Диккенс Чарльз

Истории для детей

Чарльз Диккенс

Истории для детей

Беглецы (из рассказа «Остролист»)

Если вы узнаете, что однажды джентльмен восьми лет увёз из дома молодую леди семи лет, то наверняка подумаете, что это прелюбопытнейшая история! Откуда она известна? Её рассказал Кобс, тот самый, что служит сейчас коридорным в гостинице «Остролист». А откуда он её знает? Так ведь он не просто видел всё собственными глазами, а был непосредственным участником! Не всегда же он был коридорным, когда-то ему довелось служить младшим садовником в поместье, принадлежавшем некоему мистеру Уолмерсу, а садовник — он на то и садовник, чтобы всё знать. Иначе зачем целое лето он топчется под окнами хозяйского дома? В общем, будьте уверены: Кобс знал всё, что происходит в поместье. И он ничуть не удивился, когда восьмилетний мистер Гарри пришёл к нему, чтобы спросить, как пишется имя «Нора», а узнав, принялся тут же вырезать это имя ножиком на деревянном заборе.

До чего же умилительная это была парочка: мистер Гарри и мисс Нора! Все в доме налюбоваться не могли, глядя, как они гуляют по саду, взявшись за руки, или же сидят в тени тюльпанового дерева, читая книжку о драконах. Казалось, что даже птички в саду поют для того, чтобы сделать им приятное.

Однажды Кобс даже слышал, как Гарри, стоя на берегу пруда, требовал от своей возлюбленной:

— Немедленно поцелуй меня, моя дорогая Нора, иначе я сейчас же кинусь вниз головой в воду!

И этот влюблённый джентльмен с белокурыми кудрями наверняка сдержал бы своё слово, откажись она исполнить его просьбу, потому что мистер Гарри был решителен и храбр, словно лев. Он не задумываясь засучил бы свои рукавчики и бросился в бой, если бы ему пришлось защищать Нору от другого льва, встреченного ими на садовой дорожке. Но тогда на пруду Нора ткнулась носом в его розовую щёку, и это было расценено мистером Гарри как самый настоящий поцелуй. Поэтому он не стал никуда кидаться.

Однажды, держась за руки, они подошли к Кобсу, половшему сорняки. И, посмотрев на него снизу вверх, мистер Гарри сказал:

— Вы очень нравитесь мне, Кобс.

— Спасибо, мистер Гарри, для меня это большая честь, — ответил садовник.

— А знаете, почему вы мне нравитесь? — спросил мистер Гарри.

— Почему же?

— Потому что вы нравитесь Норе.

— Это очень приятно, сэр!

— Когда у нас с Норой будет свой дом, Кобс, то вы станете у нас старшим садовником, — в этот момент мистер Гарри был до невозможности похож на своего отца.

— Почту за честь, мистер Гарри! — ответил Кобс, а мальчик взял под руку свою возлюбленную в небесно-голубой мантильке и увёл её прочь.

Однажды вечером мистер Гарри в задумчивости бродил по саду и нашёл Кобса поливающим цветы.

— Кобс, — заявил Гарри, — между прочим, я скоро поеду к бабушке в Йоркшир, и Нора поедет со мной.

— Это чудесно, мистер Гарри, — отозвался садовник, — что вам не придётся расставаться с вашей возлюбленной.

— А вы знаете, что бабушка собирается подарить мне в честь моего приезда?

— Очень интересно, что же?

— Пять фунтов!

— Ничего себе! Это очень приличная сумма, мистер Гарри.

— Я хочу открыться вам, Кобс, — с серьёзным видом произнёс мальчик. — В семье Норы поддразнивают её и высмеивают нашу помолвку.

— Ну… Такова человеческая натура, мистер Гарри, — только и смог сказать Кобс, а юный джентльмен развернулся и, поджав губу, ушёл по направлению к дому.

Через некоторое время Кобс оставил работу садовника ради новой жизни, которую решил начать в качестве коридорного гостиницы «Остролист».

Каково же было его удивление, когда в один прекрасный день к гостинице подъехала почтовая карета и из неё показались мальчик и девочка, в которых Кобс сразу же признал своих маленьких друзей — Гарри и Нору. Но ещё больше его изумило то, что приехали они совершенно одни. Тихонько проследив за детьми, Кобс услышал, как мистер Гарри распорядился насчёт двух спален, ужина из отбивных котлет и одного вишнёвого пудинга на двоих.

Кобс, мистер Гарри и мисс Нора

«Ну и дела!» — изумился Кобс и решил разузнать, что привело их сюда одних. Он поднялся по лестнице и, постучавшись, зашёл в номер, где на большом диване, который по сравнению с маленькими влюблёнными казался просто огромным, сидели мистер Гарри и мисс Нора. Девочка плакала, а мальчик вытирал ей слёзы крохотным носовым платком. Увидев Кобса, Гарри бросился к нему со словами:

— Это Кобс! Нора, посмотри, это Кобс! — он схватил коридорного за руку и запрыгал от радости.

— Да, мистер Гарри, я видел, как вы выходили из кареты, и захотел проверить, не обманывают ли меня мои глаза, — ответил Кобс, — но позвольте поинтересоваться, по какому же делу вы здесь?

— Мы сбежали, чтобы тайно обвенчаться, — торжественно произнёс мистер Гарри. — Нора немножко приуныла, но теперь она повеселеет, потому что вы здесь и вы наш друг.

Кобс поблагодарил мистера Гарри за оказанное доверие и, оглядевшись, увидел разложенные на полу вещи, которые дети взяли с собой. Багаж мистера Гарри состоял из верёвки, ножика, апельсина и именной фарфоровой кружки, а мисс Нора взяла с собою зонтик, восемь мятных лепёшек, флакон с нюхательной солью и расчёску.

— Что вы намерены делать дальше, сэр? — почтительно осведомился Кобс у мистера Гарри, вид у которого был невероятно решительный.

— Завтра утром мы уедем, чтобы обвенчаться.

При этих словах мисс Нора, которая в присутствии Кобса успела немного успокоиться, снова заплакала.

— Позволите ли вы мне сопровождать вас? — спросил Кобс, не вполне понимая, как ему правильно поступить,

Мистер Гарри и мисс Нора у гостиницы «Остролист»

но уверенный, что лучше быть поближе к этой парочке. — Завтра я запрягу в повозку одну очень резвую лошадку, и она мигом довезёт вас до места.

— Милый Кобс, спасибо! Вы настоящий друг! — воскликнул мистер Гарри, а мисс Нора радостно спрыгнула с дивана и подбежала, чтобы взять Кобса за руку: так её развеселила мысль о лошадке.

— Не нужно ли вам чего-нибудь? — поинтересовался Кобс.

— Мы были бы не против, чтобы после обеда, — важно начал мистер Гарри, складывая руки на груди и выставляя вперёд ногу, — вы принесли нам пирожных, два яблока и… варенья.

— Я закажу всё это в буфете, мистер Гарри, — не менее важно произнёс Кобс и вышел из комнаты.

Как много он дал бы за то, чтобы найти для этих отважных малюток какое-нибудь волшебное место, где они могли бы заключить свой сказочный брак. Но Кобс здраво рассудил, что самое правильное сейчас — поскорее успокоить родителей, которые наверняка уже места себе не находили. Поэтому он нашёл владельца гостиницы, который, узнав о случившемся, немедленно сел в карету и умчался в Йорк сообщить родителям, где находятся их пропавшие чада.

Новость о том, что в «Остролисте» остановился восьмилетний мистер, который увёз свою возлюбленную с тайной романтической целью, быстро распространилась по гостинице. Все, а в особенности горничные, были в восторге от такой решительности маленького мистера Гарри и постоянно ходили посмотреть на него, толпясь у замочной скважины или подглядывая через стекло двери.

Когда наступил вечер, галантный джентльмен проводил леди в небесно-голубой мантильке в её комнату и, поцеловав на ночь, удалился к себе, а коридорный тихонько запер их двери на ключ с другой стороны.

Утром за завтраком (мистер Гарри заказал молоко с сахаром, гренки и смородиновое желе) Кобс почувствовал себя отъявленным лжецом — дети непрестанно спрашивали его насчёт лошадки, и коридорный был вынужден сообщить им, что лошадку ещё не до конца подстригли и что в таком состоянии её нельзя запрягать. Кобс пообещал, что лошадка будет готова к вечеру, а карету подадут на следующее утро.

Нужно сказать, что тут нервы будущей миссис Гарри Уолмерс-младшей начали сдавать. Для того чтобы прийти в расстройство, ей было достаточно уже того, что с утра она не смогла самостоятельно завить волосы, и теперь они падали ей на лоб. Известие о том, что катание на лошадке откладывается, ещё больше усугубило её недовольство. Мистер Гарри, напротив, был в прекрасном расположении духа, и его ничто не смущало. Он с аппетитом уплёл чашку смородинового желе, затем с полчаса порисовал солдатиков и далее изъявил желание пойти на прогулку.

— Есть ли здесь красивые места, Кобс? — спросил он бодрым голосом.

— Да, сэр, здесь есть замечательное место, и оно называется Дорожка Любви.

— Чёрт тебя побери, Кобс! — ответил мистер Гарри (да-да, именно так он и сказал). — Не может быть! Наденьте шляпку, душенька моя, и пойдёмте скорее гулять.

Душенька, которая совершенно не обрадовалась перспективе идти на прогулку, тем не менее натянула шляпку, и все отправились на улицу.

Невозможно представить, каким подлецом почувствовал себя Кобс, когда малыши сообщили ему, что в их доме он будет старшим садовником и что его жалование составит две тысячи гиней в год. Они смотрели на него так доверчиво, что добрый Кобс желал только одного — чтобы земля разверзлась у него под ногами и ему можно было больше не обманывать их. Именно поэтому он постарался как можно быстрее перевести разговор на другую тему и повёл детей на заливные луга, где мистер Гарри чуть было не утонул, пытаясь достать водяную лилию для мисс Норы.

Но вот дети совершенно вымотались и устали; улёгшись рядышком на берег, поросший ромашками, они просто-напросто заснули. А Кобс чуть не разревелся, видя, какие же они милые, когда спят на этом прекрасном лужке.

Но вот малыши проснулись, и нельзя было не заметить, что мисс Нора совсем не в духе. Когда же мистер Гарри попытался обнять её, она оттолкнула его и сказала, что «он надоел».

— Разве ваш Гарри может надоесть вам, моя майская луна? — воскликнул с удивлением мистер Гарри.

— Да, и ещё я хочу домой, — капризно ответила мисс Нора, и вся компания решила возвратиться в гостиницу.

Варёная курица и пудинг немного оживили будущую миссис Гарри Уолмерс-младшую, но в сумерках она вновь стала раздражительной, расплакалась и решила рано пойти спать. Благородный мистер Гарри, сердце которого по-прежнему было полно любви, проводил её в комнату, после чего и сам удалился спать.

