехи. Это так… мило. Это лучше, чем покупные хризантемы. Это было в воскресенье. Мы гуляли по городу, ходили в Парк культуры, но оказалось, что аттракционы еще не работают, и мы просто гуляли. А в понедельник снова ходили в кафе, а во вторник вечером, когда я пришла с танцев, переписывались ВКонтакте, а в среду…

– Хватит! Хватит! – не выдержала Мишка.

Они сидели в комнате у Маши, которая рассказывала о своих встречах с Шашиным.

– Тебя послушать, так Шаша – просто ангел во плоти. И цветы дарит, и в кафе водит, и постоянно тебе шлет эсэмэсочки, и ВКонтакте пишет, и про танцы с тобой разговаривает, и все время говорит, что ты прекрасна. Еще немного – и у него вырастут крылья и он при жизни вознесется на небо. С тобой, Капустина, говорить стало невозможно: Шашин, Шашин, Шанин – прямо кошмар какой-то. А я тебе, между прочим, домашнее задание принесла.

– Так ведь каникулы же начались!

– Начались. Но всю прошлую неделю ты пропустила. А назадавали нам с учетом каникул – кучу всего. Ты вообще в школу ходить собираешься? Или только с Шашиным своим гулять?

– В школу? Да, конечно. Мне в пятницу на прием, думаю, меня выпишут. А гуляю я исключительно потому, что доктор прописал. Ведь у меня анемия и гипотония. Мне свежего воздуха не хватает, – пояснила Маша.

– Я не об этом. Я только «за», что ты влюбилась. Но не настолько же. Не так же сразу!

– А как? – не поняла Маша. – Что не так-то?

– Я тебя не узнаю. То любви тебе не надо, от парней одни проблемы, то вдруг совсем голову потеряла. То Шашин был придурком, то вдруг он прямо свет в конце тоннеля. У тебя все так хорошо, а так не бывает. Поверь моему опыту, – и Мишка стала загибать пальцы: – Вадик, Толя, Иван, Дима, Игорь. Парни – далеко не ангелы. Они – эгоисты, они – собственники, они – раздолбаи безответственные. Ванька еще жадиной был – ни разу меня в кафе не позвал, ни копейки на меня не потратил, а Дима – вообще тормоз: когда я его попыталась поцеловать, просто удрал. И не надо мне тут восторженно рассказывать про Шашина! – под конец тирады она почему-то разозлилась.

– Ты злишься? У тебя что-то с Игорем не клеится?

– Да все у меня нормально с Игорем. Что мне Игорь? Игорь как Игорь.

– Подожди, – не поняла Маша. – Ты его любишь? Что значит: «Игорь как Игорь»?

– Да, я злюсь! – Мишка нервно прошлась по комнате. – Потому что у меня с Игорем как-то не так. Он мне не дарит цветы. И не пишет эсэмэски. Паразит.

– Ты его любишь?

– Конечно, я его люблю. Стала бы я с ним встречаться!

– На дискотеке вы так мило танцевали медленные танцы…

– Только на дискотеку снова я его вытащила. С трудом. И вообще, это я ему все время звоню – вот! Ты это хотела услышать? Он мне не звонит! А должен. ДОЛЖЕН. Потому что я – офигительно красивая. Вот возьму и с его другом Андрюхой закручу. Тогда подергается! – чем больше Мишка говорила, тем больше сама заводилась. – Вот прямо сейчас позвоню и назначу свидание. Раз я Игорю не нужна, так пусть потом локти кусает! Думает, я никуда не денусь. А я возьму и денусь! – она решительно кинулась к телефону.

– Мишка! Ты что! – тут же перехватила ее Маша. – Какой Андрей? Ты сама-то себя слышишь? Ты чего хочешь? Кого, точнее? Игоря или Андрея?

– Я хочу, чтобы этот паразит помучился!

– Почему ты думаешь, что он будет мучиться? А если он тут же тебя бросит, узнав, что ты за его спиной с его другом встречаешься? Ведь это – неправильно, некрасиво.

– Что ты меня все время останавливаешь? Ты ничего не понимаешь в любви! Вот возьму и назло вам всем встречусь с Андрюхой, – Мишка вырвалась из рук Маши и решительно набрала номер друга Игоря. – Андрей, привет. Это Мишка, в смысле, Оля Мишина, помнишь? А ты что завтра делаешь? А давай куда-нибудь сходим? В субботу в семь? Отлично! Я буду! Пока-пока!

– Ты знаешь, кто ты? Ты псих-самовзвод, – ошарашенная скоростью развития событий, только и смогла сделать вывод Маша.

– А ты… ты… Не знаю, кто ты, но ты ничего не понимаешь в любви. Вот погоди, твой Шашин еще покажет тебе свое настоящее лицо. Это они все поначалу хорошие, когда понравиться хотят. А потом, когда девчонка влюбится, начинают ею крутить-вертеть, как хотят.

– Шашин настоящий! – запротестовала Маша.

– Да о чем с тобой разговаривать! Вот задания. Я пошла. Пока, – и Мишка, вся в своих мыслях, удалилась.

Маша осталась одна. И крепко задумалась. В одном, к сожалению, Мишка была совершенно права: Маша забыла про учебу. И вообще обо всем забыла. Она кинулась к своим любимым орхидеям и обнаружила, что давно уже их не поливала и не удобряла. А две ее камбрии и онцидиум пустили новые ростки, и им как никогда требовался полив и подкормки. Да и фаленопсисы отращивали цветоносы и нуждались в ее уходе и заботе.

Маша посмотрела на свои клубки и спицы, сиротливо лежащие в своей коробочке. Почти две недели она ничего не вязала! Ни шапочки, ни варежки, ни носочка – ничего не связала Маша за эти дни, совсем забросила свое увлечение.

– Если так и дальше пойдет, то я и про танцы забуду. «Шашин, Шашин, Шашин!» – и как я могла так на нем помешаться? – вслух высказалась она.

Ведь главным для Маши в жизни было ее расписание. Маша любила планировать свое время и всегда неохотно меняла планы. В школе уроки шли по расписанию, потом часа полтора-два Маша тратила на домашние задания. Фламенко было по расписанию во вторник и в субботу. В четверг к ней приходил репетитор по английскому языку. С Мишкой она обычно проводила вечера среды и пятницы. Иногда они куда-нибудь ходили в воскресенье днем. Остальное время Маша возилась со своими цветами, вязала, читала книги или что-нибудь в Интернете. Ложилась спать ровно в одиннадцать вечера. Этот установленный когда-то режим вполне ее устраивал. Он давал ей ощущение гармонии, спокойствия и уверенности в завтрашнем дне.

А из-за Шашина все пошло наперекосяк. Из-за него, из-за его дурацкой вечеринки она вышла на больничный и стала пропускать школу. Из-за свиданий с ним забыла про свои цветы, вязание, про задания на дом. Выбилась из своего графика и совершенно потерялась.

«Вот поэтому-то у меня и в голове каша, и в душе непонятно что! – подумала Маша, поливая свои орхидеи. – Потому что Мишка права и нельзя так терять голову из-за парня».

А уж на что на что, а на то, как девчонки теряют голову из-за парней, Маша насмотрелась. Взять ту же Мишку. Что бы она ни говорила, но с появлением каждого нового возлюбленного сама она тут же начинала хуже учиться, переставала делать домашние задания, начинала прогуливать танцы. Переставала читать, наводить порядок у себя в комнате, если и вылезала в Интернет, то только для того, чтобы еще раз прочитать, что написано про его знак зодиака.

Если он долго не звонил, Мишка ахала, охала, нервничала, злилась, страдала, мучилась сама и изводила всех, кто рядом. Потом у нее начиналась депрессия, и она заваливалась на кровать, складывала руки на груди и молчала. Потом он ли звонил, сама ли она не выдерживала и начинала названивать, у нее тут же стартовал маниакальный период. Она могла говорить только о своем Вадике/Толе/Иване/Диме/Игоре, думать могла только о своем Вадике/Толе/Иване/Диме/Игоре и все усилия тратила единственно на то, чтобы поскорее увидеться со своим Вадиком/Толей/Иваном/Димой/Игорем.

Маше, с высоты ее спокойствия, всегда казалось, что это – совершенно ненормально. Что такая привязанность к, по сути, еще малознакомому – а больше двух месяцев парни у Мишки не держались – человеку – это, по меньшей мере, странно. Ей всегда казалось, что для любви нужно время, и никакая любовь не может вспыхнуть ни за тридцать секунд, ни за три дня, ни за три недели.

Маша была уверена, что у Мишки это вообще не любовь, а какая-то эмоциональная зависимость. В которой предмет любви – сам парень – не важен, а важны только собственные чувства. «Ах, я влюблена!», «Ах, я парю!», «Ах, ах, ах!» Много раз она это пыталась объяснить подруге, но та и слушать не хотела. Парила себе в своих облаках, ссылаясь на одноклассниц и знакомых по танцевальной студии, которые теряли от парней голову точно так же, как и она.

Когда же очередная Мишкина «любовь» заканчивалась, и Маша тут же назидательно замечала: «А я тебе говорила», Мишка даже в этот момент не пыталась задуматься, что же с ней происходит. Она страдала. Сначала, первую неделю, по-настоящему, потом – несколько картинно, «для порядка», ведь «сердце разбито», потом отправлялась на поиски следующей неземной. Точнее, предмета, способного вызвать эти чувства.

Маше каждый раз было не по себе: если любовь – это так больно, так ужасно, если в ней столько страданий, а в конце тебя еще могут бросить, разбив сердце, то зачем вообще все это надо? Кайф от влюбленности она представляла себе достаточно смутно, и он никак не мог перевесить всех этих страданий.

А уж тем более не мог перевесить плохих оценок, проблем в школе, с родителями, пропущенных танцев и тому подобного. Ведь главным, по ее мнению, в любом случае должна была быть учеба, потому что только она давала возможность впоследствии поступить в хороший вуз, получить хорошую профессию и найти хорошую работу.

Сама Маша каждый раз давала себе зарок: со мной всего этого не произойдет. Она была уверена, что уж она-то никогда не потеряет голову из-за какого-то парня. «Я умная, серьезная, сдержанная, полностью контролирую все свои чувства и мысли», – как мантру твердила она сама себе. И вот тебе на: сама не заметила, как и у нее началось это тихое сумасшествие.

У нее не просто откуда-то вылезла куча самых разных чувств и переживаний, но она НЕ МОГЛА ИХ КОНТРОЛИРОВАТЬ. Ей постоянно очень хотелось видеть Шашина, писать ему, разговаривать с ним по телефону. Ей было грустно, когда они расставались после прогулки, и ужасно грустно, если он был онлайн ВКонтакте, а у нее в почте не было новых сообщений.

А потом вдруг наступала совершенно сумасшедшая радость просто потому, что он пришел в их класс, что он просто есть на свете. И как бы Маша ни пыталась себя успокоить, ей все время хотелось прыгать, как маленькой, на одной ножке.

Эти странные, такие разные, совершенно неподконтрольные ей чувства пугали ее. Она ощущала себя совершенно беззащитной. Ранимой. Уязвимой. И это еще больше пугало ее. Хотелось вернуться в свой знакомый прочный безопасный мирок с танцами, орхидеями, вязанием по вечерам. И чтобы о разных чувствах ей рассказывала Мишка, а у нее самой никаких чувств не было, кроме спокойствия и гармонии. Как раньше.

– Я не буду больше о нем думать! – вслух сказала Маша. – У меня полно школьных заданий. А потом – я буду вязать. И лягу спать, несмотря на то, что завтра рано вставать не надо, в одиннадцать. И встану рано. Хватит нарушать режим.

И уселась за уроки. О Шашине она подумала за вечер лишь один раз: «Надо с ним поговорить!» – решила Маша.

– Саша, мне надо с тобой поговорить! – решительно заявила Маша, когда они возвращались в субботу после дискотеки домой, точнее, он провожал ее до дома.

– Говори, – улыбнулся Шашин.

– Я подумала и поняла, что мы слишком часто с тобой видимся. Это неправильно. У меня ведь режим, расписание. Я не могу себе позволить так много времени тратить на встречи с тобой. Давай ограничимся только субботами. Вечером после танцев. Ну и еще можно в среду иногда встречаться. Хотя… по средам я общаюсь с Мишкой. Но с ней я еще по пятницам общаюсь… Ладно, пусть среда будет твоя. Мне кажется, этого достаточно. Мы же будем еще в школе видеться. Меня, кстати, выписали. Я в понедельник приду на уроки.

– Значит, ты тратишь на меня слишком много времени? И тебе его стало жалко?

