Джанет Дейли

Аргентинское танго

Часть I

Глава 1

— Леди и джентльмены, — разнесся над трибунами усиленный громкоговорителем голос, — добро пожаловать на финальный матч Мемориального кубка, посвященного памяти Джейкоба Л. Кинкейда, который проводит поло-клуб Палм-Бич.

Голос эхом прокатывался над головами зрителей и игроков, верхом на пони застывших на зеленом дерне игрового поля.

— Большинство из вас знали Джейка Кинкейда, — продолжал вещать голос. — В лучшие свои годы он забивал в ворота до семи голов за игру и всю жизнь оставался верен этому замечательному спорту — поло. Как нам всем сейчас его не хватает…

Комментатор замолк. Затем сменил траурные раскаты на дружеский рокот:

— Хочу привлечь ваше внимание к центральной ложе, где сегодня собрался клан Кинкейдов.

— Не весь клан, Джордж!

Это крикнула стройная женщина в соломенной шляпе, сидевшая в ложе Кинкейдов.

— Не все, Джордж! Соберись мы все, то заняли бы половину стадиона.

Зрители заулыбались, а те, кто знал эту семью, понимающе хмыкнули. В самом деле, по нынешним меркам, шестеро детей, оставшихся после покойного Джейка, — количество астрономическое. Три сына и три дочери. Они всегда держались вместе — энергичные, буйные, шумливые, избалованные, но наделенные обаянием и шармом, который стал еще заметнее, когда юные Кинкейды повзрослели.

— Вам следовало привести всех, Лес. Сегодня хотелось бы видеть полный сбор, — пророкотал комментатор.

— В следующий раз, — ответила элегантная женщина в белой шляпе, к которой он обращался.

Лес Кинкейд-Томас. Родители окрестили ее Лесли, но никто уже давным-давно не называл женщину полным именем. На вид ей было лет тридцать. Недоброжелатель дал бы тридцать семь, но, когда Лес признавалась, что на самом деле ей исполнилось сорок два, это неизменно поражало любого из ее новых знакомых. Кожа Лес, лишь слегка позолоченная флоридским солнцем, была по-девичьи свежей и гладкой. Однако сколько ни всматривайся, на лице ее не найдешь крохотных шрамов около волос или за ушами, выдающих пластическую операцию. Моложавость Лес была совершенно естественной.

С годами Лес Кинкейд-Томас выработала свой собственный стиль поведения и внешности, а вместе с ним пришла и полная уверенность в себе, которую дает только сознание прочного места в жизни. У нее было все, о чем может только мечтать женщина, — не только красота и самообладание, но и финансовое благополучие, дружная семья, крепкий брак и двое взрослых детей. Конечно, и ее время от времени одолевали смутное беспокойство и неясная тоска по чему-то, чего Лес не могла выразить словами, но в основном жизнь текла ровно и спокойно.

— Сегодня здесь присутствует вдова Джейка — Одра Кинкейд, — продолжал комментатор. — В заключение финального матча она вручит команде победителей приз, получивший название в память о ее муже. Я рад, Одра, тому, что вы сейчас с нами!

Лес краем глаза глянула на мать, помахавшую зрителям рукой с небрежным царственным величием. Трибуны взорвались громом аплодисментов. Одру любили и почитали. Матриарх семьи Кинкейд, она даже в свои шестьдесят девять лет оставалась весьма статной женщиной. Годы обошлись с ней милостиво. Это, видимо, семейная особенность — Лес предполагала, что свою собственную юношескую внешность она унаследовала от матери…

Приняв почести трибун, Одра Кинкейд вновь с достоинством откинулась на спинку шезлонга. Как всегда, она была одета безупречно — элегантно и как нельзя более в соответствии с данным случаем и ее возрастом. Колер платья — цвет молодой листвы, — казалось, говорил о том, что, несмотря ни на что, жизнь продолжается — даже для женщины, скорбящей по мужу, умершему всего три месяца назад.

Горевала ли Одра по нему? Задав себе этот вопрос, Лес почувствовала легкие угрызения совести. Как можно спрашивать! Никто не смеет обвинить Одру в том, что она плохая жена или мать. И все же… Невозможно представить, чтобы она продолжала по-прежнему любить Джейка после всего, что ей довелось пережить.

Отцом он был хорошим. Джейк любил дочь так же, как жил, — широко и щедро… Он любил власть, поло и женщин. Его многочисленные любовные связи никогда долго не оставались в секрете. Имя Кинкейда было слишком хорошо известно. И то, о чем среди столпов общества упоминали лишь намеками, широкими волнами расходилось вокруг в сплетнях.

Вспомнить только, какой совет ей дала мать, когда Лес выходила замуж за Эндрю Томаса. Одра сказала: «Браки основаны на доверии. У мужчины могут быть грешки, даже у Эндрю, но ты должна верить, что он всегда вернется назад к тебе — своей жене».

Лес отвлеклась от своих мыслей и перенесла внимание на арену будущего матча. Покрытое толстым слоем дерна поле для игры в поло было по размеру раза в четыре больше футбольного. Две команды. В каждой по четыре всадника с длинными клюшками в руках. Лица закрыты спортивными шлемами с решетчатыми забралами. Различить игроков можно только по спортивной форме. Одна команда в черных фуфайках, другая — в голубых. Лес поискала глазами и нашла на поле долговязого всадника в голубой фуфайке с номером 1 на спине. Из-под шлема на воротник падают длинные белокурые волосы того же оттенка, что и у нее самой.

— Где Эндрю? — Одра на миг оторвала внимание Лес от поля. — Он опаздывает на начало игры.

— Он ждет у входа Фила Эберли и еще кого-то со своей службы, кажется, юриста, который совсем недавно поступил к ним в фирму. Знаю только, что это женщина.

Лес довольно смутно представляла себе внутренние дела юридической фирмы «Томас, Торндайк и Уолл». Муж никогда не делился с нею своими заботами — за исключением тех случаев, когда приходилось устраивать прием для кого-нибудь из клиентов. Лес была неглупой женщиной, но при этом умницей ее никак не назовешь. Выбирая мужа, она искала человека, который был бы умнее ее. Эндрю вполне соответствовал этому требованию.

— Символично, — грохотал меж тем комментатор, — что в финальном матче Мемориального кубка Джейкоба Кинкейда на победу претендует команда, в которой некогда играл сам Джейк — «Блю-Чипс». И, поддерживая традицию семьи, в ней выступает под первым номером внук Джейка — Роб Кинкейд-Томас…

По трибунам прокатился шквал рукоплесканий. Шумнее всего приветствовали юношу в ложе Кинкейдов, а в ней громче всех аплодировала Лес. Рев толпы почти заглушил последние слова комментатора.

— Сразу понятно, какую из команд зрители любят больше, — заметила сидевшая сзади Мэри Кинкейд-Карпентер: — Послушайте, как хлопают нашим.

Лес кивнула, не сводя глаз с поля:

— Если бы ты когда-нибудь собрала разом своих детей и посадила бы их на лошадей, то мы могли бы создать свою собственную, спортивную лигу.

Это была семейная шутка. Мэри, которая была всего на два года старше Лес, и ее муж, биржевой брокер, нарожали двенадцать детей. Лес часто восхищалась способностью сестры управляться со всем своим многочисленным потомством и при этом находить еще время на посещение мероприятий вроде нынешнего и подбадривать своих племянников и племянниц. Впрочем, сегодня был особый случай — дань памяти отца.

— Спортивную лигу? — откликнулась Мэри на ее шутку. — Ну нет, спасибо, Лес! Чего мне только недостает — так это пони для поло! У нас уже есть три лошади, два шетландских пони, четыре собаки и уж не знаю сколько кошек. Я не возражаю против того, чтобы дети покидали дом, но мне только хотелось бы, чтобы они забирали с собой своих животных, а не бросали их на мое попечение…

Настоящего недовольства в ее ворчании слышалось очень мало. Мэри откинулась в шезлонге, а на поле между тем игроки готовились к первому вбрасыванию.

Лес потеряла мяч из виду почти сразу же. Да и как уследить за крошечным шариком среди мешанины конских ног, прикрытых разноцветными защитными накладками, и устремившихся за мячом клюшек. Кто ударил первым по мячу, Лес не видела, однако он отлетел в сторону ворот «Блю-Чипс».

Всадники бросились вслед за мячом. Конские копыта яростно барабанили по земле, и Лес увидела, как игрок и черном взмахнул клюшкой, и взмолилась про себя, чтобы он промазал по мячу. Но он не промазал. Не прошло еще и минуты с начала матча, а их команде забили уже первый гол.

Мэри утешающе похлопала Лес по плечу:

— Ничего, это просто случайная удача. Подожди, пока наши ребята разойдутся.

Однако комментатор придерживался иного мнения:

— Нападающий «Блэк-Оук» Мартин выигрывает для своей команды первое очко после идеально точной передачи Рауля Буканана. Этот аргентинец вновь подтвердил свой высокий рейтинг. Похоже, сегодня «Блю-Чипс» ждут немалые трудности.

Всадник в черном, которого комментатор назвал Раулем Букананом, возвращался к центру поля для нового вбрасывания. Белый номер 3 на его спине говорил о роли, которую он играет в команде. Обычно этот номер дается капитану или наиболее умелому игроку в команде.

То, что Честер Мартин, спонсор и игрок «Блэк-Оук», включил в свою команду не просто профессионала, но спортивную звезду из Аргентины, говорило о том, как сильно он желает выиграть этот турнир.

Любой игрок в поло должен быть опытным наездником. Но аргентинец управлялся с лошадью не просто хорошо, а великолепно. Лес и сама ездила верхом и потому видела, что он не глядя чувствует каждое движение лошади.

Глядя отсюда, с трибун, мало что можно было сказать о его внешности, но Лес и не пыталась разглядеть его — она уже отыскивала глазами сына, скакавшего к центру огромного поля. Скоропалительный гол, забитый в ворота его команды, казалось, разом погасил тревожное беспокойство, которое обычно одолевало Роба в первые минуты игры. Он выглядел собранным и спокойным, готовым к серьезной борьбе. Лес слегка улыбнулась — приятно видеть, как мальчик мужает на глазах. Роб уже перерос те внезапные смены настроения — резкие подъемы и спады, — которыми отличался в ранней юности.

— Наконец-то идет Эндрю, — объявила Одра, как бы напоминая о своем предупреждении, что он непременно опоздает к началу игры.

Лес подавила вспышку возмущения, напомнив себе о достоинствах Эндрю: он хороший муж и отец, старается побольше заработать для семьи. Он все еще остается привлекательным мужчиной — высокий, подтянутый, с серебряными прядками в темных волосах. Эндрю гордится тем, что держит себя в отличной форме, — много играет в теннис и гольф, чтобы не превратиться в пухлый колобок, наподобие мужа Мэри.

Его карьера преуспевающего адвоката отнимает много времени, но даже тогда, когда Лес и Эндрю бывают вместе, они не слишком много разговаривают. Но Лес не возражает против молчания. Так удобнее и уютнее.

— Вижу, и гости его наконец-то явились, — говорила меж тем Одра, и Лес глянула на пару — мужчину и женщину, — вошедшую в ложу вслед за Эндрю.

Первый же взгляд на женщину вызвал недоумение Лес. Поразительно красивая коротко стриженная брюнетка с живыми глазами и обаятельной улыбкой совсем не напоминала женщину-юриста, образ которой сложился в воображении Лес: бесцветная внешность, сухое, чопорное выражение лица, очки в темной оправе… Муж ни разу не упоминал, насколько красива его новая сотрудница. Она работает в фирме уже месяц, и у Эндрю было время обратить внимание на эту незначительную подробность.

Лес заметила, какой оборот начинают принимать ее мысли, и тут же подавила их. Она не собирается играть роль ревнивой жены только потому, что муж принял на работу в фирму красивую молодую женщину. Конечно, ей и раньше приходило в голову, что у Эндрю могли быть в прошлом связи на стороне. Однако это бывали только случайные краткие эпизоды. Увлечения на одну ночь. Она понимала, что всякому мужчине порой бывает трудно удержаться и не поддаться обстоятельствам. И это можно простить. Но Эндрю никогда не заводил настоящую любовницу — в этом Лес была уверена.

Пока опоздавшие входили в ложу, игра продолжалась. Однако вежливость заставила Лес отвлечься от событий на поле для встречи гостей мужа. Эндрю, чтобы умилостивить Одру, принялся извиняться за задержку — попали, дескать, в автомобильную пробку.

— Надеюсь, мы не слишком опоздали, — улыбаясь, проговорила брюнетка.

Держалась она очень спокойно и вместе с тем обезоруживающе открыто и дружелюбно.

— Игра только что началась, — вежливо ответила Лес.

Эндрю стал представлять прибывших:

— Одра, хочу познакомить вас с нашим новым сотрудником, мисс Клодией Бейнз. А это Одра Кинкейд.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, миссис Кинкейд. — Клодия Бейнз протянула руку для приветствия, не выказывая ни малейшего благоговейного трепета перед величественной престарелой дамой.

Лес подумала про себя: знает ли молодая женщина, как пристрастно и скрупулезно ее разглядывают? Замечена буквально каждая деталь наряда и внешности — и все это за один быстрый, короткий взгляд.

Настала очередь Лес знакомиться с Клодией Бейнз. Глядя в глаза девушки, в которых сверкали живые смешливые искорки, она невольно улыбнулась в ответ. Клодия напомнила Лес ее дочь — тот же юный оптимизм и та же неуемная общительность. После обычного обмена любезностями Эндрю решил было познакомить со своими гостями и сидевших в задних рядах ложи — Мэри, ее мужа и их троих детей. Но Мэри дружелюбно отмела в сторону эту попытку:

— С этим можно и подождать, пока не кончится первый тайм.

— Садитесь в первом ряду, — Лес указала на пустые стулья, стоявшие перед нею. — Оттуда вам будет лучше видно.

Кресло рядом с ней пустовало. Эндрю остановился рядом, нагнулся и кивком указал на рассаживавшихся впереди гостей.

— Пожалуй, мне стоит сесть вместе с ними, чтобы хоть как-то объяснять им игру.

— Разумеется. — Лес не терпелось увидеть наконец, что происходит на поле. Только что назревала критическая ситуация — команда Роба должна была вот-вот забить гол, однако Эндрю все загородил собою.

Но тут сзади разочарованно застонала Мэри.

— Что случилось? — воскликнула Лес.

— Роб промазал по воротам. Аргентинец заставил его занять неудобное положение. Мяч ушел за переднюю линию. Теперь «Блэк-Оук» готовятся к вбрасыванию.

Эндрю наконец уселся, и Лес увидела, как игроки на поле перегруппировываются, стараясь занять удобную позицию.

— Где Триша? — Эндрю повернулся, чтобы спросить у Лес о дочери.

— С запасными лошадями. Где же еще ей быть? — Лес глянула в конец поля, где дожидались своей очереди вступить в игру сменные пони. — Как говорит Роб, зачем нужен конюх, если у тебя есть сестра?

— Наша молодежь помешана на лошадях, — объяснял Эндрю своим гостям. Лес обратила внимание, что брюнетка заняла стул посредине между двумя мужчинами. Сама Лес слушала рассуждения мужа лишь вполуха — ее больше занимала разворачивающаяся на поле игра.

— Конечно, Лес знакома с лошадьми лучше меня, — продолжал Эндрю. — Она их тренирует и помогает сыну держать его комплект пони для поло в хорошей форме.

— А вы ездите верхом?

— Нет, я не наездник. Видите ли, Лес родилась и воспитывалась в Виргинии и, пока подрастала, буквально не вылезала из местных охотничьих клубов. А вы следите за конскими скачками, мисс Бейнз?

— Нет, они не относятся к числу моих пороков. — Девушка проговорила это шутливо, но Лес не могла сказать определенно, не было ли в ее ответе намеренного вызова.

— Тогда вы, вероятно, никогда не слышали и о Хоупуортской ферме. Это большой племенной завод по выведению чистокровных пород лошадей в Виргинии, принадлежащий семейству Кинкейд.

— Неужели? Я знаю, что семья контролирует несколько финансовых учреждений и страховых компаний, но…

— И большую брокерскую фирму, и тьму земельных владений на Востоке и Западе, а также между ними, — Эндрю понизил голос, и Лес едва разбирала последние слова. — А с фермы Хоупуорт и начиналось семейное состояние. Первый Кинкейд приехал в Виргинию вскоре после Гражданской войны и купил бывшую плантацию за бесценок — просто за уплату просроченных налогов. Кажется, именно подобных людей в те дни называли «саквояжниками»[1]. Затем он приобрел еще землю, учредил банк и закончил тем, что принялся извлекать горы денег из невзгод и страданий Юга.

Все, что сообщал Эндрю, было общеизвестно. Он не открывал никаких темных семейных тайн. Но Лес удивило, что он говорил так, словно был посторонним человеком, повторяющим слухи, а не членом семьи.

Над ареной разнесся протяжный свисток.

— Что это означает? — спросила Клодия Бейнз, ожидавшая, видимо, что после сигнала наступит перерыв. Однако игра продолжалась.

— Предупреждение игрокам, что до конца чуккера осталось всего тридцать секунд, — ответил Эндрю, и тут же комментатор по громкоговорителю повторил это объяснение.

— Тогда я спрошу: а что такое чуккер? — Клодия признавалась в своем невежестве с чистосердечием, к которому примешивалась легкая самоирония.

— Игра в поло обычно делится на шесть таймов — или чуккеров — каждый по семь с половиной минут. После каждого чуккера игроки меняют лошадей, — объяснил Эндрю.

Табло, возвышающееся над стадионом, извещало, что «Блэк-Оук» ведут со счетом четыре — один. Лес достала из сумки, стоящей у ног, бинокль и поднесла к глазам. Найдя среди команды в голубых рубахах своего сына, она навела резкость и принялась внимательно разглядывать Роба.

Тщательно и методически она проверила сбрую гнедой лошади, на которой Роб будет выступать во втором чуккере. Лошадь была полностью оседлана и ожидала своей очереди. С той же тщательностью Лес оглядела и все прочее снаряжение, не обращая внимания на девочку с каштановыми волосами, которая нетерпеливо дожидалась, когда Роб возьмет у нее чашку с питьем.

Впрочем, называть Тришу девочкой было бы уже несправедливо. Девушка переросла подростковую угловатость, делавшую Тришу похожей на жеребенка, и ее стройная фигурка по-девичьи округлилась. Она была смешливой, непоседливой и разговорчивой — пожалуй, даже слишком разговорчивой, как думала иногда Лес: дочь отваживалась высказывать свое мнение, когда ее никто не спрашивал. Однако Джейк любил девочку именно за непосредственность и называл ее горячей и пылкой, а не развязной, как именовала внучку Одра. Лес часто говорила, что Триша родилась, уже зная, чего она хочет. Она совсем не походила на Роба, который был таким чувствительным, легко поддающимся переменам настроения, углубленным в себя и яростно борющимся сам с собой. И при всем том весьма благовоспитанным. Да, сын у Лес был довольно женственным. Зато дочь — настоящая бунтарка. Через линзы бинокля Лес наблюдала, как Роб вернул сестре чашку и взлетел в седло.

Игроки выехали на поле. Морской бриз раскачивал верхушки пальм, росших вокруг стадиона и образовывавших нечто вроде тропической декорации, на фоне которой разворачивалась игра. «Блэк-Оук» с первой же секунды установили высокий темп. Раз за разом игроки в голубых рубахах оказывались либо блокированными, либо оттесненными на неудобные позиции. Противники теснили их нещадно. «Блю-Чипс» пропустили три гола. В третьем периоде команда Роба немного оправилась. Однако и в середине игры счет составлял восемь — три в пользу противника.

Во время перерыва Эндрю окончательно завершил церемонию знакомства своих гостей с семейством.

— Вы сами играли когда-нибудь в поло, миссис Томас? — спросила Клодия.

Лес приподняла голову, чтобы получше видеть девушку.

— Да, играла, в колледже, — сказала она. — Затем вышла замуж за Эндрю, появились дети… Теперь в основном помогаю Робу тренироваться, даю ему подачи.

— Все это звучит так заманчиво, — протянула Клодия с некоторой долей сомнения в голосе. — И все же, что касается меня, то я остаюсь при теннисе.

— Как и я, — подхватил Эндрю.

И Лес на мгновение взглянула на мужа глазами Клодии. Ей вдруг открылось то, чего она не замечала годами, — широкая, квадратная нижняя челюсть, глубокая ямочка на подбородке, легкая горбинка на носу, загорелое лицо и темные глаза, которые могли, казалось, глядя на любую женщину, заставить ее поверить, что, кроме нее, здесь нет больше никого. Так он смотрел сейчас на Клодию.

Лес никогда не считала своего мужа красивым. Но тут внезапно поняла, что Эндрю — очень привлекательный мужчина, и почувствовала прилив гордости за то, что он принадлежит ей.

К концу четвертого периода команда Кинкейда сократила разрыв. Теперь их с соперниками разделяли только два очка. Как считала Лес, у Роба и его товарищей появился шанс на выигрыш.

Однако в шестом оживление угасло. Что случилось? Лес полагала: все дело в том, что успела отдохнуть чистокровная гнедая, на которой играл в первом тайме аргентинец. У этого животного были молниеносные рефлексы, а по скорости оно оставляло далеко позади всех прочих лошадей. Лес не раз видела, как в этом предпоследнем периоде всадник на гнедой возникал словно ниоткуда и, застигнув врасплох игрока в голубой рубахе, мешал ему ударить по воротам или передать пас.

Заключительный чуккер огорчил поклонников «Блю-Чипс». Конечно, все понимали, что выиграть должны были «Блэк-Оук», но не с таким же счетом! Четырнадцать — девять… Лес буквально ощущала горькое разочарование Роба, когда тот поздравил победителей и поехал прочь с поля. Жаль парня! Ему так хотелось выиграть приз Кинкейда. Она понимала, что Роб винит себя в том, что не кто иной, как он сам, неверно повел игру, и при этом не делает себе никаких скидок на молодость. Он убежден, что приз Кинкейда должен был выиграть только кто-то из Кинкейдов. Проиграть — это то же самое, что утратить семейную часть.

— Бедный Роб, — сестра сочувствующе положила руку на плечо Лес.

— Да, не повезло. Теперь он две или три недели только и будет делать, что каждую свободную минуту отрабатывать удары по мячу. — Лес знала, как сын наказывает себя за поражение, в чем бы оно ни заключалось.

— Лес, не забудь, пожалуйста, передать от меня Робу, что он играл очень хорошо. — Одра Кинкейд встала, а вслед за ней поднялись и все остальные. — Он ничуть нас не посрамил. Ну а теперь меня ждет сомнительная привилегия вручить трофей победителям.

У Лес не было ни малейшего желания смотреть на церемонию вручения приза, а потому она отвернулась и принялась собирать сумку, бинокль и камеру.

Чья-то рука коснулась ее плеча.

— Простите, миссис Томас.

Голос принадлежал Клодии Бейнз. Лес обернулась.

— Я знаю, что ваша матушка будет довольно долго занята вручением приза и прочими торжествами, — сказала брюнетка. — Передайте ей, пожалуйста, что я была счастлива с ней познакомиться. Филу и мне надо ехать. Мне хотелось бы, чтоб вы знали, какое я получила удовольствие от соревнований. Очень жаль, что команда вашего сына не выиграла.

— А почему бы вам с Филом не выпить вместе с нами в клубе, а затем и пообедать? — предложил Эндрю, подходя к ним.

Глаза Клодии, устремленные на Лес, заискрились шутливой насмешкой.

— Он приглашает, зная, что завтра утром потребует от меня на просмотр заключительный проект некоего сложного контракта о слиянии двух фирм. — Она улыбнулась Эндрю. — Хотелось бы присоединиться к вам, но меня ждет пропасть работы. Однако обещаю, что приду к вам на прием в следующую субботу. Спасибо за приглашение, миссис Томас.

— О, пустяки. — Лес не могла вспомнить, чтобы вносила имя Клодии Бейнз в список приглашенных, но ничем не выдала своего удивления.

— Тогда всего хорошего.

— Подождите, я провожу вас до машины, — сказал Эндрю уходящей паре, а затем повернулся к Лес: — Ты собираешься проведать Роба?

— Да, — кивнула она, слегка нахмурившись. Обычно они вместе подходили к сыну после игры.

— Когда закончишь, возвращайся в холл клуба. Я буду тебя ждать. Пойдем вместе выпьем, — проговорил Эндрю.

— О'кей, — улыбнулась в ответ Лес, но улыбка увяла, когда он отвернулся и вместе со своими гостями двинулся к автомобильной стоянке.

Лес глядела им вслед. Рука Эндрю легко покоилась на плечах брюнетки. И Лес припомнила, что большую часть игры муж просидел, небрежно положив руку на спинку стула своей молодой сотрудницы. Пожав плечами, она решительно отвернулась, испытывая неловкость.

— Насколько я понимаю, она в фирме всего только месяц, — рядом с ней стояла Мэри.

— Да. — Лес быстро собирала свои вещи, думая про себя, что порой сестры бывают чересчур назойливыми. — Она новенькая в этой области, так что Эндрю знакомит ее со всем, стараясь, чтобы девушка поскорее освоилась.

— Мужчины всегда наводят нас на мысль: а лезли бы они точно так же из кожи вон, если бы она не была хорошенькой.

— Возможно, и нет.

— Эта аргентинская гнедая была названа «Лучшей лошадью для поло», — сказала Мэри, и Лес оценила тактичность сестры, сменившей тему беседы.

Глава 2

С той минуты, когда Роб спрыгнул с седла возле своих запасных лошадей, стоящих в конце поля, он не промолвил ни слова. Триша начала уставать от угрюмого молчания брата. Она протерла губкой рот пони, а Роб тем временем распустил подпругу.

— Роб, ты прекратишь наконец вести себя так, словно у тебя на плечах держится весь мир? — Девушка подавила желание запустить в него мокрой губкой, а вместо того опустила ее в ведро с водой. — Ради всего святого, пойми, ведь это только лишь игра.

Голубая рубашка для поло, влажная от пота, прилипла к спине юноши, и там, где падавшие на плечи длинные пепельные волосы касались мокрой ткани, их кончики завивались колечками. Роб снял с лошадиной спины седло и обернулся, сердито глядя на сестру:

— А тебя кто, черт побери, спрашивает?

— Он еще разговаривает, — саркастически пробормотала Триша и встала, с вызовом уперев руки в бока. — Подумаешь, какой принц нашелся.

Роб смерил сестру взглядом от головы до ног — от скрученной налобной повязки на рыжевато-каштановых волосах, запятнанной белой майки и до выцветших джинсов, туго обтягивающих бедра, и истрепанных, запачканных конским навозом, но дорогих кожаных сапог.

— Ты выглядишь как какой-нибудь техасский навозник, — ответил он обидой на обиду.

— А ты что ожидаешь, что я буду одеваться, как на бал, чтобы возиться с твоими лошадьми? — гневно вопросила Триша..

— Эй, я не просил тебя помогать мне с лошадьми. Это твоя собственная идея!

— Ну да, моя, только чего ты злишься?

— Не знаю… — Роб безнадежным жестом запустил пальцы, как гребень, в свои длинные волосы. — Должно быть, это из-за игры. Мне так хотелось завоевать этот кубок. — Голос юноши прерывался от горечи.

У Триши мигом пропала вся злость. Она обошла лошадь и встала рядом с Робом, прислонясь плечом к холке коня и скрестив руки на груди. Ростом девушка была невелика — пять футов и пять дюймов, почти на голову ниже брата, но она никогда этого не замечала. От коня шел крепкий запах лошадиного пота — запах, который ей всегда нравился.

— Роб, кроме тебя, в команде еще три игрока. У двоих из них — рейтинг в пять и шесть голов. И они тоже делали ошибки. Не ты один.

— Я должен был играть лучше, — проговорил он, ковыряя траву носком сапога. — Мне надо больше тренироваться.

Она взъерошила его волосы, примятые шлемом, ловко увернулась, когда Роб попытался смахнуть ее руку, и протараторила:

— Наш Роб в дружбе с делом, в ссоре с бездельем — бедняга Роб незнаком с весельем.

— Как оригинально, Триш, — насмешливо проговорил он. — Ходячее собрание пословиц и поговорок. Подозреваю, что все эти твои вечеринки делают тебя такой банальной и пошлой.

Его губы скривились в улыбке. Роб редко улыбался, и сейчас это означало, что он больше не сердится на сестру.

— Откуда ты знаешь о вечеринке? Я ведь не собиралась тебе ничего рассказывать, — засмеялась Триша. — Теперь честь обязывает тебя наябедничать обо всем Лес.

Роб, забавляясь, покачал головой.

— Как это мне в сестры досталась такая непоседа?

— Возмездие, дорогой братец, за то, что ты настолько совершенен. — Она шутливо ткнула его кулаком в ребра. — А знаешь, в настоящий момент ты далек от идеала. Что тебе сейчас надо, так это горячий душ и хороший секс. Они мигом развеют все невзгоды, которые тебя одолевают. — Триша рассмеялась, увидев, каким испуганным стало у брата лицо, шлепнула его по заду и пошла к стоящим поодаль лошадям. — Пока ты об этом размышляешь, я отведу лошадей к трейлеру.

Роб смотрел, как она отвязывает лошадей и уводит их с поля. Честно говоря, брат с сестрой не слишком-то между собой ладили. Несмотря на то что Роб был на полтора года старше, Триша никогда не относилась к нему как к старшему. Из-за того, что Роб в начальной школе остался на второй год, она догнала его и там, ну а что касается реальной жизни, то Триша считала, что куда лучше разбирается в ней, чем брат. По поводу себя и Роба она любила приводить в сравнение уксус и масло: можно трясти их в сосуде сколько угодно, но они никогда не смешаются. Каждый будет сам по себе.

Чувствуя, насколько он вымотался за игру, Роб потянулся, разминая плечи, сведенные усталостью. Горячий душ, о котором говорила Триша, это действительно неплохо. А вот что до второго совета… Роб нахмурился, смутно встревоженный. Он чувствовал себя хорошо только на поле для поло и, должно быть, больше нигде. Как славно ощущать под собой стремительно несущуюся лошадь. Он любил эти мгновения, когда обостряются все ощущения и сердце бьется где-то у самого горла. Возможно, в том-то и вся беда. У него было такое приподнятое настроение перед этой игрой и он так высоко взлетел во время самой игры, что теперь, после поражения, ему придется долго падать куда-то вниз. На самое дно.

Он невидящими глазами смотрел на скребницу, которой водил по взмокшей от пота лошадиной спине. Хватит разводить нюни. Он хорошо играет в поло — не так хорошо, как мог бы, но у него есть еще большой запас. Есть куда расти. И есть решимость полностью раскрыть свои возможности.

Сегодняшняя игра значила для него очень много не только из-за жажды победы. Если бы он победил, он мог бы использовать свою победу для того, чтобы убедить отца разрешить ему хотя бы на год отложить поступление в университет и полностью сосредоточиться на тренировках. Насчет матери он не беспокоился. Лес всегда становится на его сторону, всегда готова выслушать и всегда готова помочь, даже если не понимает его.

Отец — другое дело. Роб знает, что его никогда не удастся переубедить. Хорошее образование, колледж — только об этом он и говорит. Он не желает видеть, что если в их семье и есть человек с головой, то уж никак не Роб, а Триша. Она с легкостью, играючи, одолевала школьную премудрость, в то время как Роб вынужден был бороться за то, чтобы его оценки были достаточно высоки и ему позволили бы играть в поло в школьной команде. Просидеть за партой еще четыре года — от одной только мысли об этом становится тошно. Нет, пусть уж Триша становится юристом.

Зрители разъезжались. Один из автомобилей преградил Трише путь — водитель ждал просвета в веренице машин на клубной дороге. Девушка остановила лошадей и тоже стала ждать, машинально поглаживая лоб серого мерина, уткнувшегося в нее головой.

Затем повод, который она держала в руке, натянулся — лошадь повернула голову в сторону. Что-то привлекло ее внимание. Триша лениво глянула туда же: не приближается ли еще один автомобиль. Но это был всадник, игрок в черной рубахе с номером «три». Аргентинец.

Его лошадь шла неспешной рысью, и всадник натянул поводья всего в нескольких ярдах от Триши. Все, что она видела, — это начищенный коричневый сапог, вставленный в стремя, и бедро всадника в белых бриджах. Взгляд девушки скользнул вверх, задержался на белом шлеме для поло, который всадник держал у бедра, затем двинулся выше по мускулистой загорелой руке. Затем Триша глянула в лицо наездника, и праздное любопытство, с каким она начала осматривать нечаянного соседа, сменилось вполне определенным женским интересом.

Широкое угловатое лицо аргентинца, сильное и мужественное, с квадратным подбородком, было покрыто коричневым загаром. Пронзительные голубые глаза обрамлены темными бровями и густыми ресницами. Усталость после игры углубила складки у рта и морщинки в уголках глаз, но даже и теперь от этого лица веяло скрытой жизненной силой. Влажные темно-каштановые волосы взъерошены — видно, что всадник небрежно прошелся по ним пальцами, оставив борозды в примятой шлемом прическе. Голубые глаза удивили Тришу. Она привыкла считать, что аргентинцы бывают испанского или индейского происхождения. Всадник словно почувствовал, что его изучают, и посмотрел на девушку.

— Хорошая была игра, — сказала она.

— Спасибо. — Ответ был отстраненно-вежливым, а в голосе слышался неуловимый акцент.

Всадник тут же отвернулся, надменный, равнодушный, полностью ушедший в себя. Но это явное отсутствие интереса не обескуражило Тришу. Девушка перенесла внимание на его лошадь — ту самую, которая так удачно выступала в пятом чуккере.

— У вас прекрасный конь, — заметила она. — Он завоевал звание «Лучшая лошадь для поло», не так ли?

Всадник опять взглянул на нее:

— Да.

— Он это заслужил.

Уголки рта аргентинца приподнялись в усталом подобии улыбки, когда он услышал эту похвалу. В это время водитель застрявшей на выезде машины завел мотор, но тревога оказалась ложной — густой поток идущих по шоссе машин не давал ни малейшей надежды вклиниться в него со стороны.

Аргентинец спешился. Конь попятился, но хозяин удержал его на месте, нагнулся и прошелся рукой по груди рыжего, проверяя, нет ли каких-нибудь вздутий или неестественно горячих участков.

Жеребец стоял смирно, пока хозяин не закончил свой осмотр, затем повернул голову и стал внимательно разглядывать кобыл Триши, тихо пофыркивая и раздувая ноздри, чтобы лучше ощутить их запах. По его морде шла узкая белая полоса, резко выделявшаяся на темно-рыжей шерсти. Триша обратила внимание, что у коня умный взгляд.

— У вашего коня добрые глаза, — сказала она.

Триша знала, что это качество наездники очень ценят и специально разыскивают лошадей с таким взглядом. Нервные, взвинченные животные редко становятся хорошими лошадьми для поло. Девушка поднесла ладонь к морде коня, чтобы тот почувствовал ее запах, — для первого знакомства…

— Как его зовут?

Настойчивые попытки Триши завязать разговор заставили Рауля взглянуть на девушку более внимательно. Обычно он предпочитал проводить время после матча в одиночку, заново прокручивая в памяти всю игру и анализируя свои ошибки, но болтовня навязчивой незнакомки не давала ему сосредоточиться.

— Я зову его Криолло.

Рауля не удивляло, что в этой девице чувствовались воспитание и хорошая порода, — среди чудачек, работающих на конюшнях, встречаются особы всех возрастов, видов, размеров и любого происхождения… Однако он никак не ожидал, что она станет разглядывать не лошадь, а его самого.

— По-испански это, кажется, означает «местный уроженец», не так ли? То есть, попросту говоря, Креол, — сказала девушка.

Она протянула руку, чтобы погладить коня, однако не отрывала взгляда от Рауля.

Ему уже приходилось и раньше встречаться с чем-то подобным. За многие годы, что Рауль играл в поло, он не раз сталкивался с женщинами, которые переносили сексуальные чувства, которые испытывали к коню, — на наездника. Хотя на этот раз, кажется, было что-то другое. По-видимому, девушку действительно интересовал не столько рыжий Креол, сколько его хозяин. Была она молода и привлекательна, и Рауль вполне оценил вид ее юных тугих грудей, обтянутых белой майкой так плотно, что можно было различить соски.

— Вы говорите по-испански?

Рауль посмотрел девушке в лицо. В глаза ему бросилась голубая с золотом налобная повязка на коротко стриженных каштановых волосах, окружавших девичью головку гривой непокорных завитков.

— Знаю всего лишь несколько слов и фраз. Как-то приходилось помогать одной из подруг готовиться к экзамену по языку. А сама я учу французский.

В это время в потоке автомобилей появился просвет и преграждавшая им дорогу машина выехала наконец-то на основное шоссе. Путь был свободен. Триша и аргентинец двинулись дальше, ведя за собой своих лошадей. Кони шагали по высокой траве, которая с шелестом расступились под их ногами. Привычные звуки — глухой топот конских копыт и тихие позвякивания удил уздечки — отзывались для Рауля эхом недавней игры, и он опять углубился в свои мысли, перебирая в памяти события матча.

— Что вы думаете об игре? — Его думы вновь прервал девичий голос.

Рауль сразу узнал лошадей, которых вела его случайная неугомонная спутница. Их трудно было не узнать — в особенности серого мерина. Лошади Джейка Кинкейда… Рауль много раз играл против Кинкейда, но ни разу не выступал за его команду. В прошлом Джейк неоднократно приглашал Рауля к себе, когда подбирал игроков для каких-нибудь особых турниров, но всякий раз получалось так, что Буканан уже был занят в это время в какой-нибудь другой игре. А жаль… Старик был крутым соперником и в свои шестьдесят играл отлично. Лошадей он подобрал превосходных. Сегодня его внук выступал на лучшей из них. Да и сам он играл хорошо… Однако что можно сказать об игре, когда тебя спрашивает о ней кто-то с проигравшей стороны?

— Хорошее вышло состязание, — вежливо проговорил Рауль.

— Оно было бы хорошим, если бы не пятый чуккер, — с добродушной иронией подхватила девушка. — Вы помешали Робу провести бог знает сколько бросков. Ну конечно, ваши лошади лучше его лошадей.

— У него превосходные пони, особенно этот серый, — сказал Рауль, а про себя подумал: «Самый лучший, какого только можно купить или воспитать за деньги».

— Боюсь, что старина Серый уже не тот, что был прежде, — покачала девушка головой. — Ему уже семнадцать лет.

— Вот, значит, почему ваш Роб боялся ездить на нем! — Рауль скорее утверждал, чем спрашивал.

— Роб? Боялся? — Девушка резко остановилась, и в ее темных глазах вспыхнул внезапный гнев. — Что вы хотите этим сказать? Мой брат не боится ездить хоть на самом черте!

Рауль удивленно приподнял бровь.

— Ваш брат? Так вы, стало быть…

— Да, из клана Кинкейдов. — В резком и решительном ответе девушки помимо негодования слышалось еще что-то: казалось, ее возмущает самое это имя. — А вы что обо мне подумали?

— Думал, что вы просто конюх. — Рауль сухо усмехнулся над своей ошибкой.

Несколько мгновений девушка хранила ледяное молчание, затем ее недовольство улетучилось так же внезапно, как вспыхнуло. Она посмотрела на свою грязную одежду.

— Думаю, что я и на самом деле выгляжу как рабочий с конюшни. Я пообещала Робу помочь ему сегодня с лошадьми. Во всяком случае, это намного забавнее, чем сидеть в ложе со всем семейством. — Она вновь зашагала вперед. — Кстати, меня зовут Триша. Триша Томас. А вы Рауль Буканан. — Затем, полуобернувшись, она смерила Рауля взглядом: — Почему вы сказали, что мой брат боится?

На этот раз в вопросе слышалось больше любопытства, чем требовательности.

А раз уж Рауль сделал критическое замечание, он вынужден был его обосновать:

— Я заметил, что в конце каждого чуккера он бережет пони.

— Некоторые из лошадей уже не молоды. Они быстро уставали. — Она стеной встала на защиту брата. — Я не считаю, что Роб поступал неверно.

— Нельзя выиграть игру, оберегая пони. Это соревнования. Коли лошадь устала, чтобы играть во всю мощь, надо менять ее, не дожидаясь конца чуккера. — Рауль умолк и посмотрел на девушку. — Уверен, что для вас все это звучит слишком грубо и резко.

— Да, — честно созналась она. — Но это совпадает с том, как играете вы сами. Сегодня днем вы были немилосердны и к себе, и к лошадям.

Рауль почувствовал, что Триша сама точно не знает, одобряет она это или нет. Они приближались к конюшням, где происходила обычная после всякой игры суета. Одних лошадей прогуливали, чтобы дать им остыть после трудной работы. Других — грузили в трейлеры. Третьи стояли в стороне, и конюхи усердно надраивали их скребницами. И Триша сама сменила тему разговора.

— Что вы делаете сегодня вечером? — спросила она.

У Рауля была назначена на шесть часов встреча с массажистом в оздоровительном центре, но он понимал, что девушка интересуется вовсе не его распорядком дня.

— Сегодня вечером Мартин Чет устраивает прием, чтобы отпраздновать выигрыш кубка, — сказал он.

— Вернее сказать: чтобы позлорадствовать по поводу выигрыша кубка, — поправила Триша, а затем прибавила: — Вам это не понравится. У Мартина всегда бывают ужасные вечеринки. Почему бы вам не улизнуть оттуда пораньше? Мы могли бы где-нибудь встретиться.

— Сколько вам лет?

Сам он точно определить ее возраст не мог. Ему доводилось встречать девушек, которым он давал на вид восемнадцать лет или более того, а потом узнавал, что им всего лишь четырнадцать. Совсем еще дети. А дети его не прельщали.

Триша слегка поколебалась, затем пожала плечами:

— Семнадцать. Думаю, вы не считаете меня слишком старой?

— Нет. Слишком юной.

Рауль был старше ее на двадцать лет. Ему льстило, что девушка находит его привлекательным, но он давно уже решил: самое мудрое — это вообще не связываться с хорошенькими юными девицами из богатых семейств.

Триша замедлила шаги, и лошади почти уткнулись мордами в ее спину.

— Наш трейлер стоит вон там, — показала она, имея в виду, что дорожки их расходятся. — Скажите, а изменилось бы что-нибудь, скажи я вам, что мне восемнадцать? Именно столько мне будет через два месяца. Вы мне нравитесь, и я хотела бы встретиться с вами опять.

Она не просила Рауля передумать, а бросала ему открытый вызов.

— В этом нет ничего плохого.

— Ну а раз так, то вечером в следующую субботу мои родители устраивают прием. Вы придете?

Она вызывающе склонила голову набок, сверкая темными глазами.

— Я профессионал, — напомнил ей Рауль. — На следующей неделе я буду играть с командой в Бока-Ратоне. Так что, видимо, придется быть там.

— А если сможете, то придете?

— Посмотрим.

— Буду вас ждать.

Одна из лошадей толкнула девушку сзади, торопя ее к конюшням.

— Вы можете разочароваться, — предупредил Рауль.

— Нет, не разочаруюсь. Приходите.

Триша повернулась и повела лошадей к стоящему неподалеку трейлеру.

Все минувшие пятнадцать лет Рауль жил среди богачей. Из них последние десять — среди богачей из многих стран мира. Он обедал за их столами, ночевал в их домах, играл в поло с ними или для них, ездил с ними верхом на охоту, сидел в барах. И он понял, что они ничуть не отличаются от всех прочих людей. Среди них были свои хвастуны и ничтожества, избалованные щенки и болезненно застенчивые дети. Некоторые из них были хорошими людьми, честными и порядочными, а встречались и такие, которым нельзя верить ни на грош. Так что Рауль не мог сразу понять, к какой категории отнести Тришу — он не стал бы так вот, с лету, причислять ее к избалованным, своевольным и взбалмошным особам, какой она казалась на первый взгляд. Он даже не знал, хочется ли ему увидеться с ней опять.

Есть свои преимущества в том, чтобы входить в число лучших в мире игроков в поло. Люди считают за честь то, что он играет с ними. Он не обязан любезничать с их дочерьми и спать с их женами. Поло дает ему независимость и свободу. Он ездит на своих собственных лошадях и приходит и уходит когда захочется.

Рауль постучал по ноге шлемом, который держал в руке, и направился к секции, где стояли его лошади, ведя за собой в поводу рыжего пони.

Породистый гнедой пони повернул голову и насторожил уши, прислушиваясь к шагам Лес, а затем, узнав, заржал. Роб поднял голову и заметил мать. Лес улыбнулась, шагнув ему навстречу.

— Привет, — сказала она и увидела, как сын понурил голову, отказываясь принимать любые знаки симпатии и сочувствия. Этот отпор больно кольнул Лес, и она опустила подбородок так, что широкие поля соломенной шляпы затенили ее лицо.

Она подошла к лошади и погладила ее по морде. Хоть этот-то не чурается ее ласки.

— Ну как ты, моя детка? — проворковала Лес. Гнедой уткнулся носом в вязаный рукав се свитера, откликаясь на ласку и приветливый голос.

— Тяжелая выдалась игра. — Лес внимательно изучала сына. — Ты не хочешь поговорить о ней?

— Нет. Игра закончена, и мы проиграли.

Но Лес-то понимала, что для Роба ничего не закончилось и он продолжает переживать игру так же сильно, как на поле.

— Где Триша? — спросила она.

— В трейлере. Скоро должна вернуться за остальными лошадьми.

Роб безучастно глянул через плечо, словно ожидая, что увидит сестру.

Лес в последний раз потрепала солового по холке и неторопливо, словно прогуливаясь, подошла поближе к Робу и остановилась в небрежной позе, засунув руки в карманы брюк.

— Я только вот о чем подумала: почему бы нам не принять приглашение дяди Майка и не провести ваши каникулы на его даче в Гистаад? А там мы могли бы поехать в Швейцарию покататься на лыжах.

— Нет, не поеду, — безучастно отказался Роб. Он в последний раз с силой провел по лоснящемуся лошадиному боку и сложил замшу вдвое.

— А почему бы и нет? Если мы уедем, тебе не придется играть в турнире, и у тебя пройдет то ощущение слабости и беспомощности, которое ты сейчас испытываешь. Зачем тебе надо изводить себя понапрасну, когда мы можем отлично провести время в горах? — убеждала его Лес.

— Потому что я хочу играть! — Роб бросил на мать раздосадованный взгляд: никто его не понимает — даже она!

К ним приближалась галопом какая-то лошадь. Лес узнала располневшую пегую кобылу, на которой когда-то учились ездить верхом и Роб, и Триша. Она давно уже вела легкую жизнь домашней любимицы на заслуженном отдыхе и не участвовала ни в каких соревнованиях. Триша натянула поводья, остановила лошадь рядом с Лес и Робом и спрыгнула на землю. Глянула на брата, затем перевела взгляд на мать.

— Вижу, Лес, ты добилась того же успеха, что и я, пытаясь расшевелить этого унылого юношу, — сухо заметила она.

— Ты сама знаешь, как бывает больно, когда не получаешь того, чего так сильно хотелось. — Лес попыталась тактично призвать дочь проявить хоть немного больше понимания.

Девушка пожала плечами и перешла к другой теме.

— Я встретила Рауля Буканана. У него есть свой ответ на вопрос, почему ты потерпел поражение в этой игре, Роб.

— Ну и что же это такое? — скептически спросил Роб. Ответ его мало интересовал.

— Он говорит, что ты начинаешь беречь пони с того момента, когда они проявляют признаки усталости. И считает, что, если лошадь не может работать на настоящей скорости, надо тут же пересаживаться на свежую.

— Возможно, он и прав, — недовольно признал Роб. — Я несколько раз думал об этом, но боялся, что к последнему чуккеру останусь без единой полностью отдохнувшей лошади.

— Наконец-то ты чему-то научился, Роб, — сказала Лес.

— Да, в следующий раз я это учту.

— Может быть, Рауль сможет дать тебе еще несколько советов, — предположила Триша. — Я пригласила его на прием в субботу. — Она повернулась к Лес с запоздалым извинением: — Думаю, ты ничего не имеешь против.

«Ну вот, — подумала Лес, — вначале Эндрю без ее спроса приглашает новых гостей, а теперь еще и Триша». Она почувствовала приступ раздражения.

— Ну а ты как, Роб? Ты тоже успел пригласить кого-нибудь, о ком я не знаю?

— Нет, — хмуро пробормотал тот.

Лес тяжело вздохнула.

— Ну ладно, это не имеет значения. Вы оба знаете, что можете когда угодно приглашать гостей в дом. — Она предприняла решительную попытку отмести в сторону свое раздражение. — Вам нужна какая-нибудь помощь с лошадьми?

— Нет, — ответила Триша. — В трейлере за ними присматривает Джимми Рей.

— Присматривает? — Роб напряженно застыл на месте.

— Да. — В сузившемся взгляде, которым Триша одарила брата, светилось подозрение. — А мне казалось, ты сказал, что он на эти выходные собирался уехать из города.

— Он и уезжал, — сказал Роб. — Думаю, он рано вернулся.

— Не нравится мне он, — решительно заявила Триша.

— Триша! — осуждающе произнесла Лес. — Джимми Рей Тернбулл — лучший работник и конюх из всех, какие у нас когда-либо были. Не думаю, что ты сумеешь найти кого-нибудь, кто бы лучше знал, как ухаживать за лошадьми.

— Он напоминает мне Эшли Уилкса из «Унесенных ветром», — заметила Триша. — Мне всегда казалось, что Рей такой же скучный, неинтересный и безжизненный тип.

— Ты уже достаточно высказалась об этом человеке, Триша, так что, думаю, пора и закончить, — подвела итог Лес. — Ну что ж, раз уж Джимми Рей здесь и присмотрит за лошадьми, почему бы вам, дети, не принять душ и не переодеться к обеду? Поедем всей семьей в ресторан.

— На меня не рассчитывайте, — сказала Триша. — Наша кучка собирается опробовать новое заведение здоровой пищи.

— Наша кучка… Кучка чего? Камней или картошки? — ледяным голосом осведомилась Лес.

— Наша обычная толпа: Дженни Филдз, Кэрол Уэнтуорт и все остальные. — Вопрос матери вызывал у Триши раздражение, и она не пыталась его скрыть.

— И куда же вы собираетесь потом?

— Не знаю, — губы девушки неожиданно раздвинулись в улыбке.

Ох уж эта знакомая улыбочка! Роб никогда ей не доверял.

— Я подумала, что было бы забавно вломиться без приглашения на прием к Чету Мартину… Но не беспокойся, Лес. Я не хочу, чтобы прошел слух, что на приемах у Мартина бывает порой весело. Вероятнее всего, мы вернемся в клуб и потанцуем или поиграем в теннис.

— Когда ты приедешь домой?

— В десять или одиннадцать, — пожала плечами Триша.

— Но не позднее, — приказала Лес, а затем повернулась к сыну: — А ты что решил, Роб? Ждать тебя к обеду?

— Вернее всего, нет. Я не вытерплю, если весь вечер ко мне будут подходить люди и говорить, как им жаль, что мы проиграли.

Лес попыталась скрыть разочарование от того, что никто из них не хочет побыть вместе с родителями.

— Хорошо. Увидимся позже.

Она повернулась и двинулась к трибунам.

— Пошли, — подтолкнул сестру Роб. — Давай отведем остальных лошадей и отнесем снаряжение к трейлеру.

— Чур, я привожу лошадей! — Триша перебросила поводья через шею пегой кобылы. — Помоги мне сесть.

Роб подошел к сестре и помог ей взобраться в седло. Усевшись поудобнее, Триша устремила на него сверху вниз встревоженный взгляд.

— Скажи честно, Роб, а тебе нравится Джимми Рей?

Он отвел глаза, не выдержав ее испытующего взора.

— Пока он делает работу, за которую ему платят, совершенно неважно, нравится он мне или нет.

— Думаю, что так, — протянула Триша.

Ответ явно ее не удовлетворил, и Роб невольно спросил себя, а нет ли у сестры конкретной причины не любить Джимми Рея.

Глава 3

Над просторной конюшней спускались ранние сумерки. Серое зимнее небо быстро темнело. В конюшне стояла тишина. Слышны были лишь обычные негромкие звуки — шорох сена и приглушенный топот копыт, когда лошади переминались с ноги на ногу. Роб стоял около серого со стальным отливом жеребца, привязанного двумя канатами, растянутыми меж стенок ярко освещенного стойла. Юноша рассеянно гладил лошадиную челку, поглядывая на человека, согнувшегося возле жеребца и внимательно ощупывающего его распухшую переднюю ногу. Лицо человека скрывали поля выцветшей коричневой шляпы, так что о его выражении можно было только догадываться. Впрочем, Роб знал, по лицу Джимми Рея все равно ничего не прочитаешь.

Прошло несколько минут, показавшихся Робу бесконечными, и он наконец не выдержал:

— Что-нибудь серьезное?

Человек повернулся к нему и процедил сквозь сжатые зубы, стискивавшие мундштук трубки:

— Нет.

Затем неторопливо разогнулся, вынул изо рта незажженную трубку и снизошел до более подробного ответа.

— Ноги распухли от того, что Стоуни скакал по твердому грунту. Но ничего, есть у меня одна мазь. Намажу — и опухоль как рукой снимет. Так что с лошадкой все будет в порядке.

В его тихом голосе было что-то успокаивающее, почти гипнотизирующее. Из-за свободно висящей на нем одежды Джимми казался человеком худым и высоким, но это было обманчивое впечатление. Конюх был намного ниже Роба и шире его в плечах.

— Отлично. — Роб сосредоточил все внимание на Стоуни и попытался отвлечься от сладкого напряжения, пробежавшего по нервам, когда Джимми посмотрел на него. Ох уж эти добрые, все понимающие глаза!

— У тебя ведь тошно на душе после этого проигрыша, не так ли? — Джимми Рей держал трубку возле рта, готовый вновь стиснуть ее зубами, когда кончит говорить. — Настроение-то хуже некуда, так ведь?

Роба захлестнуло возмущение.

— Мне ничего не надо! — резко выкрикнул он, и серый жеребец, почуяв повисшую в воздухе атмосферу внезапного гнева и страха, зафыркал и попятился, натягивая державшие его канаты.

— А я и не говорил, что тебе что-то надо, — спокойно проговорил Джимми Рей, успокаивающе похлопал коня по шее и вновь занялся его ногой, не обращая более на Роба никакого внимания.

Юноша отошел в сторону и прислонился к яслям, вцепившись рукой в гладко обструганную доску. Он боролся с собственной слабостью и одолевавшим его острым желанием. Сознание его разрывалось между жаждой уступить и стремлением устоять перед искушением. И все же он знал, что сейчас произойдет, ждал… и хотел этого. Роб провел рукой по волосам и медленно повернута к понюху.

— Сколько стоит? — Голос его был так же безжизнен, как и выражение лица.

— А сколько тебе надо? — Джимми Рей безмятежно жевал мундштук своей трубки.

Роб, пряча возбуждение, опустил глаза к покрытому соломой полу стойла.

— Всего лишь одну. И все.

Джимми Рей в последний раз потрепал Серого по лоснящейся шее.

— Подожди-ка здесь немного. Сейчас я принесу тебе кое-что, чтобы ты поправился.

Эти лениво произнесенные слова были, казалось, обращены одинаково и к жеребцу, и к Робу.

Джимми неспешным шагом вышел из стойла и направился к помещению, где хранился инвентарь. Роба охватило еще большее нетерпение, чем прежде, — он ждал, прислушиваясь к каждому шороху и вышагивая по стойлу взад и вперед, чтобы унять лихорадку и хоть как-то скоротать время. Как ему хотелось взять свои слова обратно! Эх, проклинал он себя, не надо было просить «дурь» у Джимми Рея! Но, как только он услышал, что Джимми возвращается, раскаянье мигом улетучилось, и Роб чуть ли не бросился ему навстречу.

Конюх вошел в стойло. Яркая электрическая лампочка под крышей осветила банку с какой-то белой мазью, которую Джимми держал в руке. Но Робу было не до мази. Он обшаривал конюха взглядом, высматривая, что там у него в другой руке.

— Вот возьми.

Рука поднялась, и Роб быстро схватил протянутый ему запечатанный полиэтиленовый пакетик с белым порошком. Наконец-то! Он лихорадочно ощупывал пакетик, напоминая себе, что не должен принимать наркотик. А впрочем, ничего страшного. Ведь он еще не пристрастился к кокаину. За всю жизнь принимал его, может быть, раз пять-шесть. Он не такой, как некоторые парни в школе, которые почти постоянно нюхают порошок.

— Сколько с меня? — спросил он.

— За счет заведения. Бесплатно. — Джимми Рей согнулся возле лошади и погрузил длинные пальцы в металлическую баночку с белой мазью.

— Я заплачу. — Роб и сам не знал, почему он настаивает, — то ли из гордости, то ли из потребности сохранить независимость.

— Ну тогда сколько сам дашь, — проговорил конюх сквозь зубы, сжимавшие пустую трубку. — Скажем, двадцатку.

Роб сунул руку в карман, достал банкноту, свернул ее и бросил на пол. Джимми Рей никогда не брал наличных из рук в руки. Роб постоял в нерешительности, ожидая, что конюх поднимет деньги, но тот не обращал на свернутую зеленую бумажку никакого внимания. Роб еще немного потоптался на месте, крепко сжимая в руке пакетик с белым порошком, а затем выбежал из стойла.

В обе стороны от центральной дороги, по которой катил «Мерседес», то тут, то там отходили отводные пути, ведущие к роскошным поместьям, напоминающим скорее ранчо, чем загородные усадьбы. Большинство особняков окружали конюшни, выгулы для лошадей, плавательные бассейны и теннисные корты. Здесь, в Уэст-Палм-Бич, на удобном отдалении от Майами и Форт-Лодердейл, селились избранные.

Эндрю, сидевший за рулем, свернул на вымощенную камнем дорожку. Листья пальм, тамариндов и цветущих кустарников почти скрывали из виду белые стены и красную крышу двухэтажного дома, выстроенного в испанском стиле. За домом виднелись конюшни, выгон и поле для игры в поло площадью в пятнадцать акров, служившее в основном для тренировок. Эндрю остановил автомобиль перед ступенями, ведущими к входным дверям дома, покрытым прихотливой резьбой.

— Я поставлю машину в гараж и поднимусь к тебе, — сказал он жене.

Та кивнула, вышла из машины, и «Мерседес» плавно тронулся с места. Лес поднялась по низким ступеням, по бокам которых стояли высокие керамические вазы, и подошла к дверям. При ее приближении над входом вспыхнуло мягкое внешнее освещение и почти одновременно двери распахнулись. На пороге, встречая хозяйку, стояла Эмма Сандерсон, полная пятидесятилетняя женщина, домоправительница Томасов и личный секретарь Лес — она ведала приглашениями, приемом гостей и прочая и прочая.

— Добрый вечер, Эмма. — Лес остановилась в просторной прихожей перед массивной дубовой лестницей, ведущей на второй этаж. — Роб и Триша уже приехали домой? — Лес глянула в сторону комнат, где жили дети.

— Роб здесь, а Триши еще нет.

Ну что ж, ничего страшного, у девочки еще целый час в запасе. Сейчас десять, а Лес велела дочери вернуться к одиннадцати.

— Спасибо, Эмма, — Лес двинулась к лестнице. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

В верхней, хозяйской, половине дома помещались две спальни, соединенные общей гостиной с французскими окнами, выходящими на закрытую площадку. Лес прошла прямо в свою просторную комнату, отделанную в кремовых тонах. Не успела Лес переодеться в длинный халат, как услышала, что Эндрю поднимается по лестнице. Она рассеянно прислушивалась к его шагам, ожидая совсем иных звуков — гула мотора и шороха колес на подъездном пути. Трише пора бы уже приехать…

Эндрю направлялся в ее комнату.

Вот уже много лет они спали раздельно. Не совпадали привычки. Эндрю мог проснуться и в полдень, его и пушками не разбудишь. Лес спала чутко и беспокойно и зачастую поднималась из постели с первыми лучами солнца. В первое время после женитьбы они мирились с этой дисгармонией, но постепенно необходимость отдыха взяла верх над сексом. Впрочем, если говорить точнее, речь шла не столько о самом сексе, сколько о возможности обняться сразу же, как только возникло желание. Однако, как и следовало ожидать, за двадцать лет брака бурная и нетерпеливая страсть остыла и несколько поблекла. Но это вовсе не означает, что вместе с ней прошла и любовь. Так, по крайней мере, считала Лес. Тем не менее теперь у каждого из них была своя собственная спальня со своей ванной и гардеробом, обустроенные по личному вкусу и желаниям владельца. У Эндрю — тренажеры и сауна, а у Лес в изысканной комнате, отделанной под слоновую кость и янтарь, — роскошная ванна с горячим душем.

Лес затянула поясок своего красного атласного кимоно и села к туалетному столику. Распустив и откинув назад волосы, она стянула их лентой и, глядя в зеркало, начала кремом снимать с лица макияж.

Из гостиной ее окликнул голос Эндрю:

— Хочешь чего-нибудь выпить?

— Налей, пожалуйста, — отозвалась она, даже и не подумав уточнить, чего именно хочет. Если Лес и пила что-нибудь поздно вечером, то только бренди.

Размеренные движения, которыми она стирала с лица крем, казалось, немного умерили ее меланхолическую досаду. Когда Эндрю вошел в гардеробную, Лес уже справилась с делом и сидела, задумчиво глядя перед собой.

— О чем ты думаешь? — Он поставил стакан с бренди на столик рядом с женой и посмотрел на ее отражение в зеркале. — У тебя отсутствующий вид.

— О детях. — Лес грустно улыбнулась. — Хотя, кажется, их больше уже не назовешь детьми. Они почти взрослые.

— Это верно. — Эндрю, сунув одну руку в карман голубого смокинга, неторопливо потягивал свой скотч. — Кстати, а где они?

— Роб дома, в своей комнате. А Триша где-то гуляет — один бог знает где… — Лес пожала плечами и, лениво взяв стакан с бренди, слегка покачивала его в руках. — Ты помнишь, как дети прибегали к нам в комнату и так спешили рассказать обо всех новостях, что просто не могли потерпеть ни минутки? С каких пор они больше этого не делают?

— Пожалуй, с того времени, когда они начали делать то, о чем, как они считают, нам не следует знать, — иронически усмехнулся Эндрю.

— На самом деле, они больше в нас не нуждаются, — вздохнула Лес. — У них теперь свои собственные друзья, и они живут своей жизнью, которая не имеет к нам никакого отношения. Я начинаю чувствовать себя лишней. Как, скажем, сегодня, когда ни один из них не захотел пообедать с семьей, потому что у каждого свои планы. Или возьми Тришу. Она сообщила мне, что пригласила кого-то в субботу на прием. Она даже не соизволила проявить вежливость и спросить, не буду ли я против.

— Боюсь, что и я повинен в том же самом грехе, — напомнил ей Эндрю. — Я взял с твоего стола одно из приглашений на прием, чтобы передать его мисс Бейнз, и собирался предупредить тебя, но как-то совсем позабыл. Просто вылетело из головы. А потом она сама заговорила об этом сегодня днем. Понимаешь, я подумал, что привести ее на прием — это хороший способ познакомить ее с кое-какими друзьями, которые к тому же являются нашими клиентами. Спасибо тебе, что не сказала: ничего, дескать, не знаю ни о каком приглашении. Надеюсь, ты не против того, чтобы она пришла…

— Нисколько, — ответила Лес.

Правда, она не слишком хорошо понимала, зачем Эндрю все это затеял, — ведь молодая женщина только недавно поступила в штат и, стало быть, занимает пока очень невысокое положение. Лес не могла припомнить, чтобы муж проявлял подобную заботу о других новичках, но раз уж Эндрю так решил — она с ним спорить не будет.

— Что ты о ней думаешь?

— Молодая и красивая женщина. — Лес почувствовала, что отзыв звучит как-то необычно сухо и сдержанно, и попыталась найти более мягкое определение. — Она производит впечатление человека дружелюбного и сердечного. Ну и, конечно же, — умна, иначе ей никогда бы не пробиться в юристы.

— У бедного Фила явно ничего с ней не получилось, — хмыкнул с явным удовольствием Эндрю. — И ведь нельзя сказать, что он не пытался к ней подъезжать.

— Я заметила, что с тебя она глаз не сводила, — напомнила ему Лес. Во всяком случае, на ее взгляд, дело обстояло если не так, то почти так.

— Ну, я-то ведь босс, — честно признал Эндрю, однако выглядел он при этом достаточно самодовольным. Лес решила: ему льстит, что на него обратила внимание молодая красивая женщина.

— Не думаю, что дело только в этом. Ты — очень привлекательный мужчина, Эндрю, — беззлобно подыграла его тщеславию Лес.

Он не без удовольствия глянул на свое отражение в зеркале.

— Не так уж плохо для пятидесяти лет.

Лес, улыбаясь, встала и поцеловала мужа в щеку, но тот, казалось, остался безучастным к этому проявлению симпатии и продолжал смотреться в зеркало.

— Конечно, я достаточно стар, чтобы годиться ей в отцы. — В его голосе звучало сожаление, и Лес почувствовала неловкость, особенно, когда муж отвернулся от нее. — Она в нашей конторе как глоток свежего воздуха. Ты не поверишь, как многое она изменила за то короткое время, что работает у нас. Люди улыбаются и смеются. Да и вся атмосфера как-то улучшилась.

— Чудесно, — пробормотала Лес, наблюдая за тем восторженным выражением, которое появилось на лице Эндрю, когда он заговорил об этой женщине.

— Сейчас я не могу поверить, что до того, как я ее встретил, мне не хотелось принимать в фирму женщин-юристов. — Он задумчиво глядел в стакан с виски, на губах его играла смутная полуулыбка. Наконец он, по-видимому, поймал себя на том, что углубился в какие-то мечтания, резко поднял голову и глубоко вздохнул. — Ну что ж… Думаю, что пора на боковую. Завтра у меня в конторе тяжелый день.

Он повернулся и двинулся было к своей комнате. Лес нахмурилась.

— Эндрю…

— Что? — Он остановился.

— Ты не собираешься поцеловать меня на ночь? — упрекнула его с легким смешком Лес.

— Прости. — Эндрю шагнул назад и коротко чмокнул жену в подставленные губы. — Кажется, я задумался. Спокойной ночи, дорогая.

— Спокойной ночи.

Лес знала совершенно точно, где блуждали его мысли. Он думал о Клодии Бейнз.

Когда Эндрю ушел, Лес вновь уселась за туалетный столик, задумчиво глядя в зеркало. Она ревновала. Это было настолько новое для нее чувство, что она не знала, как с ним справиться. Это же смехотворно. У нее нет никаких причин для ревности. Ясно, что Эндрю просто увлечен этой брюнеткой, поет ей гимны и восторгается ею, как маленький мальчик новой игрушкой… Но это не более чем рабочие отношения. Не будет же она, Лес, думать, что ей придется вступить с Клодией Бейнз в борьбу за внимание Эндрю.

Лес изучала в зеркале свое отражение, вспоминая, как свежо и молодо выглядит брюнетка. Она вытянула шею и пробежала пальцами по ее изгибу, удивляясь тому, что прежде не замечала мелких морщинок на коже. Она наклонилась поближе к зеркалу. А эта легкая паутинка вокруг глаз, которая становится заметнее, когда она улыбается… Лес открыла баночку с увлажняющим кремом и нанесла немного вокруг глаз, осторожно вбивая в кожу кончиками пальцев. Она никогда не тревожилась о том, что стареет, и молча жалела женщин, которые претерпевали сначала жесточайшие муки подтягивания кожи, а затем в течение нескольких месяцев — онемелость лица, и все только затем, чтобы выглядеть моложе. Она зрелая, привлекательная женщина, уравновешенная и уверенная в себе — или, во всяком случае, так она о себе всегда думала.

Это несправедливо. Внутренне она не чувствовала себя ни на йоту старше Клодии Бейнз. И никто еще ни разу не угадал ее настоящий возраст. Но этой ночью дети, Эндрю и эти морщинки на шее — все словно бы сошлось вместе, чтобы напомнить ей, что она уже больше не молода. Она и не заметила, как время настигло ее. Как-то однажды она сказала: сорок два — это такой же блаженный возраст, как и двадцать четыре. Но когда ей было двадцать четыре, она думала, что сорок два — это пожилой возраст. Пожилой. Какое жестокое слово.

…Французские окна в столовой и гостиной распахнуты настежь на просторный внутренний дворик, окруженный зеленью и растениями в кадках и освещенный развешанными через равномерные промежутки факелами. Дальний конец патио занимал небольшой оркестр. С каждой минутой прибывало все больше гостей. Лес вошла в дом, чтобы поздороваться и поболтать с теми, кто только что подъехал.

В зеркальном потолке столовой отражалось великолепное угощение, выставленное для гостей. Вместо обычного в таких случаях и всем надоевшего набора из канапе с деликатесами, дешевой икры, фруктов и фондю[2] Лес выбрала меню, в которое входили возмутительно вкусные ребрышки и зажаренные до хруста цыплята. Приятно было поглядеть, как увешанные бриллиантами женщины облизывают вымазанные в жире пальцы. Это создавало восхитительно непринужденную атмосферу, рушило все барьеры и позволяло людям стать самими собой. Лес и сама наслаждалась этой непринужденностью — она так устала от всех этих сложностей и тревог, которые свалились на нее в последнее время.

Она остановилась в дверях гостиной и окинула взглядом толпу гостей. Возле роскошного бара со спиртным не иссякал поток желающих освежиться. Лес заметила Тришу, маячащую в прихожей и, по-видимому, все еще ожидающую прихода своего гостя.

— Так вот ты где, Лес! — окликнул ее сзади женский голос, и Лес обернулась.

— Конни! — воскликнула она с восхищением, шагнув навстречу подруге.

Конни Дэвенпорт, полная и статная, держала в одной руке поднос, уставленный всякой снедью, и облизывала пальцы другой, перепачканные соусом от барбекю.

— Давно ты здесь? — спросила Лес.

— Достаточно давно, чтобы понять, что перед тем, как уеду домой, успею потешиться вволю.

Под словом «потешиться» Конни подразумевала только одно — как следует поесть. Она никогда не скрывала своей любви к этому занятию, да и скрыть ее было бы невозможно — выдавали пышные формы, туго обтянутые красным платьем.

— Кстати, раз уж речь зашла о еде… — Конни с видом заговорщицы понизила голос. — Ты уже видела Веронику Хамптон? Они с Джорджем пришли всего несколько минут назад.

— Я была снаружи. — Лес поискала взглядом среди гостей новоприбывших.

— Вон они, около бара. — Конни незаметно указала ей на высокую болезненно худую женщину в розовом платье. — Оказывается, она сидела на этой своей новой диете. Как тебе это нравится? Ну не смешно ли? От нее и без того остались одна кожа да кости.

— Думаю, именно это и называется «модной худощавостью», — пробормотала Лес.

— Как бы это ни называлось, я этого никогда не пойму, — засмеялась Конни.

— Как, впрочем, и большинство из нас, — согласилась Лес, хотя сама она никогда не волновалась за свой вес. Она ухитрялась безо всяких усилий сохранять стройную фигуру. Наверное, из-за того, что много ездила верхом, да и вообще постоянно была чем-то занята.

— А где Роб? Я его еще не видела.

— Уехал в школу. А Триша возвращается туда завтра. Когда оба они уедут, тут у нас станет довольно тихо. Кажется, я плохо представляю, куда себя девать без детей, — с грустью призналась Лес.

— Тебе пора бы уже к этому привыкнуть.

— Может быть. Но мне особенно трудно потому, что в нынешнем году к тому же еще умер Джейк. А как раз именно в это время, в конце зимы, мы с отцом всегда проводили время в Виргинии на конном заводе. Обсуждали, какую кобылку скрестить с каким жеребцом, или осматривали двухлеток, выбирая из них наиболее перспективных для поло. Я по всему этому скучаю.

— Но ведь ты можешь и одна туда поехать, — сказала Конни. — Понимаю, что это не то же самое, что прежде, но все-таки лучше, чем сидеть и томиться без дела.

— Возможно, — пожала плечами Лес. — Я знаю, что Одра поговаривает о том, чтобы закрыть тамошний дом. Может быть, даже продать его. Думаю, она решила жить круглый год здесь, во Флориде. Если так, то я действительно поеду в Виргинию, присмотрю, чтобы там все было в порядке, а заодно погляжу в последний раз на места детства.

— В любом случае теперь, когда дети разъехались и никто не вертится под ногами, ты можешь проводить гораздо больше времени с Эндрю.

— К сожалению, он очень занят на работе, — сказала Лес.

Кони взяла куриную ножку и, поднеся тарелку поближе ко рту, чтобы не капать на платье, впилась зубами в хрустящую поджаренную корочку.

— Кстати, кто такая эта брюнетка рядом с Эндрю?

— Клодия Бейнз.

Когда брюнетка появилась на вечере, Лес перебросилась с ней несколькими словами, но тут подлетел Эндрю и увел юную красавицу знакомиться с прочими гостями. Сейчас они беседовали с какой-то парой, которую Лес не могла разглядеть. Но что она хорошо заметила — это то, как Эндрю держал руку на плечах молодой женщины, прижимая ее к себе. Лес быстро отвернулась, чувствуя, как в животе у нее словно сворачивается какая-то тугая пружина.

— Это его новая сотрудница из фирмы, — пояснила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно непринужденней.

— Он явно уделяет ей массу внимания. — Конни многозначительно приподняла брови.

— Она — протеже Эндрю.

— А не из-за нее ли он задерживается так допоздна?

Лес сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и заставила себя беззаботно расхохотаться.

— Не будь дурочкой, Конни. Она так молода, что годится ему в дочери.

— Вот этих-то и надо больше всего опасаться. — Тон, которым подруга произнесла эти слова, напомнил Лес, что муж Конни известен своими любовными похождениями.

Внезапно Лес почувствовала легкую дурноту: ее начало подташнивать и знобить. Она понимала, почему Конни пришли в голову такие мысли. Собственный опыт подталкивал подругу видеть ситуацию именно в таком омерзительном свете. Но это же просто смешно! Эндрю совсем не такой. Но, боже праведный, как мне хочется, чтобы он наконец-то убрал руку с плеча этой женщины, с яростью подумала Лес. Это прикосновение напоминает о чем-то гораздо более личном, чем просто дружеское участие. Если Конни заподозрила неладное, то же самое могут подумать и все остальные.

— Я знаю Эндрю, — проговорила Лес вслух. — И потому не тревожусь.

В это время из прихожей в гостиную вошла какая-то женщина. Мэри! Сестра. Лес обрадовалась не только ее приходу, но и возможности прервать неприятный разговор.

— Извини меня, Конни. Только что приехала Мэри.

Широким быстрым шагом она двинулась навстречу сестре и успела перехватить Мэри до того, как та успела углубиться в толпу гостей.

— Ну, появилась наконец-то!

Сестры обменялись ласковыми поцелуями.

— Только, пожалуйста, не читай мне лекций о пунктуальности, — сказала Мэри. — Тут сработал закон Мэрфи или, вернее, его версия в обработке Карпентеров. С нами случились все недоразумения, какие только возможны. Не успели мы выйти из дома, как Энн порезалась о разбитое стекло. Росс забыл залить в машину горючее. По дороге у нас лопнула шина, а запасной не оказалось. Словом, тридцать три несчастья.

— А где Росс? — Лес оглянулась на прихожую.

— Пошел принять душ. После того как мы наконец починили шину, он хотел вернуться домой и переодеться. Но я ему сказала: «Ни за что!»

Лес рассмеялась и обняла сестру.

— Пойдем к бару.

— Да, за наши приключения стоит выпить, — провозгласила Мэри.

Волей-неволей им пришлось столкнуться с Эндрю. Он окликнул их, когда они проходили мимо.

— Мэри! А мы уж было решили, что ты вообще не приедешь. Ты помнишь Клодию, не так ли?

Он дружески сжал плечи брюнетки, и та, слегка лишившись равновесия, вынуждена была прислониться к нему.

Лес бессознательно стиснула зубы. Стало быть, Клодия? Они уже зовут друг друга просто по имени… Но тут же Лес одернула себя. В конце концов, это вечеринка, и вряд ли здесь уместно придерживаться формальностей. Словно откуда-то со стороны она слышала, как Мэри и… мисс Бейнз обмениваются короткими любезностями. Надо и ей что-то сказать.

— Надеюсь, вам у нас весело… Клодия, — произнесла Лес. Имя далось ей с трудом. Оно словно застряло в горле, когда Лес попыталась проявить хоть немного сердечности.

— О да. Эндрю меня развлекает, — ответила брюнетка, улыбнувшись ему.

— Мы обменивались забавными историями, — сказал Эндрю. — Я когда-нибудь рассказывал вам о двух мужчинах, которые, прожив вместе многие годы, рассорились и решили разойтись в разные стороны? Каждый из них нанял себе адвоката — одним из них был, естественно, я, — чтобы разделить имущество, которое они нажили… дом, машину, банковские счета. Ну, и была у них собака…

— Извините меня. — Лес повернулась, чтобы уйти, и потянула за собой Мэри. — Мне уже доводилось слышать этот рассказ.

Эндрю отметил ее уход, помахав на прощанье в воздухе пальцами, и продолжал рассказ, даже не прервавшись. Лес и Мэри двинулись к бару, пробираясь через плотную толпу гостей. Позади них раздался взрыв хохота.

— Должно быть, Эндрю добрался до соли своей истории, — с кривой усмешкой заметила Мэри.

— Странно. Я слышала, как он ее рассказывает раз сто или даже больше. — Лес приостановилась, чтобы оглянуться на только что оставленную ими парочку. В глаза ей бросилось, как искренне хохотала Клодия. — Но не могу припомнить, чтобы хоть когда-нибудь она вызывала столько смеха.

— Она смотрит на него так, словно он заставляет солнце вставать по утрам, — задумчиво проговорила Мэри и вздохнула. — Надеюсь, Росса минует это безумие мужиков среднего возраста.

Лес не слишком пришлось по душе предположение, что Эндрю страдает подобным недугом. Хорошо, если бы окружающие перестали стараться заронить в нее сомнения. У нее нет никаких причин ревновать, но подобные разговоры разъедают душу как кислота.

— Кажется, в патио дым стоит коромыслом. — Мэри посмотрела наружу, глядя, как бурно веселятся люди во внутреннем дворике. — Хочешь, поспорим? Я уверена, что один из них притащил на вечеринку свой собственный горшочек с «сахаром».

— Даже и спорить не буду. Кто-то непременно приносит кокаин на любой прием.

Лес не смогла бы этому помешать, даже если б и попыталась. Она отвернулась и пошла дальше. Наркотики ее не интересовали, хотя у нее и были друзья, — вернее, знакомые, — которые от случая к случаю нюхали кокаин. Считается, что он не вызывает физического привыкания, но Лес видела, как у людей вырабатывается эмоциональная зависимость от зелья, и пришла к выводу, что второе не менее разрушительно, чем первое. В молодости ей доводилось курить марихуану, но это был скорее акт протеста против взрослых, и ничего более. Однажды Лес закурила «самокрутку» в присутствии отца — это было в те дни, когда она ненавидела Джейка. А когда оказалось, что отец не шокирован и не пришел в ярость, Лес потеряла к этому занятию всякий интерес. Но сейчас наркотики слишком легко раздобыть, и она волновалась за детей, в особенности за Тришу, которая настолько неуправляема и склонна к приключениям, что готова испробовать на себе все что угодно. И Лес, по-видимому, ничего не может с этим поделать.

Глава 4

К девяти часам Триша вынуждена была признать, что Рауль не приедет. На минувшей неделе она раз десять уже окончательно решалась разыскать его и подтвердить приглашение и зашла даже так далеко, что выяснила, где остановился Рауль и в какой конюшне содержатся его лошади. И каждый раз останавливалась. Она решила, что, если он придет без дальнейших напоминаний, это будет подтверждением ее женской силы. И вот он не появился, но и она не собиралась сдаваться.

Она выскользнула из прихожей и прошла в свою комнату, где у нее была своя собственная частная телефонная линия. Набирая номер конторы спортивного клуба, она надеялась, что там по случайности кто-нибудь да окажется. А в картотеке клуба непременно должен быть телефонный номер Рауля. Она прислушивалась к гудкам в трубке, а затем — чудо из чудес! — кто-то отозвался.

— Я пытаюсь отыскать Рауля Буканана. Не подскажете ли мне, где он может быть или как с ним связаться? — Триша старалась, чтобы ее голос звучал на деловой лад.

— Да я только что видел его в конюшне, — пробурчал в ответ низкий хриплый голос. — Возится с больной кобылой.

— Спасибо. — Трише так не терпелось, что она не стала дожидаться дальнейшей информации и повесила трубку. Надо спешить, не теряя понапрасну времени.

Возле длинного строения клубной конюшни горел свет, и там виднелись силуэты двух человек. Триша остановила машину на стоянке, взяла с сиденья бутылку с шампанским и бокалы и зашагала к конюшне по неровной дорожке, усыпанной ракушечной крошкой, которая хрустела под высокими каблуками. Лунный свет блестел на ее платье цвета слоновой кости. Где-то вдалеке залаяла собака. Ракушки под ногами Триши сменились плотным, ровным грунтом, и, подойдя поближе, она различила приглушенный говор двух голосов, беседовавших на каком-то певучем языке. «Кажется, испанский», — подумала девушка, но все еще не могла понять, есть ли среди говорящих Рауль. Триша была совсем уже рядом, когда наконец узнала его.

— Привет. — Она подошла к беседующим почти беззвучно.

Рауль обернулся, недовольно сдвинув брови, и, увидев Тришу, нахмурился еще сильнее.

— Что вы здесь делаете? — пробурчал он вместо приветствия.

Триша подняла руки, показав ему бутылку шампанского в одной и бокалы — в другой.

— Раз уж вы не пришли на вечеринку, я принесла вам вечеринку сюда.

Рауль не выказал ни удивления, ни удовольствия в ответ на это заявление. Он шагнул назад к решетчатой двери стойла. Сквозь эту легкую загородку Триша увидела вороную лошадь и согнувшегося возле ее передней ноги конюха. Девушка подошла поближе.

— Что с ней? — спросила она.

Правая нога лошади была обвернута повязкой со льдом.

— Эта кобыла упала сегодня днем, — сказал Рауль. — Вначале мы думали, что она просто сильно растянула себе сустав, но опухоль стала увеличиваться. Сейчас придет ветеринар, чтобы взглянуть на нее еще разок. Возможно, небольшая трещина в кости.

— Бедная девочка.

Триша, звякнув стеклом, переложила бокалы и бутылку в одну руку, чтобы другой погладить кобылу по шелковистой морде. Животное явно страдало от боли — это было видно по печальным темным глазам и низко опущенной голове.

— Осторожнее. Испачкаете платье, — предостерег ее Рауль.

— Как оно вам нравится? — Триша слегка повертелась перед ним, сознавая, что высокая горловина платья и длинные рукава придают ей утонченный вид, которому добавляет пикантности большой треугольный вырез на спине. — Теперь вам придется признать, что в нем я мало похожа на школьницу. Скажите мне правду, Рауль, если бы, когда мы встретились, я была одета так же, вы бы подумали, что я слишком молода?

Рауль широко усмехнулся.

— Возможно, что и нет.

— Вот видите! Мне необходимо было прийти сегодня вечером, чтобы доказать, что ваше первое впечатление обо мне было неверным, — сказала Триша.

Рауль сказал что-то конюху по-испански, затем взял Тришу под локоть и повел ее от стойла. Они прошли несколько шагов и остановились около одного из столбов.

Триша протянула Раулю шампанское.

— Может быть, откроете, пока оно не согрелось…

Он взглянул на девушку, видимо, что-то обдумывая про себя, затем взял бутылку и содрал запечатывающую горлышко фольгу. Триша наблюдала, как он легко и умело извлекает пробку.

— Если бы кобыла не захромала, вы приехали бы на прием? — Она держала бокалы наготове.

— Нет.

Негромкий хлопок словно бы подчеркнул резкость его ответа, но пробка не взлетела в воздух, а осталась в руке Рауля. Триша быстро подставила бокал под вырвавшуюся из горлышка пенную струю, и аргентинец наполнил его вином, не пролив ни капли.

— Ну что ж, редко встретишь в мужчине такую честность, — она подставила под струю второй бокал, а затем протянула его Раулю.

Он оценивающе глянул на поданный ему фужер.

— Я вижу, вы знаете, как правильно обращаться с шампанским.

В широких низких бокалах, обычно именуемых фужерами для шампанского, вино слишком быстро перестает играть и пениться, превращаясь в обычную безжизненную жидкость.

— Не забывайте, что я из семьи Кинкейд. И мои знания о светлых сторонах жизни — само совершенство, — насмешливо произнесла Триша и пригубила искрящееся вино.

— Зачем вы прибегаете к подобному тону? — Рауль склонил голову в сторону, лунный луч, падавший на его лицо, подчеркивал резко и сильно вылепленные черты.

Триша пожала плечами, стараясь притвориться безразличной.

— Думаю, что я сильно разочаровала свое семейство. Во мне, кажется, больше от Томасов, чем от Кинкейдов. — Однако она приехала сюда вовсе не затем, чтобы обсуждать свои семейные отношения. — На вечеринках всегда танцуют. А предполагается, что у нас с вами вечеринка. Вы не собираетесь пригласить меня на танец?

— Но у нас нет музыки.

— Тогда нам придется придумать свою собственную.

Она положила руку, в которой держала бокал, на плечо Раулю, а другую протянула ему. После секундного колебания он взял ее руку и обнял девушку за пояс. Они двинулись в медленном беззвучном танце. Ноги Рауля при каждом шаге касались юбки Триши, она была в восторге — ей нравилось то, что она наконец оказалась так близко к нему, и то, как крепко его рука сжимает ее талию.

— Расскажите мне о себе, Рауль. Откуда вы? Чем вы занимаетесь?

— Играю в поло. — Зрачки пронзительных голубых глаз Рауля в тусклом свете казались огромными. Триша залюбовалась его глазами и твердыми очертаниями рта. — И учу играть других. У меня есть участок земли неподалеку от Буэнос-Айреса, где я выращиваю и тренирую лошадей для поло. Стало быть, поло и есть мое ремесло.

— Вы женаты? — Триша потягивала шампанское, разглядывая из-под ресниц его лицо.

— Нет. — В глазах его блеснуло насмешливое выражение.

— А были когда-нибудь женаты?

— Нет.

— Почему? — с вызовом спросила Триша. — Разве вы никогда не встречали подходящую девушку?

— Думаю, что нет.

— Но вы собираетесь когда-нибудь жениться?

Рауль улыбнулся.

— Вы бы не захотели выйти за меня замуж. Я — латиноамериканец. И убежден, что место женщины — это дом. А дома я бываю очень редко.

— Вы считаете, что я всегда преследую какую-то личную выгоду?

— Считаю, что всегда, — сухо подтвердил он.

— А родные у вас есть? — спросила Триша.

— Мать умерла. Отец оставил меня, когда я был совсем маленьким. А другой родни у меня нет.

— Ваша фамилия — Буканан… Значит, вы наполовину англичанин?

— Нет, я аргентинец. — В его голосе звучал оттенок гордости. — Моя страна — это, как принято говорить, плавильный котел национальностей. Как и Соединенные Штаты. Откройте телефонный справочник Буэнос-Айреса, и вы найдете множество таких фамилий, как Буканан, Гонсалес, Циммерман или Карузо. Эти люди некогда приехали туда из Испании, Италии, Англии, Франции, Германии и еще из сотни стран, но все они теперь — аргентинцы.

— Я этого не знала. — Триша всегда считала, что в Аргентине, как и в Мексике, преобладают испанцы.

— Тогда вам следует читать не только школьные учебники, но и книги по истории. — Рауль внезапно остановился. — Все! Музыка смолкла. Танец закончен.

Он снял руку с талии Триши и шагнул в сторону. Внезапность, с которой он вышел из игры, удивила и обескуражила девушку.

— Я провожу вас к вашей машине, — сказал Рауль.

— Но ведь мы даже не притронулись к шампанскому, — запротестовала Триша.

— Мне сейчас не до вина. Можете взять то, что осталось, с собой домой. — Он спокойно разглядывал девушку, держась вежливо, но строго.

Но к тому времени, когда она доберется домой, шампанское согреется и выдохнется. Станет таким же пресным и неинтересным, каким становился этот вечер.

— Но мне совсем еще не надо уезжать.

— Нет, надо. — Рауль взял Тришу за руку и легонько потянул за собой по направлению к автомобильной стоянке. — С минуты на минуту приедет доктор Карлайл осматривать кобылу. Я довольно долго буду занят с ним.

— Неважно. Я могу подождать, пока вы закончите.

— Нет.

Протестовать дальше было невозможно — это выглядело бы совсем уж по-детски, и Триша молча поплелась вслед за Раулем мимо освещенных стойл, подыскивая слова, чтобы переубедить его.

— Завтра я уезжаю, — сказала она наконец.

— А я уезжаю послезавтра, так что в ближайшем будущем мы, вернее всего, не встретимся.

— Почему вы так упорно стараетесь отделаться от меня? — выпалила Триша.

— Я стараюсь уберечь нас обоих от неловкого и затруднительного положения, в которое мы можем попасть. — Он говорил терпеливо, словно убеждая ребенка. — Мне известно, как это бывает. Вы, возможно, удивитесь, если узнаете, что мне в вашем возрасте самому доводилось переживать юношеские разочарования.

— Что мне сделать, чтобы убедить вас, что я не школьница, — безнадежно вздохнула Триша. — Вы мне нравитесь, привлекаете меня. Что же в этом детского, незрелого?

— Ничего, — спокойно ответил Рауль. — Лолита тоже была школьницей.

— Чтоб вам пусто было! — обиженно выругалась Триша.

— Пусть так, — пробормотал Рауль и поддержал девушку под локоть, когда у той подвернулась нога на усыпанной битыми ракушками дорожке. Они подошли к стоянке, и Рауль сразу же определил, на каком автомобиле приехала Триша. Сделать это было несложно — спортивная машина резко выделялась среди грузовых пикапов и старых седанов.

— Ваш бокал, — Рауль протянул девушке блеснувший в свете луны фужер.

— Спасибо.

Избегая смотреть спутнику в глаза, Триша взяла бокал, думая сердито, что он скорее всего считает ее избалованной богатой девчонкой, дующейся из-за того, что не может настоять на своем. Впрочем, именно так — или почти так — оно и было.

— Спокойной ночи, Триша.

В первый раз он назвал ее по имени. И у Триши внезапно вспыхнула надежда, что не все еще потеряно, что в этой завершившейся крахом ситуации можно еще что-то спасти.

— Постойте. — Она доверительно коснулась руки Рауля. — Разве не принято, чтобы мужчина после того, как проводил девушку до машины, поцеловал ее на прощание?

Рауль нетерпеливо тряхнул головой. В ночной полутьме его волосы казались скорее черными, чем каштановыми. Лица почти не различить, но Трише показалось, что он улыбается.

Она предвкушала, как его теплые губы прижмутся к ее губам, и почувствовала, как неистово заколотилось сердце. Когда миг этот наконец настал, Триша прижалась к Раулю, но прикосновение его губ оказалось мягким и нежным — так мужчина целует школьницу. Разом вспыхнувшие обида и разочарование заставили девушку отстраниться.

— Рауль, я не девственница. — Триша приподнялась на цыпочки, обвила руками шею Рауля и попыталась заставить его склонить голову. Не обращая внимания на напряженное сопротивление мужчины, она приоткрыла рот и с требовательной страстью прильнула губами к его губам. Она прижалась к сильному телу аргентинца, испытывая возбуждение от прикосновения его мощных бедер к своим ногам. Вкус его губ пьянил девушку, но и Рауля поцелуй не оставил полностью безучастным. И он почти бессознательно ответил на жадный призыв.