Примерно в полночь к «Остролисту» подъехала карета, из которой вышли мистер Уолмерс, отец Гарри, и какая-то пожилая леди, по-видимому приехавшая за Норой. Мистера Уолмерса вся эта история как будто забавляла, но вместе с тем вид у него был очень серьёзный.

— Кобс! — воскликнул он, увидев своего старого садовника. — Как я благодарен вам за то, что вы позаботились о детях! Скорее же отведите меня к сыну!

Сердце коридорного колотилось как бешеное, когда они с мистером Уолмерсом поднимались по лестнице. У самой двери Кобс остановился и, посмотрев отцу мальчика прямо в глаза, произнёс:

— Мистер Гарри очень хороший и смелый мальчик, мистер Уолмерс. Надеюсь, что вы не будете на него сердиться.

Мистер Уолмерс улыбнулся (поговаривают, что он и сам когда-то увёз из родного дома свою нынешнюю супругу) и сказал:

— Что вы, Кобс! Не волнуйтесь! Ещё раз спасибо вам!

И вот они зашли в комнату: сначала мистер Уолмерс, а затем Кобс со свечой в руке. Отец подошёл к кроватке, где спал Гарри, и в свете свечи стало видно, как сильно они похожи друг на друга. Мистер Уолмерс осторожно потряс мальчика за плечо и произнёс:

— Гарри, малыш! Просыпайся!

Мальчик вскочил и осоловело огляделся по сторонам, переводя взгляд с отца на Кобса и обратно. Постепенно он проснулся настолько, чтобы понять, что происходит, и начать волноваться — добрый, смелый мальчик! — не навредил ли он Кобсу. Но отец ласково посмотрел на него и сказал:

— Я не сержусь, Гарри, я только хочу, чтобы мы сейчас поехали домой.

— Хорошо, папа, — ответил ему Гарри, с трудом сдерживая слёзы, — но можно я перед отъездом… поцелую Нору?

— Можно, малыш, — согласился отец, и в сопровождении коридорного они пошли в комнату, где спала возлюбленная мистера Гарри, а рядом с ней в кресле сидела пожилая леди. Отец подвёл мальчика к кроватке, и тот на секунду прижался своим личиком к щеке ничего не подозревающей мисс Норы. В этот момент одна из горничных, «случайно» заглянувших в дверь, воскликнула: «Ну разве можно разлучать их?!»

Собственно, так и закончилась эта романтическая история. А как бы ещё она могла завершиться? Гарри с отцом сразу же уехали домой, а миссис Гарри-Уолмерс младшая (которая, кстати, так никогда и не носила эту фамилию, потому что вышла замуж за какого-то капитана и уехала в Индию) покинула «Остролист» на следующее утро.

А позже, когда страсти немного улеглись, коридорный Кобс провёл много часов, размышляя о том, что, пожалуй, для многих женихов и невест было бы лучше, если бы их вовремя остановили и вернули домой в разных каретах.

Оливер Твист (из романа «Приключения Оливера Твиста»)

Работный дом, а иными словами, приют для бедняков не самое лучшее место для рождения. Куда как приятнее начать свои жизненный путь в поместье богатого аристократа и быть окружённым заботливыми бабушками, тётками и няньками. Но даже если тебе всё-таки довелось появиться на свет в работном доме, ты можешь кое-что сделать. Ты можешь кричать во весь голос, чтобы старая сиделка поняла, что ты родился живым. Именно так и поступил младенец Оливер Твист: он закричал, и это последнее, что услышала бедная его мать, перед тем как отправиться на тот свет. Она же оказалась единственным человеком, знавшим, кто его отец, поэтому неудивительно, что сразу после рождения Оливер Твист стал круглым сиротой.

Следующие несколько недель своей жизни он провёл там же, где и родился, пока умные и сострадательные джентльмены в дорогих костюмах решали, что с ним делать. Попытались найти ему приёмную мать, но в приюте для бедняков не нашлось женщины, готовой взвалить на свои плечи ещё и Оливера. Поэтому было решено отправить его на «ферму» — в отделение работного дома, где жили маленькие сироты под присмотром некой миссис Манн. Эта пожилая леди получала еженедельно семь с половиной пенсов на содержание каждого ребёнка, и такая сумма казалась достаточной для того, чтобы малыши наедались досыта и даже немножко страдали от переедания. Но миссис Манн была мудрой женщиной, поэтому быстро поняла, что нет ничего плохого в том, чтобы оставлять себе большую часть из этих семи пенсов и что худой ребёнок гораздо здоровее пухлого. Поэтому мальчики на ферме были все как на подбор слабые и тоненькие, и по правде сказать, ещё более тоненькими они могли бы стать, только питаясь воздухом.

Такая система выращивания детей не могла не отразиться на Оливере, который ко дню своего девятилетия был невероятно чахлым и бледным. Но радоваться можно было уже тому, что он увидел очередной день своего рождения, потому что бывало (и нередко!), что система воспитания миссис Манн давала сбои и мальчики покидали этот мир гораздо раньше. Девятилетие своё Оливер встретил в тёмном погребе для угля, куда его заперли вместе с двумя другими молодыми людьми за то, что они посмели сказать хозяйке, что голодны.

В тот же день миссис Манн очень удивилась, увидев в воротах своей фермы мистера Бамбла — попечителя работного дома.

— Бог мой! Неужели это вы, мистер Бамбл! — закричала она, высунувшись из окна и стараясь придать голосу радостное выражение, что у неё не очень-то получилось.

— Да, это я, — раздражённо ответил мистер, который никак не мог справиться с калиткой, и миссис Манн, во дворе которой нечасто появлялись такие высокие должностные лица, выбежала впустить его.

— Я к вам по делу, — сообщил мистер Бамбл, когда они прошли в дом и миссис Манн налила ему немного джина. — Знаете ли вы, что сегодня мальчику Оливеру Твисту исполнилось девять лет?

— Конечно, знаю! — ответила миссис Манн, делая знаки служанке, чтобы та поскорее выпустила молодых людей из угольного погреба.

— В таком случае вы понимаете, миссис Манн, — продолжил Бамбл, — что он больше не может оставаться здесь и я должен забрать его обратно в работный дом.

Служанка привела Оливера, по дороге заставив его кое-как умыться, хотя от этого он не стал чище, а только ещё больше размазал по лицу угольную пыль.

— Хочешь ли ты пойти со мной, Оливер? — спросил мистер Бамбл.

Оливер хотел было ответить, что он готов идти куда угодно и с кем угодно, только бы не оставаться больше на попечении миссис Манн, но увидел, как смотрит на него хозяйка приюта и какой большой кулак она показывает ему из-под стола. Тогда он изобразил грусть на своём лице и, вздохнув, ответил, что ему совсем не хочется покидать такое уютное место, но собрался быстрее моли (хотя и собирать-то ему было особенно нечего) и уже через пару минут в сопровождении мистера Бамбла покинул ферму миссис Манн навсегда.

Несколько миль по дороге к работному дому и кусок хлеба с маслом, который он получил там, стали неплохим подарком на его девятилетие, но хлеб с маслом был стремительно съеден, и практически так же быстро Оливер понял, что работный дом мало чем отличается от того места, где он провёл детство. Но, так или иначе, его новая, но ничуть не менее голодная жизнь началась именно здесь.

За три месяца, проведённых в работном доме, Оливер Твист стал ещё слабее и тоньше, чем был до этого. Характер у него был тихий и дружелюбный, он не участвовал в потасовках, и если его задирали, старался просто уйти подальше. Но когда кому-то приходило в голову обидеть дурным словом память его матери (а чего только не придёт в голову глупым мальчишкам!), то этот малыш приходил в ярость и, невзирая на силу и рост обидчика, давал ему такой суровый отпор кулаками, что все вокруг только диву давались, откуда в этом хрупком создании столько сил.

Мальчиков кормили за длинными столами в большой зале. В одном конце этой залы стоял котёл, обложенный красным кирпичом. Когда наступало время обеда или ужина, надзиратель большим черпаком наливал из этого котла кашу. Да-да, наливал, а не накладывал, потому что это была масса, по большей части состоящая именно из воды. Каждому мальчику полагалось по одной маленькой миске такой каши. Исключение составляли только праздники, когда им выдавали ещё и по паре кусков хлеба. Голодные дети с таким остервенением набрасывались на еду и так выскабливали ложками свои тарелки, что посуду никогда не приходилось мыть. Закончив с едой (а это не занимало много времени), мальчики молча облизывали свои ложки и с жадностью глядели на котёл, готовые, казалось, съесть и его, и окружающие его красные кирпичи.

Как-то днём один из молодых людей, тот, что был покрупнее и постарше всех, мрачно заметил:

— Если сегодня вечером мне не дадут добавки, то ночью я съем кого-нибудь из вас.

И такими голодными и дикими были в тот момент его глаза, что приятели, так же измученные голодом, сразу ему поверили. Решили бросить жребий, чтобы узнать, кто пойдёт просить добавки, и жребий пал на Оливера.

Настал вечер, каша была разлита по мискам, которые мгновенно опустели, и для Оливера настало время выполнять выпавшее на его долю поручение. Он сомневался и медлил, но мальчишки вокруг шикали и подталкивали его, тогда он взял свою мисочку, подошёл к надзирателю и тихо сказал:

— Простите, сэр, я хочу ещё.

Лицо надзирателя преобразилось так, будто рядом с ним ударила молния, хотя произошло только то, что маленький мальчик попросил добавки жидкой каши.

— Что ты сказал?! — взревел надзиратель.

— Простите, сэр, я хочу ещё, — повторил Оливер чуть слышно, испуганно глядя на то, какой эффект произвели его слова.

Надзиратель же схватил его за ухо и закричал не своим голосом:

— Мистер Бамбл! Позовите мистера Бамбла!

Позвали мистера Бамбла, и тот прибежал в столовую.

Мальчики, все до одного, с ужасом смотрели на происходящее около котла и боялись пошевелиться.

— Этот негодяй попросил ещё каши! — воскликнул надзиратель, продолжая выкручивать ухо бедного Оливера.

— Ещё каши?! — возмутился мистер Бамбл. — После того как он съел положенную ему порцию, он посмел попросить ещё каши?!

— Так оно и было, сэр! — подтвердил надзиратель.

Оливер Твист просит добавки

За это невероятное по своему размеру злодейство было решено заключить Оливера в тёмную комнату, где тот просидел целую неделю. В дополнение к этому раз в два дня его приводили в обеденную залу и секли розгами — для устрашения всех обитателей приюта. Затем его возвращали в тёмный карцер, и там он горько плакал ночи напролёт, не понимая, за что судьба так не любит его.

У Оливера было много времени, чтобы подумать о своей нелёгкой жизни. И однажды он понял, что любые скитания лучше, чем жалкое существование в этом страшном месте, где его ждут только унижения и голод. И тогда в одну из ночей он сломал защёлку на двери своей тюрьмы (а, нужно сказать, сделать это было лёгко, ведь мальчики были так слабы и запуганы, и никому и в голову не могло прийти, будто кто-то из них осмелится сбежать), быстро собрал в узелок нехитрую свою одежду и тихонько вышел на улицу.