– Нет, что ты. Мне не жалко, но… Но у меня режим. Я – не ты, я не разгильдяйка. Я хочу, чтобы все было правильно. Продуманно, спланированно.

– А меня ты не хочешь спросить, чего хочу я?

– А чего ты хочешь? – Маша почему-то не подумала, что у Шашина может быть свое мнение по этому поводу, а потому очень удивилась.

– Я хочу видеться с тобой, когда мне этого хочется, а не по расписанию. Если у меня новости, мне хочется о чем-то поговорить, или просто погода хорошая, я хочу звонить тебе и тащить тебя гулять, – Шашин смотрел на Машу, но глаза его при этом не смеялись.

– Как же так? Нет, так не может быть. У меня ведь свои планы, танцы…

– У тебя только танцы по расписанию. И репетитор. А все остальное ты вполне можешь переставлять на другое время. А твое вязание… Я, конечно, понимаю, что девочкам это важно, но какая разница, в какое время им заниматься?

– Для меня важно, в какое время этим заниматься!

– А для меня важно, чтобы я мог с тобой увидеться, когда я захочу, а не по ТВОЕМУ расписанию!

– А видеться исключительно по ТВОЕМУ спонтанному, непрогнозируемому желанию – это нормально?! – вспылила Маша. – Я и так из-за тебя обо всем забыла. Даже о своих орхидеях!

– Ты из-за меня забыла о своих драгоценных орхидеях? – Шашин, улыбаясь, притянул ее к себе.

Маша замерла, не зная, стоит ей вырываться или нет. И еще она поняла, что, наверное, сболтнула что-то лишнее…

– Так да или нет? – продолжал улыбаться, глядя ей в глаза, Шашин.

Маша совсем потеряла нить разговора, но из вежливости решила на всякий случай поддакнуть. И тогда он обнял ее еще крепче и поцеловал.

Глава 12

Шантаж

– Я ходила с Андрюхой на дискотеку, – вяло сообщила Мишка, заявившись в воскресенье с утра пораньше к Маше.

– И как? – вежливо поинтересовалась та.

– Никак. Ну, потанцевали, ну, проводил он меня. Какой-то он странный. Да еще про тебя все время спрашивал. Все не может той вечеринки у Игоря забыть. Ниче, конечно, сходили, но…

– А я знаю, в чем дело, – авторитетно заявила Маша. – Просто ты бы хотела, чтобы это был не Андрей, а Игорь. Ты ведь потащила его в «Мираж» не потому, что он тебе нравится, а чтобы отомстить Игорю. А в итоге наказала сама себя. Провела непонятный скучный вечер с малознакомым парнем, думая и страдая о другом.

– О-ой, – вздохнула Мишка, – я опять забыла, какая ты умная, а ты мне напомнила. Да, именно так. Я думала об Игоре. О том, что Игорь все равно лучше этого Андрюхи. А Андрюха этот все время трындел о чем-то. Мне было так скучно… Да я, такое ощущение, еще и простыла вчера в короткой юбке – сегодня из носа течет. Теперь только одна надежда: ведь расскажет же Андрюха Игорю, что ходил со мной на дискотеку. И Игорь хоть как-то расшевелится. Поймет, как он меня любит. А то он совсем ни рыба ни мясо в последнее время.

– Наверное, расскажет. Парни ведь такие болтуны.

– Что-то мне так грустно от всего этого… – Мишка совсем поникла. – Тебя еще наслушалась про твоего Шашина. Как у вас все хорошо. А у меня все плохо. Если честно, то отношения с Игорем держатся только на мне. Это я ему звоню, зову куда-то, дергаю. А он – только соглашается, а сам ничего не делает. У меня такое ощущение, что я ему не нужна. Что он не видит меня, какая я… А я ведь – хорошая. Красивая, умная, веселая. Он даже не ценит, что такая классная девчонка, как я, выбрала его. Вообще никогда ничего хорошего не скажет…

Маше показалось, что Мишка вот-вот расплачется. Носом она хлюпала, по крайней мере, очень жалобно.

– Мишка, ну что ты? Ты ведь правда красивая, умная, веселая – самая лучшая! Ну и фиг с ним, с этим Игорем.

– Предлагаешь мне его бросить? И что, я тогда без парня останусь?

– Ну и что, что без парня? Что такого-то?

– А я хочу, чтобы кто-нибудь меня любил. Мне так хреново. От одной мысли, что я снова останусь одна. Что никому я не нужна. Мне так одиноко, Машка…

Мишка уже точно собиралась расплакаться. Маша умом понимала, что надо бы пододвинуться к ней, обнять, но что-то ей мешало. Было неловко как-то. Хочет ли Мишка, чтобы ее обнимали? А может, не хочет? Удобно ли это? А если обнять, то что сказать? Как тут можно утешить? Особенно когда сама Маша ровным счетом ничего плохого в отсутствии парня не видит?

Но решать, обнимать подругу или нет, Маше в итоге не пришлось – Мишка сама пододвинулась к ней и плюхнулась головой ей на коленки. Маше только и осталось, что осторожно погладить ее по плечу:

– В одиночестве нет ничего страшного. Одиночество – это время, когда можно побыть сама с собой, подумать. Да и потом, какое же это одиночество, когда у тебя есть я?

И тут Мишка разревелась.

А Маша совсем растерялась. Ее и собственные-то чувства пугали, а уж чужие – тем более. Она совсем не знала, как реагировать, что сказать. Разве что гладить подругу по спине продолжала.

– А ты правда у меня есть? – сквозь слезы спросила Мишка.

– Угу, – откликнулась Маша.

– Я тебя так люблю, Машка, так люблю, так хорошо, что ты у меня есть…

И тут Маше самой захотелось разрыдаться. Но это ей показалось уже совсем перебором. Она сидела и изо всех сил сдерживала себя.

К счастью Маши, Мишка прорыдалась быстро.

– Ой, даже легче стало, – она снова села на кровати, вытерла последние слезы. – Хватит убиваться из-за какого-то Игоря. Этот мир полон красивых, умных и веселых парней! И все они – ждут меня!

– За что я тебя точно люблю, так за твой оптимизм, – улыбнулась Маша.

– А я-то себя как за него люблю! Ладно, хватит обо мне. Давай о тебе поговорим. Тебя выписали?

– Ага, завтра в школу.

– А что про Шашина молчишь?

– А я с ним поговорила. Сказала, что у меня учеба, репетитор, танцы. Что мне некогда с ним часто видеться.

– А он что?

– Согласился. Кажется…

– Что значит, кажется?

Маша задумалась. Рассказывать переживающей кризис в личной жизни подруге о своем первом поцелуе ей не хотелось. Да и просто это событие казалось Маше слишком личным, чтобы с кем-то делиться, даже с лучшей подругой. Но как раз из-за этого поцелуя она толком и не поняла, согласился с ней Шашин или нет. Вслух же решила немного соврать:

– Согласился. Сказал, что у него тоже есть дела.

– И?..

– Что «и», Мишка? Ты права: я совсем про все, кроме Шашина, забыла. А благодаря тебе поняла, что не надо мне этого сумасшествия. Будем с ним видеться по субботам, и довольно.

– Только по субботам?! Ты с дуба рухнула?

– Нет, еще я ему среду предложила. Вечером пару часов.

– Боже! – теперь взвыла Мишка. – Любви по расписанию не бывает! Любовь – это чувства. А чувства – они непредсказуемы. Сегодня тебе грустно, и хочется, чтобы он тебя пожалел. Завтра у тебя радость, и хочется ею поделиться. Или ты будешь терпеть до субботы? А вдруг в субботу тебе захочется побыть одной? Насильно себя заставишь идти с ним на дискотеку и веселиться?

– Это у тебя бывает столько разных чувств. А у меня так больше не будет. Я решила, что хватит расслабляться. Надо держать себя в руках. Иначе непонятно что начнется, – заявила Маша.

– Кому надо, чтобы ты держала себя в руках? Что начнется?

– Как это кому? Мне. Мне самой. Я хочу держать себя в руках. Тогда мне спокойнее. Не хочу никакого раздрая. Хочу назад свою гармонию.

– Только это уже не любовь будет. Это будет… не знаю что! – поставила диагноз Мишка.

– Что будет – то и будет, – пожала плечами Маша. – Если Шашин меня любит, то с уважением отнесется к моему решению. Ведь в отношениях что главное? Уважение друг к другу.

В понедельник Маша опоздала в школу. ОПОЗДАЛА В ШКОЛУ. Для нее это было из ряда вон выходящее событие. И это был первый раз.

Опоздала же она потому, что, во-первых, отвыкла за две недели вставать в семь утра, а во-вторых, потому что в воскресенье долго не могла заснуть. Все думала, думала, анализировала разговор с Мишкой. То ей казалось, что подруга в чем-то права, но в чем конкретно, она понять не могла, то снова убеждалась в собственной правоте: любовь любовью, но есть и более важные дела, забывать про которые никак нельзя.

Первый урок начинался в 8.20, Маша влетела в класс в половину. Это была литература, которую преподавала их классный руководитель Эмма Геннадьевна. Та ничего ей не сказала, просто строго посмотрела и ледяным голосом отправила на свое место. Но вот с этим-то как раз и случилась заминка…

Подойдя к своей парте, Маша обнаружила свое место занятым. Рядом с Мишкой, строящей ей что-то, но непонятно что, обозначающее рожи, сидел… Славик. Который тоже, в свою очередь, загадочно улыбался. И оба они молчали. А Маша стояла рядом в ступоре, глядя на них как баран на новые ворота.

Дело в том, что Маша любила в жизни порядок. Порядок во всем. В ее комнате каждая вещь лежала на своем месте, в школьной сумке – для всего был специальный кармашек, за кухонным столом она всегда сидела слева у телевизора и всегда пила чай из большой желтой кружки. Так и в классе – последние шесть лет, начиная со средней школы, она всегда сидела на предпоследней в среднем ряду парте справа. А рядом всегда сидела Мишка.

Из ступора Машу вывел Шашин.

– Капустина, ты теперь со мной сидишь, иди сюда, – негромко, но очень радостно позвал он.

Маше ничего не оставалось, как послушаться и усесться рядом с ним на последнюю парту в ряду у окна.

– Почему я теперь сижу с тобой? – одними губами, почти беззвучно тут же поинтересовалась она.

– Ты не рада? – картинно расстроился Шашин и накрыл ее руку на парте своей рукой.

– Я не об этом, мне интересно, почему нас со Славиком поменяли?

– Капустина, ну скажи мне, что ты рада сидеть со мной! И будешь сидеть со мной рядом до выпускного.

– Саша! Почему?!

– Шашин, Капустина! Что за разговоры? Рассажу! – прогремел над ними голос Эммы Геннадьевны.

Оба тут же испуганно умолкли.

Почему их пересадили, на перемене рассказала Мишка:

– Да все просто, Машка. Славик с Шашей своим трепом достали Эмму, она и решила их рассадить. А свободное место было только одно – рядом со мной. Ты же болела. Я Славика с его напыщенностью и понтами терпеть не могу, поэтому и сижу рядом молча. Сначала воспротивиться хотела – с тобой-то ведь лучше! – а потом взяла, как ты говоришь, себя в руки. Подумала, что ты обрадуешься, что будешь теперь с Шашиным сидеть. Здорово ведь, да?

– Да, наверное… – рассеянно ответила Маша.

И тут же вспомнила, как он накрыл ее руку своей. Как это было приятно. И волнительно. Так волнительно, что половина сказанного Эммой Геннадьевной просто пролетела у нее мимо ушей.

На математике она уже смогла совладать с собой. Просто сидела рядом с Шашиным и записывала примеры в тетрадь. Но нет-нет да и кидала на него взгляды искоса. Он занимался тем же самым, а когда они встречались глазами, оба, улыбаясь, снова утыкались в тетради. А когда Генка Завьялов, сидящий перед ней, обернулся и издевательски прошептал:

– Что, Капустина, пришла в себя после великого откровения о сути мамбы? – она даже ухом не повела: это уже не имело для нее никакого значения.

На большой перемене Маша с Шашиным вместе пошли в столовую, сели за один столик.

Для Маши это было несколько странно. Слишком демонстративно. Ведь все тут же обратили на это внимание. А Саша, казалось, был только рад показать всем, что с Машей Капустиной его связывает не просто факт обучения в одном классе, а нечто большее.

«Мы теперь – парень и девушка? – стучало у Маши в висках весь следующий за большой переменой урок. – Я теперь – его девушка? Я – его девушка».