Затем его пальцы стиснули запястья Триши, и Рауль силой заставил девушку разжать объятие и опустить руки. Когда он отстранил ее от себя, сердце Триши бешено стучало, а дыхание вырывалось из груди часто и прерывисто.

— Как бы мне хотелось, чтобы вы были у меня первым, — тихо произнесла она.

— Довольно. Пожалуйста, избавьте меня от ваших соблазнов, — сердито посмотрел на нее Рауль.

Кажется, терпение его кончилось, и он не желал более спокойно сносить Тришины выходки. Аргентинец распахнул дверцу автомобиля и помог девушке усесться на водительское сиденье.

— Мы еще встретимся, — сказала Триша, когда Рауль начал закрывать дверь.

Он приостановился, опершись на дверную раму.

— Отчего-то я в этом не сомневаюсь, — неожиданно согласился Рауль с каким-то оттенком смирения, словно покоряясь ее настойчивости, а затем повернулся и зашагал в полутьму.

Последние гости разъехались только к двум часам ночи. Когда Эндрю забрел в гостиную, все находилось на своих местах. Осталось расставить лишь стулья, временно выстроенные в ряд у стены.

— Передвиньте их немного левее, — устало приказала Лес двум не меньше ее уставшим служителям.

— Где Триша? — спросил Эндрю. — Она что, уже легла спать? Я не видел ее весь вечер.

Лес удивило, что он вообще заметил отсутствие дочери. Все это время Эндрю почти не отходил от Клодии Бейнз. Лес видела, как они весь вечер болтали и смеялись не умолкая, танцевали, тесно прижавшись друг к другу, а когда не танцевали — рука Эндрю фамильярно обнимала плечи молодой женщины. И в завершение всего Эндрю, проводив Клодию до двери, поцеловал ее на прощание. Это окончательно вывело Лес из себя.

— Триша? Человек, которого она пригласила на вечеринку, не пришел, и она провела большую часть вечера у себя в комнате, — напряженно сказала Лес.

— Ей следовало бы помочь тебе.

— Думаю, она заканчивает укладывать вещи к отъезду.

— Ах вот как. — Эндрю устало потер затылок. — Я бы выпил кофе. У нас осталось хоть немного?

— Посмотри на кухне. — Лес вовсе не собиралась стремглав бежать за кофе для него. — Я пойду наверх.

И она пошла к лестнице, а Эндрю остался посреди комнаты, растерянно глядя ей вслед. Добравшись наконец до гардеробной, Лес с облегчением скинула с себя вечерний костюм. На пол полетел сначала пиджак, затем брюки. Впервые за долгие годы она не дала себе труда повесить одежду в шкаф, а оставила ее валяться бесформенной грудой прямо на ковре. Следом в ту же кучу были брошены черные чулки и белье. Ожерелье и серьги Лес швырнула на туалетный столик. Натянув на себя шелковую ночную рубашку, она присела около зеркала только затем, чтобы вынуть из прически шпильки, скалывающие волосы. Снимать с лица макияж Лес не стала. Она была слишком возбуждена, чтобы заняться делом, требующим хоть малейшего внимания. Внутри у нее все дрожало от возмущения и обиды.

Выходя из гардеробной, Лес по дороге прихватила щетку для волос. Расчесываясь на ходу, она вошла в спальню и присела на край кровати, застланной атласным покрывалом. Она слышала, как снизу доносится отдаленное и неясное бормотание голосов. Хлопнула входная дверь. Затем послышался голос Эндрю, пожелавший Эмме спокойной ночи. Лес опустила щетку на колени и застыла в ожидании. Судя по звукам, Эндрю вошел в гостиную, соединяющую — или разъединяющую? — их спальни. Дверь ее комнаты открылась. Лес почувствовала, что муж смотрит на нее, стоя на пороге. Сама она в его сторону не глядела.

— Все заперто. — Эндрю привалился плечом к дверному косяку.

— Хорошо. — Лес продолжала расчесывать волосы.

Эндрю постоял немного и вошел в комнату. Лес пришлось собрать все свои силы, чтобы не швырнуть в него щеткой.

— Прием получился превосходным. Ты, как всегда, превзошла себя, — сказал он.

— Удивительно, что ты это заметил. — Лес постаралась удержаться от сварливого тона, но это ей мало удалось.

— Что это значит? — У Эндрю вырвался смущенный смешок.

Не в силах усидеть на месте, Лес вскочила и зашагала вокруг кровати.

— Что значит?!! Как ты можешь задавать такие вопросы? — Гнев ее наконец-то вырвался наружу.

— Потому что я хочу понять, о чем ты говоришь.

— И ты после того, как вел себя таким образом весь вечер, еще смеешь стоять здесь и невинно спрашивать, в чем дело? — наступала на него Лес.

— Да что же я такое сделал? — в замешательстве поднял руки Эндрю.

Лес вовсе не хотелось называть своими словами, что она имеет в виду, но и стерпеть, как муж прикидывается ягненком, было ей невмочь.

— Ты весь вечер глаз не отводил от этой Бейнз.

— Что? — в удивлении, словно не веря своим ушам, рассмеялся Эндрю.

— Все это заметили. Как это было унизительно — видеть, как люди наблюдают за мной и перешептываются за моей спиной, обсуждая, вижу ли я, что происходит. Ты все время занимался только ею одной и не обращал никакого внимания на всех других гостей.

— Лес, но это же просто неправда. Все было совсем не так. Да, я не отходил от нее. А как ты считаешь, что я должен был делать? Она на этом приеме не знала ни единой души. Было бы не слишком хорошо, если бы я оставил ее стоять в одиночестве. И я как хозяин считал своей обязанностью познакомить ее со всеми остальными, потому-то мы с ней и блуждали по гостиной. Думаю, что мы поговорили почти со всеми, кто там был.

— Твоя обязанность, — произнесла Лес ледяным тоном. — И какой же тяжелой была, должно быть, эта обязанность. Уверена, что тебе приходилось заставлять себя все время смеяться и улыбаться ей.

— А я и не собираюсь отрицать, что мне с ней было приятно. — Эндрю медленно покачал головой, и на губах его появилась терпеливая, извиняющая улыбка.

Его спокойствие только усилили досаду и ярость, обуревавшие Лес.

— Она заставляет меня чувствовать себя молодым, — сказал Эндрю.

— Стало быть, я заставляю тебя чувствовать себя старым? — Лес шагнула назад к кровати и села опять.

— Конечно, нет. Я только пытаюсь объяснить тебе, как интересно и забавно находиться в ее обществе.

— А целовать ее на прощание — это тоже забавно? — Лес еще раз с силой провела по волосам щеткой, затем сжала ее в руках и уставилась на щетину невидящим взглядом.

— Лес, что ты говоришь? Я не верю своим ушам, — пробормотал Эндрю. — Лес, да я целовал на прощание буквально каждую женщину, которая уходила…

Какой-то частицей сознания Лес понимала, что он говорит правду. Эндрю подошел к кровати, сел рядом с женой и нагнул голову, чтобы взглянуть ей в лицо.

— Уверен, что ты ревнуешь, — сказал он.

— А ты бы не ревновал? Среди гостей не было ни одного, кто бы не подпустил мне какой-нибудь намек. — Лес бросила на него укоризненный взгляд. У нее так накипело внутри и она так долго копила свое негодование, что не могла так быстро расстаться со своей обидой — будь причина ее воображаемой или нет.

— Я сожалею, что огорчил тебя. Прости. — Эндрю смотрел на жену с раскаянием и нежностью.

«Как он красив», — подумала Лес. Ах, эти первые блестки серебряной седины на висках и глубокая ямочка на подбородке.

И она опять взялась за щетку.

— Может быть, с тех пор, как мы женаты, у тебя были другие женщины. Я не знаю. Видимо, так уж повелось, что все мужчины неверны. Это у вас в характере. Но никогда не выставляй свои связи передо мной напоказ, Эндрю. Я этого не потерплю.

Эндрю ласково взял ее за подбородок и заставил Лес повернуть голову, чтобы она посмотрела на него.

— Откуда у меня могла взяться другая женщина? Разве после всех тех лет, что мы прожили вместе, ты не знаешь, как я люблю тебя?

Он пристально смотрел на нее, и на душе у Лес разом потеплело. Уголки ее губ невольно раздвинулись в улыбке, и она прошептала:

— Но этому требуются кое-какие доказательства…

Эндрю не дал жене договорить. Он наклонился вперед и закрыл ей рот нежным поцелуем, который становился все крепче и крепче. Лес приникла к нему, откинув голову назад, словно приглашая мужа прижаться к ней еще теснее. Одно за другим тянулись восхитительные мгновения, пока наконец Эндрю медленно не оторвался от ее губ. Лес открыла глаза и увидела, что его взгляд скользит вниз по ее шее к пальцам, коснувшимся лямок ночной рубашки.

— Как давно я не раздевал тебя, — прошептал он, ласковым движением спуская с ее плеч сначала одну лямку, потом другую.

По ее телу прошла дрожь, когда мужская ладонь, скользнув по кружеву лифчика, накрыла ее грудь. Соски сразу затвердели. Эндрю спустил с плеча одну бретельку, и она скользнула по ее плечу. Вторую бретельку скинула сама Лес, чтобы поскорее освободиться от мешающей одежды.

Эндрю подхватил ее на руки, положил на широкую кровать и помог стянуть рубашку, которую он отбросил легким движением. И тонкая шелковая материя беззвучно легла на пол.

Эндрю отступил назад, чтобы полюбоваться ее обнаженным телом, скользя глазами по высокой, округлой груди и стройным ногам. Не отрывая от жены взгляда, он расстегнул свою рубашку и начал раздеваться.

От этого взгляда Лес бросило в жар. И когда он, сбросив с себя одежду, лег рядом, возбуждение и нетерпение еще более возросли.

Проведя ладонью сверху вниз, до светлых волнистых волос на лобке, он выдохнул:

— До чего же ты красива.

Его губы прильнули к ее горячим губам, и они слились в жарком поцелуе.

И его руки, и его губы, и все его тело выдавало восхищение, которое он испытывал при виде ее, и желание. И это дикое, страстное желание заставляло и ее тело переживать то же самое. Всепоглощающая страсть — это было уже почти забытое ею чувство. Не желая торопиться, они упивались этим состоянием, наслаждаясь взаимными ласками. И когда их тела слились в одно целое и наступила кульминация, нежная и мягкая волна счастливого изнеможения окатила их обоих.

Какое-то время Лес лежала в забытьи, вытянувшись на постели, полуприкрытая легкой простыней, и забросив руки за голову. Рядом на подушке покоилась голова Эндрю. Она догадывалась, что Эндрю тоже не спит, а просто лежит, закрыв глаза, как лежала и она сама, с ощущением удивительной легкости в теле. И все же Лес не выдержала и повернула голову, чтобы взглянуть на него.

— Это было чудесно, — прошептала она, но слова не могли выразить всего, что она испытала. Приподнявшись и опершись на локоть, Лес поцеловала мужа в крутой изгиб плеча. — Так хорошо нам никогда еще не было со времен нашего медового месяца.

Эндрю насмешливо изогнул бровь.

— Ты не слишком-то высоко оцениваешь все эти годы после свадьбы…

Лес засмеялась.

— Я совсем не то хотела сказать.

Эндрю обнял ее зa талию и притянул поближе к себе.

— В таком случае, женщина, тебе надо более точно выражаться, — приказал он с шутливой угрозой.

От этой игры Лес захлестнул новый поток чувств.

— Все это кажется таким новым и восхитительным. Мы словно опять заново знакомимся и открываем для себя друг друга. — Она чувствовала, как внутри ее ярко разгорается свет возрождающейся любви. Лес прильнула к мужу еще теснее, ероша пальцами волосы на его груди. — Мне кажется, что я чувствую себя невестой.

— Ты всегда будешь для меня невестой. — Эндрю нежно поцеловал Лес в лоб и положил ее голову себе на плечо.

— Как ты думаешь, сколько сейчас времени? — спросила она.

— Не спрашивай. — Широкая грудь Эндрю приподнялась, когда он заговорил, и это легкое движение вновь взволновало Лес. — Было около трех, когда я поднимался наверх.

Лес слегка повернула голову, чтобы посмотреть на часы, стоящие на ночном столике:

— А сейчас почти четыре.

Эндрю застонал.

— Давай не будем спать и встретим рассвет, — предложила Лес, не обращая внимания на его притворные стоны.

— Ты это серьезно?

— Конечно, серьезно. — Она шутливо потянула его за волосы на груди. — Я пойду сварю свежего кофе, и мы можем выпить его снаружи, на площадке.

— Лес, не думаю, чтобы солнце встало раньше часов шести. Ты представляешь, как мы к тому времени устанем?

— Ты устал? — Она села, глядя на него.

— Ну, сейчас-то нет, — уступил Эндрю.

— Тогда поднимайся с постели, лежебока. — Лес попыталась выпихнуть мужа с кровати. — Ну-ка, вставай.

Она ухватила Эндрю за руки, и между ними завязалась шуточная борьба. Не прошло и нескольких минут, как Лес вынуждена была ретироваться с поля боя. Эндрю тут же откинулся на подушку и, заложив руки за голову, принялся наблюдать, как она набрасывает на себя красное кимоно.

— Смотри же, к тому времени, когда я вернусь с подносом, тебе лучше подняться, — предупредила его Лес. — Даже и не надейся, что будешь пить кофе и апельсиновый сок в постели, не получишь ни капельки…

Но Эндрю лишь улыбался, не боясь ее угроз.

Однако, когда Лес вернулась с подносом, нагруженным кофейником и чашками, кувшином с соком и корзинкой с датскими рогаликами, кровать была пуста. Французские двери на балкон были приоткрыты, и, выглянув наружу, Лес обнаружила там Эндрю: волосы влажные после душа, а лицо — свежевыбрито.

— Рогалики… — их-то он углядел прежде всего. — Как ты догадалась, что я голоден?

— Ты всегда голоден после того, как хорошо потрудишься.

Лес поставила поднос на стеклянный столик с коваными ножками и попыталась вспомнить, когда в последний раз прибегала к подобной игре слов, придавая самым обычным выражениям интимный смысл. Кажется, в их семейную жизнь вновь входит романтика. Она внезапно ощутила, как прохладен ночной воздух.

— Холодно.

Она принялась разливать по чашкам кофе, дрожа от легкого озноба.

— Иди сюда. — Когда чашки были наполнены, Эндрю крепко обнял Лес и привлек се к себе, согревая своим теплом. Пить кофе обнявшись было не слишком удобно, но зато каким было вознаграждение за неловкую позу!

Час спустя они лежали рядом, деля на двоих стоящий на балконе шезлонг. Шерстяной плед двойной вязки укрывал их до самой шеи, защищая от предрассветного холодка. На востоке, на перламутровом горизонте, забрезжили первые розовые краски.

— Ты не спишь? — Лес пошевелилась и приподняла голову, чтобы посмотреть, открыты ли у Эндрю глаза.

— М-м-м-м… — Можно было догадаться, что это означает подтверждение.

— Перед тем как уехать, Роб просил меня кое о чем с тобой поговорить. — Лес сомневалась, что сумеет в будущем застать Эндрю в более подходящем настроении.

— О чем? — сонно пробормотал Эндрю.

— Об университете. Он хочет пропустить один год.

— Что? Почему? — Эндрю мгновенно проснулся.

— Говорит, что думает сосредоточиться на тренировках и посмотреть, чего ему удастся добиться в поло, но я предполагаю, что это не единственная причина.

— В чем же, по-твоему, дело?

Лес перевернулась на бок, чтобы смотреть мужу в лицо во время разговора. Кончиком пальца она провела по ямочке на его подбородке.

— Ты знаешь, как тяжело дается Робу учеба в школе. Последние четыре года он выбивался из сил, чтобы иметь достаточно высокие оценки для поступления в университет. Думаю, он устал от напряжения и ему хочется сделать небольшой перерыв.

— Мне эта идея совсем не по душе.

— Я и не думала, что она тебе понравится.

— А ты, полагаю, ее одобряешь…

— Я его понимаю. — Лес подчеркнула разницу между двумя понятиями, слегка постучав мужа по губам. — То, о чем он просит, не столь уж необычно. Есть немало ребят, которые пропускают год под предлогом поездки по Европе или чего-нибудь в этом роде.

— Это верно.

— Итак? Что мне сказать Робу? — Она пробежала пальцами по уголкам его рта.

— Значит, ты не хочешь, чтобы мы заставляли его поступить этой осенью в университет, не так ли? — Эндрю смотрел ей прямо в глаза.

— Да.

— Ну, в таком случае мне вряд ли удастся переспорить вас обоих, — криво усмехнулся Эндрю.

— Эндрю! — Легкость, с которой он капитулировал после такого непродолжительного спора, ошеломила Лес. Она погрузила пальцы в волосы на затылке Эндрю и притянула голову мужа вниз, чтобы поцеловать его. Поцелуй длился долго и был таким же волшебным, как и те, какими они обменивались недавно в постели.

— Я люблю тебя, — Лес вздохнула, когда губы их наконец расстались.

— А знаешь что?

— Что? — Она улыбнулась, ожидая конца фразы.

— Ты пропустила свой рассвет.

Лес повернулась и увидела золотую полосу света, венчавшую, как корона, горизонт. Рождался новый день — новая любовь, новое взаимопонимание. Именно так было в их первую брачную ночь, когда они стояли вмести и встречали рассвет — своего рода символ начала новой жизни вдвоем. Вместе. «Помнит ли это Эндрю?» — подумала Лес. Она крепче прижала к себе обнимавшие ее руки мужа и откинулась назад, глядя, как на небе восходит солнце.

Глава 5

Солнечный свет блестел на гладкой поверхности бассейна, голубое дно которого, казалось, сияет под стать голубизне неба. Лес откинулась на сиденье, сплетенное из разноцветных пластиковых полос. Белая шляпа с широкими полями защищала от солнца ее волосы, зато яркий купальник открывал навстречу жгучим лучам большую часть умащенного кремом тела. Рядом с ней лежала в шезлонге Мэри.

Лес увидела, что со стороны оранжереи к ним приближается Одра в широких штанах и просторной свободной рубахе. С ее руки свисала плоская корзина со срезанными цветами. Она глянула в сторону дочерей.

— Лучше бы вам, девочки, убраться с солнцепека, пока у вас не обгорела кожа, — бросила она на ходу, направляясь к столикам под зонтами.

Лес и Мэри обменялись молчаливыми взглядами и встали с шезлонгов.

— Я рассказала Майклу о твоем решении позволить Робу пропустить один год и не поступать этой осенью в университет, — сказала Одра. — Он с этим согласен. Роб очень серьезный мальчик. Майкл считает, что передышка позволит ему немного успокоиться и научит парня развлекаться.

— Роб заметно изменился с тех пор, как я сказала, что Эндрю согласился разрешить ему пропустить год.

— В эти выходные он устроил вечеринку, чтобы отпраздновать свободу. Должно быть, это было нечто грандиозное, — смеясь, объявила Лес. — Он позвонил мне в пятницу, сообщил, что он — на мели, и просил перевести на его текущий счет немного денег.

— Я знаю, что сейчас он не может ни о чем думать, кроме поло, но надеюсь, однако, что ты приглядишь за тем, чтобы он съездил куда-нибудь. Ему просто необходимо попутешествовать.

— Думаю, я нашла способ, как объединить и то и другое. Ты, наверное, помнишь, что я обещала Трише взять ее в июне в Париж. Это будет подарком к выпускным экзаменам. А как раз в июне в Англии в полном разгаре сезон поло. Так что я попытаюсь через некоторых английских друзей Джейка, увлекающихся поло, устроить, чтобы Роб играл в одной из их команд. Вначале мы все втроем полетим в Лондон, а затем Триша и я уедем в Париж. Это будет замечательно для них обоих. — Лес и самой чрезвычайно нравился ее план.

— Ну что ж, очень хорошо придумано. Кстати, раз уж речь зашла о планах, я решила распрощаться с домом в Виргинии насовсем. И уже поговорила с Фрэнком насчет продажи Хоупуорта.

— Ах, нет, — пробормотала Лес.

— Я понимаю, — сказала Одра. — Все мы чувствуем сентиментальную привязанность к этим местам, но я подумала, что просто стыдно оставлять дом пустым, без людей, безо всякого использования. — Одра никогда не одобряла расточительства. Одно дело — позволять себе роскошь, и совсем другое — пускать деньги на ветер. — Однако Фрэнк напомнил мне, насколько выгодно держать ферму по выведению породистых лошадей, особенно в отношении налогов, и посоветовал не продавать ее.

— Хвала Фрэнку, — едва слышно пробурчала Мэри, и Лес молча с ней согласилась.

— Ну а теперь поговорим о том, как нам быть с домом. Я надеюсь, что одна из вас или вы обе будете руководить приготовлениями. Надо упаковать все, что нам может понадобиться. Надо сложить и упаковать в ящики картины. На мансарде скопилось бог знает сколько сундуков, наполненных вашими детскими вещами. Возможно, вам захочется разобрать их и посмотреть, нет ли там чего-нибудь, что вы желаете сохранить. Поговорите с Майклом и Фрэнком, чтобы узнать, что делать и с их вещами. — Одра говорила так, словно согласие дочерей — дело само собой разумеющееся.

Лес взглянула на сестру:

— Это может быть забавным.

Мэри кивнула, однако без особой уверенности.

— Затея не такая уж простая. Чтобы сделать все как надо, вернее всего, понадобится пара недель. Не знаю, смогу ли я при моем выводке уехать так надолго. А как ты думаешь, сможет Эндрю выжить без тебя две недели? — поддразнила она Лес.

— Ему где-то в середине февраля надо съездить в Нью-Йорк. И хотя в таких деловых поездках редко удается проводить с мужем много времени, я собиралась поехать вместе с Эндрю. Вероятно, вместо этого могу отправиться в Виргинию. Я поговорю с Эндрю и узнаю, что он об этом думает.

Две недели назад Лес даже в голову бы не пришло советоваться с мужем по такому поводу, она бы просто поступила так, как сама сочла нужным, но теперь в их отношениях все настолько переменилось.

— Я дам тебе знать на следующей неделе, — сказала она сестре. — А ты тем временем подумай, сможешь ли уладить свои дела.

Прошли выходные, но Лес все еще не сообщила Эндрю, что Одра просила ее поехать в Виргинию. Повода так и не подвернулось. В начале недели позвонила Мэри, чтобы обсудить сроки их поездки, и Лес предложила отправиться на две последние недели февраля.

Этим же вечером Эндрю встал после обеда из-за стола и извинился:

— Прости, что оставляю тебя одну, но я хочу пойти в библиотеку. Мне надо сделать несколько телефонных звонков.

Он ушел, а Лес засиделась за столом, потягивая вторую чашку кофе. В зеркальном потолке отражались мерцающие желтые огоньки свечей, стоящих на столе. Такая романтическая обстановка, подумала Лес, явно ни к чему сидящему в одиночестве человеку. Она задула свечи и, прихватив с собой чашку с кофе, пошла в гостиную.

Дверь в библиотеку, служившую Эндрю рабочим кабинетом, была прикрыта неплотно. Лес услышала, как муж смеется, беседуя с кем-то, и ее потянуло на этот звук. Она отворила дверь и вошла комнату, подумав, что может выпить кофе и здесь, а потом, когда Эндрю закончит свои звонки, поговорит с ним о предстоящей поездке в Виргинию. Но ей так и не удалось посидеть в широком кожаном кресле у камина.

Как только Эндрю увидел ее, он сказал невидимому собеседнику:

— Подождите, пожалуйста, минутку. — Затем прикрыл рукой телефонную трубку. — Ты чего-то хочешь, Лес?

— Нет, — улыбнулась она, покачав головой.

— Это деловой разговор, — сказал Эндрю, не отнимая ладони от трубки и не продолжая прерванной телефонной беседы.

Прошла чуть ли не минута, прежде чем Лес поняла, что он ждет, пока она выйдет из комнаты. Эндрю не хотел, чтобы она слышала, о чем он говорит. Она испытала странное замешательство, словно ребенок, которому сказали, что ему нечего делать в комнате, полной взрослых. И она смущенно и неловко вышла из библиотеки, не желая оставаться, раз уж ей так явно дали понять, что она здесь лишняя. Однако, выйдя за дверь, Лес остановилась, спрашивая себя, как это она позволила Эндрю выпроводить ее подобным образом.

Она повернулась было, чтобы войти назад, но тут услышала, как Эндрю сказал:

— Извини, Клодия. Так что ты говорила?

Лес так и отпрянула от двери. Она прошла через гостиную к шкафчику с напитками, стоявшему за стойкой бара, и налила себе в кофе изрядную порцию виски. Клодия. Она начинает ненавидеть это имя. Для Лес совершенно ясно, что эта женщина старается понравиться Эндрю. Сколько раз она слышала, как другие говорят, что большинство женщин, сделавших успешную карьеру, проложили себе путь наверх через постель. Эта женщина использует Эндрю. Конечно, он это сам понимает. Может быть, его это не беспокоит. Внутри у Лес словно все свело от чувств, которым она не могла бы подыскать названия, если бы даже и хотела.

Она не знала, как долго просидела, сжимая в ладонях чашку с кофе и виски, как не знала, сколько времени прошло, прежде чем Эндрю вышел из кабинета. Когда он присоединился к Лес, сидевшей у бара, остатки напитка, что плескались на дне ее чашки, были уже совсем холодными.

— Сооружу-ка я себе выпивку, — сказал Эндрю, заходя за стойку. — Что ты пьешь?

— Просто кофе, — солгала Лес.

— А мне, думаю, стоит выпить чего-нибудь покрепче. — Он взял стакан и бросил в него несколько кубиков льда из морозильника. — Сегодня вечером по кабелю показывают что-нибудь интересное?

— Не знаю.

— Ну, в таком случае я сам гляну. — Эндрю добавил в виски немного содовой и поднял стакан. — Ты идешь?

— Нет. — Когда Эндрю повернулся, чтобы уйти, Лес окликнула его: — Эндрю, я еду с Мэри в Виргинию. Одра попросила нас разобрать и упаковать вещи в доме. Меня не будет примерно две недели.

— Когда? — Его, казалось, совершенно не заботило то, что он впервые слышит об этой поездке.

— В середине февраля. Мы уезжаем четырнадцатого.

— А я в тот же самый день уезжаю в Нью-Йорк. Я переиграл сроки поездки и перенес время отъезда на несколько дней вперед. Собирался сказать тебе, но как-то упустил из виду. Во сколько улетает ваш самолет?

— Мы еще не взяли билеты. Этим занимается Мэри.

— Будет удобнее, если мы поедем в аэропорт вместе. Тогда придется оставлять на автомобильной стоянке на одну машину меньше.

— Хорошо.

Лес сама не знала, какой ожидала от него реакции, во всяком случае, не подобной — почти полного безразличия.

…Аэропорт был запружен толпами одетых по-зимнему северян, прилетевших в Палм-Бич в поисках тропического тепла. Сквозь поток укутанных в меха приезжих, пробивавшихся к дверям, Лес увидела Мэри, указывающую носильщику, нагруженному багажом, дорогу к регистрационной стойке, где она поджидала сестру.

— А где Эндрю? Он уже улетел?

— Нет, он пошел к газетному киоску.

После того как все процедуры были закончены, они выбрались из толпы, скопившейся у стойки.

— Будем ждать Эндрю или пойдем на посадку?

— А вот он как раз идет. — Лес увидела, что к ним приближается Эндрю с переброшенным через руку зимним пальто. В другой руке он нес кейс и какой-то пакет.

— Что там у тебя такое, Эндрю? — Мэри кивнула на выглядывающую из пластиковой сумки красную коробку в форме сердца и бросила на Лес лукавый, озорной взгляд.

— Немного шоколада для Клодии, — безмятежно ответил Эндрю, не замечая, как оцепенела при этом ответе Лес. — Она что-то вроде шоколадоголика. Мне следовало бы купить коробочку и для тебя, Лес, но я знаю, что ты не любишь сладкого.

Лес промолчала, пытаясь сообразить, почему ему понадобилось покупать подарок. для Клодии, когда он улетает в Нью-Йорк… почему он вообще покупает Клодии какие-либо подарки, в особенности подарки с «валентинкой».

— Она должна быть здесь. — Эндрю обшаривал глазами заполнившую зал толпу. — А вот и она.

Лес проследила за его взглядом и увидела брюнетку, оживленную и веселую, одетую в бросающуюся в глаза блузу из бургундского шелка. На одно ее плечо была наброшена шаль в шотландскую клетку — в тон плиссированной юбке из чаллиса. С руки свисал плоский черный кожаный кейс на длинном ремне. Увидев Эндрю, она улыбнулась и ускорила шаг.

— Ну, я уже все оформила и готова к отлету, — сказала Клодия, прежде чем успела заметить присутствие двух женщин. — О, здравствуйте, миссис Томас. Вы, как обычно, выглядите ошеломляюще. Как и вы, миссис Карпентер.

На самом деле Лес чувствовала себя серенькой простушкой в своем коричневом с искрой костюме и коричневой шляпе-котелке с опущенными впереди полями. Ей хотелось бы выбрать что-нибудь более красочное, но ткань букле так хорошо носится в путешествиях — не мнется и не пачкается.

— Это ее первая поездка в Нью-Йорк, так что естественно, что она возбуждена, — сказал Эндрю, и Лес испытала второе потрясение, волной прокатившееся по всему телу. Он ни разу не упоминал, что Клодия будет сопровождать его в этой поездке. Уж не считает ли он, что это всего лишь незначительная подробность?

— Естественно, — сказала Мэри, заполняя тягостную паузу, прервать которую Лес была не в силах. Она не промолвила ни слова, опасаясь, что может наговорить бог знает чего, если заговорит.

— Можете себе представить? Я прожила все эти годы в Коннектикуте и ни разу не бывала в Нью-Йорке, — заявила Клодия. — Впрочем, сомневаюсь, что у меня было время осматривать достопримечательности.

— Так вы из Коннектикута? — спросила Мэри.

— А разве Эндрю вам не рассказывал? Мы с ним из одного и того же города. У нас даже есть несколько общих знакомых.

— Разумеется, из различных эпох, — криво усмехнувшись, вставил Эндрю. — Когда я уехал оттуда, она еще не родилась.

— Не имеет значения. — Клодия пожала плечами, отметая в сторону разницу в возрасте. — Это лишний раз доказывает, как тесен мир.

— Да, мир тесен, — произнесла Мэри, продолжая заполнять провалы в беседе.

— Через десять минут у нас начинается посадка в самолет, — сказал Эндрю. — Пора трогаться к выходу.

— Отлично. Было очень приятно повидать вас, миссис Томас. — Клодия протянула Лес руку.

— Мне тоже, — Лес удалось собрать все свое самообладание и пожать протянутую руку.

Затем Эндрю нагнулся и поцеловал ее в щеку.

— Приятной поездки, — сказал он.

Но Лес не могла пожелать ему того же самого.

— Удачного полета, — произнесла она и, глядя вслед уходящим Эндрю и Клодии, почувствовала, как на душу ей ложится страшная тяжесть.

— Насколько я понимаю, ты не знала, что она собирается в Нью-Йорк вместе с Эндрю? — Мэри проницательно смотрела на нее.

— Нет, не знала. — Голос Лес, лишенный всяких чувств, звучал плоско и невыразительно.

— Похоже, что медовый месяц закончился.

— Для медового месяца нужны два человека. Может быть, он был медовым только для меня одной… но я этого просто не знала. — Ее глаза щипало от слез, и Лес, быстро сморгнув, смахнула их прочь.

— Лес! — В голосе Мэри звучала жалость, которую Лес была не в силах вынести.

Ее подбородок резко вздернулся вверх, когда она решительно отбросила и боль, и жалость к себе.

— Во всяком случае, во всем этом есть и своя хорошая сторона. Пусть он даже не сказал мне, что она тоже собирается лететь, но он и не прятал ее. Она встретила его здесь — с нами, — и они открыто говорили об этой поездке. Ничего подобного не было бы, если б между ними происходило что-нибудь, что надо скрывать.

— А сладости?

— Прекрати, Мэри, — сердито потребовала Лес. — У меня нет ответа на все эти проклятые вопросы.

Помолчав немного, Мэри сказала:

— Пойдем на посадку.

И они пошли по длинному, заполненному людьми коридору к выходу на посадку.

Глава 6

Две недели спустя Лес вместе с Мэри возвращалась домой, полная воспоминаний, впечатлений и… тревожных мыслей. На выходные в старый виргинский дом приезжала Триша, чтобы провести с матерью уик-энд.

День стоял свежий и ясный — холодный воздух и яркое солнце. После целой недели, которую Лес провела, сидя взаперти в доме и занимаясь разборкой и упаковкой вещей, Лес с нетерпением ожидала приезда дочери как предлога немного развеяться и прокатиться верхом.

Застоявшимся лошадям самим не терпелось пробежаться, и потому их не приходилось подгонять — они весело бежали легким галопом. Лес с наслаждением вдыхала свежий воздух полной грудью. Ей совсем не было холодно в тяжелом ирландском свитере ручной вязки. Они скакали мимо огороженных выгулов. Завидев их, молоденькие любопытные жеребята бежали к ограде, чтобы поглазеть на проезжающих, — совсем как ребятишки на улице. Лошади постарше в соседнем выгуле не проявили к ним почти никакого интереса и едва подняли головы, чтобы взглянуть на Лес и Тришу.

Лес придержала свою затанцевавшую на месте лошадь, чтобы оглядеть табунок.

— Стэн говорил, что в этой группе есть две четырехлетки, которые, как он считает, уже достаточно готовы, чтобы их можно было начать обучать. Чалая с белым пятном на лбу и гнедая с белыми чулочками, — объяснила она Трише, пытаясь отыскать глазами интересовавших ее лошадей. — Роб смог бы их использовать.

— У Роба не хватает терпения, чтобы работать с «зелеными» лошадьми. Он хочет получить все прямо сейчас же, не откладывая. В том-то его беда, — сказала Триша. Она не критиковала брата, а просто говорила то, что о нем думает.

— Я могу предварительно потренировать их, а затем, когда пони будут готовы для упражнений в медленной игре, передам их Робу. — Лес высказала вслух решение, которое только что пришло ей в голову.

— У тебя для этого терпения больше, чем нужно, это уж верно.

— Мне пришлось быть терпеливой, — улыбнулась Лес. — Я воспитала вас двоих.

— Но вот можешь ли ты удержаться с нами на прежнем уровне? — с вызовом спросила Триша и, толкнув лошадь ногой, послала ее в галоп.

Лес поскакала вдогонку. Они понеслись по пастбищу, распугивая удивленных коров. В ушах свистел ветер и громом отдавался топот скачущих копыт, и Лес охватило ликующее ощущение свободы и полноты жизни. Когда они приблизились к краю пастбища, поросшему деревьями, Триша пропустила мать вперед. В роще лошади замедлили бег и вновь перешли на кантер, легкий галоп, — скакать во весь опор по тропинке, извивающейся между деревьев, было невозможно. Лес хорошо помнила эти места, куда когда-то ездила на охоту с отцом и его товарищами: она пригибалась, чтобы проехать под низко нависавшими над тропой ветвями, и посылала свою гнедую в воздух, перепрыгивая через упавшие стволы, преграждавшие путь.

На вершине поросшего травой пригорка Лес перевела свою гнедую на шаг, чтобы дать ей передышку. Триша сделала то же самое. Это место, находившееся примерно на полпути всей охотничьей трассы, Лес любила больше всего. Она разгорячилась и слегка запыхалась от пьянящей скачки. Гладя выгнутую дугой шею своей лошади, она не отводила глаз от раскинувшихся перед ними виргинских просторов, испещренных видневшимися то тут, то там темными остовами обнаженных зимних деревьев и первыми заплатами распаханных полей.

— Осенью здесь очень красиво, — сказала она Трише. — Поля — золотые, а деревья — ало-красные и оранжевые. Все словно горит огнем.

— Верю, что это действительно красиво, но сейчас пейзаж выглядит не слишком зажигательно, — криво усмехнулась Триша. — Нам ни разу не удалось побывать здесь осенью. Когда вы уезжали в Виргинию, Роб и я всегда были в школе.

— Когда-то мне хотелось, чтобы твой отец открыл офис в Вашингтоне или Ричмонде, и тогда мы могли бы жить здесь. Но к тому времени у него уже была упрочившаяся практика во Флориде, так что такая перемена была бы не слишком разумной. Тогда он поговаривал о том, что, возможно, расширит свою практику, но теперь уже больше об этом не упоминает.

— Может быть, через несколько лет?

— Сомневаюсь. — Лес знала, что Эндрю не разделяет ее любви к этой части страны и всего лишь проявляет терпимость к тому, что он называет «лошадиными затеями», хотя и не афиширует своих чувств. Решение Роба в течение года заниматься исключительно поло Эндрю явно поддержал только затем, чтобы доставить Лес удовольствие или, что вернее, чтобы избежать споров.

— И все же он может это сделать, — стояла на своем Триша. — Особенно сейчас, когда он берет нового партнера.

— Нового партнера? — По спине Лес пробежал холодок. Первое, что мелькнуло в ее уме: Клодия Бейнз. Ровный топот копыт внезапно стал отдаваться в ее голове тяжело стучащими молотками.

— Да, — темные глаза дочери светились каким-то тайным знанием, когда она посмотрела на Лес. — Меня.

— Тебя? — в замешательстве переспросила Лес, испытывая безмерное облегчение.

— Да. Я только что получила извещение, что с этой осени принята в Гарвард. — Широкий рот Триши расплывался в гордой удовлетворенной улыбке.

Лес испытывала одновременно удивление и потрясение. Она внезапно забыла, что собиралась сказать. Как отличаются друг от друга ее дети! Роб всегда рассказывал ей о своих проблемах, о своих надеждах и разочарованиях, но Триша была загадкой. Лес почти никогда не могла догадаться, о чем та думает, не говоря уже о том, чего Триша хочет. У нее всегда создавалось впечатление, что дочь легко относится к жизни и никогда ни о чем особенно не заботится. Желание стать партнером отца больше всего походило на импульсивное решение, принятое без серьезного и глубокого обдумывания.

— Триша, а ты уверена, что это именно то, чем тебе хочется заниматься? Ты понимаешь, что это за собой влечет? — Лес в этом сильно сомневалась. — Четыре года в университете плюс три года на юридическом факультете. Затем, прежде чем станешь самостоятельной, придется работать клерком на других юристов. Ты серьезно решила пройти через все это, или у тебя это просто преходящее увлечение?

— Это именно то, чего я хочу. Я мечтала об этом долгое время, — уверенно сказала Триша. — Лес, я не смогу жить так, как ты живешь, и все время просто ничего не делать. Я хочу, чтобы у меня в жизни была какая-то цель и смысл помимо планирования благотворительных мероприятий на этот год или поездок на лыжный курорт в Швейцарию.

Лес всегда спрашивала себя, что думает о ней дочь. Теперь она это знала, и знание причиняло ей боль, более глубокую, чем Лес могла когда-либо представить. Но ей удалось скрыть свои чувства — она понимала, что Триша говорила вовсе не затем, чтобы ранить мать.

— Тогда я рада, что ты принята в Гарвард. Твой отец будет очень доволен, когда узнает, что ты будешь учиться в его alma mater. Мы позвоним ему сегодня вечером и сообщим эту новость, — сказала Лес, заставив себя улыбнуться. — Ну, думаю, что лошади отдохнули. Ты готова ехать обратно?

— Показывай дорогу. Надеюсь, что к тому времени, когда мы вернемся, Мэри уже поставит еду на стол. Я умираю от голода, — заявила Триша, и мать с дочерью, подстегнув лошадей, перевели их с шага на быструю рысь.

Всю обратную дорогу сказанное Тришей словно лежало давящей тяжестью на плечах Лес, и она никак не могла сбросить с себя этого бремени. Удовольствие от поездки потускнело, и ее приподнятое настроение разом улетучилось. Однако Лес тщательно старалась не показать дочери, что что-то неладно. Добравшись наконец домой и рассказав Мэри новость, они, по настоянию Лес, устроили набег на винный погреб и отпраздновали удачу Триши.

После раннего обеда Лес позвонила домой, чтобы поговорить с Эндрю. Но дело было не только в том, что ей не терпелось сообщить ему о неожиданном известии. Она испытывала невыразимую потребность услышать его голос и понимала, что скучает по мужу. Ответила Эмма.

— Здравствуйте, Эмма. Это Лес. Я хочу поговорить с Эндрю.

— Простите, но он еще не вернулся домой, — ответила домоправительница.

Лес глянула на наручные часики. Чуть больше семи.

— Он сказал, когда его ждать?

— Не раньше завтрашнего дня. Он все еще в Нью-Йорке, — сказала Эмма, слегка удивленная тем, что Лес этого не знает.

— Но… я думала, что он собирается вернуться в пятницу.

— Вчера он позвонил, чтобы сказать, что собирается остаться еще на один день. У вас что-нибудь случилось?

— Нет. Здесь Триша. — Лес бросила взгляд на дочь, свернувшуюся, поджав ноги, на полу и наблюдающую за ней. — Мы с ней просто хотели поговорить с Эндрю.

— Уверена, что сможете застать его в отеле, — сказала Эмма.

— Попробуем дозвониться туда. — Лес дала отбой и набрала номер отеля..

— Он все еще в Нью-Йорке? — догадалась Триша по репликам матери.

— Да. — Лес слушала телефонные гудки и старательно избегала смотреть на сестру. Когда в трубке раздался голос гостиничной телефонистки, она попросила девушку соединить ее с комнатой Эндрю. Про себя она продолжала гадать, осталась ли и Клодия еще на один день, но ей не хотелось видеть этого безмолвного вопроса в глазах Мэри.

После четвертого гудка трубку подняли, и Лес узнала на другом конце линии голос Эндрю.

— Здравствуй, дорогой. Я только что звонила Эмме, и она сказала мне, что ты вынужден задержаться еще на один день. Как у тебя идут дела? — торопливо проговорила Лес, не давая ему возможности объяснить свою задержку самому.

— Отлично. А как у тебя? — Голос его звучал как-то отчужденно, но Лес винила в этом плохую связь.

— Мэри и я лезем из кожи вон, но все остальное прекрасно. Приехала на уик-энд Триша. У нее есть кое-какие новости. Пусть она сама тебе расскажет. — Она передала трубку Трише и продолжала улыбаться, слушая, как та выкладывает отцу свое известие, а в голове ее звучали слова: «Лес, я не хочу жить так, как ты живешь».

— Поскольку Роб, кажется, не собирается поддерживать семейную традицию, я решила, папа, последовать по твоим стопам. Меня приняли в твою alma mater. — Последовала короткая пауза: Эндрю что-то отвечал дочери, затем Триша сказала: — На этой неделе я получила извещение о том, что меня приняли. Это официальное сообщение. — Вновь наступило молчание. Слушая, что говорит отец, Триша несколько поуспокоилась, ее возбуждение постепенно сникало. — Я счастлива. И я рада, что ты тоже счастлив. — Затем, продолжая слушать то, что говорит ей отец, она взглянула на Лес. — Конечно, я скажу ей. До свидания, па.

Когда Лес потянулась, чтобы взять у нее трубку и закончить разговор с Эндрю, Триша встала и вместо того, чтобы передать трубку матери, положила ее на рычаги.

— У него заказан столик в ресторане, и поэтому ему надо уходить, — объяснила Триша. — Он просил передать, что позвонит тебе на следующей неделе, когда вернется домой.

— Ах так? — Лес очень жалела, что с самого начала не поговорила с мужем подольше. — Что он сказал, когда ты сообщила ему свою новость?

— Он был рад… горд моим решением. И, кажется, он не удивился так сильно, как удивилась ты. — Она улыбнулась, но тут же нахмурилась: — Лес, когда ты с ним говорила, у тебя не было ощущения, что рядом с ним кто-то есть?

Лес говорила с Эндрю слишком мало, чтобы у нее сложилось какое-нибудь определенное впечатление.

— Возможно, и был кто-нибудь. Вернее всего, клиент.

Или Клодия Бейнз. Но этого Лес вслух не сказала.

В воскресенье в середине дня Триша уехала в частную школу для девочек, где она училась. С ее отъездом у Лес не было больше причин притворяться веселой, и Мэри просто не могла этого не заметить.

— Что тебя тревожит? — спросила она, когда они отдыхали за чашкой кофе. — Нет-нет, не говори, что все в порядке. С тех пор, как уехала Триша, ты просто ниже травы и тише воды.

— Тебя удивило ее решение готовиться поступать на юридический факультет? — спросила Лес, не отвечая на вопрос.

— Немного. Но после того, как я протащила через высшее образование семерых своих отпрысков, я сдалась и больше не пытаюсь гадать, чем они будут заниматься. — Она отпила кофе, глядя на Лес поверх края кружки. — А для тебя это было неожиданностью, не так ли?

— Да. — Но вовсе не это терзало Лес так сильно, что порой возникало стеснение в груди и першило в горле. — Знаешь, что она мне ответила, когда я спросила ее, почему она так решила?

— Что?

— Что она не хочет быть такой, как я, и ничего не делать. По ее словам, она хочет, чтобы у жизни была цель и смысл. — Лес коротко рассмеялась невеселым смехом. — Такая вот развязка.

— Это поколение, которое стремится к карьере. Мир сильно изменился с тех пор, когда мы были в их возрасте, — напомнила ей Мэри. — Само собой разумеется, и в наше время находились девушки, которые стремились сделать карьеру, но они были исключением, а не правилом. Пределом нашего честолюбия было удачное замужество и воспитание детей. Все остальное служило лишь временной заменой до тех пор, пока на горизонте не появится подходящий мужчина.

— Я знаю.

— Так что не придавай значения всей этой трепотне о женской свободе. Это совсем нелегко — быть женой и матерью, — заключила Мэри, подчеркнув свое заявление решительным кивком.

— Дело не только в этом, — покачала головой Лес. — Не в одной только Трише. Моя мать думает, что я не слишком умна. Мой муж не верит, что я способна поддержать какой-либо умный разговор. А теперь моя собственная дочь считает, что моя жизнь лишена смысла. Мэри, мне сорок два года и я чувствую себя неудачницей, — проговорила она безжизненным тоном. — Это совсем не то, о чем я мечтала когда-то. Что случилось со всеми этими мечтами?

Наступило долгое молчание. Мэри не знала, что сказать. Наконец она обняла Лес за плечи.

— Я не знаю, детка. Просто не знаю.

В аэропорту Лес встречала деловитая и расторопная Эмма Сандерсон. Она объяснила, что Эндрю занят в офисе и никак не мог отлучиться. Лес смотрела, как крепко обнимает Мэри ее младшая дочь и как тепло целует в щеку муж, и ей хотелось, чтобы и ее саму встречали так же радушно.

Получив свой багаж, они разъехались. Часом позже Лес, усталая после долгого перелета, уже входила в свой дом, ощущая смутную подавленность. Следом за ней носильщик внес багаж.

Не успела Лес подняться на первую ступеньку дубовой лестницы, ведущей в ее комнату, как раздался телефонный звонок. Она остановилась, пропуская мимо носильщика с чемоданами, а затем посмотрела на свою домоправительницу и секретаря.

— Ответьте, пожалуйста, Эмма. Если это миссис Кинкейд, скажите ей, что я переодеваюсь наверху и что буду у нее в пятницу.

Эмма пошла к телефону в гостиной, а Лес начала подниматься по лестнице. Через пару секунд звонки прервались — домоправительница сняла трубку. Лес была уже почти наверху, когда Эмма окликнула ее:

— Лес! Это Эндрю.

— Я возьму трубку наверху.

Она бегом одолела последние несколько ступенек и прошла прямо к телефону, стоящему в гостиной между спальнями.

— Алло… — Она бурно дышала не столько от быстрого подъема, сколько от удовольствия, что Эндрю нашел все-таки время позвонить ей.

— Как ты долетела?

— Хорошо, только очень долго. — Лес отсутствующе глянула на носильщика, направлявшегося к лестнице. — Когда ты будешь дома?

— Я, собственно, отчасти поэтому и звоню.

— Ах, Эндрю! — В этом восклицании перемешались разочарование и раздражение. Она понимала, что значат его слова. Это была прелюдия к заявлению о том, что он вернется поздно. Хотя ее не было дома целых две недели, ничего не переменилось.

— Мне очень жаль, Лес, но у меня тут приезжий клиент, не из нашего города. И мне действительно нужно сегодня вечером сводить его куда-нибудь пообедать.

— Очень хорошо. — Однако Лес не собиралась в первый же вечер после возвращения домой сидеть в одиночестве в четырех стенах. — Я пойду вместе с тобой. Где и когда мы встретимся?

— Лес, я не могу просить тебя, чтобы ты так себя утруждала. Я знаю, что ты устала после поездки и…

— А ты и не просишъ. Я сама вызвалась, — гневная решимость разогнала почти всю ее усталость.

Эндрю помолчал несколько секунд, а затем сказал:

— Ну если ты так хочешь… Я заказал столик в «Павийон» на восемь часов, но мы с ним договорились встретиться за полчаса до того, чтобы выпить в баре.

Ровно в семь тридцать Лес оставила свою машину служителю, чтобы тот отогнал ее на стоянку, и вошла в ресторан. Метрдотель двинулся ей навстречу.

— Bonsoir[3], мадам Кинкейд-Томас. — Он неизменно произносил ее двойную фамилию. Лес подозревала, что это был его способ напоминать о важности ее общественного положения. — Votre mari est ici. S'il vous plait[4].

Он с поклоном проводил Лес в бар, где уже сидел Эндрю со своими гостями.

Если у Лес и были какие-то сомнения по поводу того, почему он неохотно берет ее с собой сегодня вечером в ресторан, то они моментально исчезли, когда она увидела Клодию Бейнз, сидящую за небольшим коктейльным столиком. Брюнетка присвоила себе многие из привилегий, принадлежавших прежде Лес, — молодая женщина стала компаньоном Эндрю, его подругой и доверенным собеседником, но роль хозяйки за этим обедом принимать на себя она не собиралась.

Когда Лес подошла к столу, все трое мужчин вежливо встали. Она двинулась к Эндрю, чтобы тот представил ее своим клиентам — Жак Обир и Гийом Пуарье.

— Enchante, imadame[5]. — Жак Обир, высокий и стройный человек, вид которого выдавал определенно галльское пристрастие к женскому полу, очаровательнейше улыбнулся Лес. — Ваше присутствие для нас огромное удовольствие.

— Non, monsieur. Le plaisir est le mein[6], — ответила Лес по-французски, вернув галантному галлу его комплимент.

— Вы говорите по-французски? — с некоторым скептицизмом произнес Обир, с любопытством глянув на собеседницу: действительно ли она знает язык или только выучила несколько расхожих фраз.

— Oui[7], — утвердительно наклонила голову Лес. — Но я ни с кем не беседовала уже довольно давно, так что, может быть, буду говорить не совсем уверенно.

— Моя жена скромничает, — вмешался в разговор Эндрю. — Она бегло говорит по-французски. Ничего удивительного. Лес ухитряется два или три раза в год съездить на континент или в Англию.

К беседе присоединился второй француз, тучный мужчина с большой лысиной, окруженной короной редких темных волос. Лес показалось, что вначале он собирался заговорить на родном языке, но затем, глянув на Клодию, передумал.

— Это большая редкость, мадам, — сказал он по-английски. — Мало кто из американцев знает какой-либо язык, кроме своего собственного.

— К сожалению, это правда, месье Пуарье, — согласилась Лес. — Наша страна очень обширна, и очень немногие выезжают за ее пределы. Так что несмотря на то, что в средней школе второй язык — обязательный предмет, большинство быстро забывают его, просто потому, что им никогда не приходилось говорить с иностранцами. Иное дело — Европа, где дела ведутся на всех языках: французском, немецком, итальянском…

Список можно было продолжить, но Лес остановилась.

— И все же те из нас, кто несведущ в иностранных языках настолько хорошо, чтобы вести беседу, завидуют тем, кто обладает способностями миссис Томас, — несколько высокопарно заявила Клодия, привлекая к себе внимание.

— Ах, я уверен, мадемуазель Бейнз, что у вас, несомненно, есть другие таланты, — вмешался очаровательный Жак. — Красота и ум — редкое сочетание.

Когда к ним подошел официант, чтобы принять заказ на напитки, и общее внимание обратилось на него, Лес спросила себя, не пытается ли она бессознательно утвердить свое превосходство над Клодией тем, что щебечет по-французски. Она сама точно не знала, на кого больше желает произвести впечатление — на Клодию или: на иностранных клиентов Эндрю.

Пока они сидели в баре, разговор велся на общие темы, но вскоре после того, как компания переместилась в ресторан, речь пошла о делах. Иностранцам была нужна консультация по некоторым юридическим вопросам, и Лес обнаружила, что ей все чаще и чаще приходится выступать в роли переводчика, поясняя английские слова или фразы, смысл которых ускользал от французов или которых они не знали… Правда, раз или два она и сама не знала, как перевести некоторые юридические термины.

Все это время Лес очень явственно чувствовала, что присутствующие делятся на «мы» и «они». «Мы» — это были Эндрю и Клодия, а Лес попала вместе с французами в противоположный лагерь — «они». Она ощущала невидимую связь между Эндрю и Клодией. Это было видно по тому, как каждый из них схватывал на лету мысль другого, по тому, как они касались друг друга, когда хотели вставить замечание или подчеркнуть какую-нибудь важную деталь. Она понимала, почему Эндрю сказал, что им хорошо работается вместе, и все же, глядя на Клодию, Лес не могла избавиться от впечатления, что та вторглась на чужую территорию. И она спрашивала себя: не была ли ревность вызвана, кроме всего прочего, чувствами собственника. Ведь Эндрю был ее личной собственностью, а Клодия — нарушительницей, вломившейся в частные владения.

К концу вечера Лес почувствовала себя совершенно опустошенной — и умственно, и эмоционально. Когда служитель с автомобильной стоянки подогнал ее машину ко входу, она с облегчением послала французам прощальное au revoirs[8] и уехала. Эндрю должен был приехать домой позже, после того, как отвезет гостей в их отель.

Когда она вошла в дом, в прихожей горел свет. Она не стала выключать его, подумав об Эндрю, и поднялась наверх. В ее отсутствие чемоданы были распакованы. Исчезли все признаки ее путешествия. Казалось, Лес никуда и не уезжала. Она переоделась в ночную рубашку и набросила сверху кимоно, слишком усталая и слишком напряженная, чтобы отправляться прямо в постель.

Эндрю приехал минут через сорок. Лес сидела в гостиной, стараясь успокоиться за стаканом с бренди. Он даже застыл от неожиданности, увидев, что она еще не ложилась.

— Я думал, что ты давным-давно в кровати. — Он распустил свой шелковый галстук и выдернул его из-под воротника рубашки. — У тебя был длинный и трудный день.

— Не такой уж длинный. — Лес встала из кресла, отставила стакан с бренди в сторону и подошла к мужу. Обняв Эндрю за шею, она взглянула ему в лицо. — И я совсем не так сильно устала, как кажется. Ты не забыл, что я уезжала на две недели?

Его руки медленно обняли Лес.

— Я не забыл, — проговорил Эндрю.

Однако он не спешил ответить на приглашение ее влажных губ, а когда наконец поцеловал жену, поцелуй был хотя крепким и долгим, но несколько пресным.

Лес не ждала от мужа проявления бурной страсти. Сегодня ночью ей хотелось лишь ощутить близость его тела, теплоту обнимающих ее рук — и ничего более. Ее вполне удовлетворило то, как Эндрю ответил на поцелуй.

Она потерлась лбом о его подбородок и еле слышно прошептала:

— В твоей комнате или в моей?

— В твоей.

Лес повернулась в объятиях Эндрю и, прижав руки мужа к своей груди и чувствуя всей спиной теплоту его тела, медленно направилась в спальню. Они разделись каждый сам по себе и юркнули в постель. Их близости предшествовала небольшая любовная игра — так хотелось им обоим.

А потом Лес лежала одна в темной комнате. Эндрю удалился в свою спальную сразу же, как только они разжали объятия. В сегодняшней их близости было мало страсти — они любили друг друга с каким-то безразличием, словно выполняя дежурную обязанность. Лес подозревала, что устала больше, чем ей вначале казалось, и оттого она не могла пробудить воодушевления ни в себе, ни в Эндрю. А возможно, сказывалось то смутное неудовлетворение, которое тревожило ее последние несколько дней. Лес вздохнула, откинулась на подушку и стала ждать, когда сон наконец возьмет свое. И вскоре это случилось, глаза ее закрылись сами собой, и все тревоги и сомнения отступили куда-то далеко и спрятались, выжидая, пока наступит утро.

Теплая солнечная флоридская погода отступила под напором штормового фронта. Три дня серая мелкая изморось то и дело сменялась тропическими ливнями, заливавшими все вокруг. И так же сыро и мрачно было на душе у Лес. Но в тот день, когда она возвращалась домой после визита к матери, дождь наконец прекратился и сквозь разрыв в облаках хлынули сверкающие солнечные лучи. И на душе у Лес также стало светлее после разговора с Одрой. Когда «Мерседес» подкатил к дому в испанском стиле, на губах Лес играла улыбка, не покидавшая ее в пути. Она оставила машину стоять у входа и избежала по низким ступеням к резной входной двери.

— Эмма! — позвала она, входя в прихожую. — Я — дома. Звонил мне кто-нибудь?

Дневная корреспонденция была аккуратно сложена на столике в прихожей. Лес остановилась, чтобы просмотреть ее, пропуская различные счета и извещения. Она искала письма от Роба и Триши. Внизу стопки лежал тонкий коричневый пакет, адресованный ей лично.

Интересно, от кого это? Лес взяла сверток и посмотрела на обратный адрес. Бандероль пришла из отеля в Нью-Йорке, где они всегда останавливались. Спрашивая себя, что может оказаться в пакете, Лес просунула палец под край коричневой обертки и разорвала ее. Внутри находилась плоская коробка.

В это время послышались шаги. Из столовой вышла Эмма.

— Как прошел ленч?

Лес полуобернулась к ней, рассеянно улыбнувшись своей полной седовласой секретарше. Пальцы ее продолжали срывать обертку с коробки.

— Неожиданно оказался гораздо более приятным, чем я ожидала.

Лес открыла крышку коробки. Сверху лежал сложенный листок бумаги. А под ним — черная шелковая ночная рубашка, отороченная кружевом. Удивленно нахмурившись, Лес развернула письмо. Эмма продолжала что-то говорить, но Лес уже не слушала ее. Она быстро пробежала глазами машинописный текст, затем перечитала его еще раз, более медленно.

Дорогая миссис Томас.

Белье, находящееся в этой коробке, обнаружила одна из наших горничных, когда убирала Ваш номер после Вашего недавнего визита в Нью-Йорк. Мы взяли на себя смелость выстирать и выгладить свою находку, прежде чем отправить ее Вам. Надеемся, эта задержка не вызовет Вашего недовольства.

Мы весьма ценим то, что Вы являетесь постоянным клиентом нашего отеля.

С искренним уважением…

Письмо заканчивалось затейливой росписью.

Лес опять глянула на ночную рубашку и даже приподняла край черного лифа. Вещь была не ее. Она никогда не носила черного белья.

— Что-нибудь не так?

Лес наконец очнулась и поняла, о чем спрашивает Эмма. Что-то удержало ее от того, чтобы сказать секретарше, что пакет прислали ей по ошибке.

— Нет, конечно, нет. — Лес быстро положила листок назад в коробку. — Вы, кажется, говорили, что звонил Эндрю?

Она смутно припоминала, что Эмма произносила его имя.

— Да. — Эмма нерешительно смотрела на Лес, не будучи вполне уверена, что та ничем не расстроена. Но вслух она ничего не сказала. Независимо от того, как долго работают вместе работодатель и его служащий и насколько они близки, их всегда разделяет тонкая невидимая линия, и Эмма не стала ее пересекать. — Он звонил, чтобы сказать, что сегодня немного задержится. Предлагает вам планировать обед часам к восьми.

— Спасибо. — Лес отошла от столика в прихожей, сжимая коробку в руках. — Просмотрите, пожалуйста, остальную почту.

Войдя к себе, она заперла дверь и подошла к выложенному изразцами камину. Достав письмо, она положила коробку и оберточную бумагу на кофейный столик, а затем подтянула поближе стоявший на дальнем конце стола телефон. Затем набрала номер, указанный на бланке отеля вверху письма. Надо как можно быстрее убедиться, что произошла какая-то ошибка, а не то разыгравшееся воображение сведет ее с ума.

— Это звонит миссис Томас из Флориды. Я хотела бы поговорить с миссис… — Лес замялась на миг, чтобы взглянуть на подпись под письмом. — С миссис Нэш.

— Подождите минуту, пожалуйста.

— Хорошо.

Однако Лес показалось, что прошла не минута, а целая вечность, прежде чем в трубке раздался голос женщины, представившейся как миссис Нэш.

— Я миссис Томас… Миссис Эндрю Томас, — начала Лес.

— Слушаю вас, миссис Томас. Я ждала вашего звонка. Мы нашли ночную рубашку, которую вы забыли, когда гостили у нас две недели назад. Она уже выслана по почте. Со дня на день посылка должна быть у вас.

— Но я… мне кажется, я ничего у вас не оставляла. Вы уверены, что это моя рубашка? — Ее рука стискивала телефонную трубку с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

— Совершенно уверена. Когда горничная нашла ее в вашем номере, она позвонила нам, чтобы спросить, что с ней делать. Мы решили, что лучше всего выстирать рубашку и отослать ее вам во Флориду. — В голосе женщины послышалось беспокойство. — Это черная шелковая ночная рубашка с кружевной вставкой на груди, не так ли?

— Да, именно так. — Лес глянула на вызывающее одеяние в лежащей на столике коробке и сама почувствовала, как нервно ломается ее голос. — Но я ничего не теряла. — Она закрыла глаза, пытаясь заглушить первый приступ раскалывающей голову боли. — Где горничная нашла ее?

— Кажется, она говорила, что рубашка лежала между простыней в ногах кровати. Вероятно, именно поэтому вы ее не заметили, когда укладывали вещи.

— Возможно… Спасибо, миссис Нэш.

Лес положила трубку на рычаги.

Она почувствовала, как все внутри у нее похолодело, и, прижав руки к груди, принялась слегка раскачиваться, чтобы унять боль. По щекам градом покатились слезы, и Лес ощущала на губах их соленый вкус. Ее сознание, казалось, онемело от сокрушительного открытия, которое она только что сделала, но что-то подсказывало ей, что это скоро пройдет.

Глава 7

К тому времени, когда Эндрю приехал домой — как обычно, поздно вечером, — боль, терзавшая Лес, сменилась гневом, который переходил от пылающего бешенства к ледяной ярости, а затем вновь разгорался жарким огнем. Она стояла лицом к французскому окну, выходившему из их гостиной на втором этаже на открытую веранду. Когда дверь открылась и в гостиную влетел Эндрю, Лес невольно напряглась. Она не обернулась, продолжая стоять к нему спиной.

— Эмма сказала, что ты здесь, наверху. Извини, что я задержался. — Лес видела в темном стекле, как его отражение приближается к ней. — У меня уйдет всего несколько минут на то, чтобы сполоснуться, а затем мы можем спуститься вниз пообедать. Как у тебя прошел день?

Она почувствовала, что Эндрю положил руки ей на плечи и пытается мягко повернуть ее к себе. Нет, только не это. Почувствовать сейчас его губы на своей щеке было бы невыносимо. Отвратительно. Это равносильно оскорблению. Лес резко высвободилась из объятия, почувствовав, как ошеломило Эндрю это движение.

— Эй, в чем дело? — проворчал он.

Лес обернулась к нему лицом, скрестив руки перед собой и разминая ладонями напряженные плечи.

— Вот это… пришло сегодня по почте. — Она кивнула головой на развернутую бандероль на кофейном столике.

Эндрю с удивлением посмотрел на коробку, затем опять на жену, однако Лес чувствовала, что на лице ее застыло ледяное выражение, которое ничего ему не скажет. В этот миг она ощущала в себе твердость и холодную решимость. Поколебавшись, Эндрю подошел, чтобы поближе взглянуть на загадочный предмет. Лес наблюдала, как он отогнул край папиросной бумаги, и с удовлетворением отметила, что при виде кружевной сорочки муж заметно побледнел. Когда он перевел глаза на Лес, в них промелькнуло какое-то странное выражение. Лес догадалась, что Эндрю пытается сообразить, где она раздобыла эту вещицу и как много ей известно.

— Может быть, прочтешь письмо, — предложила она, привлекая его внимание к свернутому листку бумаги, лежащему рядом с коробкой.

Эндрю пробежал письмо так же быстро, как сделала это недавно сама Лес. Однако он был гораздо лучше ее подготовлен к тому, чтобы понять содержание, и ему не пришлось перечитывать записку еще раз.

— Это, должно быть, какая-то ошибка, — произнес он, но Лес не собиралась так легко поддаваться на обман.

— Здесь нет никакой ошибки, Эндрю. Я сама позвонила в отель сегодня днем. Эту шелковую вещицу нашли в простынях в ногах кровати. Она явно не моя. Я не была в Нью-Йорке, и у меня нет ни одной сорочки, хотя бы отдаленно напоминающей эту. Так чья она, Эндрю?

Он не смотрел на нее.

— Это была ошибка, Лес.

— Ты чертовски прав, это была ошибка! — Ярость Лес накалилась до предела. — Кто был с тобой? Словно я сама не знаю… Проститутка с улицы не стала бы надевать рубашку вроде этой. И ты не сумеешь убедить меня, что это была какая-нибудь дорогостоящая девушка по вызову. Профессионалка не оставила бы ничего после себя. Особенно такую вещицу. Итак, кто это был?

— Не вижу никакого смысла отвечать на твой вопрос, — заявил Эндрю. — Виноват лишь я один.

— Ах ты ублюдок! — Голос Лес задрожал и поднялся почти до крика. — Как ты чертовски благородно ведешь себя, защищая эту суку! Ты ведь не хочешь, чтобы ее втянули во всю эту историю, не так ли? Ты боишься, что это может повредить ее репутации, погубить ее доброе имя?

— Лес, прекрати, — попытался успокоить ее Эндрю. — У тебя есть право сердиться и расстраиваться из-за всего этого, но не надо посвящать в наши дела всех соседей.

— Тогда скажи мне… Я хочу знать, с кем ты был, — потребовала Лес, ничуть не снижая голоса.

— Ну и что хорошего тебе это даст, если ты узнаешь? — парировал он с непоколебимой логикой. — Она совершенно невинна, и ее нельзя упрекнуть ни в чем.

— Невинна! — взорвалась Лес. — Уж я-то знаю совершенно точно, насколько она невинна. Раз уж ты не хочешь называть ее имени, то я назову. Клодия.

— Ну вот, опять начинаются эти твои ревнивые подозрения, — не сдавался Эндрю, продолжая отрицать, что новая сотрудница имеет хоть какое-либо отношение к его похождениям, но Лес молча двинулась к телефону. — Куда ты?

Когда Лес подняла трубку, Эндрю схватил ее за руку.

— Звоню твоей драгоценной Клодии, чтобы узнать, что она обо всем этом скажет, — Лес набрала номер справочной. — Скажите мне, пожалуйста, домашний номер Клодии Бейнз.

Эндрю нажал на рычаги телефонного аппарата, прервав связь.

— Лес, не ставь себя в глупое положение.

— Ты уже сам меня в него поставил, так что терять мне нечего. А вот получить кое-что я могу. — Она не сводила с него пристального взгляда.

— Но что ты можешь получить? — возразил Эндрю.

— Удовлетворение, когда узнаю, что я права. — Лес продолжала смотреть на него. Секундой позже он отпустил ее руку и отошел в сторону, понурившись и молчаливо признавая свое поражение.

— Ну, ладно. Да.

— Что да? — Лес не собиралась отпускать его с крючка, ограничившись одним лишь немым признанием. Она хотела, чтобы Эндрю произнес его вслух.

— Хорошо. Это была Клодия, — нетерпеливо выпалил он, и Лес буквально физически замутило при этом имени. — Но я вовсе не хотел, чтобы это произошло.

— И Адам вовсе не хотел брать ни кусочка из того яблока, что предложила ему Ева, — саркастически протянула Лес. — Так ты рассчитываешь, что я в это поверю?

— Я взял ее с собой в Нью-Йорк безо всякого намерения лечь с ней в постель. Просто так само собой случилось, — стоял на своем Эндрю. — Клянусь тебе, Лес. Мне никогда даже в голову не приходило причинить тебе боль. Я люблю тебя.

Но все это были одни лишь слова, и он уже показал Лес, как мало они для него значат.

— Как ты смог так поступить, Эндрю? Почему из всех людей на свете это оказалась именно она? — Лес даже не сознавала, что высказывает свои мысли вслух.

— Не знаю, сумею ли тебе объяснить, какую я испытываю к ней тягу. — Эндрю тяжело опустился на маленький диванчик и взъерошил волосы пальцами. — Она заставляет меня чувствовать себя молодым. А как с ней весело и интересно… Какая это радость — говорить с ней обо всем на свете. Ну и, конечно же, мне льстит, что и она находит меня привлекательным.

— Самый быстрый путь к сердцу мужчины лежит через его тщеславие и самовлюбленность, — язвительно произнесла Лес. — А у тебя тщеславия хватит на двоих. Разве ты не видишь, что она просто использует тебя? Есть ли лучший способ продвинуться вперед, чем стать любовницей старшего партнера?

— Она не такая. Ты не знаешь ее так хорошо, как знаю я.

Он словно больно хлестнул Лес этим ответом.

— Нет, не знаю. Но я уверена, что и ты сам не знал до того, как забрался к ней в постель. Скажи мне, Эндрю, ты получил удовольствие? Может быть, мне следует у нее поучиться? Тебе бы это понравилось?

— Прекрати, Лес, — пробормотал он.

— Ну, полно, полно тебе, Эндрю, — насмехалась Лес. — Только не говори мне, пожалуйста, что тебе не понравился бы menage a trois[9]…

— Черт побери, Лес, хватит. — Эндрю вскочил и, пройдя несколько шагов, остановился у камина, полуотвернувшись от Лес. — Ты выставляешь все в таком грязном и дешевом свете.

— Но это именно то, что я ощущаю. — Боль подступала к горлу Лес, делая ее голос хриплым и надтреснутым. — Я чувствую себя дешевой и использованной — униженной. Когда я вспоминаю о том вечере в ресторане… я сидела за столом с ней… с вами обоими… — Закончить она не смогла.

Описать это было почти невозможно. Эндрю и Клодия были любовниками, и эта тайна связывала их вместе. Эндрю оказался предателем. Он лгал, притворялся. В ту ночь он даже был близок с Лес. Вспоминая об этом, она чувствовала себя такой дурочкой. А теперь Клодия знает об Эндрю такие интимные подробности, которые должна знать одна только жена. И это знание каким-то образом унижало достоинство Лес. Она чувствовала, что никогда не сможет посмотреть Клодии Бейнз в глаза, не вспоминая при этом, что Эндрю лежал обнаженный в объятиях этой женщины. Казалось, Лес разом потеряла свою честь, самоуважение и гордость.

— Лес, прости меня. Мне очень жаль, что так вышло. Сколько раз и на какие лады мне надо еще это повторять? — умоляюще произнес Эндрю.

Кажется, мольба эта звучала искренне и даже немного тронула Лес. Гнев, только что извергавшийся горячим гейзером, стих. Лес чувствовала себя совершенно разбитой.

— Что же будет дальше, Эндрю? — спросила она бесцветным голосом, подняв на мужа глаза.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Ты собираешься видеться с ней опять?

Ее отсутствующий взгляд отмечал серебряные прядки в густой гриве темных волос, ямочку на подбородке Эндрю, мужественные очертания его лица. Красивый, интеллигентный — да, всего этого у него не отнимешь, — но… Ее доверие к мужу пропало. А без доверия все его достоинства казались лишенными всякого смысла. Лес больше не могла смотреть на Эндрю как на мужчину.

— Мне придется встречаться с ней в офисе. Я просто не смогу этого избежать. Ну а что касается всего прочего… — он ловко уклонился от того, чтобы назвать свою любовную связь ее настоящим именем, — обещаю тебе, что с этим покончено навсегда. Я с самого начала совершил промах, сблизившись с ней, а уж продолжать связь было бы еще большей ошибкой. У нас с тобой очень удачный брак, Лес. И мне ничуть не больше, чем тебе, хочется его разрушить.

До сих пор Лес старательно избегала спрашивать, продолжает ли Эндрю встречаться тайком с Клодией после того, как они вернулись из Нью-Йорка, или же их близость действительно была лишь одноразовой вспышкой. Однако он сам только что объявил о последнем. И оттого спокойно смириться с его вероломством было еще труднее.

— Раз ты не можешь не видеться с ней на работе, тогда тебе придется уволить ее, — сказала Лес.

— Этого я сделать не могу. Это было бы несправедливо по отношению к Клодии, — запротестовал Эндрю.

— А ты считаешь, что продолжать работать с ней вместе — это справедливо по отношению ко мне? — вкрадчиво спросила Лес. — Я твоя жена. Почему я должна терпеть, что ты каждый день находишься рядом с ней, и гадать, чем вы занимаетесь вместе? Если ты считаешь, что должен проявить к ней своего рода верность, то наверняка сумеешь подыскать ей место в какой-нибудь другой юридической фирме. Я тысячу раз слышала, как ты говорил, что она обещает в будущем стать превосходным юристом. У тебя есть друзья-юристы по всей стране. Свяжись с одним из них и предложи ей лучшее, чем у тебя, место с гораздо большим окладом.

— Посмотрим, что мне удастся сделать, — недовольно сдался Эндрю.

— Пожалуйста, постарайся, — сказала она.

Он тяжело вздохнул:

— Это твое условие?

Лес еще не думала о том, чтобы выдвинуть какие-то основные требования или правила, при которых их брак смог бы не распасться, но, видимо, Эндрю считал, что именно это она и делает сейчас. Однако до самого последнего момента мысль о разводе ни разу не приходила ей в голову. Она отмахивалась от этого слова, в котором выражалось ее окончательное поражение.

— Да, таково мое условие.

— Давай оставим все разногласия позади, — сказал Эндрю и подошел к ней поближе. — Вместе мы как-нибудь все это уладим.

Когда он протянул руки, чтобы заключить Лес в свои объятия, она увернулась в сторону.

— Нет, я… — Ей нужно было время, чтобы избавиться от стоящего перед ее умственным взглядом видения: обнаженные Эндрю и Клодия в постели. Может быть, когда этот образ потускнеет, она сможет ответить на прикосновения мужа. — Пока еще нет… Пойду-ка я проверю, как там с обедом.

Еда сейчас занимала Лес меньше всего на свете, но ей нужно было отыскать хоть какую-нибудь нить, связывающую отныне их жизни.

Следующие две недели оказались для Лес очень трудными. Она посещала все встречи и деловые завтраки, которые значились в ее календаре, но всегда находила оправдания, чтобы уйти с них так быстро, как это только было возможно. Большую часть свободного времени она проводила, тренируя лошадей Роба. Другим она говорила, что делает это затем, чтобы к тому моменту, когда Роб вернется домой на весенние каникулы, его лошади находились в наилучшей форме. Конечно, и это было важно. Но самое главное — езда верхом успокаивала ее смятенную душу. Иногда у нее даже возникало детское желание: хорошо бы вообще никогда не вылезать из седла, но, к сожалению, приходилось всякий раз с грустью расставаться с лошадьми. До следующей тренировки.

Вначале Эндрю был чрезвычайно заботлив и внимателен. В первые несколько дней после их объяснения он приезжал домой сразу после закрытия конторы. Затем с каждым днем он стал возвращаться все позже и позже. Лес не спрашивала его, что он предпринял относительно устройства Клодии на новую работу, а Эндрю ни разу не заговорил об этом сам. Черная кружевная сорочка исчезла в первую же ночь после их беседы. Никто из них не упоминал ни о ней, ни о том, что последовало за ее появлением в доме.

Когда пошла вторая неделя, Лес разрешила Эндрю приходить по ночам в ее спальню и вступать с ней в близость. Именно «разрешила» — более точного слова не подыщешь, потому что сама она не принимала в любовной игре никакого участия, всего лишь позволяя Эндрю использовать ее тело для получения удовлетворения. Лес поражало, как многое оказалось утерянным, насколько она стала безразличной к ласкам мужа. Прежде она никогда бы не смогла поверить, что любовь может пройти так быстро. Ее даже не сменила «симпатия» к Эндрю или ненависть к нему. Не осталось ничего. Лес не испытывала к мужу вообще никаких чувств. Его словно не было. Она никак не могла понять, как такое могло случиться. Это даже заставляло ее спрашивать себя, нет ли чего-нибудь неладного в ней самой.

Она не могла бы обвинить Эндрю в том, что тот не старается наладить их отношения. Каждый уик-энд он возил ее куда-нибудь — в ресторан, театр, на прием, — почти так же, как когда ухаживал за ней до женитьбы. Он постоянно расспрашивал Лес о ее общественной деятельности, проводя за беседой целые вчера. Она тоже делала усилия, чтобы пойти ему навстречу. Но вся беда в том, что сердце ее в этих усилиях не участвовало.

Пасхальные праздники возвестили начало весенних каникул. С приездом Роба и Триши атмосфера в доме оживилась. Лес уже не приходилось с таким трудом заставлять себя быть веселой и оживленной и проявлять интерес к тому, что случилось за день. И все же некоторое напряжение по-прежнему оставалось, только теперь оно было скрыто под кажущимся внешним благополучием.

Стоял ласковый апрельский вечер. Вздохнув, Лес откинулась на спинку шезлонга, стоявшего на краю бассейна, и закрыла глаза, чтобы понаслаждаться предзакатным солнцем. Хотя оно уже довольно низко опустилось к горизонту, его золотые лучи все еще приятно согревали тело, хотя и мало помогали облегчить тупую, давящую боль в голове, которая не покидала Лес весь день. Она подняла широкий и низкий стакан с коктейлем и потерла лоб о его холодную влажную поверхность. Кубики льда звенели о стенки, бултыхаясь в разбавленном виски, на дне стакана.

Тишину разорвал рокот мотора. Лес неохотно открыла глаза и глянула в сторону гаража. Наверное, возвращаются дети. И действительно, к гаражу подлетела спортивная машина Триши и резко остановилась, взвизгнув тормозами. Из машины выбралась Триша, одетая в ярко-оранжевые шорты и майку без рукавов того же цвета. Затем появился Роб в джинсах и сапогах для верховой езды. Оба направились было к заднему входу, но затем заметили мать и свернули к ней.

— Привет! — Триша, широко улыбаясь, плюхнулась на стул рядом с шезлонгом матери.

— Привет, — сказала Лес.

Дочь улыбалась настолько заразительно, что нельзя было не улыбнуться ей в ответ. Лес перевела взгляд на Роба, стоявшего, привалясь бедром к стулу Триши.

— Как прошла игра?

С тех пор как Роб приехал домой, он ежедневно играл в поло — в дружеских матчах, которые клуб устраивал для местных любителей. Такие игры были нужны, чтобы выявлять перспективную молодежь и постоянно пополнять списки команд новыми запасными игроками. Так что у Роба была возможность постоянно практиковаться.

— Хорошо. Мы выиграли со счетом двенадцать — три.

— И это он называет «хорошо»! Что за ложная скромность, — съязвила Триша. — Да вы разнесли их в пух и прах.

— Поздравляю. — Лес подняла стакан с виски, салютуя победителю, затем сделала большой глоток. — А у меня для вас хорошая новость. Сегодня я получила письмо от Фионы Шербурн. Она пригласила нас остановиться в их поместье, когда мы поедем в Англию в этом июне. — Лес посмотрела на Роба. — Она считает, что это самое удачное решение, поскольку ты собираешься играть в турнире Виндзор-парка за «Севен-Оукс», команду Генри. Она пишет также: Генри хвастался, что пристроит тебя своим «звонарем».

— Звонарем? — удивилась Триша.

— Так называют игрока с невысоким рейтингом, который играет выше своего гандикапа, — пояснила Лес.

— Надеюсь, что сумею оказаться достойным. — Брови Роба высоко приподнялись от радостной неожиданности.

Лес редко удавалось увидеть с глазах сына воодушевление. Это случалось только тогда, когда Роб играл в поло. Его любовь к этому спорту могла соперничать разве что с решимостью Роба совершенствоваться в игре. Лес была рада, что может дать ему возможность получить хоть какой-то опыт международных соревнований.

— Кстати, — заметила Лес, — в этой поездке в Англию удовольствия достанутся не одному только Робу. В начале лета в Британии — самый разгар светских приемов. И хотя я знаю, Триша, как ты относишься ко всяким выездам в свет, там, я думаю, они тебе понравятся. По крайней мере ты сможешь увидеть чуть ли не всех наиболее интересных людей Европы. Фиона собирается устроить грандиозный прием, когда мы будем у нее, и я уверена, что мы получим приглашения и от всех ее друзей.

— Что ж, возможно, это окажется забавным, — проговорила Триша.

Однако девушка знала, что есть только один человек, которого она действительно хочет увидеть, — это Рауль Буканан. Такова уж человеческая природа — желать того, чего невозможно получить. Может быть, если она когда-нибудь узнает Рауля поближе, он ей совсем не понравится. Однако очень немногие мужчины произвели на нее такое впечатление, как Рауль.

— А отец едет с нами?

— Вряд ли он сможет оставить свою контору на такой долгий срок. Скорее всего он присоединится к нам уже в Париже. — Лес встала. — Ну а сейчас, мне кажется, пора нам всем подумать о том, чтобы привести себя в порядок перед обедом.

— Мы придем через пару минут, — пообещала Триша и осталась у бассейна, наблюдая, как мать прошла через патио к застекленным дверям и вошла в дом. Роб тронулся было вслед за нею, но сестра остановила его.

— Скажи, она не показалась тебе странной? — спросила она.

Роб немного помолчал.

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю. Просто иногда она ведет себя так, словно чем-то слегка угнетена.

— Она же сказала, что у нее болит голова, — напомнил Роб.

— Так-то оно так… — Однако Триша не была уверена, что дело только в этом. На поверхности все выглядело нормальным и обычным, но иногда она чувствовала какие-то дурные вибрации, источника которых не могла определить.

— Сегодня в поло-клубе я слышал, как ты расспрашивала всех налево и направо об этом аргентинском игроке Рауле Буканане. С чего это тебе вздумалось?

Триша пожала плечами, изображая безразличие.

— Меня просто интересовало, где он сейчас играет.

— И что ты выяснила?

— На «Ретаме» в Сан-Антонио. В это время года где-нибудь в тех местах обычно устраивают большую фиесту. Я бы не отказалась на нее поехать. Говорят, там намного интереснее, чем на других таких праздниках.

Лес окинула взглядом пляж. Эндрю наплавался и уже выходил на берег. Лес наблюдала, как муж развернул махровое пляжное полотенце, вытерся досуха, затем перекинул полотенце через шею и зашагал к расположенному поблизости от дома строению — домику для отдыха, где имелись душевые.

Заметив Лес, стоящую на веранде, он помахал ей рукой, а затем, сложив ладони рупором у рта, прокричал:

— Я хочу принять душ и переодеться! Давай потом выпьем по рюмочке!

Лес помахала ему в ответ, и Эндрю исчез в душевой.

Кажется, сейчас ей стоит попытаться сделать шаг к примирению.

Смешав пару коктейлей в баре, помещавшемся в игротеке, Лес начала спускаться по крытой внешней лестнице, соединявшей домик на берегу с главным домом. На ногах у нее были пляжные сандалии на резиновой подошве, и она почти бесшумно ступала по широким ступеням, стараясь идти как можно медленнее и осторожнее, чтобы не расплескать стаканы, которые держала в руках.

Она добиралась до домика для отдыха почти целую минуту. Открыв заднюю дверь и войдя, Лес приостановилась, чтобы закрыть за собой дверь, и тут услышала, что Эндрю с кем-то разговаривает по телефону. Невольно Лес стала прислушиваться к тому, что он говорит.

— Конечно, — проговорил Эндрю, помолчал немного, затем добавил: — Непременно буду. Пока.

Теплота его голоса, интимность тона сказали Лес гораздо больше, чем ничего не значащие слова, которые он произносил. Когда он повесил трубку, Лес пылала от ярости.

— С кем это ты только что говорил?

Ее требовательный голос резко прозвучал в тишине, и Эндрю, вздрогнув от неожиданности, обернулся с виноватым видом. Однако он быстро нашелся.

— Кто-то ошибся номером. Звонили и спрашивали каких-то Карлайлов.

— Лживый негодяй! — вне себя от гнева выкрикнула Лес и бросила стакан ему в голову. Брызги спиртного и кубики льда разлетелись в разные стороны. Эндрю увернулся, и пустой стакан с грохотом разбился о стенку, осыпавшись на пол стеклянными осколками.

— Лес, бога ради…

Но она не хотела слушать ничего из того, что он собирался сказать.

— Ты звонил ей, так ведь? Это была Клодия, верно? — Лес вся дрожала от переполнявшего ее возмущения.

— Лес, я говорил тебе…

— Я знаю, что ты мне говорил.

Через стеклянную переднюю стену комнаты отдыха до нее, как сквозь вату, доносились отдаленные крики и смех. Эти звуки вернули Лес к действительности. Усилием воли Лес взяла себя в руки.

— Ладно! В любом случае сейчас не время и не место обсуждать наши отношения. Подождем, пока уедут Роб и Триша. Тогда мы и поговорим.

— Думаю, это разумно, — осторожно согласился Эндрю.

— Но только помни одно, Эндрю. Если ты не можешь избавиться от нее, то я смогу.

Она поставила второй стакан на стол, не расплескав его содержимое, и, держась напряженно и прямо, подошла к раздвижным дверям, ведущим на пляж. Наполовину раздвинув их, Лес остановилась и обернулась через плечо.

— Позвони одной из служанок, чтобы прибрала разбитое стекло.

Она вышла из душевой и зашагала вниз к воде. Соленые морские брызги, доносившиеся с океана с ветром, жгли ей глаза.

Глава 8

Лес вышла из конюшни и двинулась через внутренний дворик с бассейном посредине. В руках она держала перчатки для верховой езды, шляпу и хлыст. Как приятно было чувствовать физическую усталость, расслабленность во всем теле… Лес приподняла над шеей массу тяжелых светлых волос, чтобы теплый ветерок освежил кожу, затем потрясла головой, и волосы вновь свободно упали ей на плечи.

Ранний вечер, пока солнце не зашло и выпадающая к ночи роса еще не сделала траву скользкой, — пожалуй, самое лучшее время для тренировки лошадей. Эта работа стала для нее в последнее время чем-то вроде своеобразной терапии.

А сегодня она нуждалась в подобном лечении еще более, чем когда-либо. Нынешним утром Роб и Триша разъехались по своим школам, а это означает, что сегодня вечером ей придется выяснять отношения с Эндрю. Надо наконец расставить точки над «i». Тем или иным путем Клодии Бейнз придется уйти из их жизни.

Войдя с улицы, где полыхал слепящий свет заходящего солнца, Лес не сразу освоилась в относительно темной комнате.

— Эндрю? — Она с удивлением различила знакомую фигуру. — Что ты делаешь дома так рано? — Затем ей в голову неожиданно пришел вопрос: — Где твоя машина? Ее не было в гараже.

— Я оставил ее перед домом. — Эндрю так и остался стоять за баром, где она его застала. Его загорелое лицо озабоченно нахмурено. В руке он держал стакан, раскручивая его содержимое круговым движением. — Настало время наконец нам поговорить, Лес.

— Согласна, — Лес бросила свои принадлежности для верховой езды на мягкий стул и подошла к бару, засунув руки в карманы бриджей. — Так больше продолжаться не может.

— Я тоже пришел к такому решению. — Он отпил из своего стакана. — Лес, я хочу получить развод.

Ей показалось, что пол уходит у нее из-под ног. Она заранее представляла себе их разговор и перебрала в уме многое из того, что он мог бы, как ей казалось, сказать, но подобное даже не приходило Лес в голову. И сейчас, ошеломленная, она недоверчиво смотрела на Эндрю, не в силах произнести ни слова.

— Нет, — вырвалось у нее так тихо, что он, наверное, даже и не услышал.

— Это самое трудное из того, что мне когда-либо приходилось говорить, Лес. Я никогда не желал причинить тебе боль, — настойчиво продолжал меж тем Эндрю. — Я люблю тебя. И всегда буду тебя любить. Это никогда не переменится.

— Тогда… почему? — Немота прошла, и в душу ей хлынула боль. Это безумие. Это лишено всякого смысла. В эти последние недели, с тех пор, как она узнала о любовной связи Эндрю, Лес говорила себе, что у нее не осталось никаких к нему чувств, что все прошло и что нет больше ничего, что могло бы теперь причинить ей страдания. Но мука, которую она испытала, когда услышала его слова, превзошла все предыдущее.

— Почему? Потому что я влюблен в Клодию. Я не могу от нее отказаться. Не могу позволить ей уйти. Поверь мне, я пытался. — Он подчеркнул это заявление решительным жестом. — Нас с ней объединяет нечто очень особое, очень редкое. Я и не надеюсь, что ты поймешь, как сильно я ее люблю.

— Боже мой, Эндрю, но она же так молода, что годится тебе в дочери. Не будь глупцом! — выкрикнула Лес, протестуя.

— Разница в возрасте… не имеет значения. Может быть, в самом начале она меня и тревожила, но теперь, когда мы вместе, никто из нас о ней даже не думает. Это давным-давно стало совершенно неважным.

— А как быть с теми двадцатью годами, что мы провели вместе? — безнадежно спросила Лес. Она была в тревоге, панике, почти в ужасе. — Бога ради, Эндрю, подумай о том, что ты говоришь!

— Я уже подумал. Все эти последние несколько недель я почти ни о чем другом не думал. И мне очень нелегко далось решение. Пожалуйста, пойми это.

— Понять! — У Лес даже голос перехватило при этом слове и слезы готовы были хлынуть из глаз. Она едва сдерживала их. — Ты отбрасываешь, как ненужный хлам, двадцать один год нашей совместной жизни! Разве все эти годы ничего не значат для тебя?

Эндрю понурился и медленно покачал головой. Две серебряные прядки на его висках, похожие на два белых крылышка, словно насмехались над Лес.

— Ты вовсе не пытаешься сделать наш разрыв менее болезненным.

— Бессердечный болван! — Лес была так уязвлена, что у нее перехватило дыхание, и она разразилась упреками с дикой яростью раненого животного. — Неужели ты думаешь, что я должна сама помочь тебе бросить меня и уйти к этой темноволосой суке, у которой течка?

— Лес, давай-ка оставим всякие ругательства. Это недостойно тебя.

Его агрессивно выпяченный подбородок, казалось, предостерегал Лес, что Эндрю не потерпит никаких оскорблений в адрес Клодии.

— А как же мне еще ее называть? — Лес сама слышала визгливые, почти истерические нотки в своем голосе, но ничего не могла с ними поделать. Внутри ее словно взрывались, набегая одна на другую, волны боли, отчаяния и гнева. — Как прикажешь именовать эту очаровательную молодую женщину, которая украла моего мужа? Она и есть лукавая, коварная, похотливая сука! Она может одурачить тебя, но не меня. Она добилась тебя тем же самым образом, каким добилась юридической степени, — лежа на спине!