Там он вдохнул в себя свежего воздуха, осмотрелся по сторонам и побрёл в неизвестном направлении. Хотя нет. Он знал, куда нужно пойти. Оливер слышал, что существует на свете прекрасный и огромный город Лондон и будто бы город этот так огромен, что даже самый ленивый человек, попадая туда, сразу находит себе занятие и пропитание. А уж он, Оливер Твист, совсем не ленив. Поэтому, выяснив примерное направление, он отправился туда, в город своих надежд. Он шёл, изнемогая от голода и холода, ночевал на улице под открытым небом. Он шёл даже тогда, когда ноги его подкашивались, а ступни были совсем сбиты. Бывало, что он просил милостыню, и хотя иногда ему удавалось получить пару шиллингов, на которые он сразу покупал

Оливер Твист на пути в Лондон

себе хлеба, чаще всего его просто прогоняли. Через семь дней Оливер вошёл в небольшой городок, расположенный недалеко от Лондона, размышляя о том, что будь у него карета, ему понадобилось бы всего несколько часов на расстояние, которое он преодолевал целую неделю. Было раннее утро, ставни домов были ещё закрыты, и даже спросить дорогу было не у кого. Оливер присел на ступеньки одной из небольших таверн и просидел так пару часов, съежившись от холода, но давая отдых своим сбитым ногам. Вдруг он заметил мальчика, который сначала прошёл мимо него, но потом, обернувшись, уставился на Оливера. Оливер поднял голову и тоже стал на него смотреть. Это был мальчик одного с ним возраста, одетый в грязный, с мужского плеча, сюртук, доходивший ему до самых пяток. Рукава сюртука были завёрнуты до локтя и открывали худые грязные руки, засунутые в карманы штанов.

— Что за беда случилась, парнишка? — спросил этот странный джентльмен так важно и напыщенно, как будто он был уже совсем взрослым.

— Я очень долго шёл, — ответил ему Оливер, — целых семь дней. Я очень устал и проголодался.

— Ничего себе, — воскликнул мальчишка, которому такого короткого объяснения оказалось вполне достаточно, — да тебе нужно задать корму! Я сейчас и сам на мели, но ради такого случая готов раскошелиться.

Уговаривать Оливера не пришлось, они тотчас направились в трактир и не успели дойти до него, как уже условились, что вместе пойдут в Лондон, где Джек (так звали странного молодого джентльмена) представит Оливера своему попечителю, который запросто найдёт ему работу и жильё.

— Наверное, это самый добрый человек на свете, — воскликнул Оливер, — если ты так уверен, что он поможет мне!

— Уж не сомневайся! — захохотал Джек.

Они зашли в трактир, заказали еды, и за последние семь дней это был первый раз, когда Оливеру довелось нормально поесть.

В Лондон мальчики пришли затемно, долго плутали по узким и грязным улочкам, но через некоторое время завернули в одну из подворотен и поднялись по лестнице. Джек постучал в дверь.

— Кто там? — послышалось изнутри.

— Плутни и удача! — глухо сказал Джек.

Дверь отворилась, и они вошли. Глаза Оливера какое-то время привыкали к темноте, которую освещала лишь тусклая свеча в руках у сморщенного старика с рыжими всклокоченными волосами в старом фланелевом халате. Старик был обладателем такого злобного и отталкивающего лица, что Оливеру захотелось поскорее покинуть это странное пристанище и продолжить свой путь в одиночестве. Но было уже поздно, потому что старик ворчливо спросил Джека:

— Кто это, Плут?

Плутом старик называл Джека.

— Это Оливер Твист, — ответил ему Плут, — мой друг из страны желторотых.

Старик ухмыльнулся, отвесил Оливеру низкий поклон, сказав, что будет рад познакомиться с ним поближе, и представился Феджином. Оливер улыбнулся, тоже ответил что-то подходящее случаю, а сам в это время оглядывал комнату с закопчёнными стенами и большим столом посередине, на котором лежала большая груда носовых платков (для стирки, как решил Оливер). Откуда ни возьмись появилась целая стайка мальчишек, каждый из которых мог соперничать с Плутом в странности своего одеяния. Они окружили Оливера и стали ловко помогать ему раздеться. Не успел он оглянуться, как у него незаметно забрали узелок с вещами и проверили содержимое карманов, по-видимому, чтобы освободить Оливера от всего, что могло тяготить его: ведь было видно, что он сильно устал. Со стола к тому времени исчезли носовые платки, а на их месте появились жареные сосиски и стаканы с горячим джином. Оливера вместе со всеми позвали к столу, и лишь только он управился со своей порцией еды, как глаза его слиплись. Оливер провалился в глубокий сон, и его осторожно перетащили на один из набитых соломой мешков, в большом количестве лежавших в углу комнаты.

Проснулся Оливер далеко за полдень. Вставать не хотелось, и он лежал, то и дело чуть-чуть приоткрывая глаза, чтобы сквозь щёлочки посмотреть, что делается в комнате. А там занимались любопытной игрой. Старик Феджин рассовал по своим карманам разные вещи: часы, носовой платок, табакерку. К рубашке он приколол булавку с фальшивым бриллиантом и, наглухо застегнув сюртук, начал разгуливать по комнате, иногда останавливаясь около камина или стола, оглядываясь по сторонам и забавно похлопывая себя по всем карманам. Плут и ещё один мальчишка следовали за ним по пятам, но как только старик оборачивался, скрывались так ловко, что заметить их было совершенно невозможно. Улучив момент, Плут будто бы случайно толкал Феджина или наступал ему на ногу, и в то же мгновение сорванцы ловко вытаскивали у мнимого растяпы все вышеописанные вещи, а в придачу ещё и футляр для очков. Если старику удавалось заметить их, он кричал, в каком кармане находится рука мальчика, и тогда игра начиналась заново. Глядя на это забавное представление, Оливер не мог долго притворяться спящим и хохотал до слёз.

— Иди к нам, — позвал его старик, — попробуй-ка теперь ты.

И Феджин засунул в карман носовой платок. Оливер тихо подкрался к нему сзади и, придерживая его карман снизу, осторожно вытащил платок, точь-в-точь как это делали мальчики.

— Ну что? — спросил Феджин, не оборачиваясь.

— Вот он, — ответил Оливер.

— Уже всё? — удивился старик и довольно потрепал Оливера по голове. — Ты станешь великим человеком!

И он дал Оливеру шиллинг. Каким образом эта игра могла помочь кому-то стать великим человеком, мальчик совершенно не понял, но, полагая, что старик Феджин знает что говорит, он не стал задавать лишних вопросов.

С этого дня Оливер почти не выходил из дома. Для него нашлась важная работа: спарывать метки с платков, которые в больших количествах появлялись на столе, стоявшем в центре комнаты. Почти каждый день они с Феджином играли в ту же игру — иногда вдвоём, а иногда к ним присоединялись другие мальчишки, и старик почти всегда был доволен Оливером, говоря, что это самый ловкий сорванец из всех, кого он встречал. Другие обитатели этого жилища, к слову сказать, уходили на работу утром и возвращались только под вечер. Оливер не понимал, чем они заняты в течение дня, но Феджин часто повторял, что скоро наступит время, когда и он, Оливер, сможет отправиться на настоящее дело. Дошло до того, что мальчик стал проситься на эту работу — уж очень ему хотелось приступить к ней и перестать задаром жить у старого Феджина. И вот однажды вечером старик торжественно передал Оливера на попечение Плута и его напарника Чарли, с тем чтобы те взяли его с собой.

Оливер всё так же пребывал в полном неведении относительно того, что же за работа предстоит ему. Мальчишки брели по улице так неспешно и лениво, что Оливеру начало казаться, будто они хотят обмануть старика и ничем не собираются заниматься сегодня. Но вдруг Плут резко остановился, прижал палец к губам и потащил товарищей назад.

— Что такое? — спросил Оливер.

— Тс! — зашептал Плут, указывая на почтенного джентльмена, стоящего на другой стороне улицы. — Видите того старикашку около книжного ларька?

— Годится! — прошипел ему в ответ Чарли.

Оливер как раз собрался расспросить хорошенько, для чего именно годится этот самый джентльмен, но его друзья уже были на другой стороне улицы. Почтенный джентльмен, с напудренной головой и бамбуковой тростью под мышкой, стоял, погруженный в чтение книги, вероятно полагая, что находится сейчас в своём кабинете, — таким отрешённым был его вид и настолько не интересовался он происходящим вокруг него. Оливер совершенно не понимал, что следует ему сейчас делать, поэтому продолжал стоять на своём месте и во все глаза смотреть на происходящее около книжного ларька. А происходило вот что: Плут и Чарли бесшумно подкрались к почтенному джентльмену со спины, и в мгновение ока Плут вытащил у него из кармана носовой платок, передал его Чарли, после чего воришки скрылись за углом.

Понадобилось меньше секунды, чтобы тайна происхождения носовых платков и забавной игры раскрылась Оливеру. Он стоял, поражённый своим открытием, вне себя от ужаса, в голове у него помутнело, и вдруг, растерянный и испуганный, он кинулся бежать, сам не понимая куда и зачем. В этот момент почтенный джентльмен сунул руку в карман и обнаружил пропажу платка. Резко обернувшись, он увидел Оливера, удиравшего прочь со всех ног.

— Грабитель! — закричал почтенный джентльмен, уверенный, что бегущий ребёнок и есть преступник. Он быстро сунул книгу под мышку, туда, где уже была трость, и бросился догонять мальчика.

На помощь джентльмену бросился невесть откуда взявшийся полисмен, и вместе они побежали, крича и размахивая руками, вслед за Оливером, который от страха припустил ещё быстрее. В самом конце улицы полисмен схватил беглеца за куртку и сильным ударом сбил с ног. Тяжело дыша, доковылял сюда и почтенный джентльмен, не столь приспособленный к быстрому бегу. Несколько зевак остановились, чтобы посмотреть, что будет дальше, а испуганный Оливер лежал на земле, закрыв голову руками, и из виска у него текла кровь, потому что, падая, он ударился головой о камень.

— Боюсь, что это тот самый мальчик, — сокрушенно сказал джентльмен, когда полисмен грубыми тычками заставил Оливера подняться с земли.

— Боитесь? — ухмыльнулся полисмен. — А вы, я посмотрю, добряк!

— Как сильно он ударился, бедняжка! — почтенный джентльмен сокрушённо смотрел на мальчика, с трудом стоящего на ногах. — Так где же мой платок, дружочек?

По выражению его лица было видно, что меньше всего он хочет сейчас, чтобы Оливер оказался вором.

— Я не брал его, — испуганно ответил Оливер, глядя на него, — его взяли два других мальчика.

— Неужели? — снова ухмыльнулся полисмен, явно расположенный пошутить. — И почему же мы не увидели их? Они, наверное, уже убежали?

— Именно так, сэр, — ответил Оливер.

— Немедленно в участок! — отрезал полисмен, хватая Оливера за воротник. — И вы тоже идите с нами, нужно будет выступить обвинителем.