И снова они переглядывались и улыбались. А на переменах болтали обо всем и сразу, не отходили друг от друга, как будто сто лет не виделись. А после уроков Шашин пошел провожать Машу до дома. Обиженной невниманием подруги Мишке пришлось шлепать домой одной, кашляя и хлюпая носом. А Маша… А Маша поймала себя на том, что она – счастлива.

– Все-таки есть в отношениях с парнем куча плюсов, – сказала она своему отражению в зеркале в прихожей, едва попав домой. – Можно сидеть за одной партой, встречаться глазами, радоваться непонятно чему. И скучные уроки пролетают, как и не было. А после их окончания хочется, чтобы скорее прошел вечер, ночь, и снова надо было идти в школу.

Маша разделась и пошла на кухню, чтобы разогреть ужин, но поесть не успела – раздался звонок в дверь. Нехотя Маша пошлепала открывать.

На пороге стояла Якушева.

– Элла, ты? Что случилось? – поинтересовалась Маша.

– Что, Капустина, думаешь, что все у тебя получилось? Все в шоколаде? – недружелюбно начала Якушева, но Маша была в таком хорошем настроении, что продолжала улыбаться.

– Элла, ты о чем? Заходи, поедим, чаю попьем.

– Смотри, – Якушева, и не думая проходить в квартиру, сунула ей под нос телефон.

– Hey, mambo! Mambo italiano! Hey, mambo! Mambo italianо!

Маша смотрела на дисплей, и улыбка сползала с ее лица.

Это была видеозапись. На столе в красных сапогах она сама во всей красе отплясывала мамбу, попутно излагая суть мамбы.

– Если ты не расстанешься с Шашиным, то завтра же вечером это видео будет и на школьном сайте, и на Ютьюбе. Так что думай, Люба – звезда Ютьюба.

За Якушевой уже закрылась дверь, а Маша все продолжала стоять, не слыша, как шкворчит на кухне подгорающая картошка.

Глава 13

Решение

Человек становится взрослым, когда он начинает сам принимать решения и нести за них ответственность. Когда он не ждет, что придет кто-то другой и что-то решит за него. Когда он в состоянии взвесить все «за» и «против», проанализировать, представить себе последствия. Когда он не боится действовать, не боится проиграть, попасть впросак, выглядеть смешно. Когда он может с достоинством принять и победу, и поражение. Когда он может довести начатое до конца, сделать выводы и идти дальше.

Час за часом Маша сидела за компьютером, остервенело гоняя шарики «Lines», и думала, думала, думала. Посоветоваться ей было не с кем. Да и не хотелось. Ей казалось, что это настал именно тот момент, когда надо было принять решение самой. И довести его до конца.

– Hey, mambo! Mambo italiano! Hey, mambo! Mambo italianо! – крутилось в мозгу.

Она уже ненавидела незатейливые слова песни, но отделаться от них не получалось.

«Черт меня дернул отхлебнуть этот дурацкий энергетик, подсунутый мне подлой Якушевой, черт меня дернул пойти на вечеринку к Шашину, черт меня дернул высунуться с этой мамбой! Дура, я – дура, дура, дура!» – ругала сама себя Маша, отлично понимая, что прошлое уже не исправить и все это самобичевание не имеет ни малейшего смысла.

– Что мне делать?! – вслух, не выдержав напряжения, спросила Маша у пустоты.

Ответа не было.

На одной чаше весов сидел улыбающийся, такой милый, знакомый, веселый Саша Шашин, на другой покоился железобетонной плитой Машин позор. Появись это видео на школьном сайте, ей конец. Над ней будут смеяться не только одноклассники, но и учителя. Которые уж точно поменяют к ней свое отношение. А родители, которые тоже иногда суются на школьный сайт? Об этом Маше даже страшно было подумать. А Ютьюб?..

Уйди из ее жизни Саша Шашин – что изменится? Ведь жила же Маша как-то до него? Со своим фламенко, орхидеями, мотками шерсти? И ведь ей было хорошо, спокойно и мирно на душе.

И тут же что-то внутри ее начинало протестовать. Жить так, как до отношений с Шашиным, она больше не сможет. Она стала другой. Она теперь знает, как здорово сидеть с парнем, который тебе нравится, за одной партой, переглядываться, улыбаться и отводить глаза. Как здорово гулять с ним вечером по городу, смотреть, как в этот город приходит весна, как все вокруг оживает, и зацветает мать-и-мачеха. Как здорово знать, что для кого-то ты – единственная на белом свете…

И снова по кругу: Якушева не из тех, кто не исполняет своих угроз. Она разместит видео да еще и всем ссылку разошлет. Маша станет позорищем всей школы. Ей придется переводиться в другую. Что-то объяснять родителям. Идти в новый класс в конце учебного года, общаться там с чужими, незнакомыми людьми. А ведь Маша так долго и трудно привыкает к новым людям! Да еще их школа – лучшая в городе. А ведь у Маши впереди – поступление в престижный вуз…

А Шашин – что Шашин? У Мишки вон меняются парни едва ли не каждый месяц. Вадик, Толя, Дима, Иван, Игорь… Сколько их, хороших парней, в мире? Кто может дать гарантию, что с Шашиным у Маши настоящая любовь? Что он – ее суженый? Никто. Так неужели же из-за него надо ломать свою жизнь?

А если это – любовь? Если это – любовь? Та самая, настоящая, которую все ищут? Как бы ни отрицала Маша свою влюбленность в Шашина, где-то в глубине души она точно знала, что хочет быть с ним. Хочет быть рядом, сидеть с ним за одной партой, встречаться, гулять по городу… Но любовь ли это? Да и что вообще такое – любовь? Ведь они, в сущности, так мало знакомы…

Маша встала из-за компьютера, наткнулась на коробку со своими нитками, спицами, крючками. Подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Провела рукой по листьям орхидей. Фаленопсисы зацвели: один – крупными белыми цветами в мелкую фиолетовую крапинку, другой – желто-розовыми, с ярко-красными нижними лепестками-«губами».

– Это невыносимо! Это не-вы-но-си-мо! – едва ли не крикнула Маша. – Если любовь – такая, то мне ее не нужно. Я так хорошо жила без отношений. Я не хочу их. Не хочу мучиться и страдать, как Мишка. Я хочу жить спокойно и счастливо, как раньше!

Маша резко развернулась и снова села за компьютер.

– Я все ему напишу!

И решительно вылезла ВКонтакт.

«Саша, прости меня, пожалуйста, но я не могу с тобой больше общаться. Ты – замечательный, но я не хочу отношений. Мне никто не нужен. Я…»

Раздался негромкий сигнал, возвещающий о том, что ей пришло сообщение. Маша на автомате сунулась в почту.

«Капустина, я подумал насчет танцев. Ты меня так поразила со своей мамбой, что я предлагаю тебе пойти со мной заниматься бальными танцами. Я прочитал, там есть латиноамериканская программа – мамба, самба, румба и прочая ча-ча-ча. А еще – европейская, вальсы всякие. Давай, Капустина. Танцев много не бывает. Мы будем самой красивой и вообще самой лучшей парой(».

Это было сообщение от Шашина.

Маша вздрогнула, как будто ее ударили.

Слезы градом покатились по щекам.

«Я должна довести свое решение до конца. Я должна держать себя в руках. Чувства – это все глупости. Они не могут руководить мною», – повторяла Маша сама себе.

А потом снова вернулась к письму:

«Саша, прости меня, пожалуйста, но я не могу с тобой больше общаться. Ты – замечательный, но я не хочу отношений. Мне никто не нужен. Пожалуйста, не пиши мне больше и не звони. Завтра я снова сяду к Мишке. Спасибо тебе за все. Ни о чем меня больше не спрашивай».

Маша три раза пыталась нажать на кнопку «отправить», но письмо упорно не уходило. Рыдая в голос, она тупо кликала и кликала мышкой и только через минуту поняла, что письмо все-таки отправилось, отправилось раз двадцать.

Утром во вторник Маша пришла в школу заранее, чтобы занять свое место. Славику она молча указала на заднюю парту. Шашин опоздал и виду не подал, просто прошел и сел на свое место рядом с другом. Эмме Геннадьевне Маша мрачно сказала, что будет сидеть на своем месте. Интонация была такой, что классной руководительнице даже не пришло в голову препятствовать этому. Мишка в школу не пришла.

На перемене Маша не выходила из класса, а Шашин, напротив, едва прозвенел звонок, куда-то умчался со Славиком.

Маша сидела одна, уткнувшись носом в книжку. Сначала ей не хватало подружки, но очень быстро она поняла, что это – к лучшему. Мишке пришлось бы рассказывать, что случилось, а Маше говорить об этом не хотелось. Хотелось вообще больше никогда не говорить ни о Шашине, ни о сути мамбы, ни о любви. И никогда об этом не думать. Вычеркнуть все из жизни раз и навсегда. Забыть, как не было.

Но забыть не вышло. На большой перемене в коридоре ее подловил Шашин.

– Капустина, что случилось?

– Ничего. Просто я не хочу с тобой встречаться. Давай останемся приятелями. Мы же одноклассники, – Маша попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и фальшивой.

– Капустина, ты сама слышишь, какой бред ты несешь? Скажи мне, что я сделал не так? Ты на что-то обиделась?

– Все так. Я ни на что не обиделась. Просто я не хочу тебя больше видеть.

– Ты больная, да? – Шашин начал выходить из себя.

– Да, я больная. Все, адьес, амигос, – и Маша припустила вперед по коридору в сторону женского туалета, чтобы не разрыдаться прямо при нем.

День прошел как одна большая сплошная медленная пытка.

Все уроки Маша спиной чувствовала взгляд Шашина. Она пыталась не думать о нем, но ничего не выходило. Каждое слово учителя неизменно вызывало в ней какую-либо ассоциацию с Сашей. Вспоминалось все и сразу: как они ходили в кафе, как они гуляли по городу, как танцевали на дискотеке, как целовались… Маше казалось, что она сходит с ума. Эти мысли невозможно было контролировать. И больше всего на свете хотелось только одного: плакать, плакать, плакать, плакать.

Вечером было фламенко.

В первый раз в жизни Маша не хотела идти на танцы. Выходить из своей безопасной большой норы. Вообще двигаться. Нечеловеческим усилием она заставила себя одеться, собраться и выйти из дома.

Ей казалось, что вчера вечером она умерла, а сегодня на танцы тащится одно только тело Маши Капустиной. Идет, передвигает ноги, как обычно, несет в пакете длинную юбку «двойной солнцеклеш», черный гимнастический купальник, туфли, подбитые гвоздиками. А мыслей у этого тела нет. Просто нет, и все. Вместо мыслей в голове – пустота.

– Маша, опаздываешь, поторопись! – в студии руководитель ансамбля Наталья окликнула тело Маши, и тело Маши послушно стало переодеваться быстрей.

Тело послушно делало упражнения разминки. Но едва Наталья включила музыку танца, как сердце тут же подхватило ритм булериаса: ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам, ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам.

Маша танцевала так, как будто вырывалась из каких-то пут. Через напряжение, через боль, с хрустом в запястьях, когда руки птицами взмывали над головой.

– ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам, ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам.

Каждый шаг, как последний. То вперед, то назад, то по кругу, по кругу, по кругу. По кругу, из которого невозможно вырваться. Ведь себя невозможно обмануть.

– ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам, ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам.

Каждый взмах юбки, как всплеск алого плаща тореодора. Только где бык, с которым ей нужно бороться? Как можно победить, когда пытаешься победить сама себя?

– ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам, ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам.

А когда наступил момент сольной партии, Маша сама не заметила, как вышла в центр репетиционного зала, легко оттеснив способную девочку, назначенную на ее место руководителем.

Она била дроби по ламинату, стилизованному под паркет. Лупила каблуками по этим фальшивым доскам. Лупила по ним, как по ненавистной лживой и подлой Якушевой, которая заставила ее бросить Шашина. Вымещала на ламинате всю свою злость, ненависть и обиду.

И вдруг поняла, что любит Шашина.

Что она понятия не имеет, что такое настоящая любовь, но то, что она чувствует к Саше, и есть эта самая настоящая любовь. И совершенно неважно, навсегда это или нет, суженый он, принц или герой, она хочет быть с ним. И плевать ей на то, может ли кто-то дать гарантии, что это надолго, или нет. Она его любит. Только его нет больше рядом с ней. Она нашла свою любовь и тут же ее потеряла. Сама, своими руками выбросила ее из своей жизни. Чтобы жить долго, счастливо и спокойно. Одной.

Без сил Маша пришла домой и мешком повалилась на кровать.