Пальцы Эндрю крепко стиснули стакан. На какое-то мгновение Лес показалось, что он готов ее ударить. Но в следующую секунду выражение его лица изменилось и стало каменно-спокойным.

— Именно такого отношения мне и следовало ожидать от тебя. Ты не можешь смириться с тем, что Клодия достаточно умна, чтобы суметь самостоятельно добиться чего-то в жизни, потому что самой тебе не пришлось ничего завоевывать. Ты уже с самого начала имела все. Потому-то ты и боишься всех женщин, у которых есть профессия, — таких, как Клодия. Потому-то ты и пытаешься подорвать их репутацию. Кстати, к твоему сведению, она закончила университет magna cum laude[10]. А этого не добьешься, охмуряя профессоров.

Он унижал и принижал ее. Лес отвернулась, чтобы скрыть подступившие к глазам слезы. Она не знала, что сказать, — как пробиться через его неприступную броню и прекратить этот кошмар. Должен же быть какой-нибудь способ сохранить их семью.

— Не делай этого, Эндрю, — еле слышно проговорила она умоляющим, дрожащим голосом. Слезы текли по ее щекам. — Ты мне нужен.

— Нет, я тебе не нужен. Ты никогда во мне не нуждалась.

— Но это же неправда.

Она не могла поверить, что он действительно в этом убежден. Однако, взглянув на Эндрю, Лес увидела на его губах сардоническую усмешку, подтверждающую: он на самом деле считает, что не нужен ей.

— Меня просто ярость разбирает, когда я думаю о том, сколько раз мне напоминали, как мне повезло, что я женился на одной из дочерей Кинкейда. Многие годы мне звонили по телефону и спрашивали: «Это вы тот адвокат, у которого тесть Джейк Кинкейд?» Но я наконец сам завоевал свою репутацию. Тебе никогда не было нужно мое имя, и, видит бог, у тебя гораздо больше денег, чем я сумею заработать за всю свою жизнь. Ты прекрасно обойдешься и без меня.

— Но ты мой муж.

— Ты говоришь это так, как сказала бы «моя норковая шуба» или «мои бриллианты». Я не вещь, которую можно взять в руки или надеть на себя, — строго сказал Эндрю. — А кроме того, после сегодняшнего дня я перестаю быть твоим мужем. Ты можешь оставить себе дом и все, что в нем находится, кроме моих личных вещей. Свою машину я возьму. А что касается остального, советую тебе нанять Артура Хилла. Он долгие годы представлял интересы семьи Кинкейд. Или любого другого, кого выберешь сама, чтобы составить соглашение о разводе и разделить все прочее имущество и капиталовложения, которые мы накопили за нашу совместную жизнь. Пусть этот человек свяжется с моим партнером Биллом Торндайком. Он готовит для меня бумаги, нужные для развода.

Все это звучало окончательным приговором, но никак не хотело укладываться у Лес в голове. Она не могла поверить, что Эндрю на самом деле решился на развод… что он может после стольких вместе прожитых лет вот так вот просто и холодно повернуться и уйти прочь! Ее мир распадался на части, и Лес не знала, что сделать, чтобы сохранить его.

— Дети… — Она в отчаянии хваталась за соломинку. — Как быть с ними? Ты подумал о том, какое наш развод окажет на них влияние?

Ей был ненавистен сожалеющий взгляд, который устремил на нее Эндрю.

— Как ты сама недавно сказала, они практически взрослые. Дети уже достаточно выросли, чтобы понимать, что иногда в жизни случается и такое. Постоянно распадаются какие-то семьи.

— Но только не моя, — запротестовала Лес, захлебываясь от рыданий, сотрясавших все ее тело.

— Все кончено, Лес. И что бы ты ни сказала, ничего уже не переменить. — Он выплеснул остатки спиртного и решительно опустил стакан на стойку, словно ставя последнюю точку. — Для всех будет лучше, если ты просто смиришься с этим.

— Как я могу смириться? — Лес смахнула слезы, текущие по щекам, и попыталась призвать Эндрю к благоразумию. — Ты сказал, что любишь меня, Эндрю. Если это действительно так, то зачем спешить с разводом? Сейчас ты считаешь, что влюблен в… нее. Ну а что, если нет? Что, если окажется, что это всего лишь временное увлечение? Не думаешь ли ты, что прежде, чем разрушать нашу семью, следует подождать и посмотреть, как долго продлится твое чувство? Может быть, не минет и года, как ты будешь с удивлением спрашивать себя, что ты вообще нашел в ней необычного. Наваждение пройдет. Вот сам увидишь. И тогда у нас будет все по-прежнему, как было.

Сейчас Лес казалось, что у нее осталась только одна надежда — оттянуть время.

— Нет, Лес. Ты не понимаешь. — Ее доводы ни на йоту не поколебали Эндрю. Лес видела это по непреклонному выражению его лица. — Даже если бы у меня были какие-то сомнения в своей любви к Клодии — а у меня их нет, — это все равно не изменило бы моего решения. Клодия беременна. Она носит моего ребенка.

— Нет, — в шоке отпрянула Лес, чувствуя, как внутри у нее все тошнотворно сжалось.

— Я не собирался рассказывать тебе об этом до сегодняшнего дня, потому что не считал, что это настолько уж важно. Я хочу развестись и жениться на Клодии, потому что люблю ее, а не потому, что у нее будет от меня ребенок. Но я желаю, чтобы ты раз и навсегда поняла: даже если бы я не женился вторично и мы остались бы вместе, ничего не осталось бы по-прежнему. Это было бы невозможно для каждого из нас — и для тебя, и для меня — забыть, что где-то в этом мире у меня есть незаконный ребенок.

Лес почудилось, что в доме сейчас обрушатся стены. Она не отрываясь смотрела на Эндрю и чувствовала себя совершенно несчастной, абсолютно бессильной. И это страшило ее. Сейчас она походила на потерявшегося ребенка, который не знает куда идти, чтобы самому отыскать дорогу, слишком испуганного, чтобы плакать.

— Мне очень жаль, Лес. — Эндрю помолчал, затем отвернулся от нее. — Я упаковал свою одежду. Она в машине. Как-нибудь в другой раз я заеду, чтобы забрать все остальное… До свидания, Лес.

Она стояла, прикованная к полу, не в силах двинуться, а Эндрю прошагал ко входной двери и открыл ее.

Значит, он приехал заранее и приготовился к отъезду. И его одежда была уже в машине, когда Лес пришла домой. Следовательно, не было никакого шанса, что он переменит свое решение.

— Ты едешь к ней домой, не так ли? — громко и горько проговорила она. — Собираешься жить с этой дешевой сукой, которую ты обрюхатил.

Эндрю на миг замер у раскрытой двери и, обернувшись, бесстрастно посмотрел на Лес.

— Если я тебе зачем-нибудь понадоблюсь, свяжись с моим офисом. Служба ответов всегда знает, где меня найти.

— Мерзавец! Убирайся прочь! Вон из моего дома!

Лес схватила первую попавшуюся под руку безделушку и швырнула ее в закрывшуюся за мужем дверь. За ней полетели цветочные вазы и керамические фигурки, журналы и зонтики — все, что Лес могла найти и что ей было под силу метнуть в эту ненавистную цель — дверь, за которой исчез Эндрю. Наконец силы покинули ее, ноги подкосились, и Лес опустилась на ступеньки лестницы, прислонясь головой к одному из столбиков перил.

— Не делай этого, Эндрю, — прошептала она прерывающимся голосом. — Не оставляй меня.

К горлу подступили рыдания, вначале тихие, но затем они набрали силу, и плечи Лес затряслись от бурного плача. Все кончено. Эндрю полностью отверг ее. Раз и навсегда. И боль от осознания этого была безысходной. Лес плакала до тех пор, пока не довела себя до состояния какого-то онемелого измождения.

Стемнело. Весь дом погрузился во тьму, и Лес была рада окутавшему ее черному кокону. В нем можно спрятаться от всего мира, а именно этого она хотела сейчас больше всего.

Вокруг синей шляпы с непомерно широкими полями был повязан белый шелковый шарф, такой длинный, что его концы падали на плечи. Шляпа служила чем-то вроде щита, заслонявшего Лес от любопытных взглядов. Но и этого укрытия, казалось, было мало. Глаза Лес закрывали очки в белой оправе с очень темными стеклами. И несмотря на все это, нервы ее были напряжены до предела. Она бессознательно прижимала руку к груди, чтобы унять лихорадочную дрожь, а ее взгляд тревожно бегал по лицам пассажиров, выходящих из самолета.

Она чувствовала, что стоящий рядом Роб изучает ее задумчивым, почти сердитым взглядом. К счастью, у них не было времени поговорить, потому что его рейс задержался и Роб прилетел всего на несколько минут раньше Триши. Лес понимала, насколько загадочно звучали ее слова, когда она позвонила детям и, сказав вначале, что никто не болен и не лежит при смерти, настойчиво потребовала, чтобы они приехали на этот уик-энд домой.

В гуще пассажиров показалась Триша. Она отделилась от общей толпы и зашагала к ним через зал ожидания. Поднырнув под широкие поля шляпы, девушка крепко обняла мать, затем отступила назад и оглядела ее острым любопытствующим взглядом.

— Ты выглядишь как черт знает что, — сказала Триша.

— Спасибо, Триша. Ты всегда так чудесно умеешь поднять настроение, — сказала Лес, но тут же спохватилась: ее ироническое замечание может вызвать вопросы, а ей вовсе не хотелось отвечать на них прямо здесь, в аэропорту. — Машина на стоянке. Идите каждый за своим багажом, а я встречу вас на выходе, около багажного отделения.

— Отлично.

Когда через несколько минут они разошлись в разные стороны, Лес показалось, что она только что избежала смертной казни. Однако приговор никто не отменял — просто исполнение его на некоторое время отложено. Она вновь и вновь повторяла про себя то, что собиралась сказать детям. Ее волновало только одно: как они примут известие о разводе или что подумают о ней самой. Она хотела, чтобы они думали о ней хорошо. Лес ни в чем сейчас так не нуждалась, как в их одобрении и поддержке.

Отношения между детьми и родителями всегда так сложны. Лес не ждала, что кто-нибудь из них посоветует ей, как поступить, однако их мнение значило для нее очень много.

Когда она подрулила к выходу из багажного отделения, Роб и Триша уже ждали ее на обочине. Чемоданы и сумки были уложены в багажник, и дети забрались в машину. Роб уселся на заднем сиденье, Триша — впереди, рядом с матерью.

— Если вы не возражаете, мы поговорим, когда приедем домой.

Лес не просто оттягивала решительный момент — она сомневалась, что сможет одновременно сосредоточиться и на дороге и на их расспросах.

Триша хотела было что-то сказать, но Роб успел опередить ее на долю секунды:

— Мы не возражаем.

Триша, которая, судя по всему, была не согласна, промолчала. Лес была благодарна обоим за то, что они сдержали на время свое любопытство, и надеялась, что дети и в дальнейшем проявят такое же понимание.

Ехали молча. Верх «Мерседеса» был поднят, стекла задраены, воздух в салон поступал только через вентиляционные отверстия кондиционера, и Лес почудилось, что она заточена в передвижную темницу на колесах. Нет, это не темница, а убежище. Прежде она всегда думала, что развод делает человека свободным… Ей даже виделась такая картинка: вольная женщина подставляет лицо веющему навстречу вольному ветру, развевающему ее волосы… Но сейчас ей больше всего хотелось спрятаться — под шляпой, под темными очками, внутри наглухо задраенной машины. Может быть, Эндрю и празднует свободу, но она ощущала себя обнаженной и выставленной напоказ. Словно каждый мог видеть изъяны, спрятать которые ей стоило таких мучений, — вроде маленьких синеватых прожилок на бедрах или еле заметных следов растяжения, оставшихся на ее животе после двух беременностей.

Ни Роб, ни Триша тоже, казалось, были не расположены разговаривать, хотя Лес часто ощущала на своем лице их изучающие взгляды. Дома они прошли прямо в гостиную, войдя через раскрытые французские окна в патио. Лес сняла шляпу и темные очки и положила их рядом с сумочкой на стул возле бара.

В воздухе повисло тяжелое молчание. Лес чувствовала, что дети ждут, когда она заговорит, однако, не говоря ни слова, зашла за стойку. Спиртное стало для нее чем-то наподобие костыля, ложной опорой, которая помогает справиться с неприятными положениями. То, что Лес прибегает к нему, только доказывает, насколько она слаба. И все же, сознавая это, она тем не менее налила себе полный стакан.

— Я понимаю, что вы спрашиваете себя: что это такое важное, из-за чего вам пришлось приехать домой на уик-энд, — начала она.

— Лес, мы уже знаем о разводе, — спокойно сказала Триша. — Па позвонил нам.

Это заявление прозвучало как удар под дых, после которого невозможно дышать. От неожиданности Лес выронила стакан, и у нее даже не было сил поднять его и поставить на стойку.

— Эндрю звонил вам? — спросила она ошеломленно. Но шок тут же сменился взрывом негодования.

— Свинья! Он мог бы сообщить мне, что разговаривал с вами. Я тут все эти дни испытываю адские муки, обдумывая, что вам сказать, а он…

Вся ее тщательно возведенная оборонительная линия разом рухнула. Ничего не видя перед собой, она вышла из-за стойки к Трише, развалившейся на стуле, и неловко стоящему Робу.

— Он позвонил нам через день после твоего звонка, — объяснила Триша.

— Он говорил с вами о разводе по телефону? Как он мог поступить так холодно и бесчувственно? — Ей хотелось зарыдать от такой нечуткости Эндрю.

Она коснулась плеча Роба, чувствуя, как напружинены его мускулы.

— Мы хотим выслушать и твою сторону, — сказал Роб.

Мою сторону. Твою сторону. Так это и начинается — развал семьи. Внутри у Лес защемило от боли за себя и за детей.

— Он сказал вам, что нашел другую женщину? — Глаза ее застлали слезы, когда по смущенному и болезненному выражению, появившемуся на лице сына, она поняла, что он это знает.

Увидев ее слезы, Роб шагнул к матери, обнял ее и прижал к себе. Зарывшись лицом в ее волосы, он гневно пробормотал, еле выговаривая слова:

— Как он мог так с тобой поступить, Лес? Грязный сукин сын… — Он не докончил, задохнувшись от ярости.

Но это не имело значения. В первый раз за все это время Лес почувствовала, что ей стало немного спокойнее. Она закрыла глаза, ощущая, как напряглось тело Роба в попытке вобрать в себя ее боль. Лес еще крепче обняла сына, нуждаясь в его защите и утешении, и тихо заплакала. Прошло несколько минут, прежде чем она медленно высвободилась из объятий Роба, вытирая с лица слезы и старательно стараясь не замечать его покрасневших глаз.

— Может, мне следует спросить, что он вам сказал? — тихо сказала Лес.

— На самом деле не особенно-то много, — ответила Триша. — Просто, что он встретил другую женщину и что вы оба решили развестись. Естественно, он надеялся, что мы его поймем. Иногда случается так, что браки распадаются, сказал он.

— Это происходит постоянно.

Но только с другими, подумала Лес. Она никогда даже представить себе не могла, что это приключится с ней самой.

— Ты с ней встречалась? — спросила Триша.

Она казалась непривычно сдержанной. Из них двоих спокойным бывал обычно Роб.

— Да.

— И как она выглядит?

— Молодая и красивая. — Лес приложила все усилия, чтобы не позволить ревности повлиять на ответ. — Она — юрист, так что у нее и вашего отца есть много общего.

— Может быть, если бы ты проявляла больше интереса к его работе, ничего этого не случилось бы. А так твои застольные беседы сводились главным образом к таким захватывающим темам, как последний благотворительный базар, — произнесла Триша с притворно невинным видом, и это уязвило Лес не менее, чем само замечание.

— Я пыталась говорить с ним о его работе, но, когда он пускался в технические подробности, я переставала что-либо понимать. Представляю, как он уставал постоянно объяснять мне всякие мелочи, — Лес сознавала, что в голосе ее звучат оправдывающиеся нотки.

— Ты должна была постараться выучиться всему… — недовольно пробормотала дочь вполголоса.

Как она упорно желает возложить всю вину за то, что произошло, на одну лишь мать! Да еще в таком болезненном для Лес вопросе…

— Так ты считаешь, несмотря на то, что меня лично совершенно не интересует юриспруденция, мне нужно было изучать законы только затем, чтобы доставить твоему отцу удовольствие? — с вызовом спросила Лес. — А не кажется ли тебе, Триша, эта мысль слегка старомодной? Да, всякий брак связывает двух людей, живущих вместе… Но у каждого из них есть своя индивидуальность, свои личные склонности. Дело вовсе не в том, чтобы один из супругов навязал свои увлечения другому. Можно делиться интересами, но не заставлять жену или мужа полюбить их.

— Лес права, — встал на сторону матери Роб. — Я не могу себе представить ничего более скучного, чем вечер, проведенный в беседах об исках, апелляциях и судебных процессах.

Триша вскочила со стула во внезапном порыве нетерпения.

— Может быть! Но мне кажется: если мужчина счастлив дома, он не отправляется на поиски другой женщины, которую он мог бы полюбить. Я просто хочу понять, что было неладно. Что в твоем поведении заставило его уйти?

— Я не знаю, — резко ответила Лес. — Почему ты не спросишь об этом своего отца? Тогда ты сможешь рассказать мне, чтобы я не продолжала ломать над этим голову.

— Подозреваю, что вся беда в твоей идее спать в раздельных спальнях, — сказала Триша.

Лес ударила ее по щеке.

— Ты зашла слишком далеко, юная леди. Твои замечания становятся слишком бесцеремонными.

И тут она увидела след от пощечины на лице дочери и сама ужаснулась тому, что только что сделала. Гнев ее прошел так же быстро, как вспыхнул. Триша — совсем еще молода. Нужно прощать девочке юношескую безапелляционность. А вот ей самой, взрослой женщине, следовало бы лучше сдерживаться, а не бросаться на детей с кулаками.

Когда Триша повернулась, взяла свою сумку и пошла к двери, Лес какое-то мгновение не могла ни двинуться, ни произнести хоть слово.

— Триша… — Она смотрела, как дочь задержалась, не оборачиваясь, возле двери. — Однажды ты спросила меня, теряла ли я что-либо в своей жизни. Думаю, что теперь могу ответить на твой вопрос. Я потеряла иллюзии. Никто не живет «счастливо до самой смерти»… даже Кинкейды. Пожалуйста… Я не хочу терять тебя.

Триша медленно повернулась и посмотрела на мать.

— Ты не потеряешь меня, Лес. Но я должна увидеться с ним. Он мой отец, и я люблю его так же, как и тебя.

— Конечно.

Лес понимала Тришу, но это не могло заглушить грызущего ее страха. Триша всегда была «папиной дочкой». Это нечестно. Несправедливо. У Эндрю есть Клодия, а она, Лес, осталась одна. Ей нужны дети. Теперь только они — ее семья. А он заводит новую.

Триша в нерешительности замялась у двери.

— Роб, ты едешь со мной?

— Нет.

После того как Триша ушла, Роб подошел к Лес и остановился рядом, застенчиво и неловко засунув руки в карманы слаксов.

— Я не могу встречаться с ним сейчас. Единственное, чего мне хочется, это избить его.

Он побрел прочь, опустив голову и еле слышно шепча про себя:

— Мерзавец. Грязный, развратный негодяй…

Роб ушел, а Лес долго стояла в одиночестве посреди комнаты, затем тряхнула головой и подошла к бару, где оставила свой стакан.

Этим же вечером Лес готовила на кухне пиццу, чего не делала уже много лет. Всю прислугу в доме она отпустила на выходные, чтобы побыть с Робом и Тришей наедине. Раскладывая анчоусы поверх натертого сыра, она спрашивала себя: была ли это такая уж удачная мысль — затеять пиццу? Напоминание о более счастливом времени, когда они жили все вместе, вчетвером. Она положила готовую пиццу на полку в холодильник — как только Триша вернется, можно будет сразу же поставить пирог в печь.

Лес вышла из кухни, чтобы присоединиться к Робу, сидевшему в патио, и тут услышала голос Триши. Она не собиралась подслушивать, но вместе с тем и понимала: ни один из них не будет говорить свободно об отце в ее присутствии.

— Он хочет поговорить с тобой, Роб. Можешь ты, по крайней мере, хотя бы позвонить ему? — убеждала Триша.

— Не буду я, черт возьми, звонить ему. И я не понимаю, как ты можешь иметь с ним хоть что-нибудь общее после того, как он вот так ушел от Лес!

— У него были на то причины.

— Знаю я эту причину. Пригожая маленькая засранка, которая в два раза моложе его.

— Роб, но ты даже в глаза ее не видел. Ты не думаешь, что стоит подождать осуждать его хотя бы до тех пор, пока ты не посмотришь на них обоих? — возразила Триша, затем голос ее сделался задумчивым. — Я никогда не представляла, что он может выглядеть настолько счастливым. Он постоянно улыбается и смеется — а ведь дома с ним это бывало очень редко. Всякий раз, когда он смотрит на нее, лицо у него просто сияет. Он любит ее, Роб. Думаю, она понравилась бы даже тебе, если бы ты решился с ней увидеться.

Лес больно резануло то, как Триша описывает новоявленную семью своего отца. Эндрю и Клодия наслаждаются безоблачной идиллией, а она испытывает адские муки. Ненависть и зависть мешались в ее душе с горечью. Это несправедливо. В каждом расторжении брака бывают победители и проигравшие, и в этом разводе она проиграла — ее молодость ушла, а уверенность в себе разрушена.

— Я не желаю выслушивать все это дерьмо! — сердито воскликнул Роб.

Послышался скрежет металлических ножек стула о плиты, которыми выстлан внутренний дворик, затем звук шагов. Роб направлялся в дом.

Еще секунда, и Лес будет обнаружена. Она быстро шагнула вперед и предстала перед их глазами. Увидев мать, Роб остановился и быстро оглянулся назад, на Тришу, словно спрашивая: слышала Лес их разговор или нет?

Лес усилием воли постаралась изобразить на лице радостное выражение.

— Триша, если бы я знала, что ты вернулась, я бы поставила пиццу в печь, — сказала она, подходя к детям. — Надеюсь, ты голодна. Я приготовила громадный пирог.

— А ты не хочешь спросить, как там дела у па? — хмуро спросила Триша. Ее досада на Роба перекинулась теперь и на Лес.

— Почему бы тебе не попридержать рот на замке, Триша! — вспылил Роб. — Она сама спросит, если захочет!

Вспышка тут же погасла. Сердитое выражение на лице Роба сменилось задумчивым, и юноша большими шагами двинулся к дому, словно сбегая с поля боя.

— Я не голоден, — бросил он на ходу.

— Роб, не уходи, — позвала Лес, и Роб неохотно вернулся, ссутулившись и понурив плечи.

— Ну, так ты хочешь узнать? — вызывающе переспросила Триша.

Лес уступила.

— Как он там?

— У него все отлично. И у Клодии тоже. Я знаю, что тебе, как и Робу, это покажется предательством, но она мне понравилась.

— Я так и думала, что она тебе понравится, — Лес было мало радости от того, что она оказалась права. — Они сообщили тебе свою новость? — спросила она с преувеличенной небрежностью.

— Да.

Триша ответила так спокойно, что Роб насторожился:

— Что за новость?

— Па хотел рассказать тебе о ней сам, но поскольку ты не собираешься с ним встречаться, то, думаю, придется мне самой поставить тебя в известность, прежде чем это не сделал кто-нибудь другой. Клодия беременна. Где-то в ноябре у нас с тобой появится маленький братец или сестрица.

— Наполовину братец или сестрица! — выпалил в ответ Роб. — Ничего удивительного, что он не собирается возвращаться к нам. Он уже окончательно завел новую семью.

— Это неправда, — запротестовала Триша.

— А как еще, черт побери, ты можешь это назвать?

— Не знаю. — Триша пробежала рукой по своим густым каштановым волосам. — Я настолько во всем запуталась.

— Думаю, что теперь в нашей семье остались только трое, — сказала Лес. — И это случилось так внезапно и неожиданно для всех нас.

— Тебе, должно быть, пришлось немало поспорить и повоевать с ним, — догадалась Триша.

— Можно сказать и так, — иронически признала Лес. Она чувствовала себя опустошенной и очень уставшей. — Если мы хотим сегодня поужинать, мне, пожалуй, стоит поставить пиццу в печь.

Когда она повернулась, чтобы уйти, Триша окликнула ее:

— Лес, па хочет забрать остаток своих вещей. Он спрашивает, когда лучше всего за ними приехать.

Нет, она еще не готова увидеться с ним. Лес это знала. Все еще настолько свежо и болезненно. Сейчас она испытывает к нему слишком глубокую ненависть за то, как он с ней обошелся, — за то, как он разрушил ее жизнь, а ее саму превратил в одну пустую оболочку, которая лишь внешне выглядит женщиной.

— Мы с Робом уже условились утром поехать на верховую прогулку. Почему бы тебе не позвонить ему и не сказать, что он может приехать, пока нас не будет?

Лес понимала, что поступает трусливо, но ее это не волновало. Она не хочет видеть своими глазами, как он счастлив без нее. А ей, как видно, еще очень долго придется испытывать горечь и разочарование.

— Кстати, — сказала она, — я изменила сроки нашей поездки в Европу. Мы уедем сразу же, как только вы оба сдадите выпускные экзамены. Думаю, к тому времени мы все успеем приготовиться к долгому отпуску.

— Как ты считаешь, он приедет к нам на экзамены? — спросил Роб сквозь тесно сжатые зубы.

— Не могу даже представить, чтобы он мог их пропустить.

— А ее он привезет с собой?

— Не знаю.

— Если привезет, то я…

— …то ты, Роб, поступишь точно так же, как я, — прервала его Лес, преодолев тупую боль внутри. — Будешь вежливым и станешь вести себя как цивилизованный человек.

Но оказалось, что сделать это нелегко. Когда в зале, где проходила торжественная церемония, выпускной класс шел по проходу между креслами, Лес с немалыми усилиями заставила себя стоять рядом с Эндрю и Клодией. Клодия выглядела такой молодой и сияющей, а Эндрю просто светился от счастья. Лес удалось даже сказать им пару вежливых слов и удержаться, чтобы не наговорить большего. Она подождала, пока счастливая парочка поздравит Роба, и только после этого сама подошла к сыну. Вся эта неловкая сцена повторилась и на актовом дне у Триши. Как это отличалось от того, что предвкушала Лес всего еще несколько месяцев тому назад, — не было никаких праздничных обедов, никаких громадных сборов всей родни. Детей поздравляли раздельно и напряженно.

Бракоразводный процесс прошел стремительно и без всяких осложнений. Они быстро договорились о разделе имущества — ни одна из сторон не хотела биться за него и затягивать необходимые формальности. Заключительные документы о разводе были подписаны всего за неделю до того, как Роб получил свидетельство об окончании школы. А вскоре так называемые друзья Лес сообщили ей, что Эндрю и Клодия назначили дату своей женитьбы. Все, что она смогла сделать, — улыбнуться, кивнуть и притвориться, что ей совсем не больно.

Часть II

Глава 9

Поле для поло в виндзорском Грейт-парке выглядело как нельзя более по-английски — трава подстрижена и причесана так, словно над ней потрудился прилежный парикмахер.

Лес сидела на легком плетеном стуле на краю поля и наблюдала за игрой, разворачивающейся на фоне Круглой башни Виндзорского замка. Соломенное канотье и солнечные очки закрывали ее лицо от палящего июньского солнца. Погода стояла превосходная. Над головой сияло чистое голубое небо, а легкий ветерок шевелил листья деревьев в соседнем парке.

Лес подняла мощный бинокль и сфокусировала его на группе всадников, скачущих к дальним воротам. Она увидела, как Роб проводит удар. Белый шарик полетел в сторону ворот.

— Уверена, что твой сын со временем станет даже лучшим игроком, чем его дед, — заметила Фиона Шербурн, когда всадники медленно поскакали к центру поля. — Генри держит в страшном секрете, что в его команде «Севен-Оукс» играет один из Кинкейдов. Стратегия, как он это называет.

Лес посмотрела на свою английскую подругу, у которой они гостили вот уже больше двух недель. Та сидела рядом с ней, держа спину безупречно прямой и ухитряясь в то же время казаться совершенно расслабленной и непринужденной. Фиона была лет на десять старше Лес, но нежная, свежая кожа на ее лице выглядела тугой и юной. За то время, что они были в Англии, Лес не раз и не два исподтишка разглядывала границу каштановых волос подруги, отыскивая хотя бы намек на шрамы от пластической операции, но либо они были очень хорошо скрыты, либо их вообще не было.

— Я рада, что Генри доволен. Роб очень волновался, что ему придется играть в команде более сильных, чем он, игроков, — сказала Лес, глядя на поле, где с новой силой разворачивалась игра.

— Волновался — это еще не то слово, — вмешалась Триша. Устав сидеть без движения, она встала со стула и засунула руки в большие карманы своей зеленой юбки. — Он так дергался от страха, что может забыть какие-нибудь несущественные различия в правилах, что чуть не свел меня с ума. — Девушка пожала плечами — Пойду-ка я прогуляюсь и посмотрю, кто здесь сегодня есть. Королевская фамилия находится в своей резиденции в замке. Кто знает? Может быть, мне удастся столкнуться с каким-нибудь принцем.

Фиона посмотрела ей вслед.

— Мне было интересно, долго ли она усидит рядом с нами? Ты заметила, молодежи всегда хочется сделать что-нибудь эдакое самостоятельное.

— В ее возрасте мы все были такими. — Сама Лес охотно включалась в бесконечный круговорот прогулок, верховых и пеших, бесед за чайным столом и приемов, которыми были заполнены их дни с тех пор, как они приехали в Англию. Эта безумная суета, казалось, как нельзя более подходит к тому тихому безрассудству, которое овладело ею после развода.

— Просто удивительно, как Роб и Триша выросли за эти три года, что мы не встречались. Они уже практически взрослые. Во всяком случае, нет сомнений, что сами они в этом уверены, — улыбнулась Фиона.

— Пожалуйста, не напоминай мне об этом. — Казалось, весь мир сговорился даже на минуту не дать забыть Лес о ее возрасте.

— Дорогая Лес, — Фиона по-прежнему улыбалась, но теперь ее улыбка стала заговорщицкой. Она наклонилась поближе и дружески положила руку на запястье подруги. — Знаю, что тебе нужно… Я скажу тебе имя своего доктора.

Это замечание подтвердило подозрения Лес о том, что Фиона поддерживает молодую внешность не без помощи опытного хирурга, но предложение вовсе не показалось ей соблазнительным. Для нее косметическая хирургия была еще одним подтверждением суетности и тщетности всего, что ее окружает. Выражаясь иными словами, это означало: для того, чтобы тебя любили и восхищались тобой, ты должна выглядеть молодо.

— Все, что мне нужно, — это что-нибудь покрепче и похолоднее, — ответила она.

— Вот это уже звучит гораздо веселее, — Фиона подняла руку в перчатке и пошевелила пальцами, подзывая служителя в униформе, маячившего на заднем плане. Когда тот мигом оказался рядом, Фиона потребовала, чтобы им обеим принесли чего-нибудь выпить из бара, встроенного в «Роллс-Ройс».

— Я говорила тебе, что получила от Генри приказ? В субботу вечером на приеме шампанское должно литься рекой. Уверена, что он надеется напоить команду соперников допьяна. Первоначально я назначила дату этого приема на воскресенье, чтобы иметь возможность чествовать победителей турнира, но Генри хочет провести его накануне финального матча. Все это входит в его арсенал психологического оружия. Он готов на любые расходы, лишь бы выиграть чемпионат по поло. А все, что он получит, — серебряный кубок, чтобы добавить его к тем, которые уже стоят у него.

— Сомневаюсь, что смогу когда-нибудь понять, почему люди так чествуют молодость, красоту, успех… и победы в турнирах по поло, — улыбнулась Лес, но улыбка ее была отравлена горечью.

— Лес, ты становишься ужасно циничной.

— Думаю, что уже стала.

Вокруг зубчатых крепостных стен Виндзорского замка раскинулись восемнадцать сотен акров лугов и деревьев, образующих виндзорский Грейт-парк, который соединяет с замком обсаженная вязами аллея, известная как Лонг-уок. И здесь же, в Грейт-парке, находятся и спортивные поля для поло.

Триша шагала вдоль боковой линии поля, направляясь туда, где возле запасных лошадей собрались всадники и конюхи. У нее не было никакой особой цели — ей просто хотелось размяться.

Если говорить в общем, то поездка в Англию превзошла все ее ожидания. В прошлый свой приезд сюда она была совсем еще ребенком, но сейчас она совершенно свободна и может идти туда, куда хочет, и делать все, что ей вздумается.

И все же, прогуливаясь в одиночестве по зеленой траве и чувствуя, как солнце приятно согревает спину, Триша сознавала, что ей так и не удалось выбросить из памяти то, что она так надеялась здесь забыть, — родительский развод. Ее саму удивляло, почему она вообще позволила этому событию так повлиять на нее. Она не виновата в том, что они разошлись. Даже если отец с матерью больше не любят друг друга, то она по-прежнему любит их обоих.

В том-то все и дело. Она невольно оказалась посередине. Ее чувства ни к одному из них не изменились, в то время, как она видела, что и Лес, и Эндрю изменяются. Отец выглядит более молодым, ведет себя как юноша и даже стал одеваться менее консервативно. Когда Триша навещала его за день до отъезда в Англию, на нем были джинсы. Отец в джинсах! Подумать только…

Что же касается Лес, то перемены в ней не так заметны с первого взгляда — мать одиноко, замкнулась в каком-то горьком, темном мирке, но при этом, встречаясь с окружающими, продолжает показывать, как она весела и беззаботна. Большинство не замечают непривычной остроты ее языка и горечи улыбки, но от Триши-то этого не скроешь.

После развода отношения Триши с обоими родителями сделались какими-то напряженными, потому что дети — и она сама, и Роб — напоминают о прошлом. Особенно — отцу, который начинает новую жизнь с новой женщиной.

Но Триша, по крайней мере, понимает, что происходит. Однако она сомневается, чтобы Роб хотя бы попытался это сделать. Единственное, что его волнует, — это только поло. Кажется, и Лес, точно так же, как Роб, погрузилась в его занятия спортом, словно увлеченность сына дает ей хоть какую-то цель в жизни. Триша считала, что это естественно, — Роб всегда был любимчиком Лес. Теперь после ухода отца их близость только усилилась, и из-за этого Триша чувствовала, что для нее в расколотой семье остается все меньше места. Это создавало ощущение одиночества.

Взгляд девушки упал на двух мужчин в бриджах и сапогах для верховой езды, следивших за игрой, опершись на крыло автомобиля ярдах в десяти от нее. В одном из них Трише почудилось что-то знакомое, и она всмотрелась попристальнее.

В следующий миг ошеломленная Триша узнала Рауля Буканана. Этот четкий, угловатый профиль и мягко вьющиеся каштановые волосы не могли принадлежать никому другому. Унылое настроение разом улетучилось, и Триша быстро зашагала к Раулю, который не замечал ее приближения, — его внимание было полностью занято игрой на поле.

— Ты видел, как Шербурн опять промазал по мячу? — спросил Рауль своего собеседника, произнося слова с тем самым неуловимым акцентом, что был так хорошо знаком и мил Трише.

— Так, значит, мне надо предупредить Роба, что вы шпионите за его командой? — проговорила Триша и довольно улыбнулась, когда Рауль посмотрел на нее и в его глазах промелькнул огонек узнавания.

— Я знал, что он должен играть, но, говоря честно, не узнал его. У него ведь здесь другие лошади, не кинкейдовские, по которым его несложно опознать. Спасибо вам, что помогаете нам идентифицировать игроков из команды Шербурна, — он слегка поклонился Трише. — Позвольте представить вам моего товарища по команде Джеймса Армстронга. Джеймс, это мисс Триша Томас, внучка Джейка Кинкейда.

— Очень приятно познакомиться с вами, мисс Томас, — англичанин обменялся с Тришей вежливым рукопожатием. Это был худощавый человек с узким лицом, высоким лбом и густыми взлохмаченными волосами. — Джейк был превосходным бойцом. Рад узнать, что его внук, а ваш брат перенял из его рук… ну, скажем так, не факел, а клюшку для поло.

— Спасибо. Уверена, что Роб любит поло даже больше, чем любил Джейк, — сказала Триша, затем повернулась к Раулю, который все это время не сводил с нее взгляда. — Не думаю, что на этот раз вы сможете упрекнуть его в том, что он бережет своих лошадей.

— На этот раз нет.

Он держался вежливо, хотя по-прежнему слегка холодно, но Триша все же различила под его отчужденностью какой-то намек на теплоту, и это разом оживило все ее надежды.

— Насколько я понимаю, вы и ваш брат гостите у Шербурнов в Севен-Оукс, — заметил Джеймс Армстронг.

— Да. Мы приехали чуть больше двух недель назад, — сказала Триша, гадая, как долго пробыл здесь Рауль.

— Как вам нравится Англия? Пожалуй, для такой поездки было бы трудно выбрать более удачное время года — Аскотская неделя, Уимблдон.

— О да, это был просто какой-то бесконечный круговорот, — признала Триша, а про себя пожалела, что не проводила больше времени с братом на поле для поло. Тогда бы она раньше узнала о том, что Рауль — в Англии. — Я восхитительно провела время. И все же как это приятно — опять встретить знакомое лицо…

— Полагаю, вы познакомились, когда Буканан играл в Штатах, — предположил Армстронг.

— Именно так, — ответил Рауль.

В глазах Триши сверкнул озорной огонек.

— К сожалению, в то время Рауль считал, что я слишком молода для него, — сказала она и тут же с досадой увидела, как углубилась хмурая складка на лбу Рауля и он отвел глаза в сторону.

— Это верно? — Армстронг издал нечто вроде кашля, что должно было означать сдавленный смех, и положил руку на плечо Буканана. — Оставляю тебя, старина, чтобы ты уладил это недоразумение. Увидимся попозже в пабе.

И он отошел в сторону.

Несколько долгих минут они молчали. С поля доносился стук клюшек, храп лошадей, остановленных на всем скаку, и топот копыт, слегка заглушенный дерном под конскими ногами. Триша подошла поближе к Раулю и облокотилась, как и он, о крыло автомобиля. Некоторое время она следила за игрой, затем повернулась к Раулю:

— Вы жалеете, что он ушел?

— Нет. Его присутствие не оградило бы меня от ваших замечаний, — сказал Рауль. — Иногда я забываю, какими агрессивными могут быть американские женщины.

Триша почувствовала, как по ее телу прокатилась теплая волна удовлетворения: наконец-то он назвал ее женщиной.

— Все женщины могут быть агрессивными, — заявила она. — Я не думаю, что это имеет какое-то отношение к национальности.

— В таком случае одни более дерзки и самоуверенны, чем другие. — Легкая улыбка углубила складки, по обеим сторонам его рта.

— Возможно, — согласилась Триша. — Я же говорила вам, что мы встретимся опять.

— Раз уж ваш брат играет в поло, то нет ничего удивительного, что наши дорожки порой пересекаются.

— Вы будет играть против команды Роба?

— Возможно, нам придется встретиться в финале.

Внимание Рауля вновь привлекла игра. Триша заметила, что он вообще никогда не отвлекается надолго от того, что происходит на поле. Эти зоркие глаза, казалось, постоянно оценивали действия лошади и всадника, отыскивая их слабые и сильные стороны.

— Тогда мне придется болеть за обе команды.

— Вряд ли это решение доставит удовольствие вашим гостеприимным хозяевам. Шербурны предпочитают нераздельную верность.

— А мне бы понравилось, если бы меня обвинили в том, что я якшаюсь с врагами, — заявила Триша намеренно вызывающе. К сожалению, по тому, как чуть заметно скривились губы Рауля, она не смогла понять, позабавила его или нет сама эта идея. — Вы придете на прием в субботу вечером, не так ли?

К Шербурнам были приглашены все игроки команд, участвующих в турнире, не говоря уже об орде прочих гостей.

— Да.

— Вы приведете кого-нибудь с собой?

Рауль посмотрел Трише в глаза, и девушка напряглась, ожидая ответа.

— На следующий день назначен финальный матч. Мне придется уйти с приема пораньше, чтобы отдохнуть. Будет не слишком честно пригласить с собой какую-нибудь леди, а затем ожидать, что та уйдет вместе со мной, когда мне настанет пора удалиться.

Триша с облегчением вздохнула.

— Конечно, нечестно.

— Вы настолько прозрачны, мисс Томас, что вас видно насквозь, — сухо заметил Рауль. — А это опасно.

Триша резко обернулась.

— Почему вы так решили?

— Если человек не может скрыть свои чувства, окружающие непременно причинят ему боль…

Взгляд Рауля, казалось, предостерегал девушку. Но Тришу заинтриговало не столько это наставление, сколько настойчивость, с которой он постоянно держал ее в отдалении, не подпуская к себе.

— А вам причиняли боль? — спросила она.

— Не так, как вы предполагаете.

Он был беден, голоден и служил предметом всеобщих насмешек. Ей никогда не доводилось переживать ничего подобного, и она просто не сможет понять, что человек чувствует в таком положении. Эта богатая и благополучная девица думает только о себе. Однако борьба за выживание оставляет мало времени для сентиментальных чувств.

Прозвенел колокол. Конец игры. Рауль выпрямился и собрался уходить.

— Вы, конечно, захотите поздравить вашего брата с победой его команды.

Но прежде чем он ушел, Триша быстро схватила его руку.

— Пойдемте со мной. Я хочу познакомить вас с Робом.

Почувствовав пальцы девушки на своем запястье, Рауль глянул на ее нежную руку, которая казалась такой золотисто-бледной на фоне его темной от загара кожи.

— В следующий раз.

Его восхищала ее настойчивость, хотя Рауль понимал, что, несмотря на всю псевдоприземленность Триши, несмотря на ее поглощенность чисто земным и плотским, она ожидает от него больше того, что он может — или должен — ей дать.

Когда Лес подошла к месту, где стояли запасные кони игроков, конюхи уже начали уводить уставших взмыленных лошадей. Спешившиеся всадники хлопали друг друга по спинам, поздравляя с победой. В воздухе стоял гул веселых голосов. Лицо Роба так и светилось от широкой возбужденной улыбки.

— Поздравляю, Роб.

— Это все аргентинские лошади, которых купил Генри. Лучшие пони, на которых я когда-либо ездил. — Роб восхищенно потряс головой, глядя на лоснящуюся от пота кобылу, которую уводил конюх. — Я всегда считал, что наш Серый никому не уступит первого места, но эти кони… Надеюсь, я когда-нибудь смогу купить себе хотя бы парочку таких.

— Возможно, мы посмотрим, что тут можно сделать.

— Лес, что ты хочешь этим сказать?

— Всякий игрок хорош ровно настолько, насколько хороши его пони.

Лес не считала, что потакает прихотям сына. Роб уже доказал, насколько серьезно он относится к спорту. А поло, как и всякий вид спорта, требует соответствующего инвентаря и подготовки. Она уже несколько раз обсуждала с Генри Шербурном вопрос о подготовке Роба, спрашивая его совета, как подыскать хорошего тренера. Но пока еще не время говорить сыну о своих будущих намерениях. Все это потом, когда закончится турнир…

— Хорошая игра, Роб, — к ним присоединилась Триша.

Ее поздравления не произвели на Роба большого впечатления. Он все никак не мог забыть того, что сказала ему мать.

— Можем мы начать подыскивать их сразу же, как только вернемся домой? — спросил он.

— Кого это подыскивать? — удивилась Триша.

— Робу нужно улучшить свой комплект лошадей. На него произвели большое впечатление аргентинские лошади Генри, и я подумала, что мы, возможно, купим себе несколько таких же.

— Я знаю, Роб, с кем тебе стоит поговорить.

— С кем? — скептически осведомился Роб.

— С Раулем Букананом. Он и кучка других игроков сидят сейчас в местном пабе за пивом. Я как раз собиралась спросить тебя, не хочешь ли пойти туда вместе со мной.

Она понимала: Роб догадывается, что сестра хочет использовать его в качестве повода, чтобы еще раз увидеться с Раулем.

— Ты не против, Лес?

В последнее время Роб очень неохотно покидал Лес на долгое время, привыкнув к тому, что ему приходится восполнять отсутствие Эндрю.

Может быть, это было естественно в сложившихся обстоятельствах. И может быть, Тришу обижало, что мать выбрала для утешения Роба, а не ее саму. Она не знала. Она просто считала, что Лес поступает не слишком разумно, сосредоточив всю свою нынешнюю жизнь вокруг Роба. Возможно, прошло слишком мало времени и мать еще не вполне оправилась от удара, но, несмотря на это, Триша была убеждена: Лес следует больше бывать на людях одной, полагаясь на саму себя.

— Я не возражаю, — тихо проговорила Лес. — Сходите поразвлекитесь.

Но выражение ее лица — или, вернее, отсутствие всякого выражения — говорило о том, что она приносит себя в жертву.

— Лес, тебе надо начать ходить на свидания, — сказала она, поддавшись мгновенному порыву.

И тут же последовал немедленный взрыв.

— И кого из старичков ты посоветуешь мне выбрать? — резко бросила Лес. — Саймона Торнтон-Уайта, который рыгает как пожарная сирена, или, может быть, старого мистера Тинздала, который задыхается, поднявшись на две ступеньки? Ты часом не заметила, что здесь нет большого избытка неженатых мужчин моего возраста? Ну хотя конечно! Предполагается, что я всегда могу завести молодого любовника.

— Лес, я…

— Я знаю, Триша, что ты сказала это с самыми лучшими намерениями. Это мне следовало бы… — Гнев Лес растаял в усталом вздохе. — На солнце слишком жарко. У меня начинается ужасная головная боль. Думаю, что предпочту свиданиям просто спокойный вечер.

— Но нам совсем не обязательно идти в паб, — сказал Роб.

— Может быть, окажется, что он согласен продать нескольких лошадей из тех, которых привез с собой. Эти аргентинцы всегда продают своих пони. Генри понравится, если ты до начала большой игры купишь нескольких лошадей противника. Так что идите и повеселитесь сегодня вечером. И не возвращайтесь домой рано, а то я подумаю, что это моя вина, — заявила Лес и отошла от них, прежде чем Роб успел хоть что-нибудь возразить.

— Кажется, мы получили приказ. Надо выполнять, — пробормотала Триша, глядя вслед матери.

Шляпа, перчатки, туфли на низком каблуке — все это создавало образ спокойной и уравновешенной женщины, и все же в этом образе недоставало чего-то очень важного.

— Ты обратила внимание, какой испуганной и потерянной она иногда кажется, когда не знает, что за ней наблюдают? — хмуро спросил Роб. — Что же он такое с ней сделал?

— Должно быть, это почти то же самое, что потерять половину самого себя, — предположила Триша.

Пивная помещалась на узкой, извилистой улочке, вымощенной камнем. Над дверью здания красовалась полинявшая от непогоды вывеска с изображением лебедя, королевской птицы, водившейся некогда в изобилии на берегах Темзы. Заведение было наполовину заполнено посетителями, и в воздухе висел негромкий, ровный гул голосов.

Триша оглядела сумрачную комнату, всматриваясь в лица людей, сидевших за большими тяжелыми столами. Местных завсегдатаев сразу можно было отличить по рабочей одежде и потрепанным деловым пиджакам. Но в правом углу сидела горстка людей в одежде для верховой езды.

— Вон они, — указала Триша и пошла вперед, огибая столпившихся у стойки посетителей.

В воздухе стоял густой запах эля и портера, пряностей и табачного дыма. Наконец Триша с Робом добрались до дальнего угла, где сидел Рауль со своими товарищами по команде. Увидев Тришу, направляющуюся к их столику, он отодвинул стул и встал, чтобы приветствовать девушку. Они обменялись рукопожатием, и Триша почувствовала, как от пожатия крепкой и теплой руки Рауля все в ней всколыхнулось.

— Мой брат Роб Томас. Рауль Буканан.

Она смотрела, как они пожимают друг другу руки, и невольно обратила внимание на то, какие они разные.

Роста они были почти одинакового. Различие в каком-то дюйме ничего не решало. И все же Роб казался намного ниже Рауля, может быть, из-за того, что был более тонок и строен. Да и вообще рядом с мужественным аргентинцем он выглядел почти мальчишкой.

— За этим столом нет места. Не пересесть ли лучше туда? — предложил Рауль, указав на соседний свободный стол.

— Отлично. — Триша уселась на стул, который он отодвинул для нее, а Роб расположился на противоположном конце стола.

— Думаю, может оказаться, что мы встретились не напрасно, — сказала Триша. — Роб только что обсуждал возможность пополнения своего комплекта лошадей. Он хочет купить нескольких аргентинских пони. Мне кажется, что, если у вас самого нет лошадей на продажу, вы могли бы дать ему несколько советов или рекомендаций.

— У меня всегда есть лошади на продажу, но многое зависит от того, насколько пони подходят наезднику… и от цены, которую вы хотите заплатить за них. — Рауль адресовал свой ответ непосредственно Робу.

— Это верно, но всякий игрок хорош ровно настолько, насколько хороши его пони, — сказал юноша, повторяя слова, которые недавно услышал от Лес.

— Справедливо также и обратное. Пони настолько хороши, насколько хорош человек, который на них ездит. — Длинные пальцы Рауля сжали ручку пивной кружки и приветственно приподняли ее. — Я не мог не заметить, что с тех пор, как мы с вами играли, ваша игра заметно улучшилась. — Он поднес кружку к губам и сделал большой глоток.

— Я собираюсь улучшить ее намного больше, — заявил Роб.

Официантка подошла к столу с кружками и тарелкой, на которой лежал пирог в форме половинки луны, начиненный мясом, луком и овощами. Роб достал из кармана несколько фунтовых банкнот и положил на стол. Пока официантка отсчитывала сдачу, он успел впиться в пирог зубами и запить его глотком ирландского портера. Он действительно сильно проголодался после игры.

— Кто ваш наставник? — спросил Рауль.

Триша тем временем принялась потягивать свой эль. Она не возражала против того, что на нее не обращают никакого внимания, — это давало ей возможность изучить внешность Рауля поближе так, чтобы этого никто не заметил.

Казалось, что по его лицу мало что можно прочитать. И все же было в нем что-то жесткое и неумолимое, соответствовавшее, как решила Триша, манере его игры на поле. Ни в линиях рта, ни в глубоких складках по его краям не было никакой — или почти никакой — мягкости. Но больше всего, пожалуй, убеждали в этом его пронзительные голубые глаза, искрившиеся холодным высокомерием. Это было лицо бесстрастного человека, который смотрит на жизнь с высоты, из седла своего коня, сохраняя к ней полное равнодушие. Триша улыбнулась про себя, гадая, не разыгралось ли у нее воображение только потому, что он совершенно безразличен ко всем ее домогательствам.

— Мой тренер? У меня его нет… по крайней мере в настоящее время, — пожал плечами Роб.

— Если вы собираетесь усовершенствоваться, вам нужен кто-то, кто критически разбирал бы вашу игру и указывал на ошибки до того, как они превратятся в дурные привычки. Вам следует иметь своего собственного наставника, который работал бы с вами каждый день.

Услышав этот совет, Триша просияла. Она сразу же представила себе, что Рауль занимается с Робом, — это можно будет каким-нибудь образом устроить, — и тогда она будет видеться с аргентинцем постоянно, а не случайными наскоками.

— А вы даете частные наставления молодым игрокам? — спросила она.

— Давал в прошлом. — Рауль посмотрел на Тришу, и девушка увидела, что его глаза светятся пониманием, словно он совершенно точно знает, какое направление приняли ее мысли. — Теперь я главным образом веду курсы поло, рассчитанные на опытных, серьезных игроков, на своем ранчо в Аргентине. Минимальный курс — две недели, а самый длинный — три месяца. Мы работаем над спортивной формой, техникой и тактикой игры. Предоставляем своим ученикам жилье, питание и лошадей, так что единственное, что им требуется взять с собой, — это только одежду для верховой езды, — объяснил Рауль, вновь переключив внимание на Роба. — Если хотите, можете пройти их. В любом случае, чтобы приобрести наших пони, вам следует приехать в Аргентину. У нас есть несколько поло estancias, которые специализируются на выведении и тренировке лошадей для спорта, включая и мое собственное. Кроме того, в это же время начинается наш сезон, так что вам представится возможность увидеть поло в его самом лучшем виде.

— О да, у вас, аргентинцев, без сомнения, лучшая команда по поло в мире, — признал Роб почти ворчливо. — И доказательством служит то, что вы наголову разбили американцев в соревнованиях на кубок Америки. Будет, вероятно, просто замечательно брать уроки у таких мастеров. Ну и, кроме того, я смогу узнать из первых рук о методах, которые ваши гаучо используют при тренировке лошадей.

— Настоящие гаучо исчезли давным-давно, так же как и ваши ковбои. Остались одни только мифы, — сухо сообщил Рауль. — Вернее всего, вы сможете отыскать сегодняшних гаучо за рулем трактора.

— Или на соревнованиях по поло, — предположила Триша.

Темная бровь на мгновение изогнулась дугой.

— Да. Или на соревнованиях по поло… — Рауль откинулся назад на спинку стула, рассеянно поглаживая пальцами ручку пивной кружки. — Гаучо былых дней мало заботился о чем-либо. Единственное, что ему было нужно, — это конь, и обычно у него был табун в тридцать или более голов, чтобы он мог путешествовать далеко и быстро. Его спутницей была опасность, и он любил ее. О гаучо говорили, что он желает только немногого и того, без чего нельзя обойтись. Постелью его было седло. И он ел ножом, потому что, когда берешь вилку, тебе требуется тарелка, а тарелка требует стола, а стол должен стоять в жилище с крышей и стенами.

— Но почти то же самое можно сказать и о профессиональных игроках в поло. — Тришу заинтриговало это подмеченное ею сходство. Оно заставило девушку задуматься, насколько отношение Рауля к жизни уходит корнями в далекое прошлое, как много он унаследовал от своих предков.

— Я помню, как Джейк говорил, что единственное лекарство от поло — это бедность, — припомнил Роб с полуусмешкой. — Да и то это средство не всегда действует.

— Поло входит человеку в кровь и оставляет мало места для чего-либо другого, — согласился Рауль.

— Звучит не слишком вдохновляюще, — запротестовала Триша.

— А это и не должно вдохновлять никого из тех, кто сам не играет, — сказал Рауль.

У Триши так и зачесался язык сказать ему что-нибудь колкое, но она сдержалась и поспешила переменить тему.

— Вы ведь никогда не остаетесь слишком долго на одном месте… Куда вы направляетесь после Англии?

— На следующей неделе я уезжаю во Францию.

— Какое совпадение! Мы, кажется, едем по тому же самому маршруту. На следующей неделе мы тоже будем в Париже.

Триша не могла нарадоваться такой удаче.

— Я буду во Франции, но не в Париже, — с нажимом уточнил Рауль. — Остановлюсь в деревне, в шато одного своего друга… играющего в поло.

— Но мы наверняка сможем каким-то образом с вами связаться, пока вы будете там, — проговорила Триша.

— Зачем?

Девушка посмотрела на брата, который опустил свой стакан на стол и вытирал портер с верхней губы.

— Раз уж Роб заинтересовался вашими лошадьми или хочет записаться в вашу школу поло, нам нужно как-то поддерживать с вами контакт.

— Вот, пожалуйста, — Рауль достал из кармана визитную карточку и протянул ее Робу. — Мой адрес в Аргентине. Эктор Герреро предоставит вам любую информацию или подготовит все, что вам может понадобиться. И он знает, где и как со мной связаться, если в том будет необходимость.

Вскоре после десяти к ним подошла официантка и предупредила, что паб закрывается через четверть часа, так что настало время заказать выпивку в последний раз и рассчитаться с ней. Собравшиеся начали неспешно вставать со своих мест.

— Можем мы с Робом вас подвезти? — предложила Триша.

— Нет. У меня есть машина.

— Тогда почему бы вам не отвезти меня в Севен-Оукс? — Она склонила голову набок, вызывающе глядя на него.

Рауль заколебался. Видимо, он прикидывал, чем может обернуться для него просьба настойчивой девицы.

— Возможно, вам это не по пути… — добровольно вмешался Роб, начавший извиняться за назойливость сестры. Триша с удовольствием треснула бы его кулаком, но оказалось, что в этом нет необходимости.

— Это совершенно неважно, — прервал юношу Рауль. — Я доставлю вашу сестру домой в полной безопасности.

— Спокойной ночи, дорогой братец. — Триша многозначительно дала ему знак исчезнуть с глаз долой.

Роб нерешительно посмотрел на сестру, затем понял намек и двинулся из паба, не дожидаясь Тришу и Рауля.

Они задержались еще на несколько минут, пока Рауль прощался со своими товарищами. Триша подождала, когда Рауль распахнет дверь и пропустит ее вперед, затем вышла наружу. Воздух на улице был чистым и прохладным. Шаги их отдавались эхом в узкой безмолвной улочке. Триша исподтишка глянула на Рауля.

— Вы на меня сердитесь? — спросила она беспечным тоном.

— Потому что мои друзья подумают, что я растлеваю младенцев. Так это, кажется, называется, не так ли? — Его испанский акцент казался немного более явным. Вероятно, из-за раздражения.

Говоря честно, Тришу и саму смущало, что она своими уловками вынудила его везти ее домой, но она постаралась подавить смущение.

— Если они обратили на это внимание, то, вернее всего, только позавидовали. А коли вы считаете себя настолько старым, чтобы сгодиться мне в папочки, то вам сперва следовало бы увидеть женщину, на которой мой отец собирается жениться.

Триша ждала, что Рауль скажет, что он — не ее отец, но ее спутник ничего не ответил.

Они подошли к машине.

— «Астон-Мартин». — Пока Рауль отпирал дверь с левой, пассажирской стороны, Триша провела кончиками пальцев по гладкому боку автомобиля, оценивая по достоинству его элегантную мощь и красоту.

— Это не мой. Одного из товарищей. — Рауль усадил девушку на переднее сиденье, затем обошел кругом и уселся за руль.

— Когда-нибудь я заведу себе такой же, а не «Роллс», — Триша погладила обшивку сиденья, наслаждаясь благородством мягкой кожи. — Теперь я знаю, какую вторую вещь собираюсь купить на свое наследство. Представляете, каково это будет — прокатиться на такой машинке вокруг кампуса.

Она засмеялась, но ее смех тут же заглушил рокот мотора, ожившего, когда Рауль повернул ключ зажигания.

Свет фар осветил вымощенную камнем улочку и старые дома, смутно вырисовывавшиеся во мраке по обеим ее сторонам. Автомобиль мощно рванулся вперед, мягко, как кошка, обогнул угол, сворачивая в переулок, и вырвался на основную дорогу. За окнами царила такая тьма, что невозможно было различить ничего, кроме бегущей им навстречу ленты дороги. Триша слегка повернулась и стала разглядывать Рауля в слабом свечении, исходившем от приборной доски.

— Где вы так хорошо научились говорить по-английски? Вы здесь учились?

— Нет. — Она увидела, как уголки его губ немного приподнялись в каком-то намеке на улыбку. — Уверяю вас, мою фамилию при рождении не заносили в Итонские списки. Хотя многие из моих соотечественников получили образование в университетах Оксфорда, Гейдельберга или Сорбонны.

— Тогда как вы научились говорить так правильно и свободно?

— В Буэнос-Айресе есть пригороды — Херлингем, Белграно, — где человек может прожить всю жизнь и ни разу не услышать слова, сказанного по-испански. В Аргентине очень велико британское влияние. Англичане владели estancias в пампах, овцеводческими ранчо в Патагонии. Многие из них в конце концов стали аргентинцами, вместо того чтобы просто приобрести большое состояние и вернуться в Британию, как это они делали в Австралии и Индии.

— Я этого не знала. Но мне вообще мало что известно о странах Южной Америки.

— Я помню. Когда-то в Аргентине делались громадные капиталы. Есть даже такое выражение: «богат, как аргентинец», а оно о чем-то говорит. Теперь принято говорить «богат, как араб».

— Думаю, мне определенно стоит съездить в Аргентину, — заявила Триша, решительно вздернув подбородок. — Роб будет учиться в вашей школе поло. Добиться одобрения от Лес — ничего не стоит. Это чистая формальность. Когда дело доходит до поло, моя мать выдает Робу практически чистый чек, где он сам может проставить любую cyммy. Вac это должно заинтересовать.

— И вы считаете, что я должен быть вам благодарен за то, что вы направляете дело в удобную для меня сторону, не так ли? — Насмешка в голосе Рауля вновь, казалось, усилила его испанский акцент.

— Полагаю, я оказываю вам своего рода любезность. — Она очень хорошо знала, что это действительно так: Рауль может получить и плату за обучение Роба в школе, и выручку от возможной продажи лошадей.

— Значит, вы считаете, что я у вас в долгу. И каким же образом я могу с вами расплатиться?

Трише не понравился его тон.

— А кто сказал, что я ожидаю какой-то расплаты?

— Стало быть, то, что я подвожу вас до Севен-Оукс, в счет не идет? Или я все-таки могу считать это первым взносом?

Рауль отвел глаза от дороги и глянул на Тришу.

— Я надеялась, что вы наконец-то поймете, что я представляю для вас определенную ценность.

Возможно, ее действия и впрямь были слегка расчетливыми, подумала про себя Триша. Однако она считала, что этому можно найти оправдание. Она была вынуждена поступить так, чтобы привлечь к себе его внимание. Чтобы он наконец ее заметил. Как бы то ни было, это подействовало. Она добилась, чтобы он отвез ее домой. А остальное зависит от ее собственной хитрости.

Лучи фар осветили массивные каменные столбы, обозначающие въезд в сельское поместье. Железные ворота были распахнуты. Рауль въехал в них и, сбавив скорость, повел автомобиль по длинной подъездной дорожке, разворачивающейся возле огромного особняка.

Сквозь раскидистые ветви древних дубов, стоящих на краю широкого газона перед домом, пробивался свет, сияющий в окнах фасада. Шесть из дубов, от которых и пошло в старину название имения, сохранились до сих пор. Рауль остановил машину в тени одного из них и выключил двигатель. До парадного входа внушительного каменного здания было еще довольно далеко.

Рауль повернулся к девушке, забросив руку на спинку своего сиденья.

— В любом случае у меня нет перед вами никакого долга. Замолвите ли вы словечко в мою пользу или нет — это ваше личное дело. Я вам ничего не должен.

Триша почувствовала досаду — все ее старания пошли прахом.

— Что же мне надо сделать, чтобы вы меня заметили?

— Я вас заметил. Вы молодая очаровательная женщина. Но вы меня не интересуете, — спокойно проговорил Рауль.

— Что вам во мне не нравится? Вы хотите, чтобы ваши женщины были кроткими и подобострастными? Чтобы они начинали трепетать, как только вы к ним прикоснетесь? — Она яростно жгла его глазами. — Или, может быть, вам нравятся совсем не женщины. Может быть, все это время я досаждала своими приставаниями гомосексуалисту?

— Понимаю. Теперь вы решили бросить вызов моей мужественности.

— Вероятно, вы именно потому так неравнодушны к англичанам, что, как и они, способны испытывать любовь сразу к обоим полам.

Триша нашла его уязвимое место и теперь старалась побольше уколоть его.

— Раздевайтесь.

Рот Рауля сжался в прямую линию, а его черные зрачки, казалось, буравили девушку насквозь.

— Что? — Она чуть не рассмеялась, услышав этот приказ.

— Я сказал, снимайте одежду. Вы однажды сказали мне, что вы не девственница, так что раздевайтесь. Как я иначе могу вам что-нибудь доказать? Ведь это то, чего вы хотите, так?

— Да.

Она все еще колебалась, недоверчиво изучая его бесстрастное лицо. Ее уловка сработала, но теперь Триша не знала точно, как ей следует дальше поступить. Она хотела близости с ним. Не совсем так, как оборачивалось, но…

Не сводя с Рауля взгляда, она начала расстегивать пуговицы на блузке. Он смотрел ей прямо в глаза. Одним движением плеч Триша сбросила блузку. Ее сердце бешено колотилось. Она перешла к юбке, застегивающейся спереди, и, справившись с пуговицами, покачала бедрами, высвобождаясь из нее. И тут вновь замерла в неуверенности, наблюдая за его реакцией.

Кончиком пальца он пробежал по краю ее бюстгальтера.

— Снимайте все.

Триша сняла лифчик и трусики и бросила их на маленькую кучку скомканной одежды на сиденье рядом с собой. Внезапно она почувствовала, что ее смущает и одновременно возбуждает собственная нагота. Когда Рауль начал нагибаться к ней, кровь, казалось, взревела в ее ушах, а мышцы живота свело от напряжения. Он медленно наклонялся все ближе, оттягивая момент прикосновения.

И вдруг Триша услышала, как щелкнул замок, и почувствовала волну холодного воздуха, хлынувшего из дверцы, распахнутой настежь. Прошла целая секунда, прежде чем девушка поняла, что сделал Рауль.

— Вылезайте из машины. — Он не двигался, оставаясь в каком-то дюйме от Триши.

Она растерянно смотрела на него, ища объяснения происходящему.

— Убирайтесь, — грубо приказал Рауль.

Ошеломленная и совершенно сбитая с толку девушка задом выбралась из машины, бессознательно прикрывая свое тело руками. Она была уверена, что Рауль последует за ней, но он захлопнул дверцу, край которой при этом задел Тришу по руке. Мгновением позже она услышала, как завелся двигатель. Триша не могла в это поверить.

Она ухватилась за дверцу автомобиля.

— Моя одежда!

Но дверца была заперта. Рауль включил скорость и начал выезжать с лужайки на подъездной путь. Девушка бежала рядом с машиной, колотя в стекло на дверце.

— Негодяй, отдай мою одежду!

Острые кромки гравия впивались в нежные подошвы ее босых ног, и Триша безвольно остановилась, глядя, как «Астон-Мартин» круто развернулся и его фары осветили дальние ворота. От ярости она чуть не разразилась слезами. Она вся тряслась от возмущения и холодного ночного воздуха. Автомобиль, завизжав колесами, остановился, затем на большой скорости двинулся обратно и поравнялся с ней. Триша стояла, дрожа и понурив плечи, и смотрела на водителя.

Окно опустилось, и девушка обрушила в приоткрывшуюся щель поток ругательств, которые вертелись у нее на языке.

— Грязный вонючий сукин сын! Я убью тебя за это! Ублюдок! Мать твою…

В окно вылетел комок свернутой одежды и ударил ее. Триша успела подхватить большинство вещей прежде, чем они упали на землю.

В темноте она не могла увидеть выражения лица Рауля, но в его голосе звучало полное безразличие к ее бессильному гневу:

— Унижение — жестокий учитель. Возможно, теперь вы не будете так торопиться снимать одежду перед очередным мужчиной.

Колеса «Астон-Мартина» вновь зарылись в гравий, разбрасывая камешки во все стороны. Триша подобрала туфлю и швырнула ее в окно тронувшейся с места машины.

— Мерзавец!

Туфля отскочила от белого бока автомобиля, не причинив ему никакого вреда, и «Астон-Мартин» с ревом помчался по дорожке, насмешливо мигнув габаритными огнями. Триша, прижав одежду к груди, смотрела вслед исчезающей машине, затем, прихрамывая, двинулась по колким камешкам за своей туфлей. Слезы жгли ей глаза.

Глава 10

В коридор второго этажа доносились снизу звуки музыки маленького струнного оркестра, расположившегося в Большом зале, и тихий гул голосов. Выйдя из своей комнаты, Триша узнала негромкую мелодию, которую играли музыканты. Прием — или бал, как предпочитала его называть Фиона Шербурн, — уже начался.

Она приостановилась на зеленой с розовым дорожке в прихожей и в последний раз окинула себя мысленным взглядом. Все было в порядке. Линии ее платья были просты и, как она надеялась, элегантны. Триша считала, что сегодня вечером ей понадобятся вся изощренность и утонченность, на которые она только способна.

Разгладив шелковую ткань на бедрах нервным движением, Триша прошла через прихожую к высокой деревянной двери, ведущей в комнаты, где жила ее мать, и негромко постучала. Она подождала, прислушиваясь к шагам внутри. Дверь открыла Эмма Сандерсон. Когда она увидела Тришу, стоящую у порога, выражение ее лица с плотно сжатыми губами несколько смягчилось.

— Лес уже готова? Я думала, мы могли бы спуститься вниз вместе, — сказала Триша.

— Нет.

Взгляд секретарши был усталым и раздраженным, но за досадой скрывалось что-то еще, чего Триша не успела разглядеть, потому что Эмма быстро отвернулась.

— До сих пор еще не одета. Три раза меняла платья. Теперь пытается опять примерить первое.

Триша понимала мать. В обычном состоянии Лес никогда не проявляла нерешительности в подобных вещах, хотя в последнее время ее неуверенность стала почти постоянной. По-видимому, развод поколебал ее уверенность в себе буквально во всем.

— Тогда мне лучше пойти к гостям, пока Фиона не выслала за нами поисковый отряд, — сказала Триша.

— Да, видимо, идите. Уверена, что Лес вскоре к вам присоединится.

Хотя по тону секретаря было понятно, что сама она в этом сомневается.

Из внутренней комнаты донесся тяжелый удар — словно что-то рухнуло на пол — и послышался сердитый голос Лес:

— Эмма, черт побери, если здесь у нас нет больше льда, то принесите мне шампанского. Я знаю, что англичане всегда подают шампанское охлажденным.

Триша нахмурилась.

— Она уже напилась?

Эмма, поджав губы, бросила поспешный взгляд через плечо, а затем потихоньку тревожно прошептала Трише:

— Если сможете, приглядывайте за ней сегодня.

— Попытаюсь, — пообещала Триша, хотя не была уверена, сумеет ли чем-нибудь помочь на самом деле.

Как она стала догадываться, пьянство матери превратилось в настоящую проблему, и девушка не знала, что с этим делать и как себя вести. В конце концов, она дочь, а не воспитательница Лес. Дверь закрылась, и Триша поневоле пришлось молча проглотить полусозревший в ее душе протест.

Повернувшись, она увидела Роба, выходящего в прихожую из своей комнаты. В строгом вечернем наряде брат выглядел совсем по-другому: он был больше похож на маленького лорда Фаунтлероя с его белокурыми локонами, чем на длинноволосого бунтаря.

— Лес не готова, — сообщила она. — Спустимся вниз вместе?

— Что-нибудь случилось? — обеспокоенно спросил брат.

— Она никак не может решить, что ей надеть, — пожала плечами Триша, показывая всю незначительность задержки.

— Ах так?

Удовлетворившись ее объяснением, Роб двинулся дальше по широкому коридору, и Триша пошла с ним к фойе, откуда вела вниз лестница на главный этаж.

Свет люстр сиял на недавно обновленных фресках потолка и на драгоценностях, увешивающих груди матрон, у которых не осталось уже ничего иного, чем можно было бы похвастаться, кроме бриллиантов.

Триша бродила по залу в густой толпе гостей, внимательно оглядываясь по сторонам. Завидев очередной темный затылок, она не сводила с него глаз до тех пор, пока его обладатель не оборачивался или не менял положение и оказывалось, что это опять не Рауль.

— Шампанское… — Слуга в униформе предложил им поднос, уставленный бокалами с искрящимся вином, и Триша приостановилась, чтобы взять один.

После того как и Роб взял себе шампанское, служитель наклонил голову и перешел к следующим гостям. Потягивая вино, брат с сестрой перешли на открытое пространство возле стены, неподалеку от дверей на террасу.

— Во время этой поездки мы познакомились с массой людей, но здесь я вижу не более полдюжины знакомых лиц, — пробормотал Роб.

— Я, пожалуй, тоже.

— Привет! — перед ними остановилась гибкая брюнетка в облегающем платье и впилась зелеными глазами в Роба. Ее стройное тело зазывно покачивалось. — Мы познакомились на прошлой неделе на приеме у Гюддро. Леди Синтия Холл, — сообщила она. — Зовите меня Син. Так меня все зовут.

— Леди Син, — Роб слегка поклонился, захваченный врасплох и старающийся этого не показать.

— Близкие друзья прозвали меня Грешницей, и я делаю все, чтобы оправдать свое прозвище, — заверила его брюнетка, а затем перевела холодный взгляд на Тришу. — Вы его сестра, не так ли?

Сестра, а следовательно, ничтожество, чье общество нежелательно, — так Триша расшифровала тон, которым был произнесен этот вопрос.

— Да, сестра.

Она упрямо оставалась рядом с братом, не желая оставлять его наедине с этой высокомерной кошкой.

Однако юная брюнетка совершенно игнорировала ее.

— Роб, сегодня вы произвели на поле для поло настоящую сенсацию.

Тот заметно приосанился, услышав этот комплимент.

— Скажите мне, — продолжала леди Син, — вы танцуете так же хорошо, как играете в поло?

— Почти так же. Хотите проверить сами?

— С удовольствием.

Она подхватила Роба под руку и повела его туда, где уже танцевало несколько пар. Но прежде чем они удалились, Триша услышала, как брюнетка говорит:

— Мне хотелось бы познакомиться со всем, что вы делаете… почти так же хорошо, как играете.

Оставшись одна, Триша лениво потягивала шампанское, окидывая внимательным взглядом толпу гостей. И вдруг оцепенела, чувствуя, как от гнева запылали ее щеки: слева в нескольких шагах от нее стоял Рауль. Впрочем, волна гнева, захлестнувшая Тришу в первое мгновение при виде его, тут же откатилась назад, разбившись об отрезвляющее воспоминание о том, какое отвращение испытала она сама несколько мгновений назад, когда наблюдала, как леди Синтия Холл виляет хвостом перед Робом. Это было так похоже на то, как Триша вела себя с Раулем. Она словно бы увидела свое отражение в зеркале, и ей стало понятнее, почему аргентинец так повел себя с ней. Однако от этого понимания гордость Триши страдала ничуть не меньше.

Она подошла к Раулю притворно неторопливым шагом и, не уклоняясь, встретила его оценивающий взгляд. Внутри у девушки все кипело от жаркого негодования и смущения, но внешне она сохраняла полное самообладание.

— Добрый вечер, мисс Томас. — Рауль смерил Тришу глазами с головы до ног, осматривая ее умопомрачительное платье.

Она только крепче сжала пальцами ножку бокала. Как понимать этот взгляд? Намеренное напоминание о ее недавней наготе или просто бессознательный интерес, который вызывает у всякого мужчины красиво одетая девушка?

— Я разрываюсь между желанием выплеснуть шампанское вам в лицо и просто рассмеяться над всем этим смехотворным эпизодом, — проговорила Триша сквозь сжатые зубы, пытаясь не поддаться замешательству и раздуть пожарче искру гнева.

— Я бы предпочел, чтобы вы не тратили зря шампанское. Тем более что этот костюм я позаимствовал у знакомого.

— Когда я увидела, как он дурно на вас сидит, я так и предположила, — съязвила Триша, однако Рауль пропустил ее слова мимо ушей.

Она хотела ему что-то добавить, но взрыв смеха неподалеку отвлек ее.

Триша полуобернулась, не опуская бокала, и увидела объединившую вокруг себя группу людей Лес. На короткий миг девушка ощутила нечто вроде зависти: мать затмевала ее своей утонченностью и ошеломляющей внешностью. Ее стройное тело облегала металлическая ткань вечернего платья цвета темной стали, мерцающая тысячами оттенков. Длинные рукава соединяла на груди плетеная сетка, сквозь которую неясно виднелись обнаженные плечи. Низкий вырез сзади оставлял спину полностью открытой. Волосы были гладко зачесаны и скручены в шиньон на затылке. В мочках ушей сверкали бриллиантовые багетки.

Заметив Тришу, Лес выскользнула из смеющейся группки и поплыла к дочери, небрежно покачивая полупустой бокал с шампанским. Девушка искоса взглянула на Рауля и пробормотала:

— Вы ведь незнакомы с Лес, не так ли?

Затем она повернулась к матери.

— Триша, я хотела посмотреть на тебя до того, как ты спустишься вниз, — заявила Лес, но тут же, оценивающе оглядев дочь, широко улыбнулась: — Но в этом не было никакой необходимости. Ты выглядишь чудесно.

Триша заметила, что у матери слегка заплетается язык, и вспомнила предупреждение Эммы, тем более что Лес подняла свой бокал, чтобы сделать еще один глоток.

— Ты тоже замечательно смотришься, — неловко проговорила Триша.

— Я заметила, что какая-то юная леди уже успела похитить Роба. — Лес глянула в сторону танцующих.

— Леди только по титулу, — вставила Триша.

Лес только приподняла бровь на это замечание.

— Мне не следовало бы удивляться, — сказала она. — Кажется, Фиона взяла список своих гостей со страниц «Дебретта»[11] и «Беркс пиридж»[12], за несколькими исключениями, вроде нас самих. — Лес осушила бокал, а затем заметила молча глядящего на нее Рауля. — Я не уверена, что мы знакомы. Я — Лес Кинкейд-Томас… и изо всех сил пытаюсь забыть, что некогда меня звали миссис Эндрю Томас. Всего несколько коротких недель назад. — Она протянула Раулю ладонь, держа ее на континентальный манер, предполагающий, что руку просто пожмут, но не потрясут. — А у вас какой титул? Вы граф или лорд? Какие у вас владения?

— Senor de nada, лорд ничего, — Рауль с насмешливой улыбкой на губах слегка склонился над ее рукой

Рядом с ним возник слуга, балансирующий подносом с бокалами шампанского. Лес поманила его к себе.

— Мне еще один.

— Тебе не стоит пить, Лес, — возразила Триша.

— Не обращайте внимания на мою дочь, — приказала служителю Лес и, поставив на поднос пустой бокал, взяла полный.

Она не заметила острого взгляда, который Рауль бросил на нее и Тришу. Он искал сходство между ними, но мать и дочь были мало похожи друг на друга.

— Дочь считает, что я уже достаточно выпила, — продолжала Лес, обращаясь к служителю. — Но она ошибается.

— Так точно, мадам.

— Как вас зовут? — спросила Лес.

— Симмс, мадам.

— Отлично, Симмс. Вы видите этот бокал? — Она показала слуге фужер, который только что взяла с подноса. — Я хочу, чтобы вы сегодня вечером приглядывали за ним, и как только он начнет пустеть, сразу же наполняли его. Вы сможете сделать это для меня, Симмс?

— Как пожелаете, мадам, — любезно кивнув, заверил слуга.

— Именно этого я и желаю. Благодарю вас, Симмс, — Лес отвернулась от служителя, давая понять, что он свободен.

— Лес, не думаю, что это будет разумно, — повторила Триша.

— А почему я должна вести себя разумно? — Лес беззаботно пожала плечами и обратилась к Раулю: — Моя дочь никак не желает понять, что сегодня вечером я собираюсь напиться допьяна. Я не хочу отвечать за то, что говорю или делаю.

Рауль наблюдал, как она вновь подносит бокал ко рту. Его немного удивляло, что она сама хорошо осознает то, от чего пытается бежать. Было очевидно, что алкоголь, который приняла Лес, уже успел растворить ее обычную сдержанность и замкнутость, иначе она никогда бы не призналась в подобных вещах. Как в детской разрезной открытке на место легло еще несколько дополнительных квадратиков, завершающих картину, — сообщение Триши о том, что отец женится на женщине значительно моложе себя, и желание ее матери забыть имя, которое она носила в замужестве. Видно, что они развелись совсем недавно… и горечь еще очень свежа. Раулю уже приходилось прежде видеть такое, однако эта женщина, даже наполовину пьяная, сохраняла определенный «класс».

— Вы женаты?

— Нет.

— Тогда, стало быть, разведены?

— Нет.

Лес нахмурилась, изучая его более пристально прищуренными глазами.

— Сколько вам лет?

— Тридцать семь.

— Вы сделали ошибку, милорд, — Лес иронично покачала головой. — Вам следовало бы жениться на девушке из богатой, влиятельной семьи, завести детей, хорошо бы и сына, и дочь, использовать семейные связи, чтобы сделать себе имя. А потом, когда у вас будет отличный дом, важные друзья и деньги, вы могли бы выбросить свою жену на свалку. К тому времени она бы уже состарилась. При вашем богатстве, власти и общественном положении вы могли бы выбрать любую хорошенькую юную штучку, какую только пожелали бы. Вот что надо было сделать, милорд.

— Понятно.

Это была старая история, повторявшаяся бесчисленное количество раз.

— Вы были бы изумлены тем, как, оказывается, легко одурачить женщину. — Лес отхлебнула шампанского, затем пристально посмотрела на искрящееся вино, оставшееся на дне бокала. — Она неизбежно остается последней, кто начинает подозревать что-то неладное. Это будут видеть все ваши друзья. Даже ваша семья. Но только не она.

— Лес, ну пожалуйста, — попыталась остановить ее Триша, искоса глянув на Рауля. Девушке было неловко за мать.

— Что — пожалуйста? Не устраивай скандала? — издевательски спросила Лес. — Можешь не беспокоиться. Если женщина не явная сука, она скорее всего просто не сумеет устроить скандал… Это несправедливо. Он разводится с ней ради другой, а она становится общественным изгоем. Подруги внезапно не хотят больше встречаться с нею из опасения, что то, что с ней случилось, может как-то коснуться и их самих. Или, того лучше, они опасаются, что она начнет бегать за их мужьями. — Лес оглядела зал грустным взглядом, полным горького знания. — Хуже всего приходить на приемы в одиночку.

— Лес, почему бы нам не выйти на террасу и не подышать свежим воздухом? — предложила Триша.

Лес смахнула с себя руку Триши, пытающейся ее удержать.

— Я же тебе сказала, что не хочу быть сегодня трезвой. Или… — Она замолчала и сочувственно посмотрела на Рауля. — Я вам наскучила?

— Вовсе нет.

Он действительно испытывал некоторое любопытство, беспристрастный интерес к этой маленькой, разыгрывавшейся перед ним сценке. Ему были не по душе всяческие подобные сборища, и меньше всего хотелось общаться и заводить скучный светский разговор с кем-то из гостей.

— Где Симмс? — Пошатываясь, Лес шагнула вперед и, запутавшись в подоле своего платья, чуть не упала. Рауль непроизвольно поспешил ей на помощь и, тут же очутившись рядом, поддержал Лес за талию.

— Спасибо, — сказала она.

Голова ее осталась опущенной, на щеках выступил легкий румянец. Оглянувшись через плечо, Рауль поймал безмолвный умоляющий взгляд, который бросила на него Триша. Девушка совершенно очевидно оказалась не в силах предотвратить неприятности, которые, как она была уверена, сейчас начнутся.

— Уверен, что Симмс ушел, чтобы принести еще шампанского, миссис Томас, — сказал Рауль, хотя не имел ни малейшего понятия, куда запропастился слуга. — А я уже устал стоять на одном месте. Не согласитесь ли потанцевать? По крайней мере, до тех пор, пока не вернется Симмс.

Лес посмотрела на него. Ее карие глаза были почти трезвыми, но Рауль чувствовал, как она нетвердо держится на ногах. Нужно было, чтобы кто-нибудь ее поддерживал.

— Вы стараетесь уберечь мою гордость, чтобы я не выглядела по-дурацки перед всеми этим людьми? — спросила она.

— Да, — слегка улыбнулся ее проницательности Рауль.

— Вы самый галантный из всех лордов в этом зале, — насмешливо пробормотала Лес. — Я должна была бы присесть в реверансе в ответ на оказанную мне честь, но вы понимаете, милорд, что если я рухну на пол, то больше уже не смогу подняться.

— Понимаю, — еще шире улыбнулся Рауль.

Уверенно поддерживая Лес, он повел ее через толпу гостей к небольшому свободному пространству, оставленному для танцующих. Она шла улыбаясь и высоко подняв голову и по дороге два или три раза кивнула знакомым. Когда они добрались до танцевальной площадки, Рауль забрал у своей спутницы пустой бокал и сунул его одному из стоящих рядом людей, а затем положил руку на талию Лес. Его удивило, как оказалась горяча ее обнаженная спина. С виду женщина казалась совершенно холодной, как статуя, но тело ее горело лихорадочным жаром. Исходящее от Лес пламенное тепло возбуждало Рауля, и он задумчиво нахмурился, вдыхая экзотический аромат, которым веяло от ее плеч и шеи.

— Как давно я не танцевала с кем-то посторонним, — подивилась она вслух. — Видимо, придется к этому привыкать.

Лес никак не могла приспособиться к тому, как танцует Рауль — к его медленному, плавному шагу. Шампанское почти совсем лишило ее чувства равновесия, и Лес пришлось сильнее опереться на мощное кольцо его рук. Она почувствовала, как Рауль сильнее прижал ее к себе, чтобы поддержать, и расслабилась в его объятиях. Какое это было непривычное ощущение — танцевать с ним… Рука, крепко держащая ее за талию… Его ноги, касающиеся при движении ее ног… Это было совсем не похоже на то, как она танцевала с Эндрю. Все казалось странным и новым. Лес не знала, винить ли в этих ощущениях обнимавшего ее мужчину или просто алкоголь.

Ее рука покоилась на его плече. Плечи у Рауля были шире, чем у Эндрю, — мускулистые, но не раздутые, словно у борца или культуриста. Лес почти лениво пробежала рукой вдоль его плеча, остановившись на темной от загара шее. Ее внимание привлекли мощные линии сухожилий, и она провела пальцами по одному из них, скользнув от воротника рубашки до подбородка, а затем подняла глаза и взглянула Раулю в лицо. Она сознавала, что на нее пристально смотрят его голубые глаза, но это не заботило и не волновало Лес. Ее осязательные исследования были почти абстрактными — так она могла бы изучать статую. Палец Лес погладил скулу Рауля, следуя за ее крутым изгибом, затем медленно спустился вниз к глубокой складке возле рта и остановился на кончике подбородка.

— У моего мужа глубокая ямочка на подбородке, — отсутствующе пробормотала она.

Молчание партнера ее ничуть не задело. Она была погружена в туман от выпитого шампанского.

Закругленным кончиком полированного ногтя Лес обвела изогнутую линию его рта. Затем попыталась представить, как это было бы, если бы она оказалась в объятиях какого-нибудь чужого мужчины, занимаясь с ним любовью. Все эти годы она знала одного только Эндрю. И больше никого. Раз или два она встречала мужчин, которые на краткий миг привлекали ее, но Лес никогда не нуждалась в возбуждении, которое дает любовная связь на стороне. Теперь она спрашивала себя, не значит ли это, что она попросту трусила, боясь испытать новые и непривычные ощущения.

Лес попробовала вообразить страсть, с которой какой-нибудь другой мужчина мог бы терзать поцелуями ее губы. Попыталась представить себе вкус его языка. Она зашла так далеко, что представила воочию его руки, скользящие по ее телу, гладящие ее груди, спускающиеся вниз к бедрам и ногам. И все же, когда ей захотелось увидеть лицо своего воображаемого любовника, она не сумела нарисовать ничего, и фантазия ее испарилась. Она не могла быть близка с одним только телом. Ей нужен был человек, у которого есть лицо.

И здесь перед ней наяву было лицо. Ей понравились его ясные глаза и то, как они твердо смотрели на нее. И его волосы, такие густые и темные. Интересно, такие же ли они жесткие, как у Эндрю? Лес никогда прежде не думала о мужских волосах. Теперь ей стало любопытно. Она прикоснулась к волосам Рауля и обнаружила, что они очень мягкие, почти шелковые. Лес скользнула в них пальцами и решила, что больше всего они напоминают бархат, шелковый бархат ценой в сто долларов за ярд.

Среди всех мужчин, которые могли бы ей подойти, она наконец встретила человека, чье лицо способно соответствовать телу ее воображаемого любовника. А этот мужчина признался, что он холостяк. Лес также смутно припомнила, что он называл свой возраст — тридцать семь. Он был моложе ее.

— Как по-вашему, сколько мне лет? — спросила она.

Но, когда Рауль посмотрел на нее пристальнее, его острый взгляд почти рассеял окутывающую Лес защитную алкогольную дымку.

— Нет. Не смотрите на меня с такого близкого расстояния.

Лес быстро опустила подбородок и положила голову на плечо Рауля. Уткнувшись ему в шею, она почти спрятала лицо, чтобы он не мог увидеть начавших уже появляться на коже слабых морщинок.

Так было лучше, вообще не смотреть на него. Все вокруг становилось зыбким и неясным от шампанского, и трудно было сосредоточиться более чем на одном предмете. На какое-то время Лес испытала ощущение уверенности и покоя, которое давала сильная рука, лежащая у нее на талии. Она ощутила, как ее наполняет тепло и отпускает сковывавшее душу напряжение. Все в ее жизни так долго шло неладно и плохо, и вот в первый раз за последние месяцы, кажется, возникло что-то хорошее.

От его подбородка и шеи исходил крепкий, пьянящий запах мужского одеколона. Лес ощущала его с каждый вдохом. И в то же самое время она чувствовала на своих веках тепло его дыхания и догадывалась, что рот Рауля находится где-то неподалеку от ее бровей. Такие мелочи… И все же они тревожили настолько, что где-то внутри возникала щемящая боль. Лес хотелось плакать, но она сама не понимала почему. Иногда с ней такое бывало после нескольких стаканов спиртного. Слезы начинали сами собой литься из глаз.

— Миссис Томас.

Его голос словно кольнул ее. Лес хотелось, чтобы он продолжал молчать.

— Что? — спросила она нетерпеливо.

Она словно плавала в забытьи, и танец требовал от нее так мало усилий, что Лес не сразу поняла — они прекратили танцевать. Но зал по-прежнему плавно качался у нее перед глазами.

— Мелодия закончилась, — сказал Рауль.

Лес вслушалась и не услышала никакой музыки. Только нестройный гул множества голосов. Оттолкнувшись руками, Лес высвободилась из объятий Рауля и шагнула в сторону, но все вокруг сразу же стало кружиться. Она остановилась и прижала руки к глазам, пытаясь прояснить зрение. Но это мало помогло. Лес почувствовала, как его рука обхватила ее за плечи, поддерживая шатающееся тело.

Лес подняла на Рауля глаза, и ее фантазиям пришел конец, как и танцу. Таким мужчинам, как ее лорд, нужны молодые девушки. Она закинула голову и горько расхохоталась.

— Я почти забыла. Все мужчины — ублюдки. — Ей нестерпимо требовалось выпить. — Господи, где же Симмс? Ладно, черт с ним.

Она движением плеч смахнула руку, поддерживающую ее, и, шатаясь, побрела отыскивать служителя. И тут Лес увидела, что он пересекает зал с подносом, уставленным бокалами.

— Симмс!

Но, прежде чем Лес успела устремиться за ним, что-то ее остановило.

— Лес, ты пьяна, — громко воскликнул сердитый голос.

Лес нахмурилась. Триша. Но лицо дочери то всплывало перед ней, то вновь растворялось в тумане. Стало быть, правда: она пьяна.

— Еще шампанского, мадам?

Перед глазами Лес поплыло целое море бокалов, наполненных бледно-янтарной жидкостью.

— Нет, благодарю вас, Симмс, — с трудом произнесла Лес, тщательно стараясь отчетливо выговаривать слова. — Кажется, я уже успешно нагрузилась. Не будете ли вы так добры и не сопроводите меня в мою комнату? Мне бы не хотелось потерять сознание на глазах у… всех этих людей.

— Как пожелаете, мадам.

Симмс согнул калачиком свою руку, и Лес вцепилась в нее обеими руками.

Несообразная пара медленно и торжественно проследовала через весь зал. Триша сердито следила за ними. Ей было стыдно, и вместе с тем она с завистью признавала, что Лес умудряется даже в таком состоянии сохранять какую-то величественность и достоинство.