— Я не собирался… — начал было джентльмен, но полицейский уже тащил мальчика за собой, периодически встряхивая его и прикрикивая, потому что у того подкашивались ноги. Осознав, что без него ребёнку может достаться ещё больше, джентльмен скрепя сердце решил всё-таки пойти с ними.

Преступление было совершено в районе, которым заведовал судья Фэнг, известный на весь Лондон своей непримиримой жаждой возмездия. Любой, кто стоял перед ним в комнате судебных заседаний, немедленно ощущал себя преступником. Поэтому неудивительно, что даже у джентльмена, вошедшего сюда в качестве обвинителя, вид был немного испуганный. Определить, кто является подсудимым — он или Оливер, — можно было только по их месторасположению: мальчик находился в деревянном решетчатом загончике, а почтенный джентльмен стоял напротив возвышающегося, обнесенного перилами судейского стола.

— Этот мальчишка — вор, — сообщил судье полисмен, указывая на Оливера, который, сжавшись, сидел на скамейке, — я свидетель происшествия.

— А это кто? — спросил судья у полицейского, тыкая пальцем в почтенного джентльмена.

— Это обвинитель, сэр, — ответил полисмен, а джентльмен, несколько удивившись такой неучтивой постановке вопроса, протянул судье свою визитную карточку.

Судья, едва взглянув, презрительно отбросил карточку в сторону.

— И что ему нужно? — продолжил он, обращаясь к полисмену.

— Он обвиняет этого мальчика в краже носового платка, — начал рассказывать полисмен. — Он покупал книгу, когда… — но судья Фэнг не дал ему закончить.

— Приведите его к присяге, — раздражённо бросил он клеркам, которые были наготове, чтобы фиксировать происходящее на бумаге, а также выполнять все указания судьи.

— Прежде чем перейти к формальностям, — вступил в разговор почтенный джентльмен (его звали мистер Браунлоу), — я бы хотел сказать несколько слов. Дело в том, что я никогда бы не поверил, что этот мальчик способен…

— Помолчите, — прервал его судья, явно не расположенный слушать кого-либо.

— Позвольте, сэр, — мистер Браунлоу недоумевал, но не терял спокойствия и сохранял почтительный тон, — я бы хотел узнать ваше имя, чтобы понимать, кто именно позволяет себе наносить мне ничем не заслуженные оскорбления.

— Придержите язык! — потребовал судья Фэнг. — А не то я прикажу вывести вас отсюда!

— Ничего не понимаю! — воскликнул мистер Браунлоу. — Почему вы так разговариваете со мной?!

— Не желаю больше слушать ни слова! — закричал судья. — Приведите его к присяге! Немедленно! Приведите его к присяге!

Мистер Браунлоу собрался было дать волю своему возмущению, но сообразил, что этим может нанести вред мальчику, в преступление которого он, по какой-то неведомой даже ему самому причине, никак не мог поверить. И тогда он замолк, покорно принял присягу, после чего, соблюдая все положенные формальности, объяснил суть дела, несмотря на то что судья непрестанно перебивал его, оскорблял и даже пару раз умудрился совершенно непристойно выругаться. После того как обстоятельства происшествия были установлены, судья обратил своё внимание на Оливера.

— Твоё имя? — крикнул он.

Оливер был так напуган, а голова у него так болела от удара, что он ответил что-то совершенно неразборчивое, чем совершенно вывел из себя и без того неспокойного судью.

— Как твоё имя, отвечай, маленький висельник! — заорал судья, и мистер Браунлоу взмолился, чтобы мальчик ответил сейчас внятно и громко.

— Оливер Твист, — ответил несчастный обвиняемый, который с трудом сидел на скамье. — Дайте, пожалуйста, воды.

— Вздор, — сказал судья, — и не думай меня дурачить!

— Мне кажется, что мальчик и вправду болен, — вмешался мистер Браунлоу, видя, что Оливер побледнел и вцепился руками в скамейку, чтобы не упасть, — он сейчас упадёт в обморок! Дайте ему воды!

— Пусть падает, если ему угодно, — постановил судья, и Оливер, получивший это милостивое разрешение, действительно потерял сознание.

— И что теперь вы намерены делать? — спросил почтенный джентльмен, понимая, что броситься поднимать мальчика означает нарушить правила поведения в суде, где судья Фэнг был обременён практически абсолютной властью.

— Продолжу заседание, — отрезал судья, — он может притворяться сколько угодно, мне всё ясно, мы можем закончить и без него. Он виновен и приговаривается к трём месяцам тяжёлых работ. Очистить зал!

Пытаясь придумать, как можно помочь мальчику, почтенный джентльмен стоял не двигаясь, а клерки подняли бесчувственное тело Оливера, чтобы отнести его в камеру.

— Очистить зал! — заорал судья прямо в лицо мистеру Браунлоу.

И вдруг в помещение суда ворвался мужчина, совершенно запыхавшийся и кричащий:

— Подождите! Подождите! Ради бога, не уносите его!

— Это ещё кто?! Выведите этого человека! Очистить зал! — разъярённо закричал судья, который к тому времени уже встал и собрался уходить.

— Нет, я скажу! — воскликнул ему в ответ этот новый участник судебного заседания. — Я не позволю выгнать себя! Я всё видел! Я владелец книжной лавки! Мальчик не виноват! Приведите меня к присяге!

Мистер Браунлоу с надеждой смотрел на продавца книг, как будто тот спустился с небес, чтобы принести избавление им всем. Владелец лавки был настроен очень решительно, да и дело приняло слишком серьёзный оборот, чтобы судья Фэнг мог просто замять его. Поэтому он с явным неудовольствием приказал привести книготорговца к присяге, после чего позволил ему рассказать то, что он знает.

— Это были другие мальчишки! — сообщил продавец. — Они сразу убежали, но я сразу понял, что это были они. А этот даже не подходил к лавке, он стоял на другой стороне улицы. И я видел, что он был ошеломлён случившимся!

После этого заявления добропорядочный книготорговец уже более связно и подробно рассказал, что произошло.

— И почему вы, как свидетель, не явились сразу? — вздохнув, спросил судья, понимая, что столь милое его сердцу возмездие, кажется, не будет совершено.

— Мне нужно было закрыть лавку, — ответил лавочник, — мне совершенно не на кого было её оставить.

— Вы говорите, что истец читал книгу, когда это произошло? — уточнил судья.

— Совершенно верно, — подтвердил лавочник.

— Ту самую, которая сейчас у него под мышкой?

— Да, господин судья, ту самую.

— И он заплатил за неё?

Только сейчас мистер Браунлоу вспомнил, что за книгу он действительно не заплатил, а просто унёс её с собой, когда началась вся эта суматоха.

— Я не заплатил, — улыбнулся он, виновато глядя на продавца, — но такой кавардак, вы же понимаете…

— Унесли книгу, не заплатив?! — оживился судья, который почувствовал возможность хоть кого-то в этом зале привлечь к ответственности за преступление.

— Нет-нет! Всё в порядке! — воскликнул лавочник, увидев, что судья собрался продолжить заседание в таком неожиданном направлении. — У меня и в мыслях не было обвинять этого почтенного джентльмена.

— Радуйтесь, что владелец магазина не собирается преследовать вас по закону за кражу! — произнёс судья тоном проповедника, обращаясь к мистеру Браунлоу. — Хотя это очень недостойно с вашей стороны. А ещё обвинили несчастного мальчика! — судья так вошёл в роль, что забыл, как полчаса назад сам чуть не отправил Оливера на тяжёлые работы. — Пусть это послужит вам уроком! Очистить зал!

Участники заседания не заставили долго ждать и быстро покинули зал судебных заседаний, боясь, как бы судья Фэнг не решил раскопать ещё какое-нибудь преступление, совершённое одним из присутствующих. Удовлетворённый исходом дела, но возмущённый судебной процедурой, мистер Браунлоу покинул здание полицейского участка, находясь в невероятном волнении. Но, выйдя на мощёный двор, он тут же забыл обо всем, увидев, что мальчик, ставший жертвой несправедливого обвинения, лежит прямо на земле, и его бьёт сильнейший озноб.

— Карету! Найдите карету! — закричал мистер Браунлоу. Карету подали и Оливера осторожно усадили в неё. Джентльмен горячо попрощался с владельцем книжной лавки, назвав его «дорогим другом», после чего сам сел в тот же экипаж и велел поскорее трогаться.

* * *

Солнце взошло и село, снова взошло и село… шли дни. Наконец Оливер пришёл в себя и смог открыть глаза. Он лежал на кровати с пологом, в красивой комнате, а рядом в кресле сидела немолодая, но красивая леди и занималась шитьем.

— Что это за комната? Раньше я никогда не спал здесь, — проговорил Оливер, и в ответ на его слова леди встрепенулась, подошла к нему и воскликнула:

— Слава богу, ты пришёл в себя, мой хороший! — и она ласково погладила его по голове, а на глазах ее появились слёзы. Оливер, никогда раньше не слышавший ни слова ласки, и сам немедленно заплакал, не веря, что всё это происходит с ним.

— Тише! Тише! — сердито заговорила миссис Бэдуин (её звали именно так, и она оказалась экономкой в доме, где приютили Оливера), она утёрла слёзы и продолжила:

— Тебе нельзя волноваться, иначе ты снова заболеешь. И не вздумай вставать, лежи и будь умницей.

Она вышла из комнаты и вскоре вернулась с миской крепкого бульона, такого крепкого, что, по мнению Оливера, им, если его хорошенько разбавить, можно было бы накормить пятьдесят бедняков. Миссис Бэдуин с важным видом посолила бульон, затем положила в него сухариков, и Оливер, исполненный благодарности к этой торжественной процедуре, собрал свои силы и съел весь бульон, ложку за ложкой, хотя, по правде сказать, он был ещё очень слаб и совсем не хотел есть. Едва он проглотил последнюю ложку, как в комнату вошла другая леди — пожилая, в большом чепце, а вместе с ней — джентльмен в пенсне с золотой оправой, который оказался доктором.

Доктор осмотрел Оливера и, констатировав, что мальчик поправляется, дал ценное наставление кормить его «каким-нибудь жиденьким супом». В ответ миссис Бэдуин скептически хмыкнула, давая понять, что, во-первых, между её бульоном и «жиденьким супом» имеется существенная разница, а во-вторых, что она и без помощи доктора прекрасно разбирается в том, как вылечить больного ребёнка. Леди в чепце оказалась сиделкой, которую пригласили, чтобы кто-то обязательно был с Оливером в ночное время вплоть до его полного выздоровления.

Оливер пролежал в постели ещё несколько дней, ему становилось всё лучше и лучше — болезнь отступала. Миссис Бэдуин заботилась о нём, как о родном сыне, и часто заходила к мальчику, чтобы поболтать, а он, доверившись ей, рассказал всю свою жизнь от начала до конца. Дни выздоровления Оливера были настолько счастливыми, всё было так мирно, а люди вокруг него были так ласковы и добры, что после несчастий и трудностей, в которых протекала его жизнь с самого рождения, теперь ему казалось, что он в раю.