Глава 14

Страдания

День за днем Маша просыпалась с ощущением утраты. Как зомби шла в школу. В школе не смотрела на Шашина, а он не смотрел на нее. А вечером она пыталась справиться со своей такой неуместной, упорно лезущей из нее любовью. Она боролась, как могла. Подбирала Шашину самые страшные эпитеты, выискивала с лупой в руках все его недостатки, вспоминала малейшие его промахи. Пыталась очернить, растоптать, убить его светлый образ в своей душе. Хотела усилием воли заставить себя разлюбить его. Уверяла себя, что это возможно…

…А в пятницу на Мишкино место уселся загадочно улыбающийся Славик. Маша не выдержала и посмотрела назад. На задней парте рядом с Шашиным сидела довольная Якушева.

После уроков Маша стояла под дверью Мишкиной квартиры и тупо жала на кнопку дверного звонка.

– Машка! – подружка открыла дверь и тут же изобразила обиженный вид. – Я с тобой не разговариваю. Я заболела, а ты даже не позвонила, не зашла. Может, я умерла давно – а тебе наплевать! Подруга, тоже мне!

Маша молчала.

Мишка спохватилась:

– Маша, что-то случилось? На тебе лица нет! Проходи! – и быстро втащила ее внутрь.

– Маша! Ну ты дура! – прослушав рассказ подруги, Мишка уже несколько минут бегала по комнате, схватившись за голову. – Ты не просто дура, ты… Ты – предательница. Вот ты кто. Настоящая. ПРЕ-ДА-ТЕЛЬ-НИ-ЦА. Как ты могла так поступить?

Маша сидела не шевелясь.

– Ты почему мне сразу все не рассказала? А главное, почему ты ему не сказала? Ему ты должна была обо всем сказать в первую очередь! Это ведь не твои отношения, это ваши отношения. И он тоже имеет право знать, что происходит.

Маша снова не ответила.

– Ты вообще понимаешь, что ты сделала? Ты отреклась от своей любви – вот как это называется.

– Это просто высокие слова: «отреклась от своей любви», – наконец, чтобы вяло воспротивиться, подала голос Маша. – И я не понимаю, при чем здесь предательство.

– Ты не понимаешь?! Она еще и не понимает! Ты же мне только что сказала, что ты его любишь!

– Люблю. Любила… Да что тут уже…

– Любовь – это когда люди доверяют друг другу. А ты все скрыла, скрыла, что Якушева шантажирует тебя видеозаписью. Как будто Саша для тебя – это какой-то левый знакомый. Так, непонятно кто, сбоку припеку. Это – во-первых, – Мишка перевела дух и продолжила: – Во-вторых, у тебя ведь был выбор, да? Либо чтобы все увидели этот дурацкий ролик, и ты бы, как ты говоришь, была опозорена навсегда. С чем, кстати, еще можно поспорить. Я не считаю твои танцы и объяснения сути мамбы чем-то постыдным. Просто веселый ролик. Ну посмеются, может быть, но быстро забудут. Так… О чем это я? Был выбор: либо все увидят ролик, либо ты сохраняешь свои отношения. Свою любовь, заметь. Близкого тебе человека рядом. И что ты выбрала? Ты выбрала себя. Свое спокойствие, репутацию «хорошей девочки», отличницы. Себя, а не его. Не его, такого, как ты сама говорила, замечательного, не ваши такие распрекрасные отношения, не свою большую внеземную любовь. Его ты выкинула, как ненужную тряпку. Как рваные кеды. Вот так вот запросто. Ради собственного благополучия. А любовь – это когда ты всегда и везде выбираешь того, кто тебе дорог. Кто для тебя важен. Так что не говори мне тут о любви, пожалуйста. Это – не любовь. Ты, мне теперь все больше кажется, вообще любить не умеешь. Ты думаешь только о себе. Лишь бы тебе было хорошо. Лишь бы было все шито-крыто, по правилам, по расписанию. Эгоистка!

От кого-кого, а от лучшей подруги Маша не ожидала такой отповеди. Она ждала, что Мишка поддержит ее, поймет, как ей плохо, посочувствует. Одобрит ее решение. Как оказалось, в последнем Маша даже не сомневалась. И к тому, что Мишка разгромит ее выбор, была не готова.

– Я – эгоистка? Я так страдаю! Мне так плохо! Как вспомню, как он на меня смотрел в коридоре… как побитая собака. Я чувствовала себя такой сволочью. Но я не могла поступить иначе. Я…

– Ты не могла? Почему это не могла? Да даже если весь мир бы над тобой посмеялся – что с того? Зато ты бы сохранила свою любовь. А это важнее любого позора.

– Да он бы первый надо мной посмеялся! Я стала бы позорищем всей школы. Он тут же бросил бы меня!

– Почему ты так решила? Да он ни в жизнь так бы не поступил. Он… Он лучше тебя, честнее.

– Он сегодня сел за одну парту с Якушевой. И в столовой с ней сидел! И ушли они вместе! Как быстро ему стало наплевать на меня!

– А что ему оставалось? Ты демонстративно бросила его. Все это видели. Ты задумайся хоть на минутку, что он чувствует? Каково ему? Пусть я не такая умная, как ты, зато я думаю о других людях, об их чувствах. Мне не все равно, что с ними происходит! А ты – бесчувственная. Как будто у тебя нет сердца. Тебе вообще на людей наплевать. Мне стыдно, что ты – моя подруга, – с этими словами Мишка села на компьютерный стул спиной к Маше.

Маша же, напротив, подскочила с кровати.

– Я к тебе шла за утешением. За пониманием. А ты? Чувствительная ты наша… – она была страшно зла на Мишку.

– Ты сама во всем виновата, – буркнула та, не оборачиваясь.

– Я ни в чем не виновата! Это все Якушева. Все из-за нее. А я люблю Шашина.

– Если бы ты его любила, ты бы сделала все, чтобы быть с ним. Я тебе НЕ ВЕРЮ.

– Иди ты, знаешь куда?! – мрачно предложила Маша.

– Я вообще-то у себя дома. А если хочешь идти – иди сама, – Мишка по-прежнему не смотрела на Машу.

– А вот и уйду! – той не оставалось ничего иного, как развернуться и хлопнуть дверью.

Маша вышла на улицу, но домой ей идти не хотелось. Она тупо, бесцельно стала бродить между домами по слякоти.

Она была зла на Мишку. Очень зла. Только не могла понять за что. В голове было столько мыслей, что казалось, она вот-вот просто взорвется.

«Мишка не права! Я ни в чем не виновата. Это все Якушева, это она заставила меня бросить Шашина», – пыталась убедить себя Маша. Но что-то внутри ее настойчиво твердило, что в словах подруги было много правды, даже слишком много…

«Мне не наплевать на чувства других людей! – пыталась убедить себя Маша. – У меня есть сердце!» Но ее логичный, безэмоциональный и очень честный мозг твердил ей: а разве ты задумывалась о том, что чувствует Саша? Каково ему?

Едва Маша представила, каково ему, как ей тут же стало совсем плохо. Ведь она его бросила, ни с того ни с сего, не объясняя, как будто все, что было между ними, для нее – ничто, как будто это была игра, как будто…

Маша почувствовала себя сволочью.

И тут же заметила, что в своем кружении по улицам и между домами она повторяет их маршруты. Вот около этого дома они нашли первые цветы мать-и-мачехи, а здесь он ее в первый раз поцеловал…

Слезы сами по себе потекли по ее щекам.

Это не была игра. Это все было по-настоящему. Стоило ей остановиться, закрыть глаза, как она тут же видела улыбающегося Сашу Шашина. Маша закрыла глаза, протянула руку, но… Но рядом была пустота.

– Я не виновата, что все так вышло! – вслух едва ли не крикнула она.

Сердце билось, слезы капали с ресниц, прохожие, не обращая внимания, шли по своим делам. Маша рванула домой, чтобы спрятаться, укрыться от невыносимой душевной боли. И…

И вдруг поняла, что впервые она не хочет остаться одна. Не может. Если она сейчас будет одна – она сойдет с ума. И умрет. Вязание, орхидеи… Они не обнимут ее, не скажут, что все будет хорошо. Маше нужен был кто-то рядом. Кто-то живой.

Она развернулась и снова пошла к Мишке.

– Что? – строго спросила Мишка, открыв дверь.

И тут же у Маши слезы градом потекли по щекам.

– Ладно, проходи.

Машка рыдала у Мишки на кровати, уткнувшись в подушку:

– Я хочу быть с ним! Я люблю его! Я не права! Я во всем виновата!

Мишка сидела рядом и гладила Машу по спине, плечу.

– Маша, Маша, подожди, успокойся, ну что ты…

Маша, сама не заметив как, переползла к подруге на коленки, обняла ее:

– Я – такая дура, такая дура! Я готова все отдать, лишь бы быть с ним. Я его люблю! А он теперь никогда не посмотрит на меня!

– Почему же не посмотрит? Ты же еще не пробовала поговорить с ним. Просто поговори.

– Что я ему скажу?

– Правду. Про Якушеву. Про то, как она тебя шантажировала. Про то, что ты испугалась. Скажи ему, что ты – дура и пожалела о своем глупом поступке.

– Я – такая дура, такая дура! – еще сильнее рыдала Маша. – Он меня не простит, никогда не простит.

– Простит. Он тебя простит. И все будет хорошо.

– Да?

– Конечно. Надо просто с ним поговорить.

– А он будет со мной разговаривать? – Маша понемногу стала приходить в себя, села на кровати.

– Конечно. Главное – все ему объяснить. Думаю, ему хочется знать, что случилось. Хотя бы ради любопытства он с тобой встретится. А дальше… Ты же очень логично умеешь все объяснять. Вот и объяснишь ему все.

– Подожди… – вдруг задумалась Маша. – Но ведь если он меня поймет и простит, и мы снова станем встречаться, то… То Якушева выложит ролик в Интернет.

– Якушева – точно выложит, – подтвердила Мишка. – И что?

– Но ведь… Это же такой позор! – снова испугалась Маша.

– А кто только что кричал, что любит Шашина и все за это готова отдать?

Маша отстранилась от подруги, замерла.

– То есть для тебя по-прежнему важнее ты сама, твое спокойствие? – разочарованно спросила Мишка.

– Нет, нет!

– Тогда в чем дело?

– Я… Я не могу.

Обе немного помолчали.

– Я в тебе ошиблась, – грустно заключила Мишка.

– Нет, Мишка, нет! – еще сильнее испугалась Машка. – Подожди… Я… Я привыкну к этой мысли… Я…

– Маша, ну что страшного произойдет, если все увидят этот ролик? Люди заняты собой, что им – ты? Ну посмеются три минуты, а потом забудут. И все. Что, ты не сможешь это пережить? От этого не умирают!

– Боже, ну почему все так сложно!

– А кто тебе обещал, что будет легко?

Маша вышла от Мишки в странном состоянии. «Я позвоню Шашину и встречусь с ним. Прямо сейчас. А думать о Якушевой и о дурацком ролике я просто не буду. НЕ БУДУ», – решила она и немедленно набрала на телефоне номер Шашина.

– Саша, мне нужно срочно с тобой встретиться, поговорить. Очень-очень нужно. Пожалуйста. Я уже у твоего дома, – взмолилась она.

Саша согласился.

Те несколько минут, пока он одевался и спускался вниз, Маша стояла у его подъезда ни жива ни мертва. Сердце билось так, что, казалось, слышно было на всю улицу. Все слова вылетели из головы.

Наконец дверь открылась, и появился Шашин.

Маша с надеждой уставилась ему в лицо. Что он чувствует к ней? О чем он думает?

Ей так хотелось просто кинуться к нему на шею, обнять, прижаться, попросить прощения… Но Шашин был серьезен, и от него веяло таким ледяным холодом…

– Привет, – начала Маша, но дальше растерялась.

– Виделись уже, – спокойно ответил он и направился куда-то вдоль дома.

Маше ничего не оставалось, как пристроиться рядом.

Некоторое время шли молча. Маша мучительно краснела, но не могла начать разговор.

– Я иду в магазин. А ты, Капустина, куда? – спросил Шашин.

– Я… – Маша совсем растерялась, – с тобой.

– Зачем, Капустина?

– Я хочу с тобой поговорить.

Шашин резко остановился:

– Капустина, нам не о чем с тобой говорить.

У Маши земля ушла из-под ног.

– Саша! Нет! Я…

– Ты можешь идти, – и он снова решительно направился вперед.

– Подожди! – крикнула Маша.

Но он не обернулся.