— Только Лес на такое способна, — невольно вырвалось у нее.

Триша вовсе не собиралась высказывать свои мысли вслух. Она быстро оглянулась на Рауля:

— Боюсь, что моя мать…

— Она не нуждается ни в каких извинениях, — прервал ее аргентинец. — А вот меня прошу извинить.

Он повернулся и пошел к двери, выходящей на террасу.

Триша постояла в нерешительности, затем свернула в противоположную сторону и столкнулась лицом к лицу с молодым человеком, который недавно приглашал ее танцевать.

— Не думаю, что эти музыканты смогут сыграть что-нибудь более зажигательное, — сказал он, привлекая внимание Триши к звучавшей в зале быстрой мелодии. — Хотите попробовать под эту?

— Можно.

Они направились к танцевальной площадке, и Триша даже не оглянулась на террасу.

Рауль остановился в отдаленном уголке террасы, где было особенно темно, и вынул из внутреннего кармана черуту. Зажег спичку и, заслоняя пламя ладонями, поднес огонек к кончику тонкой черной сигары. Когда он выдохнул, вокруг его лица заклубился голубой дым.

То, что недавно произошло, выбило его из колеи. За долгие годы ему довелось танцевать со множеством женщин. Некоторые возбуждали в нем желание, другие оставляли безразличным. Но эта женщина не походила ни на одну из них. Ее тяга к любви и успокоению задела какую-то струнку, глубоко запрятанную в душе Рауля. Его тронула горечь, с которой она отвергала все, что может заставить ее вновь испытывать какие-либо чувства к мужчине.

Он глубоко вздохнул и еще раз затянулся сигарой, пытаясь понять, почему за те несколько коротких минут, что они виделись, эта женщина успела так запасть ему в душу и почему он продолжает думать о ней. Он всегда легко всех забывал. И эту он тоже забудет.

Тени, падавшие от живой изгороди, нависавшие над ними темные ветви деревьев придавали окружающему какую-то сказочность, словно Роб спал и видел сон. И самым чудным видением были белые, как слоновая кость, бедра и ноги девушки. Роб не мог отвести от них глаз. Она придвинулась к нему поближе и, положив одну руку на плечо Роба и придерживая другой собранную в узел юбку, подняла длинную, стройную ногу и обхватила ею бедра юноши. Роб еще не успел ничего сообразить, как поднял Син и прижал к себе.

— Боже, — выдохнул он, поражаясь легкости, с какой его мужская плоть была поглощена ее горячим, тесным лоном.

Ее ноги с неожиданной силой сомкнулись как ножницы на бедрах Роба, и Син начала раскачиваться, держась за его шею. Поток ощущений хлынул на юношу, и он не мог полностью сосредоточиться ни на одном из них, потому что ее горячий маленький язычок, трепеща как змеиное жало, щекотал ему ухо, приводя его в неистовство. Он чувствовал, как ее ягодицы колотятся о его раскачивающиеся взад и вперед бедра.

— Да. Да… — Ее подстегивающие стоны делались все громче.

— Ш-ш-ш. Кто-нибудь может услышать.

С того места, где он стоял, были видны курильщики на террасе и мелькающие в дверях Большого зала гости.

— Ты думаешь, кто-нибудь за нами наблюдает? — возбужденно спросила Син, зарыв пальцы в его волосы и еще крепче прижимаясь к Робу. — Надеюсь, что так. Пусть смотрят. Пусть смотрят, — простонала она.

И наконец все закончилось бурным взрывом. Роб содрогался при каждой новой вспышке, пока наконец не выплеснулся в нее полностью и замер, чувствуя, как вдруг ослабли колени. Он не чувствовал больше ничего, кроме сладостной зудящей боли.

— Ты была просто фантастичной… — Роб никогда толком не знал, что следует говорить девушкам после.

— Я знаю. — В самодовольной улыбке Син было что-то кошачье. — Я же говорила тебе, что хочу познакомиться со всем, что ты делаешь хорошо. — Она подошла к Робу. — А это было неплохо, не правда ли?

— Ты сама знаешь, что неплохо.

Когда она опять была так близко, Роб невольно вспомнил жар ее тела и все штуки, которые она проделывала с ним.

— Я знаю кое-что получше, — сказала Синтия.

— Ничего лучшего быть не может, — возразил Роб.

За исключением, может быть, только дрожи и возбуждения во время игры в поло — этот стимулирующий холодок опасности, — но она не должна об этом знать.

— Ты меня разочаровываешь.

Син расстегнула застежку своей вечерней бисерной сумочки и достала зеркальце и тюбик губной помады. Повернувшись к свету, падавшему из окон особняка, она заново подвела губы и повернулась к Робу.

— Я думала, что все вы, богатые американские мальчики, знаете о «звездной пыли».

— О чем?

— О «звезд-ной пы-ли», — проговорила Син по слогам и недоверчиво покачала головой, убежденная, что он все понимает и просто ее разыгрывает. — О кокаине, милый мой мальчик.

Она сунула помаду в сумочку, а когда вынула из нее руку, то между ее пальцев поблескивал в темноте флакончик с белым порошком.

Роба накрыла с головой волна возбуждения, и он замер и напрягся, сопротивляясь. Но с привлекательностью воспоминаний было очень трудно бороться.

— Ты когда-нибудь его пробовал? — пожурила его

Син за кажущуюся неискушенность. — Обещаю тебе, эта штучка заставит тебя почувствовать себя отлично.

— Да, я… мне приходилось уже его нюхать.

Роб не притрагивался к кокаину с тех пор, как разошлись его родители. Может быть, это звучало глупо и суеверно, но в их доме все шло замечательно до тех пор, пока он не начал баловаться «дурью». А после этого все так стремительно полетело под откос, что Роб поклялся — больше он к кокаину не притронется. Да и до этого он принимал его от случая к случаю, а не так, как некоторые знакомые парни, которые не упускали ни единого шанса понюхать порошок.

Кроме того, кокаин — штука дорогая, а Роб не знал точно, сколько Лес собирается выделить из его собственных денег, чтобы финансировать тот год, когда он будет заниматься исключительно поло. Черт возьми! Дополнительные лошади в его комплекте, аргентинские пони, будут стоить от пяти до десяти тысяч долларов каждая, а любой профи обычно держит тридцать или даже больше коней.

Но с деньгами затруднений не будет. Если понадобится, он израсходует свое собственное наследство. Поло — это единственное, что ему надо. Возбуждение игры и победы. Как это было сегодня днем. С этим не сравнится ни одно ощущение. За исключением, может быть, кокаинового блаженства.

— Так ты уже нюхал? Тогда ты знаешь, что это такое, — сказала Син, улыбаясь. — У меня хватит на двоих. Я считаю, что всегда лучше, когда удается принимать его с кем-нибудь вместе. Это похоже на разницу между мастурбацией и любовью вдвоем. В одиночку никогда не получаешь такого кайфа, как в компании. — Она ничуть не сомневалась, что Роб присоединится к ней, а он не мог заставить себя вымолвить хоть словечко, чтобы возразить. Рука Син опять нырнула в сумочку. — У меня есть все, что надо, — зеркало, бритвенное лезвие… черт возьми. — Девушка начала отчаянно рыться в сумочке, перебирая содержимое. — Где же соломинка?

— Никаких проблем.

Роб достал из кармана пятифунтовую банкноту и свернул ее в тонкую трубочку. Это был фокус, которому он научился от своих школьных приятелей: если их будут обыскивать, то никогда не застукают с какими-нибудь принадлежностями для приема наркотиков.

Син сунула сумочку под мышку и вручила Робу небольшое квадратное зеркальце для макияжа.

— Держи.

Пока она, постукивая пальцем по флакончику, насыпала на блестящую поверхность маленькую горку белого порошка, Роб держал зеркальце как подносик. Затем Син бритвенным лезвием разровняла порошок тонким слоем и разделила его на тонкие линии, чтобы легче было нюхать через трубочку.

— Дам пропускаем вперед, — сказала Синтия и взяла у него свернутую в трубочку бумажку.

Согнувшись над зеркальцем, она плотно зажала одну ноздрю, а в другую вставила самодельную соломинку, затем опустила конец свернутой бумажки к одной из белых линий и вдохнула носом. Когда девушка выпрямилась, Роб увидел, как по лицу ее разливается выражение удовольствия.

— Моя очередь, — сказал он, нетерпеливо ожидая, пока Син передаст ему зеркальце.

Он сильно втянул воздух носом через трубочку, уловив вначале горький вкус кокаина, а затем — медленно распространяющееся по телу ощущение онемелости и теплый жар энергии. Это было чудесно. Великолепно. Ему принадлежал весь мир — надо было только его взять.

Глава 11

Лес следила за игрой из-за боковой линии. Шампанское, которое она пила прошлой ночью, оставило после себя ужасное похмелье. Крепкий кофе, которым она пыталась взбодрить себя с утра, не улучшил самочувствия. Она по-прежнему чувствовала себя отвратительно.

Отчасти это состояние было вызвано еще и телеграммой от Эндрю, в которой тот сообщал о своей женитьбе на Клодии. Утром Лес отдала ее Трише и Робу. Сын, как и следовало ожидать, ничего не сказал и вышел из комнаты. Триша пробормотала что-то насчет того, что надо бы купить им свадебный подарок.

Лес попыталась не думать об этом, а наблюдать за игрой. Однако события на поле разворачивались слишком быстро, чтобы она могла уследить за ними, а потому Лес стала просто отыскивать глазами Роба. В этом она тоже не слишком преуспела и постоянно теряла сына из виду в мешанине мелькающих клюшек и скачущих галопом лошадей.

Но вот Роб показался опять. Он вырвался из группы всадников и мчался вперед, догоняя мяч, катящийся к линии ворот.

— Вперед, Роб! Вперед! — кричала Триша.

Из толпы, скачущей вслед за Робом, вылетел вороной конь. Всадник пригнулся к лошадиной шее, привстав на стременах и вытянув вперед клюшку. Когда Роб размахнулся для удара, головка его клюшки зацепилась за клюшку всадника на вороной лошади, и он так и не сумел пробить по воротам.

— Черт бы его побрал, — выругалась Триша.

— Кто это был? — Лес так медленно соображала, что единственным, кого она могла различить на поле, был только ее сын.

— Рауль Буканан. Кто же еще? — пробормотала Триша, не отрывая от глаз бинокля.

— Кто же еще, — сухо и спокойно согласилась Лес.

В последний раз, когда Роб и аргентинец играли друг против друга, Буканан оказался для юноши чем-то вроде злого рока, и сегодня, кажется, все повторяется.

В последние пару дней Роб только и говорил, что о Рауле Буканане. Кажется, она познакомилась с ним прошлым вечером на приеме, во всяком случае, так утверждала Триша за завтраком, но сама Лес этого не помнила. Большая часть минувшей ночи была как в тумане, хотя ее не оставляло смутное ощущение, что она вела себя как последняя дура. Она встречалась и говорила со множеством людей, по большей части с английскими лордами и дворянами, но ни одного латиноамериканца среди них она припомнить не могла.

— Бедный Генри, — вздохнула Фиона. — Теперь он на целую неделю выйдет из строя.

— Думаю, нам надо пойти утешить Роба, — сказала Триша.

Лес предпочла бы отправиться сразу же после игры в «Севен-Оукс» и лечь со льдом на лбу, но она знала: Роб будет ждать, что она придет.

— Мы скоро вернемся, — пообещала она Фионе Шербурн и осторожно отодвинула стул, на котором сидела.

Вместе с Тришей они направились к линии, где стояли запасные лошади.

— Вон Роб, — указала Триша.

Лес посмотрела в том направлении. Роб был в компании какого-то человека, стоящего к ним спиной. Тот держал шлем для поло под мышкой, оставив неприкрытыми темные взлохмаченные волосы. Цвет промокшей от пота рубахи выдавал в нем члена команды противника. Очевидно, Роб поздравлял своего собеседника с победой.

— Эй, Лес, — позвал Роб.

Лицо его выглядело необычно оживленным. Он никогда не бывал таким веселым после проигрышей. Однако Лес узнала вороного коня, стоявшего рядом, и вся эта сценка обрела смысл. Стало быть, этот человек — Рауль Буканан.

— Вы знакомы с моей матерью, не так ли? — сказал Роб аргентинцу, когда Лес подошла к ним. Триша осталась немного позади.

Когда человек обернулся, Лес была потрясена. Она узнала мужчину, который танцевал с ней на приеме. Правда, одежда на нем была другой — испачканные в грязи белые бриджи, туго обтягивающая торс рубаха для поло и сапоги. Увидев его в черном вечернем костюме, Лес ни за что не догадалась бы, что он играет в поло, чтобы заработать на жизнь, и что он аргентинец.

И тут Лес с тошнотворной силой ударила новая мысль. Вчера она была так пьяна. Какое же она произвела на него впечатление?! Лес смотрела в его спокойные голубые глаза с глубокими морщинками возле уголков. Вероятно, он расценивает ее как ожесточенную, жалеющую себя разведенку, которая боится остаться на старости лет одна. Но на самом деле Лес не такова. И она не позволит ему смотреть на себя сверху вниз.

— Да, я знаком с миссис Томас, — сказал он.

— У вас передо мной преимущество, мистер Буканан, — холодно заявила Лес. — Вчера вечером вы просто представились как «лорд ничего». Запоминающийся титул… и довольно любопытный при нынешних обстоятельствах.

— Сейчас он кажется уместным. Эти слова когда-то применялись, чтобы описать гаучо — ковбоев из моей страны. Senor de nada, лорд ничего. Как вы сказали, миссис Томас, это запоминающийся титул, хотя юмор, может быть, и слабоват, — спокойно и холодно объяснил Рауль.

— Отчасти эта путаница — моя вина, — выступила вперед Триша. — Видишь ли, Лес, за вечер до этого я сравнила Рауля с современным гаучо.

Лес отметила сразу несколько обстоятельств — то, что Триша фамильярно называет аргентинца по имени, и то, как она смотрит на него, не говоря уже о том, что, когда Лес впервые встретила Рауля, дочь была с ним. Правда, разница между Тришей и Букананом почти в двадцать лет, но Эндрю доказал, что для мужчины это не имеет никакого значения. Лес внутренне содрогнулась, когда вспомнила, как близко была к тому, чтобы выставить себя на посмешище и позволить себе абсурдные фантазии. Какое счастье, что на ней сейчас очки с темными стеклами.

— Ну что ж, senor de nada, — или, может быть, мне все же следует звать вас мистер Буканан? Я не знаю, какое из имен вы предпочитаете. — В ее нервном, вымученном смехе, как и в ее улыбке, слышался оттенок сарказма — насмешки над тем, как он романтически себя аттестует.

— Мистер Буканан — или просто Рауль.

Лес заподозрила, что он предлагает по-свойски называть его по имени только потому, что уже дал эту привилегию ее дочери.

— Мой сын постоянно упоминает о вас, мистер Буканан. — Она запоздало сообразила, что сын, вероятнее всего, тоже зовет аргентинца просто по имени, но она предпочла сохранять с ним некую дистанцию. — Естественно, он говорит о вашей школе поло.

— Он хороший игрок. Потренировавшись, он сможет улучшить свой рейтинг. Признаюсь, я хотел бы видеть его среди учеников, которые проходят обучение по моей программе. Думаю, он может извлечь из нее огромную для себя пользу.

— Но прежде, чем мы примем решение по этому поводу, я бы хотела получить более подробные сведения обо всем — о продолжительности обучения, о его сроках. Ну и, конечно, об оплате — уверена, что вы не учите своих студентов просто за «ничто», — добавила она цинично. — Надо все это тщательно обсудить.

— Понимаю. — Выражение на лице Рауля сделалось чрезвычайно отстраненным. — Я передал вашему сыну мой адрес в Аргентине. Вы можете направить прямо туда запрос обо всех интересующих вас сведениях. У Роба есть также имя человека, с которым можно решить все формальности, связанные с поступлением в школу.

— У меня прежде создалось впечатление, что это ваша школа. Вы действительно преподаете там или просто ссудили владельцам свое имя? — с вызовом спросила Лес.

— Это моя школа, — веско подтвердил Рауль. — И я буду давать инструкции по наиболее тонким моментам игры, но там будут также и другие учителя, так что молодой игрок сможет получить пользу и от их знаний.

— Надеюсь, вы не считаете, что я обвиняю вас в том, что вы пытаетесь ввести нас в заблуждение, — улыбнулась она.

Его рот скривился в ответной понимающей улыбке:

— Мне это даже в голову не приходило, миссис Томас.

— Тогда вы поймете, если я скажу, что привыкла иметь дело с теми, кто отвечает за руководство, и в данном случае это, кажется, вы. — Лес не собиралась вести переговоры со всякой мелкой сошкой. — И поскольку мы собираемся вложить в вашу программу свои деньги и свое время, то, по-видимому, будет всего лишь справедливо, если вы уделите нам некоторое внимание и лично ответите на наши вопросы.

— Я сделал бы это сейчас, миссис Томас, но, к сожалению, скоро начинается церемония вручения призов. А у меня создается впечатление, что наша беседа будет продолжительной. Взятые ранее обязательства заставят меня в начале недели уехать из Англии, так что я не могу точно сказать, как скоро мне удастся устроить с вами встречу. Я дам вам координаты моего помощника, который сможет меня заменить. Было бы не по-деловому — и невежливо — откладывать на неопределенный срок предоставление информации, которую вы хотите получить, прежде чем решить, захочет ли Роб — ваш сын — посещать занятия в этом году.

— Они начинаются в конце августа, — вмешался Роб. — Значит, осталось меньше двух месяцев.

Лес явно ставили перед фактом, и это вывело ее из себя. Она почувствовала, что должна занять прочные боевые позиции, чтобы отстоять свою власть. Этого требовала ее гордость.

— Рауль собирается во Францию, — сообщила Триша.

— Да, я проведу там приблизительно месяц, прежде чем улечу домой, в Аргентину.

— Возможно, это и есть наш ответ, мистер Буканан, — подвела итог Лес. — Мы — то есть Триша и я — через десять дней будем в Париже. Роб останется здесь и присоединится к нам попозже. Наверняка мы сумеем как-нибудь вечером встретиться и обсудить все за обедом.

— Я буду жить в деревне, — начал было Рауль, что прозвучало как отказ, но потом, видимо, передумал. — Но я смог бы на один из вечеров приехать в город.

— Мы остановимся в отеле «Крийон». Какой день будет для вас удобен? У нас достаточно гибкие планы.

Она опять мягко принуждала его принять решение сразу же и назначить точную дату, а не оставлять вопрос о времени встречи открытым.

— Ну скажем, во вторник через неделю, — предложил Рауль.

— Отлично, — согласилась Лес. — Обед в восемь.

— Предоставляю вам выбор ресторана, — ответил он. — Если возникнут какие-нибудь затруднения, я оставлю в вашем отеле записку. Но я уверен, что никаких неожиданностей быть не должно. — Его внимание отвлекло движение, начавшееся на поле. — Прошу извинить меня.

Рауль собрал поводья и вскочил в седло.

Теперь он возвышался над своими собеседниками, и когда Лес подняла голову, чтобы посмотреть на него, солнце, которое больше не заслоняли широкие поля шляпы, ударило ей прямо в лицо. От его слепящего света не могли защитить даже темные стекла. Лес отвернулась и инстинктивно подняла руку, чтобы прикрыть глаза.

— До встречи в Париже, миссис Томас. — Решительные нотки, прозвучавшие в голосе Рауля, обещали будущую встречу.

Секундой позже Лес услышала тяжелый цокот копыт вороного коня, уносившего Рауля прочь. Она проводила его взглядом, на этот раз не поднимая головы, чтобы вновь не ослепило солнце. Пустив коня галопом, Рауль вскоре присоединился к остальным членам своей команды, собравшимся на поле.

И тут только Лес осознала, что все это время дети стояли молча.

— Что-нибудь не так? — Она глянула на Роба, на лице которого застыло выражение угрюмого уныния.

У сына тоскливо опустился уголок рта.

— Судя по вашей беседе, ты не очень высокого мнения о его школе. Но это на самом деле нечто вроде колледжа, где обучают поло, — заявил он.

— Вполне возможно. Но пока у меня нет о ней никаких сведений. И поэтому я не могу решить, плохая она или хорошая, — сказала Лес.

— Он самый лучший игрок в поло, какого я когда-либо видел. Я мог бы научиться у него очень многому. — Упрямо выставленный вперед подбородок Роба напомнил Лес Эндрю, который всегда очень точно знал, чего хочет. — Помнишь, как я сменил лошадь перед самым концом предпоследнего чуккера? Генри готов разорвать меня за это на клочки, потому что, когда наша команда осталась в меньшинстве, противник выиграл у нас очко. Но только что, перед тем как ты подошла, Рауль сказал мне, что я принял правильное решение. Я все равно не смог бы хорошо управлять пони, так что в любом случае был бы бесполезен для команды.

— А что случилось с пони? — нахмурилась Триша.

— Думаю, это была моя вина. — Роб смущенно пожал плечами. — Я никогда не проверяю снаряжение перед игрой. Удила были слишком туго затянуты и порезали лошади рот. Генри это тоже не слишком обрадует.

— Да, печальный недосмотр. Но я уверена, что Генри все поймет, — улыбнулась Лес, подбадривая сына. — А если не поймет, то мне придется напомнить ему тот случай, когда он играл с Джейком и забыл перед началом игры проверить седельную подпругу. И в первый же раз, когда он наклонился, собираясь провести удар, седло сползло на сторону и Генри довольно неуклюже свалился на траву.

— Хотел бы я в эту минуту посмотреть на его лицо, — засмеялся Роб. — Наверняка покраснел, как перезревший помидор.

— Да, очень было похоже, — улыбка Лес оставалась все такой же пустой и отстраненной, когда она перевела взгляд на Тришу. — Фиона собирается уезжать. Думаю, нам стоит вернуться.

— Ну тогда увидимся позже, — сказал Роб. — Я хочу проверить гнедого, прежде чем покажусь Генри на глаза.

Возвращаясь с Тришей к трибунам, Лес почувствовала, как влажно у нее под мышками. Да и ладони мокрые и липкие от нервной испарины. Только тогда она поняла, каких усилий стоило ей столкновение с Раулем Букананом.

Глава 12

Длинный лимузин влился в водоворот автомобилей, огибающих площадь Этуаль, переименованную в площадь Шарля де Голля, где, как спицы колеса, сходились двенадцать улиц. Лес успела мельком глянуть на величественную Триумфальную арку, возвышающуюся в центре, и на пламя у могилы Неизвестного солдата, трепещущее у ее основания.

Мгновением позже лимузин свернул на широкий бульвар, Елисейские Поля. Это был сам Париж. Всякий раз, как Лес видела Елисейские поля, она чувствовала, что оказалась в Городе Света. Это оживленное место с его заполненными толпами людей улицами и кафе на тротуарах, казалось, символизировало весь Париж. Вздохнув, Лес откинулась на обтянутое бархатом сиденье и посмотрела на своих спутниц. Безразличные или невосприимчивые к всегда волновавшим ее видам Парижа, Триша и Эмма проявляли очень мало интереса к окружающему

Лимузин плавно остановился перед входом в отель. Лес взяла с коленей сумочку и подождала, пока швейцар откроет дверь и поможет ей выйти из машины. Следом за матерью выпорхнула Триша. Оставив Эмму заниматься чемоданами, которые подбежавшие портье выгружали из багажника, Лес вошла в щедро отделанный мрамором вестибюль по-королевски роскошного отеля. В прошлом это здание было одним из двух дворцов, построенных по заказу Людовика XV и проданных затем графу де Крийону, от которого и пошло название отеля.

Консьерж узнал Лес и вышел ей навстречу.

— Bonjour, мадам Томас. Добро пожаловать в Париж. Очень приятно снова видеть вас.

— Благодарю вас, Жорж, — приветливо улыбнулась Лес. — Как всегда, чудесно опять оказаться в Париже.

— В вашем номере все уже готово. — Жорж сопроводил Лес к стойке.

Клерк извлек полностью заполненный регистрационный листок, который оставалось только подписать. Лес поставила свою подпись и отдала листок клерку.

— Месье Томас присоединится к вам на будущей неделе? — дружески осведомился консьерж, когда клерк отошел за ключами от номера.

— Нет. — Лес только теперь вспомнила, что так и не изменила давно посланного первоначального заказа, в который был включен Эндрю. — Пока мы будем жить втроем: я, моя дочь Триша и Эмма Сандерсон, мой секретарь. А в выходные к нам приедет сын, но не муж. С мужем я развелась.

Лес долгое время избегала первой заговаривать с посторонними о своем разводе, но на этот раз испытала облегчение, сообщив о нем. Хотя ничего другого ей не оставалось. Они с Эндрю были частыми посетителями отеля. Так что скорее всего некоторые из старых служащих «Крийона» начнут спрашивать о нем, а Лес не хотелось лгать и уверять их, что Эндрю просто сильно занят и не смог поехать вместе с семьей. Сделать это было нетрудно, да и никому нет дела до того, развелись они или нет. Но все же лучше было сказать правду. Теперь новость распространится среди служителей отеля, и ни один из них не станет расспрашивать ее об Эндрю.

— Весьма сожалею, мадам. Я не знал.

— Не стоит извиняться, Жорж, — сказала Лес. — Вы и не могли знать.

— Разумеется, — пожал плечами консьерж, сочувственно глядя на нее. — Очень хорошо, что вы приехали в Париж. Это ведь город любви. Место, где можно забыть старую любовь и найти новую.

— Сомневаюсь, — негромко засмеялась Лес.

Жорж умоляюще поднял руку.

— У ног такой красивой разведенной женщины, как мадам, будет лежать весь Париж.

— Non, Жорж, — покачала головой Лес, забавляясь его лестью. — Если Париж и будет лежать у чьих-то ног, то скорее всего у ног моей дочери.

— Oui, она красива, — согласился консьерж. — Но французские мужчины предпочитают зрелых женщин. Это только глупые americains соблазняются юностью.

— Merci, — произнесла Лес, широко и благодарно улыбаясь. — Недаром я всегда любила Париж.

Здесь она чувствовала себя женщиной, а это великолепное чувство.

Вернулся клерк, и Жорж быстро выхватил у него большой конверт из оберточной бумаги и вручил Лес.

— Этот пакет поступил на ваше имя, мадам.

Удивленно нахмурившись, Лес взяла конверт и с любопытством взглянула на надпись, но имя отправителя было написано неразборчиво.

— Эмиль покажет вам ваш номер, мадам Томас. А я прослежу за тем, чтобы вам немедленно был доставлен багаж. Звоните мне, если вам что-нибудь понадобится.

— Спасибо.

Лес поискала глазами Эмму и, убедившись, что секретарь идет за ними, кивнула коридорному. Не успели они приблизиться к лифтам, как двери одного из них раскрылись. Из лифта вышла какая-то пара, в которой Лес совершенно неожиданно для себя узнала подругу своей юности и ее мужа.

— Диана, если я кого и ожидала встретить в Париже, то только не тебя! — воскликнула она.

— Лес! — Платиновая блондинка, не менее удивленная, обняла Лес, затем отступила назад. — Что ты здесь делаешь? Я не видела тебя целую вечность.

— Рада увидеться с тобой, Вик. — Лес повернулась к мужу подруги, Вику Чандлеру.

Они обменялись поцелуями в щеку.

— Я звонила вам, когда в прошлом феврале приезжала в Виргинию. Думала вместе провести время, но вас не было, — сказала Лес.

— Уезжали в Калифорнию. А я просто тоскую по Хоупуортской ферме. Всякий раз, как мы проезжаем мимо и я вижу этот замечательный старый дом, заколоченный досками, мне хочется плакать, — Диана Чандлер сочувственно посмотрела на Лес. — Как жаль, что ты не смогла уговорить Одру не закрывать дом.

— Это единственно разумное, что с ним можно было сделать, — вздохнула Лес, но сама она сожалела о том, что дом покинут, больше, чем кто-либо другой.

Диана порывисто взяла руки подруги и сжала их в ладонях, стараясь выразить симпатию и жалость.

— Для тебя это был такой тяжелый год, Лес… Осенью потеряла отца, а теперь все эти неприятности с Эндрю.

— Думаю, просто наш брак изжил себя, — пожала плечами Лес, отвергая жалость, которую увидела в глазах подруги. — Вначале думаешь, что все будет вечно оставаться так, как есть, что люди, которых любишь, всегда будут рядом. Но все меняется, и с этим ничего невозможно поделать. Просто так происходит, и приходится принимать жизнь такой, какая она есть.

В глазах Дианы, искусно подведенных, чтобы подчеркнуть их фарфоровую голубизну, промелькнуло выражение неловкости. Лес поняла, что подруга непроизвольно избегает таких разговоров. Это полуосознанное опасение, что все действительно может рухнуть в один момент, и стремление оградиться от сложности жизни говорило о том, что уверенность Дианы в будущем так же неясна и призрачна, как и у самой Лес.

— Наверное, ты права. — Диана глубоко вздохнула и намеренно приняла оживленный вид. — Что привело тебя в Париж?

— Это мой подарок Трише к выпускным экзаменам — гонка по парижским магазинам. — Лес немного повернулась, чтобы включить дочь в беседу. Эмма и коридорный, начавший проявлять нетерпение, остались в стороне. — Нас уже ждут в трех домах высокой моды.

— Так вот ты какой стала, Триша, — воскликнула Диана, обняв девушку и прижавшись щекой к ее щеке, а затем отступив назад, чтобы получше ее разглядеть. — Как ты выросла! Лес, она у тебя просто красавица, — заявила блондинка, бросив на подругу быстрый взгляд.

— Спасибо, миссис Чандлер, — вежливо улыбнулась Триша, но в ее темных глазах сверкнули искорки раздражения.

— А где Роб? — спросил Вик Чандлер. Это был рослый, плотно сбитый человек с залысинами над лбом.

— Играет в поло в Англии. Прилетит сюда на следующей неделе. Но ты так и не сказала, что вы делаете в Париже. Приехали по делам или просто отдыхаете?

— И то и другое, — ответил Вик.

Диана уточнила:

— Ты помнишь того годовалого жеребенка, которого мы купили у Джейка? Он тогда еще очень тебе нравился…

— Ах, тот пятнистый? — улыбнулась Лес. — Неуклюжее создание, о котором Джейк всегда отзывался как о недотепе.

— Он самый, — подтвердила Диана, рассмеявшись при этом воспоминании. — Ну так вот, Вагабонд в предстоящий уик-энд участвует в скачках в Лоншане. Он еще не вошел в полную силу, но, как считает наш тренер, уже сейчас его результаты — просто исключительные. Поэтому мы решили попробовать его на скачках и проверить, что получится. А я убедила Вика, что раз уж мы приехали в Париж, то стоит, кроме того, провести здесь немного лишнего времени и пробежаться по магазинам.

— Верно. Его звали Вагабонд. Для него это явно более подходящее имя, чем «недотепа», — сказала Лес. — Я всегда считала, что он из тех лошадей, что медленно развиваются.

— Подожди, пока не увидишь его, — посоветовал Вик. — Он за это время очень сильно изменился. Этот драный жеребенок превратился в лоснящегося мощного коня.

— Ты должна пойти с нами и посмотреть, как он будет бежать, — потребовала Диана.

Перспектива провести субботу в волнующей и элегантной атмосфере Лоншана привлекала и сама по себе, но еще больше ей хотелось взглянуть на жеребенка, родившегося и выращенного на их Хоупуортской ферме.

— Мы бы с удовольствием пошли. Как ты, Триша? — повернулась она к дочери.

— Звучит заманчиво, — согласилась девушка.

— Тогда решено, — объявил Вик. — Вы будете нашими гостями.

— Слушайте, давайте-ка поговорим попозже. — Лес шагнула к лифту, который бледный темноволосый коридорный все еще держал открытым для нее. — Мы только что приехали. Не успели даже заглянуть в наши комнаты.

— Нам тоже надо бежать, — Диана двинулась в противоположном направлении, к выходу. — Не проводите все свое время на Сент-Оноре. В Лез Алль есть тоже несколько очень элегантных модных магазинов.

Лес улыбнулась, кивнула, принимая совет, и вошла в лифт. Триша и Эмма последовали за ней.

— Господи боже, терпеть не могу, когда начинают разговаривать таким тоном. «Лес, да она у тебя просто красавица», — язвительно передразнила она Диану. — С тем же успехом я могла бы быть не человеком, а платьем. «Лес, какое у тебя красивое платье».

— Она вовсе не имела в виду ничего подобного.

Они зашли в свой номер. Эмма протянула коридорному чаевые.

— Знаю, что не имела, — кивнула Триша, — но меня все равно это раздражает. Я не какой-то принадлежащий тебе неодушевленный объект. И мне кажется, что очень невежливо делать такие замечания, — упрямо проговорила она, а затем заметила, что мать достала из пакета буклет с фотографией на обложке. — Что это у тебя? Какая-то брошюра?

— Кажется, так, — подтвердила Лес, быстро глянув на подпись под запиской, приколотой к книжице. — Ее прислал Рауль Буканан.

Она вытащила скрепку, прикрепляющую записку к обложке, и начала изучать фотографии в брошюрке. Триша пыталась заглянуть ей через плечо.

— Это его школа поло.

На одних фотографиях были запечатлены моменты тренировки, на других — пасущиеся на зеленом пастбище пони, которыми школа обеспечивает своих учеников. Один из снимков привлек внимание Лес. Здание самой школы и конюшни.

— Выглядит не слишком впечатляюще.

— Лес, это школа, а не роскошный отель, — напомнила ей Триша и потянулась к проспекту. — Можно, я посмотрю?

— Конечно, бери. — Лес отдала дочери книжицу, а сама стала читать написанную от руки записку.

Дорогая миссис Томас,

высылаю Вам проспект нашей школы и информационный листок, где перечислены доступные курсы обучения и их стоимость. Думаю, Вы захотите ознакомиться с ними перед нашей встречей во вторник.

Рауль Буканан

Знаменитый ипподром Лоншан расположен в широко раскинувшемся Булонском лесу. Диана, Лес и Триша стояли у загородки внутреннего паддока ипподрома, в котором царила обычная при подготовке к скачкам возбужденная суета, и смотрели на холеных, породистых коней, которых конюхи вводили в белую ограду. Это напоминало идиллическую декорацию. Пышный зеленый ковер, устилающий землю. Бар с шампанским, раскинутый под деревьями. Стеклянная будка на решетчатых столбах для взвешивания жокеев перед скачками. Окна тотализатора и внутреннее телевидение для избранной, хорошо одетой толпы зрителей. Надо всем витал дух старинной аристократии.

— А вот и наш Вагабонд! — Диана Чандлер положила руку на запястье Лес, требуя ее внимания.

Лес посмотрела на вереницу коней, которых вели седлать. Единственным среди них, кто напоминал по масти ее старого знакомца, был высокий, статный светло-золотой жеребец с белой ленточкой, бегущей по центру его изящно вылепленной морды. Лес еще не забыла, что у «недотепы» была на голове белая метка, но это было единственное сходство. Сильный трехлетний скакун ничем больше не походил на того неуклюжего жеребенка, которого она помнила.

— Ну как он? — возбужденно спросила Диана.

Все сомнения пропали, когда Лес увидела тренера Чандлеров — англичанина, широко известного в беговых кругах. Тренер вышел вперед, чтобы встретить конюха, ведущего за собой гнедого жеребца.

— Он великолепен! — воскликнула она.

— Правда, замечательный? — Подруга вся светилась от гордости.

— Думаю, нам нужно для удачи поставить на него, — объявила Триша и обняла мать. — Ну, давай поставим.

— А откуда ты знаешь, что это принесет удачу? — парировала Лес, но позволила дочери увлечь себя из паддока. — Считается, что нельзя ставить на свою собственную лошадь.

— Это же не наша лошадь, — убеждала ее Триша.

— Но родилась-то она и выросла у нас.

— А я поставлю на него немного денег, даже если ты не захочешь. — Триша провела мать через толпу зрителей, скучившихся у паддока, и подтолкнула ее в сторону будок, где принимают ставки.

— Иди. Я подожду тебя здесь.

До начала заездов было еще довольно далеко, и очередь желающих сделать ставки была короткой. Триша вернулась через несколько минут, размахивая купленными билетами.

— Все или ничего, — сказала она, смеясь.

— Надеюсь, что все, — ответила Лес, а затем различила в толпе ярко-зеленую шляпу и помахала подруге рукой.

Диана Чандлер увидела их и подошла.

— А где Вик? — Лес глянула в направлении, откуда пришла Диана, чтобы посмотреть, не идет ли тот следом.

— Отправился к бару. Я сказала ему, что найду тебя и мы встретимся с ним там.

Когда они подошли к бару, приютившемуся под деревьями, навстречу им двигался Вик, неуклюже держа в руках четыре бокала с шампанским. Триша поспешила к нему, чтобы подхватить два фужера, пока он не расплескал все четыре. Один она протянула Лес.

— Думаю, мы должны выпить за победителя. — Вик поднял свой бокал.

— Не слишком ли преждевременно? — пожурила его Лес, старательно держа фужер подальше от себя, чтобы не пролить на платье пенящееся через край вино.

— Итак, за Вагабонда.

— За Вагабонда, — Лес торжественно приподняла свой бокал, а затем поднесла его ко рту, подставив ладонь, чтобы поймать стекающие с ножки капли.

Триша так и не успела притронуться к шампанскому.

— Лес, посмотри. Это же Рауль.

Лес повернулась, чтобы взглянуть туда, куда пристально смотрела Триша. Она была уверена, что дочь ошиблась. Однако, к удивлению своему, увидела Буканана, идущего под деревьями. Ошибки быть не могло. Это действительно был он, в светлом сером блейзере и распахнутой на горле рубашке. Триша бросилась ему наперерез, и этот внезапный порыв дочери словно разжал невидимую хватку, которая заставила Лес застыть на месте без движения, когда она увидела Рауля.

— Кто он? — пробормотала Диана, заговорщически склонив к Лес голову.

— Рауль Буканан, профессиональный игрок в поло из Аргентины. — Лес с трудом удалось заставить себя ответить спокойно.

— Возлюбленный?

Лес вздрогнула. Первая мысль, которая пришла ей в голову, — Диана считает Рауля ее любовником.

— Прости, что ты сказала?

— Триша встречается с ним? — Диана терпеливо повторила свой вопрос.

— Нет, — быстро ответила Лес.

Но не успела она проговорить, как сама усомнилась: а что она на самом деле знает об их отношениях?

— Во всяком случае, нет — насколько это мне известно, — сказала она. — Мы познакомились с ним в Англии.

Глава 13

— Рауль, что вы здесь делаете? — донесся до Лес через разделяющее их пространство голос Триши. — Мы считали, что вас до вторника не будет в Париже.

Увидев девушку, аргентинец не выказал ни малейшего удивления.

— Мои планы переменились, — ответил он.

Лес заметила, что Буканан не смотрит на Тришу. Его взгляд лениво скользил по толпе, и она поняла, что он увидит ее. Не желая встречаться с ним взглядом, она полуотвернулась, чувствуя неловкость: как жаль, что у нее в руках так не вовремя оказался этот проклятый бокал с шампанским.

Триша уловила, как напряглось лицо Рауля.

— Вы здесь один? — спросила она, желая вновь привлечь внимание.

— Один.

— Тогда вы должны присоединиться к нам. — Она по-хозяйски взяла Рауля под руку и повела его через заросшую травой лужайку.

Эта фамильярность подтверждала, как показалось Лес, ее недавно возникшие подозрения, что за отношениями дочери с этим человеком скрывается нечто большее, чем ей известно. И ей это не понравилось.

— Какая неожиданность, мистер Буканан, — холодно приветствовала она аргентинца, когда тот приблизился к ним.

Триша, чуть ли не прижимаясь к Раулю вплотную, продолжала держать его под руку, как бы утверждая свои права на него, однако он не пытался отстраниться.

— Вик и Диана, я хочу познакомить вас с Раулем Букананом из Аргентины, замечательным игроком в поло. Виктор Чандлер и его жена, Диана, наши друзья из Штатов. У них трехлетка, которая бежит в следующем заезде.

После того как Рауль и Чандлеры обменялись любезностями, Лес сказала:

— Несколько неожиданно встретить вас в Лоншане, мистер Буканан. Я не удивилась бы, если бы мы были на поле для поло под Багателем. Разве вы не должны были играть в этот уик-энд?

— Должен был, — признал он. — Но я растянул запястье и не смог принять участие в игре.

Легкое движение его правой руки привлекло внимание Лес к повязке, выглядывающей из-под рукава его пиджака.

— Что-нибудь серьезное? — немедленно вскинулась Триша.

— Нет. Но мне придется некоторое время воздерживаться от активной игры, так что команда нашла кого-то другого, кто занял мое место. — Он перевел взгляд на Лес. — Травма означает, что я вернусь в Буэнос-Айрес раньше, чем собирался. Надеюсь, мы сумеем перенести нашу встречу на более ранний срок, чтобы решить деловые вопросы до того, как я уеду из Парижа.

Лес почувствовала, с каким любопытством смотрит на нее Диана.

— Мистер Буканан проводит курсы продвинутой тренировки для игроков в поло. Роб хочет записаться в его школу, — объяснила она.

— Как чудесно! — воскликнула Диана.

— Роб прилетает завтра утром. Я знаю, что он хочет присутствовать при нашем разговоре. Возможно, мы могли бы встретиться завтра днем в нашем отеле.

— Отлично, я согласен, — сказал Буканан.

— Какое удачное совпадение, что мы с вами здесь столкнулись, — заявила Триша, но затем догадалась: — Вы ведь были в «Крийоне»! Это вам в отеле сказали, что мы здесь?

— Да, — подтвердил Рауль, — Я оставил там записку для вас.

В паддоке прозвучал сигнал: всадникам готовиться к заезду. Зрители взволнованно зашевелились и загудели.

— Вскоре они поедут на построение у стартового столба. Нам стоит пойти в ложу, — сказал Чандлер и поднял бокал с шампанским в заключительном тосте. — За скачки.

— За скачки, — тихо откликнулась Лес и, смущаясь, подняла свой фужер.

Но тут же напомнила себе, что ей нет никакого дела до того, что Рауль подумает о ее поведении, и осушила его до дна одним духом.

— Присоединяйтесь к нам, пожалуйста, мистер Буканан, — пригласила Диана.

Он заколебался, словно ожидая, что Лес вслед за подругой повторит приглашение, но заговорила не мать, а дочь.

— Действительно, Рауль, почему бы вам не пойти с нами? — настойчиво предложила Триша.

— Gracias[13], — согласился Рауль, вежливо склонив голову.

Когда они добрались до ложи Чандлеров и расселись по местам, Лес обнаружила, что сидит между Тришей и Раулем. Ее несколько смущало соседство Буканана, и, чтобы отвлечься, она принялась рассматривать всадников, выезжающих на овальную беговую дорожку.

— Вы получили проспект, который я оставил для вас в отеле?

Лес резко повернула голову и посмотрела на Рауля. Она вдруг поймала себя на том, что не хочет отрывать глаз от его лица. Оказывается, она помнит каждую мельчайшую подробность — угловатую линию подбородка, прямой нос, резкие скулы, оттенок смуглой кожи… Так ярко сохранилось ощущение, оставшееся от прикосновения к нему. Как хотелось бы знать, вспоминает ли и он, когда смотрит на нее, те минуты, когда они танцевали вместе…

Лес отвернулась, прежде чем Рауль успел прочитать по ее лицу, о чем она думает.

— Да, получила. Очень полезные сведения, — сказала она, не глядя на него.

Надо отвлечься. Думать о чем-нибудь другом. Она отыскала взглядом золотистого жеребца, спокойным шагом выступающего по беговой дорожке вдоль трибун.

— Смотрите, это — Вагабонд, лошадь под седьмым номером.

— Красивое животное, — заметил Рауль.

— Вы знаете, для меня это тоже важные скачки, — сказала Лес, обращаясь к Раулю. — Дело не только в том, что я хочу порадоваться за друзей. Вагабонд родился на племенном заводе моего отца в Виргинии. Даже более того, я была там в то время, когда Джейк сводил кобылу, мать этого коня, с Минстрелем, его производителем. Джейк никогда не был особенно высокого мнения об этом жеребенке, но мне он всегда нравился. Так что у меня к этому заезду личный интерес.

Пока Лес говорила, Рауль задумчиво изучал ее лицо, словно пытался отыскать в ней нечто большее, что он угадывал за ее утонченной внешностью.

— Кажется, вы хорошо разбираетесь в лошадях, миссис Томас.

— Я выросла на конном заводе в Хоупуорте, и поэтому меня всегда интересовали лошади.

Лес искусно обошлась с комплиментом Рауля, превратив его своим ответом в обычное замечание, но при этом почувствовала, что аргентинец стал относиться к ней с некоторым уважением, и это ей было приятно.

Тем временем лошадей отвели к стартовым воротам. До начала забега остались считанные минуты. Как только последняя лошадь оказалась за воротами, зазвенел стартовый колокол. Ворота распахнулись. Под рев зрителей участники заезда ринулись вперед.

— Я вижу его! — воскликнул Вик Чандлер, не отрывая от глаз бинокля. — Он идет шестым.

Лес всмотрелась в середину цепочки скачущих лошадей и различила в ней золотистого Вагабонда. Он бежал легко и держался близко к лидеру.

Когда все лошади вырвались на финишную прямую, впереди Вагабонда оставался только фаворит заезда, и расстояние между ними сокращалось с каждым шагом. Зрители вскочили на ноги, сопровождая поединок за первенство ревом и аплодисментами. Но Лес затаила дыхание. Она словно сама напрягала все силы, помогая «недотепе» пробежать последние несколько ярдов. За два корпуса до финишной черты Вагабонд настиг фаворита, какую-то долю секунды скакал рядом с ним голова в голову и затем рванул вперед, пересекая финиш первым.

— Мы победили! Мы победили! — Диана возбужденно сжимала руку мужа.

Жокей в зелено-голубом камзоле привстал на стременах и, приветствуя толпу зрителей, победным жестом поднял хлыст, который так ни разу и не пустил в ход во время заезда.

— Поздравляю! — Лес обернулась, чтобы обнять Диану. Ей хотелось разделить с друзьями радость победы и гордость за свою лошадь, которую она видела на их лицах.

— Я знала, что он выиграет, — присоединилась Триша к общей бурной радости.

На табло вспыхнули официальные результаты забега, подтверждающие, что Вагабонд действительно пришел первым.

— Пойдем, Диана. — Вик Чандлер, сияя от удовольствия, обнял жену за плечи, уводя ее из ложи. — Нас уже ждут внизу, чтобы вручить приз.

— А у меня есть билеты, по которым можно получить выигрыш, — Триша со смехом достала из сумочки несколько листков. — Лес, я же говорила тебе, чтобы ты на него поставила. Кинкейды всегда побеждают, а Вагабонд — это лошадь Кинкейдов.

Когда Чандлеры вышли из ложи, Триша повернулась было вслед за ними, затем остановилась и прикоснулась к руке Рауля:

— Я сейчас вернусь.

И это движение было таким интимным, что Лес буквально оцепенела. Она впилась глазами в Рауля, ожидая, что тот ответит Трише столь же интимным знаком, но аргентинец только коротко кивнул в ответ.

Триша ушла, и в ложе воцарилось молчание. Лес безмолвно наблюдала, как внизу в специально отведенном месте для награждений Чандлерам вручают приз. Здесь же стоял, гордо выгнув шею, виновник торжества — Вагабонд. Его мокрая от пота спина сверкала на солнце.

— Хотела бы я, чтобы Джейк его увидел, — задумчиво проговорила Лес, вспоминая то чувство личной победы, которое испытывал отец, когда выведенная в его конюшне лошадь выигрывала на скачках.

— Уверен, он бы очень гордился.

Лес вздрогнула и очнулась от воспоминаний. Ответ Рауля напомнил ей, что она только что высказала свои мысли вслух.

— Еще бы не гордился. — Она избегала смотреть на Рауля. — После битв на поле для поло скачки должны казаться вам очень мягким и безопасным видом спорта. Горстка лошадей бежит по овальной дорожке. И все.

— Возможно, отчасти и так. Но я люблю шум и возбуждение ипподрома. — Рауль слегка улыбнулся, глядя на бушующую после заезда толпу зрителей. — Эта атмосфера вызывает у меня некоторую ностальгию. Подростком я работал на конюшнях при ипподроме в Буэнос-Айресе, и все это очень хорошо мне знакомо — предвкушение победы, разочарование и редкие минуты торжества.

Этот ответ возбудил ее любопытство.

— Тогда где же вы учились поло?

— Один владелец лошадей нанял меня работать на его конюшне. Он играл также и в поло. Я учился игре медленным и длинным способом — и зачастую неверным.

— Но вы добрались до самой вершины.

— Нет, еще не до вершины, — поправил Рауль. — Я еще не заработал рейтинг в десять очков.

— И вы не желаете успокоиться на достигнутом, — интуитивно догадалась она.

— А если вам представится выбор, миссис Томас, вы сами успокоитесь на малом, если можно добиться большего? Думаю, что нет, — усмехнулся Рауль. Он, казалось, понимал, о чем она только что думала, глядя на него и Тришу. Усмешка была ленивой, но, как ни странно, доброй.

— Возможно, вы и правы, — согласилась Лес, отвечая на его улыбку.

— Я не ожидал, что вы когда-нибудь открыто признаете, что я хоть в чем-нибудь прав. — Улыбка сделалась насмешливой, словно Рауль мягко подшучивал над недоверием к нему, которое Лес недавно выказала так явно.

— Иногда я говорю слишком поспешно и необдуманно, — призналась Лес, вынуждаемая к этому той легкой игрой слов, что завязалась между ними. Это было почти забытое ощущение, которое напомнило ей времена учебы в школе и университете. Она думала, что уже разучилась играть в эту игру, но флирт очень напоминает верховую езду — всякий, кто научился ездить верхом, никогда не утрачивает сноровки полностью.

— Это не всегда разумно, — сухо заметил Рауль.

— Не всегда, — согласилась Лес.

В ложу вихрем ворвалась Триша, и ее возвращение нарушило ту едва уловимую связь, которая начала возникать между Лес и Раулем. Девушка крепко сжимала в руке сумочку со своим выигрышем.

— На это не купишь настоящего Диора, но зато это даст средства на еще одно посещение того божественного магазина на улице дю Фобур Сент-Оноре, где продается все на свете из кожи и замши, — объявила она, а затем засмеялась: — Лес, когда мы вернемся в отель, напомни мне, что надо послать Вагабонду корзину яблок. А кроме того, пучок моркови. Ведь именно он выиграл все эти деньги.

— Верно, — улыбнулась Лес.

Она чувствовала, что ее подавляет безудержный оптимизм дочери. Рядом с ее юношеским напором и жизнерадостностью невольно ощущаешь себя безнадежно старой. Поэтому Лес была рада возвращению Чандлеров. Оба они — и Диана и Вик — все еще сияли от радости, не в силах успокоиться после победы, одержанной их лошадью.

— Вы еще не забыли, что мы должны выпить за победителя? — спросил Вик. — Думаю, сейчас настало самое время. Что скажете?

В сегодняшней программе скачек числилось еще немало заездов, но интерес к ним почти померк после столь яркого события, как победа Вагабонда, и потому Лес согласилась с предложением Вика. Они шумной гурьбой вышли из ложи и направились во внутренний паддок. По дороге Вик пересказывал отчет жокея о том, как вел себя «недотепа» во время забега. Это было скорее даже не отчетом, а хвалебной песнью.

Так, продолжая беседовать, они добрались до бара под деревьями, и Вик прервал свой рассказ лишь затем, чтобы спросить:

— Все будут пить шампанское?

Вопрос был обращен только к одному Раулю, который утвердительно кивнул. Дам Вик не спрашивал, считая их согласие само собой разумеющимся.

Беседа шла об одних только скачках. Скачках и их победителе. Лес поймала себя на том, что постоянно наблюдает за Раулем — в особенности тогда, когда Вик стал расспрашивать его о скачках чистокровных лошадей в Аргентине и о различиях в росте и сложении между аргентинскими и американскими лошадьми. Пока Рауль был занят разговором, она могла незаметно изучать его.

Завязалось обсуждение состязания между молодыми кобылками и жеребцами того же самого возраста.

— У меня есть двухлетняя кобылка, которую я приобрел буквально за бесценок в прошлом году на ежегодной распродаже в Довиле. Она оказалась исключительно резвой. Выиграла два последних заезда. Я уже говорил с Юаном о том, чтобы выставить ее против жеребцов. Думаю, она может побить тех, что я видел.

— Тебе стоит подождать до осени, — сказала Лес. — Я знаю по своему опыту — научилась от Джейка, — что кобылы осенью всегда бегут лучше жеребцов. А для жеребцов сезон, когда они в ударе, — это весна.

— Отличная мысль. Я этого не учел, — задумчиво кивнул Вик, а Лес поймала на себе уважительный взгляд Рауля и испытала странный прилив удовольствия.

Затем он быстро глянул куда-то позади Лес, и через долю мгновения его рука сжала ее локоть и Рауль придвинул Лес к себе, уводя ее с дороги человека, который расталкивал плечами окружающих, пробиваясь к бару. Она подняла глаза на Рауля, чтобы поблагодарить, и увидела, что он сморщился от боли. Лес поняла, что он подхватил ее поврежденной рукой.

— Ваше запястье… — начала она.

— De nada[14], — небрежно отмахнулся от ее заботы Рауль, но в его взгляде промелькнуло какое-то теплое чувство.

И это вызвало у нее замешательство, смутившее Лес не меньше, чем ее собственный постоянно растущий интерес и тяга к Раулю. Может быть, дело просто в том, что она оказалась в обществе мужчины, которого совсем не знала. Насколько проще было с Эндрю — Лес так хорошо изучила все его жесты и выражения лица, что могла почти предугадать, как он поступит или что скажет в следующую секунду. А Рауль для нее — закрытая книга. И невозможно догадаться, о чем он думает или что означает тот или иной взгляд или движение.

Эта неизвестность всегда придает взаимоотношениям особую остроту и не позволяет ощутить под ногами твердую почву до тех пор, пока все не будет хорошо изучено. Но тогда приходят разочарование или скука. Видимо, так и случилось с ее замужеством. Она и Эндрю начали отдаляться друг от друга, и ему стало с ней скучно. Интерес друг к другу, необходимый для того, чтобы взаимоотношения продолжались, должен быть основан на чем-то большем, чем просто забота друг о друге или потребность в ней. Может быть, для этого нужны общие увлечения, такие, как у Эндрю с Клодией.

Эти невеселые мысли опять закружились в голове Лес, забывшей было на время о своей беде. Она отпила шампанского, чтобы прогнать их прочь. Сегодня — чудесный день, и Лес не позволит себе опять зарыться в бесконечные размышления о том, что она сделала не так. Париж — это город, где надо радоваться жизни… и наслаждаться, чувствуя себя женщиной…

— У меня родилась замечательная идея, — объявила Диана. — Давайте сегодня вечером сходим в какой-нибудь ресторан и отпразднуем первый почин Вагабонда.

— Чудесно, — подхватила Лес и повернулась к Раулю: — Вы пойдете с нами, не так ли?

Это был не столько вопрос, сколько утверждение.

— Мне не хотелось бы вторгаться на интимный, чисто дружеский праздник, — вежливо отказался он.

— Какой вздор, — отмахнулась от его довода Диана. — Мы болели на скачках все вместе, впятером. А значит, все вместе должны и пообедать. Теперь, Рауль, вам не отвертеться. Что же это выйдет за праздник, если одного из нас будет не хватать?

— Не упрямьтесь, Рауль, — присоединилась к остальным Триша, вздернув голову и глядя на него с кокетливым вызовом. — Почему вы всегда ведете себя так недоступно?

Лес увидела, как в глазах Рауля появилась улыбка, когда он глянул на Тришу. В ее словах явно был какой-то скрытый смысл, понятный только им двоим. И это понравилось Лес еще меньше, чем та интимность, которую она временами улавливала в словах и движениях дочери.

— От такого приглашения я, кажется, отказаться не могу, — Рауль слегка поклонился дамам, проявившим столь настойчивое гостеприимство.

Глава 14

Им удалось заказать место в ресторане на девять вечера. В назначенное время два автомобиля с водителями заехали за ними в отель, чтобы отвезти компанию на набережную Сены.

По ночам Париж не менее прекрасен, чем днем. Площадь Согласия выглядела волшебно: высящийся в ее центре обелиск и окружающие статуи освещались прожекторами, а в подсвеченных фонтанах сверкали алмазные струи воды. На другом конце широкого бульвара во всем своем великолепии купалась в море света Триумфальная арка.

— Думаю, после обеда нам стоит разыграть из себя усердных туристов и съездить на Монмартр, чтобы поглядеть на огни ночного Парижа. — Тяжелые жемчужные серьги в ушах Лес качнулись, ударив ее по плечам, когда она повернула голову, чтобы посмотреть на Тришу, сидевшую с ней рядом на заднем сиденье полутемного салона автомобиля.

Триша наклонилась вперед и коснулась руки Рауля, небрежно перекинутой через спинку переднего сиденья. Блестящая ткань ее черного атласного вечернего костюма переливалась в свете уличных фонарей.

— Рауль, а вам уже доводилось смотреть на Париж ночью с Монмартра? — спросила она, когда он обернулся.

— Да.

— С кем? Знаю, что джентльмены не отвечают на такие вопросы, но я сомневаюсь в том, что вы джентльмен, — шутливо съязвила Триша.

— Вам самой решать, — пожал плечами Рауль, показывая полное безразличие.

Лес посмотрела на дочь, чьи заигрывания получили столь небрежный отпор. Сегодня вечером Триша выглядела юной, но весьма изысканной светской дамой. На ней — черный атласный пиджак, приталенный, с пышными рукавами и зубчатыми лацканами, а под ним — облегающее гибкую девичью фигуру вечернее платье из белого атласа с глубоким вырезом, заканчивающимся фестоном в виде сердца. Вместо шляпы на голове у Триши была повязана черная лента, к которой прикреплена черная вуаль. Лес посоветовала дочери не одеваться слишком нарядно и вызывающе, ибо в Париже даже продавщицы из магазинов одеты стильно и со вкусом.

Автомобиль подкатил к старинному галеону, стоящему на якоре у берега. Корабль весь светился огнями, отражающимися в водах Сены. Шофер открыл заднюю дверцу, подал Лес руку, и она грациозно выскользнула из машины. Выпрямилась и разгладила мерцающую ткань узкой, прямой юбки черного цвета в черный же горошек. Затем поправила черный поясок на широкой блузке, которая по контрасту с юбкой была сшита из белой жаккардовой материи в белый горошек.

Следом подъехала машина с Чандлерами. Компания поднялась на борт галеона. Летняя ночь была теплой, но они все же решили не брать столик на открытом воздухе, а спуститься вниз. Метрдотель провел их в спокойный уголок, подальше от шума и сутолоки, кипевших возле входа на кухню. Рауль отодвинул один из стульев для Лес и, подождав, пока она сядет, уселся напротив. Все дружно отмахнулись от меню: еда подождет, прежде всего — аперитивы. Когда официант принес напитки, начались новые тосты за лошадь, чья победа свела их вместе сегодня вечером.

Во главе стола сидел Вик Чандлер. Триша — по левую сторону от него, рядом с Раулем. Опершись на локоть, Вик нагнулся к девушке, привлеченный, видимо, необычной смесью молодости и светской искушенности, сочетавшихся в ее внешности.

— Скажи мне, Триша, — спросил он, — у тебя ведь наверняка остался в Штатах какой-нибудь молодой человек, с которым ты обручена?

— Нет. — Прозрачная черная вуаль прикрывала лицо Триши до половины, создавая впечатление, что ее темные глаза загадочно и лукаво мерцают из-под маски. — Нет никого особого. Я предпочитаю играть на открытом поле.

— На поле для поло? — поддразнивающе спросил Вик, глянув на Рауля.

— Кстати, раз уж речь зашла о поло… — Лес пригубила чинзано, затем опустила стакан, придерживая его края кончиками пальцев. — Роб говорил мне, что вы, Рауль, также тренируете и продаете пони для поло. Это правда?

Она решила обращаться к нему по имени, отбросив былую официальность, неуместную на дружеской вечеринке.

— Да. Сейчас у меня имеется на продажу около двадцати пони с большим опытом игры, а также много прочих, находящихся на различных стадиях продвинутой тренировки.

— Я знаю, что Роб после того, как поездил на пони, купленных Генри в ваших краях, спит и видит приобрести для себя хотя бы нескольких лошадей, выведенных в Аргентине.

— Мы с ним говорили об этом, — кивнул Рауль.

— Да, в тот вечер в пабе, — вставила Триша.

— Независимо от того, что мы решим насчет вашей школы, мы скорее всего в любом случае приедем в скором времени в Аргентину, чтобы поглядеть на лошадей. В том числе и на ваших, — сказала Лес.

— Буду рад возможности показать вам своих пони. Я всегда рекомендую предполагаемым покупателям вначале лично испытать лошадей, лучше всего во время игры. — Рауль помолчал, слегка улыбаясь. — Поскольку у нас своя школа, то никогда не бывает нехватки игроков, чтобы составить команду для импровизированной игры. Хотя я и уверен, что мои пони в числе лучших в Аргентине, если вы не найдете в моих табунах того, что хотите, я познакомлю вас с другими владельцами конюшен, у которых имеются пони на продажу.

— Вы очень добры.

— Доброта имеет к этому очень мало отношения, миссис Томас.

— Прошу вас, — прервала его Лес, — я предпочла бы, чтобы меня звали просто по имени.

Она почувствовала, как его взгляд скользит по ее лицу, касаясь волос, глаз и губ. Линия его рта слегка дрогнула, словно Рауль остался удовлетворен тем, что увидел.

— Как пожелаете, — сказал он и вернулся к прежней теме. — Итак, дело не в доброте. Это чисто деловое предложение. Вы увидите моих пони первыми и получите тем самым некий стандарт, по которому сможете судить об остальных лошадях. Если вы приедете до конца августа, то у вас будет возможность получше познакомиться со школой, и в запасе останется еще достаточно времени, чтобы ваш сын записался в нее.

Лес невольно улыбнулась, оценив его деловую стратегию, хотя и испытала приступ разочарования: он так и не назвал ее по имени после того, как она сама это предложила.

— Мы будем у вас в августе, — сказала Триша. — Позже мы просто не сможем приехать, потому что иначе я не успею к началу осеннего семестра. А я не собираюсь отпускать Роба и Лес одних. Аргентина буквально заворожила меня.

— В августе? Так вы не пробудете дома даже и месяца и опять отправитесь в новую долгую поездку? — заметила Диана.

— Ты всегда любила путешествовать, — вспомнил Вик. — Хотя Эндрю не был от этого в особенном восторге. Ну а теперь, когда вы расстались, ты, кажется, наверстываешь упущенное.

— Возможно, и вправду создается такое впечатление, но на самом деле поездка в Европу была задумана очень давно. Просто наш отряд путешественников уменьшился на одного человека, — сказала Лес, ощущая на губах крепкий вкус чинзано.

— Тебе надо найти себе какого-нибудь мужчину, — заявила Диана, и Лес бессознательно взглянула на Рауля, вспомнив, хотя и смутно, как он держал ее в своих объятиях и как они танцевали, тесно прижавшись друг к другу.

— Найдет, — уверенно промолвил Вик. — Лес правильно все понимает. Новые места, новые лица. Посмотреть, что предлагает жизнь, и взять это. Самый лучший способ избавиться от старой золы в очаге — это разжечь новый огонь.

— Умоляю вас, дайте отдышаться, — смеясь, запротестовала Лес.

— Как давно вы с Эндрю разошлись? — спросил Вик.

— Три месяца назад.

Иногда Лес казалось, что с тех пор прошло гораздо больше времени. Может быть, это всего лишь отголоски какого-то тяжелого сна. Каким-то краешком сознания она ожидала, что однажды утром проснется и все пойдет так, как шло прежде.

Как заведено во Франции, обед — это не просто утоление голода, а развлечение, нечто вроде концерта с перерывами после каждого блюда. И в течение всего представления предупредительный официант следил за тем, чтобы бокалы обедающих оставались полными.

Когда подали основное блюдо, Лес заметила, как Рауль склонил голову к Трише, прислушиваясь к тому, что девушка негромко говорила ему на ухо. Лес открыла рот, собираясь сказать что-нибудь, что отвлекло бы его внимание. И тут ее словно ударило. Она поняла, что делает… что она делала весь этот вечер. Она воевала с собственной дочерью за внимание Рауля… соперничала с Тришей, как женщина с женщиной. Она не пыталась защитить Тришу. Она хотела отбить Рауля для самой себя.

— Лес, что-нибудь случилось? — спросила Диана, увидев, как на лице подруги появилось ошеломленное выражение.

Вопрос не сразу дошел до Лес, но, поняв, о чем спрашивает Диана, она быстро ответила:

— Нет.

И подняла к губам бокал с вином.

Она едва ощущала вкус рыбы, запивая каждый кусочек еды вином. Стоявший перед ней стакан наполнялся в ту же секунду, когда она допивала последнюю каплю. Всякий раз, когда Лес глядела через стол и видела, как оживленно беседуют Триша с Раулем, к ней словно кто-то прикасался оголенным электрическим проводом и в душе вскипал гнев ревности. Она ненавидела себя за это. Нет ничего хуже, чем обижаться на дочь за то, что та молода и красива, и все же Лес никак не могла преодолеть ужасной зависти к Трише.

Перед сладким был подан сыр. Лес он показался твердым и безвкусным, как мел. Когда она наклонила голову, чтобы отпить вина, то почувствовала, что все окружающее плывет и кружится перед глазами. Она совершенно не представляла, как много успела выпить за этот вечер, но явно слишком много. Нет, нельзя во второй раз ставить себя в глупое положение. Лес поставила стакан и отодвинула стул от стола.

— Вы извините меня? — Она встала, держась за спинку, чтобы сохранить равновесие. — Боюсь, я сегодня слишком много выпила. Пожалуй, мне пора уходить.

Кто-то из сидящих за столом начал вставать, но Лес не могла различить, кто именно.

— Нет, — сказала она. — Оставайтесь и заканчивайте обед. Со мной все будет в порядке. Снаружи ждет водитель. Он сможет отвезти меня в отель.

— Я поеду с тобой. — Триша сложила льняную салфетку и положила рядом со своей тарелкой.

— Я не желаю, чтобы ты ехала со мной. — Меньше всего Лес хотелось оказаться сейчас наедине с Тришей, она боялась, что вино развяжет ей язык и тогда один бог знает, чего она наговорит дочери. — Я не беспомощна, Триша. — Резкость ее тона, казалось, толкнула назад девушку, начавшую уже приподниматься. — Пожалуйста, все оставайтесь и продолжайте веселиться. Я доберусь сама.

И прежде чем еще кто-нибудь успел возразить, Лес отошла от стола и направилась к выходу так быстро, как только могла без опаски, что упадет. Но едва она оказалась снаружи и вдохнула свежего воздуха, все стремительно поплыло у нее перед глазами. Лес сжала голову руками, пытаясь остановить кружение, и тут почувствовала, что ее кто-то подхватил и поддержал, пока наконец это бешеное вращение не прекратилось.

Чья-то рука обняла Лес, и она благодарно прислонилась к сильному плечу стоящего рядом человека.

— Pardon, monsieur. Un moment[15], — Лес глубоко вдохнула, наполняя легкие теплым ночным воздухом, чтобы немного протрезветь. — Merci[16].

Отодвинувшись в сторону от мужского плеча, на которое она опиралась, Лес подняла глаза и узнала в своем сострадательном французе Рауля Буканана.

— Итак, мой лорд Ничего, вы спасаете меня опять. — Насмехаться над ним заставляла ее уязвленная гордость. Лес сердито оттолкнула от себя его руку. — Но на этот раз я не нуждаюсь в вашей помощи.

— Я присмотрю за тем, чтобы вы благополучно сели в машину, — сказал Рауль и помахал водителю, ожидавшему, прислонясь к заднему крылу одного из наемных автомобилей.

Лес готова была глядеть куда угодно, но только не на него. Отвернувшись, она лишь сейчас заметила, как отливает серебром Сена, как пляшут на воде, образуя прихотливый узор, огни огромного галеона, как рассыпались светящейся пылью звезды над головой. Это Париж. А летние ночи в Париже должны быть наполнены весельем и смехом. И ей нестерпимо захотелось опять стать беззаботной. Молодой и дурашливой. А почему бы и нет?

Лес почти с вызовом повернулась к Раулю, не обращая внимания на приближающийся автомобиль.

— Я хочу танцевать. Всякий, кто приезжает в Париж, должен танцевать, а я еще ни разу…

— Нас ждет машина. — Рауль кивнул на остановившийся рядом лимузин.

Лес услышала, как открылась дверца, и с досадой посмотрела на шофера, готового помочь ей сесть на заднее сиденье.

— Он подождет. Ему за это платят. Потанцуйте со мной, — приказала она, раскинув руки. — Вы аргентинец. Мы будем танцевать танго. Вы должны уметь.

В ее голосе звучал оттенок обоюдоострого сарказма: одна сторона лезвия была направлена против Рауля, другая — против нее самой. И все же она зашла слишком далеко, чтобы остановиться. Увидев, что Буканан даже не шевельнулся, она взяла его руку и положила себе на талию. Ее пальцы скользнули в его ладонь, и Лес, приняв танцевальную позу, вытянула наотлет левую руку Рауля.

— Вы готовы? Раз, два, три. — Но Лес так и не удалось стронуть Рауля с места. — Так вы не любите танго? — с вызовом спросила Лес. — А ведь оно так к вам подходит.

Она с трудом сдержала распирающий ее смех, грозивший перейти в истерику.

— Последнее танго в Париже.

Но Рауль не нашел ничего смешного в ее неудачной шутке.

— Отлично, — решительно заявила Лес, — если вы не хотите со мной танцевать, я приглашу шофера.

Выпустив его руку, она повернулась к автомобилю и ожидавшему возле водителю. Рауль остановил ее.

— Мы будем танцевать. Но не танго.

— Хорошо. Не танго, — согласилась она, на этот раз ожидая, что уже не она сама, а он обнимет ее и начнет танец.

Лес почувствовала, как на ее талию легла знакомая сильная рука, и заскользила вслед за Раулем по уличному асфальту. Через несколько шагов она поняла, что они танцуют вальс. Лес стала негромко напевать мелодию, и ночь внезапно показалась ей великолепной. Руки, держащие ее в объятиях, и запах одеколона Рауля пробудили в ней страстные желания, которые, как она думала, были давно уже погребены. Она закрыла глаза, но от плавного кружения танца в голове у нее все поплыло, Лес сбилась с шага и, лишившись устойчивости, привалилась к Раулю. Ритм танца нарушился, и все чары мгновенно улетучились.

— Думаю, лучше нам остановиться, — сказала она, опустив голову. Затем окинула улицу невидящим взглядом, потеряв всякое представление о том, где находится. — Где машина?

Оказалось, что лимузин по-прежнему стоит неподалеку. Рауль сделал знак шоферу, чтобы тот подогнал к ним автомобиль, и поддержал Лес под руку. Когда машина остановилась возле них, он открыл заднюю дверь и помог ей сесть. Лес откинулась назад, запрокинув голову на изогнутую спинку сиденья. Она закрыла глаза, чувствуя себя еще более одинокой и обиженной, чем прежде, и по-прежнему не находя слов, чтобы выразить ревность, которую испытывала к Трише.

С противоположной стороны распахнулась дверь. Лес удивленно подняла голову и увидела, что Рауль садится на пассажирское сиденье рядом с ней.

— Вам совсем не надо ехать со мной, — запротестовала она. — Водитель сам доставит меня в отель.

— А где вы прикажете ему остановиться по дороге? — спросил Рауль.

Лес не нашлась, что ответить, и отвернулась, глядя в окно.

— Вы, видимо, считаете, что я пьяна. Хотелось бы мне, чтобы так оно и было… тогда бы я не помнила, что делала.

— В отель, месье? — Водитель-француз смотрел на их отражения в зеркале заднего обзора.

— Да.

Автомобиль выехал на оживленные парижские улицы. Лес закрыла глаза, желая… Она не знала сама, чего ей хочется. Вероятно, быть не такой смущенной и такой одинокой? В глазах у нее мелькали огни уличных фонарей, свет которых проникал сквозь полусомкнутые веки. Она отпустила мысли свободно блуждать, не сосредоточиваясь ни на чем, кроме убаюкивающего покачивания автомобиля.

Когда они приехали в отель, Рауль вошел вместе с ней, взял у портье ключ и проводил Лес до лифта. Она подумала, что следовало бы отказаться от его эскорта, однако ее тронула настойчивая забота Рауля о том, чтобы она благополучно добралась до своей комнаты. Боль, гнев и желание вести себя нарочито вызывающе пропали и сменились какой-то легкой неясной тоской и печалью.

Подойдя к ее номеру, Рауль отпер замок и распахнул перед Лес дверь. Она прошла прямо в гостиную и бросила сумочку на стул. Затем привычным, бессознательным жестом подняла руки и начала вынимать заколки, чтобы распустить волосы, уложенные во «французскую косу».

— Ключ на столе.

Обернувшись, Лес взглянула на дверь. Рауль все еще стоял на пороге ее номера. Он указывал в направлении темного полированного бюро возле стены, где оставил ключи от номера.

— Отлично.

Лес смотрела на него, не в силах оторвать глаз, зачарованная привлекательностью Рауля, которую при всем желании не могла отрицать. Она видела, как ладно сложено его стройное мускулистое тело, как ярко блестят его голубые со стальным отливом глаза. Он выглядел таким мощным и полным жизни.

— Если нет больше ничего…

— Нет.

Она резко отвернулась, опять поворотясь к нему спиной, и высыпала шпильки на сиденье стула рядом с сумочкой. Взгляд ее остановился на двери спальни. Нет ничего горше, чем одной тащиться к кровати, залезать в постель и лежать там в одиночестве. Лес было необходимо, чтобы кто-нибудь обнял ее, чтобы ее любили, чтобы она была кому-нибудь нужна. Обхватив себя руками, чтобы унять нахлынувшее на нее чувство пустоты, она сжала пальцами плечи.

— Я хочу, чтобы кто-нибудь был рядом со мной в постели и любил меня.

Это заявление, казалось, отозвалось эхом в тишине гостиной.

— Вы всегда получаете то, что хотите? — резко, даже грубо спросил Рауль.

Лес обернулась к нему лицом.

— Я родом из Кинкейдов.

До сих пор она всегда добивалась всего, чего желала.

— Мне следовало бы догадаться. И вы ожидаете, что люди будут выполнять все, что вы им приказываете. Так ведь? — с вызовом спросил он, и болезненно обострившаяся чувствительность Лес различила в ледяном выражении его лица отказ.

Глубоко уязвленная, она сердито выкрикнула:

— Убирайтесь прочь! Уходите и оставьте меня в покое.

И метнулась через комнату к небольшому холодильнику, где хранились миниатюрные бутылочки со спиртным.

— Может, мне позвонить горничной, чтобы она помогла вам?

— Нет! — Она хотела, чтобы в постель ее уложил он, а не горничная. Пальцы Лес крепко сжали бутылку с джином, другой рукой она ухватилась за верх холодильника, стараясь устоять на ногах. — Вы мне не нужны. Мне никто не нужен. Сейчас же убирайтесь прочь.

Какой-то миг в комнате не раздавалось ни единого звука, кроме ее собственного хриплого дыхания. Затем Лес услышала, как закрылась дверь, и затряслась от безмолвных рыданий. Взгляд ее упал на маленькую бутылочку со спиртным, которую она держала в руке. Она смела ее прочь вместе со стаканами и емкостью для льда. Все это посыпалось на застланный ковром пол и с приглушенным грохотом раскатилось в разные стороны. Лес опустилась на колени, цепляясь руками за верх холодильника.

— Боже милостивый! Что здесь происходит? — Эмма выбежала из своей комнаты, пытаясь на ходу запахнуть свой длинный хлопчатобумажный халат. Голова ее была обмотана атласным шарфом, чтобы не растрепать волосы во время сна. — Лес, с вами все в порядке?

— Да. — Она прижала ладони к щекам, чтобы вытереть слезы, затем с трудом встала.

Нога Эммы в ночной туфле случайно задела стакан, и тот покатился по ковру и остановился у ножки стула.

— Откуда этот разгром? — подозрительно сузив глаза, спросила секретарь.

— Совсем не то, что вы предполагаете, Эмма. Хотя, знает бог, я дала вам достаточно поводов думать, что я превратилась в алкоголичку. Но сейчас я вдруг расхотела пить. Выпивка совсем не помогает. От нее становится только хуже. Я поняла это и… — Она небрежно и безразлично махнула рукой в сторону бутылки и бокалов, раскатившихся по полу. — Все, что видите, это результат моего открытия.

Она смотрела, как Эмма поднимает с пола разбросанные осколки и целые бокалы и ставит их на верх маленького холодильника.

— Где Триша?

— С Чандлерами. Я… уехала пораньше. — В душе у Лес все щемило от боли. — Трудно привыкать к одиночеству, Эмма. Не знаю, что я буду делать, если Роб и Триша тоже перестанут меня любить.

— Это невозможно. Вы же их мать. А вот что вам сейчас нужно — так это хорошенько выспаться. Утро вечера мудренее. Проснетесь, и все ваши печали покажутся вам не такими уж страшными.

Но Лес думала об Одре. Любила ли она сама свою мать? Или их связь держалась только на признательности и чувстве долга? Есть ли между ними настоящая близость? Триша и Роб — единственные, кто у нее остался. И мысль о том, что она может потерять их, была Лес невыносима. Они обязаны заботиться о ней так же сильно, как она заботилась о них. Она не хочет, чтобы они обижались на нее так, как она иногда обижалась на Одру. Это было бы ужасной иронией.

— Вы ложитесь спать? — Эмма закончила прибирать в гостиной и остановилась на пути к своей комнате.

— Да.

Одна. Она будет спать одна, как и всегда.

Лес, медленно просыпаясь, перекатилась на спину и несколько секунд лежала неподвижно. Она ожидала, что сейчас на голову обрушится и застучит невидимыми молоточками тупая боль похмелья, но боль не приходила. Сознание было слегка затуманено, но как после сна, а не от алкоголя. Она потянулась, раскинув руки и прогнув спину. Затем расслабилась и открыла глаза, оглядывая полутемную спальню с занавешенными шторами. Полежала еще немного неподвижно, потом спустила ноги на пол. Шурша простынями, потянулась к шелковому халату, лежавшему в ногах кровати.

Лес подошла к окну, нащупала шнур, раздвигающий шторы, и в комнату хлынуло яркое утреннее солнце.

Внизу, на площади Согласия, приглушенно гудели, как пчелы в улье, рои автомобилей. Глядя на восьмиугольную площадь, которую с одного края огибала Сена, Лес завязала на талии внутренние завязки халата и принялась за шелковый поясок.

В дверь, соединявшую спальню с другими комнатами номера, постучали.

— Гостиничное обслуживание!

Лес узнала голос Триши и улыбнулась.

— Входите.

Она окончательно затянула поясок халата и повернулась к открывающейся двери. Дочь в домашнем халатике вкатила в комнату столик на колесах, застеленный белой льняной скатертью и уставленный едой: кофейником с чашками, кувшином с соком и корзиной с круассанами. Здесь же красовался миниатюрный набор джемов и мармеладов и небольшая ваза со свежими цветами.

— Я услышала, что ты зашевелилась, и подумала, что, возможно, захочешь выпить кофе.

— Захочу. — Лес подошла к столику и наполнила чашку дымящимся кофе из серебряного кофейника.

Отставив чашку в сторону, чтобы кофе немного остыл, она принялась за сок.

— Как ты себя чувствуешь? — Триша взяла один из круассанов.

— У меня нет похмелья, если ты спрашиваешь именно об этом, — сухо ответила Лес, запустив пальцы, как гребень, в спутавшиеся после сна волосы и убирая их с лица.

Триша уселась на кровать, скрестив ноги, и впилась зубами в слоеный рогалик. Лес взяла чашку с блюдцем и отнесла их к дамасскому стулу.

— Что вчера ночью случилось с Раулем? Он ушел, чтобы проводить тебя, и больше не вернулся.

Лес охватило сладкое оцепенение. Опустив глаза, она изучала темную жидкость в своей чашке, так похожую по оттенку на цвет волос Рауля.

— Он приехал вместе со мной в отель. А куда он пошел после этого, я не знаю.

— Во всяком случае, в ресторане он так и не показался. Мы ждали его почти целый час, а потом решили, что он не вернется. — Триша собирала крошки, упавшие на колени. — Кажется, вчера вечером ты поладила с ним лучше, чем прежде. Он наконец начал тебе нравиться?

Лес резко подняла голову и посмотрела на дочь, пытаясь понять, догадалась ли Триша, что мать вчера вечером соперничала с ней из-за Рауля. Но вопрос, видимо, и в самом деле был задан столь же небрежно и ненамеренно, как и прозвучал.

— У меня нет к нему никакой неприязни, — сказала Лес и отхлебнула горячего кофе, надеясь, что Триша никогда не узнает о ее ревности.

— Ну, тебе надо признать, что он — сама мужественность, — заявила Триша, широко улыбаясь. Было видно, что ей приятно даже подшучивать над тягой, которую она к нему испытывает.

— Да, этого у него не отнимешь, — согласилась Лес. Она знала это слишком хорошо. — Но я по-прежнему считаю, что он для тебя не пара. И это материнская привилегия и обязанность — сказать тебе об этом, — добавила она, предупреждая возражения, которые готовы были уже сорваться с губ дочери. — Я не хочу видеть, как ты ставишь себя перед ним в дурацкое положение. Это слишком больно ранит. Уж мне-то, как ты знаешь, это известно.

Наступило молчание. Лес, не глядя на дочь, чувствовала, что Триша изучает ее, но так и не подняла глаз от чашки с блюдцем, которые держала в руках.

— Ты имела в виду Эндрю, когда это сказала, не правда ли? — спокойно спросила Триша. — Я понимаю, что ты должна скучать по нему.

И Лес в который уже раз попыталась проанализировать и понять, какие чувства испытывает сейчас к бывшему мужу. Нет, она не скучает. Слишком сильны горечь и боль от развода, чтобы она могла чувствовать что-либо, кроме них.

— Не думаю, — сказала она. — Больше всего мне не хватает уверенности в том, что принесет завтрашний день. Я всегда знала, что собираюсь делать, что должно случиться, чего ждать. Теперь я не ведаю даже приблизительно, каково будет мое будущее. Иногда это пугает меня, — призналась Лес.

— Если у него ничего не получится с Клодией, вы с папой сойдетесь опять вместе?

Лес тяжело вздохнула.

— Тяжелый вопрос, — ушла она от прямого ответа. Да и можно ли вообще прямо ответить? Может, пару месяцев назад она и могла бы без колебаний сказать «да», но теперь это маловероятно. — Слишком много здесь замешано гордости и болезненных чувств… Да и кроме того, он женат.

— Я знаю, что па любит тебя и всегда будет любить. Он сам мне это сказал. Разве ты все еще не любишь его? — нахмурилась Триша.

Хотя Лес совершенно ясно понимала мечту, которую лелеяла ее дочь, она не верила, что мечта эта когда-либо исполнится. Слишком многое было разрушено, и она сама не знала, много ли любви к Эндрю осталось в ее душе.

— Ты всегда очень трезво смотрела на вещи, Триша. И ты, конечно же, не можешь верить, что мы с Эндрю сможем начать все сначала, если у них с Клодией что-нибудь пойдет не так.

— Я считаю, что сможете. — Триша с отсутствующим видом оторвала кусочек от круассана.

Лес наблюдала за ней, боясь, что каким-то образом не оправдывает ожиданий Триши, что она не может вести себя с ней полностью так, как должна вести себя мать с дочерью, — возможно, потому, что слишком во многом похожа на свою мать. А о прошлой ночи лучше вообще не вспоминать — она на самом деле относилась к дочери как к сопернице.

— Я понимаю, Триша, что у нас с тобой в прошлом были свои трудности, — начала она нерешительно. — И я не всегда понимала тебя. Но я очень сильно тебя люблю. Ты ведь это знаешь, не так ли?

— Да.

Какой-то порыв, казалось, словно столкнул Тришу с кровати. Она вскочила на ноги и, шагнув к столику на колесах, смахнула на него крошки с ладоней.

— Иногда мне просто хочется, чтобы ты дала мне возможность стать взрослой, — проговорила она. — Позволь мне принимать самостоятельные решения хоть в чем-нибудь. Лес, пусть я порой и ошибаюсь, но я должна делать свои собственные ошибки.

— Такие ошибки, как Рауль, полагаю? — Голос Лес сделался жестче.

— Если Рауль — это ошибка, то — да, такие, — упрямо заявила Триша, а затем решительно попыталась разрядить атмосферу. — Уже далеко за девять. В любую минуту может приехать из аэропорта Роб. Пойду, пожалуй, оденусь.

Она двинулась к двери.

— Спасибо за утренний кофе.

— Ладно.

Вряд ли это можно было назвать удовлетворительным завершением беседы. Лес поставила на столик чашку с блюдцем, спрашивая себя, почему ей никогда не удается в разговорах с дочерью найти верный тон. Иное дело — Роб. Они понимают друг друга. Но после любых объяснений с Тришей у Лес всегда остается чувство, что она опять не сумела ясно выразить то, что хотелось.

Ровно в три часа зазвенел дверной звонок.

— Я открою.

Триша быстро вскочила на ноги и побежала к двери люкса, выходящей в коридор. Роб, приехавший утром, неодобрительно посмотрел на сестру.

Лес осталась сидеть на стуле с позолотой и парчовой обивкой, скрестив ноги. Ее платье-рубашка с пуговицами впереди было слегка распахнуто снизу, так, что виднелись колени и узкая полоска бедер. Она сложила руки на коленях и попыталась принять позу невозмутимого спокойствия.

Триша широко распахнула дверь и радостно приветствовала Рауля:

— Здравствуйте.

Когда Рауль вошел в номер, Лес невольно устремила на него глаза. Высокий и стройный аргентинец двигался с непринужденной грацией наездника. Его мягкие и вместе с тем густые волосы были гладко зачесаны назад, их темный цвет подчеркивал черноту бровей и ресниц Рауля и яркую голубизну глаз. Широкое угловатое лицо, покрытое темным загаром, оставалось совершенно невозмутимым и бесстрастным, когда он ответил на приветствие Триши.

Однако Лес заметила, что Рауль немедленно перевел взгляд прямо на нее, и пожалела, что не нашла времени уложить волосы во «французскую косу», вместо того чтобы просто связать их сзади черным шарфом. Тогда к намеренно свободной позе прибавился бы и более изысканный вид. Лес сейчас в этом очень нуждалась — сердце ее неистово билось, и она никак не могла его успокоить.

Между ними встал Роб.

— Как хорошо встретиться с вами снова, Рауль. — Он протянул Буканану руку, но тут же отдернул ее назад. — Я забыл о вашем запястье. Триша рассказала мне, что вы его повредили. Как ваша рука?

Рауль согнул и разогнул пальцы правой руки, показывая, как она работает. Сгибались они довольно свободно, но из-под манжета рукава виднелась белая повязка, туго обхватывающая запястье.

— Рука? Намного лучше, — сказал Рауль.

Триша закрыла дверь и, подойдя к Буканану, остановилась рядом.

— Что с вами произошло прошлой ночью? Мы ждали-ждали вас в ресторане, но вы так и не вернулись.

Женский интерес, который так явно читался на лице Триши, еще раз укрепил Лес в принятом решении. Она не собирается соревноваться с дочерью из-за мужчины. Кто бы он ни был. Их с Тришей связь слишком ценна для нее, чтобы можно было рисковать ею из-за простого физического влечения. Между ними никогда не встанет ни один мужчина. Конечно, Лес сделает все, что в ее силах, чтобы отвадить Тришу от Рауля, но совсем не из-за того, что ревнует и хочет заполучить его для себя. Независимо ни от чего, она по-прежнему считала, что разница в возрасте и опыте между ними слишком велика. Если Лес сумеет удержать дочь от того, чтобы та не наставила себе синяков и шишек, то она непременно попытается это сделать.

Опустив взгляд, она слушала, как Рауль отвечает Трише низким голосом с едва различимым акцентом.

— После того как я проследил, чтобы ваша матушка благополучно добралась сюда, я счел, что нет никакого смысла возвращаться в ресторан, а потому поехал в свой отель. Сожалею, если заставил вас волноваться без нужды.

— Пожалуй, заставили, — дерзко сказала Триша.

— В таком случае примите мои извинения, — сказал Рауль и вновь посмотрел на Лес.

— Прошу вас, садитесь, — вежливо пригласила она, указав на кушетку в стиле Людовика XV под стать стулу, на котором сидела. — Не уверена, что поблагодарила вас как следует за то, что вы вчера вечером проводили меня до отеля.

— В этом нет нужды. — Он подошел к софе на витых ножках и сел. Триша уселась на противоположном конце кушетки.

Лес поймала Рауля на слове: раз он считает, что нет нужды благодарить его, то и не надо. Она была только рада оставить эту тему.

— Могу я предложить вам кофе?

— Да, спасибо.

Эмма поставила чашки, наполненные кофе, на круглый столик с мраморным верхом перед кушеткой.

— Что вы хотите, чтобы я еще рассказал о своей школе? — Рауль потянулся за чашкой.

— Уверена, что после того, как Роб просмотрел вашу брошюру, у него возникли кое-какие вопросы, — Лес приняла у Эммы чашку с блюдцем. — Спасибо.

— Так что вас интересует? — Рауль повернулся теперь уже к Робу.

Они начали разговор. Лес отпила кофе, но горячая жидкость обожгла ей язык, и она отставила чашку в сторону, чтобы остыла, а сама принялась разглядывать носки своих туфель, избегая смотреть на Рауля, пока тот говорит. Она слушала разговор Роба с Букананом, не вникая в содержание того, что они обсуждали. Роб может говорить о поло часами, если его не остановишь. Она слышала, какая увлеченность звучит в его голосе. Мальчик полностью ушел в разговор. Он умирает от жажды узнать побольше об этой школе, о которой мечтает с тех пор, как впервые о ней услышал.

Лес подняла глаза на сына. Рыжеватые волосы, оттенком лишь немного темнее ее собственных, падали на спину Робу, загибаясь локонами на воротнике его пиджака. Хотя он стал бриться теперь каждый день, щеки все еще сохраняют юношескую гладкость. Выражение лица — такое серьезное, несмотря на все оживление, с которым Роб ведет разговор. И глаза — серьезные. Угольно-черные глаза, горящие каким-то внутренним огнем, которого Лес не понимала. Ей было знакомо это его выражение: Роб словно желает чего-то так отчаянно, так сильно, что это доставляет ему внутреннюю боль. Она узнает это выражение, но никак не может постичь его смысла.

— Лес, что ты об этом думаешь? — спросил Роб, когда мать отошла к длинному столу у окна, чтобы налить себе еще кофе.

— О чем?

Она не вслушивалась в разговор и не знала толком, о чем именно он спрашивает.

— О школе, разумеется. Мне кажется, она мне идеально подходит. Там дают как раз именно то, что мне нужно. — Роб отодвинул стул и подошел к матери, словно пытаясь передать ей ту уверенность, которую сам ощущал.

Требовательная мольба в его взгляде была так красноречива, что у Лес не оставалось ни малейших сомнений: он действительно нашел то, что искал. Однако она спросила:

— Так ты убежден, что это именно та школа, где тебе хочется учиться?