Однажды миссис Бэдуин принесла Оливеру новый костюмчик, новые башмаки и новую шляпу. Его старые вещи отдали старьёвщику, и мальчик, видя, как тот запихивает его лохмотья в мешок, пришёл в восторг при мысли, что больше ему никогда не придётся надевать их. Одетого во всё новое юного Оливера Твиста миссис Бэдуин проводила к двери, находящейся в другом конце дома, и велела войти туда. Оливер постучал и, осторожно приоткрыв дверь, очутился в маленьком кабинете, полностью заставленном книгами. Каково же было его удивление, когда он увидел, кто сидит за столом: это был тот самый почтенный джентльмен, обвинявший его в суде. Мистер Браунлоу отложил в сторону книгу, которую читал, и предложил Оливеру сесть.

— Много книг, не правда ли? — спросил мистер Браунлоу, видя, что Оливер восхищённо оглядывает уходящие под потолок книжные полки, забитые самыми разными книгами.

Оливер закивал головой.

— У тебя будет возможность прочитать их все, — ласково сказал мистер Браунлоу, — если только ты будешь вести себя хорошо. И может быть, ты даже станешь писателем!

— Благодарю вас, сэр, — сказал Оливер, который был поражён тем, что происходит сейчас с ним, но боялся показать свои чувства такому значительному джентльмену, как мистер Браунлоу.

— Послушай меня, дорогой друг, — вдруг серьёзно сказал мистер Браунлоу, — я должен сказать тебе что-то очень серьёзное, но ты уже взрослый и сможешь меня понять. Все, кого я любил когда-то, давно умерли, и я остался один на этом свете. О тебе я знаю, что ты тоже совершенно один. В твоём лице я вижу что-то очень значимое, светлое и умное, я заметил это практически сразу и теперь хочу предложить тебе остаться со мной, чтобы я мог научить тебя всему, что знаю сам. Я пообещаю тебе, что никогда не предам и не покину тебя, если только ты сам не дашь мне для этого повода.

— О, сэр! — вскричал Оливер. — Никогда, никогда я не предам вас!

Так оно и было. Оливер Твист ни разу не предал своего нового друга. А мистер Браунлоу через некоторое время усыновил маленького скитальца. Старые знакомые мальчика — Феджин и Плут — не сразу оставили их семью в покое. Они очень боялись, что Оливер выдаст их, и искали Оливера, пытаясь его вернуть, чтобы заставить заниматься воровством. Но Оливер Твист был не из тех, кто боится трудностей. А кроме того, он совершенно не был готов расстаться со своей новой жизнью, которую полагал правильной, и потому боролся за то, чтобы сохранить своё честное имя и дружбу с мистером Браунлоу. Тот, в свою очередь, усердно передавал приёмному сыну свои знания, привязываясь к мальчику всё сильнее, и с радостью наблюдал, как в Оливере Твисте раскрываются черты, чудесным образом присущие ему от рождения: честность, твёрдость, целеустремленность и огромная, поразительная доброта.

Кукольная швея (из романа «Наш общий друг»)

На правой стороне Темзы есть маленькая грязная улочка, которая называется Черч-стрит. В самом конце её стоит церковь, тоже грязная и маленькая. Даже деревья, даже дома, наполовину вросшие в землю, — на Черч-стрит всё как на подбор было маленькое и грязное. Улица эта была безлюдна и мертвенно тиха, как будто она только что приняла изрядную дозу снотворного. Поздними вечерами забредали сюда с реки пьяные рыбаки да матросы и горланили, пытаясь разбудить улицу, но она продолжала спать своим мёртвым сном. Что и говорить, Черч-стрит была совсем не предназначена для жизни приличных людей.

Если хорошенько прислушаться, то можно услышать, как в одном из домиков на Черч-стрит мать сердито отчитывает своё дитя.

— Где ты был, противный ребёнок?! — требовательно спрашивал тоненький, но резкий голос. — Хотя можешь не отвечать! Я и сама знаю. Как можно быть таким непослушным? Я бы встала да задала тебе трёпку, да только очень болит спина, и ноги меня не слушаются.

Уж наверное каждая мать хоть однажды, да обещала задать трёпку своему ребёнку, что же тут необычного? Зачем упоминать в рассказе такой пустячный случай,

Дженни Рен отчитывает отца

да еще и происходящий в месте, неподходящем для приличных людей?

Но на самом деле обыденным всё казалось только на первый взгляд, а заглянув в дом, можно было увидеть, что слова эти принадлежат маленькой девочке, сидящей в низком старомодном креслице, а обращена её речь к седому морщинистому старику.

— Ступай в угол, старый мальчишка! Негодник! Сорванец, вот я задам тебе! — девочка кричала во весь голос, старик же, качаясь от большого количества выпитого пива, стоял в дверях с таким жалким видом, как будто и вправду боялся, что она сейчас вскочит со своего креслица и выпорет его. Опираясь о стену, он бормотал что-то в свое оправдание, но разъяренная малышка и слушать ничего не желала:

— Я корплю тут с утра до ночи за гроши и ради чего?! — в дополнение к своим словам она стучала маленькими кулачками по столику, на котором было разложено шитьё, отчего старику становилось совсем страшно. — Иди спать! Не хочу тебя видеть, сорванец!

Её звали Дженни Рен, это странное создание с телом маленькой девочки и душой взрослой женщины. Лицо её, обрамлённое длинными белокурыми локонами, было бледным, если не сказать серым — от постоянного сидения дома и от болезни. И казалось, что к туловищу ребёнка приставили давно уже состарившуюся голову. Дженни Рен почти не ходила: у неё очень болела спина и ноги не слушались её. Старик, которого она только что так сурово отчитала, был её отцом. Когда-то он работал портным, но, став жертвой неуёмного пристрастия к алкоголю, давно уже почти ничего не зарабатывал. Иногда, очень редко, он приносил домой несколько шиллингов. Никто не знает, где он брал их и сколько из них он пропивал по дороге, но каждый раз старик покорно выворачивал свои карманы, отдавая их скудное содержимое требовательной хозяйке дома.

Звание «хозяйки дома» Дженни заслужила давным-давно, и все, кто знал её, без тени иронии называли девочку так и не иначе. Она занималась тем, что шила платья и наряды для своих клиенток, а клиентками её были куклы. Не подумайте только, что у Дженни было мало работы или работа эта была простой. Порой Дженни сидела ночь напролёт, потому что одной из кукол внезапно понадобилось выйти замуж, а для этого требовалось свадебное платье, у другой же умерла канарейка — и Дженни немедленно должна была сшить траурный наряд для похорон. Была у неё и клиентка с тремя дочерьми, и всем им Дженни шила наряды, да всё время разные. Эти куклы, они же такие модницы! Чуть только что-то вышло из моды, сразу подавай им новое!

Возможно, вы решите, что при такой работе Дженни Рен любила детей? Отнюдь. Сама она давно уже перестала быть ребёнком (и неизвестно, была ли она им вообще). Дети были для неё олицетворением всего бессмысленного и кричащего. Они без толку носились по улицам, не делая ничего полезного, они рвали и пачкали наряды, которые она с таким старанием шила, днями и ночами запертая в четырёх стенах. Несмотря на свой нежный возраст, кукольная швея была особой на редкость сварливого характера, и порой страшно было слушать, как Дженни распекала детей, бегающих на улице прямо перед окнами.

— Я бы собрала их всех и засунула в тёмный подвал той церкви, которая стоит у нас на площади! — частенько кричала она. — Заперла бы их там и в замочную скважину натолкала бы им перцу!

— Зачем же перцу?! — смеялась её подруга Лиззи, с которой обычно разговаривала маленькая хозяйка.

— Чтобы чихали и обливались слезами! — сварливо отвечала Дженни. — Будут знать, как заглядывать в чужие замочные скважины и кричать туда всякие обидные слова да передразнивать тех, кто с трудом ходит.

Лиззи улыбалась и обнимала свою маленькую подружку, которая была совершенно лишена простых детских радостей и из-за этого все время чувствовала непреодолимую пропасть, лежащую между нею и другими детьми.

Лиззи — красивая темноволосая девушка, которой было чуть больше двадцати, — жила в доме Дженни. Всякий, кто впервые видел, с какой любовью и лаской Лиззи расчёсывает длинные волосы маленькой хозяйки, был уверен, что видит перед собою сестёр. Но меж ними не было никакого родства: Лиззи просто снимала крохотную комнату на втором этаже. Почему она не нашла жильё в месте, более подходящем молодой приличной девушке, чем грязная и неблагополучная улица Черч-стрит? Сначала дело было в деньгах: не так давно Лиззи отправила своего младшего брата в школу, потратив на это все свои сбережения, и долгое время была вынуждена отказывать себе во всём, чтобы иметь возможность платить за его учебу и содержание. Потом она скопила немного денег и могла уже переехать в куда более приятное место, но, добрая душа, она полюбила Дженни и оставалась в её доме, потому что понимала, что малышка нуждается в ней как никто другой. Родителей у них с братом не было, они были бедны, но

Дженни Рен и Лиззи на крыше дома

как же хотелось Лиззи, чтобы её брат выучился и стал настоящим джентльменом! Сама-то она даже читала с трудом. Хотя, к чести девушки, за последнее время она сильно подтянулась в чтении. Для них с Дженни это было главным занятием, помимо работы: подняться на плоскую крышу их невысокого дома и, сидя на крохотном коврике, который был разложен около закопчённой дымовой трубы, вместе читать какую-нибудь книгу.

— Когда Чарли (именно так звали её брата) выучится, — частенько говорила Лиззи за ужином маленькой хозяйке, — он станет учителем. Вот тогда и мы с тобой заживём, как две леди!

— Он выучится и заберёт тебя, — отвечала Дженни тоном капризной матроны, — и ты меня бросишь. А если не он, так какой-нибудь жених однажды увезёт тебя, а я останусь одна.

С некоторых пор на душе у Лиззи было неспокойно. И было отчего. Её брат Чарли хорошо учился в школе и даже стал помощником учителя. Но то, что, с одной стороны, делает нас лучше, с другой — может изменить до неузнаваемости. Вот и Чарли изменился. Он забыл, откуда взялся он сам, и, поучившись с мальчиками из богатых семей, стал стыдиться своей бедной и необразованной сестры, которая души в нём не чаяла. С момента поступления в школу он только дважды виделся с ней, и оба раза — не дома, а на улице. Даже не передать, как это тяготило Лиззи, ведь брат был её единственным родным человеком на всём белом свете, да и, по правде сказать, он всегда был хорошим и добрым мальчиком.

Однажды вечером в дверь дома, где жили Дженни и Лиззи, постучали, и на пороге неожиданно появился Чарли, а вместе с ним пожилой мужчина, который держался чрезвычайно натянуто и оказался его учителем.

— Чарли, дорогой! — удивлённо воскликнула Лиззи. — Вот уж чего я не ожидала, так это увидеть тебя здесь! Я думала, что если ты захочешь повидаться, то пошлёшь за мной, и мы встретимся недалеко от твоей школы, как мы всегда это делаем!