Глава 15

Ролик в Интернете

В понедельник Маша снова опоздала на первый урок.

Потому что выходные выдались ужасными. Ни любимое фламенко, ни фильмы с вязанием, ни долгие разговоры с Мишкой – ничто не помогло Маше. Непрекращающаяся душевная боль, терзания и мучения совершенно вымотали ее. Каждую минуту Маша думала о Саше. Контролировать мысли и чувства не получалось. Маша выплакала за эти два дня столько слез, сколько до этого не выплакала за всю жизнь. И на опыте убедилась, что слезами горю не поможешь: боль не отпускала.

Самым же ужасным было то, что бросить учиться она не могла. Ей нужно было идти в школу, а стало быть, видеть Шашина. Видеть Шашина каждый день. Видеть, как он сидит на одной парте с Якушевой. Как общается с ней на переменах. Как они вместе обедают в столовой.

Маша черной завистью завидовала расставшейся со своим Игорем Мишке, ведь тот учился в другой школе. И теперь она могла больше никогда не видеться с ним! Не видеть, как он гуляет с другой.

Нечеловеческим усилием воли Маша собрала себя «в кучу» и отправилась на уроки. Но шла так медленно, буквально заставляя себя делать каждый следующий шаг, что неминуемо опоздала.

В гардеробе, несмотря на прозвеневший звонок, то ли раздевалась, то ли просто болталась компания девятиклассников. Едва Маша появилась, как они странно посмотрели на нее, притихли…

Маша сняла куртку…

– Это она, она!

– Да не…

– Да в натуре! – донеслось до Маши из-за ряда вешалок.

Внутри у Маши все похолодело…

Она решительно выскочила из-за одежды:

– А ну быстро на урок!

Но парни только во все глаза смотрели на нее. Тогда Маша сама со всех ног припустила из гардероба.

– Три-четыре: Hey, mambo! Mambo italiano! Hey, mambo! Mambo italianо! – неслось ей вслед.

И хохот.

«Нет, нет, нет, этого не может быть! – успокаивая сама себя, Маша побежала вверх по лестнице. – Не могла Якушева выложить запись. Я же больше не встречаюсь с Шашиным».

Три раза глубоко вздохнув и немного успокоившись, Маша вошла в класс.

И обнаружила, что сесть ей некуда. Шашин на своей задней парте сидел с Якушевой, а на ее месте рядом с Мишкой восседал Славик. Маша совсем растерялась.

– Капустина! Что встала столбом? Опоздала – так быстрее проходи на свое место, – Эмма Геннадьевна указала ей на бывшее место Якушевой.

С каких пор оно стало Машиным, Маша не поняла, но ей ничего не оставалось, как покорно усесться рядом с Дашей Залогиной, с которой до этого сидела Якушева.

– Привет, Люба – звезда Ютьюба, – издевательски ухмыльнулась та.

И Маша поняла, что ЭТО СЛУЧИЛОСЬ.

– ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА! – на перемене, удрав из класса, едва прозвенел звонок, Мишка кинулась обнимать Машку. – Ты решила не отказываться от Шашина, и плевать тебе, что Якушева выложит ролик в Интернет. Ты решилась! Ты все рассказала Шашину. Ты сделала свой выбор. Ты выбрала свою любовь. Я тобой горжусь, Машка, я тобой так горжусь!

Маша опешила. Ей только и осталось, что промямлить:

– Да, да… Да ладно тебе…

Признаться подруге, что никакого выбора она не сделала, что она просто хотела вернуть Шашина, а про ролик старалась не думать, она не смогла. А объяснять, что Шаша ее отшил, а подлая Якушева сама выложила ролик, чтобы посмеяться над ней, она не стала. На душе у нее было препогано.

А Мишка как будто ничего не замечала – смотрела на нее такими восторженными глазами, с такой гордостью и одобрением, что… Что Маша снова почувствовала себя полным ничтожеством. Она решила перевести разговор на другую тему.

– И теперь все надо мной смеются. – Маша подруге рассказала про девятиклассников и Залогину. – Что же теперь делать?!

– Подожди, успокойся, давай подумаем, – пыталась привести ее в чувства Мишка. – Ну спели тебе вслед какие-то недоумки «Hey, mambo! Mambo italiano!» – и что? И фиг с ними.

– Не пой мне эту песню!

– Ладно, ладно. Надо просто потерпеть, и…

– Теперь и Шашин меня видеть не хочет, и позорищем я стала!

– Почему сразу позорищем? Подожди…

Они сидели на подоконнике в другом крыле школы, подальше от кабинета, где были уроки у их класса. Мишка пыталась утешить Машу и убедить, что ничего очень уж страшного не произошло. Но ничего у нее не вышло. Потому что…

– Это она! – снова раздалось рядом. – Эй, в чем суть мамбы? – И хохот.

– Идите отсюда! – тут же воинственно спрыгнула на пол Мишка и замахнулась на младшеклассников, приставших с дурацким вопросом.

Маша закрыла лицо руками:

– Я не выдержу это.

Прозвенел звонок.

– Ой, пора! – Мишка сдернула Машу с подоконника. – Пойдем на урок. Потом подумаем, как быть. А пока – главное не обращать на них внимания, – и почти волоком потащила подругу в класс.

А перед кабинетом в коридоре они столкнулись… с Якушевой. Та картинно дефилировала в класс из туалета. Не торопясь, несмотря на прозвеневший звонок. Мишка не успела ничего сообразить, как Маша уже вцепилась красотке в волосы:

– Как ты могла это сделать?!

В какой-то момент Якушевой удалось оторвать от себя Машины руки.

– Ты обещала оставить его в покое. А я вас видела в пятницу вдвоем!

– Ну и что! – Маша снова изловчилась и вцепилась в соперницу. – Ты подлая! Змея!

– Девки, вы что?! – опомнилась и кинулась их разнимать Мишка.

– Ты его все равно не получишь! – Маша ловко пнула Якушеву под коленку.

Та взвыла и согнулась, схватившись за ногу, а довольная Маша тут же воспользовалась этим и повалила красотку на пол.

– Он любит меня! Мы вчера целовались! – Якушева даже лежа умудрилась в ответ тоже пребольно лягнуть Машу.

Досталось и Мишке – ей от кого-то из соперниц прилетело в ухо.

– А я-то тут при чем?! – взвыла она.

– Якушева, Капустина, Мишина! – раздался над ними как гром среди ясного неба голос Эммы Геннадьевны. – Быстро прекратили!

Испуганные, все трое разом подскочили с пола.

– К директору!

Маша подралась в школе из-за парня! Из-за парня. Она его стала делить с кем-то, как… какую-то вещь. Пыталась доказать свое право собственности. Она ударила человека! Пусть Якушеву, которая сделала ей много всего плохого, но все же. Она подралась!

Вечеринка у Шашина больше ей не казалась верхом позора. Вот драка в школе и визит к директору – это был настоящий позор.

И самым обидным было, что Мишка даже ухом не повела. Прослушала все, что сказал директор, и вышла из кабинета спокойная и довольная жизнью. Только плечами пожала: с кем не бывает. Маша не выдержала:

– Со мной не бывает! Такого со мной не должно было случиться! Я ведь – пример для всех. Я умная, сдержанная, спокойная, я не какая-нибудь там истеричка! Я не такая!

– Подожди, подожди… – несмотря на то, что уроки шли вовсю и надо было спешить в класс, чтобы не получить новые неприятности, Мишка остановилась и задумалась: – А почему ты думаешь, что ты – какая-то особенная? Со всеми бывает, а с тобой нет? Что в этом такого? Все мы ошибаемся, все иногда совершаем не самые красивые поступки. Это – нормально. Это жизнь.

– Все – но не я! – возмутилась Маша. – Я не могу ничего такого сделать!

– Почему не можешь-то? Очень даже можешь. Ты же первая на Якушеву кинулась.

– Я никогда не ошибаюсь! Я всегда поступаю правильно. И хорошо! – упорствовала Маша. – Я – хорошая девочка. Я – хорошая девочка, хорошая!.. – И тут неожиданно для самой себя она разрыдалась, прямо в школьном коридоре.

– Машка, ты что? – испугалась Мишка. – Что бы ты ни сделала, для меня ты все равно остаешься хорошей. Прости, что я обозвала тебя предательницей. Просто ты поступила… некрасиво. Но сама ты хорошая. Я все равно не перестала тебя любить.

– Правда? – всхлипнула Маша.

– Конечно!

– И ничего страшного, что я накинулась на Якушеву?

– Конечно, ничего страшного нет. Я ведь понимаю, как ты на нее злишься. Ведь она поступила ужасно.

Маша задумалась. С одной стороны, в то, что в нее периодически кто-то вселяется, она и сама не очень-то верила… Но с другой – признать, что она кинулась на Якушеву, что в этом нет ничего страшного… Могла ли она?

Весь вечер понедельника Маша пыталась понять, что с ней происходит. В кого она превращается. К чему все это приведет. Но ничего не выходило. Тут же начинало стучать в висках: «Я – плохая, вот Шашин и не хочет со мной поговорить, не хочет со мной дальше встречаться!»

Маша вспоминала школьную пытку – видеть, как Саша сидит с Якушевой, как они общаются на переменах, вместе обедают… И ей снова становилось невыносимо больно. Он – с Якушевой, а она – посмешище всей школы. Не сосчитать, сколько раз всего за один день Маша прослушала у себя за спиной ненавистное: «Hey, mambo! Mambo italiano! Hey, mambo! Mambo italianо!»

А после уроков Мишка, которая была очень-очень нужна Маше, ушла с загадочным видом вместе со Славиком в неизвестном направлении. Маша страшно обиделась на подругу. Слонялась по комнате без дела весь вечер. Любимые спицы валились у нее из рук, а фильмы казались скучными и пустыми. В конце концов Маша просто легла на кровать и лежала на ней без движения.

«Я изо всех сил пытаюсь быть хорошей для всех, а у меня ничего не получается. Так и не надо! Я вообще ничего не буду делать. Тогда всем будет хорошо».

Во вторник Маша на уроки не пошла.

Глава 16

Незапланированная встреча

Весь день Маша старалась выкинуть все из головы. Просто не думать о том, что она скажет в школе по поводу прогулов. Что она скажет родителям, когда позвонят из школы и сообщат, что она прогульщица. Что ей все-таки придется объявиться в школе и снова прослушать ненавистное: «Hey, mambo! Mambo italiano! Hey, mambo! Mambo italianо!» – за спиной. Не думать о том, как долго все будут над ней смеяться….

Самое главное – не думать о Шашине. О Саше Шашине. О том, что он больше не любит ее. Что она сама предала свою любовь. Что она все потеряла. И теперь рядом с ним сидит Якушева, а она, Маша, сидит дома и плачет. Но Маша старалась не плакать.

Вечером же снова ни о чем не думающее тело Маши Капустиной отправилось на занятие по фламенко.

– Маша, ты какая-то странная в последнее время… – задумчиво сказала руководитель ансамбля «Дуэндо», разглядывая Машу.

Маша просто пожала плечами: что ж, странная так странная – какая разница?

И снова тело Маши послушно делало упражнения разминки. И снова едва Наталья включила музыку танца, как сердце тут же подхватило ритм булериаса: ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам, ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам.

И снова Маша танцевала так, как будто вырывалась из каких-то пут. Через напряжение, через боль, с хрустом в запястьях, когда руки птицами взмывали над головой. Как будто если долго-долго танцевать, то можно повернуть время вспять. Можно все исправить. Снова стать хорошей – сказать Якушевой: мне все равно, мне плевать на твой ролик, я никогда и ни за что не откажусь от Саши, потому что я его люблю!

– ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам, ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам.

И чтобы не было этого письма о том, что все кончено. Было бы другое письмо: да, да, пойдем танцевать латиноамериканские танцы, да, конечно, я буду рада танцевать с тобой, да, точно, мы будем самой красивой парой!

– ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам, ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам.

Ведь я люблю тебя, я люблю тебя, я жить без тебя не могу!

– ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам, ТАМ-пам-пам, ТАМ-пам-пам-пам, ТАМ-ТАМ-пам-ТАМ-пам.

– Внимание, девочки! – после занятия пару раз хлопнула в ладоши Наталья. – Все ко мне.

Танцовщицы послушно собрались в кружок у руководителя. И только Маша обессиленно уселась на пол в углу, прислонившись спиной к стене.

– Через десять дней конкурс в Петербурге, – и Наталья пустилась в объяснение деталей поездки.