— Да. Мы все равно собираемся в Аргентину покупать лошадей, так почему бы нам одним выстрелом не убить двух зайцев! Зачем мне ехать куда-то в другое место? Эта школа — одна из лучших, — убежденно сказал Роб.

— А ты не думаешь, что разумнее, может быть, подождать, пока мы не приедем в Аргентину? Там ты получишь возможность посмотреть школу своими глазами до того, как примешь окончательное решение, — предложила Лес, наливая себе кофе.

— Зачем? Если я запишусь туда, а потом окажется, что там не учат всему, что мне нужно, я всегда могу уйти из школы. Ведь я не обязан корпеть там, если все будет по-иному, чем мне представляется. Но не думаю, что такое может произойти.

— Понимаю.

Лес вернулась к своему стулу и присела на краешек, держа чашку на коленях.

— Кажется, мой сын принял решение. Как он сказал, вашу школу нам рекомендовали как одну из лучших. А это именно то, что мне хочется для него.

Она повернулась лицом к Раулю, глядя ему прямо в глаза. Их разговор не имеет отношения ни к чему, кроме поло. Лес надеялась, что она ясно показывает это Раулю.

— Уверен, что вы не разочаруетесь в своем выборе, — заметил он.

— Я поеду вместе с ним, — продолжала Лес. Она не могла отпустить сына одного, когда так многое еще не выяснено окончательно. — Но не знаю, как долго я там буду оставаться. Решение приму на месте, в Аргентине.

— Я тоже поеду, — вставила Триша.

— Разумеется, все будут вам рады, — сказал Рауль. — Но должен сказать вам, что тамошняя обстановка может показаться вам слишком спартанской. Хотя у нас есть плавательный бассейн и теннисный корт, особых удобств там нет. Обслуживающий персонал заботится лишь о самом необходимом. Estancia — это не курортное местечко.

— Я понимаю. Уверена, что смогу некоторое время потерпеть небольшие неудобства, — проговорила Лес с язвительными нотками в голосе. — И я вовсе не ожидаю, что меня обязаны развлекать, пока я буду в вашей estancia.

— Рауль, какая в августе погода в тех местах, где вы живете? — спросила Триша.

— Климат почти такой же, как в северной Флориде. Дни — теплые и мягкие, а по ночам может быть прохладно, — Рауль отвечал только из вежливости, чтобы отделаться от девушки, внимание его было сосредоточено на Лес.

— В вашей брошюре говорится, что школа помещается на юго-западе от Буэнос-Айреса, — сказала она.

— Да. Примерно в трех-четырех часах езды на автомобиле. Когда будете составлять планы своей поездки, я посоветовал бы вам заказать номер в гостинице, чтобы провести первую ночь в Буэнос-Айресе. Вы устанете после долгого перелета из Соединенных Штатов.

Теперь, когда решение было принято, осталось обсудить множество подробностей. На этот раз Лес принимала в беседе самое живое участие. Но ей все равно было трудно говорить с Раулем так, чтобы при этом не волновалась ее женская суть.

Только позже, когда Лес смотрела, как Триша провожает Рауля до двери, она вдруг поняла, насколько трудной может оказаться эта поездка в Аргентину. Но она поедет — потому что туда поедет Роб. Это то, чего ему сейчас хочется больше всего на свете.

Может быть, неправильно отказываться от своей собственной жизни ради детей, но, кроме них, у нее ничего не осталось. Она нуждалась в них.

Темный скворец взмыл в коралловое предзакатное небо. Перышки на его шее, переливающиеся яркими цветами, блеснули в лучах заходящего солнца. Роб проводил птицу взглядом и стал подниматься по лестнице, ведущей в каморку Джимми Рея над конюшней. Добравшись до двери наверху, он бессознательно оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что никто за ним не наблюдает, но конюшня заслоняла его и от дома, и от окружающего пространства.

Через дверь из комнаты Джимми неслись звуки включенного на всю мощь телевизора — визг автомобильных шин и грохот сталкивающихся машин. Роб громко постучал и опять тревожно оглянулся с виноватым видом. Через секунду телевизор несколько стих.

— Кто там?

— Это я, Роб.

Он даже не прикоснулся к дверной ручке. Джимми Рей всегда держал дверь на запоре.

После ожидания, показавшегося Робу вечным, Джимми, как всегда неспешно, приоткрыл дверь. Он стоял на пороге в своих неизменных, свободно висящих на теле выгоревших рабочих брюках и рубахе и мерил Роба взглядом.

— Захотелось кое-что? Так ведь?

Медлительная речь сопровождалась понимающим кивком.

— Да. И дай-ка того, что получше. Мне не нужно дерьмо, которое ты мне продал на прошлой неделе.

— Спускайся вниз. Я сейчас приду.

Он захлопнул дверь, оставив юношу снаружи. Когда Роб приходил к Джимми покупать наркотик, тот никогда не приглашал его к себе. Старик тщательно скрывал место, где он хранит кокаин.

Лязгнул металл — это Джимми запирался изнутри на засов. Роб поспешно спустился по наружной лестнице и через боковые ворота вошел в конюшню.

Внутри стояла полутьма. Только в проходе между стойлами блестела тусклая полоса света, падающего через распахнутую дверь. Роб нащупал выключатель, зажег электрические лампы под потолком и прошел вглубь. Тишина. Только в одном из запертых стойл всхрапнул жеребец, да отовсюду слышался тихий шорох соломы и хруст сена, который пережевывали лошади.

Серый мерин, Стоунуолл, завидев Роба, просунул морду сквозь решетчатую загородку и призывно фыркнул. Юноша подошел к нему. Пока серо-белый нос исследовал карманы его рубашки, ища сахар, Роб легонько поглаживал конскую морду. Старый ветеран начал уже седеть. Сегодня один человек предложил Робу продать коня. Это не был ни лихой наездник, ни настоящий игрок в поло, но ему нравилось субботним деньком проехаться галопом по полю и помахать клюшкой, изображая из себя заядлого спортсмена. Для такого занятия вряд ли найдешь пони лучше знаменитого Стоунуолла. Конечно, для хорошей игровой лошади — это бесславный конец карьеры, но Роб решил, что у такого хозяина ветерана ждет легкая старость. Пожалуй, он расстанется с ним.

Наверху, за стеной конюшни, там, где помещалось жилище Джимми Рея, хлопнула дверь, и после долгой паузы послышались размеренные шаги — конюх неторопливо спускался по внешней лестнице. Роб засунул руку в карман брюк и достал несколько свернутых банкнот. Деньги уже были заранее пересчитаны, и он торопливо засунул их под тугую обвязку кипы сена, лежащей в проходе возле ближайшего стойла.

Джимми Рей неспешно вошел в конюшню. Его лысую голову, как обычно, прикрывала обвисшая шляпа. Рубаха с длинными рукавами застегнута до самого горла, несмотря на субтропическую жару влажного июльского вечера. Джимми подошел к серому мерину и небрежно протянул Робу пакетик.

— Ну, как сегодня вечером наш старик? — проворковал он, обращаясь к лошади и даже не глянув на кипу сена, ставшую на время подобием кассы.

С тех пор как Роб начал регулярно покупать у конюха наркотик, он успел понять, что Джимми продает зелья ровно столько, чтобы прибыли хватило на кокаин для него самого. И продавал только тем, кого хорошо знает. Но Роб ни разу не видел никого из тех, кто покупает у него наркотик.

— Я продаю Стоунуолла, — сказал Роб, опуская пакет с кокаином в карман.

— Кому? Гредли?

— Да.

Джимми Рей потрепал подстриженную лошадиную челку.

— Это, старина, то же самое, как если бы тебя отпустили пастись на пастбище, — пробурчал он лошади. — Разница лишь в том, что ты сможешь время от времени погарцевать на людях.

— Это верно. — Роб протянул Стоунуоллу кусочек сахара, который прежде прятал от него.

— Ты собираешься что-нибудь брать с собой в поездку? Мне нужно знать заранее. — Джимми соизволил наконец перенести внимание с коня на Роба.

— С собой? Пожалуй, нет. Слишком рискованно.

— Возможно, и так, — согласился Джимми Рей.

— Ну и потом, я вполне могу некоторое время обойтись без этого, — добавил Роб.

— Никто из нас к этому не привязан, — подтвердил Джимми, но рот его скривился в понимающей усмешке. Дескать, я-то знаю, привязан ты или нет.

Но Роба его ухмылки не волновали. Пусть себе усмехается. Он, Роб, не сидит на крючке. К кокаину нельзя пристраститься. Это легкий наркотик. Не то что другие, более крутые. И если парень не принимает его регулярно, то и не испытывает никакой ломки, если на время от него отказывается.

Конюх в последний раз потрепал серого мерина по холке и повернулся к выходу.

— Ну пока.

Роб краешком глаза увидел, как Джимми Рей на миг задержался возле кипы сена и быстрым движением выхватил из-за веревки свернутые деньги. Юноша постоял у стойла до тех пор, пока конюх не вышел из конюшни. Затем послышались шаркающие шаги — Джимми поднимался по деревянной лестнице в свое жилище. Хлопнула дверь наверху, и только тогда Роб, облегченно вздохнув, направился к каморке, где хранилась сбруя.

Войдя в каморку, он осторожно закрыл за собой дверь, стараясь не шуметь, и заперся изнутри на замок, затем подошел к стеллажу, на котором лежали его седла, и, нагнувшись, извлек из-под него набор для нюхания кокаина, который приобрел пару недель назад в Лодердейле в хедшопе, магазинчике для наркоманов, где продаются курительные трубки, благовонные курения, бусы и все тому подобное. Расставив принадлежности на небольшом рабочем столике, за которым Джимми Рей чинил поврежденную сбрую, Роб достал из кармана пакетик с кокаином и отсыпал часть белого порошка в маленький контейнер. Затем влил туда немного эфира, тщательно стараясь не вдыхать удушливые испарения, и начал перемешивать содержимое. Шаг за шагом он проделал все процедуры, которым обучил его приятель Син в Англии. Когда эфирно-кокаиновая паста была готова, Роб поместил ее в трубку, уселся в кресло-качалку с высокой спинкой, стоявшее в углу мастерской, поджег смесь и начал вдыхать испарения. Вот это вещь! Нюхать кокаин — это забава для детей. Потреблять зелье можно только вот так… Роб чувствовал, как с каждым вдохом окружающий мир становится яснее, чище, благополучнее и как взлетает ввысь его уверенность в себе.

— Роб?

Триша постояла, прислушиваясь, затем заметила узкую полоску света у порога двери, ведущей в мастерскую, где Джимми Рей чинил сбрую. Она вернулась к ней и остановилась возле двери. Попыталась повернуть ручку, но та не поддавалась.

— Роб, ты здесь? — громко спросила она, дергая дверную ручку.

Изнутри доносились негромкие звуки. Казалось, кто-то суетливо передвигается по комнате. Триша толкнула дверь.

— Роб!

— Подожди минутку.

Запертая дверь приглушала его голос.

Триша, нахмурившись, ждала. Несколько мгновений спустя она услышала, как в унитазе, стоящем в душевой при мастерской, с шумом спустилась вода, затем раздались шаги, приближающиеся к двери. Щелкнул, открываясь, замок, ручка на двери повернулась, и на пороге появился Роб.

— Зачем ты запер дверь?

— А ты разве не знаешь, что она всегда должна быть закрыта? — упреком ответил на ее вопрос Роб. — У нас тут хранится дорогая сбруя. Тебе, может, нет дела до того, что у тебя могут стащить седло, но мне это не все равно. — Роб обнял сестру за плечи, отводя ее от двери, которую закрыл за собой. — Ну а тебя зачем сюда принесло?

— Что это за такой странный запах?

После того как дверь открылась, а потом закрылась, необычный сладковатый аромат в воздухе стал более явным.

— Наверное, какая-нибудь из мазей Джимми Рея.

Триша глубоко вдохнула, принюхиваясь.

— Нет, пахнет слишком сладко, — сказала она вначале, но затем уловила в необычном запахе еще кое-что. — Я чую дым.

— Триша, ты с ума сошла, — засмеялся Роб. — Эй, послушай-ка, я еще не говорил тебе, что продаю старого Стоунуолла? Лучше пойди попрощайся с ним, потому что завтра я позвоню тому парню, который хотел его купить, и скажу, что принял его предложение.

Его рука крепче сжала плечи Триши, направляя ее в сторону стойла, где помещался серый ветеран. Девушка нахмурилась еще сильнее и подняла на брата глаза. Настроение слишком для него необычное. Он редко бывает в таком приподнятом духе.

— Что это с тобой такое, Роб? — спросила она. — Ты ведешь себя словно под кайфом. — И не успела Триша выговорить эти слова, как сразу, кажется, все встало на свои места. — Так ты вправду под кайфом? — настойчиво повторила она. — Этот запах… ты что, курил травку?

— О чем это ты говоришь? — Роб приостановился, бросив на нее веселый взгляд.

— Роб, это ужасно глупо. Ты знаешь, как опасно курить в конюшне.

— А кто говорит, что я курил? — отпарировал Роб. На его губах все еще играла довольная, ленивая улыбка.

— Пожалуйста, не разыгрывай перед мной невинность. Это может подействовать на Лес, но не на меня. — Триша смахнула его руку со своих плеч и отступила в сторону. — Дверь была закрыта, потому что ты не хотел, чтобы кто-нибудь вошел и застукал тебя, когда ты куришь сигаретку с марихуаной.

— Я закрылся, потому что сидел в сортире, — небрежно бросил Роб. — Хотя ты и моя сестра, но я, несмотря на это, не хочу, чтобы ты или Джимми Рей застали меня на унитазе.

— Но ты мог просто закрыть дверь душевой.

— Там лампочка перегорела.

— У тебя на все приготовлен ответ, не так ли? — мрачно заметила Триша. — Когда мы были маленькими, ты всегда ухитрялся обвести родителей вокруг пальца, чтобы избавиться от наказания. Но со мной этот номер не проходил. Я всегда понимала, что ты хочешь меня одурачить. И ты пытаешься сделать это сейчас.

Триша с досадой повернулась и пошла к двери. Нет смысла говорить с ним сейчас, когда он летает таким орлом в небесах.

— Эй, ты куда?

Роб грубо схватил сестру за руку и развернул ее лицом к себе. Триша попыталась вырваться из цепких пальцев, слегка удивленная силой, которую неожиданно проявил брат. Он смотрел на нее с тревогой и подозрением.

— Что случилось, Роб? — с вызовом спросила Триша. — Ты боишься, что я пойду и расскажу все Лес?

— Лучше бы тебе этого не делать. — На этот раз на тонких губах Роба не было даже и тени улыбки. — Потому что, если ты обмолвишься хоть словечком, я могу нечаянно упомянуть о том разе, когда Рауль оставил тебя стоять голой на подъездной дорожке в «Севен-Оукс». Ты ведь не думала, что кто-нибудь это видел, правда? Ну а я видел, когда поставил свою машину и возвращался из гаража. Хочешь поспорим, что твоя поездка в Аргентину полетит ко всем чертям?

— Роб, ты настоящий мерзавец, — гневно заявила Триша. — Во-первых, я не ябедничаю и не передаю сплетен, и тебе это лучше всех известно. А во-вторых, мне восемнадцать лет, и я не нуждаюсь в разрешении Лес, чтобы поехать в Аргентину или в любое место, куда мне захочется. И, наконец, последнее, мне наплевать с высокой колокольни на то, видел ты меня или нет, расскажешь кому-нибудь или нет… Так что можешь завернуть свои угрозы в бумажку и выкурить их вместе с травкой!

— А ты больше не приходи сюда и не вынюхивай, что здесь творится. Я не люблю, когда меня проверяют.

Взгляд Триши потемнел от раздражения.

— Поверишь или нет, Роб, но я пришла только потому, что хотела поговорить с тобой. Мне следовало бы знать, что тебя не интересуют ничьи заботы, кроме твоих собственных.

Хватка ослабла. Казалось, этот ответ застал Роба врасплох. Триша выдернула руку и пошла к двери.

Часть III

Глава 15

Самолет, на котором прилетели Томасы, приземлился более получаса назад. Рауль посмотрел на наручные часы и попытался прикинуть, сколько ему осталось ждать. Он был из тех людей, кто редко предается запоздалым сожалениям о том, что уже сделано, и все же в тысячный раз проклял себя за то, что в самом начале не отказался от всяких отношений с этой семейкой. Всякий раз он убеждал себя, что поступил правильно и что это было выгодное дело. Роб Томас собирался не только купить лошадей, что сулило хорошую выгоду, но и должен был заплатить приличные деньги за обучение в школе поло. Положение Рауля не настолько прочно, чтобы он мог позволить себе отказаться от такого дохода. И вместе с тем он нутром чуял, что с Робом его ожидает ворох неприятностей… Да что там один! Два вороха всяческих осложнений.

Не сомневался он и в том, что Триша будет продолжать преследовать его. Иметь дело с непрошеным вниманием дочери кого-либо из клиентов всегда оказывается чрезвычайно неудобно и беспокойно, но, когда клиент — женщина, это все запутывает еще больше. Раулю никогда прежде не приходилось работать на женщин, но он чертовски хорошо понимал: главное, чтобы была довольна Лес Томас, а вовсе не ее сын. И это была ситуация, которая ему вовсе не нравилась. Как-никак он в достаточной мере латиноамериканец… Кому из мужчин, говорящих по-испански, доставит удовольствие, когда приказы отдает женщина? А Лес Кинкейд-Томас привыкла получать все, что захочет. Он знал это так же хорошо, как и то, что всякий раз, когда они встречались, между ними непременно возникали трения;

Через двери, ведущие в багажное отделение, потянулись первые пассажиры. В следующий миг он увидел в людской толчее Тришу. Ее темные глаза, живые и блестящие, всматривались в лица тех, кто столпился у выхода. Рауль понял, что девушка ищет его. Вслед за сестрой тащился Роб, толкая тележку на колесах, нагруженную багажом. Румяное лицо серьезно и сосредоточенно.

Рауль не тронулся с места, чтобы встретить их. Он стоял, ожидая, пока Томасы пробьются через толпу пассажиров и встречающих. Когда Лес выбралась на то место, где люди стояли пореже, и стала оглядываться, Рауль заметил, как на лице ее промелькнуло нетерпение.

Лес перекинула длинную соболиную шубу из одной руки в другую и оглянулась на сына и дочь, идущих следом. И в то же мгновение увидела его и замерла на месте. Раулю показалось, что он видит перед собой прекрасную нежную птицу, готовую расправить крылья и взлететь, но образ этот промелькнул и исчез. Лес тут же сделалась отчужденной и сдержанной.

Рауль шагнул к ней навстречу, но тут из толпы вынырнула Триша и увидела его. Она сказала что-то матери. Та кивнула, и девушка направилась к Раулю.

— Я уже начала думать, что вы забыли о нашем приезде. — Она взяла Рауля под руку, чтобы проводить его к матери, к которой теперь уже присоединился Роб. — Кстати, как ваше запястье?

— Совсем зажило. А как ваш полет? Хорошо долетели?

— Летели долго, но без приключений.

Они подошли к Лес с Робом, но Триша продолжала по-хозяйски держать Рауля под руку.

— Bienvenida[17], — Рауль, протягивая руку, приветствовал Лес по-испански.

На какой-то миг он удивился теплоте ее нежной кожи. Лес держалась с такой холодностью, что, казалось, должна была напоминать ледяную статую, и все же оказалась неожиданно горяча. Рауль выпустил ее руку и обменялся рукопожатием с Робом. Царившие вокруг шум и суета не располагали к продолжению беседы.

— Если вы уже получили все свои вещи, то снаружи вас ждет моя машина, — сказал он. — Я отвезу вас в отель, и вы сможете отдохнуть после долгого полета.

— Рауль, вы пообедаете вместе с нами, не так ли? — спросила Триша, когда все дела по устройству их в отель были закончены.

Не успело прозвучать это приглашение, как Рауль заметил осуждающий взгляд, которым Лес одарила дочь.

— Вы должны будете извинить меня — я уже заранее запланировал провести этот вечер совсем по-другому. К тому же уверен, что после долгого путешествия вы предпочтете спокойно пообедать в домашнем кругу, — сказал он.

— Вы совершенно правы, — согласилась Лес. — Мы скорее всего попросим, чтобы еду принесли в номер.

— Тогда встречаемся завтра утром в десять часов в вестибюле отеля. Желаю вам хорошо провести вечер. Всего доброго. — Это пожелание было адресовано одновременно всем троим.

— Всего доброго, — откликнулись эхом Лес с детьми.

Рауль повернулся и пошел к выходу. Но не успел он дойти до середины вестибюля, как Лес окликнула его:

— Мистер Буканан…

Рауль приостановился и обернулся.

— Я поднимусь наверх следом за вами, — сказала Лес Робу и Трише, которые уже двинулись вслед за коридорным к лифту. — Хочу только перемолвиться несколькими словами с Раулем… мистером Букананом.

Эта почти неуловимая заминка напомнила ему те встречи, когда она называла его Раулем, и то, как ее губы выговаривали его имя, — медленно, задерживаясь на его звуке, словно пробуя на вкус. Он ждал, пока Лес подойдет к нему. Ее высокие каблучки звонко цокали по мраморным плиткам пола.

— Что-нибудь еще? — Рауль сдержал желание назвать ее по имени, хотя Лес сама разрешила именовать ее так. Но какое-то инстинктивное чувство предостерегало его: не надо устанавливать фамильярных отношений, и теперь он подчинился этому внутреннему голосу.

— Да, — отчеканила Лес.

Соболиная шуба свободно свисала с плеч женщины, как мантия, а высокий воротник обрамлял лицо Лес роскошным черно-коричневым мехом — таким же темным, как и ее глаза.

— Уверена, вы прекрасно отдаете себе отчет в том, что моя дочь очень сильно вами увлечена. Я буду чрезвычайно вам признательна, если вы не станете поощрять этот интерес. Вы совершенно ей не подходите, а я не хочу, чтобы Трише пришлось страдать. Это все, мистер Буканан.

Она отпустила его царственным жестом и, отвернувшись, пошла к детям.

Ошеломленный, Рауль смотрел ей вслед, чувствуя, как в нем медленно закипает гнев. Она говорила с ним как со слугой. Словно он не ровня ей, а в чем-то ниже ее по положению. Она сообщила, как само собой разумеющееся, что он недостаточно хорош для ее дочери. Рауль резко повернулся на каблуках и широким шагом вышел из отеля.

На следующее утро, после нескольких часов утомительного пути, они наконец свернули с главного шоссе на дорогу, обсаженную высокими эвкалиптами. Их светлые стволы сбросили большую часть своей волокнистой коры и стояли как бледные колонны, а ветви переплелись в вышине, образовав над дорогой подобие зеленой арки. И до тех пор, пока они не подкатили к дому, единственное в estancia, что Лес сумела разглядеть сквозь стены этого живого тоннеля, — это смутную массу из серого камня. Это и было главное здание усадьбы. Двухэтажный монолит с двойным рядом квадратных окон. На фотографии в проспекте, которым снабдил их Рауль, дом казался просто веселым и нарядным по сравнению с тем голым, ничем не украшенным холодным жилищем, каким он предстал теперь перед Лес. Ничто не смягчало суровости его прямых линий.

Когда Рауль остановил машину, Лес немного помедлила перед тем, как выйти. Она старательно пыталась удержаться от каких-либо замечаний по поводу дома, хотя и подозревала, что хозяин этого каменного чудовища догадывается о ее чувствах. Рауль повел их за собой в дом. Глаза Лес не успели еще привыкнуть к полумраку огромной прихожей, как она услышала стук костылей по твердому деревянному полу, обернулась и увидела приближающегося к ним калеку с седыми волосами.

— Добро пожаловать в «Ле-Буэн-Вьенто», — с широкой дружелюбной улыбкой произнес человек на костылях.

— Позвольте представить вам Эктора Геррера, — сказал Рауль и тут же добавил: — Эктор покажет вам ваши комнаты. А теперь вы, надеюсь, извините меня. — Он вежливо склонил голову, собираясь уйти.

— Конечно, — пробормотала Лес, хотя и понимала, что он вовсе не спрашивает у нее разрешения. Это просто вежливый оборот.

Секундой позже хлопнула закрывшаяся дверь, и Эктор Геррера взял на себя обязанности хозяина.

— Прошу следовать за мной, — сказал он. — Я провожу вас в ваши комнаты. Дом большой и старый, но в нем трудно заблудиться.

Он развернулся, опираясь на один костыль, и направился к массивной деревянной лестнице, ведущей на второй этаж.

— Доброе утро, Эктор, — Лес остановилась на пороге большой столовой. За длинным столом сидел лишь один человек — худой усатый мужчина. — Кажется, я встала последней.

— Buenos dias. Добрый день, сеньора. — При виде Лес морщинистое лицо Эктора, напоминающее седло, на котором слишком долго ездили и под палящим солнцем, и под проливным дождем, расплылось в широкой улыбке. — Хорошо поспали, не так ли?

— Да.

Лес увидела, как он собирает свои костыли, готовясь встать, и услышала, как скребут по полу металлические шины, охватывающие его ноги.

— Эктор, пожалуйста, не вставайте, — попросила она и направилась к кофейнику, стоящему на серванте. Рядом с кофейником возвышалась стопка блюдец, стояли чашки, кувшинчик со сливками и сахарница.

Однако старик не слушал ее и с трудом поднялся, опираясь всем весом на костыли, а не на парализованные ноги. Потянувшись вниз, он закрепил шины в несгибаемом положении, позволяющем ему передвигаться.

— Вам, конечно, захочется позавтракать, — сказал он, выпрямляясь. В его густых и курчавых волосах, как и в жесткой щетке усов, пробивалась обильная седина. — Я прикажу Анне принести вам тарелку с чем-нибудь съестным.

— Нет, Эктор, спасибо. Сегодня утром я ограничусь одним кофе, — проговорила Лес, чувствуя себя немного неловко из-за того, что подняла его на ноги.

Она взяла кофейник и принялась наливать кофе в чашку.

— Сеньора, мне это совсем не в тягость, — ответил Эктор, словно догадываясь о причине ее отказа.

— Честно говоря, я все еще сыта после вчерашнего вечера, — сказала Лес, наливая себе кофе. — Обед был таким плотным, а еда просто замечательной.

— Gracias, senora. Рамон, повар, будет очень рад это услышать. — Эктор сменил направление и вразвалку заковылял к Лес. — В воскресенье, когда приедут остальные, мы устроим торжественный обед и приготовим асадо. Вам уже доводилось его пробовать?

— Нет, не доводилось. — Лес взяла свою чашку и добавила к крепкому кофе сливок.

Говоря об остальных, Эктор имел в виду учеников, которые вот-вот начнут прибывать в школу поло. Насколько поняла Лес, всего их будет десять человек, включая и Роба. Некоторые из них проведут в школе только две недели, другие останутся на месяц. Учитывая стоимость программы обучения, доход они принесут внушительный.

— Асадо — это жареное мясо, приготовленное на открытом огне. — Эктор поднес к губам кончики пальцев и поцеловал их, показывая, насколько это вкусно. Жест скорее итальянский, чем испанский. — Вам понравится.

— Судя по описанию, должно быть очень вкусно. — Лес отхлебнула дымящегося кофе, все еще горячего, несмотря на обилие густых сливок.

Она до сих пор не могла толком понять, какое положение занимал на estancia Эктор Геррера. Когда день назад ее познакомили с этим калекой, она решила, что дело в простой жалости. Рауль скорее всего держит Эктора из сострадания и придумал для него какое-нибудь занятие, чтобы тот чувствовал себя полезным. Однако то, что она успела увидеть с тех пор, говорило, что первое впечатление ошибочно. Эктор, вероятно, был кем-то вроде помощника на все руки — главным распорядителем в доме и управляющим конюшнями.

Ясно, что, когда Рауль в отъезде, кто-то должен приглядывать за порядком. И Лес очень удивил его выбор, хотя за то недолгое время, что она наблюдала Эктора, ее мнение о нем немало изменилось. Он был дружелюбен, разговорчив и хорошо владел английским. Угадать его возраст было невозможно, но Лес подозревала, что ему около шестидесяти.

— Куда все запропастились? — спросила она.

По расписанию в поместье завтракали между семью и восьмью утра, а сейчас еще не было и восьми.

— Сеньору Робу не терпелось посмотреть на лошадей. — Эктор повернулся на костылях и заковылял к столу, таща за собой закованные в шины ноги. Он остановился возле одного из стульев и, опираясь на костыль, отодвинул стул, чтобы Лес могла сесть. — Senora, рог favor[18].

— Gracias. — Это было одно из немногих испанских слов, которые знала Лес.

— Они ушли в конюшни, — объяснил Эктор, усадив Лес и отодвинувшись от стола. — Если пожелаете, сеньора, я могу отвести вас туда, когда вы позавтракаете.

— Да. Я тоже хотела бы посмотреть лошадей, — сказала Лес.

Как жаль, что Роб такой нетерпеливый. Они договорились пойти в конюшню все вместе, и поэтому Лес оделась с утра в брюки для верховой езды, сапоги и толстый свитер — Рауль говорил, что по утрам здесь холодно.

Эктор двинулся к серванту за кофейником, поочередно со стуком переставляя костыли и подтаскивая парализованные ноги.

— Видимо, Роб пошел туда с Раулем… я хотела сказать, сеньором Букананом.

— Рауль выговаривается легче, не так ли? — Эктор налил себе кофе и потащился назад, еще медленнее, чем прежде, из-за чашки, которую нес в руке.

Лес подавила желание вскочить и помочь ему донести кофе до стола. Как ей уже доводилось наблюдать прошлым вечером, Эктор предпочитал делать все сам, независимо от того, насколько неуклюже у него это выходило.

— Я зову его просто Раулем, — продолжал калека. — А он меня — Эктором. Все мы здесь — друзья.

— В таком случае зовите меня Лес, — сказала она, отвечая на его призыв завязать дружеские отношения.

Эктор поставил чашку на стол, поколдовал над своими шинами, переключая запор, позволяющий им сгибаться, и уселся, отставив в сторону костыли.

— Моя дочь пошла в конюшню вместе с ними? — спускаясь вниз в столовую, Лес не стала заглядывать в комнату к Трише.

— Да, сеньорита тоже захотела посмотреть лошадей. — Эктор шумно прихлебывал обжигающе горячий кофе, с силой втягивая в себя воздух, чтобы остудить напиток. — А кофе-то хороший.

— Хороший, — согласилась Лес и тоже отпила крепкой ароматной жидкости.

— Но, когда кто-то сидит вместе с тобой за столом по утрам, все кажется еще вкуснее. Когда Рауль в отъезде, я пью не так уже много кофе. Всего чашечку-другую.

— Вы давно знаете Рауля?

— Уже много лет. Еще до того, как отказали ноги. — Он хлопнул ладонями по парализованным бедрам, как бы показывая, насколько они безжизненны.

— А что случилось? — спросила Лес и тут же пожалела о невольно вырвавшемся вопросе. — Если вам не хочется об этом говорить, то не отвечайте.

— No importa[19], — махнул рукой Эктор. — Один человек захотел, чтобы я объездил для него молодую лошадь. Она была совсем дикой, эта лошадка. Когда я сел на нее верхом, она просто упала на спину, чтобы сбросить меня. — Он изобразил жестами, как лошадь падает, переворачиваясь на спину, а затем пожал плечами. — Я успел соскочить, но не на ту сторону. Лошадь свалилась мне на ноги, и им пришел каюк.

— Для вас это, должно быть, очень тяжело. — Лес с чувством неловкости сжала чашку в ладонях, не зная, что сказать, чтобы в словах не звучала жалость.

— Да, уж это верно.

— Не могу себе представить, каково это — не иметь возможности ездить верхом, не говоря уже о ходьбе на костылях…

— Я по-прежнему могу ездить верхом, сеньора… Лес, — поправился Эктор с широкой улыбкой. — Мне приходится привязывать эти бесполезные ноги к седлу, но я могу ездить верхом. Правда, я уже не способен тренировать лошадей для игры в поло, но для меня достаточно уже и того, что я сижу в седле.

— Вы тренировали лошадей? Стало быть, вы, наверное, играли в поло вместе с Раулем. Тогда-то вы, должно быть, и познакомились?

— Я играл в поло с Раулем, когда с ним еще никто не играл. Я был отличным entrenador — тренером, — но не очень хорошим игроком. Тренировать необученных молодых лошадей — для этого тоже нужно иметь особый талант. Хороший игрок может оказаться не в состоянии обучить коня, чтобы из него вышел хороший пони для поло. Хотя игрок знает, как управлять конем. Понимаете?

— Да. Обучение требует терпения. А оно есть далеко не у всякого мастера игры, — улыбнулась Лес. Ей никогда еще не приходило в голову посмотреть на игру в поло с этой стороны. — Так как вы встретились с Раулем?

Эктор несколько секунд изучающе смотрел на нее. В глазах его играли темные огоньки, словно он пытался что-то оценить. Стоит рассказывать или нет?

— Мы вместе работали на одного человека, — сказал он наконец. — Я тренировал его лошадей. А Рауль был конюхом в его конюшнях. Это было много лет назад.

— Еще до того, как он начал играть в поло, — догадалась Лес.

— Si. Затем позднее, когда он добился высокого рейтинга и люди стали платить ему большие деньги за то, чтобы он играл в их командах, Рауль купил своих собственных лошадей, и я тренировал их. Много раз отправлялся с ним в поездки в Северную Америку и Англию, чтобы присматривать за пони. Потом Рауль решил купить землю, чтобы держать и выращивать лошадей для поло. Мы стали искать подходящий участок и нашли вот этот. Мы хотели купить только землю, а не этого огромного серого слона. — Он повел рукой вокруг себя, давая понять, что имеет в виду дом, в котором они находились, и Лес улыбнулась: Эктор нашел удивительно точное определение для неуклюжего особняка. — Но владелец не согласился продать одну только землю без дома, а потому Раулю пришлось купить и его. Он давал уроки игры в поло для начинающих игроков в клубе, а потому мы решили открыть здесь и школу.

— Да, это действительно целая история, но наверняка все было намного сложнее. Вы обрисовали мне лишь самые общие черты. — Лес сомневалась, что на самом деле им удалось добиться успеха так легко, как изображал Эктор.

— Это история Рауля. Мне не следует рассказывать ее за него, — поколебавшись, сказал Эктор. Казалось, он раскаивается, что и без того уже выложил слишком многое.

В камине с негромким шумом осело горящее полено, и сразу же с треском заплясали вновь ожившие язычки пламени. Горящие в камине дрова давали достаточно жара, чтобы уберечь столовую от ночного холода, и придавали суровому аскетическому убранству комнаты какое-то подобие уюта.

Но сам дом показался Лес довольно безликим. Особенно примечательным ей показалось отсутствие призовых кубков, наград и фотографий. Хотя Рауль и проводит в этом жилище немалую часть года и работает здесь, но по всему видно: он не чувствует, что этот допотопный особняк — его дом. Лес вспомнила, как Эндрю окружал себя своими вещами: в шкафах — длинные ряды книг по юриспруденции, на письменном столе — золотые метки для мяча, постоянно напоминающие ему о гольфе, в углу — клюшка для гольфа, на стенах — фотографии детей и расставленные на полках теннисные призы. Он вносил в облик комнаты свою индивидуальность. А Рауль этого не делал. В этом Лес чудилось что-то загадочное. Во всяком случае, ей непонятное.

А после того, что рассказал Эктор, ее любопытство еще больше усилилось. Лес допила последний глоток кофе и поставила чашку на блюдце.

— В этом доме так много места, и я ожидала, что Рауль выделит какую-нибудь комнату, чтобы выставить все призы, которые он завоевал за годы игры, и фотографии знаменитостей, с которыми ему доводилось играть. Может быть, такая комната есть, и я ее просто еще не видела?

— Никакой комнаты с трофеями у нас нет и в помине, — покачал головой Эктор. — Я сказал Раулю: ты должен сам сознавать, что ты хороший спортсмен, а выставляться напоказ совсем ни к чему.

— Это верно, — согласилась Лес, но про себя подумала: странно, что Эктор воспринимает естественную гордость достижениями как бахвальство.

— Конечно, Рауль не удовлетворен тем, как играет. Он должен добиться совершенства, и ни на йоту меньше, — сказал калека и вздохнул.

— Не понимаю, — нахмурилась Лес.

— Он гоняется за десяткой, сеньора, — объяснил Эктор спокойно, почти печально. Он имел в виду самый высокий уровень, какого только может добиться игрок в поло, — рейтинга в десять голов.

— Ясно, — сказала Лес.

Правда, она вовсе не была уверена в том, что действительно понимает Рауля, хотя и знала: в истории спорта только нескольким избранным игрокам удалось достичь этого уровня.

— Еще кофе, сеньора Лес?

— Нет, спасибо. — Она отодвинула от себя пустую чашку, показывая, что закончила завтрак. — Когда вы будете готовы, я хотела бы отправиться в конюшни.

Выйдя наружу, Лес приостановилась, поджидая, пока Эктор ее догонит. За ее спиной возвышалось серое двухэтажное здание, огромная прямоугольная коробка, сложенная из грубых массивных блоков и лишенная каких-либо декоративных элементов. На квадратных окнах не было ставен, а верхний край каменных стен не завершался даже выступом. Низкие деревья, росшие перед домом, не смягчали прямолинейной суровости его формы.

— Этот дом надо было бы задрапировать плющом, — сказала Лес.

Эктор оперся на костыли и оглянулся назад, на здание.

— Здесь надо было бы многое сделать, — проговорил он.

Они тронулись в путь, и Лес замедлила было шаг, чтобы приспособиться к затрудненным движениям спутника, но в этом не было нужды. Эктор передвигался быстрее обычного пешехода, заставляя Лес спешить, чтобы держаться с ним наравне.

За домом на широком травяном газоне располагались теннисный корт и бассейн. Ряд тополей заслонял усадьбу от дующих из пампы ветров. Когда они подходили к конюшням, Лес заметила на противоположной стороне дороги поле для игры в поло, чуть дальше располагалось поле для тренировок, затем начинались паддоки.

Первым Лес увидела Роба. Он стоял возле конюшен и осматривал норовистого гнедого коня, которого показывал ему молодой конюх. Рядом с ним Рауль держал под уздцы каурую лошадь, и Триша, смеясь, гладила благородное животное. Лес видела, как Триша смотрит на Рауля. Кажется, самое подходящее определение для этого взгляда — «строит ему глазки». Раздосадованная Лес только плотнее сжала губы.

Услышав, как они подходят, Рауль выпрямился.

— Доброе утро.

— Доброе утро. — Лес удалось улыбнуться, хотя улыбка слегка похолодела, когда она обернулась к дочери. — Сегодня ты, Триша, поднялась очень рано. Непривычно для тебя.

— Не могла уснуть, — пожала плечами Триша. — Наверное, из-за новой обстановки.

Но взгляд ее оставался прикованным к Раулю, словно именно он был настоящей причиной ее бессонницы.

— Уверен, что вы, миссис Томас, спали минувшей ночью хорошо, — сказал Рауль. — И что обстановка в вашей комнате не настолько уж неудовлетворительна.

— Благодарю вас, моя комната очень удобна. — Она бегло окинула его взглядом, стараясь не замечать того, как синевато-серый свитер грубой вязки облегает грудь и плечи Рауля, делая его стройный мускулистый торс еще более мощным на вид.

— Ты еще не пыталась принять душ, — заявила Триша. В глазах ее плясали озорные огоньки. — Когда я сегодня утром вошла в ванную, то напугалась чуть ли не до колик. Повернула кран, и водопроводные трубы начали дребезжать и лязгать так громко, словно вот-вот обвалятся. Ничего такого не случилось, но это первый случай в моей жизни, когда душевая колонка поет мне серенаду. Хотя, должна признать, душ был восхитительным. Целое море горячей воды. Я могла бы оставаться под душем часами напролет.

Лес очень не понравилось то, как Триша подстрекает Рауля рисовать себе мысленные картинки обнаженной девушки под душем. Она сочла, что это безвкусная и дешевая уловка.

— Водопровод в доме очень старый, — сказал Рауль.

— И сам дом стар, — вставила Лес, осуждая состояние особняка, вместо того чтобы осудить поведение дочери, чего она не желала делать в присутствии Рауля.

— Я вас предупреждал, миссис Томас, что вы можете счесть здешние условия не слишком роскошными, — напряженно напомнил ей Рауль.

— О, я ведь не выражаю никакого недовольства. Это всего лишь замечание, мистер Буканан, — холодно бросила Лес и отвернулась, наткнувшись на удивленный взгляд Эктора, который не мог понять причину внезапной смены ее настроения. — Эктор, не попросите ли вы конюха поводить лошадь вокруг меня. Я хочу посмотреть, как она движется.

Просьба была повторена по-испански, и конюх-подросток повел норовистое животное по широкому кругу.

— Вы разбираетесь в лошадях, сеньора Лес? — громко спросил Эктор.

— Уж поверьте мне, разбирается, — убежденно проговорил Роб, и гордость, с которой сын подтвердил ее знания, придали Лес уверенности, в которой она так нуждалась.

Они провели утро, осматривая пони, которых Рауль с Эктором отобрали для продажи, и решая, на каких из них Робу непременно надо проехаться, прежде чем принять окончательное решение. К полудню вернулись в дом, чтобы сесть за ленч. После еды Рауль велел оседлать лошадей для семейства Томас и все отправились на пастбище, чтобы взглянуть на молодняк.

Когда Лес приблизилась к табунку молодых лошадей, они зафыркали, как бы переговариваясь между собой, и пугливо шарахнулись от нее. Лес вздохнула, сожалея, что неосторожно вспугнула их, и, натянув поводья, остановила своего коня и стала наблюдать, как несколько совсем юных жеребят и двухлеток то подбирались к ней, то пускались наутек, пытаясь понять, что за чужак вторгся на их пастбище. Страх боролся в них с любопытством. Затем Лес услышала приглушенный топот копыт. Приближался кто-то из спутников, но ее внимание было полностью поглощено бесконечной пампой. Степь раскинулась так широко, что для того, чтобы окинуть ее взглядом, приходилось напрягать зрение, и глазам делалось почти больно от беспредельности лежащей вокруг земли.

Всадник поравнялся с ней, но Лес даже не оглянулась, чтобы посмотреть, кто подъехал.

— Скажите мне, Эктор, как вам удается удержаться и не пуститься галопом по этим просторам? Ведь хочется скакать так далеко и так долго, как только можешь…

— Да, удержаться трудно, — ответил голос Рауля.

Лес оцепенела от неожиданности и обернулась, растерянно глядя на Буканана. С тех самых пор, как они выехали из estancia, рядом с ней постоянно ехал Эктор Геррера. Как оказался здесь Рауль? Зачем он решил догнать ее?

— А вам, оказывается, нравится ездить верхом, — сказал Рауль, и Лес догадалась, что ее разгоревшееся лицо все еще не остыло от удовольствия, которое доставила ей стремительная скачка.

Она смахнула со щеки разметанные ветром прядки волос и вздохнула.

— Здесь такие огромные просторы… В Техасе тоже обширные степи, но с этими им не сравниться.

— Да. Пампа — это нечто особое. Каждый аргентинец, родился ли он в Патагонии, в Андах, Буэнос-Айресе или Чако, чувствует свое родство с пампой. А для тех, кто родом отсюда, все другие места на земле словно не существуют.

— Вы родились в пампе?

— Да. За много миль отсюда, — сказал Рауль.

Его лошадь придвинулась вплотную к темно-каштановому коню Лес, и обутая в сапог нога Рауля коснулась ее ноги.

— Че! — крикнул Рауль своей лошади и что-то резко пробормотал по-испански.

Лошадь отодвинулась в сторону, однако ощущение соприкосновения не пропало. Во всяком случае, для Лес.

Но, когда подскакала Триша и остановилась рядом с ними, хрупкое перемирие, возникшее между Лес и Раулем, вновь нарушилось.

— Ну и что ты думаешь о молодняке, Лес? — спросила девушка.

Лес привстала на стременах, чтобы получше разглядеть лошадей. От табунка отделился смельчак из тех, что постарше, быстрой рысью подбежал поближе к ним, остановился, затем попятился в притворном страхе и бросился назад к товарищам, державшимся на безопасном расстоянии.

— Гляньте-ка, сеньора Лес, — сказал Эктор, подбадривая Лес высказать свое мнение. — Вы понимаете в молодняке толк.

— Думаю, вы спутали меня с Раулем, — неловко пробормотала Лес и стиснула бока коня коленями, посылая его вперед медленным шагом, чтобы подобраться поближе к пугливому табунку и разглядеть молодых лошадок с близкого расстояния.

— А-а-а-а, вот оно что, — протянул Эктор, бросил на Рауля понимающий взгляд и сказал по-испански: — Теперь я понимаю, почему она шипит на тебя как тигрица, защищающая своего котенка. Она уверена, что ты причинишь ему зло.

— Она ошибается, — ответил Рауль на том же языке, понимая, что их разговор между собой по-испански привлечет внимание Триши. — Меня не интересует ее котенок.

— Ну тогда, наверное, сама тигрица?

— No. Los caballos, — отрезал Рауль.

— Caballos — лошади, — перевела Триша. — Это слово я знаю. Кажется, мне надо начать посещать курсы испанского.

— Это было невежливо беседовать по-испански, раз вы не понимаете этого языка. Прошу извинить нас, — сказал Рауль, переходя на английский.

— О, ничего особенного. Просто я всегда в таких случаях спрашиваю себя, не обо мне ли это говорят, — беззаботно улыбнулась Триша и отвернулась, чтобы посмотреть, как мать подъезжает к табуну молодняка, направляя своего коня по широкой дуге и незаметно огибая стоявших особняком лошадей постарше.

— Ваша матушка, сеньорита, просто мастерица, — сказал Эктор.

— Лес великолепно управляется с лошадьми, но отвратительно — с людьми.

— Может быть, потому, что лошадям можно верить, — сухо предположил Роб. — Люди могут оскорбить, а лошади — всего лишь переломать кости.

Рауль заметил, как Триша метнула быстрый взгляд на Эктора.

— Роб, ты бестактен, — сказала она.

— Нет, сеньорита, сеньор Роб прав, — вмешался Эктор, указывая на свои безжизненные ноги, привязанные к седлу. — Это не причинило мне такой боли, какую причиняют безжалостные замечания об увечье.

— Простите, Эктор, — промямлил Роб. Шея его покраснела от смущения. — Я не подумал.

— Иногда я задаюсь вопросом: а думаешь ли ты вообще, — упрекнула его Триша.

Рауль не прислушивался к их перебранке. Он наблюдал, как Лес, искусно направляя свою лошадь, подобралась совсем близко к табунку молодых животных и остановилась, чтобы рассмотреть их. Она была великолепна. Ветер трепал ее волосы, блестевшие на солнце как золото. Он вспомнил, какой застал ее всего несколько минут назад, первым подъехав к Лес: она неподвижно сидела в седле, трепеща от волнения и не отрывая взгляда от расстилавшейся перед ней пампы. Этот образ врезался ему в память.

Далеко за полдень они вернулись в estancia и оставили лошадей в конюшне на попечение конюхов. В доме Лес направилась прямо в свою комнату, чтобы принять душ и переодеться перед обедом.

Она подошла к кровати, села и начала стягивать сапоги для верховой езды. Перед глазами все еще стояла виденная недавно картинка: они въезжают во двор конюшни, и Рауль, обхватив Тришу за талию, спускает ее с лошади. Девушка сама попросила его помочь ей спешиться, что делало все это маленькое происшествие еще более досадным.

Освободившись от тяжелой обуви, Лес сбросила с себя одежду и оставила ее небрежной кучкой на сиденье стула, затем вошла в общую с Тришей ванную, соединявшую их комнаты. Рев и дребезжанье водопроводных труб напомнили ей еще одно событие этого утра, когда Триша столь вызывающе и дразняще рассказывала Раулю о душе. И это испортило ей все удовольствие от купания. Лес постаралась побыстрее выбраться из-под горячих струй, не желая слушать сантехническую серенаду.

В коридоре открылась и закрылась какая-то дверь. Затем послышались шаги в Тришиной комнате. Немного поколебавшись, Лес вновь вошла в ванную и остановилась у двери, ведущей к дочери.

— Триша? — спросила она, дважды постучав.

— Да. Входи, — отозвалась Триша. — Ты пришла как раз вовремя, чтобы помочь мне стащить эти сапоги, — сказала она, когда Лес открыла дверь.

Лес замялась, затем подошла к стулу, на котором сидела Триша, и стянула сначала один высокий сапог, затем другой. Отойдя назад, она смахнула с рук пыль.

— Спасибо. — Триша сняла через голову свитер и отбросила его в сторону. — От меня несет потом как от лошади, — сказала она, принюхиваясь к своим рукам. — Этот душ — как раз кстати. Надеюсь, ты не израсходовала всю горячую воду…

— Триша, я хочу с тобой поговорить, — начала Лес.

— О чем? — Триша расстегнула пояс джинсов и потянула за язычок «молнии».

— Для начала хотя бы о душе, — резко бросила Лес, раздраженная тем, что дочь не обращает внимания на ее присутствие.

— Очень шумный, не так ли? — засмеялась Триша, села на стул и сбросила с себя джинсы.

— Триша, я говорю серьезно.

— О душе? — скептически глянула на мать Триша.

«Интересно, она намеренно прикидывается бестолковой или просто пытается запутать этот разговор и свести его к пустякам?» — подумала Лес.

— Нет, не о душе, — сказала она. — О том, как ты ведешь себя с Раулем. Ты делаешь из себя дурочку, Триша.

Она увидела, как в глазах дочери вспыхнул жесткий, упрямый огонек, и поняла, что выбрала неверный тон. Лес не хотела начинать этой беседы с упреков и обвинений. Она хотела объяснить дочери… призвать ее к благоразумию…

— Это на самом деле так? — с вызовом спросила Триша.

— Да. — Лес попыталась сдержать нарастающий гнев. — Думаю, что ты не осознаешь, как явно все это выглядит и звучит со стороны. Мне делается очень неловко.

— Не понимаю, почему тебе должно быть неловко.

— Одно дело попросить мужчину помочь тебе сойти с лошади, хотя ты и сама можешь превосходно с этим справиться, и совсем другое — рассказывать ему, как ты принимаешь душ. Ты намеренно приглашаешь его представлять себе, как ты выглядишь совершенно обнаженной в ванной комнате. Уверена, ты считаешь, что возбуждать интерес мужчины подобным образом — очень мило и завлекательно, но я нахожу это грубым и безвкусным.

— Значит, находишь?

— Да, именно так! — сердито заявила Лес.

Триша встала перед ней полураздетая — в одних только трусиках и лифчике — и уперла руки в бока.

— Лес, а почему ты считаешь, что Рауль еще не видел меня обнаженной?

Лес была так потрясена, что кровь отхлынула от ее лица.

— Ты лжешь.

Но дерзкий Тришин взгляд заставил Лес усомниться в том, что это ложь.

— Лгу? А почему бы тебе не спросить об этом самого Рауля? — предложила дочь.

Лес отступила на шаг, затем резко повернулась и ретировалась в свою спальню. Как только она остановилась, ее охватила дрожь. В это невозможно поверить. До сих пор она отчего-то была непоколебимо уверена, что отношения Рауля и дочери были односторонними — Триша наседала, а Рауль безразлично отмахивался. Но Лес всегда точно знала, когда Триша лжет, а когда говорит правду. На этот раз она не лгала.

Лес закрыла глаза, и в ее воображении поплыли образы Триши и Рауля, лежащих вместе обнаженными. Она с отвращением отгоняла от себя эти картинки. Она не желала представлять их вместе. Она не хотела, чтобы это было правдой.

Лес начала смеяться и плакать одновременно. Все это время она лелеяла подсознательную надежду, что в один прекрасный день Рауль будет с ней. У мужчины, который являлся к ней в тайных фантазиях, было по-прежнему лицо Рауля.

Во всем этом заключалась какая-то ужасная ирония. Как смешно и печально! Первый мужчина, к которому у нее появился интерес после развода, оказался в любовной связи с ее дочерью.

Ей было больно. Почти так же больно, как потерять Эндрю. Так, значит, у нее не получилось никакого начала новой жизни, она просто повторила свое прошлое. Ничего не видя перед собой, Лес подошла к кровати и села на матрас, покрытый лоскутным одеялом. Она раскачивалась вперед и назад, безмолвно рыдая. Она никогда не смирится со связью Рауля и Триши. Ее всегда будет терзать ревность, превращающая жизнь в ад. Она не знала, что делать. Жизнь ее настолько запутана. И если это и есть то, для чего она родилась и выросла, то лучше бы ей было умереть.

Глава 16

Лес стояла на краю поля и наблюдала за игрой. Солнце пригревало ее лицо, едва затененное широкими полями сдвинутой назад соломенной шляпы. Она сняла свой свитер цвета слоновой кости с золотом и набросила его на спину, завязав рукава на груди.

Вчера, в субботу, прибыли все остальные ученики, которые будут проходить курс в школе Рауля. Впрочем, «учениками» назвать их было трудновато — большинству было далеко за двадцать, а двум — за тридцать. Класс подобрался интернациональный. Четыре аргентинца, мексиканец, немец, три американца и сын арабского шейха. Вчера вечером за обедом звучала речь сразу на нескольких языках, что приводило в замешательство почти всех. К счастью, в конечном итоге все перешли на английский и теперь могли понимать друг друга.

Пробежав глазами вдоль линии, Лес наконец заметила Тришу. Девушка сидела на траве, беседуя с техасцем в красной рубахе — Дюком Совайном.

В поле зрения Лес появился какой-то всадник, приближающийся галопом к боковой линии. Она узнала Рауля и почувствовала, как ее охватывает тревожная напряженность. Но он не смотрел на Лес, а, натянув поводья, придержал коня рядом с Эктором и сказал ему что-то по-испански.

Эктор взглянул на секундомер и ответил Раулю. Тот, не останавливая коня, развернулся почти на месте и поскакал к центру поля, где уже собирались игроки. В этой игре Рауль был только судьей.

— Осталось три минуты, — сказал Эктор Лес. — Игра сейчас закончится.

Она кивнула, показывая, что слышит, но продолжала наблюдать за Раулем. Блуждающие мысли Лес рисовали ей эти широкие плечи и спину, сходящуюся клином к талии, обнаженными, без рубашки — такими, какими их должна была видеть Триша.

— Он с лошадью как одно целое, правда? — спросил Эктор.

Лес вздрогнула от неожиданности и посмотрела на него. Оказывается, Эктор заметил, что она наблюдает за Раулем. Лес быстро перевела взгляд на поле, борясь со внезапно охватившим ее смущением.

— Да, это верно.

— Вы знаете предания о наших гаучо? Говорят, что они были наполовину людьми, наполовину лошадьми. Ваши ковбои ловили коров при помощи la reata, лассо. Гаучо гнались за дикими коровами и острием своей пики на всем скаку подсекали им коленное сухожилие. Быстрота руки, глаза и лошади — все заодно, как при игре в поло… не так ли?

— Да. El senor de nada. Владетель ничего, — вспомнила Лес.

Возможно, даже слишком хорошо вспомнила. После того, как она своими глазами увидела пампу, ей стало казаться, что Рауль — это некий лорд, сидящий верхом на лошади и правящий ничем. Господин без владений и оттого обладающий только высокомерием лорда.

— Вы, должно быть, слышали эти истории, — улыбнулся Эктор, немного удивленный тем, что Лес ввернула испанскую фразу.

— На самом деле нет. Просто довелось уловить кое-что краем уха.

Когда прозвучал финальный свисток, Роб отделился от остальных игроков и поехал с поля в одиночку.

Лес пошла было вслед за Робом, чтобы догнать его, но ее остановил Эктор.

— Не забудьте, — сказал он, — через час начинается большое угощение. И тогда вы сможете попробовать асадо.

— Жду с нетерпением, — ответила Лес.

Она знала, что вся домашняя прислуга с самого утра трудилась над приготовлениями к этому праздничному барбекю в аргентинском стиле. В воздухе стоял запах дыма от разведенного на заднем газоне открытого огня — над верхушками деревьев поднималось серое дымное облако. Но сейчас Лес было не до экзотических яств и не до наблюдений над тем, как они готовятся. Слишком многое занимало ее ум и тревожило душу.

Оставив Эктора на краю поля, Лес пересекла грязную дорогу, отделявшую поле от конюшен, и пошла наперерез Робу, не давая ему времени предаться самобичеванию. Когда она встретила Роба у конюшни, сын уже спешился и отдавал поводья своего коня ожидавшему его конюху. Он повернулся к матери, но не смотрел на нее, опустив глаза и с силой постукивая головкой клюшки по земле. Недовольное выражение его лица показывало столь же явно, как и его поведение, как сильно он сердится сам на себя за допущенные в игре ошибки.

— Я думал, что мне удастся это сделать, — пробормотал Роб, не повышая голоса, чтобы его не могли услышать другие игроки, возвращающиеся с поля. — Я знаю, что смог бы провести этот удар. Если бы Хуан находился в позиции, где мог бы принять его, мы бы без труда заработали очко.

— Тебя поставили защитником. И ты должен был помнить свои обязанности. Для тебя самое главное — защищать свою половину поля, не давать противникам бить по воротам, а не стараться самому забить гол. Ты оставил своего подопечного неприкрытым, и между ним и вашими воротами не было ни одного игрока из твоей команды. Ты сильно рисковал, а защитники выходят на поле вовсе не затем, чтобы пускаться в авантюры.

— Да… — Взгляд Роба скользнул куда-то вправо и вверх от Лес. — Я наделал чертовски много ошибок, так ведь?

Лес сообразила, что он обращается не к ней, а к кому-то другому, и обернулась. Они стояли в самой гуще оживленной толчеи: всадники спешивались, конюхи уводили лошадей, мимо проходили игроки, и Лес до этого не обращала никакого внимания на пони, остановившегося неподалеку, и на сидящего на нем всадника. И только встретившись глазами с твердым взглядом Рауля, Лес поняла, что он прослушал всю лекцию об обязанностях защитника, которую она прочитала Робу.

Рауль возвышался над ней, высокий и внушительный.

— У меня нет никаких возражений ни против одного из утверждений вашей матушки. Вы, несомненно, оставили ворота без защиты. Однако вы совершили еще большую ошибку, когда били по мячу, — заявил Рауль. — Куда вы его направляли?

Роб заколебался, не зная точно, как правильно ответить.

— Вперед.

— И никому из игроков, в частности?

— Никому, — признался Роб.

— Вот это и есть ваша ошибка. Игрок никогда не должен беспорядочно бить по мячу. Он обязан либо передать пас товарищу по команде, либо попытаться провести гол. Когда вы бьете по мячу, вы всегда должны направлять его точно в цель. Знать, где находятся все игроки из вашей команды, и посылать мяч кому-то из них. Всегда старайтесь передать мяч товарищу. Владение мячом и умение управлять им — вот лучший способ защищать ворота.

— Вы правы, — пробурчал Роб, очень недовольный собой: как это он раньше не замечал вещей, которые теперь кажутся такими явными и очевидными.

Да и Лес поняла, что ее вежливо поставили на место. Все, что она сказала, было верно — до известного предела. И Рауль тонко, но ясно дал ей понять, что ее знания о поло ограниченны.

— Не огорчайтесь, Роб. Вы приехали сюда, чтобы учиться, — напомнил юноше Рауль и тронул бок коня затупленной шпорой, посылая его вперед.

Лес следила глазами за тем, как он едет по двору конюшни. Ее немного уязвило это столкновение, хотя она и точно знала, что оно ни на йоту не умалило ее влияния на сына. И все же Рауль сумел представить ее советы если не ложными, то, во всяком случае, неполными.

И тут Лес увидела, как Триша схватила коня Рауля под уздцы, остановила его и, смеясь, сказала всаднику что-то, чего Лес не могла слышать. Рауль спрыгнул на землю и ослабил подпругу своего седла. Эти двое опять вместе! Для Лес не имело значения, насколько отчужденно и холодно держится с Тришей на людях Рауль. Это было зрелище, которое она не могла вынести. Лес отвернулась.

— Пойду в дом, — сказала она Робу.

— Я зайду к тебе попозже…

Роб зашагал по двору, старательно держась подальше от других учеников. После разговора с Раулем он был не в силах встретиться с кем-либо из них лицом к лицу. И Лес почувствовала смутную досаду на то, что Рауль приобрел такое значение для ее сына.

Костры, разведенные на лужайке позади дома, продолжали пылать, хотя мясо давно уже было зажарено. Яркое пламя разгоняло прохладу раннего вечера и освещало сгущавшиеся сумерки. Лес сидела за длинным столом, выставленным на газоне неподалеку от костров, и смотрела на стоящую перед ней тарелку, где все еще горой высилась еда. Судя по остававшемуся количеству снеди, можно было решить, что она не съела ни кусочка, но тяжесть в желудке говорила об обратном. Лес сокрушенно покачала головой. Кончики волос, свободно падавшие ей на плечи, разметались по воротнику французского льняного жакета в тонкую полоску — серовато-коричневую и розовую.

— Я совершенно честно не могу уже больше есть, — заявила она, вытирая руки полотняной салфеткой. — Еды на моей тарелке хватило бы и на четверых.

— Мы стараемся, чтобы вы у нас пополнели, — сказал сидящий напротив Эктор, его белые зубы сверкали под усами. — Понравилось вам асадо?

— Muy bueno. Очень вкусно. Я правильно сказала?

— Si, — махнул он рукой, давая понять, что если она и произнесла испанские слова не совсем точно, то это не имеет значения.

Молоденький мальчик из кухонной прислуги унес тарелку, и Лес положила салфетку на стол.

— Чертовски вкусная штуковина, — проговорил Дюк Совайн, сидевший справа от Лес. Он отрезал очередной ломтик от громадного куска мяса и посмотрел на своего соседа, мексиканца. — Мигель, я всегда считал ваше мексиканское блюдо кабрито самой лучшей едой из всех, какие я когда-либо пробовал. Но это асадо побивает его по всем статьям. — Он сунул ломтик в рот и принялся жевать, покачивая головой из стороны в сторону, показывая, какое замечательное это отдающее ароматом чабера бразильское яство. — Я собираюсь разузнать, как они его готовят, чтобы рассказать потом Анджи. Анджи — это моя жена, — пояснил он Лес.

Этот словоохотливый техасец с медлительной, протяжной речью был в группе самым старшим по возрасту. Ему уже исполнилось тридцать два, и он был сыном одного из самых крупных независимых коннозаводчиков в штате.

Позади Лес послышался звон гитарных струн, и она обернулась, глядя через плечо. Около костра стояли трое мужчин в аргентинских национальных костюмах. На груди у каждого на перевязи, перекинутой через плечо, висела гитара. Они начали тихо наигрывать испанскую народную песню.

— Мы решили сегодня вечером устроить представление, — пояснил Эктор, заметив интерес, с которым Лес рассматривала артистов. — Это местные музыканты, но играют они хорошо. Не правда ли?

— Да, очень мило, — согласилась Лес.

Почти все из сидящих за столом покончили с едой и начали собираться группками, знакомясь ближе и заводя оживленные беседы, несмотря на языковые барьеры. Лес тоже устала сидеть, она встала и пошла к тому месту, где сидел Роб. Он беседовал с Ханифом о своей недавней поездке в Англию и матчах поло в Виндзоре. Лес послушала немного их разговор, затем поговорила с Грегором, немцем, о бегах. Тем временем собравшиеся потянулись от стола к двум кострам, пылавшим на поляне, и встали вокруг небольшими кучками, беседуя и покуривая сигары и сигареты.

— Лес… — Триша коснулась руки матери, отвлекая ее внимание от Эктора и молодого аргентинского спортсмена, с которыми разговаривала Лес. — Ты заметила, какие на этих музыкантах костюмы?

— Да, заметила, — сказала Лес, но все же оглянулась еще раз, потому что не помнила ничего, кроме того, что они были облачены в какие-то национальные наряды.

— Это традиционная одежда гаучо, — объяснил Эктор.

— Мне она нравится, — заявила Триша.

К ним подошел Рауль, и Лес ощутила резкий и пряный запах дыма его тонкой черной сигары.

— До того как я уеду домой, я хочу купить одежду наподобие этой, — решительно заявила Триша. — Уверена, что она будет выглядеть просто сенсационно.

— На вас она наверняка будет смотреться лучше, чем на этом парне, — сказал Дюк Совайн, присоединившийся к ним вместе с кучкой гостей, подошедших посмотреть, что происходит.

— Ты собиралась пробыть здесь всего лишь десять дней, — вмешался Роб. — Надо тебе сразу же начать искать этот наряд.

— Не напоминай мне, пожалуйста, — огрызнулась Триша.

— Разве вы не останетесь здесь с вашим братом до конца? — спросил Ханиф с безукоризненным оксфордским произношением.

— К сожалению, нет. Не останусь, — ответила Триша.

— Но наверняка нет необходимости уезжать так скоро. Не можете ли вы отложить свой отъезд и остаться здесь, в estancia, вместе с нами? — сказал Ханиф.

— Вероятно, могу, — ответила Триша и склонила голову в сторону Рауля. — Но меня не приглашают.

Рауль молчал, продолжая невозмутимо попыхивать своей сигарой.

— Я уверен, что мы сумеем это поправить, — уверенно заявил Ханиф.

Эктор одобрительно кивнул и переступил на своих костылях.

— Господа, — объявил он. — У нас для вас еще кое-что приготовлено.

Он махнул рукой переминавшимся в отдалении слугам, и те вышли вперед с подносами, уставленными бутылочками, сделанными из тыквы-горлянки.

— Это мате, — сказал Эктор. — Приготовлено традиционным способом — так, как пили его гаучо. Они заваривали свой чай в тыквах и пили его через серебряные трубочки.

Слуги засновали между присутствующими. Лес взяла с подноса одну из тыквочек, а затем незаметно отошла в сторону. Триша, вместо того чтобы заигрывать с Раулем, как ожидала Лес, начала делить свое внимание между прочими гостями, смеясь, беседуя и флиртуя с ними. Это явно было попыткой заставить Рауля ревновать.

Лес отвернулась и принялась без особого интереса потягивать чай через короткую серебряную трубочку. Ей не давал покоя вопрос: что произошло между Тришей и Раулем? Может быть, они повздорили? Но она не заметила никакой враждебности в том, как они вели себя друг с другом. Вместе с тем Лес не могла вспомнить ничего, показывающего, что Рауль испытывает к Трише хоть какую-нибудь любовь. Правда, зная, что Лес с неодобрением относится к их связи, он мог скрывать свои чувства к девушке, когда ее мать находится поблизости.

В огонь подбросили новые дрова, и над костром поднялся сноп искр. Пламя затрещало и взметнулось вверх. Лес было не по себе. Ее тяготили взрывы смеха, громкие голоса беседующих и звон гитар. Она пристально всматривалась в спокойствие окружающей праздничную суету ночи, в молчаливое мерцание звезд на черном бархате неба. Лес отдала тыквочку с чаем проходящему мимо слуге и пошла прочь от костров по темной поляне.

Она бесцельно брела по траве, шум веселого праздника постепенно стихал, и Лес окутала ночная тишина. Она не пыталась разобраться в тревожащих ее мыслях и найти какое-нибудь решение. Она просто шла куда-то наугад. Легкий ветерок раскачивал ветви деревьев, создававших заслон вокруг дома и прилегающего к нему пространства. Лес направилась к деревьям. Около костров было тепло, здесь воздух оказался намного холоднее, однако Лес не обращала внимания на резкую ночную свежесть.

Внезапно ей почудилось какое-то движение среди стволов, какой-то неясный шорох. Лес была почти уверена, что сейчас услышит хлопанье крыльев взлетающей птицы, но вместо этого навстречу ей выступила мужская фигура. Она вздрогнула и резко остановилась, в тревоге отступив назад.

— Сеньора, — негромко и серьезно произнес чей-то голос. — Por favor.

Когда человек протянул к ней руки ладонями вверх, Лес подумала, что это нищий, который просит милостыню, но затем уловила в темноте на фоне его пончо металлический отблеск ствола винтовки.

Ее охватил холодный страх. Лес попятилась назад, затем повернулась и бросилась бежать. Но тут же натолкнулась на стоящего за ее спиной второго человека, который, как стена, даже не пошатнулся от толчка. Пара чьих-то рук схватила ее за запястья. Лес отчаянно начала бороться, пытаясь вырваться.

— Не бойтесь. Все хорошо.

Она с облегчением узнала голос Рауля. Руки ее расслабились и упали ему на грудь. Когда Лес полуобернулась через плечо, чтобы взглянуть на напугавшую ее темную фигуру, Рауль сказал что-то по-испански, и человек растаял во тьме.

— Мне очень жаль, если Эдуардо встревожил вас.

Лес обернулась к Раулю и обнаружила, что он пристально смотрит на нее.

— Что здесь делает этот человек? — спросила она. — Почему он ходит с ружьем?

Ее пульс все еще никак не мог успокоиться и вернуться к нормальному ритму.

— У меня важные гости. Я принял меры предосторожности, чтобы обеспечить их безопасность. Вот и все, — спокойно ответил Рауль.

Тут Лес осознала, что он все еще сжимает ее руки, и они стоят очень близко — почти прижавшись друг к другу. Она выдернула свои запястья из его ладоней и отодвинулась подальше.

— Для чего нужны эти предосторожности?

— Случалось, что в прошлые годы похищали важных людей. Маловероятно, чтобы это могло произойти в сельской местности вроде здешней, но было бы неразумно подвергать своих гостей риску.

Лес смутно припомнила, что ей доводилось слышать о похищениях. Жертвами становились руководящие работники иностранных корпораций и представители иностранных правительств.

— Кто же занимается подобными делами? — спросила она.

В вопросе звучало скорее возмущение, чем простое любопытство.

— Всякого рода экстремисты, жаждущие власти… Здесь это не более распространено, чем в любых других странах мира.

Они неторопливо шагали вдоль деревьев.

— А вы интересуетесь политикой?

— Я играю в поло, и мне нет до нее дела, — сказал Рауль, глянув на Лес. — Большинство аргентинцев безразличны к ней. Правительства приходят и уходят, но Аргентина продолжает существовать. Она как пампа.

— Да, наверное, это так. — Лес понимала, о чем он говорит. Рауль верил в свою страну, и для этого вовсе не обязательно верить властям, которые ею управляют.

— Прошу вас никуда не уходить одной. Неважно, далеко или близко вы собрались прогуляться. Не думаю, что вы можете попасть в какую-нибудь беду, но лучше не проверять это на опыте.

Его просьба вызвала в памяти Лес призрак темной фигуры, которая неясно вырисовывалась перед ней несколько минут назад. Лес вздрогнула — это была запоздалая реакция на несколько кратких мгновений пережитого страха.

— Вам холодно… — Рауль остановился.

Она не сразу поняла, что он делает, затем увидела, как Рауль неторопливо снимает пиджак.

— Нет, не надо… — начала Лес, но он уже набросил пиджак ей на плечи.

Ткань еще хранила жар его тела. Лес почувствовала, как ее обволакивает приятное тепло, и невольно поплотнее запахнула ворот. Шерстяной материал был пропитан запахом сигар Рауля и ароматом крепкого мужского одеколона.

— За меня не беспокойтесь. Я привык к прохладе, — сказал он, отметая ее возражения.

Она подняла на него глаза, но не смогла вымолвить ни слова. В этот миг между ними возникло что-то очень хрупкое и важное, чего Лес не хотелось нарушать. Казалось, это заставило застыть без движения и Рауля. Лес различала в полутьме его глаза, внимательно глядящие на нее. Затем рука его поднялась, и Лес почувствовала, как пальцы Рауля прикоснулись к ее шее, зарылись в волосы и приподняли их, освобождая прядки, попавшие под воротник пиджака. И Лес ощутила, что где-то в глубине ее существа вспыхнула дрожь жадного, нетерпеливого желания. Но, прежде чем этот предательский трепет достиг поверхности, Лес быстро отпрянула от Рауля.

— Мне не нужен ваш пиджак.

Она распахнула ворот и сбросила пиджак с плеч, не обращая внимания на то, как вздрогнул и недоуменно нахмурился Рауль.

Лес протянула ему пиджак, но он шагнул назад.

— Я…

— Я сказала, он мне не нужен, — резко повторила Лес и сунула пиджак в руки Раулю, вынуждая взять его, когда она разжала пальцы.

Она шла за ним к костру. Рауль держался в нескольких шагах впереди нее, пиджак уже был на нем. По широкому, напряженному шагу Лес чувствовала, насколько он разгневан, но ей не было дела до его ярости. Она не могла бы точно сказать, что произошло между ними несколько минут назад или что могло произойти, но знала: если ее отвергнут еще раз — она этого не вынесет. Если в ее жизни вновь появится какой-нибудь мужчина, пусть даже ненадолго, она должна быть уверена, что ему нужна именно она, а не другая женщина.

Когда они вошли в кольцо света, окружающее костры, Лес увидела, что Триша наблюдает за их возвращением, и к ней мгновенно вернулись все терзавшие ее последнее время вопросы и сомнения. Необходимо наконец выяснить, что происходит между Тришей и Раулем. До сих пор она намеренно уклонялась от того, чтобы выяснять подробности. Теперь она желала их знать.

Послышался стук костылей о сухую землю. К ним подходил Эктор.

— Рауль вас нашел. Я видел, как вы…

Он перевел взгляд на Рауля, и тот, очевидно, подал ему какой-то знак, потому что фраза осталась незаконченной. Вместо этого Эктор спросил:

— Не желаете ли чего-нибудь выпить, сеньора Лес?

— Нет, спасибо.

— Эй, куда это вы исчезали, Лес? — Это подошел Дюк Совайн с новым стаканом пива в руке.

— Я просто ходила немного прогуляться.

— Здесь слишком шумно, а? — Он ухмыльнулся, затем указал жестом на сопровождавшего его худощавого человека с волосами цвета красного дерева. — Вы ведь знакомы с Расти Хансоном?

— Да. — Лес улыбнулась Хансону, третьему американцу в группе, приехавшему из Иллинойса.

— Будет очень обидно так скоро лишиться общества двух таких очаровательных леди, как вы с дочерью, — сказал тот.

— Но я не уезжаю вместе с нею, — объяснила Лес. — Дочери надо возвращаться, чтобы осенью начать занятия в университете. А сын собирается купить нескольких пони, и я задержусь до конца его обучения, чтобы организовать их доставку домой.

— Вот это хорошая новость. Хотя должен сказать, что меня удивляет, как это ваш муж позволяет вам уезжать из дома так надолго.

— Я разведена.

Расти смутился.

— Выходит, я нечаянно залез в грязных сапогах куда не надо, а?

— Пустяки. Ничего особенного, — сказала Лес, и, как ни странно, так оно и было на самом деле. Сейчас она при упоминании о своем разводе не ощутила ни боли, ни горечи.

Час спустя Лес извинилась и ушла к себе. Она уже разделась и накинула на себя ночную рубаху и халат, когда услышала шаги поднимающихся по лестнице людей и громкие мужские голоса, эхом отдающиеся в коридорах.

Поколебавшись в нерешительности несколько секунд, Лес открыла дверь ванной, соединяющей ее комнату с Тришиной, и прошла в спальню дочери. Включила лампу, стоящую на столике около кровати, и села ждать Тришу.

Дорожный будильник, примостившийся рядом с лампой, тикая, отсчитывал время. Пять минут. Десять. Ко входной двери приближались чьи-то легкие шаги. Повернулась дверная ручка, и в комнату вошла Триша. Она на миг застыла на пороге, когда увидела Лес, затем закрыла за собой дверь.

— Я должна была бы удивиться, но почему-то не удивлена, — сказала она.

— Нам надо поговорить, Триша.

— Думаю, ты уже спрашивала Рауля обо мне. — Девушка, не глядя на мать, обогнула кровать и подошла к окну, выходящему на подъездной путь перед домом. — Что он тебе сказал?

— Я хочу знать, что происходит, — требовательно произнесла Лес.

— Думаю, что это не твое дело.

— Вчера ты намекала на то, что вы с Раулем были или остаетесь любовниками. Это правда? — Лес с большим усилием удалось говорить спокойно, хотя внутри у нее все напряглось, как пружина тикавшего на столике будильника.

— Роб, может быть, не возражает, чтобы ты руководила его жизнью, но я прошу тебя оставить всю эту суету, которую ты подняла вокруг меня. — Триша отвернулась от окна, подошла к шкафу и стащила к крючка на дверце свою ночную одежду. — Перестань пытаться объяснить мне, как я должна себя вести.

— Я хочу знать, как далеко это зашло, — сказала Лес.

— Ну и какая тебе разница? Что это изменит, если ты все узнаешь? — спросила Триша, швыряя одежду на стул в углу.

— Вопросы здесь задаю я, а не ты, Триша. Прекрати финтить и изворачиваться, как это всегда делал твой отец, — сердито ответила Лес. — Ты спала с Раулем?

— Нет! — взорвавшись, крикнула Триша, затем помолчала немного, стоя в центре комнаты и туго охватив свои плечи руками. — Но это не потому, что я не хотела. Я сделала большую глупость, — призналась она более спокойно. — Не стану огорчать тебя подробностями, но… Рауль не принял моего предложения.

— Слава богу, — пробормотала Лес, испытывая большее облегчение, чем сама ожидала.

— После того как я пережила такие боль и обиду, я просто стала желать его еще больше. Он проявил заботу обо мне, иначе он… пошел бы до конца. Думаю, вся беда в том, что я богата, а он нет. Понимаешь, что я хочу сказать? Взгляни-ка на этот чудовищный дом. В большинстве комнат можно стрелять из пушки и не попасть ни во что, кроме стен. — Триша с критическим отвращением обвела взглядом комнату. — Это и есть прославленный латиноамериканский мачизм. Он считает, что женщину должно быть видно, но не слышно, что жены обязаны оставаться дома с детьми. Очень трудно пробиться через эту его проклятую мужскую гордость.

— Вслушайся сама в свои слова, Триша. Быть женой — это совсем не то, чего тебе хочется, — убеждающе произнесла Лес. — Ты говорила мне, что хочешь быть юристом — женщиной, делающей карьеру. Ты хотела, чтобы твоя жизнь имела смысл и значительность. Ты хотела быть кем-то большим, чем жена при муже, воспитывающая его детей и заботящаяся о его доме. Даже если ты сможешь добиться Рауля, между вами все равно никогда не будет согласия. Ему слишком много лет, чтобы он мог изменить отношение к жизни. Он слишком стар для тебя.

— Лес, ты даже не пытаешься понять меня, — гневно заявила Триша. — Я люблю его. Когда кого-нибудь любишь, то сможешь добиться чего угодно.

— Нет, Триша, ты не сможешь. Твой отец и я любили друг друга, но так и не смогли сделать свой брак удачным. Мы были слишком разными. Единственное, что нас объединяло, — это ты и Роб.

— У нас все по-другому.

— По-другому ли? Я даже не уверена, что ты любишь его. Рауль для тебя — всего лишь вызов, человек, взаимности которого ты не можешь добиться, а потому так и желаешь его сейчас.

— О, нет, — заявила Триша, решительно тряхнув головой. — Предположим, что мое воображение действительно играет со мной в глупые игры, но, когда Рауль поцеловал меня, чувство было настоящим.

На мгновение Лес подумала, что отношения, о которых говорит Триша, — односторонние и у дочери нет ничего, на чем могли бы основываться ее надежды. Но, очевидно, это не так. Впрочем, как бы то ни было, еще есть время остановить этот злополучный роман, пока он не зашел слишком далеко.

— Я не собираюсь позволять тебе сделать ту же ошибку, что и я, — сказала она.

— Не вмешивайся в мои дела, Лес. Я говорю совершенно серьезно, — предупредила Триша. — Это моя жизнь, а не твоя. Если тебе хочется поступать как настоящая мать, то радуйся, что я нашла человека, которого полюбила. А если мое сердце будет разбито, то постарайся быть рядом, чтобы помочь мне снова обрести веру в себя. Но только не мешай мне.

Это умный и логичный совет, подумала Лес, медленно вставая и направляясь к двери, ведущей в ее комнату. На пороге она остановилась и оглянулась на Тришу.

— Ты просишь меня просто наблюдать за тем, как ты идешь навстречу мчащемуся автомобилю, и ждать, чтобы посмотреть, сшибет он тебя или нет. Скажи, много ли матерей смогут это сделать?

Она прошла в дверь и закрыла ее за собой.

Глава 17

Размокшая земля скользила под ногами, когда Лес шла по грязной кромке дороги, ведущей в конюшни. Струи проливного дождя падали отвесно, барабаня по зонтику, которым она прикрывалась. Лес услышала шлепающие по грязи быстрые шаги и подняла глаза. Навстречу бежал рысцой Дюк Совайн, втянув голову в плечи, чтобы вода не текла с широких полей его покрытой пластиком стетсоновской шляпы за высоко поднятый воротник.

Увидев Лес, он приостановился.

— Если вы ищете Тришу, то она в конюшне с Раулем.

— А где Роб?

После спора с дочерью Лес меньше всего хотелось столкнуться с Тришей и Раулем, когда они находятся вместе. Триша ни за что не поверит, что это вышло случайно. До сегодняшнего дня Лес подбадривала мысль, что строгий порядок, заведенный в школе, не позволит Трише часто видеться с Раулем. А время уже истекало. На следующей неделе Трише придется уехать в университет, и тогда их будет разделять чуть ли не полсвета. И Лес надеялась, что все это постепенно забудется: с глаз долой, из сердца вон — в конечном счете и для нее самой тоже.

— Роб? — Дюк плотнее вжал голову в воротник своей ветровки. — Кажется, в яме для поло. Ваш сын по-настоящему отдается спорту. Тренируется при любом случае, который только подворачивается.

— Знаю. — Лес очень этим гордилась. — Ну, всего доброго. Еще увидимся.

Лес продолжила свой путь по грязной обочине дороги и обошла конюшню стороной, хотя и не отводила от нее взгляда. Рауль и Триша находились в одном из этих длинных низких строений. Она ускорила шаг, изо всех сил стараясь не попасться им на глаза.

В estancia были две ямы для отработки бросков. Одна из них находилась снаружи, а вторая — в закрытом помещении, чтобы ее можно было использовать в плохую погоду. Лес направилась к небольшому зданию в самом конце ряда конюшенных строений, где дорога круто сворачивала в сторону.

Войдя через боковую дверь, она услышала, как мяч гулко ударил в оградительную сетку ямы, а затем покатился назад. По проржавевшей железной крыше стучал дождь. Лес закрыла зонтик и поставила его к стене около двери.

Остановившись около сетки, Лес посмотрела в центр углубления, расположенного на полтора фута ниже дорожки. Роб стоял на полу возле деревянной лошади и, держа клюшку под мышкой, связывал концы хлопчатобумажной ленты, привязанной к заменяющей конскую голову доске.

— Ты опять слишком сильно дернул поводья? — спросила Лес.

Лента сразу же рвалась при любом сильном натяжении или рывке. Таким образом при тренировке имитировался нежелательный рывок поводьев, рвущий рот лошади, при ударе всадника по мячу.

— Да, — проворчал Роб, взбираясь в седло, привязанное к деревянному лошадиному торсу. — Я никак не могу провести свинг вправо по мячу, находящемуся впереди слева.

— Ты выворачиваешь запястье, когда бьешь? — Лес обошла вокруг ямы, чтобы встать слева от сына и видеть, как он проводит удар.

— Да, но я по-прежнему продолжаю дергать поводья. Мне приходится уже в четвертый раз перевязывать эти проклятые ленты.

Роб повторял удар вновь и вновь, а Лес продолжала наблюдать за ним. Наконец поводья порвались в шестой раз, и она увидела, как по лицу сына разливается выражение разочарования.

— Роб, ты становишься слишком напряженным. Отдохни. Попробуй какой-нибудь простой удар вперед, а затем мы опять вернемся к свингу вправо, — предложила Лес, когда Роб спрыгнул с седла, чтобы связать поводья.

— Нет! Мне кажется, у меня вот-вот получится.

Хлопчатобумажная лента с каждым новым узлом становилась все короче и короче.

Светильник, прикрепленный в центре под потолком двускатной крыши, бросал свет в основном на деревянную лошадь и всадника и оставлял дорожку вокруг ямы и стены в тени. Когда боковая дверь открылась, высокая фигура вошедшего человека обрисовалась силуэтом на фоне серого дождя. Дверь захлопнулась, и вошедшего не стало видно. Через пару секунд он вышел из тени, стряхивая с себя дождевые капли.

Их с Лес разделяли две стены из густой сетки, и через эту вуаль она лишь смутно разглядела Рауля. Он ее не замечал, и Лес не хотела привлекать его внимания. Роб послал мяч вперед мощным передним свингом, и белый шарик с силой ударился о мешковину защитного ограждения.

— Я думал, что вы собираетесь отрабатывать удары по мячу в позиции впереди слева, — нахмурился Рауль.

— Я делал это. Я отрабатывал. Но я не мог соединить все элементы удара вместе, и Лес предложила мне, чтобы я переключился на что-нибудь другое.

Как только Роб упомянул ее имя, Рауль сощурился и обвел глазами помещение, отыскивая Лес взглядом. Он, казалось, даже выпрямился, расправив все шесть футов своего роста.

— Попробуйте еще раз, — приказал он, и на скулах его заиграли желваки, когда Роб бросил быстрый взгляд на мать.

— Ладно.

Роб перекатил мяч по левую сторону деревянного скакуна.

Лес, напрягшись, наблюдала, как Рауль шагает по дорожке, окружающей яму, но до того места, где она стояла, он не дошел. Вместо этого Рауль остановился за сетчатым заграждением прямо впереди лошади и стал молча наблюдать, как Роб бьет по мячу.

— Вы слишком сильно поворачиваете корпус, — констатировал он. — Попрактикуйтесь, отрабатывая свинг медленным движением. Забудьте про мяч. Вы чувствуете, когда у вас начинает двигаться рука, в которой вы держите поводья?

— Да. — Роб откинулся назад в седле.

— Попробуйте еще раз и держите локоть согнутым до тех пор, пока плечи не развернутся на одну линию с мячом. Вы слишком рано пытаетесь напрячь руку.

Рауль еще несколько раз приказывал Робу провести этот удар и постепенно выправил дурную привычку, которую тот успел приобрести. Теперь юноша научился удерживаться от того, чтобы поворачивать корпус слишком сильно влево, но продолжал рано выпрямлять руку. Лес наблюдала за его усилиями сцепив зубы, чтобы удержаться и не вставить какое-нибудь замечание.

Наконец она не утерпела. Слова вырвались сами собой:

— Роб, локоть.

— Еще раз, — приказал Рауль.

— Я, кажется, никак не могу справиться с этим, — сердито пробурчал Роб.

— Ты слишком стараешься. Расслабься, — сказала Лес.

— Все. На сегодня хватит, — заявил Рауль и направился в задний конец помещения, где находилась обтянутая сеткой решетчатая деревянная дверь, открывавшаяся в яму.

— Я не устал, — сказал Роб.

— Вы сможете поработать над этим завтра. — Спустившийся вниз Рауль взял у него из руки клюшку, пресекая все дальнейшие возражения.

— Ну, давай-ка заканчивай, Роб, — сказала Лес, обходя яму вокруг и устремляясь к боковой двери. — Пойдем домой. Может быть, нам удастся уговорить Рамона приготовить нам чашечку горячего шоколада. Как тебе это покажется в такой хмурый дождливый денек?

— Просто блеск. — Роб улыбнулся, но без всякого воодушевления. Казалось, юноша забыл, что, когда он был маленьким, горячий шоколад был его любимым угощением.

— Одну минуту, миссис Томас, — сказал Рауль. — Я хотел бы поговорить с вами.

Он не прибавил «с глазу на глаз», но это и так было ясно по его тону.

— Роб, иди вперед. — Лес шагнула в сторону от двери, пропуская сына. — Встретимся в доме.

— О'кей. — Он нырнул в дверь и быстро закрыл ее за собой.

В наступившей тишине стук дождя по крыше звучал особенно громко. Лес замялась в нерешительности, затем обогнула сетку и через решетчатую дверь спустилась в яму. Рауль стоял около деревянной лошади и смотрел, как она идет по наклонному полу к площадке.

— Вы хотели поговорить со мной, — сказала Лес, напоминая Раулю, что это он должен начать разговор.

— Кто из нас инструктор по поло?

— Вы, разумеется.

— Тогда почему вы учите его? Роб не может слушать двух наставников одновременно. Либо вы тренируете его, либо я. Но не оба сразу. Надеюсь, я ясно выразился? — Рот Рауля сжался в прямую линию.

— Я только стараюсь помочь.

— Ваша помощь нежелательна. — Его голос едва заметно дрожал от сдерживаемого гнева. — Вы только сбиваете его с толку. Всякий раз, когда я говорю что-нибудь, он смотрит на вас: согласны ли вы? Продолжаться так не может. — Пальцы Рауля крепко стиснули рукоятку клюшки. — Я хочу, чтобы вы держались подальше от практических занятий и от тренировочной работы… и воздерживались от любых инструкций!

Это распоряжение привело Лес в ярость. Не в силах устоять на месте от распиравшего ее возмущения, которое требовало выхода в каких-то действиях, она шагнула к деревянной лошади.

— Я его мать! У меня есть право находиться там. Вы не можете запретить мне наблюдать.

Когда она остановилась, их разделяло только туловище-бочонок с привязанным к нему седлом.

— А разве учителя в школе, где он учится, позволяют вам сидеть на их уроках? — Рауль смотрел ей прямо в глаза, опершись рукой, сжимавшей клюшку, на седло, а другой ухватившись за доску, изображавшую лошадиную шею. — Разве вам разрешают подсказывать ему, когда он отвечает урок по истории или английскому языку? Нет! И я не позволю это здесь!

— Вы не позволите? — Лес наклонилась к нему, вцепившись руками в грубые доски деревянного коня. — Я вам плачу! И не вам мне диктовать, что делать, а чего не делать!

Они стояли так близко друг к другу, что единственной преградой меж ними оставалось только седло.

— Тогда дайте мне делать то, за что платите, и не вмешивайтесь! — Глаза Рауля сверкали от гнева. — Он не нуждается в том, чтобы вы вытирали ему нос. И ему не нужно, чтобы вы говорили ему, что правильно и что неправильно. Это моя обязанность, и я получаю за нее плату. — Он отодвинулся назад от Лес, сжав губы в прямую линию. — Мне доводилось видеть таких родителей, как вы. Вы хотите контролировать все, что происходит в жизни ваших детей. Ведь вы знаете, что для них самое лучшее, не так ли? Но для них лучше всего было бы, если бы вы оставались в стороне!

— Кого мы обсуждаем? Моего сына или мою дочь? — резко бросила Лес.

— Хотите вы или нет, чтобы Роб учился играть в поло? — не ответив, спросил Рауль. При упоминании о Трише выражение его лица сделалось еще более жестким и холодным.

— Да, хочу! И еще я хочу, чтобы вы держались подальше от моей дочери!

— Вы это уже мне говорили. Но это не мне, а ей вы должны были сказать, чтобы она держалась подальше от меня! Она меня совершенно не интересует. Я всего лишь был вежлив с дочерью клиента, не более. В ней самой я не нахожу ничего заслуживающего внимания. Но, может быть, вы предпочитаете, чтобы я вел себя с ней как с несносным, плохо воспитанным ребенком, каким она и является? — с вызовом спросил Рауль.

— Вы были вежливым? Так, значит, вы описываете свое поведение? А как далеко вы можете зайти, чтобы сделать клиенту приятное? Давайте-ка посмотрим… я знаю, что вы целовали Тришу и танцевали со мной, — с язвительным сарказмом проговорила Лес. — Вы что же, никак не можете решить, которой из нас необходимо доставить удовольствие?