По перекошенному недовольством лицу мальчика было видно, что он и сам не рад тому, что должен находиться в этом месте, да ещё и в компании со своим учителем. Учитель же представился и сдержанно сказал:

— Я попросил Чарли отвести меня в дом к его родным, чтобы познакомиться и посмотреть, как они живут.

При этих словах Лиззи сразу приобрела виноватый вид и засуетилась, как будто можно было скрасить неуклюжесть и бедность их жилища. Дженни какое-то время, не отрываясь от работы, следила за ней своими большими прозрачными глазами, а потом подняла голову и сказала властным голосом, в котором любой сразу узнал бы голос настоящей хозяйки дома:

— Присаживайтесь, господа! Простите, что я не встаю: у меня очень болит спина и ноги совсем не слушаются меня.

А после этого она завела с учителем разговор о куклах, о том, как сложно шить на них, да какие они капризные и как сложно снимать с них мерки, и разговор этот по своей витиеватости мог бы посоперничать с беседой в самом светском обществе. Она, эта болезненная девочка, и вправду была настоящей хозяйкой, и хотя дом её был совсем не так хорош, как кому-то хотелось, но это был её дом, и она гордилась им, принимая гостей.

Чарли же вертелся как уж на сковороде, а из-за него и Лиззи, которая вовсе не стыдилась своего дома, тоже начала волноваться, поэтому, воспользовавшись маленькой паузой в разговоре Дженни с учителем, она поспешно сказала:

— Вы так неожиданно решили посетить нас, а мне нужно было уходить по делам. Быть может, мы прогуляемся вдоль реки?

Брат, давно уже искавший повода уйти, воспринял её предложение с большим энтузиазмом, учителю же ничего не оставалось, как согласиться, и, распрощавшись с Дженни, они втроём вышли из дома и направились к набережной.

Около реки учитель тактично решил прогуляться в одиночестве, чтобы брат с сестрой могли поговорить наедине. Какое-то время они стояли молча, наблюдая, как фигура учителя скрывается в сумерках, но как только стало понятно, что ветер не донесёт до него ни слова из их разговора, Чарли набросился на сестру.

— Когда ты уже нормально устроишься, Лиззи?! — зашипел он. — Я-то думал, что ты уже давно это сделала!

— Но мне и здесь хорошо, — ответила ему Лиззи.

— А мне было стыдно приводить сюда учителя! — продолжал Чарли голосом капризного ребёнка. — Не понимаю, зачем ты живешь так. Я всё стараюсь забыть о том, как мы жили до моего поступления в школу, а ты, как будто нарочно, напоминаешь мне об этом! Что общего у тебя с этими людьми? С этой прокажённой девчонкой? Кто она тебе?

— Дженни — бедная девочка, — ответила ему сестра, — она очень больна, а её отец — пьяница. Кто останется с ней, если я уйду? Ведь она будет совершенно одна!

Чарли ничего не ответил, и Лиззи подумала, что ей удалось смягчить сердце брата, но через пару минут он снова заговорил с совершенно нескрываемым раздражением:

— С твоей стороны очень дурно тянуть меня вниз, Лиззи, когда я стараюсь выбиться в люди!

— Я тяну тебя вниз?!

— Да. Мы должны смотреть вперёд, Лиззи, а ты топчешься на одном месте. Как можно водиться с этими ужасными людьми, с этой нищетой!

— Да ведь мы с тобой такие же… — «нищие, как и они, Чарли!» — хотела закричать Лиззи, но осеклась. Как больно ей было слышать от него такие слова! Но она безумно любила его и, конечно же, не хотела тянуть его вниз. Она так хотела для него счастья.

— Как же, по-твоему, я должна поступить, Чарли? — тихо спросила она.

— Уйти отсюда! Если я дорог тебе, найди другое место, другой дом, который подходит нам и куда не стыдно прийти. Когда я стану учителем, ты будешь жить со мной и забудешь этих людей. Они не нужны нам. Но ты можешь сделать это и раньше! Прямо сейчас!

— Хорошо, Чарли, я подумаю, — ответила Лиззи.

Чарли внимательно посмотрел на неё, он вдруг заметил, как изменилось её лицо, и спросил:

— Я не рассердил тебя, Лиззи?

— Нет, Чарли, что ты! — ответила она.

— И я не обидел тебя?

— Нет, Чарли, — помолчав, произнесла она.

— Я не хотел тебя обидеть! Я просто хочу, чтобы мы были счастливы, Лиззи!

В это время учитель вернулся, чтобы забрать Чарли. Лиззи попрощалась с ними, и они разошлись в разные стороны.

Конечно, Чарли хотел, чтобы они были счастливы — он и его любимая сестра Лиззи. Она нисколько не сомневалась в брате, она знала, что в нём нет и тени неискренности или злости. Он был её единственным родным человеком, и она уже претерпела столько лишений ради него. Разве теперь не может она ради него сделать свою жизнь немножко лучше? Ведь нужно всего-то найти другое жильё. Люди меняют комнаты чаще, чем ходят в церковь, это так просто — найти другой дом!

Так думала Лиззи, а по щекам её катились слёзы. Она твёрдо решила уехать с Черч-стрит, чтобы поселиться в месте, более подходящем приличной девушке и её учёному брату. Она вернулась домой с намерением тотчас сообщить своей маленькой хозяйке, что в ближайшее время намеревается съехать.

Дженни сидела в своём чудесном креслице и тихонько напевала, когда Лиззи вошла в дом.

— Ну-с! — лукаво воскликнула девочка, завидев подругу. — Какие новости там, на улице?

— Да особенно-то никаких, — ответила ей Лиззи, — а какие новости здесь, дома?

— А вот такие, — в голосе Дженни послышались её обычные сварливые интонации, — я ни за что не выйду замуж за твоего братца, потому что он никчёмный мальчишка!

— Вот как? — машинально ответила Лиззи, которая думала сейчас только о том, как начать разговор о грядущем расставании. Но, боже, какой взрослой была эта Дженни Рен, эта болезненная девочка. Занятая своим обычным делом, она даже не смотрела на Лиззи, но той казалось, что маленькая хозяйка насквозь видит все, что происходит сейчас у нее на душе.

— Да-да! — проворчала Дженни. — Вы, дети, так и норовите сбежать из дому!

Лиззи зажгла свечу и аккуратно разложила по сутулым плечам девочки её длинные волосы. Потом она открыла настежь дверь и окно и подвинула креслице вместе с малышкой Дженни поближе к свежему воздуху. Оказавшись сейчас здесь, рядом с этой маленькой, но очень взрослой девочкой, Лиззи вдруг поняла, что никогда она не сможет покинуть её, оставить одну в мире «злых детей», как та называла всех, кто окружал её. Добрая Лиззи знала, что рано или поздно Чарли повзрослеет и поймёт это, — ведь он и правда был очень добрым мальчиком. И, став старше, он точно бы осудил Лиззи, узнав, что из-за его детского каприза она бросила того, кто действительно нуждался в ней. На душе у Лиззи стало так спокойно и хорошо, что она, позабыв обо всём, села рядом с Дженни, взяла её под руку и положила голову ей на плечо.

— Спасибо тебе, — непривычно тихо и очень мягко сказала вдруг кукольная швея, — для твоей Дженни Рен это лучшие минуты за прошедший день.

Малютка Тим (из рассказа «Рождественская песнь в прозе. Святочный рассказ с привидениями»)

Ну и скупердяй же был этот мистер Скрудж! Ничто беспокоило его больше, чем деньги. Никто и никогда не слышал от него дружеского приветствия или теплого слова.

В самый лютый мороз этот злой старик сидел в своей конторе, еле согреваясь маленьким огоньком в камине, так жалко ему было угля. Но всё ему было нипочём.

Никакой холод не мог пробрать его, ведь Скрудж и сам был холоднее любой стужи, беспощаднее любого ветра, яростнее самого проливного дождя. А вот помощник его, Боб Крэтчит, который работал в соседней каморке, тот замерзал, грея руки над свечкой. И стоило ему только подойти к камину, чтобы прибавить огня, как Скрудж начинал брюзжать, что, мол, нечего попусту тратить уголь. У Скруджа были родные, которых он не любил. Были и знакомые, которые меж собой говорили, что у него дурной глаз. Но всё это не беспокоило мистера Скруджа, ведь лишний шиллинг был ему дороже всех людей в мире.

На дворе был Рождественский сочельник. Горожане украшали улицы огнями, еловыми ветками и ягодами. Они поздравляли друг друга, и даже в самых бедных семьях старались приготовить что-нибудь повкуснее, чтобы отметить наступление Рождества. Одному только мистеру Скруджу всё это было не по нраву.

— Чтоб он провалился, этот праздник! — дребезжащим голосом говорил он. — Как будто эти люди недостаточно бедны, чтобы истратить столько денег на какой-то вздор! Вот и вы, Крэтчит, — продолжил он, обращаясь к помощнику, — небось собираетесь завтра прогулять работу?

— Если возможно, сэр, — робко ответил ему Боб, — ведь завтра Рождество…

— Я удержу с вас за это полкроны жалованья, — отрезал мистер Скрудж, — я не обязан платить вам за безделье.

Боб ничего не ответил, хотя полкроны было для него очень существенной суммой. Скрудж платил ему мало, а на скудную зарплату Боба жила вся его семья: жена и пятеро детей. Но бедный клерк давно уже привык к жадности хозяина, поэтому он поскорее закончил свою работу, намотал на шею длинный белый шарф (а зимнего пальто у него и не было) и со всех ног помчался домой, где жена и дети ждали его, чтобы отпраздновать наступление Рождества и начало Святок.

А Скрудж закрыл контору и, посылая проклятия каждому, кто попадался на его пути, пошел домой спать. Квартира его был огромной, но такой тёмной, что, пробираясь на ощупь, Скрудж несколько раз споткнулся обо что-то и чуть не упал. Но он экономил на свечах, поэтому зажег маленький огонёк, только когда добрался до спальни.

На столе его ждала кастрюлька холодной овсянки — все, что мистер Скрудж был готов позволить себе в качестве праздничного ужина. В кровати он долго ворочался и только было собрался заснуть, как вдруг неожиданно, совершенно сам собой, маленький колокольчик, который висел над его кроватью, начал тихонько звенеть. Что такое?! От неожиданности Скрудж даже подскочил. А колокольчик звенел всё громче, и теперь к нему присоединились остальные колокольчики в доме! От страха мистер Скрудж оцепенел и вцепился в одеяло. А в доме уже стоял настоящий оглушающий колокольный звон. Вспышка света озарила комнату, и прямо перед кроватью Скруджа появилось странное существо, больше всего похожее на привидение, из макушки которого бил наверх столп света, освещая все вокруг.

— Что это за вздор! Я, наверное, съел что-то несвежее на ужин, и теперь мне мерещится всякая чепуха! — воскликнул Скрудж.

— Я — Дух Святок, — ответило существо, — и я здесь для того, чтобы показать тебе кое-что. Встань и следуй за мной.