Маша не слушала. Ей не хотелось никуда ехать. Ведь она оказалась плохой танцовщицей, она мешала другим! Из-за нее коллектив едва не лишился первого места на конкурсе в их городе. Если поначалу Маша страшно переживала из-за этого, то в последнее время не то чтобы смирилась – ей стало все равно. Пусть она не лучшая, ей все равно нравится танцевать фламенко. И она будет его танцевать. Ноги гудели, в голове не было никаких мыслей, было приятно просто сидеть на полу и чувствовать спиной стенку…

– Капустина! – вернул Машу в реальность голос руководителя. – Ты где?

Девчонки расступились, и Наталье стало видно Машу, сидящую в углу.

– Маша, ты меня все больше поражаешь в последнее время. Что с тобой случилось? Я тебя не узнаю.

– А что со мной случилось? – как бы Маше ни не хотелось, но вступить в разговор пришлось.

– В тебе проснулся дуэндо. Ведь что такое дуэндо? Это дух танца. Тебя как подменили. Ты действительно начала танцевать, а не просто делать красивые движения. Ты начала танцевать с чувством. Когда я тебе все это пыталась объяснить, я, признаться, не очень верила, что ты поймешь, что я от тебя хочу. Но ты все поняла. Ты… – Наталья подошла к Маше вплотную, та поднялась с пола. – Ты – замечательная танцовщица фламенко. Ты – лучшая. – Она потрепала Машу по плечу. – Прости, что я не верила в тебя, – и обратилась к остальным: – Девочки, Маша снова солирует в булериасе. С ней мы точно выиграем конкурс в Петербурге. Берите с нее пример!

В раздевалке Маша пыталась хоть немного обрадоваться известию, но у нее не получалось. Теперь она точно все готова была отдать за то, чтобы Шашин снова был с ней. Лучше не было бы никакого конкурса, лучше бы ей не возвращали ее сольную партию, лучше бы Наталья не называла ее хорошей танцовщицей, только бы Саша был с ней.

Грустная, Маша вышла из здания, где проходили занятия. Идти домой не хотелось.

Апрель, а с ним и весна вступили в свои права. Снег на центральных улицах весь растаял, а асфальт просох.

Маша уставилась на небо. Солнце садилось, и облака над головой были розовые. В город прилетели чайки – они кружились над головой, тоже розовые в лучах заходящего солнца.

«Озеро еще не вскрылось, – вяло думала Маша, глядя на птиц. – Каждый год они прилетают раньше. И каждый год весной кружат над домами, побираются по помойкам… Почему они так рвутся сюда с юга?..»

– Чайки прилетели, – неожиданно раздалось рядом.

Маша вздрогнула и посмотрела по сторонам. Рядом стоял… Шашин.

– Привет… – удивленно произнесла Маша.

– Почему ты мне не сказала правду? – с обидой в голосе спросил Саша. – Почему ты мне не сказала, что Якушева тебя шантажирует видеороликом? Почему?

– Я… – растерялась Маша. – Я не знала, как ты отреагируешь… Я испугалась… Я…

– Капустина, ты – такая дура, такая дура!

– Я – такая дура, Саша… Прости меня, пожалуйста, прости меня…

Маша подошла к нему вплотную, уткнулась носом в его куртку. И он тут же обнял ее, прижал к себе:

– Но ты все-таки решилась. Ты все-таки выбрала меня. Не испугалась, что Якушева действительно выложит ролик. Ты – молодец.

От этих слов Маша покраснела. И обрадовалась, что он не видит ее лица. Ведь все вышло случайно, ведь она не делала никакого выбора… И нужно было сказать об этом Саше, но… Но она не могла. Она только еще сильнее прижалась к нему.

– Ну что ты? Ладно, с кем не бывает. Пойдем, что ли? – потеребил он ее за рукав.

И они медленно направились по улице.

Маша уже справилась с собой. Ведь главное – он был рядом! Он снова был с ней! А все остальное не имело значения.

– Ты почему не была сегодня в школе? – спросил Шашин.

– Надо мной все смеются теперь. Из-за этого ролика, – вздохнула Маша.

– Смеются? А я посмотрел количество просмотров: на школьном сайте оно уже перевалило за две тысячи, а на Ютьюбе – десятки тысяч.

– Боже, какой позор! – взвыла Маша.

– Ты что?! Наоборот, ты – теперь самая популярная девчонка нашей школы. Да и всего города. Прикинь, я сейчас иду рядом с самой популярной девчонкой!

– Популярной?

– Конечно. Ты – знаменитость. Скоро все начнут – уже начали! – танцевать мамбу. Так, как ты ее показывала. Все будут подражать тебе. Купят красные сапоги.

– Смеешься?

– Ну, насчет красных сапог, наверное, да, но насчет мамбы… – улыбнулся Саша.

Сердце Маши выскакивало из груди. Она вдруг поняла, что ей все равно, стала она популярной или нет, смеются над ней или нет. Самое главное было то, что он шел рядом. Что они были снова вместе. Маша шагала и не верила своему счастью.

– Саша, давай поговорим, – осторожно начала она.

– Мы уже говорим, – улыбнулся он.

– Давай поговорим о… нас.

– Давай.

– Саша, мы снова встречаемся? Мы снова парень и девушка? Мне это очень важно знать. Я пережила такие ужасные недели…

– Я, знаешь ли, тоже не был непередаваемо счастлив в означенный тобой период…

– Саша!

– Да, ты снова – моя девушка. А я – твой парень. Довольна? Хоть я на тебя еще немного злюсь.

– Не злись на меня, пожалуйста. Я больше так не буду.

– Хорошо, не злюсь.

– Мне очень важно знать, что между нами происходит. Скажи, а ты… а тебе нравится Якушева?

– Элла – красивая.

– Что?!

– Но ты гораздо лучше ее.

– И ты не хочешь с ней встречаться?

– Ни капельки.

– А ты будешь снова сидеть со мной за одной партой?

– Как я могу сидеть с тобой за одной партой, если ты не ходишь в школу?

– Я завтра приду!

– Я завтра сяду с тобой за одну парту, Капустина.

– И еще, Саша, пообещай мне, что ты не будешь называть меня по фамилии. Мне это неприятно. Я – Маша.

– Хорошо, Капустина, я буду называть тебя Маша.

Маша тут же в шутку ткнула его локтем в бок.

– Маша, ты что!

– Вот теперь правильно, – довольная, улыбнулась она. – Я же тебя по имени называю, а не по фамилии!

– Ладно, я понял.

– А ты правда хочешь танцевать со мной латину?

– Да. Только ты, судя по всему, не хочешь.

– Я хочу! Я на твое предложение отвечаю: да! Что же мы ушли из клуба? Давай завтра же сходим и запишемся на латиноамериканские танцы!

– Давай.

– И обещай мне, что ты никогда не будешь смотреть ни на каких других девушек! А то это было так ужасно, когда ты сел рядом с Якушевой…

– Это она со мной села!

– Не переводи разговор на другую тему. Обещай мне, что ты никогда не будешь смотреть ни на каких других девушек!

– Обещаю. Давай, я тебе сразу все пообещаю, что ты хочешь, а? – улыбнулся Шашин.

– Нет. Это будет неправильно. Обещать все – это все равно что не обещать ничего, – здраво рассудила Маша. – Лучше давай по пунктам. Пообещай мне, что ты не будешь никогда меня обманывать. Что ты всегда будешь говорить мне правду.

– Разве я тебя обманывал, Капустина? Ой, Маша.

– Ты?.. Ну… А вдруг захочется?

– Не захочется! Слушай, к чему весь этот допрос? Смотри, как красиво кругом. Весна. Чайки. Солнце уже не видно за домами, а небо почти красное. Воздух какой! – он остановился сам и остановил ее. – Просто смотри по сторонам!

Маша застыла. Вокруг было и вправду красиво. Но мысли лезли в голову одна за одной. Гораздо больше, чем любоваться небом и птицами, ей хотелось расставить все точки над «i». Ей казалось, стоит раз и навсегда обо всем договориться, и никогда не будет никаких проблем. Больше всего на свете она боялась, что отношения с Шашиным снова могут обернуться для нее кошмаром, таким же, а то и большим, чем прошедшие две недели. Она была уверена, что, заключив с ним некий договор, она сможет обезопасить себя на годы вперед.

– Да, красиво, – вслух сказала Маша, но потом все-таки решила продолжать гнуть свою линию: – Так ты мне обещаешь всегда говорить правду?

– Обещаю, – вздохнул Шашин.

– А почему ты в ответ не требуешь от меня такого же обещания? – удивилась Маша.

– Потому что я тебе и так верю. Ну а если ты мне соврешь… Не знаю, что я буду делать. Там и подумаю. Может быть, по-другому на тот момент просто нельзя будет.

– Как это «по-другому на тот момент просто нельзя будет»? – не поняла Маша.

– Знаешь, не помню, в каком-то американском фильме герои шли как-то вот так же, как мы, обсуждали что-то, планировали, договаривались… Шли они вдоль забора. А на заборе была огромная надпись: «Life is what happen while we are making our plans».

– Жизнь – это то, что случается, пока мы строим наши планы?

– Именно, Капустина. Именно так.

– Нет, подожди! – Маша даже остановилась. – Я…

– Мне кажется, я знаю единственный способ, как сделать так, чтобы ты перестала умствовать. И мне придется к нему прибегнуть, – Шашин театрально грустно вздохнул и… поцеловал ее.

Глава 17

Неожиданный поворот

– Мы снова вместе! – на большой перемене Маша не выдержала, отлипла от Саши, чтобы рассказать все Мишке.

– Я заметила, – улыбнулась та.

На первом же уроке Маша снова сидела с Шашиным на задней парте, а Якушевой ничего не осталось, как сесть на свое прежнее место рядом с Залогиной.

– Мы вчера все выяснили. Он обещал мне никогда не смотреть на других девушек. Никогда не обманывать меня. Пойти со мной танцевать латину, – перечисляла довольная Маша.

– Подожди, подожди. Ты ему сказала, что ты его любишь? Он тебя любит?

– Любит? Нет. В смысле, да. Наверное. Мы об этом не говорили.

– По-моему, если уж что-то и выяснять, то говорить о чувствах…

– О чувствах? – удивилась Маша: почему-то это даже не пришло ей в голову.

– Конечно! А о чем же еще? Ведь если парень тебя любит, так он и не будет смотреть на других девушек и танцевать с тобой будет.

– Ай, опять ты со своими чувствами! Я тебе не про это. Я тебе про то, что мы снова вместе. Что он узнал, что это Якушева меня шантажировала, и все понял. Как все само хорошо устроилось!

– Само устроилось! – возмутилась Мишка. – Это все благодаря мне. Это я позавчера пригласила Славика прогуляться. А сама расспросила его про Шашина. И рассказала ему про историю с Якушевой и роликом. И попросила поговорить с Шашей.

– Да? Это все ты? А, неважно. Спасибо тебе, Мишка! Ты – настоящая подруга, – и Маша кинулась обниматься.

– Пожалуйста, – заулыбалась Мишка. – Я рада снова видеть тебя счастливой.

– Я получила все, что хотела. Потому что я – лучшая. И Саша не мог это не понять.

– Маша, ты, конечно, хорошая, но… – осторожно сказала Мишка. – Но ведь ты достаточно дров наломала. И, на мой взгляд, это он – просто ангел во плоти, раз так легко тебя простил. Ведь ему было очень больно и обидно, когда ты…

Но Маша не слушала:

– А еще я снова танцую сольную партию в танце на фламенко! И мы едем на конкурс в Петербург! – И она рассказала обо всем, что произошло вчера на репетиции.

– Здорово. Я всегда в тебя верила.

– Ты не верила, что у меня есть чувства! А они у меня есть. И я умею танцевать с чувством!

– Но ты так хорошо их скрывала… Ты ведь постоянно твердила, что чувства – это ерунда, что они только мешают жить, что их нужно контролировать.

– Я и сейчас так думаю, – пожала плечами Маша. – В танце их можно показывать, а в жизни надо контролировать.

– Зачем?

– Чтобы жить спокойно. Вон сколько у меня было разных чувств за эти две недели. И в основном негативных. Это было ужасно неприятно.

– Зато это была настоящая жизнь. Ты стала похожа на живого человека, а не на робота, как раньше, со своим расписанием.

– Ты опять меня в чем-то укоряешь! – Маша стала раздражаться. – Тебя послушать, так я снова в чем-то виновата.

– Ладно, прости меня. Просто я рада, что ты изменилась. Такой ты мне нравишься гораздо больше, чем когда ты была роботом.

– Я не была роботом!