Глаза Рауля сузились.

— Может быть, я что-нибудь неправильно понял. Почему вы хотите, чтобы я держался подальше от вашей дочери?

— Потому что ей едва исполнилось восемнадцать…

— …и она намного моложе меня? Так ведь? — Негромкий голос, каким был задан вопрос, заставил Лес насторожиться.

— Да, именно так. Я рада, что вы это понимаете, — проговорила она.

Ее охватило напряжение, не имевшее ничего общего с гневом. Лес повернулась и медленно пошла к лошади.

— А вы? Что вы скажете о себе? — спросил Рауль.

Лес резко остановилась, инстинктивно напрягшись.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Я достаточно стар, чтобы годиться Трише в отцы. А вы — ее мать. Разведенная, без мужчины. Испытывающая одиночество, как я заметил. Возможно, я не расставил все точки над «i» до того, как вы приехали сюда, в Аргентину, и не дал вам ясно понять, на каких условиях работаю. Я продаю за плату свое умение играть в поло, но когда вы его покупаете, то в сделку не входят мои услуги в постели.

Казалось, Лес захлестнула волна жара.

— Какое высокомерие! Что заставило вас подумать, что я желаю видеть вас в своей постели? — Горячие слезы жгли глаза, когда она гневно отрицала, что подобная мысль когда-либо приходила ей в голову.

— В ту ночь в Париже, в вашем номере в отеле, разве вы не приглашали меня в свою постель? — насмешливо спросил Рауль.

— Нет! И если вы помните ту ночь, то должны вспомнить, что я велела вам убираться вон. — Лес дрожала всем телом от стыда и ярости.

— Вы не первая богатая женщина, которая пыталась… сделать мне предложение, — парировал Рауль.

Лес чувствовала, как слезы наворачиваются на глаза, и повернулась, чтобы выйти из ямы.

— Нет никакого смысла продолжать дальше эту беседу, — проговорила она дрожащим голосом и направилась к двери, прорезанной в сетке.

— В будущем вы не будете присутствовать на занятиях по поло, — сказал Рауль ей вслед, когда Лес отворила решетчатую дверь и шагнула в проход.

Тени у стен окутали ее утешающей темнотой. Лес задержалась на миг у боковой двери.

— Я буду приходить, черт возьми, когда сочту нужным. А если вам это не нравится, мистер Буканан, то можете сказать мне, чтобы я убиралась вон!

Слезы бежали по ее щекам, и она выскочила за дверь, еще не успев проговорить последнего слова. За то время, что она провела возле тренировочной ямы, стихнувший было дождь вновь сменился ливнем, который намочил Лес с головы до ног, как только она ступила наружу. Слишком поздно она вспомнила о зонтике, прислоненном к стене возле ямы для поло. Но не только ливень — ничто на свете не могло бы заставить ее вернуться обратно. Сейчас ей хотелось лишь одного — оказаться как можно дальше от Рауля и всего с ним связанного.

Когда она побежала по дороге по направлению к дому, возле нее остановился автомобиль и из него выскочил водитель, один из рабочих конюшни.

— El senor? — Водитель указал на здание, где находилась яма для поло, подкрепляя свой вопрос языком жестов и явно спрашивая, находится ли Рауль внутри. Он говорил и еще что-то, но единственное слово, которое было знакомо Лес, — это telefono. Очевидно, кто-то срочно просил Рауля к телефону.

Лес кивнула. Ее лицо было слишком мокрым от падающего дождя, чтобы рабочий смог заметить соленые слезы, мешающиеся со струями ливня. Водитель побежал ко входу в строение, а Лес посмотрела на оставленный автомобиль — старенький и весь заляпанный грязью. Двигатель работал, выпуская из выхлопной трубы голубовато-серый хвост ядовитого дыма. Лес подбежала к машине и быстро уселась за рулевое колесо.

У нее в голове не было никакой определенной мысли, кроме одной, — поскорее уехать отсюда подальше. Перед глазами все еще расплывалось от слез, и Лес, не смахивая их, разглядывала незнакомую приборную панель, пытаясь понять, где что находится. Потрогала одну ручку, другую. Вторая ручка, которую она повернула, заставила «дворники» заскользить по ветровому стеклу из стороны в сторону. Лес включила скорость и нажала на педаль газа. Машина рванулась вперед. Лес услышала, как сзади кто-то закричал, и с силой вдавила педаль акселератора в пол.

Несмотря на проливной дождь и слезы, застилающие глаза, она умудрялась вести автомобиль, не уклоняясь от грязной дороги, огибавшей сзади конюшни и серый каменный дом. Она не хотела возвращаться туда. Пока еще нет. Возле гаражей от дороги, по которой ехала Лес, ответвлялась другая колея, ведущая через пампу в какую-то отдаленную точку на горизонте, где встречались плоская земля и нависшие над ней облака. Открытое пространство поманило Лес к себе, вызвав нестерпимое желание углубиться в него и мчаться все дальше и дальше, ни разу не обернувшись назад.

Щетки стеклоочистителя неистово трудились, не успевая смахивать воду, текущую по ветровому стеклу, но для Лес было совсем неважно, что она ничего не видит перед собой. Слезы застилали ей глаза и текли по щекам. Дождь барабанил по крыше автомобиля и, казалось, насмехался над ее побегом, язвительно твердя, что она не сумеет уехать достаточно далеко. Рауль убежден, что она увлечена им, и Лес сомневалась, что он поверил ей, когда она начала это отрицать. Это вообще было большой ошибкой — приехать сюда.

Она чувствовала себя сейчас такой уязвимой, такой незащищенной от новых обид, и все же не видела никакой возможности уехать отсюда. Если она изменит свои планы, то это может стать еще одним подтверждением того, что Рауль был во всем прав. Не просто может стать — это будет признанием его правоты. Лес стиснула зубы, чтобы сдержать рыдания от обиды и разочарования, подступавшие к горлу.

Руль чуть не вырвался у нее из рук — переднее колесо автомобиля провалилось в одну из многочисленных выбоин, которые то и дело встречались на грязной дороге. Лес ухитрилась удержать руль и упрямо продолжала вести машину все дальше и дальше вперед по размокшей колее. Она потеряла всякое представление о времени и не знала, как далеко заехала и как долго продолжалось это тряское путешествие.

Дорога так долго тянулась прямой линией, что однообразие постепенно убаюкало Лес. И когда колея резко свернула вправо, она оказалась к этому не готова. Она продолжала ехать на большой скорости, а из-за дождя впереди почти ничего не было видно, и потому Лес заметила поворот, когда оказалось уже поздно. Она не смогла удержать машину на скользкой дороге. Автомобиль занесло, Лес инстинктивно отпустила педаль акселератора и вывернула руль, чтобы вернуться на глинистую дорогу. Но, когда машина потеряла скорость, колеса начали увязать в толстом слое плодородной почвы.

Наконец машина окончательно забуксовала. Колеса бесполезно вращались на одном месте, утопая все глубже. Как ни давила Лес на акселератор, автомобиль не двигался ни на дюйм. Он безнадежно застрял. Лес откинулась назад на спинку сиденья и автоматически перевела двигатель на холостой ход. Стук дождевых капель, барабанящих по крыше, и ритмичное шарканье «дворников» заглушили тихий рокот праздно работающего мотора.

— Проклятье! — Лес в досаде стукнула кулаком по рулевому колесу, и в глазах у нее защипало от новых слез. — Как это все глупо. Глупо.

Она проклинала опрометчивое решение, которое погнало ее по этой дороге.

Смахнув с глаз горячие слезы, она попыталась рассмотреть через пелену дождя окрестности. Плоско, голо и совершенно пусто, если не считать странного на вид дерева неподалеку от дороги. Под его ветвями приютилось какое-то небольшое глиняное жилище, к которому вела от дороги еле различимая тропинка. Хижина была почти такой же грубой и убогой, как те хибары, которые они видели, проезжая, в окрестностях Буэнос-Айреса.

У Лес немного полегчало на душе. Если обитатель хижины дома, он поможет ей подтолкнуть машину и выбраться из грязевой ловушки. Ну а если его здесь нет, остаются лишь две возможности: подождать, пока не появится кто-нибудь, кого послали разыскать ее, или же идти пешком под дождем на estancia — как бы далеко та ни была. Ни одна из этих перспектив не казалась Лес привлекательной. Но она сама напросилась на это приключение и должна сама на свой страх и риск выпутываться из него.

Лес выключила двигатель и взялась за дверную ручку. Преодолев минутную нерешительность, открыла дверцу и выскочила под проливной дождь. Ноги сразу же утонули в жидкой грязи. Опустив голову, чтобы защитить глаза от бьющих в лицо капель, Лес с трудом побрела по вязкой размокшей глине.

И вот жилище совсем уже рядом. Лес обогнула дерево и поспешила к двери. Здесь, под ветвями, дождь бил не так сильно, но во влажном воздухе стоял крепкий, одуряющий запах. Лес бессознательно задержала дыхание, переступая через могучие корни, извивающиеся, как змеи, выползающие из-под земли.

— Эй! Есть здесь кто-нибудь?

Когда она постучала по самодельной деревянной двери, та свободно качнулась на проржавевших петлях. Хижина оказалась незапертой. Лес поколебалась всего лишь секунду, а затем быстро вошла внутрь, спасаясь от дождя, промочившего ее до самых костей.

— Э-э-эй! — Голос Лес увял.

Протекающая жестяная крыша, окно с выбитыми стеклами и перевернутые скамейки сказали ей, что жилье давным-давно покинуто. Дверь за ее спиной качнулась на скрипящих петлях, и Лес вздрогнула от звука захлопнувшейся двери. Стряхивая с рук дождевые капли, она осторожно двинулась на середину хибарки, состоящей всего из одной комнаты. Когда глаза привыкли к полумраку, она заметила в темном углу примитивного вида лежанку, покрытую сбившимся комками соломенным матрасом. Эта постель, казалось, скорее подходила для крыс, чем для людей. И тут же, подтверждая ее подозрения, из груды хлама в противоположной стороне комнаты послышались звуки какой-то суетливой возни. Стараясь не наступать на осколки стекла, рассыпанные по утоптанному глиняному полу, Лес подошла к окну, выходящему на дорогу. Засевший в грязи автомобиль сиротливо терялся на фоне серо-стальных облаков.

Дождь громко колотил по металлической кровле. Дробному перестуку капель по жести вторили звонкие струйки, стекавшие в лужу на грязном полу через прохудившуюся крышу. Лес приподняла влажные волосы, прилипшие к щекам, перекинула их назад. Одежда на ней промокла насквозь и прилипла к коже. Ее бил озноб. Лес повернулась и чуть не упала, споткнувшись об искалеченный стул.

В покинутом домике было относительно сухо. И Лес решила не возвращаться под дождем в застрявший в грязи автомобиль, а подождать здесь, в глинобитной лачуге, по крайней мере до тех пор, пока ливень не стихнет. Она осторожно присела на стул, пробуя, насколько он надежен. Оказалось, что трехногий калека вполне выдерживает ее вес, и, удовлетворенная пробой, Лес примостилась на стуле и стала растирать руки, чтобы немного согреться.

Ей показалось, что она услышала какой-то шум. Лес замерла, прислушиваясь, но сквозь беспрерывную дробь, которую выстукивал дождь по проржавевшей железной крыше, было трудно хоть что-нибудь разобрать. Нахмурившись, она поднялась и подошла к окну, через которое была видна дорога. Рядом с ее автомобилем стоял грузовик.

Дверь лачуги распахнулась, и Лес повернулась на шум.

— Лес!

В дверном проеме возник Рауль, его голова вздернулась, как у зверя, неожиданно обнаружившего свою добычу.

— Как вы узнали, где я?

Почему из всех людей, которые могли бы найти ее, здесь оказался именно он? Почему не кто-нибудь другой?!

— Эти глинистые дороги в сильный дождь становятся непроезжими. — Рауль вошел в хижину и провел руками по лицу, смахивая с него дождевую воду. — Когда Карлос сказал мне, что вы свернули на эту колею, вместо того чтобы поехать по шоссе, я понял, что вы попадете в беду. Или вы предпочитаете, чтобы я уехал и оставил вас здесь одну?

— Нет. — Лес отвернулась и стала смотреть в окно, обхватив себя руками, словно защищаясь. — С моей стороны было очень глупо уезжать так, как я уехала, — признала она напряженным тоном, произнеся прежде Рауля то, что он скорее всего сказал бы.

— Да, глупо.

— Вы не должны были соглашаться и говорить, что я глупа! — свирепо посмотрела на него Лес.

— Если я соглашаюсь — я не прав. Если я не соглашаюсь — я тоже не прав. Не имеет значения, что я скажу, — я все равно окажусь не прав, — сердито пробормотал Рауль.

— Так оно и есть, а потому вам лучше ничего не говорить, — отрезала Лес и опять отвернулась, понимая, какой мокрой курицей она выглядит с влажными волосами и в прилипшей к телу одежде. Она вытерла у себя под глазами, опасаясь, что потекла и размазалась тушь для ресниц. — Раз уж вы добрались сюда, чтоб отвезти меня назад в estancia, то поехали.

— Мы подождем, пока не прекратится дождь. Он не затянется надолго.

Но Лес вовсе не была уверена так, как он, что ливень скоро пройдет.

— Единственное, чего я хочу, это поскорее выбраться отсюда. Я насквозь промокла, мне холодно и неуютно.

— И настроение у вас как у мокрой кошки, — парировал Рауль и отвернулся от нее.

Лес молча признала, что действительно виновата в том, что шипела на него словно какая-то злобная кошка. Она боролась с собой, чтобы унять раздражение, толкавшее ее наброситься на Рауля с гневными упреками. Лучше уж молчать и держать его на расстоянии. Она наблюдала, как он ворошит груду обломков, сваленных на полу хижины. Рубашка и тонкий пиджак облепили его плечи и туловище, как вторая кожа, обрисовывая изгиб длинной спины и бугрясь при игре мускулов.

— Что вы делаете? — спросила она, не утерпев.

— Ищу что-нибудь горючее, чтобы мы могли развести огонь.

Присев, он откладывал в кучку тряпки, обломки разбитой мебели и прогнившие доски.

— Здесь? Но ведь тут нет очага. — Лес оглянулась, обшаривая взглядом все четыре стены: не пропустила ли она чего-нибудь, когда впервые осматривала лачугу.

— Мы разожжем костер прямо на полу. — Рауль собрал для растопки тряпки и щепки и сложил их в центре хижины. — А дыму есть куда выходить. Здесь немало дыр в крыше и окне.

Влажная одежда неприятно холодила тело, и Лес обрадовалась возможности погреться. Она подтащила свой трехногий стул поближе к середине комнаты и уселась. Тем временем Рауль оторвал от тряпки длинную полоску, достал из кармана пиджака зажигалку и поджег импровизированный фитиль. Затем положил горящую тряпку на кучку растопки и стал накладывать поверх нее крест-накрест щепки побольше и обломки трухлявых досок. Когда он нагнулся к костерку, раздувая огонь, с влажных завитков его темных волос закапала вода. Лес подавила внезапно вспыхнувшее желание протянуть руку и откинуть с его лба эти мокрые черные кудри. Вместо этого она перенесла все свое внимание на крошечные язычки пламени, заплясавшие между щепок.

— Я думала, что здесь кто-то живет, — сказала она. — И я решила, что он может помочь мне вытащить машину из грязи.

— Когда я не нашел вас ни в автомобиле, ни идущей пешком по дороге, я предположил, что вы скорее всего зашли сюда. — Рауль распрямился, сидя на корточках у костра, подождал, пока пламя достаточно хорошо разгорится, а затем стал подкладывать в огонь новое топливо. — Хотя я не был вполне уверен, что вы не пошли в противоположном направлении.

— Я была сердита, — сказала Лес.

Она не просила извинения за то, что доставила ему столько хлопот. Ее гордость все еще была уязвлена спором в яме для поло.

— Я это заметил, — сухо отозвался Рауль.

Лес не хотела опять начинать этого разговора или даже упоминать о нем.

— Что это за место? — спросила она. — Думаю, хижина какого-нибудь старого гаучо.

— Когда-то давно эта лачуга принадлежала крестьянину. Она пустует уже многие годы. Карлос Рафферти рассказывал мне, что до того, как я приехал в эти края, в хижине жила семья по фамилии Ортега, но более десяти лет назад они бросили домишко и отправились в Буэнос-Айрес искать работу.

Рауль переломил о колено две тонкие доски и положил их в костер. Он поднял глаза лишь затем, чтобы медленно обвести взглядом комнату. Выражение его лица было задумчивым и отрешенным. Заметив, что Лес наблюдает за ним с пристальным любопытством, он опять отвернулся к огню.

— Когда я был маленьким мальчиком, я жил в месте, похожем на это… может быть, только немного побольше. Или все дело в том, что я был маленьким, и оно казалось мне большим, чем есть.

Лес склонилась ниже над разгорающимся костром. Жар от огня шел такой слабый, что сидеть у огня было, казалось, еще холоднее. Она посмотрела на Рауля. Его влажная кожа мерцала в свете пламени, черные брови и густые щетинистые ресницы на фоне загорелого лица казались еще темнее. Лес попыталась представить Рауля маленьким мальчиком, играющим в комнате наподобие этой, но воображение отказывало ей. Образ не возникал. В безжалостной голубизне его глаз скрывалось нечто такое, что говорило ей, что Рауль видел в жизни очень мало нежности или улыбок. Да и самому ему, наверное, редко доводилось смеяться.

— Когда вы с матерью переехали в Буэнос-Айрес, могли ли вы даже вообразить, что когда-нибудь станете знаменитым игроком в поло? — задумчиво спросила она.

— Нет. — Рауль подбавил в огонь еще несколько щепок, укладывая их одну к другой, как шалашик. Затем, не поднимая лица от костра, неожиданно сказал: — Мы еще не уладили ситуацию с вашим сыном.

Глава 18

Лес вскочила на ноги, опрокинув шаткий стул.

— Я не желаю об этом говорить.

Она отошла от костра и присевшего возле огня Рауля и остановилась у окна, борясь с дрожью, вызванной наполовину гневом, а наполовину холодом.

— Если он будет у меня учиться, мы должны решить наконец этот вопрос, — спокойно, но твердо сказал Рауль.

— И в вашем понимании «решение» состоит в том, чтобы я согласилась не присутствовать на тренировках? — спросила Лес. — Или же вы хотите, чтобы я окончательно уехала отсюда?

Рауль даже не шелохнулся, продолжая по-прежнему смотреть на мерцающее пламя.

— Я хочу учить вашего сына играть в поло. И уже говорил вам, что это невозможно в вашем присутствии, которое отвлекает его. Думаю, что сейчас выбор за вами.

— Какой выбор? Неужели вы считаете, что я спокойно соглашусь с тем, что мне запрещают наблюдать за тренировками собственного сына?

— Почему вы разрешили ему записаться в эту школу? — спросил Рауль.

— Чтобы он смог улучшить свою игру, — быстро и решительно ответила Лес. — Я думала, что вы поняли это еще в Париже.

— В таком случае почему вы затрудняете ему обучение?

— Я не затрудняю!

— Нет, именно так. — Рауль глубоко вздохнул и отвернулся, словно сдерживая поднимающуюся в нем волну раздражения. — Возвращайтесь к костру, сеньора Томас, пока не промерзли до костей в мокрой одежде, — увещевающе сказал он.

Это официальное обращение неприятно задело ее. Когда Рауль несколько минут назад ворвался в хижину, он назвал ее по имени — Лес. Почему же теперь он вновь перешел к сухой чопорности? Она медленно подошла к костру, и Рауль, не вставая, протянул руку и поднял упавший стул, чтобы Лес могла сесть. Как бы она хотела, чтобы ее не волновало, как Рауль обращается к ней. Если бы он оставался для нее только тренером, владельцем школы и никем более…

Рауль подождал, пока она сядет.

— Вы неплохо знаете поло, — начал он. — Решительно лучше, чем большинство прочих любителей, что, как я уверен, является заслугой Джейка Кинкейда. Тем не менее ваших знаний недостаточно для профессионального уровня.

— Я никогда не утверждала, что знаю поло профессионально, — напряженно сказала Лес.

— В прошлом, вероятно, ваши советы были очень полезными для Роба. Я вспоминаю также наш разговор в Париже. Вы сказали мне, что желаете вашему сыну только самого лучшего. Вы действительно этого хотите? — с сомнением спросил он.

— Да.

— Тогда вы должны передать бразды правления мне. Вы не сможете научить его тому, чему могу научить я. А если попытаетесь, то это замедлит его развитие в спорте, — веско проговорил Рауль. — Это то, к чему вы стремитесь?

— Конечно, нет.

Лес тесно переплела пальцы. Она согнулась над огнем, поставив локти на колени и низко опустив голову.

— Два человека не могут по-разному объяснять ему, как нужно делать одну и ту же вещь. У него должен быть только один авторитет. Когда ребенок идет в школу, он оказывается отделенным от родителей и высшим авторитетом для него становится учитель. Если ребенка будут учить и дома, то может возникнуть конфликт. Родители скажут ему: вот это — правильно, а это — неправильно, и ребенок может этому поверить, до тех пор пока учитель не покажет ему нечто совсем противоположное. Но время будет потеряно. То же самое происходит и здесь, когда вы сидите на боковой линии.

— Я не стараюсь затруднить для него обучение. Я только хочу помочь, — стояла на своем Лес, хотя и видела, что в его словах есть правда.

— Тогда помогите ему тем, что не будете вмешиваться в занятия. Ведь я не прошу у вас чего-то чрезмерного. — Рауль пошевелил огонь палкой, подталкивая полусгоревшую головню к середине костра. — Я не говорю, что вы не можете обсуждать с ним то, чему он научился или как прошло занятие. Я только прошу вас не приходить на тренировки.

— Я понимаю все, что вы говорите, но я знаю Роба лучше, чем знаете его вы.

— И считаете, что любой учитель никогда не будет так же хорошо понимать вашего сына?

— Да.

Она знала, как Роб заставляет себя работать, иногда доходя до изнеможения, как это было сегодня.

— Хорошо это или плохо?

— Я не знаю. — Дождь, молотящий по металлической крыше, казалось, вторил путаным мыслям, стучащим в ее голове. — Дети имеют для меня очень большое значение. Вы не мать, и потому сомневаюсь, чтобы вы смогли понять меня.

— Когда ваш муж оставил вас, вся ваша жизнь сосредоточилась на них, не так ли? — проговорил Рауль, и Лес уловила в его голосе жесткие нотки. Губы его были крепко сжаты. — Материнская любовь тоже приносит утешение.

— Они — все, что у меня есть.

— У вас есть вы сама.

Взгляд Рауля был суровым и твердым. Лес почувствовала, что не может его вынести, и отвела глаза.

Пламя трепетало, потрескивая. Теперь идущий от костра жар согревал намного сильнее. Лес расстегнула «молнию» на своем жакете и сняла его, чтобы мокрая ткань не служила преградой теплу. Она повесила жакет на колено, чтобы огонь подсушил его, и стала смотреть на пляшущий перед нею огонь.

Не было никакого смысла объяснять столь независимому и самостоятельному человеку, как Рауль, насколько неполной и незавершенной она чувствует себя, оставшись в одиночестве. Как много потребностей, которые невозможно удовлетворить. И главное даже не отсутствие физической близости с мужчиной. Лес нужен не столько секс, сколько ласковые прикосновения или пара обнимающих ее рук, просто человек, который поддержал бы ее. Она нуждалась в том, чтобы ее любили. Роб и Триша — это все, что у нее есть, чтобы удовлетворить эту потребность.

Рауль выпрямился, подошел к рабочему верстаку, стоявшему около стены, и подволок его поближе к огню.

Лес подумала, что Рауль собирается разбить стол на дрова. Но вместо этого он снял пиджак и повесил его на угол верстака сушиться. Затем обернулся и внимательно посмотрел на нее. Лес опустила голову, избегая его взгляда, и провела пальцами по влажным волосам, разделенным на взлохмаченные прядки.

— Я не причесана. — Она оттянула ворот мокрой блузки, прилипшей к телу, а затем опять попыталась пригладить волосы. — Жаль, что нет с собой гребня.

Она видела перед собой только испачканные в глине сапоги Рауля, и тут его рука сунула черную расческу почти ей под нос.

— Спасибо.

Лес взяла гребень, не поднимая на Рауля взгляда.

Он отошел в сторону и стал перебирать груду хлама, отыскивая топливо. Она слушала, как Рауль роется в обломках, а сама в это время расчесывала спутанные влажные волосы, зачесывая их назад. Закончив, Лес неловко вертела расческу в руках, пока Рауль не вернулся к костру и не подбросил в угасающий огонь новые щепки.

Лес протянула ему гребень, вовсе не уверенная, что ее взлохмаченный вид сильно улучшился после причесывания.

Рауль сунул расческу в задний карман верховых бриджей. Лес невольно проследила взглядом за его движением и не могла не заметить, как плотно влажная ткань обтягивает мускулистые бедра, обрисовывая линию жокейских трусов, надетых под бриджами. Она быстро отвернулась и опять опустилась на колченогий стул, заняв прежнее положение у маленького костерка.

— Вы так и не сказали, намерены ли согласиться с моим предложением. — Рауль поворошил палкой огонь, подняв сноп искр.

Он все никак не оставлял костер в покое, как не желал оставить в покое и Лес.

Она слабо улыбнулась при мысли, что положение у нее шаткое и в буквальном, и в переносном смысле, затем вздохнула.

— Я буду держаться в стороне.

Ей пришло в голову, что, если бы Рауль вместо того, чтобы приказывать, с самого начала постарался бы убедить ее, им не пришлось бы сейчас сидеть у этого костра. Но он не сдержался, вспылил, она тоже потеряла самообладание — и вот они здесь.

— Поло очень много значит для Роба, — начала объяснять Лес, почему она уступила. — Он хочет добраться до самой вершины. Я от всей души желаю ему помочь любым способом, каким только смогу, пусть даже при этом мне придется забыть, в какой стороне находится тренировочное поле.

— Думаю, что вы об этом не пожалеете, — сказал Рауль. — Я тоже заметил, как он не щадит себя. Поло для него — не просто спорт. Неизвестно, как в будущем, но сейчас для него в поло заключается вся жизнь. Посмотрим, как долго это продлится.

— Уверена, что это надолго… — Лес замялась в нерешительности, думая о планах Эндрю в отношении Роба: парень должен непременно учиться в университете. — Хотя не знаю, хорошо ли это.

— Вас беспокоит, что он, возможно, захочет сделать поло своей профессией?

— На самом деле нет. Я знаю, что это опасный спорт и игроки, падая с лошади, разбиваются насмерть или калечатся, но тут ничего не поделаешь — такова уж эта игра. — Лес помолчала, уголки ее губ опустились в угрюмой покорности. — Это не я, а его отец будет недоволен таким решением.

Наклонившись вперед, она положила скрещенные руки на колени. Взгляд задумчиво устремился на Рауля, изучая его бесстрастные черты.

— Что вы думаете о способностях Роба? Понимаю, что вы еще не работали с ним достаточно долго, но как по-вашему, есть у него в спорте будущее?

— Возможно. Во всяком случае, он достаточно сильно желает добиться успеха. — Рауль отломил от доски, которой ворошил костер, большую щепку, бросил ее в огонь и наблюдал, как ее охватывает пламя. — Иногда я вижу в нем самого себя.

— Что вы имеете в виду?

Лес не находила в них никакого сходства, кроме общего увлечения поло.

— Я говорю о решимости, о которой вы уже сами упоминали. О требованиях, которые человек предъявляет себе, желая стать самым лучшим и не удовлетворяясь меньшим. Но самой игре я учился методом проб и ошибок… главным образом ошибок.

— Сколько вам было лет, когда вы сыграли вашу первую игру?

— Шестнадцать. Когда я сыграл свой первый клубный матч, мне исполнилось семнадцать. — Его рот скривился в сардонической усмешке. — Сеньор Бооне, мой хозяин, снабдил меня снаряжением для поло и дал цветную рубашку. Эктор одолжил свои шпоры. Белые бриджи принадлежали раньше сыну сеньора Бооне, который из них вырос. Помню, как от них несло нафталином. И все деньги, которые у меня были, — до единого гроша — я истратил на пару черных сверкающих сапог. — Рауль умолк и глянул на Лес. — Никто не сказал мне, что на игру не принято надевать черную обувь, потому что когда во время матча трешься сапогами о белые бриджи других игроков, то мажешь их ваксой. В тот день я был очень непопулярен.

Лес невольно посочувствовала ему, представляя все замечания и колкости, которые бросали перемазанные игроки в лицо или спину незадачливому пареньку. Она знала, каким униженным чувствовал бы себя ее сын, случись с ним такое в семнадцать лет.

— Думаю, это был последний раз, когда вы надевали эти сапоги.

— Они у меня были единственными. Прошло целых шесть месяцев, прежде чем я скопил достаточно денег и купил новую пару.

— Почему вы вернулись опять на поле?

Она восхищалась его способностью спрятать гордость в карман и продолжать играть… в черных сапогах, понимая, что опять послужит объектом новых насмешек. Нет ничего удивительного, что Рауль сделался таким, каков он есть, если подумать о том, как много раз ему приходилось смирять свою гордость. Возможно, он теперь имеет право на высокомерие.

— Почему? Я понимал, что хорошо играю. И я решил доказать, что могу быть лучшим, совсем не потому, что другие издеваются над моими черными сапогами, а потому, что знал, что способен стать отличным игроком. Есть много других занятий, которые мне не под силу, но в поло я могу стать лучшим.

— Вы говорите совсем как Роб. — На глаза Лес навернулись слезы.

— Тогда вы знаете, как это бывает, — натянуто произнес он.

— Нет. Не знаю… — Она слегка покачала головой из стороны в сторону. — Я вообще этого не понимаю. Я никогда ничего не желала так сильно, чтобы испытывать душевную боль. Я не понимаю, о чем вы говорите.

Когда она слушала Рауля, то вспоминала, как то же самое и почти в тех же самых выражениях говорил Роб. Ей припомнились слова Триши: «Мне нужна цель в жизни»… Все это словно разом обрушилось на Лес, пригибая к земле и заставляя чувствовать свою ущербность.

— В чем дело? — нахмурился Рауль.

— Ни в чем.

Но дрожащий голос выдавал ее.

Лес встала и повернулась к Раулю спиной. На мгновение закрыла глаза, чтобы остановить поток слез, и глубоко вдохнула через нос, успокаивая охватившие ее чувства. И тут она ощутила, что Рауль находится где-то совсем рядом. Лес открыла глаза и увидела, что он стоит возле нее и, нахмурившись, внимательно смотрит ей в лицо.

— Что с вами? — спросил он опять.

Когда Лес попыталась отвернуться, его рука остановила ее и мягким, осторожным движением развернула лицом к нему.

— Почему вы плачете?

— Потому что… — Лес пристально смотрела на ряд пуговиц на его мокрой рубашке. — Потому что я никогда в жизни не испытывала таких чувств ни к чему. Я не понимаю, о чем вы говорите. Разве от этого не сойдешь с ума? Все, кого я знаю, чем-то увлечены. Все, кроме меня. У Роба — поло. Триша хочет быть юристом. Одра желает удержать семью, чтобы она не распалась. Бог мой, даже Эндрю ждет того дня, когда он будет участвовать в процессах в Верховном суде. Мне сорок два года. И я не знаю, для чего живу на свете.

Рауль нахмурился еще сильнее. Его рука почти нерешительно прикоснулась к ее гладко причесанным гребнем волосам и легонько погладила их.

— Лес…

Но он, казалось, не знал слов, которые могли бы утешить ее.

Лес повернула голову навстречу его руке, прижавшись щекой к влажному рукаву.

— Я не хочу написать книгу. Я не хочу стать певицей. Я не хочу заработать миллион долларов. Я не хочу быть лучшей ни в каком деле. Господи боже… — Она задыхалась от рыданий. — Почему я не такая, как все? Что во мне неладно?

— No se[20], — прошептал Рауль.

Рыдания стихли, и Лес начала беззвучно плакать. Слезы градом текли у нее из глаз, и она не могла остановиться, даже не сознавая, что руки Рауля обнимают ее. Голова Лес лежала на его плече, и она тихо всхлипывала, уткнувшись в него лицом. Пропало всякое представление о времени, и только слышались упорный стук дождя по крыше и тихое потрескивание маленького костра.

Слезы давно уже перестали катиться у нее из глаз, но Лес все еще оставалась в объятиях Рауля, слишком опустошенная, чтобы двигаться или что-нибудь чувствовать. Было что-то очень успокоительное в медленном, легком покачивании его тела и нежных, утешающих движениях руки Рауля, гладившей ее по голове. Наконец Лес вытерла слезы со щек, а затем почувствовала, как он наклонил к ней голову.

— Вам теперь лучше? — спросил Рауль.

— Да… — Лес неловко высвободилась из уютных объятий. — Вы, должно быть, думаете, что я плаксивая дура.

— Нет.

Но она ему не поверила. Подошла к костру и протянула руки навстречу поднимающемуся от огня теплу. Ее сырое платье еще хранило запах Рауля. Это будоражило в ней желания, которые Лес с такими усилиями пыталась похоронить. Боковым зрением она уловила движение: Рауль подходил к костру. Присев к огню, он положил поверх начинающих догорать головешек свежее топливо. Пламя жадно охватило гнилые щепки, и в комнате сразу стало светлее. Рауль выпрямился и посмотрел Лес в глаза. И ей показалось, что глинобитная хижина внезапно стала слишком маленькой и тесной.

— Думаю, что дождь перестает, — сказала она, хотя быстрый ритм капель, стучащих по ржавой крыше, казалось, не изменился. — Почему бы нам не добежать до грузовика?

— Ваша одежда почти совсем уже высохла, — заметил Рауль. — Подождем еще минут пятнадцать. Нет никакой нужды промокнуть опять.

— Можете оставаться, если хотите. — Лес пошла к двери, рассчитывая вынудить Рауля последовать за ней против его желания. — А я ухожу.

Дождь окатил ей лицо, как душем, едва только она открыла дверь. Лес поставила уже одну ногу за порог, когда Рауль схватил ее и втащил внутрь.

— Idiota!

Рывок назад бросил Лес к Раулю. Она налетела на него и уцепилась за его рубашку, чтобы не упасть. Рауль обхватил ее плечи, удерживая равновесие.

Когда Лес подняла голову, ее глаза оказались как раз на уровне губ Рауля. Они были так близко от нее. И пока она стояла как завороженная, глядя перед собой, сердце ее билось все сильнее и сильнее, отзываясь в каждой клеточке ее тела.

Он провел рукой по волосам и притянул ее еще ближе к себе, так, что ей пришлось слегка откинуть голову, чтобы не упустить выражения, промелькнувшего в его глазах.

— Думаю, нам все равно не удалось бы избежать этого, — пробормотал он глухо.

Она стояла так близко от него, что ее ресницы коснулись его лица, и он провел по ним губами. Чувство, которое переживаешь, когда вспоминаешь о прикосновении мужских губ, не идет ни в какое сравнение с тем, что происходит, когда они на самом деле прикасаются к тебе. Все вылетело у Лес из головы, когда она оказалась в его объятиях, когда его руки крепко обняли ее, когда она почувствовала запах его кожи и вкус его губ.

Новая волна жара накатила на нее. Желание близости стало еще более нестерпимым. Ей хотелось большего. Она так долго была одна. И теперь ничто не могло насытить ее до конца.

Сквозь ткань рубашки ее пальцы ощущали тепло его тела. И пока он целовал ее, Лес принялась расстегивать его воротник. Дыхание Рауля сразу стало более тяжелым, как только ее ладонь легла на его мускулистую грудь.

Выносить эту сладкую муку больше не было сил, но Рауль словно угадал, что она чувствует. Слегка отстранившись, он начал расстегивать пуговицы на манжетах рубашки, после чего скинул ее, и теперь Лес могла разглядеть его сильный, мужественный торс. И не только разглядеть. Ее руки скользнули по завиткам волос на груди и легли на его плечи.

Теперь пальцы Рауля потянулись к пуговицам на ее блузке, и она увидела совсем рядом с собой его глаза. До этого момента, пока она не видела его затуманившихся глаз, она все никак не могла поверить в то, что он желает ее. Лес всего лишь решилась воспользоваться мгновением. Мгновением, которого судьба могла больше и не предоставить ей. Но, увидев, что и он жаждал ее, Лес поняла, насколько ей это было необходимо!

Новая жаркая волна дрожи прошла по телу, когда Рауль закончил расстегивать блузку и легкая материя скользнула с ее плеч. Она стояла неподвижно, застыв, словно статуя.

Рауль бросил блузку прямо на свою рубашку и снова обнял ее. Грубоватая мужская ладонь скользнула по ее спине, под застежку лифчика. Колени Лес внезапно ослабели, и ей пришлось схватиться за его плечи еще крепче, чем прежде, чтобы не упасть. Бретельки лифчика упали с обеих сторон, словно освобождали два созревших плода. С трудом проглотив комок в горле, она освободила сначала одну руку, а потом вторую.

Только сейчас она заметила, что он смотрит на нее. Это был не тот знакомый взгляд, каким оглядывал ее Эндрю, знавший каждый миллиметр ее тела. В этом взгляде было что-то новое для нее. И в этой новизне проглядывала и легкая неуверенность. В моменты близости со своим мужем она никогда не задумывалась, как выглядит в сравнении с другими женщинами. Может быть, и надо бы, но ей было не до того. А теперь она вдруг поймала себя на этой мысли.

Его рука обхватила ее грудь снизу, словно он хотел ощутить ее тяжесть в своих ладонях. Бережное движение большого пальца, которым он провел поверх груди, вызвало легкую тягучую боль где-то внизу. В ту же секунду Рауль снова медленно привлек ее к себе так, что она опять ощутила его мускулистую крепкую грудь. Невольный стон вырвался у нее из горла, когда его губы снова прижались к ее губам. И она прильнула к ним, чувствуя, что чем больше она отдает, тем больше получает в ответ, и все равно не может испить до дна чашу удовольствия.

Сжав ее лицо в своих ладонях, Рауль принялся быстро целовать ее нос, щеки, лоб, веки, подбородок, словно хотел запомнить их очертание губами. Дыхание у нее перехватило. Голубые глаза Рауля потемнели, как два бездонных озера, в которых она начала тонуть. Сердце билось гулко, как барабан.

Лес еще крепче прижала его к себе, чтобы передать всю глубину чувства, охватившего ее. Она была нужна ему. Она была желанна! Теплая волна радости поднимала ее все выше и выше, оставляя остатки сомнения где-то внизу.

Рука, скользнувшая по ее спине, не остановилась на месте. Прижимая ее к себе другой рукой, Рауль сжал ягодицы Лес так, что она еще теснее прильнула к нему и ощутила затвердевшую мужскую плоть. А в следующее мгновение ее ноги оторвались от пола. Рауль понес ее на руках в другой конец комнаты.

Только когда он уложил ее на край кровати, Лес почувствовала, что голова ее перестала кружиться. Но сквозь затуманившиеся глаза она видела, как он, склонившись перед ней на колени, принялся разувать ее. Никогда она не видела такого выражения лица у Эндрю. Не замечая сама того, что она делает, Лес расстегнула пряжку на слаксах. Босые ноги, когда она встала на пол, остро ощутили его прикосновение — настолько напряжены были все ее чувства. Когда она переступила через слаксы, Рауль занял ее место на кровати и принялся снимать ботинки.

Лес сама удивлялась тому чувству, с каким любопытством разглядывала его обнаженное мускулистое тело. Легкая улыбка заиграла на ее губах, когда взгляд ее остановился на его затвердевшей плоти.

Отбросив в сторону шелковые кружевные трусики, она медленно повернулась к нему. Ее фигура была стройной, бедра округлыми, и ей хотелось, чтобы он увидел ее всю целиком. И ей хотелось понравиться ему. И Рауль остановил на ней свой взгляд, оглядев ее с ног до головы. Огонь, вспыхнувший в глубине его глаз, заставил Лес вздрогнуть, словно ее опалило огнем костра. Пространство между ними вдруг сгустилось. Им стало тесно. Рауль поднялся и шагнул к ней.

Его ладони легли на ее округлые плечи, и он привлек ее в свои объятия. Поцелуй, в котором они слились на этот раз, был долгим и тягучим, словно они хотели запечатлеть навсегда то, что происходило между ними.

А потом она ощутила спиной кровать. И вес его тела на себе. И его ноги, которыми он раздвигал ее ноги.

Дрожащие губы Рауля жадно прильнули к ее шее, ключицам, плечам, а его руки скользнули от груди вниз. От округлых бедер он перешел к заветному месту, которое скрывалось под шелковистыми завитками волос. Вздрогнув от жаркого прикосновения, она потянулась навстречу его ладоням.

Его ноги раздвинули ее ноги еще шире, чтобы ощутить горячее влажное лоно. Она обхватила его руками, прижимая к себе, и еще сильнее выгнулась навстречу. И чувство, которое она пережила, когда он вошел в нее, было смесью удовлетворения, жажды и чего-то еще, что невозможно выразить словами.

Теперь она полностью ощутила тяжесть его тела, когда губы Рауля снова впились в ее губы. Его охрипший голос вызвал ответную дрожь в теле, хотя она и не разобрала того, что он проговорил по-испански. Лес протестующе качнула головой.

— Я не понимаю, что ты говоришь, — сказала она.

Ей хотелось разбирать каждое сказанное им слово.

Он поднял голову, посмотрел ей в лицо:

— Ты вся как в огне. — Его губы шевельнулись у края ее губ. — Внешне ты выглядишь такой спокойной и сдержанной, а на самом деле такая горячая.

— И ты тоже горячий, — прошептала она в ответ, легко касаясь губами его губ, как это только что сделал он.

— Это из-за тебя. — И он снова крепко поцеловал ее.

Тело Лес само откликалось на его прикосновение, диктуя то, что нужно сделать в этот миг, чтобы им обоим было как можно лучше. И она подчинялась этому древнему инстинкту безоговорочно. Они превратились в одно целое. И в их движениях, в ритме, которому они отдавались, не было ничего рутинно-привычного, ничего, что могло бы подсказать, каким будет следующее движение.

Сжимая его ритмично двигающиеся мускулистые ягодицы, Лес выгибалась ему навстречу, в то время как губы ее прижимались то к его плечу, то к шее, словно таким образом она могла хоть ненадолго унять сжигавшую ее изнутри жажду. И когда ее ладонь гладила его спину, мускулы становились еще тверже.

Она ни о чем не могла думать, кроме того, насколько всепоглощающим было чувство, охватившее ее. И когда он чуть-чуть приподнимался на руках, она могла видеть, как играют мускулы на его сильной груди, что вновь вызвало жаркую волну в теле и желание прижать его к себе еще сильнее. Ей не хотелось, чтобы то, что происходило между ними, когда-нибудь кончилось. Но что-то такое, чему она не могла помешать, подхватило ее, словно она неслась на качелях куда-то высоко вверх, а потом, замерев на этой высшей точке, она поняла, что легкая волна несет ее обратно.

Медленно и неохотно Лес возвращалась из той волшебной страны, куда ее только что унесло, хотя это чувство концентрировалось именно в ней самой, внутри ее. И когда ее дыхание чуть-чуть выровнялось, она услышала, как вскрикнул Рауль и после этого рухнул рядом с ней.

Ей хотелось прикоснуться к нему, чтобы удостовериться, что они оба вернулись из какого-то необыкновенного путешествия, а потом лечь в его объятиях, тесно прижавшись к нему. Ей хотелось сказать ему, что она пережила, но она не могла решиться ни на что, поскольку не знала, что пережил сам Рауль.

В ней вдруг проснулась неуверенность, которую внушил ей Эндрю. Она не могла понять, доставила ли она такое же удовольствие Раулю, которое пережила сама. Так же ли было ему хорошо, как это было хорошо ей? И поэтому ждала, когда он скажет первые слова, сделает какое-то первое движение, но он лежал неподвижно. Она закрыла глаза, невольно проклиная Эндрю за ту неуверенность в своей сексуальной привлекательности, которую он привил ей. Она не могла понять, хороша она в постели или нет.

Молчание становилось все более тягостным. Тело ее напряглось, озноб прошел по ее обнаженному телу. Лес смотрела на потолок, прислушиваясь к тому, как дробно стучат капли дождя по металлической крыше. Точнее, это был уже не дождь, а остатки дождя, которые падали с листьев дерева.

Не в силах больше вынести этой муки, она села, спустив ноги на пол. Соломенный матрас зашуршал, когда она вставала. Лес принялась искать свою одежду.

Найдя слаксы, она принялась натягивать их на себя:

— Дождь уже перестал. Можно идти.

— Похоже, я был прав, когда сказал, что он не окажется затяжным, — услышала она в ответ голос Рауля.

Приподнявшись на локте, Рауль смотрел, как она, сидя на кровати, начала обуваться. Ему с трудом удавалось подавить в себе искушение привлечь ее к себе, снова уложить на матрас и выяснить, что с ней такое происходит. Она задевала его за живое, и он не мог понять, почему, каким образом это происходит. Единственный ответ, который он мог найти, — это желание, которое она в нем вызывала.

Когда Лес поднялась с матраса и прошла к тому месту, где лежала остальная одежда, Рауль встал и тоже надел брюки и ботинки. Отблески огня играли на ее шелковистой коже, на миг осветив грудь, когда она начала надевать кружевной лифчик. Ее стройная фигура была удивительно красивой, сложенной именно так, как ему более всего нравилось. Но что находится под этой оболочкой? Этого он пока не знал. Нахмурившись, Рауль пересек комнату, чтобы сесть на скамью и одеться. Лес, успевшая к этому времени заправить концы блузки в слаксы, протянула ему рубашку.

— А почему ты так мрачен? Чем ты недоволен? — насмешливо улыбнулась она.

Поскольку Рауль смотрел поверх головы Лес, он не заметил затаенной боли, прятавшейся в глубине ее глаз.

— Ничем. — Его нахмурившиеся брови расправились, и он начал натягивать рубашку. — Просто я нарушил свое правило: никогда не переступать черту, не сходиться слишком близко с теми, кто нанял меня.

— Не слишком ли вы поздно вспомнили о правилах? — суховатым тоном спросила она, заканчивая застегивать блузку. — Стоило бы подумать о них немного раньше.

— Я думал. — Но теперь это уже не имело значения. Рауль проигнорировал ее удивленный взгляд и потянулся за пиджаком. — Вы готовы?

Он пошел к двери.

— А как быть с костром?

Приостановившись, Рауль оглянулся на пламя, догорающее на грязном полу.

— Догорит и сам погаснет.

И то же самое будет с огнем, который она в нем разожгла, сказал он себе.

Он перевел взгляд с костра на Лес. Ее одежда все еще оставалась влажной, но, несмотря на смятый вид и пятна грязи, выглядела, как и прежде, дорогой и элегантной. Светлые волосы, убранные с лица назад, сохраняли патрицианское изящество. Богатая разведенка, ищущая любовных приключений. И вот выбрала себе в любовники игрока в поло. Ситуация достаточно банальная. И все же Рауль понимал, что чувствует к этой женщине нечто большее, чем просто отстраненный интерес. И это заставляло его держаться с ней настороже.

Глава 19

Когда Лес увидела свое отражение в зеркале в ванной, она упала духом. Ничего удивительного, что все, встретившиеся ей внизу на лестнице, держались с ней так сочувственно. Не только из-за ее промокшей насквозь, перепачканной в грязи одежды. Она выглядела совершенно вымотавшейся. На лице не осталось даже следа косметики, если не считать туши для ресниц, размазавшейся под нижними веками. Мягкая дождевая вода оставила волосы шелковистыми, но какими-то поникшими. Прижав руки к щекам, она пристально всматривалась в собственное отражение, вспоминая, как Рауль держал ее лицо в своих руках.

Лес решительно отвернулась от зеркала: надо внести радикальные изменения в свою внешность. Она открыла краны душа, и водопроводные трубы задребезжали и заревели, прежде чем из лейки полилась вода.

Час спустя она была другим человеком. Успела принять душ и вымыть голову шампунем, нанести увлажняющий крем, чтобы смягчить морщинки в уголках глаз, высушить феном волосы и нанести на лицо макияж. Трудным было только выбрать одежду. Никто в этом доме не переодевался к обеду, хотя мужчины обычно сменяли костюмы для верховой езды на что-нибудь менее напоминающее о лошадях. Лес привезла с собой не слишком много нарядов для подобных случаев. Из трех платьев, которые показались ей особенно изящными и идущими к лицу, она выбрала жаккардовое платье-рубашку из малинового крепа.

Когда они с Тришей вошли в гостиную, все прочие уже собрались там. Лес увидела Рауля. Он стоял около камина, пристально глядел на стакан с чем-то спиртным, который держал в руке, и не принимал участия в общем разговоре. Эктор первым заметил их появление.

— Buenas tardes, добрый вечер. — Он повернулся к ним на костылях, привлекая внимание всех бывших в комнате. — Сеньора, да вы просто красавица.

— Gracias, Эктор. — Она улыбнулась, остро ощущая на себе пристальный взгляд Рауля. И это доставило ей некоторое удовлетворение, перемешанное, правда, с чувством вины, потому что Триша шла рядом.

— Вот это да! Видели ли вы когда-нибудь такое? — провозгласил Дюк Совайн, вежливо вставая в присутствии дам. — Лес, вы выглядите ослепительно. А когда вы сегодня днем ввалились в дверь, я бы не дал за вас и фальшивой монетки.

— Очень жаль, что ни у кого не было камеры, чтобы сфотографировать меня тогда. Теперь вы могли бы меня шантажировать этим снимком, — вернула ему шутку Лес, проходя по комнате.

Высокие часы в прихожей пробили семь тридцать. И тут же послышался глухой перестук костылей Эктора, бухающих по ковру около двери.

— А сейчас мы все перейдем в столовую ужинать, — объявил Рауль.

Когда Лес встала и, обойдя вокруг своего кресла, направилась в холл, она столкнулась с Раулем. На краткий миг его взгляд бегло задержался на ней, затем скользнул мимо. Она увидела, как нервно заиграли желваки на скулах Рауля, и вспомнила его правило — не сближаться с клиентами. Лес показалось, что он пересмотрел свое поведение в хижине и намерен впредь следовать правилу. И как бы ей ни было обидно и больно, но, возможно, это и есть самое лучшее, если вспомнить, как сложились обстоятельства…

Однако есть случаи, когда чувства отказываются слушать голос рассудка, и сейчас был как раз один из них.

Лес быстро шагнула вперед и пошла бок о бок с Эктором; она уже привыкла к тому, как он передвигается на своих костылях, и не испытывала неловкости, идя с ним рядом. Триша за ее спиной сразу же повисла на руке Рауля.

Обед оказался для нее тяжким испытанием. Сидя за столом справа от Рауля, Лес постоянно чувствовала напряженность от его присутствия и по сжатым губам своего соседа догадывалась, что он испытывает то же самое. Она едва притронулась к еде, лежавшей перед ней на тарелке. Все ее чувства были сосредоточены на Рауле. А непрерывный поток шутливой беседы, который Триша изливала на аргентинца, только усугублял сковывавшую Лес неловкость.

Наконец подали кофе. Лес от него отказалась.

— Я предпочитаю выпить в гостиной немного бренди.

Она отодвинула назад стул, чтобы выйти, и тут же заскрипели по деревянному полу ножки всех прочих стульев: все мужчины — в том числе и Рауль — вежливо встали.

— Может, мы все возьмем кофе и перейдем в соседнюю комнату? — предложил Рауль.

— А мне, пожалуй, больше по душе бренди, — подхватил его предложение Дюк Совайн.

Лес надеялась, уйдя в одиночестве в гостиную, получить передышку от нервного напряжения, но ничего не вышло — все присутствующие последовали за ней. Ей не нужно было ничье общество, в особенности общество Рауля. Держа в руке суживающийся кверху бокал с бренди, Лес подошла к камину, куда только что подбросили новые поленья. Они ярко разгорались, громко потрескивая. И точно так же разгоралось беспокойство Лес. Она старалась не прислушиваться к гулу голосов вокруг. Ей не хотелось вступать в беседу с кем-либо. Вертя в руке стакан с бренди, она не могла дождаться, когда Рауль наконец удалится, как обычно, в свой кабинет. Теперь ей было совершенно ясно, что он относится к тому, что произошло между ними днем, как к ошибке. Она знала это, и все же…

— Вы хорошо себя чувствуете?

Лес заметно вздрогнула, когда рядом с ней внезапно появился Рауль, а затем приподняла подбородок и холодно встретила его взгляд.

— Сегодня вечером вы едва прикоснулись к еде.

— Я не голодна. — Она посмотрела мимо него на Тришу, которая подошла к ним, нечаянно подслушав этот обмен репликами.

— Ну и ну, Лес, сегодня ты явно не обделена вниманием, — заметила дочь, глядя на Рауля. — Вы так и не объяснили, почему у вас ушло так много времени на то, чтобы разыскать ее.

— А это имеет какое-то значение?

— Нет, — признала Триша, слегка пожав плечами.

Лес отвернулась от них, пристально глядя на огонь и не желая видеть, как дочь пытается обольстить Рауля. Ее вновь начали яростно терзать муки отверженности, и она спешно прильнула к своему стакану, чтобы заглушить внутреннюю боль.

— Рауль, может быть, и мне следовало потеряться, и тогда бы вы бросились спасать меня так же, как Лес. — Триша проговорила эти слова таким притворно скромным и невинным тоном, что Лес вспыхнула.

Стерпеть это уже было почти свыше ее сил.

— Могла бы придумать что-нибудь более оригинальное, — коротко бросила она, встала и отошла в другой конец комнаты, чтобы быть подальше от них.

Остановившись около подноса с напитками, она бросила взгляд на графин с бренди. Нервы были напряжены до предела, а бокал в ее руке уже почти пуст. Лес допила то, что в нем оставалось, и почувствовала, как внутри разливается тепло.

— Вам не по себе, сеньора Лес? — На нее с участием смотрел Эктор.

— Отлично себя чувствую. Почему все внезапно стали так обо мне беспокоиться? — раздраженно вспыхнула Лес и тут же пожалела о своей вспыльчивости. У нее вырвался тяжелый вздох. — Простите! Просто день был длинным и трудным. Кажется, я устала гораздо больше, чем мне вначале показалось. — Она поставила пустой бокал на поднос. — Спокойной ночи, Эктор.

— Спокойной ночи.

Не побеспокоившись попрощаться со всеми остальными в комнате, Лес потихоньку вышла и поднялась по массивной лестнице в свою комнату. Сегодня на нее обрушилось слишком много переживаний. И она больше не может с ними справиться.

Она начала раздеваться еще на ходу. На пороге скинула с ног, не нагибаясь, туфли, вынула из ушей серьги, сняла браслет и небрежно сбросила с себя всю одежду, которую недавно выбирала с такой тщательностью и заботой. Сдернула с вешалки в шкафу халат и накинула его себе на плечи. Завязывая поясок, затянула его как можно туже. Перед ней на полу в беспорядке валялась снятая одежда. Лес обошла было ее стороной — пусть убирает горничная, но затем передумала и нетерпеливо собрала вещи в кучку. Она была не в том настроении, чтобы аккуратно развешивать их в шкафу.

Когда послышался стук в дверь, Лес бросила одежду на кровать.

— Входите, — сказала она.

«Как все-таки заботлив Эктор, — промелькнуло у нее в голове, — прислал Анну помочь». Но сейчас она не желала никого видеть.

Дверь отворилась, и в комнату вошел Рауль. На какую-то секунду Лес показалось, что сердце у нее остановилось. И тут же бешено заколотилось.

Увидев, что Лес переоделась в ночную рубашку, Рауль на мгновение застыл на пороге, затем закрыл за собой дверь. Но в выражении его лица не было ничего такого, что могло бы подбодрить Лес. Она отвернулась, взяла с кровати платье и встряхнула его.

— Что вам угодно, мистер Буканан? — Вопрос был задан намеренно официально и холодно. — Или вы пришли сюда, чтобы убедиться, что я ничем не заболела, проведя столько времени под дождем?

— Скажите мне точно, что вы рассказали Трише?

Руки Лес, державшие платье, сразу же ослабели. Она совершенно ясно понимала, что он имеет в виду.

— Ничего. — Она потянулась за проволочными плечиками. — То, что между нами произошло, не имеет к ней никакого отношения. Как вам даже пришло в голову спрашивать о таких вещах? — гневно проговорила Лес, надевая платье на плечики и вешая его в шкаф.

Рауль стоял около кровати.

— Некоторые матери и дочери считают забавным рассказывать друг другу обо всем, включая мужчин.

Это оскорбительное предположение привело Лес в неистовство. Она обернулась, что было силы хлестнула Рауля по щеке, и отвернулась вновь.

— Какими же испорченными вы нас считаете!

Лес так и трясло от бешенства, а руку заломило от резкого удара по его лицу.

Рауль одним яростным движением повернул ее к себе, с силой прижал к груди и впился ей в губы. Лес даже не успела понять, что произошло. Мгновением позже этот грубый поцелуй, напоминающий скорее укус, сменился мягким прикосновением, нежным и чувственным. Но Лес не могла так быстро переключиться от гнева к страсти, как не могла побороть и собственного разбуженного этим поцелуем возбуждения.

Почувствовав ее безучастность, Рауль так же внезапно отстранился, выпустил Лес из объятий и неловко отошел к окну. Дрожа от боли, замешательства и гнева, она смотрела, как он закуривает тонкую черную сигару и раздраженно выпускает изо рта струю дыма.

— Что должен означать этот поцелуй, Рауль? Вы хотели оскорбить меня или извиниться? — напряженным тоном потребовала объяснения Лес. «Иногда мне кажется, что вы презираете меня и всех остальных…» — этого она вслух произносить не стала.

— Вы не так смущены и запутаны, как я, — резко парировал Рауль. — Вначале я думал, что вы просто хотите легкой интрижки. Вы встали с соломенной подстилки, как шлюха встает с постели. Когда вам захочется мужчину, то подойдет любой. Так вы дали мне понять в Париже. Нет? И поэтому я сейчас спрашиваю себя: чего вы от меня ждете?

— Я жду, что ко мне будут относиться лучше, чем просто как к подстилке для удовольствия! — Лес была слишком возмущена, чтобы беспокоиться о том, насколько вульгарно звучат ее слова. И в то же самое время ей стало больно: неужели он в самом деле считает ее именно такой? Тесно обхватив себя руками, она наполовину отвернулась, чтобы избежать взгляда пристальных голубых глаз. — Более чем двадцать лет я не ложилась в постель ни с кем, кроме своего мужа. До сегодняшнего дня… И мне наплевать, верите ли вы мне или нет! Если бы я и вела себя как шлюха, то просто потому, что не знала, что можно потом сделать, кроме как одеться. А вы явно никак не дали мне понять, что ожидаете от меня чего-то еще!

— Я считал, что это все, чего я хочу. — Рауль ткнул только что зажженную сигару в пепельницу на комоде, загасил ее раздраженным движением и почти застенчиво двинулся к Лес. — И мне казалось, что для вас этого тоже достаточно. Я не мог знать обо всем прочем — о том, что вы мне только что сказали. — Когда Рауль остановился перед ней, Лес ощутила его нерешительность и неуверенность. — Но позже я обнаружил, что это было далеко не все, чего мне хотелось. Было что-то еще, гораздо большее. А теперь мне кажется, что и вы чувствуете то же самое.

Он потянулся к ней, чтобы обнять, но Лес отбросила его руки в сторону.

— Не прикасайтесь ко мне, — приказала она, еще не остыв от гнева.

— Сегодня вечером я продолжал вспоминать, что чувствовал, когда обнимал вас. И вспоминал, как смотрел, как вы стоите на боковой линии, где вы всегда стояли, и наблюдаете за тренировкой, и что я при этом ощущал. Может быть, вы смущали и отвлекали меня даже больше, чем Роба, — произнес Рауль серьезно, без всякого намека на то, что пытается пошутить.

На этот раз, когда он поднял руку, чтобы прикоснуться к ее лицу, Лес не отбросила его ладонь. Сосредоточенное выражение его чеканного лица заставило ее уступить. Лес не смогла отвернуться.

— Вы помните тот вечер, когда мы впервые встретились и вы ощупывали мое лицо? — задумчиво спросил Рауль. — Тогда вы взволновали меня и волнуете сейчас. Когда я смотрю на ваше лицо, на вас, то вижу — вы тот человек, который мне необходим.

— Тогда возьмите то, что вам нужно, — тихо проговорила Лес.

Он колебался всего лишь какую-то секунду, а затем Лес почувствовала влажный жар его губ, накрывших ее губы, и восхитительно крепкое объятие его рук. Долгий томительный поцелуй, казалось, поглотил ее всю. Когда он наконец оторвался от ее губ и зарылся лицом в ее волосы, Лес почувствовала, как он дрожит, и услышала его горячечное неровное дыхание. И вся ее неуверенность в себе, в своей способности возбуждать и доставлять наслаждение — мгновенно исчезла. Лес наконец поняла, что Рауль взволнован так же сильно, как и она сама.

— Лес, я…

Его прервал стук в дверь. Рауль поднял голову, нахмурившись в нетерпеливой досаде. Лес улыбнулась и пробежала пальцами по резко обозначившимся желвакам на его скуле. Она разделяла его разочарование, и все же ей приятно было видеть, как он раздосадован неожиданной помехой.

— Наверное, Эктор прислал Анну, — негромко проговорила она.

Стук повторился.

— Лес, ты здесь? — приглушенный голос Триши из-за двери развеял блаженное состояние Лес. Она бросила на Рауля ошеломленный взгляд и разорвала кольцо его объятий.

— Она не должна знать, — прошептала Лес.

Вид у него был очень недовольный, но он согласно кивнул. Убедившись, что Рауль ничем не выдаст ее, Лес боязливо глянула на дверь.

— Да, я здесь, — сказала она наконец.

Триша вошла и остановилась как вкопанная.

— Рауль? Что вы здесь делаете?

Она быстро глянула сначала на Рауля, затем на Лес.

— Я зашел, чтобы убедиться, что ваша матушка хорошо себя чувствует, несмотря на свои приключения под ливнем, — сказал Рауль, затем попрощался с обеими: — Спокойной ночи.

И, пройдя мимо Триши, вышел за дверь.

— Он на самом деле приходил именно за этим? — Триша скептически посмотрела на мать. — Что он здесь делал?

— А разве это так удивительно, что он заботится о благополучии гостей в своем доме? — Лес складывала шелковую комбинацию в аккуратный прямоугольник, гадая, так ли действительно горит у нее лицо, как она сама чувствует. — Тебе что-нибудь нужно?

— Да, я… — Но теперь причина, за которой она зашла к матери, видимо, не казалась девушке важной, и она ответила как-то рассеянно: — Я заглянула, чтобы сказать, что я, наверное, могла бы поговорить с Ханифом, чтобы он разрешил мне полететь вместе с ним на следующей неделе в Буэнос-Айрес на его личном самолете.

Глава 20

Когда в середине недели подошло время и Триша собралась уезжать, Ханиф добровольно вызвался подбросить ее на личном реактивном самолете до Буэнос-Айреса, чтобы девушка без помех успела на свой рейс в Штаты. Лес отвезла дочь на взлетную полосу, дождалась, пока взлетит самолет, и вернулась на estancia. Оставила машину перед входом и вошла в дом, чувствуя себя виноватой, — она радовалась тому, что Триша наконец уехала. До сих пор им с Раулем не удавалось побыть наедине ни единой минуты, так что досада и нетерпение стали почти невыносимыми.

Ее шаги гулко звучали в огромной, с высоким потолком гостиной. Лес мельком глянула на закрытые двойные двери кабинета Рауля, а затем, не утерпев, направилась к комнате, где он проводил так много времени. Ее подталкивали любопытство и потребность находиться рядом с ним. Она широко распахнула двери и заглянула в кабинет.

Комната была обставлена просто. Письменный стол и стул, два потертых неуклюжих кресла да тканый ковер перед камином. Стены были пустыми и голыми. Лишь на одной из них выстроились книжные полки, но и те главным образом пустовали. Ничего похожего на уютную библиотеку-кабинет в поместье Хоупуорт, где было столько удобных и красивых вещей.

Ни один из предметов в комнате не носил отпечатка самого Рауля. Так невольно подумалось Лес, когда она вошла в кабинет. Или, может быть, напротив: все здесь отражает личность своего хозяина. Может быть, Рауль так же пуст, как это пустынное помещение, где нет ни тепла, ни уюта, потому что сам он не знает ничего подобного. Мысли Лес сами собой перенеслись к тому, что рассказывал ей в глинобитной лачуге Рауль о первых своих попытках играть в поло, — о презрении и насмешках, о коричневых сапогах, которые он был не в состоянии купить. Поло — дорогой вид спорта, она это знала и сейчас подумала, что Раулю пришлось вести гораздо более отчаянную борьбу за возможность стать профессиональным игроком, чем ей это раньше представлялось.

Взгляд ее перебежал на полки, прибитые к стене над столом. Лес подошла поближе и просмотрела названия книг. Большинство из них были на испанском, но прочитать на корешках слово «поло» не составило ей никакого труда. Обложки некоторых были порядком истрепаны и совсем обветшали.

Особенно зачитанной выглядела одна книжка. Лес нагнулась, чтобы прочитать почти неразличимое название. Удивленная улыбка пробежала по ее губам, когда она сообразила, что это сочинение о поло, написанное лордом Маунтбаттеном. Книга напоминала Библию, которую читают и перечитывают вдоль и поперек. Рауль говорил, что учился поло самым трудным способом — путем проб и ошибок, будучи сам себе наставником. Только сейчас, задумчиво глядя на книгу, Лес поняла, что означали эти слова.

— О, сеньора Лес, — послышался голос Эктора.

Лес слегка вздрогнула и обернулась к двойным дверям. Она и не услышала его приближения. Перестук костылей и шарканье парализованных ног сделались для нее настолько привычными, что стали полностью сливаться с прочими негромкими домашними звуками, к которым никто не прислушивается. Видимо, Эктор проходил мимо дверей кабинета и решил заглянуть.

— Я услышал, как подъехала машина, но, не застав вас в гостиной, подумал, что вы скорее всего пошли на поле для поло.

— Нет. Мне сказали, что я отвлекаю игроков, — небрежно ответила Лес.

— Думаю, что знаю, кто это сказал. — Понимающий огонек в глазах Эктора словно поддразнивал ее.

Лес сомневалась, чтобы что-нибудь могло ускользнуть от его внимания, но ничего не ответила на это замечание.

— Я просматривала книги на полках и натолкнулась на эту, — показала она. — Боюсь, что книжка почти разваливается на части.

— Много, много раз я видел Рауля с этой книгой в руках. Он всегда ее читал и… и спрашивал то об одном слове, то о другом…

— Это было много лет назад… когда он только учился играть в поло, не так ли?

— Si. Для него это было очень трудно. Ему пришлось много потрудиться, чтобы стать тем, кто он есть.

— Да, теперь понимаю, как много. — Лес закрыла книгу и задумчиво прижала ее к груди, поглаживая рукой истрепанную обложку.

— Вы чего-нибудь желаете? Может быть, чая?

— Нет. Gracias, Эктор.

Он повернулся, стуча костылями по полу.

— Мне надо пойти присмотреть за ленчем.

После того как Эктор ушел, Лес присела на угол стола и стала рассматривать истрепанную обложку книги, которую держала в руках. Она подозревала, что поло было религией Рауля… его богом и его любовницей. И меж ними никогда не вставали ни женщина, ни какое-нибудь иное увлечение. В жизни Рауля не было ничего другого, кроме поло. И Лес спрашивала себя, а разрешит ли он ей войти в нее?

Но даже если он разрешит ей занять место в его жизни, хочет ли этого она сама? Еще совсем недавно она и помыслить не могла о любовной связи с каким-нибудь мужчиной, а теперь взгляните-ка на нее — размечталась над его старой книгой. После развода прошло слишком мало времени, чтобы она успела обрести почву под ногами. И если она сейчас испытывает разочарование и депрессию, то можно ли найти лучшее место для успокоения, чем объятия Рауля? Он заставляет ее вновь почувствовать себя женщиной, возвращает былую уверенность в себе. А это очень много.

Хлопнула входная дверь, послышались тяжелый топот сапог и усталые мужские голоса. Лес встала со стола, на краю которого сидела, и повернулась к двери, обе створки которой распахнулись, и на пороге появился Рауль. Увидев Лес, он замер на полушаге, затем вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

— Как прошло сегодняшнее утро? — начала было Лес, но угрюмое и тяжелое выражение его лица заставило ее умолкнуть. — Надеюсь, ты не возражаешь против того, что я здесь. После того, как я проводила Тришу…

Рауль грубо забрал книгу у нее из рук и втиснул ее на прежнее место на полке. Затем подошел к столу и начал перелистывать лежащие на нем бумаги.

— Эта книга у тебя особая, не так ли? — Лес тут только сообразила, что, взяв без спросу этот потрепанный томик, она не приняла во внимание, насколько тот дорог Раулю. — Эктор сказал мне, что ты прежде читал ее…

— Эктор слишком много болтает, — проворчал Рауль.

— Ты несправедлив, — запротестовала Лес, встав на защиту Эктора.

— Pues bien[21], так, значит, он сказал вам, что именно по этой книге я учился читать. — Он оперся руками о стол, отвернув голову от Лес в сторону. — У меня не было возможности получить регулярного образования. Я должен был работать, чтобы есть, но уверен, что вам этого не понять.

Рауль выпрямился и, взяв со стола стопку бумаг, принялся их перебирать. Но по яростному выражению его лица Лес поняла, что ее возлюбленного обуревает гордость, а не гнев.

— Поверь мне, Рауль, — спокойно сказала она, — я думала, что эта книжка была для тебя учебником поло. Я не знала, что ты учился по ней читать. Эктор ничего мне об этом не сказал.

Рауль тихо чертыхнулся по-испански себе под нос и бросил бумаги на стол.

— Я понимаю, что ты можешь мне не поверить, — продолжала Лес, — но считаю, что не имеет никакого значения, как ты учился читать. Джейк всегда говорил Эндрю, что ему совершенно наплевать, в каком колледже учился человек. Его интересовало только одно — знает ли тот свое дело.

— И тебе не кажется забавным то, как я учился читать? — с вызовом спросил Рауль, давая понять, что все другие над этим потешались.

— Нет, хотя меня и удивляет, что ты не ходил в школу. Насколько я могла понять, Аргентина — очень образованная страна.

— Я ходил в школу всего три года, когда мы жили в пампах. Именно там меня научили разбирать буквы и цифры.

— А как ты изучил английский?

— Мой хозяин сеньор Бооне был потомком английских поселенцев, которые приехали сюда, чтобы строить железную дорогу. Образование он получил на английском и очень плохо говорил по-испански. Его друзья, которые собирались у него, чтобы играть в поло, тоже в основном были англичане. И я считал, что английский язык и английские манеры — как бы одна из составных частей игры. Я взял этих людей себе в образец. Я подражал тому, как они говорят и как одеваются, а когда я стал играть достаточно хорошо и англичане начали приглашать меня к себе домой, я перенимал то, как они пьют и едят.

И все же Лес понимала, что сам он не придавал всему этому никакого значения — ни одежде, ни хорошей еде и изысканным винам, шикарным домам и кичливым манерам. Просто это был мир, в котором играли в поло, и хотя Рауль освоился в этом мире, он так и не соблазнился им.

— Ты прошел через все это только затем, чтобы играть в поло, — утвердительно сказала она.

— Только затем, чтобы играть в поло, — повторил Рауль. — Поло дало мне свободу. Никто не говорит мне, что я должен делать. Ты не приказываешь мне учить твоего сына. Это мой выбор. Я учу его, потому что хочу этого сам. Я не отвечаю ни перед одним человеком на свете.

— И ни перед одной женщиной.

— Да, и ни перед одной женщиной. — Рауль повернулся, сел на край стола и притянул Лес к себе, поставив ее между своих колен. Его руки обвились вокруг ее бедер, а ладони Лес легли ему на плечи. По ее коже пробежала чувственная дрожь, когда он уткнулся лицом ей в шею.

Она зарылась пальцами в его темные волосы, прижимая его голову к себе, и Раулю пришлось сделать усилие, чтобы поднять голову и найти ее губы. Они так долго ждали этого момента и так изголодались друг по другу, что почти задохнулись от поцелуя. Лес жадно впитывала вкус Рауля, никотиновый аромат его языка и солоноватый привкус его губ. Она прислонилась к нему, позволяя Раулю принять на себя ее вес и все крепче прижимаясь к нему в желании окончательно слиться с его телом.

Щелкнула, поворачиваясь, дверная ручка, но они услышали этот предупредительный звук слишком поздно, чтобы отпрянуть друг от друга.

— Рауль, ленч готов.

Эктор запнулся на полуслове, но на губах его играла широкая ухмылка, скрывающаяся под густыми усами. Рауль повернулся к нему, обхватив бедра Лес рукой и не давай ей отстраниться от него.

— Было бы неплохо, Эктор, чтобы ты с этого дня помнил, что надо постучать, прежде чем войдешь, — резко бросил он.

— Si, и может быть, нам к тому же следует установить замки. — Эктор потянул дверь, закрывая ее за собой. Стук его костылей в коридоре раздавался особенно громко, словно старик желал, чтобы они слышали, как он уходит.

Глядя, как блестят темные волосы Рауля, она запустила в них пальцы, как гребень, чтобы пригладить взлохмаченные вихры, которые сама только что растрепала. Когда Рауль наклонил голову, чтобы посмотреть на нее, Лес внезапно захлестнуло теплое чувство нежности. Рауль сжал ее в объятиях еще теснее, и его рука скользнула на крепкие округлости ее ягодиц, притягивая Лес поближе.

— Я уже забыл, какое нежное у тебя тело, — пробормотал Рауль ей на ухо. Его испанский акцент сделался особенно заметным. — Кажется, это было так давно…

— Да, очень давно.

— Сегодня ночью… — Рауль немного отклонился назад, носы их соприкоснулись и дыхание смешалось. — Скажи, мне прийти в твою комнату или ты придешь в мою?

— Я не знаю, где ты спишь.

— В дальнем конце верхнего коридора. Но будет лучше, если я приду к тебе. Если кто-нибудь увидит меня в коридоре, то ничего не заподозрит.

Он вновь поцеловал ее, долго и крепко.

— Ленч готов, — нехотя напомнила ему Лес.

— Иди. Я побуду здесь еще немного.

Ему не надо было объяснять Лес, почему он не желает идти вместе с ней. Она и без того чувствовала, как на его бриджах вздулась плотная выпуклость. Он выпустил Лес из своих объятий и, когда она отошла от стола, повторил еще раз:

— Сегодня ночью.

Давно уже закрылись двери всех комнат в их коридоре, а Лес все еще ждала, напряженно прислушиваясь и ловя каждый звук, доносящийся снаружи ее спальни. Но единственное, что ей удавалось услышать, — обычные звуки, раздающиеся ночью в каждом доме: потрескивание рассыхающегося дерева, приглушенный стук окна, захлопнутого ветром… Уже в третий раз она подошла к окну и застыла, глядя на свое отражение в темном стекле. Затем посмотрела на ночную сорочку, брошенную на стуле в углу. Уж не сдаться ли наконец, перестать ждать и лечь спать? Легкий макияж, духи, которыми Лес надушила укромные местечки своего тела, и соблазнительный шелковый пеньюар — все это, кажется, обречено обольщать только ее подушку.

В дверь два раза тихонько постучали, и Лес почти побежала через комнату, заставив себя приостановиться только на последних шагах. Она открыла дверь, и в спальню быстро проскользнул Рауль, одетый только в махровый халат. Заперев дверь, они вместо того, чтобы обняться, застыли на месте, глядя друг на друга, словно олень и его подруга перед тем, как начать свадебный ритуал.

Лес не знала, кто из них двинулся первым, но это и не имело значения. Она оказалась в его объятиях, ощущая жар его поцелуя. Ее руки скользнули под халат Рауля, и она вновь ощутила, как сильно и мускулисто его тело. Покрывало на постели было приглашающе откинуто в сторону, и они устремились к кровати, задержавшись лишь на миг, чтобы сбросить с себя халаты, а затем скользнули на застланный простыней матрас. Пружины застонали под их общей тяжестью.

— Мне надо было предупредить тебя о скрипучих пружинах, — прошептала Лес, прижимаясь к Раулю и чувствуя, как соски ее касаются его выпуклой мускулистой груди.

— Можно лишь радоваться, что в этом доме толстые стены, — прошептал он в ответ, жадно приникая к ее губам.

Ее руки ласкали его, блуждая по его мощному красивому телу. Она оторвала свои губы от его рта, чтобы потереться щекой о его чисто выбритый подбородок и пройтись поцелуями по загорелой шее. Она не раздумывала, пытаясь понять, что требуется от нее. Все получалось само собой. И все, что она ни делала, доставляло ему неизъяснимую радость.

Ее руки двигались все более и более нетерпеливо. Стараясь возбудить его, она возбуждалась и сама. Проведя пальцем по легкой впадинке, которая отмечала линию его талии, она опустила руку ниже. И почувствовала, как Рауль невольно вздрогнул, когда рука легла на его возбужденную мужскую плоть. А потом с его губ сорвался низкий протяжный стон — когда Лес погладила твердый, упругий стебель, — что лишний раз доказывало, какой властью над мужчинами обладают женщины.

Обняв ее, Рауль легко перевернулся, поменявшись с ней местами. Теперь он был сверху. И она увидела, что в его глазах вспыхнул неутолимый огонь желания. И это тоже вызвало ответное возбуждение.

Теперь он начал ласкать ее, чтобы еще больше возбудить. Его пальцы и язык исполняли какой-то странный языческий танец, заставляя ее переживать нечто невероятное. Казалось, ни одна точка ее тела не ускользнула от Рауля, — отчего все чувства ее обострились. И когда его ладонь скользнула меж ее ног и большой палец прикоснулся к наиболее чувствительной точке, Лес непроизвольно вздрогнула, и с ее губ сорвался тихий, почти жалобный крик.

Отвечая ее требованию, Рауль вошел в нее. И тяжесть его тела казалась совершенно незаметной. Страсть задавала ритм движений, заставляя забыть обо всем на свете. И ни тот, ни другой не слышали, как скрипят пружины на кровати, отзываясь на бешеные движения их тел.

А потом, когда все кончилось, они лежали, обнявшись, продолжая гладить друг друга и бормоча ласковые пустяки, которые были совершенно неважны сами по себе, — важен был только голос.

Наконец Рауль поднялся с кровати и надел свой халат. Лес села, подоткнула под спину пару подушек и откинулась на них, натянув на себя простыню. Рауль остановился около кровати.

— Я должен уходить. Ты ведь хорошо уснешь, не так ли?

Вид у него был разнеженный, словно он освободился от всех бушевавших в нем страстей, запертых прежде внутри. И Лес знала, именно она помогла ему избавиться от них.

— Буду спать как убитая, — улыбнулась Лес, все еще чувствуя, как все ее существо словно купается в густых, жирных и сладких сливках.

Рауль затянул потуже пояс своего халата.

— Завтра, — сказал он.

— Si. — Уголки ее губ еще сильнее изогнулись в довольной улыбке. — Manana.

Она увидела, как в глазах Рауля сверкнула изумленная искорка, когда она заговорила по-испански.

Рауль пошел к двери, а Лес смотрела ему вслед — он исчез так же молчаливо, как и пришел. Она еще немного полежала, облокотившись на подушки, затем потянулась, выключила лампу на ночном столике и юркнула под одеяло. Простыни были пропитаны запахом Рауля. Лес закрыла глаза, вдыхая этот ставший ей таким близким запах. И сон быстро одолел ее разнеженное тело.

С этой ночи так и повелось. Дни проходили так же, как и раньше: Рауль занимался с учениками на тренировочном поле, проводил разборки занятий в комнате для игр, а вечерами работал в своем кабинете. Лес виделась с ним мало, разве что только за обедом в обществе всех остальных. Тем не менее Эктор счел необходимым изменить порядок, в котором они сидели за обеденным столом, и настоял на том, чтобы Лес расположилась напротив Рауля и выполняла роль хозяйки. После отъезда Триши эти изменения казались вполне естественными — долг вежливости по отношению к единственной оставшейся среди них даме.

В сентябре наступили ясные солнечные деньки, стало намного теплее, и в школе сменилось расписание на неделю. Сезон поло в Аргентине был в полном разгаре. По выходным соревновались между собой различные поло-клубы из пригородов Буэнос-Айреса, и теперь игроки в estancia всю неделю тренировались и оттачивали мастерство, а по воскресеньям Рауль и его профессионалы выезжали на матчи.

В одно из воскресений Лес стояла у линии поля в Херлингем-клубе и вместе с Робом наблюдала за игрой четверки профессионалов. Матч был очень жестким, агрессивным. И хотя в конце концов команда Рауля «Лос памперос», так по-испански называются бурные ветры в пампе — покинула поле с победой, далась она ей нелегко.

Лес двинулась вперед, чтобы встретить четырех всадников, аплодируя их мастерству.

— Поздравляю! Magnifico![22]

Рауль натянул поводья, остановил коня рядом с Лес и спрыгнул на землю, взволнованный, но донельзя уставший.

— Отличная была игра.

Кругом толпилось немало народу, и Лес постаралась скрыть свои чувства под маской небрежного дружелюбия. Они просто хорошие знакомые, и никто больше. Когда Рауль положил руку ей на плечо, она по-дружески обвила рукой его талию и взглянула на Карлоса Рафферти.

— Прекрасный гол вы забили, Карлос, — сказала она, когда усталый игрок пронес ногу над седлом и соскочил наземь. — Непонятно, как вам это удалось. Противник настолько плотно заслонял ворота, что не было почти ни единого просвета.

Рауль теснее сжал ее плечи, бессознательно прижимая Лес к себе. Она почувствовала, как тяжело он дышит. Игра требовала громадного физического напряжения.

— Si, получилось и вправду неплохо, — ухмыльнулся Карлос. — Я сам не думал, что сумею.

Когда победители разом повернулись, чтобы отвести своих лошадей к линии пикета, Лес заметила, что Роб как-то странно смотрит на нее. И ей стало неловко за то, что она обнимает Рауля за талию. Лес опустила руку и немного отстранилась от Рауля, так что его рука, лежавшая на ее плечах, сама собой естественно соскользнула.

— Давайте выпьем в клубе перед тем, как поедем назад. — Лес отошла от Рауля к Робу.

— Давайте. — Рауль бросил на нее короткий вопросительный взгляд, не сразу поняв, в чем дело, затем перевел глаза на Роба.

— Мы с Робом подождем вас там. — Взяв сына под руку, Лес повернула его в направлении клубного здания. — Нелегко далась им победа, пришлось биться из последних сил, не так ли?

— Еще бы… — Роб пожал плечами, не желая отвечать на попытку завязать разговор, и высвободил руку.

Лес нахмурилась и изучающе посмотрела на хмурое, усталое лицо сына.

— Плечо болит? Это от того, что ты так неудачно упал с лошади в четвертом чуккере.

До этого Роб играл на другом клубном поле, и его команда плачевно проиграла.

— Нет. С плечом все в порядке, — пробормотал Роб.

— В чем же тогда дело?

— Ни в чем. Почему непременно что-нибудь должно быть плохо? Разве не может человек быть просто не в настроении разговаривать? — резко и сердито проговорил Роб.

Значит, Лес не показалось. Он действительно в дурном настроении. И она пошла молча, не говоря ни слова и зная, что припадок раздражительности у сына пройдет так же быстро, как и вспыхнул.

— Ты собираешься лететь домой в пятницу или в субботу? — спросил внезапно Роб.

— Думаю, я останусь здесь еще на некоторое время, — с притворной небрежностью улыбнулась Лес. — В конце концов, нет никакой действительной необходимости возвращаться домой.

— А как быть с лошадьми? Я не собираюсь покупать больше тех девяти, что мы уже приобрели. Разве ты не собираешься отправлять их в Штаты? — с вызовом спросил Роб.

— Собираюсь, но я решила переправить их с помощью Хоупуортского завода. Стэну Маршаллу уже доводилось прежде импортировать лошадей, и он хорошо знает, как все это оформляется и какие нужны гарантийные меры. Он будет на месте, чтобы принять лошадей, так что мне нет нужды туда ехать…

В это время года в Виргинии уже появляются первые признаки осени — начинают желтеть деревья, а здесь, в Аргентине, — напротив, бурно зеленеет весенняя растительность. Здесь начинается новая жизнь, и Лес ощущала, что то же самое происходит и с ней самой.

— Кроме того, — продолжала она, — что я буду делать одна в Палм-Бич? Меня там не ждет ничего, кроме все той же старой суеты: ленчей, благотворительности, совещаний в различных комитетах. Уж лучше я останусь здесь с тобой и прослежу, чтобы ты чему-нибудь научился.

Она старалась убедить сына, что не придает никакого особого значения своему решению остаться, но небрежный тон получился у нее несколько вымученным.

— Угу. Знаю, как ты интересуешься тем, что я делаю.

Ей не понравился его тон.

— Что ты хочешь этим сказать?

— С тех пор как Триша уехала, ты ни разу не бывала на боковой линии и не смотрела, как я занимаюсь. А прошло уже три недели, — с упреком произнес Роб. — Вот уж ничего не скажешь: ты действительно интересуешься, как у меня идут дела.

— Я интересуюсь, Роб. Но… — Лес поняла, что должна рассказать сыну правду о том, почему она не ходит смотреть на его тренировки. — Рауль считает, что я отвлекаю тебя.

— Готов поспорить, что это больше относится к нему, а не ко мне, — с горькой усмешкой бросил Роб и вдруг встал как вкопанный, заставив остановиться и Лес. — Это правда то, что парни говорят о вас двоих?

Его вызывающий взгляд застал Лес врасплох. Она-то думала, что сын огорчен ее отсутствием на тренировочном поле. А вот в чем, оказывается, дело… Она не промолвила ни слова. Просто стояла, глядя на Роба. Каково это матери признаваться взрослому сыну в том, что она завела роман?

— Значит, правда? — с омерзением сказал Роб. — Он трахает тебя?

— Роб, прекрати!

Лес обхватила себя руками, с трудом удерживаясь, чтобы не дать ему пощечину.

— Ты ведь на самом деле была потрясена вашим разводом с отцом, так? Ты с ума сходила от отчаяния, так ведь? — насмешливо продолжал Роб. — И что же? Пять месяцев! Прошло всего пять месяцев, и ты уже скакнула в постель к другому мужчине. Вот как ты в действительности переживаешь… Ты, наверное, забыла, как говорила, что я тебе нужен?

— Я говорила это от всей души. Роб, ты — мой сын! — гневно воскликнула Лес. — Что бы ни происходило между мной и Раулем, к тебе это не имеет никакого отношения. Тебе это ничем не повредит…

— Ах так? Не повредит? Ты что же думаешь, что он захочет, чтобы я маячил у вас на глазах? Ты сама видела: он уже настаивает на том, чтобы ты не приходила на тренировочные занятия. А если ты не замечаешь, чего он добивается, то ты просто слепа!

— Это неправда. Он потребовал этого еще до того, как я… как мы… еще до того, как мы с ним сошлись. Рауль не представляет для тебя никакой угрозы… Ты ведешь себя просто по-детски.

Но еще не закончив фразы, Лес поняла, что говорить этого не следовало, пусть даже именно так все и было. Никто, кроме нее, не виноват в том, что Роб так закрыт для посторонних и так зависит от нее. И теперь, когда он предъявляет свои права на нее, думая только о себе самом, она не может его в этом винить.

— Я поговорю с Раулем, чтобы он опять разрешил мне бывать на тренировках. Уверена, он переменит свое решение.

— Постарайся только попросить его в тот момент, когда у него будет стоять. В такие минуты мужчины особенно сговорчивы.

Лес ударила его по лицу.

— Никогда больше не смей так говорить со мной!

Роб побледнел. Лицо его исказилось от ярости. Несколько долгих мгновений он пристально смотрел на мать, затем повернулся на каблуках и зашагал прочь.

Вот уже четыре недели Роб играл, сидел за обеденным столом и отдыхал после тренировок с другими игроками школы и успел хорошо познакомиться с особенностями, привычками и слабостями каждого. И сейчас он очень хорошо знал, кого именно ему нужно найти. Он направился прямо к молодому аргентинцу Тони Ламберти. Не единожды он видел, как тот выскальзывает по вечерам из дома, чтобы выкурить сигаретку с марихуаной, и пару раз даже сам присоединялся к нему.

— Тони, иди-ка сюда. Мне нужно с тобой поговорить. — Роб потянул за руку аргентинца, стоявшего в кружке из трех хихикающих девушек.

— Che[23]! Я поделюсь с тобой одной из них. — Этот красивый темноволосый и темноглазый двадцатидвухлетний парень считал себя виртуозным соблазнителем.

— Можешь оставить себе всех трех, — безразлично пробормотал Роб. — Скажи только, где мне раздобыть немного «дури». — И, увидев, как недоуменно нахмурился Тони, быстро добавил: — Ну ты знаешь, кокаина…

— Che! El loco pibe![24]

— Говори по-английски, черт побери. И я не сумасшедший. — Роб старался превозмочь охватившую его кипучую ярость.

В последнее время его раздражало буквально все. Конечно, он научился здесь многому, но кто-то постоянно указывает ему, что делать, критикует его, выискивает ошибки — обычно это делает Рауль. А теперь против него выступила еще и мать. Ему нужно встряхнуться. Испытать подъем, который дает кокаин. Все стараются принизить его, но он покажет им, кто он таков… Черт, он вовсе не сидит на крючке у наркотика. Вот уже четыре недели он не притрагивался к кокаину и его даже не тянуло к зелью. Это доказывает, что он не пристрастился к нему. Но сейчас он нуждался в поддержке. Лес может убираться куда угодно. Она ему не нужна.

— Послушай, Тони, — Роб понизил голос, — мне нужна пара пакетиков кокаина. Не беспокойся — у меня есть деньги, чтобы заплатить. А ты знаешь, где можно достать. Ну что скажешь, compadre? У тебя ведь здесь есть с собой машина.

Тони все еще колебался, недоверчиво меряя Роба глазами.

Нетерпение Роба возрастало с каждой секундой.

— Только не говори, что не можешь достать. Ведь эта проклятая хреновина растет здесь.

— Si. Кока растет здесь как сельхозкультура. Прежде ее продавали вашей компании «Кока-кола». Но ваше правительство заставило компанию удалять из колы кокаин. Здесь, в Андах, люди, которые живут в горах, поступают гораздо умнее. Они жуют листья коки и не чувствуют ни усталости, ни голода, ни холода. Здешний народ потребляет коку уже не одну сотню лет. Инки считали это дерево божественным. Ты знал это?

— Меня, черт возьми, не интересуют диссертации по истории кокаина. Скажи лучше, ты собираешься познакомить меня с твоим продавцом или нет? Все, что я хочу получить от тебя, — это четкий ответ: да или нет? — прервал аргентинца Роб.

Прошла целая минута, долгая и томительная. Тони молча раздумывал, как ему быть. Наконец он сказал:

— Он тебе не продаст. Придется мне купить тебе то, что нужно.

По лицу Роба разлилась широкая улыбка, и он вздохнул с облегчением.

— Я знал, Тони, что на тебя можно рассчитывать.

— Мне надо сначала позвонить ему. А там посмотрим.

Роб и Тони вернулись в estancia очень поздно. Лес сидела как на иголках в углу гостиной у маленького телевизора, не обращая внимания на экран, где шла передача на испанском языке. Услышав, как открылась входная дверь и в прихожей раздались шумные голоса и смех, она заставила себя остаться на месте. И встала только тогда, когда возбужденные Роб и Тони ввалились в гостиную.