Дух подошёл к окну, отодвинул портьеру, и от зрелища, которое открылось в окне, Скрудж совершенно остолбенел. Тёмное небо кишело летающими призраками, и каждый из них был обмотан огромной тяжелой цепью. Цепи гремели, призраки стонали, и было видно, что они очень страдают.

— Кто все эти призраки? — дрожащим голосом спросил мистер Скрудж.

— Это те, кто провёл свою жизнь лучше, чем ты, — ответил Дух.

У Скруджа зашумело в голове, потемнело в глазах, и внезапно он очнулся на проселочной дороге, а Дух Святок стоял рядом с ним. Мистер Скрудж не мог поверить своим глазам: он перенёсся в деревню, где родился и провёл детство. Навстречу ему шли мальчишки, и Скрудж узнавал каждого из них, а один — самый весёлый и юркий — кого-то ему напомнил, и внезапно Скрудж понял, что это он сам, но только много лет назад. Почти целый день Дух водил Скруджа по местам его детства. Они были на реке, и в школе, и в лавке. И за этот день Скрудж вспомнил всё то, о чём давным-давно забыл. Вспомнил он, что такое веселье и радость, запах травы и шум реки. И что-то зашевелилось в его холодном сердце, и оно начало оттаивать.

Детство мистера Скруджа

— Мы побывали в твоём прошлом, — сказал Дух.

И снова всё закружилось, потемнело, появились знакомые очертания города. И Скрудж оказался в очень бедном доме. Вместе с Духом Святок он, невидимый, стоял у стены и наблюдал. А в доме в этот момент готовились справлять Рождество.

Приветливая женщина собирала праздничный стол. Стол был очень беден, но все были рады уже тому, что в этот сочельник удалось наскрести денег хотя бы на него. Младшие дети шумно играли, а старшие помогали матери, когда в комнату вошёл отец.

С удивлением Скрудж обнаружил, что находится в доме своего помощника — Боба Крэтчита. Это именно он, раскрасневшийся с мороза, вошёл сейчас в дверь, держа на плечах младшего сына, малыша Тима.

— Папа пришёл! — радостно закричали дети и облепили отца со всех сторон, да так, что он только успевал уворачиваться от них, стараясь не уронить малыша.

— Осторожно, дети! — улыбаясь, воскликнула мать. — Лучше возьмите-ка Тима и дайте отцу отдохнуть. А потом уже пора и ужинать.

Малютка Тим и его отец

Тима осторожно сняли с плеч отца, и только в этот момент мистер Скрудж заметил, что мальчик тяжело болен и совсем не может ходить. И действительно — малыш Тим мог ходить только с помощью маленьких костылей, хотя и делал это очень проворно. Все в семье души не чаяли в малютке Тиме — такой это был добрый и светлый ребёнок! Как только у отца выдавалось свободное время, он сажал Тима на плечи и шел с ним в церковь или на прогулку — показывать малышу новые места и новых людей.

Когда пришло время, то вся семья прочитала молитву и принялась уплетать вкуснейшего праздничного гуся с луковой подливкой и яблоками. Отец с восторгом рассказывал об успехах Тима. Голос Боба дрожал, когда он говорил о сыне, — ведь он так переживал за его здоровье! И бедный клерк очень страдал, что у него совсем нет денег, чтобы избавить Тима от недуга.

Съели и пудинг. Он был совсем маленький для такой огромной семьи, но все домочадцы были рады, и никому не пришло в голову посетовать на величину куска, каждый спешил похвалить такой вкусный рождественский десерт.

Вскоре Боб провозгласил:

— Весёлых Святок! — и вся семья дружно повторила его слова.

Малыш Тим спел красивую песню, а потом он сидел на своей маленькой скамеечке около камина, тесно прижавшись к отцу, и Боб крепко сжимал его почти прозрачную ручонку, как будто боялся, что кто-то может отнять у него сынишку.

— Ты видел сейчас настоящее, — сказа Дух мистеру Скруджу.

Наступила вдруг тишина, и комната преобразилась. Обстановка стала словно ещё беднее. Боб Крэтчит сидел всё на той же скамеечке около камина, закрыв лицо руками. Жена и дети молча стояли рядом с ним. Малыша Тима между ними не было, только его маленький костыль лежал около очага.

Внезапно мистер Скрудж понял, что Дух, показавший ему прошлое и настоящее, сейчас перенёс его прямо в будущее.

— Если ничего не изменится, — сказал Дух, — мальчик умрёт раньше, чем наступят следующие Святки.

У Скруджа потемнело в глазах, голова закружилась, и он погрузился в холодный мрак. Он очнулся утром в своей кровати. В ужасе он вскочил с постели. Но когда понял, что находится дома, вокруг нет ни одного призрака, а из окна светит яркое солнце, ему вдруг стало так спокойно на душе, как не было с самого детства.

— Гоп-гоп-гоп! Ля-ля-ля! — распевал он, выбегая из дома на улицу. Он увидел на улице мальчугана и бросился к нему.

— Скажи мне, дорогой мальчишка, какой же сегодня день? — издалека закричал ему Скрудж.

— Какой сегодня день?! — мальчуган остановился и изумлённо посмотрел на Скруджа. — Да сегодня же Рождество!

— Рождество?! — закричал Скрудж в восторге. — Рождество! Это значит, что я не пропустил Рождество! Спасибо, Дух, что ты вернул меня сюда, это значит, что я могу многое изменить!

Мистер Скрудж ещё поболтал весело с мальчишкой и попросил его сбегать в лавку, купить там самую огромную индейку и отнести её в дом Боба Крэтчита. Мальчишке же он дал в награду полкроны.

Потом Скрудж надел праздничный костюм и впервые в жизни поехал праздновать Рождество к своим родным, которые жили в этом же городе и у которых он никогда раньше не был. Это был самый лучший день в его жизни. Скрудж веселился, как дитя, и играл в жмурки, а окружающие удивлялись такой внезапной перемене, которая с ним случилась.

На следующий день Скрудж прибежал на работу пораньше, а его помощник опоздал на несколько минут.

— Извините, сэр, я опоздал, но вчера был праздник… — начал оправдываться Боб, ожидая брюзгливого выговора.

— Ну что ты, дружище! — весело воскликнул Скрудж и хлопнул помощника по плечу.

От неожиданности Боб отпрянул назад и подумал, не позвать ли ему прохожих, которые помогут надеть на Скруджа смирительную рубашку.

А Скрудж усадил его в кресло и взялся рассказывать о том, как прекрасно справил он Рождество со своими родными. Боб не мог прийти в себя от изумления! Когда же мистер Скрудж схватил совок и насыпал в камин огромную гору угля, поражённый клерк решил, что произошло чудо (а ведь, сказать по правде, именно так оно и было!).

— И вот ещё что, дорогой мой Боб, — Скрудж вдруг стал серьёзным и внимательно посмотрел на своего помощника, — я знаю, что вы еле сводите концы с концами, а должны содержать большую семью. Я увеличу вам жалование, и сегодня вечером, когда мы сядем с вами выпить рождественского глинтвейна, вы расскажете мне, чем я могу ещё помочь вам. Обещаю сделать всё, что в моих силах.

И Скрудж сдержал своё слово. Он сделал даже больше, чем пообещал Бобу. Для Тима нашли лучших докторов, и вскоре малыш совсем поправился, а Скрудж стал для него настоящим дедушкой.

И таким чудесным человеком стал мистер Скрудж, что им мог гордиться любой, даже самый большой, город! А на сердце у него теперь всегда было тепло и весело, и это было для него важнее всех денег в мире.

Дэвид Копперфилд (из романа «Жизнь Дэвида Копперфилда»)

Когда его бабушка, мисс Бетси Тротвуд, узнала, что у Клары родился мальчик, а не девочка, она нахлобучила на себя свою огромную шляпу, вышла из дома Копперфилдов и больше никогда туда не вернулась. Никто не знает, почему это стало для неё таким оскорблением, но в день рождения маленького Дэвида в доме остались только он — новорождённый младенец, его мать Клара, которая сама была ещё совсем девочкой, да служанка Пеготти. Отец Дэвида умер за полгода до его рождения. Бабушка, как уже было сказано, вышла из дома и исчезла в неизвестном направлении.

Мать и Пеготти стали первыми, кого запомнил Дэвид. Два этих образа он всегда мог различить, бродя в тумане собственных воспоминаний, и иногда ему казалось, что, кроме них, он и не помнит ничего больше. Они жили в большом и светлом доме с просторной кухней на первом этаже. В центре двора стояла голубятня, в которой никогда не было голубей. В углу двора находилась конура, в которой никогда не жила собака. Зато в достатке было кур, которые разгуливали по двору с хозяйским видом и казались маленькому Дэвиду огромными и страшными. Детство Дэвида протекало приятно и радостно. Чтение книг, походы в церковь, сказки Пеготти — всё это оставило в нём сладкие, если не сказать сказочные воспоминания о детстве.

Чуть позже появился в его воспоминаниях и другой образ. Это был джентльмен с чёрными бакенбардами. Джентльмен этот сначала провожал их из церкви, потом стал появляться чаще, и однажды, когда Дэвид вернулся домой с каникул, оказалось, что этот джентльмен — его новый отец.

Зачем нужны были эти каникулы Дэвиду, который никогда раньше не учился в школе? Мальчиком он не задумывался об этом и был рад уехать вместе с любимой Пеготти на морское побережье. Повзрослев, он понял, зачем его отправили туда, но это уже не имело никакого значения. Пеготти тогда забрала Дэвида к своему брату. Сразу, как только они приехали, всё изменилось в жизни мальчика, он оказался как будто в чудесной сказке. Чего стоил один только необычный дом, в котором они поселились! Это был баркас (настоящий баркас!), бороздивший когда-то морские просторы, теперь же вытащенный на берег и ставший жилищем мистеру Пеготти и его племяннице Эмли.

Мистер Пеготти и его племянница Эмли

А что могло быть романтичнее и привлекательнее для юного джентльмена, каким являлся тогда Дэвид Копперфилд, чем жизнь в доме-баркасе, который казался ему куда более волшебным, чем дворец Алладина или гигантское птичье яйцо. А племянница мистера Пеготти? Малышка поистине достойна того, чтобы уделить ей капельку внимания. Как только маленький Дэвид увидел крошку Эмли, он сразу спросил, нельзя ли ему поцеловать её. Можете себе представить, каким ангелом была она, если вызвала такое умиление у юного джентльмена?

Две короткие недели на берегу моря показались Дэвиду целой жизнью, так много нового увидел и узнал он, гуляя по побережью с маленькой Эмли, болтая со своей родной Пеготти да слушая рассказы её брата, старого моряка. Солёный привкус моря, запах омаров, ракушки, продирающий до костей ветер — все это потом переплелось в голове у Дэвида, и не раз он стремился вернуться туда, на побережье, не раз снилось ему, как он забирается в пещеры в скалах с маленькой Эмли и они сидят там вместе, прижавшись друг к другу, пережидая короткий дождь.