– Ладно, прости. Я просто рада, что ты снова с Шашиным. Я не хочу с тобой ссориться. Мы же подруги, – Мишка снова попыталась обнять Машу.

– Конечно, подруги. И ты меня прости, – Маша охотно в ответ обняла ее.

– Это она! Это Маша Капустина, – снова раздалось рядом.

Маша тут же отскочила от Мишки и обернулась. Пусть только попробуют снова посмеяться над ней! Она быстренько даст им отпор!

Рядом стояли девчонки из параллельного класса.

– Маша? – робко начала одна из них. – Мы видели ролик… Ты так классно танцуешь. Мы хотели тебя попросить… Может, ты позанимаешься с нами? Мы договорились с Екатериной Викторовной, нашей учительницей физкультуры, чтобы она дала нам после уроков ключ от спортзала. Даша принесла нетбук, чтобы музыка была. Научи нас танцевать, пожалуйста.

– Я? – растерялась Маша.

– Ты. Ты так здорово понимаешь суть танца. Ты, наверное, звезда дискотек. Мы тоже хотим так научиться.

Мишка подтолкнула Машу в бок, подмигнула: давай, соглашайся!

– Ладно, – кивнула Маша. – Давайте попробуем. Я действительно умею двигаться и могу научить вас.

– Договорились, – обрадовались девчонки. – Значит, после уроков встречаемся у спортзала.

– Вот видишь! – едва они ушли, накинулась на Машу Мишка. – А ты говорила: позор, позор! А ничего страшного в этом ролике нет. Видишь, как все обернулось. Ты теперь – звезда!

– Да, как все странно. Я и не ожидала. Но, с другой стороны, я ведь правда классно танцую.

– Конечно, классно, – подтвердила Мишка.

После уроков к Маше подошел Шашин.

– Ну, что, Машка, пойдем-ка мы прогуляемся. Или в кафе? Выбирай!

– Ой, а я же не могу! – И Маша рассказала про предложение девчонок из параллельного класса.

– Круто! Ты будешь их учить танцевать?

– Ага.

– Только… – Шашин погрустнел, – я так надеялся с тобой сегодня прогуляться… У меня такое настроение…

– Саша, но ведь я тебе говорила уже, что для меня очень важны танцы. И не только мое фламенко. Танцы вообще. Что у меня есть определенный распорядок. Что для меня это важно. Мне нужно много времени, чтобы быть одной. Вязать, смотреть кино. А еще ведь есть и уроки, которые надо делать. И беспорядок в комнате я ненавижу. А на уборку тоже надо время. Я не могу с тобой проводить все свое время. Мы и так каждый день видимся в школе. Давай лучше запланируем что-нибудь на субботу. Только на вечер, после моих танцев.

– Но ведь сегодня только еще среда!

– Ну и что, что среда? Суббота будет уже совсем скоро. Ты мне вчера не дал договорить, а я и об этом тебе хотела напомнить. О том, что у меня есть свое представление об отношениях. Главное – не мешать друг другу. А то я в прошлый раз даже про свои орхидеи забыла. А у них сейчас как раз важный период роста. Их надо поливать, удобрять. У меня уже второй фаленопсис зацвел. А камбрия…

– Знаешь что, Капустина? – у Шашина с лица сошла улыбка, а в словах зазвучала угроза. – Знаешь что?

Но Маша ничего не заметила, поглощенная размышлениями про камбрии и отношения.

– Я не буду тебе мешать.

– Спасибо! Давай в субботу куда-нибудь сходим.

– Нет, ты не поняла. Я вообще не буду тебе мешать. Я не буду твоим парнем.

– Что? – опешила Маша.

– Ты – не та девчонка, с которой я хочу быть. Ты меня поразила тогда, у меня дома, на вечеринке. Ты была живой, веселой, заводной. Настоящей. Искренней. Драйвовой. Тебя перло. И я тут же влюбился в тебя. Потому что я таких никогда не видел. Ты говорила все, что думала. Смеялась все время. С тобой было легко и весело. Но я в тебе ошибся. Ты – не такая. Ты постоянно пытаешься все продумать, спланировать. Ты втискиваешь меня в какие-то рамки. Мне больше не легко с тобой и не свободно. Я как будто все время что-то тебе должен. А ты при этом мне ничего не должна. Ты все время трясешься над своими орхидеями, своими танцами. Как бы кто бы не помешал тебе всем этим заниматься. А я – живой человек. И если тебе важнее орхидеи, танцы, твой дурацкий распорядок, твое расписание, твои планы, то и живи с ними. Я не могу и не буду в них вписываться. Почему я должен подгонять свою жизнь под твои стандарты? Потому что я – тебя люблю? Раз я тебя люблю – я сразу должен стать таким, как ты хочешь? Так вот, Капустина, я тебя не люблю. Я ошибся в тебе. Ты – просто зануда. ЗА-НУ-ДА. А я – дурак. Я ведь понял, что ты зануда, еще тогда, когда мы ходили покупать цветы Эмме Геннадьевне. И как я мог забыть об этом? Ты эгоистка и зануда. С тобой тупо скучно, – с этими словами Шашин развернулся и направился прочь из класса.

Маша стояла как громом пораженная. Он ее бросил? Вот так? Ни с того ни с сего? Просто потому что она не пошла с ним в кафе?

Глава 18

Суть отношений

– Ты правда думаешь, что он тебя бросил потому, что ты не пошла с ним в кафе? – уточнила Мишка.

Машка уже полтора часа фонтанировала своим возмущением, пересказывая все, что ей сказал Шашин. Она, взяв себя в руки, провела занятие со своими поклонницами в спортзале, но сразу по его окончании бросилась к подруге за поддержкой.

– Да! Именно так!

– Но ведь дело совершенно не в этом! Машка! Ты ведь такая умная, почему же ты не понимаешь элементарных вещей? – И Мишка по десятому разу стала ей объяснять: – Дело не в том, что ты не пошла с ним в кафе. Дело в том, что ты думаешь только о себе. Ты трясешься над своим расписанием, своими увлечениями, своими… не знаю, чем там еще. И ты в упор не замечаешь его. Человека, которого, как ты говоришь, ты любишь. Ты…

– Но ведь не могу же я все бросить ради него! – перебила Маша. – У меня ведь своя устаканившаяся жизнь. Жизнь, которая мне нравится! И ты права, у меня есть расписание. Есть дела, которые я не могу задвинуть.

– Хорошо. Тогда так, – Мишка посмотрела на часы. – Через пять минут у меня, между прочим, мои танцы. У нас сегодня два занятия подряд, потому что на прошлой неделе руководительница вынуждена была одно отменить. А потом мне нужно будет написать реферат по истории. Так что я побежала на танцы. И так уже из-за тебя опоздала. А ты приходи завтра. Тогда и поговорим.

– Что? – растерялась Маша. – Ты хочешь уйти? Бросить меня одну? В такой момент? – У нее даже слезы навернулись на глаза.

– Да. Потому что у меня тоже расписание.

– Но ведь ты всегда была готова поговорить со мной, поддержать меня! За это я тебя и люблю!

– Ага! Ты хочешь, чтобы я ради тебя прогуляла свои танцы. А сама ради Шашина не готова ничем жертвовать? А я, значит, ради тебя должна всегда всем жертвовать. И – конечно же! – ты меня за это любишь. Всегда приятно, когда по первому требованию под рукой есть свободные уши, да?

Маша хотела было возмутиться, но ей вдруг стало стыдно. Она как будто взглянула на себя со стороны. Ей самой очень плохо, больно и обидно стало, когда Мишка сказала, что ей нужно идти на танцы, что она сегодня будет занята и не сможет выслушать Машу. Но ведь она, Маша, именно так всегда и поступала с другими… С Шашиным.

– Что, стыдно стало? – вслух назвала вещи своими именами Мишка.

– Угу, – буркнула Маша.

– Ты – просто чудовище, Капустина. В своем стремлении все разложить по полочкам, вписать в расписание, в график, спланировать и так далее. Действительно, как сказал Шаша, зануда. И самое ужасное, что в своих планах ты вообще не интересуешься мнением других. Ты ведь прекрасно знаешь, что у меня сегодня танцы, а сама даже не спросила, могу ли я с тобой поговорить. Не попросила меня пропустить их ради себя. Просто пришла и стала мне плакаться. Как будто так и должно быть: по первому твоему требованию я задвигаю все свои планы. И, кстати, у тебя было запланировано сегодня прибегать ко мне? Нет. Заметь, когда тебе это нужно, ты быстренько от своих планов отказываешься. Тебе надо было срочно с кем-то поделиться – и ты прибежала.

– Видишь, у меня не все по плану! – обрадовалась Маша. – Я – не зануда! И к тому же я ненадолго. Я думала только часов до восьми с тобой поговорить, а потом тоже идти писать реферат.

– Ты сама себя слышишь? – рассмеялась Мишка. – Никаких планов. Только после восьми я буду писать реферат.

– Что ты надо мной смеешься! – возмутилась Маша, но сама же не выдержала и улыбнулась. – Да, я люблю все планировать.

– И в этом, в общем-то, нет ничего плохого. Иногда в жизни что-то надо планировать. В чем-то нужно следовать четкому расписанию. Проблема в том, что все это не работает, когда дело доходит до отношений. Когда это касается живых людей – здесь планы и расписания неуместны. Вот такая штука.

– Мишка, слушай, я вот тебе поражаюсь, – вдруг задумалась Маша. – Мы как будто с тобой поменялись. Ты стала такой рассудительной…

– Да? Здорово! А то ты меня всегда дурой выставляла. Смеялась над моими эмоциями.

– Я смеялась? – поразилась Маша.

– Ты.

– А теперь ты надо мной смеешься с моим расписанием.

– Это точно. Так смешно тебя слушать, – улыбнулась Мишка. – Но и ты стала другой. С того дня, как мы ходили к Игорю. У тебя вдруг обнаружилась другая сторона. Как там сказал Шашин? Живая, веселая, настоящая. Теперь я знаю, что ты можешь быть искренней. Говорить, что думаешь, показывать чувства. Иногда с тобой по-настоящему легко и весело. Только ты почему-то стесняешься этой своей стороны и называешь ее стервозной.

– Потому что я сразу к парням начинаю клеиться.

– Ну и что? Ты делаешь это мило и весело, никого не обижая.

– А это все правда во мне есть? – недоверчиво спросила Маша. – И это не страшно?

– Да. Ты и такая тоже. А не непонятная мне «хорошая девочка», которую ты выдумала себе и теперь изо всех сил стараешься быть на нее похожей.

– Но ведь, когда я была хорошей девочкой, я всем нравилась. Все меня хвалили.

– Ага, только твою сольную партию во фламенко отдали другой, а Шашин влюбился в тебя, когда ты перестала изображать из себя хорошую девочку. А когда ты снова ею стала – он тебя бросил.

– Но ведь я хотела как лучше! Ведь лучше сразу все выяснить, обговорить, запланировать. Тогда сразу всем все становится понятно. Все знают правила. И отношения становятся спокойными. Появляется уверенность в завтрашнем дне.

– Скука появляется, а не уверенность в завтрашнем дне. Неудивительно, что он от тебя сбежал в ужасе.

– Да просто он – дурак! – обиженно взвыла Машка.

– Ага, а ты – в шоколаде.

– Ладно, ладно. Сейчас я возьму себя в руки и все проанализирую! – Маша решительно прошлась по комнате из угла в угол. – Значит, ты говоришь, что во мне есть две стороны, так? Одна – знакомая мне, спокойная, сдержанная…

– Бесчувственная! – вставила Мишка.

– …контролирующая свои чувства. Которая живет по расписанию, по плану. Рационально. А другая – та, которая выкидывает всякие фортели, поступает импульсивно, не контролирует свои чувства, напротив, демонстрирует их, ввязывается в драки, флиртует с парнями…

– Поступает спонтанно. Так, как сердце велит. Как складывается ситуация, – снова влезла Мишка.

– Ладно, пусть будет «спонтанно». Удачное слово. Вторая часть – спонтанная. Без графика и плана. Но ведь она… она, эта часть, непредсказуемая. Что она может выкинуть в следующий момент? Я не знаю. И я ее боюсь.

– Как ты можешь ее бояться, если она – это ты?

– Я не хочу быть непредсказуемой! Потому что тогда я сама себя начинаю бояться. То красные сапоги, то вечеринка у Игоря, то суть мамбы, то драка с Якушевой. Это же ужасно! Я даже думать не хочу, что это была я. Мне проще считать, что это что-то инородное из меня вылезло. А я – ни при чем.