Роб увидел мать. Сияющая улыбка на его лице стала еще шире, но в темных глазах заиграли вызывающие искорки — он насмехался над тем, что Лес ждала его.

— А где все? — Тони Ламберти оглядывал тех немногих из обитателей дома, что еще оставались в гостиной.

— Разошлись по своим комнатам спать, — ответила Лес.

Среди тех, кто в последние полчаса поднялся наверх, был и Рауль.

— Уже поздно, — продолжала Лес. — Уверена, что на кухне для вас осталась еда. Пойду и скажу Эктору, что вы вернулись.

Она направилась к широкой двери, ведущей в холл.

— Не утруждай себя, — сказал Роб. — Я не голоден.

— Я тоже не хочу есть, сеньора, — эхом откликнулся Тони. — Мы уже кое-что перехватили. Не так ли, Роб?

Роб ухмыльнулся товарищу.

— Это уж точно, перехватили.

— В таком случае… — Лес помолчала, глядя на них. — Я хотела бы поговорить с тобой наедине, Роб.

Тони насмешливо прищелкнул языком.

— Твоя madre недовольна тобой. Ты плохой мальчик, потому что задержался так поздно, а? — Он пихнул Роба в бок, подтолкнув его к Лес. — Ты должен сказать ей, что просишь у нее прощения. Ты ведь не хочешь, чтобы она сердилась на тебя.

Он, смеясь, отошел прочь. Вот каким, дескать, маменькиным сынком оказался этот американец.

Роб с демонстративной неохотой подошел к матери. У Лес создалось совершенно отчетливое впечатление, что он пьян, но в его дыхании не чувствовалось никакого спиртного запаха.

— И где же ты собираешься поговорить со мной наедине?

— Идем сюда.

Лес напряженно прошагала в игровую комнату, подождала, пока сын войдет вслед за ней, и закрыла дверь. Роб небрежной походкой подошел к бильярдному столу и принялся катать шары по крытой зеленым фетром поверхности.

— Ну и что тебе надо? Словно я не знаю…

— Нам надо объясниться наконец насчет Рауля. — Лес перехватила шар, который катал Роб, чтобы отвлечь его от этого занятия и заставить слушать себя. — Мне кажется, что ты о нем очень высокого мнения.

— Да, как об игроке в поло. — Роб выпрямился и посмотрел на мать. — Но если тебе невтерпеж и непременно нужно завести мужчину, то я не понимаю, почему ты выбрала именно его.

— Он нравится мне, Роб.

Сейчас речь шла именно об этом и ни о чем другом. Их связывала скорее телесная близость, нежели чувство. Они наслаждались любовными ласками, но еще не провели вместе достаточно времени, чтобы их отношения переросли во что-то большее.

— Он нравится мне. Но ты мой сын. И я люблю тебя. Ничто и никто — ни один мужчина — этого не изменит.

— Угу. — Роб взял другой шар и стал катать его между ладонями.

— Это правда, Роб.

— Иными словами, ты собираешься и дальше спать с ним, так, что ли? — Он яростным взмахом руки пустил шар по столу. — Ну что же, давай. А я тем временем перейму у него все, что он знает. Я буду таким хорошим игроком, каким ему стать даже и во сне не снилось. Ты знаешь, что я могу этого добиться. — Роб с самонадеянным видом склонил голову набок. — Вот увидишь. Я стану лучшим из лучших.

— А я всегда буду рядом с тобой. — Лес хотела убедить Роба, насколько она нужна ему.

— Угу. — Он засунул руки в карманы куртки. — Если это все, о чем ты хотела поговорить со мной, то я пойду, пожалуй, в свою комнату.

— Думаю, что это все.

Сдержав вздох, Лес вслед за сыном тоже поднялась к себе. Она решила, что это ворчливое принятие ситуации — самое большее, чего она может в настоящее время добиться от Роба. Может быть, когда-нибудь позже он поймет ее, и эта возникшая в их отношениях трещина исчезнет.

Лес понимала, что Роб не может избавиться от чувства, что Эндрю бросил не только жену, но и его самого. Лес знала это и раньше. Но только сейчас ей впервые пришло в голову, что сын рассматривает ее связь с другим мужчиной как своего рода новую измену. Ему кажется, что теперь его бросает и мать… Ей казалось, что родительский развод травмирует только маленьких детей. Но, похоже, некоторые чувства совсем не зависят от возраста.

Она так глубоко задумалась, что не расслышала тихого стука в дверь. И только когда дверная ручка щелкнула и повернулась, Лес пришла в себя. Вздрогнув, оглянулась на дверь, и ее испуг сразу же прошел: в комнату входил Рауль. Он остановился на пороге, увидев, что она все еще одета в дневную одежду, и удивленно нахмурился.

— Что, уже так поздно? — Лес выпрямилась, повернулась навстречу Раулю и попыталась приветливо улыбнуться.

— Это неважно. — Он подошел к Лес, легко обнял за плечи и наклонился, чтобы поцеловать.

Она ответила на прикосновение его губ, но не так радостно и открыто, как прежде. Лес сама это понимала. Понял и Рауль. Он поднял голову, внимательно всматриваясь в лицо Лес.

— В чем дело?

— Роб знает о нас.

Лес считала, что должна об этом рассказать. Но сложности между ней и сыном касаются только ее одной. Она не собирается вмешивать сюда еще и Рауля.

— Тебя расстраивает, что он знает?

— Да… Нет. — Это было трудно объяснить. — Я не стыжусь того, что я с тобой. Но Робу это кажется чем-то вроде предательства. Он уязвлен и рассержен. И меня расстраивает, что он так к этому относится. До сих пор у меня были трения с Тришей, но не с Робом. Я никогда не предполагала, что он будет ревновать.

— Ничего, это пройдет.

— Думаю, пройдет со временем…

Она не поднимала головы. Невидящий взгляд словно застыл на грубой ткани его махрового халата. Затем руки Лес обвились вокруг шеи Рауля, и она положила голову ему на плечо. Ладонь Рауля легла ей на спину, и он скрестил руки, поддерживая Лес. Наступило молчание. Рауль наклонил голову и потерся щекой и подбородком о ее волосы. Лес рассеянно вслушивалась в ровный и мощный стук его сердца. Она закрыла глаза, чувствуя себя уютно и покойно в кольце сильных рук. Затем негромко проговорила:

— Боюсь, Роб убежден, что ты уведешь меня от него. Он думает, что ты намеренно стараешься вбить между нами клин, и доказательством, по его мнению, служит то, что ты не разрешаешь мне приходить на тренировочное поле.

Она откинула назад голову, чтобы посмотреть Раулю в лицо.

— Рауль, мне необходимо вновь наблюдать за занятиями.

— Даже несмотря на то, что это не поможет Робу?

— Думаю, мое отсутствие отвлекает его еще больше. Оно заставляет Роба задаваться вопросом: почему? И он дает на него неверный ответ. А в нынешних условиях я никогда не сумею убедить Роба в обратном. Мне нужно находиться на боковой линии, чтобы доказать ему, что он ошибается.

— А если я скажу «нет»?

— Не отказывай мне, Рауль. Не заставляй меня выбирать, — сказала Лес. — Потому что мне придется выбрать сына.

— Ну что же, это твое решение. Видно, мое мнение не имеет никакого веса, несмотря на то что я — тренер, — с вызовом проговорил Рауль.

— Конечно, твое мнение очень важно. Но разве ты не видишь, что Роб уже обижается на тебя. Как ты думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем эта обида начнет проявляться во время тренировок? Пойми, я думаю и о тебе, а не только о нем. Хотя Роб и ревнует, но он по-прежнему уважает тебя. Я не хочу, чтобы его отношение изменилось. — Она рассеянно изучала узкую линию его рта, такую твердую и неумолимую. По ее собственным губам скользнула огорченная улыбка. — Наверное, я эгоистична. Мне нужны вы оба.

— И ты всегда получаешь то, чего хочешь, верно?

Лес почувствовала, как разжимаются обнимающие ее руки.

— Рауль, разве это неправильно — стараться удержать тех, кто мне дорог? Разве нельзя нам всем прийти к какому-то соглашению? Я уже сказала Робу, что он не должен указывать мне, с кем встречаться. И он согласился, хотя такая сговорчивость очень на него не похожа. Почему бы и тебе не позволить мне приходить на тренировки?

— Это и есть соглашение, к которому ты стремишься? Ну что ж, очень хорошо. Можешь наблюдать за занятиями от случая к случаю, но не каждый день. Это тебя устроит?

— О да!

Приподнявшись на цыпочки, она прижалась губами к губам Рауля, чтобы скрепить сделку поцелуем. Но Лес не ожидала, что он ответит ей с такой гневной страстью, больно закусив зубами ее губы.

Когда она попыталась высвободиться, его ладонь легла ей на затылок, и Лес оказалась стиснута, как в тисках, между рукой и ртом Рауля. Яростный поцелуй длился, казалось, вечность, но постепенно грубое давление ослабло и прикосновение губ сделалось мягким и нежным, почти извиняющимся. Наконец Рауль отстранился и ласково прижал голову Лес к своему плечу.

— Кажется, сегодня вечером ни у кого из нас нет подходящего настроения, — проговорил он хриплым, рокочущим голосом. — Лучше мне уйти, Лес.

— Хорошо, — согласилась она, испытывая облегчение от того, что Рауль понял: сейчас ей не до любовных ласк.

Правда, Лес была уверена, что если бы он попытался, то смог бы изменить ее настроение. Но она сознавала также, что Рауль не понимает ее сложностей и не старается сделать вид, что желает понять.

— Боюсь, что и я сейчас думаю совсем о другом, — добавила она.

— Я это заметил. — Рауль выпустил ее из объятий, и Лес проводила его до двери. Он остановился, изучающе глядя на нее. — Настанет день, когда ты вынуждена будешь покинуть его или он покинет тебя. Ничего не поделаешь. Так бывает всегда.

— Я в это не верю, — отрицательно покачала головой Лес.

— Как тебе угодно, — пожал плечами Рауль, не желая спорить.

Однако убежденное выражение его лица наполнило Лес смутной тревогой. Неужели он прав? Вздохнув, она открыла дверь, и Рауль вышел в коридор.

— Спокойной ночи… — Лес порывисто шагнула вслед за ним, чтобы поцеловать на прощание. Она бессознательно искала в его ласке утешения, словно поцелуй мог убедить ее, что на самом деле ничего не изменится.

Но прежде чем она успела прильнуть к его губам, кто-то рядом с ними негромко кашлянул, вежливо предупреждая о своем присутствии. Лес быстро оглянулась на звук и увидела Дюка Совайна, неторопливо шествующего вразвалку по коридору.

— Я оставил сигареты внизу. — Дюк вынул пачку, чтобы показать им, а затем остановился неподалеку, около двери в свою комнату, и вставил ключ в замочную скважину. Взгляд его скользнул по Раулю. — А знаете, вы уже начали протирать дорожку на этом ковре, — неспешно протянул он, открыл дверь и шагнул вовнутрь.

Лес поняла, что Роб был прав. Все обитатели estancia знали, что Рауль поздно ночью приходит к ней в комнату.

— А ты думала, что нам удалось их провести? — спросил Рауль, и Лес сообразила, что эта общая осведомленность не была для него неожиданностью.

— Да в общем-то нет, — признала она. — Думаю, вначале я хотела держать наши отношения в тайне, чтобы никто не знал. Но теперь… может быть, к лучшему, что все открылось.

Глава 21

Когда впереди показалось здание estancia, Лес придержала свою лошадь и подождала, пока ее нагонит Эктор, неспешно трусивший верхом позади. Высокая — по плечи всаднику — трава с шумом расступалась перед его пегим белогривым коньком. А где-то поодаль маячила голова одного из современных гаучо — работника с estancia, присматривавшего за скотом и лошадьми и сопровождавшего Лес и Эктора на этой прогулке.

— Здесь так красиво, что мне почти не хочется возвращаться домой…

Лес окинула взглядом окружающее их море зеленой травы, колышущейся под ветром, как океанские волны. В последние две недели, когда сентябрь сменился октябрем, весна бурно разлилась по пампам. Все окрасилось в ярко сверкающий зеленый цвет, исполненный новой жизни.

Пегий конек фыркнул, кивнув головой. Эктор рассмеялся.

— Рубио с вами согласен.

Сопровождавший их работник пришпорил лошадь и, заехав вперед, открыл перед Лес и Эктором ворота в изгороди пастбища. Они проехали ворота и рысью направили лошадей к конюшням.

Здесь уже царила оживленная деятельность. Утренние занятия на поле для поло закончились, и во дворе толпились лошади и конюхи. Окончившие тренировку наездники поодиночке и группами направлялись к дому. Лес поискала глазами Роба и нашла его, как и ожидала, рядом с Тони. В последнее время он проводит с молодым аргентинцем, кажется, все свое свободное время. В глубине души она чувствовала, что дружба эта вспыхнула неспроста. Роб старался показать, что может обойтись без нее. Раз мать предпочитает быть вместе с Раулем, а не с ним, то и он может поступить так же и предпочесть дружбу с Тони ее обществу. Роб всегда очень долго нянчился со своими обидами и не спешил простить причиненную ему боль. И сейчас он обращался с матерью намеренно грубо и вызывающе.

Он вел себя как капризный, избалованный и эгоистичный ребенок. Лес это понимала, но не знала, как держать себя в таких случаях. Единственное, что она могла сделать, — играть по его правилам. Она вновь начала наблюдать за его занятиями, хотя и не регулярно — чаще всего через день. Приходила на утреннюю или дневную тренировку и иногда оставалась до самого конца.

Теперь, когда ее связь с Раулем стала общеизвестна, ей больше не было нужды следить за тем, как она ведет себя с ним на глазах у окружающих. Она не демонстрировала открыто свою нежность, но и не стыдились на людях прикасаться к нему или брать его за руку, ласково улыбаться ему или просто смотреть на Рауля, когда он беседует с кем-нибудь другим. Постепенно и Рауль стал вести себя менее осторожно и осмотрительно и иногда, когда они сидели вместе по вечерам, обнимал ее. Несколько раз, посмотрев на него, Лес замечала в его глазах улыбку. А дважды он даже открыто поднимался вечером наверх вместе с ней.

Роб отвечал на это решительным протестом — демонстративно не обращал на них никакого внимания, словно их не было. Иногда он доходил до того, что просто покидал комнату, когда появлялись Лес и Рауль. Лес была уверена, что со временем сын привыкнет видеть их вместе. Ей нравились те новые черты, которые добавились к их с Раулем отношениям. Теперь их связывала не одна лишь чувственность, хотя взаимная страсть оставалась столь же сильной, как и прежде. Они много беседовали, и Рауль прислушивался к тому, что говорит Лес, о чем бы ни шла речь: о погоде, лошадях или методах тренировки… И наоборот — для нее было очень важно его мнение. Иногда Лес была уверена, что страстно влюблена в Рауля, но она неизменно гнала от себя прочь эту мысль. Было еще слишком рано… Она не решалась полностью открыться, чтобы вновь не потерпеть поражение и вновь не испытать боль…

Лес вздохнула, отвела взгляд от Роба, который, смеясь, толковал о чем-то с Тони, и тут увидела идущего навстречу Рауля. Сердце ее дрогнуло. В глубине ее души еще оставался какой-то болезненно уязвимый уголок, кровоточащий после измены Эндрю, и Лес не верилось, что такой привлекательный мужчина, как Рауль, может серьезно ею увлечься.

Рауль схватил под уздцы рыжего жеребца, на котором сидела Лес, и остановил коня рядом с собой.

— Ты довольна прогулкой?

Его рука обхватила Лес за талию, помогая ей спрыгнуть с седла. Но и на земле Рауль не сразу отпустил ее, а задержался на миг, пристально вглядываясь Лес в лицо.

— Это было чудесно, — сказала она.

Но столь же чудесным было и то, что Рауль ждал ее здесь. И Лес сознавала: лицо выдает все ее чувства.

— По тому, как у тебя сверкают глаза, сразу видно, что прогулка удалась, — заметил Рауль.

Тем временем Эктор развязывал ремни, удерживающие его в седле. Двое работников стояли рядом, чтобы помочь ему спуститься на землю.

— Уже время садиться за ленч. Ты идешь домой? — спросила Лес.

— Нет. Эль Гато сегодня утром повредил себе сухожилие. — Рауль говорил об одном из пони из своего запасного состава. — Присмотрю за ним, а потом уж приду.

— Отлично. Тогда у меня будет время, чтобы привести себя в порядок.

— Смотри только, оставь искорки в глазах, — улыбнулся Рауль.

Лес следила, как он шагает к ближайшей конюшне, и душу ее переполняло жаркое, опьяняющее чувство. Наконец она отвела глаза от Рауля и повернулась к Эктору, чтобы позаботиться и о нем. Когда двое сильных мужчин приподняли его из седла, Лес принесла костыли, лежащие неподалеку, и подала их Эктору. Сначала — один, затем — другой. Теперь было трудно даже вспомнить, как остро она воспринимала увечье Эктора всего лишь два месяца назад. Сейчас она почти не замечала его парализованных ног.

— Готовы? — спросила она, когда Эктор защелкнул запоры на шинах, дававших ему возможность ходить.

— Si. — Эктор переставил костыли, подтянул ноги и заковылял к дому, двигаясь так бодро и стремительно, что заставил Лес ускорить шаг. — Вы очень хорошо подходите Раулю, — заявил он. — Я часто думал о том, что ему нужна женщина.

— Эктор, вы никогда не сможете убедить меня, что у него прежде не было женщин, — сухо сказала Лес.

— О, в постели у него перебывало много женщин, но в доме не было ни одной, — сообщил Эктор с чрезвычайно серьезным видом. — Он не знает, что такое тепло, которое может внести женщина в его жизнь.

— Вряд ли это из-за того, что не нашлось ни одной желающей, — задумчиво проговорила Лес, затем с любопытством взглянула на Эктора. — Наверняка была все-таки женщина, которую он любил. Вы столько лет с ним дружите. Вам-то все должно быть известно.

— Да, случалось, раз или два. Но леопард не может изменить пятен на своей шкуре, а мужчина не может стать другим — не таким, каков он есть. Думаю, тем женщинам не нравилось, что они надолго остаются в одиночестве, когда он уезжает куда-нибудь, чтобы играть в поло. Но он такой, какой есть. А потому всегда уезжал один. С вами все совсем по-другому. Вы ведь не укоряете его за то, что он так много времени проводит на поле для поло, не так ли?

— Не укоряю.

— Тогда вы ему подходите.

Но подходит ли она ему? Лес поймала себя на том, что задается вопросом: так ли оно на самом деле? До сих пор она никогда не задумывалась, способна ли она что-нибудь дать Раулю. Ей было нечего предложить ему, кроме самой себя. Вот, пожалуй, и все. Конечно, у нее были деньги… Но для Рауля деньги связаны прежде всего с поло — ему важно иметь средства на игру, но стремления к личному богатству у него не было. Она могла дать ему семью, чувство дома… Да, но рожать от него детей в ее возрасте?.. Вряд ли она сможет сейчас забеременеть, а если бы даже и смогла, то хочет ли она завести новую семью, как собирается сделать Эндрю? Это соображение отрезвило Лес. Рауль моложе ее. Он достоин того, чтобы иметь семью, детей и все, что с этим связано.

Когда они с Эктором подошли к дому, Лес машинально приостановилась, ожидая, пока спутник откроет перед ней дверь, как он всегда это делал.

— Я чем-то вас огорчил? Что-нибудь не так сказал? — Он оперся на костыли и склонил набок седеющую голову, изучающе глядя на Лес.

— Нет. Я задумалась о другом, — солгала она.

Эктор скептически покачал головой, повернул дверную ручку, толкнул тяжелую дверь концом костыля, подождал, пока Лес вошла в дом, затем последовал за ней и все тем же костылем захлопнул за собой дверь.

— Я поднимусь в свою комнату, чтобы искупаться, — сказала Лес. — Мне очень понравилась прогулка. Спасибо, Эктор, что поехали вместе со мной.

— Нет, это вам спасибо. Мне не часто выпадает удовольствие побыть в обществе красивой дамы.

— А вы, оказывается, опасны, Эктор, — от всей души рассмеялась Лес. — Вы заставляете женщину поверить в вашу ложь.

Ему все же удалось развеять ее меланхолическое настроение. И пока Лес легко взбегала по лестнице, на губах ее играла улыбка.

Лес, дрожа, поплотней запахнула купальный халат и поспешно вбежала в дом. Солнце в середине октября греет жарко, но вода в плавательном бассейне оставалась еще довольно холодной. Вытирая на ходу полотенцем влажные после купания волосы, Лес направилась было прямо к лестнице на второй этаж, но заметила, что на длинном столе, одиноко стоящем в большой прихожей, лежит стопка писем, и остановилась. Наверное, кто-то недавно принес свежую корреспонденцию и Эктор еще не успел ее рассортировать. Лес поколебалась немного, а затем стала перебирать стопку, чтобы посмотреть, не пришли ли письма и для нее.

Так и есть. Тощий конвертик с посланием от Триши. Лес отложила его в сторону. Письмо от Эммы — вне сомнения, отчет о месячных тратах на содержание дома и чрезвычайно тактично сформулированный вопрос: когда ожидать возвращения Лес. А вот и толстый конверт от Одры. Лес слегка поморщилась, узнав материнский почерк. Не надо даже раскрывать письмо, чтобы узнать, о чем в нем говорится. Если оно такое же, как и предыдущие, то первые три страницы окажутся заполненными не слишком мягкими требованиями объяснить, когда Лес собирается вернуться домой и почему недолгая поездка, которая должна была занять три или от силы четыре недели, затянулась более чем на три месяца. Следующие три страницы будут посвящены последним семейным новостям.

Все письма в нижней трети стопки были адресованы Раулю. Лес начала было откладывать их в сторону, но тут в глаза ей бросился знакомый почерк на одном из конвертов. Письмо было от Триши. Закусив верхнюю губу, Лес задумалась, машинально постукивая конвертом по ладони.

В первый ли раз пишет Триша Раулю, или были и другие послания? Ни в одном из писем, которые Лес получала от дочери, Триша ни разу не упоминала Рауля, если не считать обычных вежливых просьб передать ему привет от нее. А в последнее время она перестала даже делать и подобную приписку в конце. Лес надеялась, что новизна студенческой жизни постепенно заставит Тришу забыть о Рауле и выкинуть его из головы. Но, оказывается, этого не произошло.

Лес размышляла несколько минут и наконец добавила письмо Триши к Раулю к своей пачке. И когда послышался стук костылей — это Эктор выходил в прихожую из гостиной, — обернулась, улыбаясь:

— Я уже забрала свою почту. Когда придет Рауль, скажите ему, пожалуйста, что я хочу с ним повидаться. Это очень важно.

— Si, конечно, скажу.

— Я буду в своей комнате.

Зажав в руке пачку писем, Лес двинулась к лестнице и поспешно вбежала наверх к себе.

Едва успев войти, она надорвала конверт Тришиного письма, адресованного ей лично, и быстро пробежала его глазами. Дочь писала о выбранных ею курсах лекций, о женской студенческой организации, в которую вступила, о профессорах и о товарищах по учебе. О Рауле не было ни единого слова. Лес глянула на адресованный ему конверт, затем отложила все письма в сторону и пошла в ванную, чтобы принять горячий душ и переодеться перед обедом.

Примерно час спустя она услышала внизу, в прихожей, приглушенный гул голосов и топот тяжелых сапог. Закончились дневные занятия, и это означало, что мужчины наскоро примут душ, переоденутся и соберутся в игровой комнате для обычного обсуждения тренировки. До начала обсуждения Рауль некоторое время будет свободен. Значит, сейчас он должен прийти к ней. Лес нетерпеливо расхаживала по комнате, а взгляд ее то и дело устремлялся на адресованный Раулю нераспечатанный конверт, лежащий на ее ночном столике.

Медленно тянулось время, напряжение Лес возрастало с каждой минутой, но он все не шел. Не раз и не два Лес подходила к двери, бралась за дверную ручку и останавливалась, решая, стоит ли ей идти на поиски Рауля. Может быть, Эктор не передал ему ее просьбу. Инстинктивно она чувствовала, что лучше не искать Рауля, и всякий раз отходила от двери, так и не повернув ручку. Но досада и раздражение нарастали все больше и больше.

Когда наконец раздался заветный стук, Лес рывком распахнула дверь и, даже не дав Раулю войти в комнату, набросилась на него с упреками.

— Где ты был? Тренировка закончилась более полутора часов назад. И все это время я ждала тебя, чтобы поговорить. Я сказала Эктору, что мне надо увидеться с тобой сразу же, как только ты придешь. Он передал тебе мою просьбу?

— Да, он сказал, что ты хочешь меня видеть. Я был занят. И пришел к тебе так быстро, как только смог.

Его слова подтверждала испачканная и пропотевшая одежда, которую он не стал даже переодевать после тренировки, но Лес была слишком раздражена, чтобы обращать на это внимание.

— Так быстро, как только смог, — сердито повторила она. — Разве Эктор не передал тебе, что я сказала: это очень важно? Ты представляешь, как долго мне пришлось тебя ждать?

— Я был занят, — отрезал Рауль. — Уж не думаешь ли ты, что я должен бежать сломя голову, как только ты щелкнешь пальцами? Я не какой-то жиголо, который бросается на каждый твой кивок и оклик.

— Я вовсе не намекала, что ты — жиголо.

— Нет? Я пришел сразу же, как только освободился, и этого для тебя недостаточно. Я заставил тебя ждать, не так ли? Это ты имела в виду? — сердито спросил он. — Что у тебя за спешка такая? Зачем я тебе понадобился? Что тебе нужно?

И Лес отступила перед этим натиском, перейдя из наступления в оборону.

— Ничего, — сказала она. — Я хотела кое о чем с тобой поговорить.

— Поговорить?

Он двинулся вперед, но Лес не тронулась с места. Рауль остановился совсем рядом, хотя даже не прикоснулся к ней. Его прищуренные глаза сверлили Лес, проникая в самую глубину. Он смотрел на нее слишком пристально, и Лес стало неловко под этим испытующим взглядом.

— Поговорить? И это все, зачем я тебе понадобился? Значит, ты не хотела, чтобы я к тебе прикоснулся, обнял тебя, поцеловал? Ты не хотела, чтобы я тебя приласкал? Лег бы с тобой в постель? Ты никогда не сказала мне ничего подобного. Скажи, Лес, ты желаешь меня?

В душе Лес поднялся возмущенный протест. Как он может требовать от нее, чтобы она открыто призналась в столь интимных чувствах?!

— Это нечестно — задавать такие вопросы, — вспыхнула она. — Если я отвечу «да», то сразу же стану похожа на слабую женщину, которая не может существовать без мужчины. Должна же быть у меня хоть какая-то гордость.

— Но я-то говорю тебе все это, — напряженно напомнил Рауль. — Разве мои слова делают меня похожим на слабую женщину? Я мужчина. Так где же моя гордость? Или я всегда должен оставаться тем, кто подчиняется? Однажды ты спросила меня, хочу ли я тебя? Теперь моя очередь. Хочешь ли ты меня?

— Иногда… иногда я хочу тебя так сильно, Рауль, что это даже пугает меня.

Возможно, никогда еще Лес не желала его так сильно, как теперь, и никогда ее так не пугала сила собственного желания. До сих пор их отношения строились так, как установила Лес, и она чувствовала себя в безопасности, всегда вынуждая Рауля искать ее, и никогда не делая сама ни шагу навстречу, чтобы не быть отвергнутой.

Но о какой отверженности могла идти речь, когда его руки обняли Лес за талию и Рауль притянул ее в свои объятия. И горячий, властный поцелуй растопил все ее полуосознанные страхи, казавшиеся теперь Лес столь глупыми. Больше не надо было таиться и уклоняться, и теперь ее не терзало смутное безрассудное желание схватить и удержать великолепные и восхитительные ощущения каждого мгновения их встреч — из опасения, что они больше никогда не повторятся.

— Да, я хочу тебя, Рауль, я хочу тебя, — повторяла она шепотом вновь и вновь.

Вся ее сдержанность и скованность куда-то пропали. Когда Лес наконец отстранилась от Рауля, то только затем, чтобы сказать:

— Позволь мне самой ласкать тебя.

Она увидела, как в его голубых глазах вспыхнуло желание. Рауль медленно кивнул. Его пальцы начали высвобождать из-под пояса плотно прилегающую к телу спортивную рубашку. Лес стала помогать ему и подняла вверх подол рубахи, чтобы снять ее. Рауль заметно вздрогнул.

— Осторожнее! — предостерегающе пробормотал он.

— Что это? — Лес нахмурилась и, не поднимая рубаху выше, глянула ему в лицо.

— Левое плечо. Ушиб.

Рауль снял рубаху сам. Сначала высвободил из рукава правую руку, стащил рубаху через голову и затем уже осторожно стянул с поврежденного плеча левый рукав.

Почти вся верхняя часть левой руки и плечо были покрыты черно-багровым кровоподтеком. Лес нерешительно коснулась синяка кончиками пальцев. Как же ему, должно быть, больно!

— Ты упал?

— Si. Лошадь Ламберти столкнулась с моей. Он при падении сломал себе запястье и локтевую кость. Мне пришлось отвезти его в маленькую больницу в деревне. Там я и провел последние три часа, — сказал он. — Или, вероятно, мне следовало броситься к тебе, как только ты щелкнула пальцами?

Лес отошла от него на шаг и отвернулась, чтобы спрятать лицо. Только сейчас она поняла, как мелочно и эгоистично вела себя.

— Тебе следовало бы отшлепать меня… повернуться и уйти… или сделать что-нибудь в этом роде. — Она порывисто повернулась к Раулю. — Как он? С ним все в порядке?

— Si. Придется несколько недель походить в гипсовой повязке, но переломы чистые, без осколков, — сказал он. — Эктору надо было объяснить тебе, почему я задерживаюсь, но, думаю, он просто захлопотался. Я рад, что не шлепнул тебя и не вышел. Я очень долго ждал, чтобы услышать, как ты скажешь, что ты желаешь меня так же сильно, как я тебя.

Пальцы Рауля провели по нежной шее Лес и задержались на голубой жилке, пульсировавшей в такт ее сердцу. Затем он опустил руку и посмотрел ей в глаза.

— Сейчас у меня только одна здоровая рука, так что тебе придется самой любить меня.

— С наслаждением, — сказала Лес.

И это банальное выражение имело для нее буквальный смысл.

Много времени спустя она лежала полностью удовлетворенная, уютно свернувшись справа от него, положив руку на грудь Рауля. То, что она переживала с ним, было совершенно не похоже на близость с Эндрю. Как ни странно, но теперь она могла думать об Эндрю без досады и злости, вспоминая то хорошее, что было между ними, а не плохое.

Может быть, она была обязана этим, как и многим другим, Раулю — он помог вернуть ей уверенность в себе. Она не искала названия чувству, которое испытывала к нему, но признавалась себе в том, что не хочет, чтобы их роман подошел к концу. Прежде она не желала заглядывать вперед и жила только сегодняшним днем. Сейчас у нее появилась потребность строить планы на завтра.

— Как идут дела у Роба? Ты с ним ладишь?

Рауль перевернулся на правый бок и, опершись на локоть, посмотрел на Лес.

— Теперь, после любовных ласк, тебе захотелось порасспрашивать меня о сыне? — насмешливо спросил он, лаская рукой ее обнаженные бедра и живот.

Лес невольно придвинулась ближе, отвечая на ласку, и вместе с тем попыталась сосредоточиться, чтобы нежные прикосновения Рауля не отвлекали ее от темы.

— В последнее время он сильно изменился, и мне хочется знать, заметил ли ты это?

— Он бывает раздраженным, иногда унылым и угрюмым… — Его рука продолжала лениво странствовать по ее телу. — Почему ты спрашиваешь?

— Иногда мне кажется, что он все еще сердится на то, что мы вместе, и меня интересует, как он ведет себя с тобой, когда меня нет поблизости.

— Он относится ко мне с уважением. Вовсе ни к чему, чтобы он еще и любил меня, — ответил Рауль, и Лес задумалась: а не раздувает ли она из мухи слона. Может быть, она слишком чувствительна.

Рауль нежно прикоснулся губами к ее соску и стал водить вокруг него кончиком языка до тех пор, пока сосок не поднялся и не затвердел. Лес почувствовала, как у нее невольно сжимается лоно.

— Мы закончили говорить о Робе?

— На самом деле… — Ее ладонь скользнула вдоль руки Рауля, осторожно обогнув огромный синяк возле плеча. — Я заговорила о нем, чтобы было проще задать следующий вопрос — заключил ли ты какой-нибудь договор на игры во Флориде во время зимнего сезона?

— Я обратился к спонсорам нескольких команд, но пока ничего еще точно не решено. Почему ты спрашиваешь?

Казалось, сейчас ему интересней играть с ее грудью, чем обсуждать будущее.

— Потому что… — Лес замолчала, наслаждаясь тем, как он отвлекает ее от разговора. — Я собираюсь спонсировать команду для Роба. Я хочу, чтобы он играл с самыми лучшими, а ты — лучший. Я подумала также, что, если бы вы с ним поладили, ты мог бы продолжать тренировать его. Как тебе нравится эта идея?

— Мне нравишься ты.

— Рауль! — возмущенно воскликнула Лес, протестуя, но не слишком решительно, против того, что он уклоняется от прямого ответа.

К великому ее сожалению, Рауль поднял голову и лениво посмотрел на нее.

— Я никогда еще прежде не играл для женщины.

— Зато ты играл с ними, не так ли? — пробормотала она, обводя пальцем линию его губ.

Рауль хмыкнул.

— Это гораздо интереснее, нет? — парировал он и поцеловал ее палец.

— Может быть, еще интереснее делать и то и другое? — сказала Лес. — У меня большой дом, рядом с домом — конюшни, тренировочное поле и громадная, царских размеров кровать. Где ты еще найдешь такие удобства? Ты только подумай, какие тебя ждут «дополнительные удовольствия». Ну, что скажешь? Будешь ты играть со мной и для меня?

— С удовольствием.

Рауль нагнулся, медленно и обстоятельно поцеловал ее, затем уткнулся лицом ей в шею.

— Это и есть то важное дело, о котором ты хотела со мной поговорить?

Лес замерла под сладостной тяжестью его головы.

— Нет, — проговорила она.

Когда Рауль приподнялся, чтобы посмотреть, отчего она проговорила это слово таким бесцветным тоном, Лес потянулась за конвертом, лежащим на ночном столике.

— Пришло тебе сегодня.

Она передала письмо Раулю, наблюдая за выражением его лица. Когда он перевернул конверт, глянув на нетронутый клапан, Лес добавила:

— Я не открывала его, хотя, признаюсь, мне и хотелось. Я не знала, что Триша переписывается с тобой.

— Я получил всего два письма. — Рауль рассеянно изучал конверт, но не потрудился его открыть.

— О чем она пишет?

— Прочитай сама. — Он протянул Лес письмо.

— Нет. — Она отрицательно покачала лежащей на подушке головой.

Лучше ей не знать личных излияний дочери, адресованных Раулю.

— И я не хочу. — Он бросил конверт назад на ночной столик.

— Я так и не собралась поговорить с ней о нас.

— Почему?

— Я не была уверена, что мы вместе надолго. — Лес изучала еле заметную белую полоску старого шрама на его груди, след лошадиного копыта. — Я не была даже уверена, что мне этого хочется.

— А теперь? — Он внимательно наблюдал за ней.

— Теперь мне хочется, чтобы ты играл в моей команде, — небрежно ответила Лес.

— А что, если этого не захочет Роб? Или твоя дочь? — спросил Рауль.

Лес задумалась над первой частью его вопроса.

— Роб хочет играть в поло и хочет научиться играть хорошо. Я полагаю, что, независимо от того, что он думает о тебе лично, он все еще верит, что ты можешь ему в этом помочь. Триша — совсем иное дело, — признала она с тяжелым вздохом. — Думаю, что не могу уже более откладывать на потом и должна написать ей о нас. Может быть, у нее будет время, чтобы пережить это и успокоиться до того, как мы встретимся. Впрочем, все станет ясно в ноябре, когда она приедет домой на каникулы. Триша всегда удивляет меня. Она никогда не поступает так, как, мне кажется, должна поступить.

— В ноябре. Это совсем скоро. — Рауль погладил нежную округлость ее плеча.

— Ты ведь приедешь еще до конца месяца, не правда ли? Мы проведем вместе праздники, перед тем как вы с Робом начнете в декабре отбирать игроков для вашей команды.

— Думаю, смогу это уладить.

Лес положила руку на грудь Раулю.

— Как ты думаешь, обед уже готов?

— Может, сначала «аперитив», чтобы возбудить голод, — предложил Рауль, и его рука скользнула ниже, на ее живот.

— А как твое плечо?

Ответом был поцелуй. И Лес сочла ответ более чем убедительным.

Поздно вечером она написала Трише длинное послание. Это было самое трудное письмо, которое Лес доводилось когда-либо сочинять. Она тщательно подбирала каждое слово, чтобы смягчить удар, и, не сообщая прямо о своей связи с Раулем, всего лишь намекала на нее. Когда на следующий день она передала письмо Эктору, чтобы тот отправил его вместе с прочей почтой, ее одолевали дурные предчувствия. Но дело было сделано, и теперь Лес по крайней мере была свободна от ощущения вины за то, что скрывает от дочери правду.

Глава 22

В пятницу сразу же после завтрака Лес вышла из дома и остановилась, поджидая, пока ее нагонит Эктор. Рауль уже укладывал в багажник последние чемоданы. Несмотря на то что Лес с Робом не намеревались улететь в Штаты ранее воскресенья, было разумнее провести последние несколько дней в Буэнос-Айресе, где в субботу должен был проходить матч по поло.

— Эктор, еще есть время передумать и поехать на матч вместе с нами. — Лес сделала последнюю попытку убедить старика сопровождать их.

— Estancia не сможет обойтись без меня три дня, — стоял на своем Эктор. Затем под его пышными усами показалась улыбка. — Я не преувеличиваю. Это сущая правда.

— Да, я вам верю, — вздохнула Лес.

Ей было очень жаль расставаться с ним так скоро. Когда они подошли к автомобилю, Лес остановилась, с грустью глядя на этого неунывающего человека, с которым так подружилась.

— Эктор, я буду скучать по вас… по нашим беседам и по нашим прогулкам верхом.

— Мы все будем скучать по вас, сеньора Лес. Вы наполнили этот дом светом. — Его темные глаза казались более ясными и нежными, чем обычно.

К ним подошел Рауль, но его внимание было устремлено на двух человек, копавших ямы возле самого фундамента дома.

— Что делают эти рабочие? — хмуро спросил он.

Эктор, улыбаясь, посмотрел на Лес.

— Сажают виноградные лозы. Я помню, что вы сказали, сеньора Лес. В следующий раз, когда вы к нам приедете, эти серые стены будут покрыты зеленью, и дом не станет казаться таким холодным.

«В следующий раз, когда вы приедете». Эти слова звучали словно эхо ее мыслей. Она хотела вернуться — в Аргентину, в пампы, в estancia. Эктор хотел, чтобы она вернулась. Она надеялась, что того же желает и Рауль, хотя старалась не загадывать так надолго вперед. Но Рауль никак не отозвался — ни на намерение Эктора украсить дом вьющимися лозами, ни на слова старика о возвращении Лес. Хмурая усмешка сошла с его лица, оставив одну лишь холодную бесстрастность.

Повернувшись, Рауль открыл дверь автомобиля.

— Пора ехать.

— До свидания, Эктор. — Лес сжала руку старого наездника и расцеловала его в обе щеки.

— Здесь, в Аргентине, мы говорим на прощание chau.

— Chau, — улыбнулась Лес и, чувствуя нетерпение Рауля, направилась к машине.

Усевшись на переднее сиденье, она, чтобы замять неловкость, стала пристраивать на коленях свою шубу. Рауль захлопнул дверь. И Лес на миг пожалела, что Роб не едет вместе с ними, а вместо этого предпочел добираться до Буэнос-Айреса со всеми прочими игроками. Впрочем, она тут же одернула себя: провести втроем в машине более четырех часов пути было бы, вероятно, нелегко. Все чувствовали бы немалое напряжение. Естественно, что Роб выбрал общество товарищей. Иногда она понимала, что воспринимает все слишком обостренно и находит сложности там, где их нет.

Рауль сел за руль, Лес обернулась и помахала на прощание Эктору. Машина тронулась с места, и перед взглядом Лес в последний раз поплыли суровый, старый дом, крыши над каменными конюшнями, зеленые поля для поло. «В следующий раз, когда вы приедете…» Лес опять вспомнились эти слова, и она спросила себя: когда это будет? И будет ли?

— Фургон с лошадьми уже выехал?

— Почти час назад, — ответил Рауль.

— Видимо, Роб встретит нас в отеле. — Лес глянула на неулыбчивое лицо Рауля и заметила, как он грустен и задумчив. — Что-то неладно?

— Нет.

Ответ казался непривычно резким и кратким. Рауль протянул руку, включил радио и, покрутив ручку, нашел какую-то музыку, чтобы заполнить тягостную тишину. Рауль часто становился молчаливым перед ответственными матчами. Как он однажды сказал Лес, это был его способ сосредоточиться на стратегии игры. Она не стала вторгаться в его размышления и вскоре углубилась в свои собственные мысли.

Весенний Буэнос-Айрес восхитил Лес. Палисандровые и райские — paraiso — деревья, выстроившиеся вдоль городских улиц, щедро украсились розовыми и желтыми цветами. Почти на каждом углу благоухали цветочные киоски — буйные всплески красок, живых и ярких, словно на палитре художника.

Лес узнала фасад отеля, в котором они останавливались прежде. Машина резко затормозила, и швейцар в ливрее степенно подошел, чтобы открыть для Лес дверь. Она подождала на широкой лестнице у входа, пока из багажника выгрузят чемоданы. Рауль сказал швейцару что-то по-испански, а затем присоединился к Лес и, взяв ее под руку, повел в гостиничный холл. Его лицо оставалось все таким же озабоченным и задумчивым, почти мрачным.

После того как они зарегистрировались, портье проводил их в номер с двумя спальнями. Заглянув во вторую спальню, Лес заметила, что в стенном шкафу висят вещи Роба — бриджи и рубашка для поло.

— Думаю, Роб уже побывал здесь и ушел.

Рауль, стоявший около окна, выходящего на город и Рио-де-ла-Плата, даже виду не подал, что услышал ее. Лес замялась в нерешительности, а затем пошла в ванную, чтобы освежиться с дороги. Когда она вернулась через несколько минут, Рауль все еще стоял около окна, даже не сменив позы.

Лес смотрела на него, не зная, как поступить, затем подошла к окну и, постаравшись улыбнуться, спросила как можно беспечней:

— О чем ты думаешь?

Какой-то миг Рауль пристально смотрел на Лес, словно перед ним стоял чужой для него человек. Она неожиданно ощутила неловкость.

— Пойдем.

Он обнял ее за плечи и повернул от окна.

— Я хочу, чтобы ты кое на что поглядела.

И он подтолкнул Лес к двери.

— Куда мы идем? — спросила она, но Рауль не ответил.

Когда они вышли из отеля, оказалось, что автомобиль Рауля все еще стоит перед входом.

Рауль подвел Лес к машине, и не успела она усесться на пассажирское сиденье, как он резко захлопнул дверцу и обогнул автомобиль, чтобы самому сесть за руль. Лес молча следила, как он заводит двигатель. На скулах Рауля играли желваки, выдававшие непонятное напряжение, владевшее им. Казалось, он за что-то сердится на Лес, и это смущало ее и сбивало с толку.

Пока Рауль с трудом продирался через беспорядочный поток машин в центре города, Лес пыталась понять, что разгневало ее возлюбленного, что случилось неладное, в чем она провинилась. Захваченная своими мыслями, Лес мало обращала внимания на места, по которым они проезжали, пока Рауль не сбавил ход и не свернул в узкую улочку. Лес буквально оцепенела, когда наконец заметила, где они оказались. По обе стороны дороги в беспорядке громоздились убогие хижины из жести, досок и картона. Las villas miseria. Трущобы. Зачем Рауль привез ее сюда?

— Рауль, куда мы едем?

Ее голос наконец-то произвел на него хоть какое-то впечатление. Рауль с вызовом глянул на Лес холодным взором.

— Хочу показать тебе место, где я когда-то жил.

Он опять отвернулся, глядя прямо перед собой на узкую дорогу, вдоль которой громоздились одна на другую жалкие лачуги. Лес настолько ошеломило его заявление, что она не знала, что и подумать. То, что Рауль решил открыть перед ней свое прошлое, вызвало в ней смятение и тревогу или даже нечто вроде протеста, и Лес не могла найти слов, чтобы выразить для самой себя это странное чувство.

— Ты хочешь это увидеть? — спросил Рауль.

И тогда Лес с усилием собралась с мыслями и после короткой заминки ответила:

— Да. Хочу.

Рауль остановил автомобиль на одной из глухих улочек, выключил двигатель и вышел из машины. Лес подождала немного, но затем поняла, что он и не собирается обойти, как обычно, вокруг автомобиля и открыть для нее дверцу. Он стоял на обочине дороги, глядя на теснящиеся перед ним хижины. Лес поколебалась, затем выбралась из машины сама и осторожно двинулась вперед, чувствуя, как из тусклых окошек и покосившихся дверных проемов на нее смотрит множество любопытных глаз. Ее белый льняной костюм и туфли на высоких каблуках с открытыми пальцами решительно не подходили для этих мест. Вокруг было тихо, словно их присутствие заставило примолкнуть ближайшие окрестности. Лишь откуда-то издали доносились голоса играющих детей. Лес понадежнее сжала под мышкой свою сумочку и подошла к Раулю.

На лице у него застыло холодное отстраненное выражение. Казалось, Рауль не обращает на Лес никакого внимания, однако он подождал, пока она не поравняется с ним, и только потом зашагал на другую сторону улицы. Лес последовала за ним, держась немного позади, и остановилась, когда остановился Рауль.

— Это было здесь — там, где растет вон тот куст. — Он указал на небольшой клочок земли, наполовину огороженный какой-то самодельной оградой.

— Я соорудил себе из картонных ящиков что-то вроде домика, достаточно большого, чтобы в нем можно было спать. Иногда я разводил снаружи маленький костер, но только очень маленький. Я боялся, что дом мой сгорит. Раздобыть картонные ящики всегда бывало нелегко. Мальчик на побегушках при конюшне зарабатывает мало денег. Я был постоянно голодным. — Рауль говорил словно сам с собой, словно Лес не было рядом. — Много раз я забирался на огороды соседей и крал оттуда овощи. Иногда я набивал карманы зерном на конюшне и тогда варил кашу в консервной банке на моем маленьком костре.

Лес молча смотрела на Рауля, не в силах подыскать ни единого нужного слова. Ей хотелось прикоснуться к нему, взять его за руку, но этого она тоже не могла почему-то сделать. Так они и стояли, рядом, бок о бок, но разделенные невидимой стеной.

— Мне хотелось стать лошадью… одним из этих могучих и быстрых животных, за которыми я ухаживал. Только я не позволил бы ни одному человеку оседлать меня. Я бегал бы на воле, свободный как ветер.

Рауль умолк и долго смотрел на клочок земли и чахлый куст, яростно цеплявшийся за жизнь, — на тех немногих тощих, как прутики, ветках, что еще не успели обломать окрестные ребятишки, упрямо зеленела листва.

— У меня был небольшой мешок, в который я складывал свои пожитки, — продолжал Рауль. — Их было совсем немного, и я брал мешок с собой, куда бы ни шел.

Рауль повернул голову и посмотрел на Лес.

— Ты все увидела? — требовательно спросил он.

— Да.

Они пошли назад к машине. На этот раз Рауль открыл перед Лес дверь и усадил ее на пассажирское сиденье. По дороге в отель оба они молчали. И Лес не хотелось нарушать это долгое молчание. В голове у нее вертелись тысячи вопросов. В том, что ей было известно о Рауле, зияло слишком много пробелов. Она не могла сказать ничего об увиденном, не могла сделать ни единого замечания, чтобы это не прозвучало бессмысленной банальностью.

Когда они подъехали к отелю, Рауль оставил автомобиль служителю, чтобы тот отогнал машину на стоянку, и молча проводил Лес в ее номер. Войдя в гостиную, Лес подошла к стоящему в стороне столу, положила на него свою сумочку и только потом обернулась к Раулю. Он раскурил тонкую черную черуту и, глядя на Лес, выпустил струю дыма.

— Вижу по твоим глазам, что тебя одолевают вопросы. Ты хочешь знать, как это все было, не так ли? — коротко бросил он.

Лес на миг опустила глаза, потом решительно подняла взгляд на Рауля.

— Вначале я собиралась сказать: «если тебе хочется мне рассказать…» Но теперь я говорю «да». Я очень хочу все знать. Я солгала бы, если бы стала утверждать, что не хочу.

Рауль вновь затянулся своей черной сигарой, словно выигрывая время на то, чтобы решить, стоит ли рассказывать ей о своем детстве, затем повернулся и отошел от Лес к окну. Теперь она видела только его спину.

— До того как я приехал в Буэнос-Айрес, я жил в пампах…

Он опять, как и ранее в villas miseria, говорил о себе в единственном числе. В предыдущих беседах Рауль упоминал, что приехал в город вместе с матерью, и, следовательно, должен был бы употреблять множественное число: мы приехали, мы жили… Лес очень сбивало с толку это очевидное противоречие.

— Ты ведь еще не видела западные пампы, — продолжал Рауль.

— Нет, — сказала Лес.

— Земля там намного суше, намного пустыннее, чем в тех местах, где находится estancia. И там всюду пыль. — Рауль не отрывал взгляда от окна, время от времени затягиваясь сигарой. — Мой отец был крестьянином. У нас имелся маленький клочок земли. Мать рассказывала мне, что жили мы в те времена хорошо. На столе всегда было вдоволь еды. А потом в один прекрасный день, когда мне было три года, отец ушел. Я так никогда не узнал почему. Помню только, что mia madre плакала… плакала не переставая. Нам пришлось оставить дом и землю. Они больше не были нашими. Думаю, отец продал хозяйство и забрал деньги с собой. — Акцент Рауля сделался грубее, а голос упал до хриплого шепота. — Мать пошла работать на большую estancia неподалеку от того места, где раньше был наш дом, и нам разрешили жить в хижине для рабочих. Это была глинобитная лачуга под жестяной крышей с одной большой комнатой, очень похожая на ту, под деревом ombu, где мы с тобой укрылись от дождя.

— Я помню.

И еще она помнила, как он сравнивал эту хибарку с домом, в котором вырос.

— Первые свои деньги я заработал, когда мне было шесть лет. Я носил воду для лошадей на этой estancia. В тот год, когда мне исполнилось восемь, мать заболела. Все деньги, которые мы скопили, чтобы переехать в Буэнос-Айрес, ушли на доктора. Именно тогда я бросил школу и пошел работать в estancia конюшенным мальчиком. Матери не становилось лучше. На следующий год священник из деревни пришел поговорить со мной. Он сказал, что мать умирает. Думаю, я уже знал, что она никогда не поправится. — Рауль повертел сигару в пальцах, задумчиво глядя на тонкий дымок. — В эту же ночь я забрал несколько песо, которые у нас оставались, одежду, немного еды и ушел.

— Ты бросил мать? — Лес была ошеломлена.

— Si. — Рауль бесстрастно посмотрел на нее. — Она умирала. Я ничем не мог ей помочь. Она все равно вскоре умерла бы. А если бы я не уехал тогда в Буэнос-Айрес, то когда бы смог это сделать? Полагаю, именно так я тогда подумал. Она умирала, и у меня не было больше никаких причин оставаться.

— Значит, ты бросил ее так же, как и твой отец, — с упреком проговорила Лес, но потом ей в голову пришла другая мысль. — Или ты хотел бросить ее прежде, чем она сама покинет тебя?

— Я уже не помню, о чем тогда думал. Это было слишком давно. Позже я услышал, что она умерла вскоре после того, как я сбежал. Конец моей истории ты уже знаешь. И очень хорошо, что знаешь. Человек не может измениться и стать другим, не таким, каков он есть.

— Это же самое говорил о тебе Эктор, — вспомнила она. — И все же ты переменился, Рауль. Посмотри, кем ты был и кто ты сейчас.

Но изменился ли он? Не оставался ли он по-прежнему маленьким мальчиком, желающим быть лошадью? Он научился ездить верхом, делаясь с лошадью единым целым — как легендарный гаучо, наполовину человек и наполовину конь, — и по-прежнему живет как странник, скиталец, свободный в своем беге и всегда оставляющий позади себя что-нибудь или кого-нибудь.

— Те женщины, которых ты любил, Рауль… Хочу спросить тебя, ты бросал их из-за поло или из-за того, что хотел избежать боязни, что они сами бросят тебя? Бросать — это ведь твоя особенность, не так ли? Ты всегда уходишь прежде, чем кто-нибудь сделается тебе слишком близким.

— Ты забыла об Экторе, — сказал Рауль. — Он мой друг уже многие годы. Я завишу от него.

На какой-то миг Лес поверила, что ошиблась в своих выводах, но вдруг ее осенило:

— Но ведь Эктор для тебя не опасен, Рауль. Он калека. Как же он может сам тебя бросить?

— Ты слишком много наслушалась психиатров. Вероятно, я просто действую реалистически. Поло — это вся моя жизнь. А женщинам не нужен муж, который постоянно в отъезде, — во всяком случае тем женщинам, что я знал. И потому я покидал их прежде, чем успевал слишком сильно к ним привязаться или же они ко мне.

Он раздавил сигару в пепельнице.

— А как насчет меня, Рауль? — Лес невольно шагнула к нему. — Когда ты собираешься бросить меня?

Рауль выпрямился и, неподвижно застыв на месте, долго смотрел на нее, затем поднял руки и бережно взял ее лицо в свои ладони. В его прикосновении было так много нежности, что Лес чуть не заплакала. Он внимательно всматривался в ее лицо, словно вбирая в себя каждую черточку.

— Когда я смотрю на твое лицо, то вижу нечто такое, чего не могу выразить словами. Это ощущение преследовало меня с самого начала, — негромко произнес он. — Но теперь я знаю, что это. Я гляжу на тебя и вижу потребность быть любимой. И это притягивает меня, потому что у меня есть та же самая потребность. И мне совсем не хочется бросать тебя, querida[25].

Он приблизил свои губы к ее губам, и нежность сменилась утолением жгучей потребности, которую оба они испытывали. Их окутал лихорадочный жар, давший им силу преодолеть все ограничения плоти. И в неистовом объятии Лес и Рауль пережили такой миг неземного блаженства, какой только могут пережить, соединившись, мужчина и женщина.

Позже, когда они лежали, переплетясь телами, на простынях в блаженном изнеможении, Лес глянула на смятую одежду, брошенную в спешке грудой на полу, затем повернулась на бок лицом к Раулю и пробежала пальцами по его груди. Он поймал ее руку, прервав это волнующее путешествие, поднес ее пальцы к губам и поцеловал, а затем вновь опустил ее руку на свою грудь и накрыл ладонью.

В дверь номера постучали.

— Это, должно быть, пришла горничная, чтобы сменить простыни.

Лес начала откидывать покрывало, чтобы встать, но Рауль не отпустил ее руку.

— Поменять, когда мы лежим на них? Интересно посмотреть, как ей это удастся, — усмехнулся он и потянул к себе Лес, так что она теперь лежала поверх Рауля, протестующе барахтаясь и смеясь.

Раздался новый стук, на этот раз более громкий, чем прежде.

— Дай мне встать, Рауль, — проговорила Лес тихим воркующим голосом.

Рауль тесно прижал Лес к себе, его рука скользнула под одеяло, и обхватила ее ягодицы.

— У нее есть ключ, — прошептала Лес. — Она может войти в любую секунду.

— И ты будешь окончательно скомпрометирована, не так ли?

— Да. — И тут они услышали, как в замок вставляют ключ. — Рауль, дай мне одеться.

В смеющемся голосе Лес послышались нотки отчаяния. Рауль не стал ее больше удерживать, Лес выскочила из-под одеяла.

Вся ее ночная одежда — халаты и сорочки — висели в шкафу. Единственное, что оказалось под рукой для того, чтобы наспех прикрыться, — рубашка Рауля. Лес быстро набросила ее на себя и, поддернув длинные рукава, начала застегивать пуговицы. Дверь номера открылась, и Лес услышала, как в маленькую гостиную, разделяющую ее с Робом комнаты, кто-то вошел. Дверь спальни, выходящая в гостиную, была по-прежнему распахнута настежь — они с Раулем, охваченные любовным порывом, и не подумали закрыть ее. Лес бросила быстрый взгляд на Рауля: он тоже встал и не спеша натягивал на себя бриджи.

— Это моя рубашка, — проворчал он с шутливым упреком. — А мне что прикажешь надеть?

— Пусть уж лучше горничная полюбуется твоей грудью, чем моей, — парировала Лес, слыша, как шаги приближаются к двери спальной. — Uno momento[26], — крикнула она, поспешно закатывая рукава рубахи.

Она в тревоге оглянулась на Рауля, который застегивал «молнию» на брюках, и повернулась к двери.

И тут же застыла, ошеломленная. На пороге стоял Роб. Лицо его медленно заливала багровая краска, а укоризненный взгляд перебегал с Рауля на смятые простыни на кровати и наконец обратил всю ярость возмущения на Лес.

— Я не ожидала, что ты днем вернешься сюда, — пробормотала она.

— Чего же ты ждала? Ведь это было так очевидно, — скривив губы, процедил Роб. Он весь дрожал от переполнявшей его ярости и обиды. — Ну и как, понравилось тебе барахтаться с ним в постели, дорогая матушка?

Его сарказм так же больно кольнул Лес, как появившееся на лице сына выражение уязвленной добродетели. Хотя она могла догадываться, что чувствует Роб: одно дело знать о ее любовной связи с Раулем, и совсем другое — получить столь красноречивое подтверждение.

— Роб, попытайся, пожалуйста…

— Что попытаться, Лес? — с горечью воскликнул он. — Попытаться понять, что моя мать — потаскуха, которая спит в гостиничных номерах с каким-то жиголо, играющим в поло? Да ты ничем не отличаешься от любой уличной дешевки!

— Ну хватит!

Рауль обогнул кровать и двинулся к Робу. Глаза его сверкали от гнева. Лес быстро шагнула вперед, чтобы встать между ними, и протянула руки, останавливая Рауля.

— Не надо, Рауль. — Лес не хотела, чтобы он вступил в какое-либо столкновение с ее сыном. Она-то понимала, какими это грозит последствиями. — Позволь мне самой все уладить.

Рауль заколебался, его мышцы напряглись под ее руками.

Она оглянулась на Роба, но тот уже шагнул за порог. Лес побежала за ним, не желая, чтобы он уходил вот так — разъяренный, ничего не поняв и не получив никаких объяснений.

— Роб, подожди!

Она догнала его в гостиной и попыталась схватить за руку, прежде чем он успеет выйти в коридор, но Роб выдернул руку и резко обернулся к ней.

— Ты отвратительна, ты хоть понимаешь это?

Лес отшатнулась, увидев на его лице презрение и враждебность. Ее ошеломило, что все это исходит от ее собственного сына.

— Для тебя ничто не имеет значения, кроме того, что захотелось тебе самой, — бросил Роб ей в лицо. — Тебе наплевать на то, что я чувствую.

— Это неправда. Меня это очень волнует, — страстно возразила она.

— Ты нашла чертовски удачный способ показать свою заботу. Ты представляешь хоть немного, каково это — обнаружить, что моя собственная мать путается с моим же тренером, с человеком, который должен стать капитаном нашей команды? Господи боже, да ты же старше его. Разве ты не видишь, насколько все это дешево и отвратительно?

— Нет, я так не считаю! — Лес не желала больше выслушивать его оскорбления. — Я — не твоя собственность, Роб. Хотя я и твоя мать, но я не обязана жить так, как тебе угодно.

— Ну тогда и черт с тобой! — в ярости крикнул Роб и, прежде чем Лес успела остановить его, бурей вылетел из номера, захлопнув дверь перед самым ее носом.

«Что же я наделала?» — пронеслось в голове у Лес, потрясенной этой вспышкой. Гнев ее мгновенно прошел, сменившись страхом, что она окончательно оттолкнула от себя сына. Меньше всего на свете ей хотелось, чтобы это произошло. Она остановилась в нерешительности, прижав ко рту сжатые в кулаки пальцы и не зная, что предпринять.

На плечи ей легли руки, Лес вздрогнула от неожиданности и обернулась. Это был Рауль. Он нежно обнял ее, и Лес опустила голову ему на грудь, ища защиты и утешения.

— Зачем я спорила с ним? — спросила она сама себя. — Ведь так не пробьешься через глухую стену, которой он отгородился. Роб слишком впечатлителен.

— Злость у него скоро пройдет, — попытался успокоить ее Рауль.

Но это ее мало убедило.

— Я беспокоюсь за него, — приглушенно проговорила Лес, уткнувшись лицом в свои сжатые в кулаки пальцы, лежащие на груди Рауля. — Он был так зол, когда выбежал из номера. Как ты думаешь, что он может сделать? Он совсем не знает города. Он не может даже говорить по-испански.

Она высвободилась из объятий Рауля и направилась в спальню.

— Я должна найти его.

Рауль схватил ее за запястье.

— Где ты будешь его искать?

— Не знаю. Но с ним может бог знает что случиться. Мне надо разыскать его, — стояла на своем Лес. — Ты сам видел, в каком он был состоянии. Я не могу допустить, чтобы он бродил по улицам незнакомого города.

— А я не могу позволить тебе бродить по улицам, разыскивая его, — заявил Рауль. — Скорее всего он направился в поло-клуб.

— О да! — Лес с радостью ухватилась за это логическое предположение.

— Оставайся здесь на тот случай, если он вернется, а я съезжу и посмотрю, там ли он.

С этим разумным предложением Лес не могла спорить и неохотно согласилась.

— Ты позвонишь мне, если найдешь его?

— Ну конечно, — пообещал Рауль.

Однако ожидание показалось ей адом. Минуты тянулись за минутами, час шел за часом, а Рауль позвонил всего лишь однажды, чтобы сообщить, что в клубе Роба никто не видел и что он собирается проверить еще один поло-клуб. Лес чуть не лишилась рассудка от тревоги, гадая, что с Робом. То ей представлялось, что он попал под автомобиль, то — что он ввязался в уличную драку… В тысячный раз она жалела, что ответила ему так резко, что не подождала, пока не пройдут охватившие сына обида и негодование, а затем уже не попыталась убедить его… Каждый раз, когда она слышала, как на их этаже останавливается лифт и в коридоре раздаются шаги, она замирала в надежде, что это Роб, но всякий раз звук шагов затихал в отдалении от ее двери.

Ее уши напряженно ловили каждый звук, но единственное, что ей удавалось услышать, — томительную тишину, царящую в комнате. И вдруг в замке щелкнул, поворачиваясь, ключ. Лес резко обернулась к двери. В ней разом вспыхнула надежда: вернулся Роб. И тут же сменилась опасением: скорее всего Рауль.

Дверь открылась. Беспечно и бодро шагая, в комнату ввалился Роб. И Лес охватило безмерное облегчение. Она двинулась навстречу сыну.

— Роб, где ты был? Я так волновалась за тебя. С тобой все в порядке?

Она беспокойно осматривала его: не видно ли на мальчике синяков или каких-нибудь повреждений.

— Я как огурчик, честно, — проговорил Роб со сверкающей улыбкой.

Все его поведение совершенно переменилось. Гнев и горечь пропали. Лес ожидала, что Роб вернется угрюмым и неприступным, но он так и светился весельем и добродушием.

— Ты выпил, Роб?

— Только стаканчик пива…

Должно быть, он заметил недоверие матери.

— Думаешь, я пьян? Что ты хочешь, чтобы я сделал — прочитал скороговорку: «На дворе трава, на траве — дрова», или встал на одной ноге, закрыл глаза и коснулся пальцем носа? — Роб говорил ясно и отчетливо, а координация движений явно была ненарушенной.

— Где ты был все это время? Что ты делал? — спросила сбитая с толку Лес.

— Поймал такси и поехал проведать Тони. Мне пришлось оставить свой автограф на гипсовой повязке на его руке. Он завтра придет смотреть матчи по поло, так что ты сможешь увидеть мою подпись своими глазами, — выдвинул еще одно доказательство Роб, а затем широкими шагами прошествовал на середину гостиной. — Я очень много думал, когда ушел отсюда. — Он умолк и бросил на мать сияющий взгляд. — Это просто удивительно, насколько теперь для меня все стало ясным. Не могу понять, почему я не видел этого раньше. Точно так же, как у тебя нет права приказывать мне, что я должен или чего не должен делать или с кем дружить, а с кем не дружить, так и у меня самого нет права приказывать тебе. Это не твое дело, чем я занимаюсь, оставаясь один. Полагаю, что и не мое дело вмешиваться в то, чем занимаешься ты…

Лес не знала, что и подумать об этой полной перемене взглядов.

— Роб, ты в самом деле так считаешь?

— Эй, я уж совсем было зарвался. Я это признаю. У меня не было никакого права выходить из себя и вести себя так, как я вел.

Он говорил так искренно, что невозможно было усомниться в его чувствах, и все же Лес не оставляло смутное ощущение: за этим внезапным и полным перевоплощением скрывается что-то такое, в чем она пока не может разобраться. Но она гнала подозрения, убеждая себя: главное — сын переменил свое отношение к ней, а что именно послужило тому причиной — это не имеет совершенно никакого значения.

— Я рада, что ты так считаешь. Я…

Ее прервал новый щелчок ключа, поворачивающегося в замке. Секундой позже в комнату с мрачным видом вошел Рауль. Заметив Роба, стоящего рядом с Лес, он замедлил шаг.

— Роб пришел всего несколько минут назад, — объяснила Лес.

— Ваша матушка беспокоилась за вас, — заметил Рауль с легким упреком.

— Она мне сказала.

И хотя Лес пристально наблюдала за Робом, — ей хотелось знать, как поведет себя сын в присутствии Рауля, — она не заметила в выражении его лица почти никаких изменений. Он оставался таким же невозмутимым и уверенным в себе. Не появилось даже малейшего намека на неприязнь или обиду. Роб вел себя как равный с человеком, который был его наставником и любовником его матери.

— Роб ездил проведать Тони, — объяснила Лес Раулю и замолчала в нерешительности. Приняв наконец решение, она подошла к своему возлюбленному и взяла его под руку. — Думаю, Роб, что тебе надо знать: когда Рауль на следующей неделе приедет во Флориду, он остановится у нас дома.

Прежде она собиралась известить об этом сына во время полета домой, но, кажется, лучше рассказать обо всем прямо сейчас.

Роб посмотрел на Рауля, и на его лице промелькнуло какое-то странное выражение.

— Полагаю, это означает, что он расположится в бывшей комнате отца?

— На самом деле, Роб, он будет жить в моей комнате.

Роб безразлично пожал плечами.

— Лес, как я уже сказал, ты не имеешь права приказывать мне, как устраивать свою жизнь, а у меня нет права диктовать тебе, как устраивать твою. — Он сунул руки в карманы ветровки. — Пойду-ка я, пожалуй, приведу себя в порядок перед обедом.

Он прошел в свою комнату и закрыл за собой дверь. Лес пристально смотрела ему вслед. Ее пальцы с силой сжали руку Рауля.

— Как странно, не правда ли?

Ее поражало, как быстро переменилось отношение сына к ее связи с Раулем.

— Si, очень странно.

— Я всегда знала, что рано или поздно он успокоится и примет все, как оно есть… Но какое облегчение, что это наконец-то произошло!

Лес не вполне представляла себя, как бы ей пришлось поступить, если бы против нее восстали оба ее ребенка. С тех пор как она написала то письмо Трише, от дочери не было никаких вестей. Лес еще предстоит нелегкое выяснение отношений с нею, когда та вернется во Флориду. Но, по крайней мере, сейчас хоть Роб на ее стороне.

Часть IV

Глава 23

По возвращении из Аргентины Лес ждало письмо от Триши. Она быстро пробежала глазами короткое, чопорное послание, затем перечитала его еще раз, на этот раз медленно. Письмо было резко критическим и неодобрительным.

Лес попыталась было утешить себя тем, что дочь отреагировала именно так, как и следовало ожидать, но от этого ей не стало легче. Заканчивалось послание холодным и резким заявлением: «Собираюсь в эти выходные приехать домой». Лес долго смотрела на эту строчку, думая о том, что в пятницу должен приехать Рауль. Как поведет себя Триша, неожиданно для себя столкнувшись с ним в родительском доме? Вздохнув, Лес сложила письмо и сунула его обратно в конверт. До встречи с дочерью — еще несколько дней, а пока надо подумать о делах, накопившихся за время ее отсутствия.

Свидание с Тришей было не единственным ожидавшим Лес испытанием. Сразу же после приезда она позвонила Одре и ухитрилась отложить встречу с ней до конца недели, жалуясь на усталость с дороги, на завал корреспонденции и всяческой работы, требующей времени и внимания. Однако то, что эта встреча будет нелегкой, было для нее ясно.

— Ты из семьи Кинкейд! Думаю, тебе надо подумать о приличиях, прежде чем вступать в такую безвкусную любовную связь, — неодобрительно заявила шокированная Одра Кинкейд, когда Лес наконец обрушила на мать свою маленькую бомбу. — Одно дело — завязать с этим игроком в поло тайную интрижку. Но совсем другое — допустить, чтобы он жил под одной с тобой крышей… и спал в твоей постели. Невозможно представить, чтобы хоть одна женщина из нашей семьи жила бы с мужчиной без святого таинства брака! Я бы ни за что в жизни не пошла на такое!

— О да, Одра, я уверена, что ты никогда бы так не поступила, — сухо согласилась Лес.

Она могла с точностью предсказать, как отнесется мать к ее сообщению. Дело не в том, что Одра придерживается старомодных взглядов. Она могла исповедовать чрезвычайно свободный образ мыслей во всем, за исключением одного, — тех случаев, когда дело касалось правил поведения Кинкейдов в обществе.

Зато Мэри неожиданно встала на сторону сестры и бурно приветствовала ее экстравагантное сообщение.

— Думаю, это чудесно! Наконец-то мы опять видим прежнюю дерзкую и смелую Лес. Просто дождаться не могу, когда мы познакомимся с ним.

— Познакомишься очень скоро. Отсюда я еду прямо в аэропорт, чтобы встретить Рауля.

Именно поэтому Лес не стала откладывать на потом разговор с Одрой, понимая, что после приезда ее возлюбленного «подходящий» момент для объяснений с матерью так никогда и не наступит.

— Только не вздумай, Мэри, нагрянуть к нам сегодня вечером, — добавила она.

— Мэри, как ты можешь так ей потворствовать? — с негодованием спросила Одра.

— Это ее жизнь. Она должна жить так, как сама считает нужным, а не по твоей указке, Одра, — сказала Мэри.

Ай да Мэри! Она говорит с матерью не как дочь, а как нежная, но строгая родительница.

— Запомни мои слова — она еще пожалеет об этом! — воскликнула Одра, всем своим видом давая понять дочерям, что разговор на эту тему закончен. Она, как всегда, оказалась на высоте: одновременно выказала свое неодобрение и показала, что умывает руки, не отвечая за последствия неразумного и неприличного поведения дочери.

Мэри переглянулась с Лес и пожала плечами: чего другого можно было ожидать… Обе они улыбнулись. Однако Лес припомнились слова, только что произнесенные сестрой, — наконец-то вернулась «прежняя дерзкая и смелая Лес». Дерзкая и смелая? Может быть, она и в самом деле вела себя так, но это было впервые в жизни — в сорок два-то года! — когда она на самом деле бросила вызов и открыто не повиновалась матери.

Больше они к этому не возвращались. Через полчаса Лес уже мчалась в автомобиле от дома матери, стоящего на берегу океана, к аэропорту. Когда она добралась туда, оказалось, что самолет Рауля уже приземлился, и Лес направилась прямо к выходу из таможенного отделения.

С тех пор как они виделись в последний раз, прошла неделя, но промелькнула она как один день. Накопилась такая куча дел и столь многое надо было уладить, что время текло незаметно. А вот теперь минуты тянулись невыносимо медленно. Лес одолевало лихорадочное нетерпение — ей хотелось поскорее увидеть Рауля, и одновременно она испытывала смутную неловкость. Может, она действует слишком поспешно? Может быть, она так стремительно бросилась от замужества к любовной связи, не дав себе времени разобраться, чего в действительности хочет.

Однако все ее сомнения разом исчезли, когда в двери таможни показался Рауль — высокий и притягательный, с голубыми глазами, глядящими из-под черных ресниц только на нее одну. Лес без колебаний бросилась в его объятия и почувствовала, как губы Рауля прижались к ее губам в быстром и крепком поцелуе. Когда он наконец поднял голову, Лес затопило горячее, опьяняющее чувство.

— Как прошел полет? Что с лошадьми? Они хорошо перенесли перевозку?

— Все хорошо. Нас немного поболтало в воздухе, но ничего серьезного, — сказал Рауль.

Лес с неохотой высвободилась из его объятий.

— Если ты готов, то мой автомобиль стоит снаружи.

Багажа у Рауля оказалось немало: седла, сбруя, снаряжение для поло, не считая его собственных вещей, — так что погрузка в машину заняла у них некоторое время. Лес порадовалась, что приехала на микроавтобусе, а не на легковом автомобиле, иначе для всего просто не хватило бы места.

Пока они ехали к ней, беседа текла легко и непринужденно. Они говорили обо всем, что только приходило в голову, о поло, об Экторе, о полете Рауля и о том, что успела сделать Лес с тех пор, как вернулась из Аргентины.

— Я получила письмо от Триши. Она пишет, что хочет приехать домой на эти выходные. Вероятно, она успеет на последний рейс сегодня вечером или на первый завтра утром, — сказала Лес, словно предупреждая Рауля, что, возможно, все пойдет не так гладко, как хотелось.

— Ты еще не поговорила с ней с тех пор, как вернулась?

— Нет. — Лес, не отводя взгляда от густого потока машин на дороге, распрямила пальцы, крепко стискивающие рулевое колесо. — Уверена, что это огорчит ее, но со временем она примирится с тем, что произошло… как примирился Роб.

— Тебя беспокоит, что могут возникнуть осложнения?

— Думаю, без сложностей не обойтись. — Она пыталась взглянуть на вещи трезво. — Я просто не хочу, чтобы дети обижались на тебя, если этого можно избежать. Время от времени между мной и Робом с Тришей случаются разногласия, и я не желаю, чтобы ты оказался в них замешан.

— Это твои дети, — сказал Рауль. — Я не стану вмешиваться в ваши отношения.

Лес улыбнулась, чувствуя облегчение от того, что он с ней согласился.

— Я считаю, что это избавит нас от множества недоразумений в будущем.

— Согласен.

Лес потянулась через сиденье и крепко сжала руку Рауля, на миг задержав ее в своей руке.

— Я очень рада, что ты здесь, Рауль.

— И я рад.

Когда они подъехали к дому, Лес свернула на дорогу, ответвляющуюся от огибающего дом подъездного пути и ведущую к гаражам и конюшням. Роб был на малом тренировочном поле, работая с одним из пони, которого они приобрели у Рауля. Впереди показался поворот к гаражам, и Лес сбавила скорость.

— Ты не хочешь вначале разгрузить свои вещи у конюшни?

Самой ей хотелось, чтобы он пробыл еще немного подольше только с ней одной. Если они подъедут к конюшням, то непременно придется представлять Рауля Джимми Рею Тернбуллу и беседовать с Робом.

— Это можно сделать и позже, — сказал Рауль.

— Я и сама так думала. — Лес свернула к гаражу, чувствуя, как по лицу ее разливается счастливая улыбка.

Они припарковали микроавтобус около гаража, Рауль выгрузил через заднюю дверцу свои чемоданы и последовал за Лес к дому. Они прошли коротким путем мимо бассейна и вошли в гостиную через двойные французские окна. После яркого солнечного света казалось, что в комнате почти темно. И Лес успела пройти несколько шагов, прежде чем заметила Тришу, сидящую на диване.

— Триша! — На лице ее вспыхнула улыбка. Она так давно не видела дочь, что не могла испытать при внезапной встрече ничего, кроме радости. — Я думала, что ты прилетишь только сегодня вечером. Ты давно здесь?

— Достаточно давно. — Триша встала, переведя холодный как лед взгляд с Лес на Рауля и его багаж. — Достаточно давно, чтобы успеть поговорить с Робом и выяснить, что у вас здесь творится.

Внешне она держалась с подчеркнутым спокойствием, но Лес чувствовала, что внутри у дочери все неистово дрожит от обиды и гнева.

— Я ему не поверила, — продолжала Триша, — и потому захотела увидеть своими глазами, правда ли это, что он вселяется сюда вместе с тобой. — Она вновь глянула на чемоданы, стоящие на полу. — И вот увидела, не так ли?

— Триша, я хотел бы объяснить, — сказал Рауль. И Лес поразило, как непривычно звучат эти слова. — Я понимаю, что вам трудно примириться…

— Ах так? Вы действительно понимаете? — с вызовом воскликнула Триша. — Одно дело потерять мужчину, который уходит к другой женщине, и совсем иное, если эта женщина — твоя собственная мать!

— Я никогда не был вашим, чтобы вы могли меня потерять, — спокойно вставил Рауль.

— Вы правы. Я знаю, что вы правы. — Триша с силой потерла пальцами лоб. — Но от этого мне вовсе не легче.

— Рауль, ты не возражаешь, если я поговорю с Тришей наедине? — сказала Лес.

Ей не хотелось втягивать Рауля в спор, который может начаться между ней и дочерью.

— Я буду в конюшнях.

Лес подождала, пока он выйдет из гостиной через французские двери, а затем подошла к дивану.

— Триша, давай сядем и обо всем поговорим.

Девушка с недовольным видом откинулась на подушки, и Лес присела рядом, подобрав под себя ноги и повернувшись к Трише. Некоторое время она изучающе смотрела на напряженное лицо дочери, такое гордое и прекрасное.

— Триша, какие слова я могу добавить к тому, что уже написала тебе в письме? Это случилось, и все тут… Больше ничего не скажешь. Было влечение, и у нас оказалось так много общего, что… это просто росло с каждым днем…

Лес решила на этот раз оставаться спокойной и не поддаваться гневу, как поддалась она, говоря с Робом.

— И, как ты говорила прежде, у нас с ним нет ничего общего, — печально покачала головой Триша. — Он слишком стар для меня, но, как видно, не слишком молод для тебя.

— Он не намного моложе меня, всего на пять лет. Кажется, ты считаешься в нашей семье человеком без предрассудков, — напомнила Лес. — Что дурного в том, что женщина старше мужчины?

— Ничего. Я… я просто не могу поверить, что вы… — Она замолчала и стала перебирать складки на своей юбке. — И все же, когда я увидела, как вы идете через патио, смеясь и улыбаясь друг другу, то поняла, что это похоже на правду. Может быть, именно это особенно горько.

Лес не ожидала подобного признания. В горле у нее встал комок.

— Я так боялась, Триша, что ты будешь меня за это ненавидеть.

— Когда я получила твое письмо, то, кажется, могла бы убить тебя, — сказала Триша. — Но у меня было много времени, чтобы хорошенько обо всем подумать. Возможно, я не любила его. Может быть, мне просто нравилось думать, что я люблю. Ведь это не настоящая любовь, когда чувство есть только с одной стороны, правда?

— Думаю, я понимаю, почему никогда не волновалась за тебя так сильно, как за Роба. Ты всегда мыслишь ясно и здраво.

Триша в припадке возбуждения вскочила на ноги и, отойдя на несколько шагов от дивана, начала расхаживать по комнате.

— Мне хотелось разозлиться как следует. Я все твердила себе, что если я взорвусь и начну в ярости швырять вещи на пол и ругать тебя на чем свет стоит, то мне станет легче. Именно это я и собиралась сделать. Это всего лишь один вариант из того, что я замышляла, — поправилась она с горькой иронией, остановившись спиной к Лес. — Я разыграла в своем воображении несколько вариантов. И все они, уверяю тебя, — Триша резко обернулась лицом к матери, — все они были изумительно мелодраматичными. Я собиралась предстать перед тобой ироничной, оскорбленной, язвительной… И во всех вариантах я представляла себе, как выхожу из дома с клятвой, что ты видишь меня в последний раз.

— Я рада, что ты так и не выполнила ничего из задуманного, — улыбнулась Лес.

Сейчас она испытывала скорее сочувствие к дочери, чем чувство облегчения, что Триша так и не взорвалась.

— Но я сама не могу понять, почему не делаю ничего такого. Словно из-под меня выдернули ковер и я шлепнулась на пол и сижу, пытаясь решить, какой из ушибов больше болит. Ну, гордость… Это я сознаю. Но что еще? — Она безостановочно расхаживала по комнате. — На какое-то время я перестала мыслить ясно и здраво. Это случилось, когда я встретила Рауля. Мне было восемнадцать — или почти восемнадцать. Полностью сложившаяся женщина. И вот появился мужчина — красивый, старше меня, обаятельный, иностранец — все это так волнующе. Это была бы la grande passion, великая страсть. Перед нами стояло столько преград, которые надо было преодолеть, — возраст, разные культуры, происхождение, — но мы бы боролись за чувство, которое нас охватило. И все бы в конце концов уладилось, потому что мы по-настоящему были бы страстно влюблены друг в друга. — Триша прервала свое насмешливо-высокопарное описание воображаемого романа, остановилась и вздохнула, глядя в пол. — Все это звучит так глупо, не так ли?

— Нет, — сказала Лес. — Когда мне было шестнадцать, на Хоупуортской ферме работал молодой конюх. Я вздыхала по нему все лето, прекрасно понимая, что Джейк и Одра взовьются до потолка, да что там: откажутся от меня, если я выйду замуж за простого рабочего с конюшни. Но мука, которую я испытывала, была восхитительной. И заметь, он не имел обо всем этом ни малейшего представления. Для него я была просто дочерью большого босса. Но я воображала себе бог знает что, когда он седлал для меня лошадь или помогал мне сесть верхом.

Лес не стала рассказывать Трише, как увидела его в машине целующимся с какой-то местной девушкой. Это был жестокий удар, после которого она страстно и непримиримо ненавидела этого парня.

— Я понимаю, — закончила Лес, — что это было не совсем так, как у тебя, потому что ты сейчас старше, чем я тогда, но переживания те же самые.

— Как жаль, что ты не вспомнила этого раньше. Хотя я, наверное, не стала бы тебя слушать. — Триша горько и насмешливо вздохнула, иронизируя сама над собой. — Одна из моих подруг предположила, что я просто пережила то же самое, что и многие девушки, которые увлекаются знаменитостями, — рок-звездами или футболистами. Привлекает не сам человек, а его слава. Может, она права. Я готова согласиться, что именно это чувство и толкнуло меня к Раулю. Но я не могу заставить себя смириться с тем, что его заполучила ты.

— Триша, мне бы очень хотелось сказать что-нибудь такое, что утешило бы тебя. Но тут ничего не скажешь. — Лес не поднимала глаз, разглядывая свои руки.

— И я не могу вести себя как хороший спортсмен, который, проиграв, поздравляет противника, и сказать, что я рада за тебя. Ну, дескать, лучший мужчина… достается достойной женщине… побеждает сильнейший и всякую такую чушь. Это совсем не то, что я чувствую.

— Я не ожидала, что ты это скажешь.

Триша вновь подошла к дивану и села, двигаясь так, словно на плечах у нее лежала непомерная тяжесть. Она наклонилась вперед и оперлась локтями о колени, словно ей было нелегко выдерживать вес тела.

— Наверное, мне так тяжело еще и потому, что я понимаю: теперь ты и папа никогда уже больше не будете вместе. После того как ты завела любовную связь с другим мужчиной, он не захочет вернуться обратно. Если бы ты ждала его, то, может быть…

— Ты понимаешь, что ты говоришь? — нахмурилась Лес. — Значит, ты думаешь, если бы он пожелал вернуться, я тут же должна была простить его и забыть, что он бросил меня, чтобы жениться на другой женщине? Но мне он другого мужчину простить не может. Куда же подевались все твои современные взгляды, твой протест против двойных стандартов?

— Это не я так думаю, а отец, у которого до сих пор сохранились старомодные взгляды. Я знаю, что именно так он и видит отношения мужчины и женщины, — объяснила Триша и хмуро замолкла. — Все равно это не имеет никакого значения. Папа не собирается бросать Клодию, особенно сейчас, когда появился ребенок.

— Ребенок, — пробормотала Лес.

— Да. — Триша подняла на нее глаза. — Я считала, что ты уже знаешь. Теперь у меня есть новый братец, Аллен Томас. Он родился прошлой ночью. Па присутствовал в родильной палате. Стоило послушать, какой у него был голос, когда он позвонил мне сегодня утром. Он говорил так, словно младенца родил он сам, а не Клодия.

Лес не могла не вспомнить, что Эндрю даже в голову не пришло остаться с ней, когда она рожала Роба и Тришу. И она поняла, что он сильно изменился.

— Я рада за него, — сказала она. — Именно так и должно быть.

— Честно говоря, я отчасти и приехала так рано, чтобы успеть посмотреть на своего новорожденного братца. А сюда заглянула, чтобы взять свою машину. — Триша замялась и глянула на чемоданы, которые Рауль оставил стоять в гостиной. — Думаю, будет лучше, если я останусь на выходные у папы.

— Уверена, что он будет рад. — Лес огорчало, что Триша испытывает подобные чувства, но она понимала: дочери понадобится немалое время, чтобы свыкнуться с новой ситуацией. — Когда увидишься с Эндрю, передай ему мои поздравления.

Вскоре после того, как Триша уехала, в гостиной вновь появился Рауль.

— Я видел, как Триша уезжала на своей машине, — сказал он.

— Да, она останется на этот уик-энд у своего отца. Однако со временем все это уладится. Мы расстались с ней в относительно хороших отношениях, — добавила она быстро, чтобы показать Раулю, что не огорчена и не озабочена.

Внезапно ее охватило беспокойство. Понравится ли Раулю место, где он будет теперь жить? Лес нервно сложила ладони, слегка потерев их одна о другую.

— Что тебе сейчас хочется? Выпить немного? Или, может быть, лучше я сначала покажу тебе дом, чтобы ты мог сразу расположиться?

— Посмотрим дом. — Рауль поднял чемоданы, стоящие у его ног.

Лес одолевало детское нетерпение. Хотелось побыстрее показать Раулю свой дом. Отчасти из гордости за свое жилье, а отчасти из потребности убедиться, что оно ему понравилось.

После беглого осмотра Лес привела Рауля в свою спальню.

— Вот здесь я и живу. Я освободила шкафы, чтобы было место для твоих вещей. И два выдвижных ящика в комоде — пустые. Если тебе понадобятся еще ящики, я велю передвинуть сюда комод из другой спальни…

Лес вдруг сообразила, что тараторит без остановки, и разом умолкла. Обернувшись, она увидела, что Рауль оглядывает комнату. Медленно опустил чемоданы на пол. Затем перевел взгляд на ее кровать, и Лес впервые за это утро ощутила неловкость.

— Я никогда не думала… Тебя это смущает, Рауль? Ты считаешь, что это дом другого мужчины?

До сих пор такая возможность ни разу не приходила ей на ум. Мужчины — такие гордые существа, с таким развитым чувством собственной территории. Может быть, он откажется спать в постели, в которой она лежала с другим.

Рауль не спеша подошел к Лес и обнял ее за плечи.

— Если бы я так думал, то мне пришлось бы считать тебя женщиной, принадлежащей другому мужчине, а?

— Видимо, так… — Она с облегчением прижалась к нему, обняв Рауля за талию и откинув назад голову. — Я соскучилась по тебе, Рауль.

— А я соскучился по тебе. — Рауль обнял ее, и его губы прижались к ее губам, рассказав о том, как сильно он соскучился, гораздо выразительнее, чем любые слова.

Лес нашла этот способ объяснения чрезвычайно вдохновляющим.

Когда они наконец оторвались друг от друга, Лес осталась в кольце его рук. Прильнув к Раулю и обводя кончиком пальца чувственный абрис его губ, она спросила:

— Тебе понравился дом?

— Очень удобный, но я знал, что он таким и окажется.

— Обед начинается в восемь. Не хочешь ли ты чего-нибудь перед едой?

Она говорила без всякой задней мысли, вовсе не предлагая Раулю любовные ласки вместо съестного или спиртного, и только потом сообразила, что могут значить ее слова. Рауль рассмеялся глубоким гортанным смехом.

— Это очень соблазнительно, но вначале я хотел бы принять душ и переодеться после перелета на такое расстояние в грузовом отсеке с лошадьми.

Лес принюхалась к открытому вороту его рубахи, вдыхая знакомый запах Рауля, который без труда отличала от всех прочих грубых ароматов, которыми пропиталась его одежда.

— От тебя и вправду пахнет лошадьми, — согласилась она, затем подняла голову и всмотрелась в складки под его глазами. — Ты, должно быть, устал после полета. Нам просто придется лечь сегодня пораньше.

— Превосходная мысль, — лукаво усмехнулся Рауль.

…Те две ночи, проведенные в отеле в Буэнос-Айресе, напомнили Лес о том, каково это спать в одной постели с мужчиной. Они с Эндрю все последние годы спали в разных спальнях. А теперь она вот уже неделю просыпалась и чувствовала, что ее обнимает рука Рауля — и Лес явно предпочитала такое пробуждение тем многочисленным утрам, когда она открывала глаза и видела рядом с собой только пустую подушку. Ее беспокойный сон, раздражавший некогда Эндрю, казалось, вовсе не был помехой Раулю. Пару раз разметавшаяся во сне Лес невольно будила Рауля. И каждый раз он привлекал ее к себе поближе и сонно рычал на ухо: «Лежи спокойно». И всякий раз она обнаруживала, что ей не хочется двигаться.

Во время этой первой недели они, что называется, притирались — взаимно приспосабливаясь к повседневным привычкам друг друга. Как-то само собой установилось, кто первым идет в ванную, где в шкафах и комодах лежат чьи вещи… Постепенно они выработали общий распорядок. Это была та степень интимности с мужчиной, которой Лес не наслаждалась уже много времени — с самых первых лет своего замужества с Эндрю. А это происходило так давно, что теперь она уже и не помнила, было ли тогда по-другому или лучше, чем теперь.

Всю следующую неделю Рауль устраивал пробные матчи, решая, кто из игроков войдет в их с Робом будущую команду. С большинством из кандидатов он переговорил, еще находясь в Аргентине, и теперь должен был сделать окончательный выбор.

— Так что ты собираешься предпринять? — спросила Лес, когда они пешком возвращались из конюшен к дому, чтобы поесть. Рука Рауля тяжело лежала на ее плече, свидетельствуя об усталости, которую Лес и без того читала на его лице.

— Думаю, что сейчас я больше всего нуждаюсь в горячей ванне и хорошем растирании.

— Нет! Я имела в виду отбор игроков. Я думаю, что Брубейкер, когда ты поставил его в защиту, играл очень неплохо.

Она наблюдала большую часть утренних тренировок, в ходе которых Рауль испытывал игроков в разных позициях, иногда меняя их местами после каждого чуккера и время от времени ставя каждого то на одну, то на другую сторону.