– Как ты можешь хотеть или не хотеть быть непредсказуемой, если ты такая уже есть? Если это – часть тебя. И не малая часть! – возмутилась Мишка. – Просто перестань эту свою часть представлять в ужасном свете. Да, драка с Якушевой была лишней. Но все остальное – очень даже милым. В красных сапогах ты неотразима. А благодаря сути мамбы – суперпопулярна. А главное, Шашин влюбился в тебя именно в такую! В непредсказуемую и спонтанную. А не в зануду.

– Неужели именно такую он меня и полюбил?

– Он же сам тебе про это сказал прямым текстом.

Маша задумалась. А может, правда, эта ее странная часть не была такой ужасной, как ей казалось? И ролик с сутью мамбы большинством воспринят на ура. И никто не считает ее позорищем школы, наоборот, многие ею восхищаются… И если бы не эта вечеринка, Шашин бы в нее не влюбился…

– А… Что же тогда делать? Что же мне теперь делать? – Маша с надеждой посмотрела на подругу. – Я же не хочу, чтобы он меня бросил? Я хочу, чтобы он был со мной!

– Все просто, – пожала плечами Мишка. – Иди, что покажу.

Маша недоверчиво вслед за Мишкой подошла к компьютеру. Та вылезла в Интернет и… запустила знакомый Маше ролик.

– Hey, mambo! Mambo italiano! Hey, mambo! Mambo italiano! – донеслось из динамиков.

– В чем суть мамбы? – вещала на видео Маша. – В том, что вот я делаю шаг вперед. Бедро вперед. Вся такая неотразимая. К кому я шагаю? Конечно же, к парню! Хэй, мамбо! Ты такой прекрасный, ты мне нравишься, я хочу быть с тобой. А потом тут же три шага назад. Типа, ой, я передумала. И большой шаг с бедром назад. Я боюсь, я отойду… Ай, нет, я – такая непостоянная, наверное, мне все-таки ты нравишься…

– Go, go, go you mixed up sicialiano

All you calabraise-a do the mambo like a crazy with a

Hey, mambo!

– Суть мамбы! – с победным видом провозгласила Мишка. – Вот что надо делать!

– Что? – не поняла Маша.

– Ты же здесь не только о танцах говоришь, об отношениях. О чувствах. Которые меняются: приблизиться-отдалиться, влюбиться-испугаться. Не надо пытаться изо всех сил быть одинаковой, постоянной, серьезной. Надо быть живой. И не бояться этого.

– Да?.. Но я… Я боюсь, – призналась Маша. – Я просто боюсь.

– Почему? Чего боишься? – удивилась Мишка.

Маша еще раз в задумчивости прошлась по комнате.

– Знаешь что? Я поняла… Я все поняла… Все-таки я правда умная! Помнишь, года три назад Дашка Залогина влюбилась в нашего Коновалова? Мы тогда еще совсем маленькие были. О другом думали. А она вдруг влюбилась. Подсовывала ему какие-то анкеты. Записки писала. Валентинку прислала на четырнадцатое февраля! А Якушева всем потом рассказала. Коновалов сходил с ней куда-то. На каток, кажется. А потом тоже всем рассказывал, как она грохнулась на лед. А Дашка тогда ногу сломала. А он испугался и убежал. И никто ее не пожалел, все потом над ней смеялись. Она вообще тогда так глупо выглядела. Весь класс был в курсе.

– Конечно, помню! Мы такие все глупые тогда были. Мне до сих пор стыдно, – вздохнула Мишка.

– …А Коновалов потом даже не смотрел на нее. А она выглядела так жалко. И я тогда дала себе зарок: ни в кого не влюбляться, ни за что не показывать своих чувств. Чтобы не выглядеть так жалко, как Залогина. Чтобы надо мной никогда не смеялись. И придумала себе все свои планы и расписания, чтобы мне не было одиноко. Собаку мне не разрешили завести – я увлеклась орхидеями. Ведь их можно любить, заботиться о них и не бояться, что они не ответят взаимностью. Фильмы, вязание – тоже из этой оперы. Танцы. Чтобы не хотелось любви, не было времени на отношения. Чтобы мне не сделали больно.

– Машка, Машка… Я тебя понимаю. Вот теперь я точно тебя понимаю. Как ты говоришь, пазл начинает складываться. Ты, оказывается, такая ранимая. А я думала – наоборот, непробиваемая, бесчувственная. Оказывается, я тебя совсем не знаю, – вздохнула Мишка.

– Я сама себя плохо знаю, как мы недавно выяснили. Мою вторую часть, – грустно вздохнула Машка. – А еще я поняла, зачем мне все эти бесконечные выяснения отношений с Шашиным. И желание все контролировать. Чтобы чувствовать себя защищенной. Я – в танке! Мне никто не может сделать больно!

– Точно! – обрадовалась Мишка. – У меня часто бывает ощущение, что ты – в танке. Я стучусь к тебе, пытаюсь докричаться, но ты меня не слышишь, ты в танке. А я при этом чувствую себя дурой. Со всеми своими влюбленностями, переживаниями. А тебе нет до этого никакого дела. И ты постоянно как скажешь… Неприятно, в общем, иногда от твоих слов. Ты такая вся умная – того и гляди переедешь меня гусеницами своей железобетонной логики. Мне все время не по себе… – она задумалась, – рядом с тобой я все время чувствовала себя уязвимой. Беззащитной. Я даже иногда тебя боялась!

– Ты меня боялась? – поразилась Машка. – Как же так? Почему?

– Не знаю. Сама ляпнула и задумалась. – Теперь Мишка нервно прохаживалась по комнате. – Ты – моя подруга. Но… Мне неприятно, когда ты в танке. Я только в последнее время стала себя с тобой нормально чувствовать. Легко и свободно. Когда ты влюбилась в Шашина и перестала вещать и учить меня жизни.

– А я что, так много вещала?

– Постоянно. С тобой было невозможно общаться.

– Да? – озадачилась Маша. – А каково же было тогда Шашину рядом со мной?

– Так же хреново, – безжалостно резюмировала Мишка.

– Нет! Этого не может быть! Я не могла так с ним себя вести! Я… Я… Я все исправлю! Я все поняла! Мишка, я все поняла! Я так просто не сдамся! Я буду бороться за свою любовь. Надо срочно вытащить мою вторую часть. Ту, которая не занудливая. У твоих родителей есть дома энергетик? Или таблетки кофеина?

– Машка, энергетик с кофеином вообще ни при чем! Я тут выяснила у Андрея, друга Игоря: он тебе ничего – НИЧЕГО – не подмешивал в лимонад. Он сказала Якушевой, что ты «разошлась, как будто выпила энергетика». А она не поняла и стала там что-то придумывать, что-то там в «пепси» подмешивать. Не было никакого энергетика! Это твоя вторая спонтанная, импульсивная часть явила себя во всей красе, та, которая всегда была в тебе и которую ты отрицала.

– Но как же она тогда вылезает? Как ее вытащить?! Я ведь срочно должна ему все сказать – ВСЕ СКАЗАТЬ! – глаза Маши горели, ноздри раздувались, была бы она лошадью, била бы копытом в нетерпении.

– Посмотри на себя в зеркало. Твоя спонтанная часть уже давно вылезла.

– Отлично! Тогда пойду и прямо сейчас ему все скажу!

– Что ты ему скажешь-то? – вдогонку крикнула Мишка.

– Что-нибудь, – отмахнулась Машка.

– Ты ему так и сказала?! – Мишка едва со стула не грохнулась.

– Я ему так и сказала: прости меня, я – дерьмо. Не знаю, что на меня нашло. Наверное, так и бывает, когда не планируешь речь, – улыбнулась Машка.

После уроков подружки сидели в кафе и бурно обсуждали вчерашние события.

– Ты стояла у него под окном и орала: прости меня, я – дерьмо?

– Ага. Он же не стал со мной говорить по телефону. И дверь мне не открыл. Хорошо, что он живет на втором этаже. Хотя, боюсь, меня было слышно этажа до шестого.

– Я в шоке.

– А я в каком шоке, – улыбнулась Машка. – Я от себя и не ожидала, что я на такое способна. А еще я призналась ему в любви.

– Как романтично… Как это было? Как ты это сказала? – Мишка вцепилась Маше в руку.

– Прости меня, я – дерьмо. Но это дерьмо любит тебя!

– Что? – и тут Мишка не выдержала и покатилась со смеху: – «Это дерьмо любит тебя!» Ну, Машка, ты даешь. Ты сразила меня наповал. Почему дерьмо-то?

– Благодаря тебе я вчера поняла, что я – дерьмо.

– А я тут при чем? Я тебя так не называла!

– Хорошо, я поняла, что я – не хорошая девочка. Что могу быть разной. И могу совершать нелицеприятные поступки. Могу ранить других людей. Могу их предавать. Что я – эгоистка. И зануда. И мне вдруг стало совершенно на это наплевать. Я не хочу быть больше хорошей девочкой. Я хочу быть разной. А если я кому-то сделаю больно, я просто могу попросить прощения и больше так не делать. И в этом нет ничего страшно. Прости меня, Мишка, пожалуйста, за все. Я вовсе не считаю тебя дурой. Ты – такая умная. Ты вчера мне просто глаза открыла.

– Да ладно, чего там, – засмущалась Мишка.

– И еще я поняла, что если всю жизнь бояться, что тебя кто-то ранит, то тогда можно просто упустить свою любовь. Вот.

– Это точно! Про это я тебе и говорила!

– Да, спасибо. Я это поняла. И, надеюсь, смогла донести до Шашина. – Маша посмотрела на часы. – Что-то Сашка опаздывает.

– Да, что-то наши мальчики опаздывают, – кивнула Мишка.

– Наши мальчики? – удивилась Маша.

– Ты ждешь Шашина, а я – Славика.

– Славика? Почему Славика?

– Ну… – Мишка кокетливо отвела глаза, – мы сходили с ним прогуляться… Тогда, когда мне надо было ему рассказать, почему ты с Шашиным перестала общаться. Чтобы он ему все объяснил. А потом Славик пригласил меня в кафе. А в субботу мы на дискотеку сходили…

– Мишка! Ты опять? Ты ведь только что с Игорем рассталась! Мы же все выяснили, в чем твоя проблема в отношениях с парнями! Ты ведь собиралась побыть одна, не заводить новых отношений, обо всем подумать? Мишка! Ты…

– Маша, можно я сама со всем разберусь? – мягко перебила та. – А если мне понадобится твой совет – я к тебе обращусь, хорошо? Ведь мы не знаем, что и для кого лучше. И я считаю, что глупо отказываться от встреч со Славиком потому, что в планах значится «побыть одной».

– Девчонки! – раздалось рядом.

И тут же у их столика появились веселые Шашин и Славик.

– Привет! – откликнулись хором Маша и Миша.

– А давайте закажем что-нибудь супервкусное! – бодро предложил Саша.

Девчонки радостно согласились с предложением, парни расселись, и все взялись за меню.

Content

Ирина Мазаева
Как стать лучшей подругой? Большая книга романтических историй для девочек

Лето Марлен

Глава 1 Марля и Надя

Глава 2 Студенты

Глава 3 Гриха

Глава 4 Первое свидание

Глава 5 Что-то пошло не так

Глава 6 Беда

Глава 7 Загадка

Глава 8 Поцелуй

Глава 9 Море

Глава 10 Марля ушла

Глава 11 Романтика

Глава 12 Предательство

Глава 13 Ипподром

Глава 14 Праздник

Глава 15 Последний поворот

Когда мечты улыбаются

Глава 1 Свидание

Глава 2 Вика Сорокина

Глава 3 Надя Ложкина

Глава 4 Одноклассники

Глава 5 Пластинка

Глава 6 Гена Фролов

Глава 7 8 Марта

Глава 8 Женя Ищенко

Глава 9 Керри

Глава 10 15 марта

Глава 11 Вечеринка

Глава 12 Лизка Фокина

Глава 13 Мотофестиваль

Глава 14 Признание

Глава 15 Реванш

Мисс совершенство

Глава 1 Маша и Миша

Глава 2 Саша Шашин

Глава 3 Красные сапоги

Глава 4 Маша – зануда

Глава 5 Фестиваль фламенко

Глава 6 Как можно станцевать любовь?

Глава 7 Суть мамбы

Глава 8 Позор-позор-позор

Глава 9 Свидание

Глава 10 Что такое любовь?

Глава 11 Первый поцелуй

Глава 12 Шантаж

Глава 13 Решение

Глава 14 Страдания

Глава 15 Ролик в Интернете

Глава 16 Незапланированная встреча

Глава 17 Неожиданный поворот

Глава 18 Суть отношений