— Надежный парень. Может стать сильнейшим в команде. — Однако Рауль не был готов к тому, чтобы связывать себя обещаниями. — Мне понравился и Мастерсон в качестве игрока под первым номером. У него много огня. Он может зажечь команду. Тем не менее Роб против него. Он утверждает, что Мастерсон желает заграбастать всю славу себе. Признаю, что он действительно выказывает подобную склонность.

— У Лоулза очень хороший подбор пони, — заметила Лес.

— Да, решение — дело не из легких… — Морщинки вокруг глаз Рауля сбежались веселой паутинкой, когда он увидел, как она пытается взвесить вклад, который может внести в команду каждый из игроков. — Надо учесть многие факторы — мастерство игрока, стиль его игры, сочетается ли он с другими, каковы у него пони или может ли он дополнить свой состав лошадей, чтобы быть во всеоружии. Но самое главное из всего, является ли он simpatico? — Они подошли к французским дверям, и Рауль снял руку с плеча Лес, чтобы она смогла пройти впереди него. — А после всего этого мы должны решить, как много мы будем им платить.

Лес кивнула. Она только недавно начала понимать, что подготовка к соревнованиям влечет за собой гораздо больше дел и хлопот, чем она думала прежде.

— Не хочешь ли поработать сегодня днем и выбрать, в каких турнирах мы будем принимать участие? Тогда мы смогли бы набросать примерное расписание поездок и прикинуть расходы, — сказала она.

— Да, и нам надо убедиться, что у пони будет достаточно времени для отдыха, если придется перевозить их в трейлерах на большие расстояния…

Войдя в дом, они направились через гостиную прямо в фойе.

— Да, меня тоже беспокоит, что из Техаса сразу придется отправляться в Нью-Йорк. Может быть, гораздо разумнее принять участие в турнире «Оук-Брук». Я…

— Лес, извините меня, — прервала их разговор Эмма Сандерсон, вышедшая в прихожую из холла с галереей. — Я услышала, что вы пришли, а только что позвонила Конни Дейвенпорт. Она хочет узнать, почему вы не ответили на ее приглашение на прием. Она опасалась, что вы просто не получили его. Что мне ей ответить?

Лес остановилась и взглянула на Рауля.

— Конни — это моя подруга, и она ежегодно устраивает предрождественский прием с угощением в миллион калорий. Не могу сказать, что мне хочется идти туда, но не могу же я вечно скрывать тебя ото всех и наслаждаться твоим обществом в одиночку, не правда ли? — Лес улыбнулась Раулю и повернулась к Эмме: — Скажите ей, что мы приедем.

— Очень хорошо. Я запишу в ваш календарь на субботу, — сказала секретарша и ретировалась в коридор.

— Надеюсь, ты не возражаешь? — Ладонь Лес скользнула в руку Рауля, и они двинулись вверх по огромной дубовой лестнице. — Я знаю, что ты не большой охотник до приемов.

— Некоторые из них бывают не так уж и плохи. Это зависит от компании.

— Я знаю точно, что они скажут, когда увидят меня с тобой. «Ох уж эта счастливица Лес Томас. Она-то, будьте уверены, непременно найдет себе кого-нибудь вроде этого парня. Еще бы, она — из Кинкейдов», — насмешливо проговорила Лес. — Языки будут работать вовсю.

Внезапно ей отчаянно захотелось, чтобы этот прием состоялся поскорее. После тех жалостливых взглядов, которые ей пришлось вынести, когда ее бросил Эндрю, Лес не терпелось упиться сладостью мести. Она не могла дождаться, когда увидит, как лица знакомых вытянутся при виде Рауля. Никто больше не сможет назвать ее «бедной Лес».

Войдя в их общую спальню, она подтолкнула Рауля к ванной.

— Прими горячий душ. А потом мы посмотрим, что можно придумать насчет растирания.

Глава 24

Вдоль подъездного пути выстроилась шеренга автомобилей. Огромный дом сиял огнями. Белые колонны фронтальной галереи были увиты гирляндами, а над входной дверью висел гигантский венок из сосновых веток, украшенный лентами. Лес решила не дожидаться в одиночестве у входа, а остаться в автомобиле вместе в Раулем, пока он искал место, где можно было бы припарковать машину. Все равно она не собиралась входить в наполненный гостями зал без него.

Наконец они оставили машину и подошли ко входной двери. Из дома до них доносился приглушенный гул голосов — прием был в самом разгаре. Рауль позвонил в дверной звонок. Лес окинула его восхищенным взглядом, любуясь, как ладно сидит на нем темный вечерний костюм, и повернулась к двери, ощущая гордость и уверенность в себе.

Один из наемных служителей, приглашенных специально для этого приема, впустил их в дом. Лес отдала ему свое длинное манто. Она не посмотрелась в зеркало, но и без того очень хорошо представляла, как сверкают блестки на ее красном, сшитом в виде туники, платье из шелкового жоржета, кокетка которого была как бы разграфлена на квадраты бисерными строчками. Она намеренно выбрала этот наряд, сразу же бросающийся в глаза.

— Лес! Я, кажется, не видела тебя целые столетия! — радостно воскликнула полная, округлая хозяйка дома Конни Дейвенпорт, выходя им навстречу. — Ты в этом платье выглядишь просто ошеломляюще — сверкаешь, как рождественская елка. А это кто? — спросила она, не переводя дыхания, а затем заговорщицки прошептала: — Это он?

Губы Лес невольно расплылись в улыбке, которую она не сумела сдержать.

— Конни, это Рауль Буканан… Рауль, познакомься с хозяйкой этого дома Конни Дейвенпорт…

— Клянусь, я собираюсь начать ходить на все матчи по поло в клубе. Кажется, я единственная, кто вас не знает. — Конни вцепилась в руки Рауля своими пухлыми пальчиками. — Ах, Лес, ничего удивительного, что ты скрывала его все это время. Он вос-хи-ти-те-лен!

— Вы очень любезны, миссис Дейвенпорт, — Рауль мягко отнял у нее свою руку.

— Боже мой, какой голос! — Конни даже задрожала от наплыва чувств. — Так и чувствуешь себя, словно тебя обволакивает сливочная помадка…

Зазвонил дверной колокольчик, извещая о прибытии новых гостей.

— Уверена, Лес, что ты знаешь здесь всех, — затараторила Конни. — Я пригласила Эндрю, но он в последнюю минуту позвонил и извинился, что не может прийти. Не может найти человека, который посидел бы с ребенком. Ну разве не истерическое поведение? В его-то возрасте! — Она попятилась к двери. — Запомните правило, которое установлено у меня на приемах. Если вы сидите на диете или придерживаетесь ограниченного питания, то можете сразу же уезжать. Вся еда здесь переполнена калориями и холестерином. Коктейль со взбитыми яйцами, сахаром и ромом приготовлен на чистых сливках. Лакомьтесь вовсю!

— Она не шутит. У нее все на самом деле так, — вполголоса предупредила Лес, взяв Рауля за руку и направляясь в центральную гостиную. — В каждой крошке — или уж, по крайней мере, в каждом глотке — не меньше тысячи калорий. Еда — это ее страсть. Чем жирнее и сдобнее, тем лучше. Конни единственная женщина из всех, кого я знаю, которая выражает желание забрать с собой остатки еды, когда уходит домой из гостей после вечеринки.

Большая комната была по-рождественски украшена. Надо всем главенствовало громадное дерево, с густых ветвей которого свисали пряничные человечки, леденцы и серебряные гирлянды. На каждой плоской поверхности в комнате, за исключением пола, стояли блюда и тарелки всех форм и размеров, наполненные всевозможными сладостями. Гости, окруженные этими сладкими соблазнами, толпились в гостиной, стоя или сидя небольшими группками.

Не успели Лес и Рауль войти, как их тут же остановила высокая, худощавая женщина в зеленом, отделанном бисером, платье, которое весило, казалось, больше, чем его обладательница.

— Лес, дорогая, осмелюсь ли спросить, где ты скрывалась все это время? — Это приветствие, произнесенное гортанным голосом, сопровождалось лукавым, понимающим взглядом.

— Здравствуй, Вероника. Удивительно, как это Конни разрешила тебе прийти?

— Я объяснила, что доктор велел мне набрать вес, и она тут же загорелась идеей откормить меня.

— Я не уверена, что ты знакома с Раулем, — начала Лес.

— На самом деле знакома, хотя не уверена, помнит ли он меня. — Она вложила свои длинные, тонкие, как косточки, пальцы в его руку. — Мы встречались в прошлом году на приеме у Чета Мартина, когда тот выиграл кубок Кинкейда. Я — Вероника Хамптон.

— Разумеется, помню. — Рауль слегка поклонился.

На его невозмутимом лице была написана одна лишь вежливость и ни малейшего признака того, что он ее узнает.

— Это было нечто предначертанное судьбой, не так ли? — сказала Вероника, обращаясь к Лес. — Когда ты решила задержаться так надолго в Аргентине, я сразу догадалась о причине. Да и кто бы на твоем месте не задержался, если бы возник шанс привезти домой кого-нибудь вроде твоего кавалера. Я не стану спрашивать тебя, довольна ли ты.

Лес поболтала еще несколько минут с Вероникой, а затем извинилась:

— Мы с Раулем еще не побывали в баре, чтобы выпить по чарке рождественского напитка. Поговорим позже.

— Присматривай за ним получше, — предостерегла Вероника.

Когда они отошли, Лес наклонилась поближе к Раулю и прошептала:

— Надеюсь, она все же послушается своего доктора и наберет немного веса. Иначе ей удастся доказать, что слово die «умирать» образовано от diet — «диета».

Она сознавала, что все головы в гостиной повернулись в их сторону, чтобы рассмотреть вызывающую общее любопытство пару. И ей был приятен гул голосов, который она вызвала, появившись под руку с Раулем. Она понимала, что улыбается как довольная кошка. Ну что же, примерно так она сейчас себя и чувствовала. Когда они проходили мимо небольшой кучки гостей, стоящих вокруг буфетного стола, Лес узнала пламенно-рыжие волосы одной из женщин.

— Есть кое-кто, с кем я хочу тебя познакомить, — она легонько потянула Рауля за руку, чтобы подвести его к своей знакомой. — Билли Рей, как поживаете?

Та, которую она окликнула, отделилась, извинившись, от собеседников и обняла Лес.

— Лес, вы выглядите чудесно.

— А вы выглядите… — Лес, смеясь, покачала головой, разглядывая ярко-красное атласное платье, столь эстетски не совпадавшее по цвету с волосами женщины. — Не понимаю, как вам это удается. Сочетание цветов ужасное, но вы смотритесь в нем ошеломляюще.

— Это называется характерность… ну и еще немного театральности, — хрипло проговорила женщина.

Маска густого грима скрывала тот факт, что ей стукнуло уже все пятьдесят. Зеленые глаза Билли Рей переметнулись на Рауля, а затем вновь на Лес.

— Это и есть тот самый, не так ли?

— Да, он самый. Билли Рей, познакомьтесь с Раулем Букананом. Рауль, это Билли Рей Таунзенд. Она владелица художественной галереи на Уорт-авеню.

— Рад с вами познакомиться, — сказал Рауль.

— Ну что вы, это я рада, — улыбнулась Билли Рей. — Галерея — мое хобби. Люблю, видите ли, красивые вещи. А вы, насколько я понимаю, играете в поло.

— Да, верно.

— Это спорт, требующий большой физической отдачи. Вы, должно быть, находитесь в превосходной форме. — Билли Рей оглядела Рауля с головы до ног, затем обернулась к Лес. — Если я выставлю в своей лавке его портрет обнаженным, картину оторвут с руками.

Лес рассмешило это замечание.

— Я собиралась забежать в вашу галерею. Когда я была в Буэнос-Айресе, то увидела несколько чудесных полотен работы местных художников и в двух местах взяла визитные карточки и проспекты. Думаю, что вам захочется взглянуть на них.

— Непременно. Приходите поскорее, — с жаром подхватила Билли Рей.

— Обещаю.

По дороге к бару их еще несколько раз останавливали знакомые Лес, и то же повторилось, когда они двигались обратно, выпив пару коктейлей. И чем больше завистливых взглядов, не говоря уже о завистливых замечаниях, было брошено в их сторону, тем довольнее становилась улыбка на губах Лес. У них ушло почти два часа на то, чтобы обойти все вокруг и повидать всех гостей. Лес испытывала большое удовлетворение, наблюдая за их лицами, когда они знакомились с Раулем. Когда обход был завершен, они разыскали хозяев, чтобы попрощаться и отбыть восвояси.

Выйдя из дома Конни, Лес испытала сладкое, пьянящее чувство. Оно напоминало то, что ощущаешь, перебрав спиртного и оказавшись затем на свежем воздухе.

Она получила наконец свое воздаяние за унижение, пережитое, когда Эндрю бросил ее, и воздаяние оказалось великолепным. Лес крепче сжала руку Рауля и переборола желание рассмеяться во весь голос.

— Я так рада, что мы приехали сюда. — Она поцеловала его, пока Рауль открывал для нее дверцу машины, и скользнула на сиденье.

Ей не терпелось дождаться, когда он окажется рядом, и как только Рауль сел за руль, Лес придвинулась поближе и повернулась, чтобы лучше видеть своего возлюбленного. Рокот заведенного двигателя вторил, казалось, дивному ощущению, переполнявшему Лес. Еще немного, и она заурчит и замурлычет, как разнежившаяся кошка. И все это благодаря ему.

Она подогнула под себя ноги, обтянутые шелком, и прислонилась к Раулю. Пока он выруливал с площадки около дома, где стояла их машина, на улицу, Лес легонько покусывала его мускулистую шею, спускаясь к плечу, а затем проделав весь путь обратно до уха. Какой сладостный вкус был у его чистой, теплой кожи…

— Лес, я веду машину.

Ее не отпугнула суровость его голоса, однако она немного отстранилась.

Но не унялась. Она просунула руку ему под пиджак и попыталась расстегнуть рубашку на груди, чтобы ощутить крепкую мускулистую плоть. Однако Рауль твердо взял Лес за запястье и отвел ее руку в сторону.

— Мы уже почти на месте.

— Дома. Мы уже почти дома, — поправила она, затем положила подбородок ему на плечо и кончиком ногтя провела воображаемую линию вокруг его уха. Рауль отодвинул голову от этого щекочущего прикосновения.

Когда автомобиль свернул на подъездную дорожку, Лес отодвинулась от Рауля, выпрямилась на своем сиденье и откинулась на спинку. Все еще улыбаясь, пробежала пальцами по волосам.

— Какой был чудесный прием, — задумчиво проговорила она вслух.

Рауль остановил машину около гаража и вышел, чтобы открыть перед Лес дверцу. Но, как только она ступила на землю и остановилась, поджидая его, он захлопнул дверцу, повернулся и зашагал в сторону, противоположную дому. Лес испуганно смотрела, как он уходит.

— Куда ты?

— Я заметил свет в конюшне, — приостановился Рауль. — Кто-то забыл выключить освещение.

— Тебе совсем ни к чему ходить туда самому. — Лес пошла к нему. — Мы можем позвонить Джимми Рею из дома и попросить его проверить. — Она закинула руки на шею Раулю и прижалась к нему. — Сегодня вечером я так чудесно провела время. Спасибо тебе.

Она попыталась нагнуть его голову к себе, чтобы поцеловать.

Мускулы на шее Рауля напряглись, сопротивляясь ее усилию, он разомкнул обвивавшие его руки Лес, а затем оттолкнул ее от себя. Она была ошеломлена его неожиданной и непонятной грубостью и холодностью, которую увидела у него на лице.

— Что случилось? — нахмурилась она.

— Сегодня вечером ты водила меня напоказ перед своими друзьями, словно я новый племенной жеребец, которого ты только что купила. Я не принадлежу тебе, Лес. — Голос Рауля дрожал от ярости.

Лес больно уколола его реакция, и в ней вспыхнул ответный гнев.

— Вот как ты, оказывается, это понял? — воскликнула она, защищаясь. — Ладно, пусть я виновата в том, что показывала тебя своим друзьям, но это произошло потому, что я была горда, что меня видят рядом с тобой! Я думала, ты это понимаешь! И у меня нет намерения завладеть тобой. Спасибо за то, что испортил такой великолепный вечер! — Она пошла было прочь, но задержалась на мгновение. — Я передумала. Наверное, это действительно превосходная мысль — пойти и проверить, что это за свет горит в конюшне.

Рауль тяжело и часто дышал, и с каждым вдохом гнев медленно покидал его. Он смотрел ей вслед, невольно любуясь, как волнуется от быстрого шага манто и как сверкают блестки на ее юбке. Резкая отповедь Лес заставила Рауля усомниться в том, что его обвинения были справедливыми, но раздражение осталось. То, как его разглядывали гости на приеме, оставило у него во рту дурной привкус. Возможно, Лес в этом и не виновата, но впечатление от вечера осталось отвратительное.

Рауль свернул к конюшне, где светилось окно комнаты, в которой хранилась сбруя. Он решил пройтись, чтобы избавиться от чувства досады. В лицо ему веял холодный ветер, запах лошадей и сена мешался с резким, свежим дуновением океана.

Подойдя к конюшне, он открыл основную дверь и вошел внутрь. Из-под двери склада сбруи просачивалась узкая полоска света. Рауль нащупал выключатель и зажег свет в коридоре и проходе конюшни. В стойлах зашевелились кони, зашуршала солома. Где-то в отдаленном стойле негромко фыркнула какая-то любопытная лошадь.

Не успел еще Рауль подойти к двери склада, как почувствовал в воздухе запах чего-то горелого. Он подергал за ручку, но дверь была заперта. Тогда Рауль пошарил под порогом, где он держал ключ, который дала ему Лес. Повернув ключ в замке, он услышал за дверью какой-то звук. Толчком распахнул дверь настежь, быстро шагнул в комнату и остановился, столкнувшись лицом к лицу с точно так же застывшим от неожиданности Робом, который, развалившись, сидел на скамье.

— Эй, приятель, — неуверенно засмеялся Роб. — Вы так врываетесь, что можете напугать! Вы же собирались быть на приеме?

— Мы только что вернулись. Я увидел свет и подумал, что кто-то забыл его выключить.

Странный запах был теперь не так силен, но Рауль по-прежнему явственно ощущал его. Нахмурившись, он оглядел комнату, ожидая обнаружить что-нибудь тлеющее.

— Никто не забыл. Это всего лишь я. Замешкался здесь немного. Можете возвращаться в дом. Я выключу свет, когда буду уходить, — быстро проговорил Роб с нервными нотками в голосе и, передвинулся, по-прежнему заслоняя спиной рабочий верстак.

— Я чувствую, как пахнет чем-то горелым. — Рауль подозрительно смотрел на него.

— Я ничем не пахну, — пожал плечами Роб. Притворная улыбка, застывшая у него на губах, не соответствовала тревожным взглядам, которые он то и дело кидал на Рауля. — А-а-а, я знаю, что это может быть. Я недавно выкурил сигаретку с марихуаной в сортире. Наверное, запах еще остался, его-то вы и чувствуете.

Постепенно Рауль сообразил, что Роб что-то прячет от него на верстаке.

— Над чем это вы здесь работали? — Он шагнул вперед, но Роб вновь переместился, чтобы заслонить что-то за своей спиной.

— Не думаю, что это вашего ума дело, — вновь появилась та же нервная улыбка, но теперь в ней читался оттенок вызова.

— Что вы прячете?

Когда Рауль сделал еще один шаг к нему, Роб попытался оттолкнуть его. И это движение позволило Раулю увидеть на верстаке принадлежности для употребления наркотика. В сердцах он отодвинул Роба в сторону.

— Что это такое? Кокаин?

— А что, если даже и кокаин? Может быть, я решил устроить себе свой собственный маленький праздник, немного поразвлечься. Вам до этого нет никакого дела. Такая забава не мешает моей игре в поло, а это единственное, что вас касается, — воинственно ответил Роб. — Пусть вы даже и кувыркаетесь в постели с моей матерью, но это не дает вам никакого права указывать мне, что я должен делать, а чего — не должен!

Рауль сгреб его за ворот рубахи и с силой толкнул назад так, что спина Роба изогнулась дугой над верстаком.

— Чтобы ты больше никогда в жизни не говорил так о Лес, — приказал он хрипло и, отпустив ворот, отошел назад. Его всего трясло от гнева и отвращения.

— Она моя мать, — заявил Роб. — И тебе лучше об этом не забывать.

— Она знает? — Рауль кивнул в сторону верстака.

— Ну давай, расскажи ей, — вызывающе бросил юноша. — Я от всего отопрусь. И обвиню Джимми Рея. Кому, как ты думаешь, она поверит? Мне — вот кому… Так что советую тебе держать рот на замке. Если затеешь неприятности, то первый же от них и пострадаешь.

Рауль подумал, что в словах Роба есть своя правда. Лес становится слепа, когда дело касается ее сына. Она предупреждала его, что в любом случае станет на сторону Роба. И Рауль понимал: Лес не поблагодарит его, если он расскажет, что Роб употребляет кокаин. Он здесь посторонний. И его отношения с Робом строго ограничены тренировочным полем. Как он оставался в стороне от семейных разногласий в прошлом, так не будет встревать в это дело с наркотиком и сейчас.

— Эта твоя забава не должна мешать поло. Если ты когда-нибудь попытаешься сочетать и то и другое, тебе придется отвечать передо мной, — предостерег Рауль. — Чем ты занимаешься в свое личное время — твоя забота. А мои дела тебя не касаются. В том числе и мои отношения с твоей матерью.

— Я знал, что ты будешь молчать, — ухмыльнулся Роб. — Ты не осмелишься открыть рот. А мне почти хотелось бы, чтобы осмелился. Готов отдать что угодно, лишь бы посмотреть, как Лес укажет тебе на дверь.

— Если это причинит ей боль, то это будет делом твоих рук и ничьих больше. — Рауль повернулся и вышел из комнаты.

Он закрыл за собой дверь и положил ключ на прежнее место. Медленно шагая от конюшен к дому, он думал о том, что лучше бы ему не знать секрета Роба. Привычка к кокаину — дорогое удовольствие. У Роба пока есть средства, чтобы поддерживать эту привычку, но рано или поздно Лес обо всем узнает. Рауль с тревогой подумал об этом дне и тут вдруг с легким удивлением обнаружил: оказывается, он рассчитывает быть здесь, когда это произойдет. Прежде он никогда не заглядывал так далеко в будущее.

Вернувшись в дом, Рауль оставил в прихожей свет для Роба и поднялся по лестнице на второй этаж в комнаты Лес. Пройдя через гостиную, остановился в дверях пустой спальни. Красное платье в блестках было аккуратно повешено на спинку стула, но Лес не было видно. Нахмурившись, он оглядел комнату.

— Лес, — позвал он и, не услышав ответа из ванной, вернулся в гостиную.

И тут послышался приглушенный ответ:

— Я на веранде.

Французские двери в гостиной были распахнуты на веранду. Рауль подошел к ним и остановился на пороге, увидев фигурку в красном халате, стоящую у перил спиной к нему. Плечи Лес согнулись вперед, она съежилась, обхватив себя руками. Но голова была откинута назад, словно Лес созерцала звезды, раскинувшиеся над ее головой в ночном небе. Рауль вышел на веранду, но она не повернулась, заслышав его шаги. Лес не изменила положения, пока Рауль не остановился рядом с ней, и тогда она склонила голову.

Глядя на ее покорную позу, он вспомнил ее опасения насчет того, как отнесется Триша к их связи, и того, что Роб будет ревновать к нему. Он по своей небрежности и невнимательности уже вызвал немало сложностей во взаимоотношениях Лес с ее детьми — сложностей, которые до сих пор полностью еще не разрешены. Это ее дети и ее сложности. Она не ждет от него совета, и не в его положении предлагать ей советы, даже если бы он и знал решение. Только теперь Рауль осознал, как непрочны связывающие их узы. И он не станет испытывать их, чтобы посмотреть, сможет ли их любовь устоять под тяжестью того, что он только что узнал о ее сыне.

Молчание затянулось. Рауль положил руки на плечи Лес и почувствовал, как она напряжена. Он смотрел на ее слегка склоненную голову. Волосы Лес светились в мерцании звезд бледным золотом, и Рауль чувствовал их тонкий аромат.

— Сегодня вечером я использовала тебя как орудие мести, — сказала она тихо.

До этого момента Рауль не помнил о происшедшей между ними ссоре. Теперь она казалась совершенно не важной. Он хотел было сказать об этом, но Лес заговорила вновь и потому Рауль дал ей продолжить.

— И не из ненависти или из желания причинить кому-нибудь боль, — добавила Лес. — Мне главным образом хотелось восстановить свою собственную ценность в глазах окружающих. Когда Эндрю бросил меня, то единственное, что я видела на их лицах, была жалость. И не всегда эта жалость была доброй.

За ровным тоном, каким говорила Лес, Рауль различил горечь и боль.

— Мне надо было показать им, что я нашла человека, которому я понадобилась ради меня самой, и еще мне хотелось посмотреть, как в их глазах появится зависть, когда они увидят тебя. Поэтому я и водила тебя всем напоказ, чтобы стереть с их лиц жалостливые ухмылки. Я никогда не намеревалась оскорбить тебя.

Это объяснение было самым большим извинением, которое способна произнести Лес. И Рауль это понимал. Он не мог припомнить, чтобы за все то время, что он знал ее, Лес хотя бы раз сказала, что она сожалеет или просит прощения. Она могла признать, что в чем-то ошибалась, но была слишком горда, чтобы по-настоящему извиниться за свою ошибку. И все же гордость была одним из тех качеств, которые всегда восхищали его в Лес.

Рауль склонил голову и уткнулся лицом в изгиб ее шеи, покусывая нежную чувствительную кожу — точно так же, как делала это Лес недавно в машине. Он почувствовал, как она невольно задрожала в ответ на ласку. Он обхватил ее скрещенные руки и привлек Лес к себе.

Она закрыла глаза, наслаждаясь ощущениями, которые вызывали в ней его легкие покусывания. Теплота его объятий смягчила боль и обиду, вызванную их ссорой. Его руки всегда заставляли ее забыть обо всем, кроме наслаждения.

К середине недели Лес закончила предварительную прикидку расходов, которые скорее всего потребуются на переезды команды, перевозку лошадей и сопровождающих их конюхов. Она принесла свои расчеты в библиотеку, чтобы Рауль просмотрел их, и положила бумаги перед ним на стол.

— Проверь, пожалуйста! Боюсь, я не совсем верно рассчитала затраты на бензин для грузовиков, которые будут перевозить трейлеры с лошадьми. Это на второй странице. — Она обошла вокруг стола и остановилась рядом со стулом, на котором сидел Рауль, чтобы показать нужные параграфы.

— Кажется, ты совсем не просчиталась. — Рауль пробежал глазами колонки цифр. — Все это подсчитано очень точно.

— Что ж, — сказала Лес, — значит, не зря нас в семье учили беречь каждый доллар, хотя мы и росли, так сказать, в роскоши.

— Извините… — В дверях библиотеки появилась Эмма Сандерсон. — Лес, пришла почта.

Лес вышла из-за стола и взяла у секретарши пачку писем.

— Спасибо, Эмма, — поблагодарила она и села на кожаный диван, чтобы просмотреть корреспонденцию, пока Рауль более внимательно изучит подготовленную ему смету.

В пачке были главным образом различные счета и обычные никому не нужные рекламные проспекты.

— Письмо от Триши.

Это была первая весточка от дочери после Дня благодарения, когда Триша позвонила, чтобы сказать, что благополучно вернулась из своей лыжной поездки. Лес с нетерпением открыла конверт и быстро пробежала глазами первые строки письма, заранее готовя себя к отказу дочери приехать домой. Скорее всего Триша написала только затем, чтобы предупредить, что у нее другие планы на рождественские праздники.

— Рауль, она приезжает домой… в эти выходные. — Она не могла поверить своим глазам и еще раз торопливо перечитала начало письма. — Она прилетит в пятницу вечером. А в воскресенье у ребенка крестины…

Лес совершенно не беспокоило, зачем Триша приезжает домой. Главное — она приедет.

— Эмма! — Она вскочила с дивана и поспешила к двери с зажатым в руке письмом. — Эмма!

Полная седовласая женщина уже выходила из гостиной, когда услышала зов, и повернула назад.

— Да?

— Триша приезжает домой на этот уик-энд. Проследите, чтобы для нее приготовили комнату.

— Займусь этим прямо сейчас, Лес.

Лес вернулась в кабинет и подошла к столу, дочитывая на ходу конец письма. Дочь писала в основном о своей учебе. Лес остановилась возле стула Рауля, бессознательно положив руку ему на плечо.

— Разве это не чудесно? — пробормотала она, вновь возвращаясь к началу письма.

— Да, чудесно, — согласился Рауль.

Но Лес настолько углубилась в чтение, что не замечала того, как он незаметно изучает ее лицо.

Балансируя на ступеньке стремянки, Лес прилаживала над дверью столовой конец красной бархатной полосы. С полосы свисал шар, обвитый омелой. Лес изогнулась в сторону, пытаясь определить, ровно ли расположены оба конца ленты.

— Эмма! Триша! Эй, кто-нибудь! Посмотрите, по центру ли шар? — позвала она.

— Может, я гляну?

Лес с насмешливым сомнением оглянулась через плечо на Рауля.

— Не знаю. Мне нужен настоящий эксперт. Судя по тому, что я видела в твоем доме, ты не слишком разбираешься в украшениях.

— А та картина, что я повесил в центре стены? — напомнил он.

— В тот раз я указывала тебе, как ее прибить, — засмеялась Лес. — Ну так как ты считаешь?

— Сдвинь на дюйм вправо, — приказал Рауль. — Вот теперь по центру.

Удерживая конец полосы на месте, Лес взяла чертежную кнопку из коробочки, стоявшей на верхней площадке стремянки, и пришпилила ткань к деревянной стене. Затем взяла молоток и вбила кнопку по самую шляпку. Рауль поддержал лестницу, чтобы она спустилась. Лес отошла на несколько шагов, проверяя работу.

— Ты прав. В центре.

— Ну конечно. А ты чего ожидала?

— Ты знаешь обычай целоваться под омелой?

Лес даже не пыталась понять настроение, в котором сейчас находилась. Отчасти ей хотелось флиртовать, а отчасти было просто радостно. Все было замечательно: Триша приезжает домой, рождественские украшения вынуты из ящиков, и Рауль здесь, рядом с ней.

— Возможно, ты могла бы освежить мою память, — предложил Рауль.

— С удовольствием. — Она закинула руки ему на шею и поднялась на цыпочки, но Рауль отстранился, едва Лес притронулась к нему губами.

— Я думал, мы встанем под омелой. — Он вопросительно изогнул дугой бровь.

— Это просто незначительная деталь, любимый. Незначительная деталь, — пролепетала Лес и вновь прильнула к его губам.

Он обнял Лес, путаясь руками в полах ее большого, не по росту, свитера, прижал к себе и вернул ей лениво-томный поцелуй.

— Так это делается?

— Это только первый урок.

Боковым зрением Рауль уловил какое-то движение в прихожей. Он взглянул туда поверх головы Лес и увидел Тришу, стоящую в двери. В руках у нее была пиньята[27] из папье-маше в форме лошади. Он понял, что девушка видела, как они целовались. Когда Триша заметила, что Рауль смотрит на нее, она быстро нырнула назад в прихожую.

— Лес! — В столовую суетливо вбежала Эмма. — Я принесла новые лампочки для гирлянды на рождественское дерево взамен перегоревших.

— За работу, — прошептала Лес Раулю и неохотно пошла навстречу секретарше. — Триша! — позвала она. — Есть лампочки, так что можно продолжать.

Не получив ответа, она глянула на Рауля:

— Наверное, она закончила украшать прихожую. Ты не хочешь, когда будешь подниматься наверх, сказать ей, что Эмма принесла гирлянду?

— Конечно. — Рауль вышел в прихожую.

К изогнутым перилам лестницы по всей их длине красными бархатными бантами были прикреплены попарно сосновые ветки. Триша укрепляла красно-зеленую пиньяту у основания лестницы. Рауль задержался около девушки, понимая, что та почувствовала его присутствие, хотя и не поднимала головы от работы.

— Лес просила меня сказать вам, что лампочки для гирлянды уже здесь.

— Спасибо. Сейчас приду. — Триша выпрямилась. — Эта пиньята выглядит довольно потрепанной. Папа купил ее для меня, когда мне было восемь или девять. Он летал в Лос-Анджелес по делам и по дороге назад прихватил ее в аэропорту. Мы вытаскивали ее каждое Рождество и ставили вот здесь. Конечно, в этом году отца уже с нами не будет… — Она вздернула голову и слегка выдвинула подбородок. — Но теперь у нас так повелось, что мне придется и к этому привыкать.

Рауль почувствовал, что девушка говорит и об отсутствии отца, и о его собственном присутствии в доме.

— Я рад, что вы приехали домой на праздники, Триша.

— Почему? — с вызовом спросила она.

— Потому что вы сделали мать очень счастливой.

Триша наклонила голову в сторону, глядя на него прищуренными глазами.

— Вы по-настоящему влюблены в нее, не правда ли? — Казалось, ее немного огорошили слова Рауля. — Я не собиралась подглядывать…

— Не особенно, — ответил Рауль на Тришин вопрос, но затем признался: — Я очень сильно люблю ее.

Несколько долгих секунд Триша смотрела на него, потом улыбнулась:

— Пойду-ка я лучше помогу Лес с украшениями.

Глава 25

— После того как Триша уезжает, дом всегда кажется таким тихим, — заметила Лес, садясь на стул, который выдвинул для нее Рауль. — Вот уж два дня, как она отбыла, а я все еще ожидаю, что она вихрем ворвется в комнату, тараторя со скоростью пулемета.

— Извините, Лес… — Эмма Сандерсон остановилась в дверях столовой, как заметил Рауль — прямо под омелой. — На телефоне мистер Карстэрз из банка. Он хотел бы поговорить с вами. Сказать ему, чтобы он позвонил после ленча, или вы подойдете к телефону сейчас?

— Я поговорю с ним. Все равно мы ждем Роба. — Лес встала из-за стола и последовала за Эммой в гостиную.

Оставшись за столом один, Рауль развернул салфетку и положил ее на колени. На столе стоял кувшин с чаем. Рауль налил немного чаю себе в стакан. Услышав шаги, он поднял глаза. В комнату вошел Роб. Рауль рассеянно смотрел, как тот идет к своему стулу.

— Где Лес? — Роб остановился возле него.

— Говорит по телефону.

Рауль заметил, что лицо у юноши заметно похудело, и он вспомнил, как часто тот пропускал обеды или ел очень мало. Ему приходилось встречать людей, которые регулярно применяли кокаин. Те тоже теряли вес и мало спали. Стимулирующее действие наркотика заглушает голод и усталость.

— На что вы так смотрите? — требовательно спросил Роб, усевшись на свое обычное место.

— Ни на что. — Рауль поднял стакан и отпил чая.

— Что это значит?

— Это ничего не значит, — спокойно ответил Рауль.

За пределами тренировочного поля между ними всегда возникала напряженность.

— Ну тогда прекратите пялиться. Разве ваша мамаша не учила вас, что неприлично глазеть на людей? — Роб резко встряхнул салфетку и положил ее себе на колени.

— Должно быть, я забыл.

— Я понимаю, о чем вы думаете. Но со мной все в порядке. Работа и удовольствие у меня идут отдельно, — коротко сообщил ему Роб. — Так ведь мы договорились, помните?

— Я помню, — с легким ударением произнес Рауль. Роб собирался что-то ответить, но глянул за спину

Рауля и умолк. Послышались шаги Лес. Когда она вошла в столовую, Рауль заметил на лице ее легкую тревогу.

— Это был мистер Карстэрз, вице-президент банка. — Она внимательно вглядывалась в лицо сына. — Роб, он звонил потому, что встревожился, когда ты вчера снял со своего счета большую сумму.

— Ну и что с того? — вызывающе осведомился Роб. — Какая ему забота, много я денег снял или мало? Не его ума дело — звонить тебе. Это мои деньги. Я могу делать с ними что хочу.

— Конечно, можешь. Дело просто в том… как сказал мистер Карстэрз, десять тысяч долларов — слишком крупная сумма, чтобы носить ее с собой. Роб, что ты собираешься делать с такими большими деньгами?

— Эй, — присвистнул он, — что такое? Ты собираешься проверять меня?

— Нет, не собираюсь. Я просто не понимаю, зачем тебе понадобились десять тысяч долларов наличными?

Роб, разгорячившись, отодвинул стул от стола и швырнул салфетку на тарелку.

— На тот случай, если ты забыла, на носу Рождество. Тебе даже в голову не пришло, что я собираюсь купить подарки.

— За наличные? — стояла на своем Лес. — Бога ради, Роб, у тебя есть и свой кредит в магазинах, и свои кредитные карточки. Ты можешь выписать чек за любую вещь, которую тебе захочется купить. Глупо носить с собой так много наличности.

— Это мои, черт побери, деньги! И если я хочу носить их наличными, это мое дело. Я не говорю тебе, как ты должна расходовать свои деньги. Не указывай и ты мне, как расходовать мои! Я уже больше не ребенок. Я не должен бежать к тебе всякий раз, как мне захочется что-нибудь сделать. Если мне понадобится твой совет, я сам его спрошу. А пока уймись.

— Думаю, вы все уже сказали, Роб, — спокойно вставил Рауль. — Садитесь, чтобы мы могли приступить к ленчу.

— А вы, — Роб ткнул пальцем в сторону Рауля, — вы держитесь-ка в стороне, если соображаете, что для вас хорошо.

— Роб… — возмутилась Лес, но осеклась, когда юноша выскочил из-за стола. — Роб, куда ты? Ты не съел ни кусочка.

— Я не голоден.

Лес встревоженно смотрела ему вслед.

— Я больше его не понимаю. Он так сильно изменился с тех пор, как… — Она глянула на Рауля и не докончила фразы. Кажется все-таки, что Роб начал выказывать этот неразумный гнев только после того, как она и Рауль впервые сошлись вместе в Аргентине. — Надеюсь, это всего лишь стремление к независимости, нередкое в его возрасте. Желание поступить по-своему, несмотря на то, умно это или нет.

— Он своеволен.

— Он всегда легко поддавался настроению, даже когда был ребенком. Но никогда не впадал в такой гнев, как теперь. Думаю, в последнее время он слишком перетрудился. Как только просыпается — сразу же в конюшню и проводит почти все время за тренировкой или игрой. Ты заметил?

— Да.

— Думаю, для него это становится слишком трудным. Всякий из нас может сломаться из-за чрезмерного напряжения. — Лес была встревожена поведением сына и пыталась найти ему оправдание. — Ему нужно немного снизить темп.

За стол села Эмма, и кухарка внесла свежий салат из морских продуктов.

— Кейти, — обратилась к ней Лес, — Роб решил, что он не голоден и не будет есть с нами. Можете унести его прибор.

— Завтра наша новая команда играет дружеский матч против «Блэк-Оук». Ты собираешься прийти и поболеть за нас? — спросил Рауль.

— Конечно, — с вымученной беззаботностью откликнулась Лес, притворяясь, что не произошло ничего особенного.

На следующий день все шло, казалось, как ни в чем не бывало.

Воодушевленный поражением, которое они нанесли команде «Блэк-Оук», выигравшей в прошлом году кубок Кинкейда, Роб смеялся и хлопал по спине товарищей по команде. Лес видела даже, как он схватил за руку Рауля и начал уверять его, что команда выиграла только благодаря умелому руководству капитана.

Рауль молча выслушал его, однако, когда Роб предложил отпраздновать их первую победу вместе с двумя остальными игроками в клубном баре, решительно отказался. Он присоединился к Лес, и они вдвоем пошли на стоянку, где оставили автомобиль.

— Почему ты не захотел пойти с ними? — спросила она.

— Ребята получат гораздо больше удовольствия, если я не буду слушать, как они бахвалятся, — улыбнулся Рауль.

Вокруг его рта залегли усталые складки. Он обнял Лес за плечи, привлек ее к себе, и они зашагали нога в ногу.

— Роб играл очень хорошо, не правда ли?

— Лучше, чем в прошлом…

Когда они проходили мимо теннисных кортов, Лес заметила двух игроков, выходивших из решетчатой ограды с ракетками в руках и полотенцами, висящими на шее. Она сразу же узнала Эндрю, загорелого, мускулистого, одетого в теннисные шорты. И вдруг ощутила слабый приступ ностальгии, нечто вроде горького сожаления. И сама удивилась этому чувству. Она увидела, как он глянул в ее сторону и как шаг его сделался слегка неуверенным, когда пути их пересеклись.

— Здравствуй, Эндрю.

— Лес? Как поживаешь? — Он замолчал и вытер концом полотенца выступившую на лице испарину.

— Просто замечательно, спасибо.

Она уловила во взгляде, который ее бывший муж бросил на Рауля, неодобрение… Или, может быть, это была ревность? Как странно. Он не хочет, чтобы у нее был кто-нибудь другой, хотя сама она ему вовсе не нужна.

— Думаю, ты незнаком с Раулем Букананом, — сказала она. — Рауль, это мой… мой бывший муж Эндрю Томас.

— Я много о вас слышал, мистер Буканан. — Эндрю с бесцеремонным видом пожал Раулю руку. — Дочь рассказала мне, что вы тренируете Роба.

— Тренирую.

— Роб сильно продвинулся вперед, — вмешалась Лес. — Жаль, я не знала, что ты здесь, Эндрю. Они только что сыграли «дружественный» матч с командой Чета Мартина и разбили их в пух и прах. Ты мог бы сам посмотреть, как Роб хорошо теперь играет.

— А где он?

— В баре, празднует победу.

Эндрю глянул в сторону клубного здания.

— Может быть, загляну и поздороваюсь с ним. — Однако в голосе его звучало сомнение. Эндрю знал, что Роб не хочет с ним встречаться.

— Он со временем успокоится, Эндрю. Я в этом уверена.

Лес хотелось сделать что-нибудь, чтобы положить конец этому отчуждению между отцом и сыном. Но Роб становится очень упрямым, когда чувствует, что им пытаются руководить. Вот Триша, та сумела простить родителям их развод — Лес сама в этом убедилась.

— Как твой ребенок? — спросила она.

По лицу Эндрю медленно расползлась улыбка.

— Здоров! Он хороший мальчик.

— Я рада. Большего и желать не надо. — Лес улыбнулась ему со странной нежностью, вызванной сожалением обо всем том, что было между ними и что они потеряли. — Ты, должно быть, торопишься домой, к нему. Приятно было повидать тебя, Эндрю.

— И мне тебя тоже, Лес. — Он на мгновение задержал ее руку, нежно стиснув в своей ладони. Они словно скрепили договор — забыть все плохое. — Береги себя. — Он посмотрел на Рауля. — Заботьтесь о ней. Она замечательная женщина.

Лес смотрела ему вслед и не сразу вспомнила о стоящем рядом Рауле.

— Что бы я ни говорила об Эндрю, он неплохой человек, — сказала она, повернувшись к нему. — Просто мы не подходили друг другу. Вот и все. — Она обняла Рауля за пояс и положила голову ему на плечо. Ей показалось, что даже воздух, которым она дышала, стал свежее и чище. — Пойдем домой, Рауль.

Ночь. Бегущие по темному небу облака то и дело заслоняют луну. Роб свернул на подъездной путь, ведущий к дому. Радио в машине было включено на всю мощь. Роб постукивал ладонями по рулю в такт музыке, его голова и плечи двигались в дерганом ритме.

Дверь гаража стояла распахнутой настежь. Роб, почти не сбавив скорости, влетел в гараж и затормозил машину менее чем в трех дюймах от задней стены. Он чувствовал себя автомобильным гонщиком. Он готов был побиться об заклад с кем угодно, что смог бы заняться и гонками. Они требуют чувства времени, координации и способности рассчитывать скорость и расстояние. Черт побери, все эти качества у него есть. Роб выключил двигатель, заглушил радио и выскочил из машины.

В его голове все еще продолжала звучать музыка, когда он вышел из гаража, вертя на пальце ключи от машины. В доме светились всего несколько окон. Робу он показался безмолвным и мертвым. Он остановился. Вернуться в свою комнату и просто сидеть там — можно ли придумать что-нибудь глупее. После такой игры, после того, как они отшлепали Мартина по заднице, после победы — нет, ни за что. Он чувствовал себя отлично и хотел продлить это ощущение.

Роб ухмыльнулся, подбросил ключи в воздухе, поймал их резким взмахом руки и сунул в карман ветровки. Потом повернулся и пошел к конюшне. Там у него припасено столько зелья, что хватит не на одну неделю. Впрочем, злоупотреблять им он не будет. Он не настолько глуп, чтобы втянуться в марафон и курить дни и ночи напролет. Завтра утром Рауль будет ждать его на тренировочном поле…

«Покурю и пойду домой».

Однако позже, когда Роб начал терять ощущение эйфории, вызванной кокаином, энергия все еще продолжала бурлить в нем. Слишком много энергии, чтобы улечься спать. Он подумал, не следовало ли взять пузырек со снотворным, который предлагал ему Джимми Рей, но затем решил, что был прав, отказавшись. Недоставало еще пристраститься к снотворному, как Джимми. Конечно, конюх стар и нуждается в отдыхе, а ему, Робу, достаточно и пару часиков сна.

Иногда ему казалось, что у него вообще нет потребности в сне — вот как сейчас. Роб глянул на свой запас кокаина, который выставил на верстаке. Черт, у него еще пропасть зелья, и что будет плохого в том, если он выкурит еще одну порцию? Весело насвистывая, Роб подошел к верстаку и вновь начал готовить магическую смесь кокаина с эфиром.

И вдруг в воздух взметнулось пламя. На какую-то долю секунды полный ужаса взгляд Роба упал на бутыль с эфиром. А в следующую он увидел, что огонь перескочил на рукава его куртки. Окаменев, он смотрел в шоке, как пламя ползет вверх по рукам.

Жгучая боль, казалось, вырвала его из оков ужаса. Попятившись от верстака, Роб начал сбивать огонь, мгновенно обжегши ладони. Но пламя жадно лизало ткань, быстро распространяясь по телу. Горело повсюду. Он чувствовал, как жгучие языки карабкаются по спине, и попытался сбросить куртку, но не сумел.

С диким животным криком он метнулся к дверям.

— Джимми Рей! — вопил он, борясь с замком.

Наконец он вырвался из горящего склада и, спотыкаясь, побежал по широкому проходу между рядами стойл.

— Помогите! — хрипло кричал он, держа пылающие руки подальше от тела, с ужасом ощущая смрад горящей плоти и понимая, что горит его собственное тело. — Джимми Рей! Помоги мне!

Он рванулся к боковой двери в конце коридора. Оказавшись снаружи, свернул к лестнице, ведущей к жилищу конюха над конюшней. Его снедал яростный жар. Его волосы. Он понял, что загорелись его волосы и что душераздирающие крики, которые он слышит, это его вопли. Внезапно он осознал, что не сможет добраться до двери.

Кататься. Вот что надо делать. Кататься по полу и сбивать пламя. Он бросился на пол, вопя от боли и полуобезумев от ржания испуганных лошадей. Попытался кататься, но ударился обо что-то. Повсюду перед его глазами танцевало пламя, пожирая разбросанную солому. «Сено», — промелькнула в его голове последняя сознательная мысль, когда огонь охватил кипы сена, сложенные у стены.

Что-то ее встревожило. Лес повернулась и сонно открыла глаза. Постель рядом с ней была пуста. Она услышала в комнате какой-то шум и посмотрела туда, откуда раздался звук. В темноте она едва различила силуэт Рауля. Казалось, он одевался. Лес включила ночник и зажмурилась от слепящего света.

— Что случилось? Куда ты собираешься? — Она нахмурилась, глядя, как он застегивает пояс. И, видимо, спешит.

— Что-то испугало лошадей. — Рауль быстро натянул сапоги и сгреб рубашку. — Слышишь?

И тут Лес поняла, что она слышит не приглушенные крики какой-то ночной птицы, как ей вначале показалось, а отдаленное пронзительное ржание лошадей. Она откинула одеяло и потянулась за халатом, лежащим в ногах кровати. Когда Рауль вышел из комнаты, Лес последовала за ним, запахивая халат и затягивая на ходу поясок.

Они выбежали из дома. Деревья и кусты вокруг бассейна и крыша гаража закрывали вид на конюшню. Лес сразу же почувствовала запах дыма, но пламя, бьющее из окна склада для сбруи, она увидела только тогда, когда они обогнули гараж. Чертыхаясь по-испански, Рауль схватил ее и толкнул назад к дому.

— Вызови пожарных. De prisa. Быстро.

И только убедившись, что Лес бежит к дому, он направился к горящей конюшне.

Ночь разрывали дикие вопли запертых в ловушку лошадей, но первое, о чем подумал Рауль, — конюх, живущий наверху. Возле конюшни его видно не было. Рауль подбежал к боковой двери и распахнул ее, думая, что Тернбулл, возможно, находится внутри и пытается вывести лошадей. В конюшне с ревом и треском бушевало пламя, и нестерпимый жар заставил Рауля отшатнуться.

Заслонив лицо рукой, он все же попытался заглянуть внутрь, но лишь смутно различил горящие стойла и ослепительный огненный шар в коридоре, где были сложены кипы сена. Не обращая внимания на дикий топот копыт и душераздирающее конское ржание, Рауль повернул от пышущей жаром двери и побежал вверх по лестнице, прыгая через две ступеньки.

— Тернбулл! — Он застучал в дверь наверху.

Когда Рауль схватился за дверную ручку, металл обжег ему руку. Обмотав ладонь подолом рубахи, он попробовал еще раз. Заперто. Откинувшись на лестничные перила, Рауль с силой ударил в дверь ногой. На четвертой попытке она поддалась и открылась.

От внезапного притока воздуха в комнате взорвался гигантский костер. Рауль попятился от пламени и отступил вниз по лестнице. Спустившись на землю, он отошел в сторону. Огонь полностью охватил конюшню, и конские крики постепенно смолкали. Рауль, обливаясь потом, с трудом дышал, почти задыхаясь вблизи пожара, пожирающего кислород. Он беспомощно смотрел, не отрываясь, на пылающее здание и слышал завывания приближающихся сирен. Поздно. Пожарные прибыли слишком поздно, чтобы хоть что-нибудь спасти.

— Рауль!

Обернувшись, он увидел бегущую к нему Лес и поспешил к ней навстречу, чтобы остановить, прежде чем она подойдет близко к огню.

— Мы ничего не можем сделать.

Он крепко прижал ее к себе, видя, с каким ужасом Лес смотрит на горящее здание.

— Где Роб? — Она испуганно повернулась к Раулю. — Машина его здесь, но я не смогла найти его в доме. Рауль, ты не думаешь…

Лес вновь перевела взгляд на огонь, и он не смог сказать ей, о чем в тот момент подумал.

С подъездного пути свернули, завывая сиренами, две пожарные машины и стремительно подкатили к охваченной пламенем конюшне. Почти в тот же миг, как машины остановились, из них повыпрыгивали пожарные, на ходу разворачивая шланги. И тут же следом подкатил желтый автомобиль начальника пожарной команды.

— Боже мой, лошади… Мистер Тернбулл!

Это восклицала позади них Эмма Сандерсон.

— Оставайся с Эммой. — Рауль почти силой подвел Лес к пожилой седовласой женщине. — Держите ее возле себя, — сказал он секретарше, а сам направился к желтому автомобилю начальника.

И тут с грохотом обрушилась часть горящей крыши, подняв столб искр и языков пламени.

Начальник пожарной команды, человек средних лет, выбрался из своей машины и надел каску, застегивая ремень под подбородком.

— Как начался пожар? Вы знаете?

— Нет. Мы обнаружили огонь только за минуту до того, как позвонили вам. Но к тому времени было уже слишком поздно. Пламя уже распространилось по всему строению.

— А лошади?

Рауль сокрушенно покачал головой.

— И еще конюх, который жил над конюшнями. Я попытался войти к нему, но огонь блокировал дверь.

— Был внутри еще кто-нибудь?

— Миссис Томас говорит… ее сын пропал. Его машина здесь, так что мы знаем, что он дома. Он мог оказаться в конюшне.

— Будем надеяться, что его там не было, — с каменным лицом проговорил брандмейстер и пошел к своим людям, которые уже поливали горящее строение водой из шлангов.

Когда Рауль возвращался к Лес, на сердце у него висела свинцовая гиря, и ее искаженное мукой лицо только добавило тяжести к этой ноше. Он ничего не мог ей сказать, не мог дать никакой надежды.

— Где Роб? — с нажимом спросила Лес, но Рауль только покачал головой. — Может, он увидел огонь и вывел часть лошадей из конюшни. Может, он повел их в большой паддок. — Она напрягала зрение, вглядываясь в окружающую темноту, которую пламя пожара делало еще непрогляднее. — Так оно наверняка и есть, — отчаянно повторяла она.

— Я пойду посмотрю, — сказал Рауль, хотя и знал, что это бесполезно. — Возвращайся с Эммой домой. Здесь ты ничем не сможешь помочь.

— Нет! Я не пойду никуда, пока не узнаю, где мой сын!

Перед рассветом пожарные обыскали тлеющие развалины конюшни и обнаружили два сильно обгоревших тела. На одном из них нашли обугленные остатки пояса и металлическую пряжку с инициалами «РКТ», идентифицирующими одну из жертв как Роба Кинкейд-Томаса. Следователи увезли трупы с собой. Тем временем продолжалось выяснение причин пожара, и Рауль повел потрясенную и убитую горем Лес в дом.

— Это ошибка. Я знаю, что это ошибка. Роб не может быть мертв. Не может! — Лес яростно сражалась с этим фактом, не хотела с ним смириться, не желала поверить, что ее единственный сын погиб. — Это неправда. Это неправда.

Крепко обхватив себя руками, она раскачивалась взад и вперед на диване гостиной, не видя и не сознавая окружающего.

Перед ней появился какой-то предмет и приблизился к ее губам, но Лес отвернулась.

— Выпей, — произнес голос Рауля с мягкой настойчивостью.

— Не хочу. Я ничего не хочу, — запротестовала она. — Я хочу только Роба. Я хочу, чтобы мой сын вернулся.

— Ш-ш-ш, девочка, успокойтесь. — Рядом с ней присела Эмма. — Вам очень больно, я понимаю. Выпейте. Я приготовила для вас горячий сладкий чай.

Лес взяла чашку, но просто сжала ее в своих холодных-холодных ладонях.

— Эмма, мне надо позвонить Эндрю. Мне надо сказать ему.

— Все в порядке, дорогая. Я уже позвонила ему. Скоро он будет здесь.

— Одра, Мэри?

Эмма кивнула. Она уже связалась с ними. Лес не отрываясь смотрела в чашку.

— Как мне рассказать Трише? Я не знаю, что ей сказать… как ей сказать…

Она прикрыла глаза рукой, чувствуя, как по ладони текут слезы.

— Я не могу в это поверить. Он был таким счастливым после победы в этой игре. Как это случилось? Почему? Почему он должен был умереть?

— Не терзайте себя этими отчего и почему, — утешала ее Эмма. — Вам это не дано знать. Никому не дано знать, почему от нас забирают тех, кого мы любим.

— Он был таким молодым. Это несправедливо! Вся жизнь у него была впереди…

Кто-то забрал у нее чашку, и Лес начала безудержно рыдать. Ее обняла пара рук и стала покачивать, как маленькую. Каким-то далеким краем сознания Лес догадывалась: это Рауль, но почти единственным, что она сознавала, была ее боль.

Через полчаса одновременно прибыли Одра и Мэри. Одра влетела в гостиную, отдавая распоряжения:

— Эмма, прошу вас, сейчас же позвоните в полицию. Там снаружи репортеры. Это частное владение, и я требую, чтобы их немедленно выдворили отсюда. Я не потерплю, чтобы мою дочь в такой час тревожили бестактными вопросами.

Мэри подошла к дивану. Глаза ее покраснели от слез. Она крепко обняла Лес и прижала сестру к себе.

— Лес, какое горе. Какая жалость.

И они вместе заплакали.

Прозвенел дверной звонок. Когда Лес увидела, что в гостиную входит Эндрю с онемевшим от горя лицом, она пошла к нему навстречу и обняла его.

— Наш сын. Наш мальчик. Эндрю, они говорят, что он умер.

— Но как это случилось?

— Огонь… мы думаем, что он вошел в конюшню, чтобы вывести лошадей, и… попал в ловушку.

Ее преследовало видение: Роб пытается выйти из горящего помещения, но пламя разрастается, не давая ему бежать. Ужасная смерть сына в огне только усиливала ее горе.

— Господи… — Эндрю зарылся лицом в ее волосы, крепко прижимая Лес к себе.

Эмма внесла поднос с кофейным сервизом и поставила его на низкий столик.

— Если кто-нибудь хочет чай вместо кофе, то на кухне есть и чай, — сказала она.

Мэри налила одну чашку себе, другую — Одре. Рауль отказался.

— Эндрю, нам надо позвонить Трише, — сказала Лес. Ее подбородок дрожал от еле сдерживаемых слез, в то время как Эндрю плакал за обоих. — Я не хочу, чтобы она узнала о Робе из газет.

Вновь зазвенел звонок, и на этот раз открывать дверь пошел Рауль. На пороге стоял перепачканный в саже начальник пожарной команды. Он нерешительно вошел в прихожую и, сняв каску, сунул ее под мышку.

— Мы… кажется, мы выяснили причину пожара, мистер Буканан. — Он неловко поежился. — Я… гм… я не хотел бы тревожить миссис Томас, но считаю, что должен с ней поговорить, если она сейчас в силах со мной увидеться.

По выражению глаз этого человека было понятно: ему хочется, чтобы Рауль ответил ему, что Лес не может с ним говорить. Рауль желал бы избавить Лес от того, что ей предстоит услышать, но он понимал, что не может этого сделать.

— Подождите немного, пожалуйста.

Он оставил пожарного в прихожей и вернулся в гостиную.

— Лес, пришел брандмейстер. Он хотел бы поговорить с тобой.

— Скажите ему, чтобы вошел, — приказала Одра.

Рауль привел человека в закопченной одежде в гостиную.

Пожарный явно чувствовал легкое замешательство при виде вопросительно устремленных на него глаз.

— Как я уже сказал мистеру Буканану, мы уверены, что нашли причину пожара. — Он остановился, но никто не поторопил его вопросом. — Мы нашли улики, которые свидетельствуют, что кто-то в мастерской для сбруи… гм… употреблял… чистый кокаин.

— Кокаин? — потрясенно воскликнул Эндрю и повернулся к Лес, у которой на лице появилось такое же недоумевающее и недоверчивое выражение, как и у него.

— Мы нашли то, что осталось от трубки, с помощью которой нюхают наркотик, а также бутыль, в которой хранили эфир. Это чрезвычайно летучее вещество. Вспыхивает от малейшей искры. Кто-то раскуривал кокаин, и случилось… нечто вроде взрыва.

— Вы считаете, но не можете быть уверены, — резко возразила Лес. — Если вы говорите, что наш сын…

— Миссис Томас, мне очень жаль. Огонь начался с мастерской. Мы нашли тело вашего сына неподалеку от двери. Более чем вероятно, что у него вспыхнула одежда и он побежал. Труп вашего конюха мы обнаружили под развалинами рухнувшего второго этажа. Все улики показывают, что ваш сын находился в мастерской. Я понимаю, что очень трудно услышать что-нибудь подобное о собственном сыне. Мне было бы тяжело, будь это мой ребенок. Но это не меняет фактов.

— Нет. — Лес отвернулась от пожарного.

— Кто об этом знает? — властно спросила Одра.

— В настоящий момент знаю я и один из моих офицеров. Я ничего не сказал никому из репортеров снаружи… не хотел до тех пор, пока не увижусь с миссис Томас.

— Иными словами, вы подозреваете, что мой внук курил кокаин, я правильно вас поняла? — спросила Одра.

— Да, мэм.

— Тогда не проще ли будет сказать, что причиной пожара было курение? — с вызовом продолжала она. — Известно, что это нередко вызывает пожары в конюшнях, не так ли?

— Именно так, мэм, вызывает.

— Вы понимаете, разумеется, что я не предлагаю вам солгать насчет пожара. Но наша семья чрезвычайно высоко оценит, если ее уберегут от всяческих грязных репортажей. Я уверена, что трагические последствия действий моего внука уже сами по себе — достаточное наказание. Разве вы так не считаете?

— Сделаю все, что смогу. — Начальник пожарной команды повертел в руках каску. — Еще раз примите мои соболезнования…

После того как он ушел, Лес бессильно опустилась в кресло.

— Я не могу в это поверить, — тихо прошептала она, медленно покачивая головой. — Роб употреблял кокаин. И я никогда… даже не подозревала. Деньги, — вдруг вспомнила она и подняла глаза на Рауля. — О господи, вот, значит, зачем он взял из банка десять тысяч долларов? Чтобы купить кокаин?

— Да.

— Да? Что вы хотите сказать этим «да»? — вскинулся Эндрю. — Вы знали об этом?

Рауль несколько долгих секунд смотрел на Лес, затем медленно кивнул:

— Да. Я знал.

— Ты знал? — Лес с усилием поднялась из кресла и подошла к нему, изумленно глядя в глаза. — Ты знал и не сказал мне?

— Как я мог тебе рассказать? Ты бы мне не поверила.

— Не знаю. И теперь уже никогда не узнаю, — потерянно проговорила она. — Может быть, не поверила бы, но ты не дал мне шанса. Я его мать. У меня было право знать. Если бы ты рассказал мне, я могла бы что-нибудь сделать! Я могла бы остановить его!

Теперь ее переполняла ярость… Роб не должен был непременно умереть. Если бы она знала, она могла бы что-нибудь предпринять, чтобы помочь ему. Ее начало трясти от рыданий, сначала беззвучных, затем громких, захлебывающихся.

Руки Рауля обняли ее дрожащее тело. Он прижал Лес к себе. Она лишь смутно сознавала, что это он, и только повторяла:

— Почему? Почему ты мне не сказал?

— Прости меня, — прошептал он ей на ухо. — Я думал: это не мой дом, чтобы я имел право вмешиваться в то, что здесь происходит. Я не мог знать, что случится. Теперь я понимаю, что был не прав.

— Роб, Роб… — не слыша его, безутешно повторяла Лес.

Глава 26

После похорон прошла неделя, и Рауль видел, как за это время у Лес начал складываться новый образ жизни. Каждое утро она наливала в кофе виски, чтобы справиться с мыслью о том, что Роб умер, и чтобы прожить еще один день. Она никогда не выпускала из рук стакана со спиртным, хотя никогда не бывала по-настоящему пьяна. Казалось, она выпивала ровно столько, сколько нужно, чтобы притупить боль, не покидавшую ее ввалившиеся глаза. Она бродила по дому в алкогольном тумане или просиживала часами в комнате Роба.

Единожды за эту неделю она отважилась выйти из дома. После того как бульдозер окончательно смел все развалины сгоревшей конюшни, включая фундамент, Лес пошла осмотреть место и приказала выложить его дерном. После этого Раулю так и не удалось убедить ее вновь выйти из четырех стен.

Когда Триша уезжала в университет, Лес заставила себя спуститься вниз, чтобы попрощаться с дочерью. Рауль надеялся, что прощание с Тришей выведет Лес из отупения и напомнит ей, что у нее есть еще один ребенок, но ей, по-видимому, было безразлично, уезжает ли дочь или остается.

По ночам она отворачивалась от ласк Рауля, а в последнее время начала отказываться даже от того, чтобы он обнимал и успокаивал ее. Он видел, как Лес с каждым днем все глубже погружается в безысходную тоску. Что бы он ни сказал или ни сделал, это ничего не изменяло. Он чувствовал свое бессилие — хотел помочь и понимал, что она не примет его помощи.

С той ночи, когда случился пожар, для Лес, казалось, время остановилось, но Рауль не мог погрузиться вместе с ней в этот мир неподвижных теней на границе ада. Огонь уничтожил не только жизнь Роба. В пламени исчезло все снаряжение для поло, принадлежащее Раулю. Хотя больше половины его пони стояли в клубной конюшне, третья часть его комплекта лошадей погибла во время пожара. Все это надо было восстановить. Поло по-прежнему оставалось его ремеслом. Ему надо было тренироваться и надо было играть.

Рауль приехал с клубного поля и как был, в сапогах и бриджах, вошел в дом через французские окна. И застыл на месте. По всей комнате были разбросаны коробки и папиросная бумага. Дворник с помощником стояли на стремянках, снимая рождественские гирлянды и омелу, украшавшие вход. Эмма снимала с рождественского дерева разноцветные шары и заворачивала их в бумагу, чтобы убрать в коробки.

— Что случилось? — резко спросил Рауль.

Эмма неодобрительно поджала губы.

— Лес решила, что не будет в этом году праздновать Рождество. Я вышлю по почте все подарки, включая и Тришины. Ваши — лежат наверху.

— Где Лес?

— В гостиной.

Рауль взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и ворвался в полутемную гостиную, но раздражение его разом пропало при виде Лес, свернувшейся в клубочек в кресле. На ней было измятое красное кимоно, в руках — стакан с виски. Вид у нее был такой, словно ее пытали. Рауль тихо прикрыл дверь и подошел к выходу на веранду. Потянув за шнур, поднял занавеси, и в комнату хлынуло солнце. Лес заслонила рукой глаза от яркого света, затем передвинулась, чтобы сесть к нему спиной. Рауль подтащил стул и сел напротив Лес, требуя ее внимания.

— Лес, мы должны кое-что обсудить.

— Не сейчас… — Она отхлебнула виски, пытаясь уйти от разговора.

— Именно сейчас, — настойчиво сказал Рауль. — Так больше продолжаться не может.

— Ну, в чем дело? — вздохнула она.

— Что ты собираешься делать с командой?

— С командой? — нахмурилась она.

— На следующей неделе в клубе начинается турнир. Ты собираешься продолжать спонсирование команды Роба? — Он помнил, как Лес была увлечена работой с командой, как много уделяла времени всем организационным вопросам, и надеялся, что именно работа может стать тем средством, что выведет ее из депрессии. — Ему бы наверняка хотелось, чтобы ты это делала, Лес.

Она долго смотрела на Рауля. И ему показалось, что наконец-то он пробился через окутывавшие Лес равнодушие и пустоту. Затем она покачала головой.

— Нет.

Она не была больше уверена, что спонсировала команду исключительно Робу на пользу. Может быть, до того, как она встретила Рауля, у нее и бродило в голове такое неопределенное намерение, но сам план приобрел четкую форму только впоследствии. Команда была для нее способом оправдать присутствие Рауля, способом удержать его рядом, хотя Лес и притворялась, что занимается ею для Роба. Как много раз Роб служил прикрытием для ее желания быть около Рауля! Встреча с ним в Париже, полет в Аргентину, жизнь в estancia, создание команды — все это она делала, заслоняясь именем Роба, а на самом деле из желания находиться рядом с Раулем. Она отказывалась продолжать этот маскарад. По крайней мере, таков ее долг перед Робом.

— А как быть с игроками? — сказал Рауль. — Ты заключила с ними соглашение.

— Я компенсирую им время, которое они потеряли. Все они хорошие игроки. Уверена, что они найдут себе места в других командах.

Она встала и пошла к столику на колесах, уставленному бутылками.

Рауль потерпел поражение. Он опустил голову и глубоко вздохнул. Хотя Лес этого не сказала, но она имела в виду также и его самого. Правда, он без труда может присоединиться к другой команде, а в здешних местах, между Палм-Бич и Бока-Ратон, проходит множество соревнований, так что он сможет задержаться здесь на зимний сезон. Может быть, весной Лес отойдет от потрясения после смерти Роба и сумеет справиться со своим горем и своей виной.

Лес подошла к стойке бара в гостиной и плеснула в стакан еще виски.

— Мэри, ты уверена, что не хочешь ничего выпить? — Она глянула на сестру, готовая говорить о чем угодно, лишь бы избежать обсуждения того, почему она в этом году не появилась на рождественском обеде у Одры.

— Нет, спасибо.

Рождество — значит, дети. Дети — значит, Роб. Праздник без него был для нее мукой. Лес отхлебнула виски, чтобы приглушить ужасную боль. Прихватив бутылку с собой, она вернулась и села напротив Мэри.

— А где Рауль?

— Играет на турнире в поло-клубе.

— Тебе следовало бы поехать с ним, Лес. Тебе надо больше выходить из дома. Ты не можешь вечно сидеть в заточении. Ты превращаешься в какую-то отшельницу, и мне это не нравится.

— Мэри, я не могу сидеть на трибуне и не вспоминать все те матчи, в которых играл Роб. — На глаза у Лес навернулись слезы, а в горле встал мучительный комок, мешающий дышать. — Почему я только после его смерти узнала, что он принимал наркотики?

— Родители обычно бывают последними, кто узнает о плохом, Лес. Может, мы просто не хотим этого замечать, потому что не желаем верить, что такое может случиться с нашими детьми… Мы слишком этого боимся.

— Все признаки были налицо, — продолжала Лес, словно не слышала ответа сестры. — Изменения личности, паранойя, скрытность. Теперь я все их вижу.

— Лес, ты должна прекратить винить себя. Это не была твоя вина, — запротестовала Мэри.

— Нет, была, — тускло сказала Лес. — Разве ты не понимаешь, Мэри? Я потерпела поражение во всем. Я не была хорошей женой для Эндрю. И не была хорошей матерью для Роба.

— Это неправда.

— Нет, правда. Эти вспышки гнева у Роба, они были криками о помощи, но я их не слышала. Я не хотела слушать, потому что они вызвали бы слишком много всяческих неудобств. Роб обвинял меня в эгоизме и был прав. Я была счастлива и не желала, чтобы в мое счастье вторгалось что-либо неприятное. Я притворялась, будто верю: если достаточно долго не обращать на что-нибудь внимания, то оно пройдет само собой. Он нуждался во мне, а я не оказалась рядом, — горько проговорила она.

— Перестань терзать себя выдуманной виной. — Мэри наклонилась вперед и схватила Лес за руку, судорожно стиснувшую стакан с виски. — Вернее всего, ты не могла бы ничего поделать, даже если бы знала.

Лес пристально посмотрела на сестру.

— Ты не понимаешь. Все время, что я была с Раулем, для меня ничто не имело никакого значения, если оно не мешало нашим отношениям. Поведение Роба огорчало меня только потому, что я считала: оно может вызвать какие-нибудь сложности между мной и Раулем. Я делала вид, что для меня важно мнение детей, но душой я уже покинула их. Я заботилась только об одном: о том, что нужно мне… и о том, нужна ли я Раулю.

Лес встала, оттолкнула руки Мэри и, удерживая слезы, быстро вышла из комнаты. На лестнице она разразилась рыданиями. Но слезы не помогали, и виски не могло заглушить ужасной боли. Она просто не могла простить себе того, что не уберегла Роба.

Эмма принесла ей поднос с ужином, но Лес отослала его назад. Через несколько минут в комнату вошел Рауль с тем же подносом в руках.

— Тебе надо поесть, Лес.

Он по-прежнему был в спортивной одежде: коричневых сапогах, белых бриджах и голубой трикотажной рубахе.

— Я не голодна. Унеси его.

Не глядя на него, Лес потянулась к бутылке, стоящей на ночном столике возле кровати.

— Больше не надо. — Рауль отнял у нее бутыль и со стуком опустил ее назад. — Ничего, кроме дурного, от виски не будет.

— А без виски дурного еще больше. — Но к бутылке Лес не потянулась. Обхватив пустой стакан ладонями, она пристально глядела в него. — Рауль, я хочу, чтобы ты ушел, — сказала она напряженно.

Он тяжело вздохнул.

— Оставлю поднос и…

— Нет, я не это имею в виду: хочу, чтобы ты ушел из моего дома. — Лес наконец подняла глаза и увидела ошеломленное, недоверчивое выражение, появившееся на лице Рауля. — Разве ты не видишь, что у нас не получается ничего хорошего?

— Почему? — спокойно спросил он.

— Потому что все это произошло слишком быстро. Когда я встретила тебя, на моем свидетельстве о разводе еще не высохли чернила. Я была испугана и одинока и бросилась к тебе, ни о чем не думая. Это было слишком поспешно. Я сделала ошибку и теперь за нее расплачиваюсь.

— Мне нечего тебе на это сказать.

— Мне надо побыть одной, чтобы я могла подумать. Когда ты рядом, ты оказываешь на меня слишком большое влияние, — сказала Лес и в возбуждении прошлась пальцами, как гребнем, по волосам. — Просто уходи! Уходи и оставь меня в покое. Ты мне больше не нужен. Я не желаю видеть тебя здесь! Что я еще должна сказать, чтобы заставить тебя уйти?

— Ничего.

Рауль, застывший на месте как вкопанный, двинулся к шкафам.

— У меня не уйдет много времени на сборы.

Лес прихватила с собой бутылку с виски и ушла в гостиную. Она изо всех сил пыталась напиться до бесчувствия, но была еще в сознании, когда Рауль вышел за дверь с чемоданом в руке. А Лес еще долго и горько рыдала, оплакивая прошлое и всю боль, которую оно принесло.

Минуло несколько недель, но мучительная боль не утихала. Виски сделалось единственным товарищем и утешителем Лес, встречая ее по утрам, разделяя ее страдания днем и убаюкивая по ночам. Она редко выходила из дома и отказывалась отвечать на все звонки. Чаще всего она не утруждала себя тем, чтобы одеться или причесаться. Просто сидела, думала и вспоминала. И пила.

Теперь, когда она оглядывалась на прошлое, многие события приобретали для нее новое значение. Она вспоминала тот день, когда Роб вошел в номер отеля в Буэнос-Айресе и застал ее с Раулем. Какой обиженный и оскорбленный был у него вид, когда он выскочил из комнаты, и как преобразился после возвращения. Веселый, оживленный, все понявший и простивший. Тогда он наверняка был под действием кокаина, но она даже не задумалась о такой полной смене его настроения. Наоборот, почувствовала облегчение…

Сколько их было, таких же случаев… Теперь она по-новому взглянула на его дружбу с Тони. А то, что он после возвращения из Аргентины постоянно пропадал в конюшне? Разве это не должно было ее насторожить?

И она вновь тянулась к стакану.

Случались редкие моменты, когда Лес понимала, что должна ради Триши взять себя в руки, но она никак не могла сделать над собой этого усилия. Она потеряла сына. А Триша в ней не нуждается. И никогда по-настоящему не нуждалась. Сейчас дочь слишком далеко, чтобы это имело хоть какое-то значение.

Двигаясь с напряженной осторожностью, Лес спускалась по лестнице в прихожую, постоянно хватаясь за перила, чтобы удержать равновесие. На полу у входной двери стояли чемоданы. Лес уставилась на них в смутном замешательстве.

— Эмма, — позвала она и услышала в галерее торопливые шаги.

Повернувшись, она увидела секретаршу, входящую в прихожую. Лес нахмурилась еще сильнее. Эмма была одета словно для выхода — в светлый костюм и шляпу. Лес вновь глянула на багаж у двери и потерла лоб, стараясь собраться с мыслями.

— Разве уже пришло время вашего отпуска?

— Нет. — На лице у женщины застыло выражение, которое Лес всегда называла «не-допущу-никакого-вздора». — Я уволилась. Я отдала вам заявление две недели назад. Сомневаюсь, что вы в то время были достаточно трезвы, чтобы понять, о чем идет речь. Поэтому я взяла на себя смелость уведомить миссис Кинкейд о своей отставке. Уверена, что она подыщет кого-нибудь другого, кто займет мое место.

— Вы уезжаете? Но вы не можете так поступить! — воскликнула ошеломленная Лес.

— Я не устраивалась к вам сиделкой и барменом. Три месяца я ждала, пока вы справитесь со своим горем, но вы, как оказалось, предпочитаете упиваться жалостью к себе. Вы не единственная женщина, потерявшая любимого человека. Жизнь продолжается. И я не собираюсь загнивать здесь с вами. Я секретарь и домоправительница. Не хочу, чтобы мое умение пропадало понапрасну. Мне нужно то воодушевление, которое дает настоящая, трудная работа.

— Вы не можете уйти. Что я буду делать без вас?

Лес действительно не могла представить себе дом без спокойной, умелой и надежной Эммы Сандерсон.

— Предлагаю вам идти работать.

— Что?

— Я хорошо понимаю, что вы из семейства Кинкейд и что мой совет мало вам подходит, — ответила Эмма с некоторым раздражением из-за того, что ей приходится об этом упоминать. — Но человеку, потерявшему кого-то очень любимого, нужна работа, по-настоящему увлекательное занятие. Я не говорю, что это уменьшает боль и горечь утраты. Но это удерживает от полного погружения в себя, и постепенно человек начинает справляться со своим горем. Да, было бы лучше всего, если бы вы нашли себе какую-нибудь работу.

— Работу? Можете вы себе представить, чтобы Лес Кинкейд-Томас искала работу? — Сама мысль об этом казалась нелепой, и Лес не могла удержаться и не посмеяться над ней. — Боже мой, вот это совет!

— Я была уверена, что вы сочтете его смешным, — натянуто произнесла Эмма.

— Скажите по совести, Эмма, вы сами в это верите? — Лес еще помнила, какую испытала горечь, когда Триша однажды сказала, что ее жизнь состоит в том, чтобы никогда ничего не делать. — Какая у меня профессия? Что я смогу делать? Наняться к кому-нибудь секретарем?

— Почему бы и нет, если вас это заинтересует? Работа должна доставлять удовольствие, что бы вы ни делали: стряпали, следили за садом или… — Эмма внезапно замолкла и вздохнула. — Я понапрасну сотрясаю воздух. Вы, вероятно, недостаточно трезвы, чтобы запомнить эту беседу. До свидания, Лес. Мне нравилось, как мы с вами в прошлом хорошо сработались. Миссис Кинкейд любезно согласилась дать мне рекомендацию, так что вы можете себя этим не утруждать.

Лес смотрела, как Эмма поднимает чемоданы и один за другим выносит за дверь. Подкатило такси, и водитель загрузил ее пожитки в багажник. Лес подошла к двери.

— Стало быть, вы действительно уезжаете? — пробормотала она.

— Да. Мне очень жаль, — сказала Эмма и села в машину.

Проводив взглядом удаляющийся автомобиль, Лес медленно закрыла дверь и повернулась лицом к окончательно опустевшему дому. Все ее покинули — Джейк, Эндрю, Роб, Триша, Рауль. Или она сама прогнала их прочь?

В голове не было ни единой мысли. Только громко стучало сердце.

Лес побрела в гостиную и вдруг застыла на пороге. Она опустила глаза на халат, заляпанный винными пятнами. Руки поднялись к спутанным волосам. Время уже за полдень, а она даже не попыталась одеться.

Работа. Она громко рассмеялась над советом, который Эмма преподнесла ей на прощанье. Да кто возьмет на работу такую половую швабру? «Любое дело, которое доставляет вам удовольствие». Испытывала ли она когда-нибудь удовольствие от работы? Что было в ее жизни, кроме дома, семьи и общественных комитетов? И все же было несколько дел, которые давали ей настоящее наслаждение, — помощь Робу с пони для поло, охота на лис в Вирджинии, работа с Джейком на Хоупуортском конном заводе.

Хоупуортская ферма. Глаза Лес наполнились слезами, когда она вспомнила беззаботные дни детства в родительском доме. Она оглядела прекрасно обставленную комнату. Какая пустота! Ни жизни, ни любви.

И она поняла, что здесь ее ничто не держит. Торопливо убыстряя шаги, она вошла в библиотеку и направилась прямо к телефонному справочнику на письменном столе. Открыла желтые страницы со списком авиалиний, подняла телефонную трубку и набрала номер.

— Отдел заказов? Да, я хотела бы знать, какие у вас есть рейсы в Вирджинию. Ричмонд.

Десять дней спустя Лес позвонила в дверь материнского дома на побережье. Вышла служанка и проводила ее на застекленную террасу. Одра сидела над грудой корреспонденции. Увидев дочь, она подняла на лоб очки.

— Здравствуй, Одра, — сияюще улыбнулась Лес. Ее каблучки выстукивали звонкую дробь по каменным плиткам пола.

— Лес? — Одра встала, чтобы поздороваться с дочерью. — Я думала, что ты в Виргинии.

— Я была там, — Лес быстро обняла мать, чмокнула в щеку, отошла и, обхватив плечи руками и пытаясь унять снедавшее ее нетерпение, сказала: — Видишь ли, я приехала к тебе прямо из аэропорта.

— Поездка явно пошла тебе на пользу, — заметила мать. — Ты просто лучишься здоровьем.

— Я и вправду чувствую себя лучше, — признала Лес.

Но боль утраты все еще не прошла, подстерегая ее при каждом пробуждении.

— Одра, — сказала она, — я хочу снять у тебя внаем дом в Хоупуорте.

— Что?

— И я хочу тренировать молодых лошадей для поло. Я чувствую, это сулит большие перспективы. Ты можешь попросить Стэна Маршалла — или кого сама захочешь — установить рыночную цену, сколько жеребята стоят сейчас, в их нынешнем состоянии. После того, как я их подготовлю, мы сможем их продать и поделить прибыль.

— Что?

— Эктор однажды сказал мне, что не надо быть мастером поло, чтобы тренировать лошадей для игры. И я ему верю. Одра, я умею хорошо обращаться с лошадьми. Могу дать им все, кроме опыта игры. Позже я могла бы позвать на помощь одного из инструкторов по поло из университета. Но сейчас я хочу попытаться сама.

— Кто тебе это сказал? — нахмурилась Одра. — Лес, с тобой все в порядке?

Лес засмеялась, внезапно поняв, как увлеклась своим проектом.

— Если ты спрашиваешь, не пьяна ли я, то у меня и капельки не было во рту. Одра, я говорю совершенно серьезно. Я не утверждаю, что собираюсь стать лучшим в мире тренером, но мне нужно что-нибудь более настоящее, чем светские приемы, комитеты и все в этом роде. А еще я люблю лошадей… и люблю Хоупуорт.

— А что ты собираешься сделать со своим здешним домом?

— Продам его. — Это она уже решила. В идеальном случае переедет в особняк в Хоупуорте. Если Одра согласится с ее предложением. Ну а не согласится, тогда — куда-нибудь еще… — Теперь это уже не дом, а просто жилье… жилье, наполненное воспоминаниями. Я не могу жить в прошлом. Ну как, Одра? Ты согласна?

— Не могу сказать, что одобряю твое решение.

— Я не прошу тебя одобрять то, что я делаю. Я спрашиваю, можешь ли сдать мне дом внаем.

Одра долго смотрела на нее в размышлении, а затем улыбнулась. Глаза ее сияли влажным блеском.

— Мне всегда было обидно видеть, как что-то пропадает зря.

Эпилог

Год и два месяца спустя.

Хьюстонский поло-клуб, Хьюстон, Техас

Жарким майским днем Лес стояла в одиночестве на травянистой боковой линии поля для поло и наблюдала, как к ней приближается белый мяч, за которым гонится всадник, изо всех сил подгоняя лошадь. Лес с жадным вниманием смотрела на человека в седле. Все в нем было так ей знакомо. Даже если бы Лес не знала, что Рауль играет в этом показательном матче, она сразу бы узнала его. Но она знала.

Техасский поло-клуб усиленно рекламировал игроков с рейтингом в десять голов, которые принимали участие в игре, проводившейся на ежегодной распродаже пони для поло, и Рауль был одним из них. Именно поэтому она и оказалась здесь. Может быть, это было нечестно — захотеть вновь увидеть его после того, как они разошлись более года назад. Но Лес в последнее время постоянно задавала себе один и тот же вопрос: осталось ли между ними хоть что-нибудь? И ей необходимо было выяснить это. А четыре пони, которых она выставляет на завтрашнем аукционе, давали ей прекрасную возможность приехать в Хьюстон.

Она наблюдала, как Рауль вывел коня в позицию для удара. Он поднял голову, и Лес увидела, как он на миг оторвал взгляд от мяча и посмотрел прямо на нее. Его словно ударило током, но потрясение промелькнуло по его лицу так кратко, что Лес решила: это ей только почудилось. Затем он ударил по мячу и промазал. А ведь ударить было очень просто.

— Буканан не попал по мячу. Такое вам удастся увидеть не слишком часто, леди и джентльмены, — пророкотал по громкоговорителю голос комментатора. — Но, думаю, это доказывает, что и игроки с рейтингом в десять голов тоже могут порой делать ошибки.

Лес поняла, что Рауль видел ее. Она на мгновение отвлекла его и… Вспыхнула слабая надежда — может быть, он захочет увидеться с ней.

Рауль натянул поводья и оглянулся на Лес. Рядом никого не было, значит, он смотрел именно на нее.

Игра на поле продолжалась. До конца оставалось меньше трех минут. Поколебавшись долю секунды, Рауль развернул лошадь и поскакал за мячом. Лес не стала дожидаться конца игры. Она двинулась к небольшому павильону, где игроки отдыхали между чуккерами.

Когда прозвучал финальный колокол, Лес стояла в тени под навесом и теребила пальцами поясок своего узкого платья-сафари. Она сама не понимала, насколько волнуется, пока не увидела Рауля, едущего с поля в сторону павильона. Спешившись на линии, где игроки меняли лошадей, он передал коня конюху, снял шлем и наколенники, взял полотенце и стал стирать пот с лица и шеи.

Все еще держа полотенце в руке, он пошел к Лес.

Сердце у нее бешено забилось. Рауль изменился очень мало. Может быть, немного больше загорел и возле глаз появилось еще несколько морщинок, но волосы его были так же темны, а глаза столь же голубыми, как ей помнилось. Ей было несколько неловко стоять и поджидать его здесь — она помнила, как она просила его уйти.

— Здравствуй, Рауль.

— Ты отлично выглядишь, Лес.

— Спасибо… — Она искала слова, пытаясь придумать, что сказать.

Другие игроки, разъезжаясь с поля, окликали Рауля. Некоторые поздравляли его с хорошей игрой, другие — подшучивали над тем, как он промазал по легкому мячу. Он отвечал большинству из них коротким кивком, затем взял Лес за руку.

— Давай пройдемся.

— Да.

Он уводил ее прочь от толпы конюхов, всадников, лошадей и зевак, и пожатие его пальцев было волнующим и восхитительным. Они направлялись к деревьям, в тени которых уже шли приготовления к традиционному барбекю и танцам, которые должны были начаться вечером под знаменитым клубным дубом. Войдя под прохладу деревьев, они непроизвольно замедлили шаги. Оба молчали.

Рауль первым нарушил тишину.

— Когда ты уехала из Палм-Бич? Я услышал об этом нынешней зимой.

— Чуть больше года назад. Теперь я живу в Виргинии, на Хоупуортской ферме. Начала тренировать пони для поло. Именно поэтому и приехала сюда. — Такой, во всяком случае, была одна из причин. — Я выставляю четырех лошадей на завтрашнем аукционе. У меня есть два заинтересованных покупателя, которые хотят испытать пони. Мы договорились через час встретиться с ними у конюшен.

— Ты всегда хорошо управлялась с молодыми лошадьми.

— Жаль только, что я никогда не могла хорошо управляться со всем остальным, — печально проговорила Лес, затем посмотрела вверх на распростертые над ними ветви огромного дуба. — Мне почти хочется, чтобы аукцион проходил, как и прежде, под этим древним дубом, а не в новом торговом павильоне. Я всегда считала это дерево единственным в своем роде.

— Эктор сказал, чтобы я передал тебе: дом покрылся плющом. Он надеется, что ты когда-нибудь приедешь и увидишь, каким красивым стало древнее чудовище.

— Как он? — улыбнулась Лес и спросила себя: насколько Рауль поддерживает это приглашение?

— Отлично.

— Когда я узнала, что ты должен приехать в Хьюстон, я надеялась, что у меня будет возможность с тобой повидаться. Хотела поздравить тебя с получением рейтинга в десять голов.

Она протянула ему руку, чтобы пожать, но Рауль взял ее ладонь и посмотрел на нее.

— Это несправедливый обмен. Потерять тебя и приобрести высший рейтинг.

В груди у Лес все сжалось.

— Я не была уверена, что ты захочешь вновь увидеть меня, Рауль.

— Ты сама попросила меня уйти.

— Мне надо было побыть одной, чтобы подумать. Я разошлась с бывшим мужем и почти сразу же встретилась с тобой. У меня не было времени, чтобы решить загадку: кто я и что или чего я хочу… — Она всматривалась в его гордое лицо, до боли знакомое. — Понимаешь, я воспитывалась в уверенности, что стою хоть чего-нибудь, только если у меня есть мужчина. Теперь я провела год, рассчитывая только на саму себя, и обнаружила, что мне это нравится. Сейчас я знаю: я — личность и сама по себе. Я чего-то стою.

— Я мог бы сказать тебе это и прежде.

— Но мне надо было выяснить это самой, — сказала она.

Ей в конце концов пришлось признать, что она не должна была брать на себя вину за смерть Роба. Даже если бы она и знала о пристрастии сына к наркотикам, скорее всего она все равно не сумела бы предотвратить его гибели.

— Что ты будешь теперь делать? — Рауль продолжал держать ее за руку.

— Это зависит не только от меня. Не всегда бывает возможно вернуть то, от чего сама когда-то по недомыслию отказалась.

Она бессознательно затаила дыхание.

— Если любишь, нет ничего невозможного, — сказал Рауль. — Я не видел тебя почти полтора года, но мое чувство так же сильно, как и прежде. Я люблю тебя, Лес.

Она медленно улыбнулась, и слезы затуманили ей глаза.

— Мы никогда еще не говорили этого друг другу… — она слабо покачала головой, почти не веря, что все могло так обернуться. — Рауль, тебе нужна женщина, которая может дать тебе дом и семью. Ты моложе меня. У тебя еще есть время завести детей. Мне сорок четыре. Я не смогу родить тебе сыновей и дочерей.

— Мне не нужны дети. Мне нужна ты.

Лес не стала ждать, что он еще скажет, и со счастливым вздохом упала в объятия Рауля. Никогда, никогда больше она не потеряет его.

1

«Саквояжник» — северянин, добившийся влияния и богатства на Юге (после Гражданской войны 1861–1865 г.) (Прим. пер.).

2

Блюдо шведского происхождения, напоминающее густой соус и приготовленное из сыра, специй и белого вина, иногда яиц и масла. Подается как горячая приправа для ломтиков хлеба (прим. пер.).

3

Здравствуйте (фр.).

4

Ваш муж здесь. Пожалуйте за мной (фр.).

5

Я восхищен, мадам. (фр).

6

Ну что вы, месье, это для меня удовольствие (фр.).

7

Да (фр.).

8

До свидания (фр.).

9

Брак втроем (фр.).

10

С высокой похвалой (лат.).

11

Ежегодный справочник дворянства «Debrett's Peerage, Baronetage, Knightage and Companionage», издающийся в Англии с 1802 года.

12

Книга, содержащая список пэров Англии (прим. пер.).

13

Спасибо (исп.).

14

Ничего, пустяк (исп.).

15

Прошу прощения, месье. Подождите, пожалуйста (фр).

16

Спасибо (фр.).

17

Добро пожаловать (исп.).

18

Пожалуйста, сеньора (исп.).

19

Пустяки. Ничего особенного (исп.).

20

Не знаю (исп.).

21

Ну, хорошо (исп.).

22

Великолепно (исп.).

23

Аргентинское междометие, употребляемое по любому поводу.

24

Ну, даешь! Да ты с ума сошел! (исп.).

25

Любимая (исп.).

26

Одну минутку (исп.).

27

Детский праздничный набор (исп.). По традиции подвешивается в глиняном горшке, который должен найти и разбить ребенок с завязанными глазами. Горшок может заменяться каким-либо фигурным контейнером.

Content

Джанет Дейли
Аргентинское танго

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть II

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть III

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть IV

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

1