Но вот каникулы прошли, и, как уже было сказано выше, Дэвид вернулся домой и обнаружил, что джентльмен с чёрными бакенбардами теперь живёт в их доме, зовут его мистер Мэрдстон, и теперь он — его новый отец.

С возвращением закончились не только удивительные каникулы Дэвида, но и весь сказочный период его детства. Волшебство больше уже никогда не вернулось в жизнь Дэвида. Позже он найдёт и умиротворение, и счастье, но только не волшебство.

Мать его, прежде весёлая и озорная, стала тихой и сдержанной женщиной. Причиной такой перемены был её новый муж, мистер Мэрдстон, который не уставал повторять: «Ты должна держать себя в руках, Клара, всегда держи себя в руках». А когда в их родном доме поселилась ещё и миссис Мэрдстон, сестра «нового папы», то жизнь стала совершенно невыносимой. Брат и сестра, более всего на свете ценившие в людях твёрдость, и сами были тверды во всём, но твёрдость их граничила с жестокостью. Никто в доме не мог больше выразить своего мнения, не справившись предварительно с мнением мистера или миссис Мэрдстон. Мать Дэвида перестала быть хозяйкой в собственном доме. Её муж взялся как будто воспитать в ней новые, совсем неподходящие ей качества, среди которых твёрдость была наиглавнейшим, но лучше всего мистеру Мэрдстону удавалось расстраивать ее, и она становилась все тише и тише, и скоро она стала совсем незаметна в доме, где когда-то часто слышался её заливистый смех. Маленького Дэвида брат с сестрой совсем не жаловали, он был обузой для них. Они и подали Кларе мысль о том, что правильнее всего отправить мальчика в пансион. Мать, как теперь было заведено, безропотно во всём согласилась с ними, но так как окончательного решения принято не было, то Дэвид продолжал учиться дома.

Но вот уж кто совершенно не изменился, так это Пеготти. Сказать, что она не жаловала своих новых хозяев, — значит ничего не сказать. Она их терпеть не могла. Но и Пеготти не перечила им. Она было собиралась найти новую работу и оставить этот дом, ставший неприветливым и гнетущим, но она без памяти любила Клару и Дэвида и уйти не смогла. Пеготти осталась, став для Дэвида единственным напоминанием о тех счастливых днях, когда они жили втроём.

Итак, Дэвид учился дома. Когда-то он считался очень смышлёным мальчиком. Он учился быстро и с большой охотой. Теперь же его называли не иначе как «тупица». Как и раньше, с ним продолжала заниматься мать, но брат и сестра Мэрдстон всегда были строгими надзирателями их занятий и не упускали случая преподать им обоим урок той самой пресловутой твёрдости, которая стала проклятием этого дома. На всех занятиях миссис Мэрдстон не двигаясь стояла у окна, а мистер Мэрдстон замирал прямо за спиной у Дэвида, чтобы иметь возможность ткнуть его в спину тростью, когда тот ошибался. И как только брат и сестра занимали свои обычные места, мысли Дэвида начинали расплываться. Он думал только о змеином взгляде, который сверлил его спину, и даже самый хорошо выученный урок исчезал из его головы. Он путал буквы, терялся в примерах и действительно чувствовал себя совершенным тупицей. Уроки эти тянулись долго и мучительно, наводя страх и на Дэвида и на Клару. В наказание за ошибки Дэвида оставляли без обеда, а так как промахов было предостаточно, то можно догадаться, что обедал он теперь нечасто.

Большим утешением для него стала небольшая отцовская библиотека, которая волей судьбы оказалась в комнате, где он теперь жил. В любую минуту, свободную от надзора Мэрдстонов, он закрывался в своей комнате с книгами и оказывался в совершенно другом мире. Это был мир Робинзона Крузо и Дон Кихота, Синдбада-морехода и Тома Джонса. Все эти герои были его друзьями, и он был счастлив в те минуты, когда мог бывать с ними. И чем больше затягивали его приключения и путешествия, тем тяжелее было ему возвращаться в холодный мир его собственного дома. Что ещё делало его жизнь чуточку счастливее? Воспоминания о доме-баркасе на морском побережье и его маленькой подружке Эмли. Больше, чем когда-либо, он теперь мечтал вернуться туда.

Долго ещё тянулись совершенно одинаковые дни, но однажды судьба решила круто перевернуть жизнь маленького Дэвида. Однажды он, как обычно, спустился из своей комнаты на занятия. Все уже были в сборе. Клара, его мать, выглядела особенно взволнованной и бледной. Миссис Мэрдстон, как всегда, стояла около окна, напоминая устрашающую статую. Мистер Мэрдстон держал в руках тонкую трость, и когда Дэвид входил в комнату, он резко взмахнул ею и рассёк перед собой воздух.

— Вы уверены, что это необходимо? — тихо спросила мать, испуганно посмотрев на мужа.

— Да, Клара, это пойдёт мальчику только на пользу, — ответила за него миссис Мэрдстон.

— Сегодня ты должен быть особенно усердным, Дэвид, — сказал мистер Мэрдстон, метнув на мальчика яростный взгляд и снова взмахнув тростью. После чего он положил палку рядом с книгой, которую Дэвиду предстояло пересказывать.

Если раньше от вида Мэрдстонов у Дэвида из памяти улетучивались отдельные слова, то сейчас он мгновенно позабыл сразу всё, что выучил со вчерашнего дня. А ведь он спускался по лестнице, рассчитывая сегодня поразить всех идеально выученным уроком. Комната поплыла у него перед глазами, он старался собраться, но всё было бесполезно: Дэвид отвечал настолько плохо, что, как только дело дошло до последней задачи, мать его залилась горькими слезами.

— Клара, ты должна быть твёрдой, — проговорил мистер Мэрдстон. — Дэвид, пойдём со мной, нам есть о чем поговорить наедине.

— Нет, нет, мистер Мэрдстон, — заговорил Дэвид, — я очень старался, я превосходно знал урок, но я не могу отвечать в присутствии вас и миссис Мэрдстон!

Миссис Мэрдстон улыбнулась так, как будто только что услышала самую большую ерунду в своей жизни, а мистер Мэрдстон взял мальчика за плечо и молча увел его наверх по лестнице. Он вёл Дэвида очень медленно и важно, словно это доставляло ему удовольствие. Как только они зашли в комнату, мистер Мэрдстон неожиданно схватил Дэвида и зажал его голову под мышкой.

— Нет! Нет! Мистер Мэрдстон, пожалуйста, не бейте меня! — закричал Дэвид, с которым раньше никогда так не обращались. Но Мэрдстон не слушал и, крепко держа его, начал наносить ему удары тростью по спине. Это было совершенно невыносимо. Дэвид собрался с силами, вывернул голову и пребольно, до крови, укусил своего истязателя. Тот завизжал, отскочил от мальчика, но долго ещё продолжал сечь его тростью. Затем он вышел, ключ в замке повернулся снаружи, а Дэвид остался лежать на полу в закрытой комнате.

Несколько дней мальчик провёл в заточении. Его навещала только любимая Пеготти, которая приносила поесть, но и она быстренько убегала, боясь навлечь на себя гнев хозяев. Мать не заходила к нему. Через несколько дней Пеготти шепнула мальчику, что его решили отправить в пансион недалеко от Лондона.

— А я увижу перед этим маму? — спросил маленький Дэвид.

— Думаю, да, малыш, — Пеготти через силу улыбнулась, погладила Дэвида по голове и выскользнула из комнаты.

Проводы были быстрыми. Мать попрощалась с Дэвидом уже около повозки, где лежал сундучок с его вещами. В её глазах стояли слёзы, но она не позволила себе даже обнять сына. Мэрдстоны в молчании наблюдали за тем, как мальчик усаживается в повозку. Дэвид же, хоть и расстроенный тем, что ему приходится покидать любимых мать и Пеготти, не без удовлетворения заметил, что у Мэрдстона перевязана рука и он морщится, когда ему приходится двигать ею.

Дэвид Копперфилд в придорожной гостинице

Дэвид Копперфилд едет в пансион

Несколько дней Дэвид трясся на перекладных, развлекаясь только болтовнёй с извозчиками, которые в большинстве своём были людьми разговорчивыми и с удовольствием болтали с маленьким джентльменом. Пару раз ему пришлось останавливаться в придорожных гостиницах, где для него обычно уже были заказаны еда и комната. Он чувствовал себя настоящим взрослым — ведь впервые в жизни он путешествовал совершенно один, хозяева гостиниц говорили ему «мистер», а официанты безропотно приносили заказанное для него пиво. Это было похоже на игру, которая нравилась ему, но нельзя не заметить, что рано или поздно всё хорошее имеет неприятное свойство заканчиваться.

Наконец он прибыл туда, где ему предстояло учиться: к кирпичному зданию с флигелем, обнесённому высокой стеной. Пансион производил очень мрачное впечатление. Нет никакого смысла долго рассказывать о том, как Дэвид проводил здесь своё время. Наставники были полностью согласны с методикой мистера Мэрдстона (а было бы странным думать, что он мог выбрать для маленького Дэвида учебное заведение с какими-то иными принципами преподавания) и пробуждали в учениках тягу к знаниям с помощью палки и окрика. Но, несмотря на это, Дэвид хорошо учился и за несколько месяцев перегнал многих своих товарищей, радуясь уже тому, что за его спиной не стоит тень мистера Мэрдстона. Здесь, правда, можно заметить, что тот на прощанье успел оказать Дэвиду ещё одну неоценимую «услугу».

В первый же день, когда Дэвид переступил порог класса, где ему предстояло заниматься, он увидел картонную табличку на одной из парт. На табличке было написано: «Осторожно! Кусается!»

— Неужели в классе есть собака? — удивлённо спросил он у наставника.

— Нет, — усмехнулся наставник, — это для мальчика, которого зовут Дэвид Копперфилд. Мне жаль, что уже с первого дня вам придётся носить эту табличку, но таково распоряжение начальства.

Сказав это, он надел табличку на спину Дэвида, и с той минуты, куда бы ни пошёл мальчик и чем бы ни был занят, он должен был носить на спине позорную надпись.

Не счесть, сколько насмешек учителей он вытерпел из-за неё!

А сколько тычков он получил от наставников и надзирателей, которые, только заметив, что он собирается спиной прислониться к стене или к дереву, подскакивали к нему с криком:

— Нет, мистер Копперфилд! Стойте так, чтобы все видели, что написано у вас на спине!

Больше всего маленький Дэвид боялся, что из-за этой таблички он станет посмешищем для своих соратников по учению.

Но хотя поначалу мальчишки отнеслись к табличке с насмешливым любопытством, потом они забыли про неё. Их совершенно не беспокоил приклеенный взрослыми ярлык, который они были бы не прочь навесить сами, но только после того, как узнали бы человека получше. А Дэвид был хорошим приятелем, он умел помогать и не предавать, поэтому в школе он быстро нашёл для себя настоящих друзей, с которыми ему стало совсем просто не обращать внимания на тычки учителей. Только по ночам, когда все уже спали, он позволял себе иногда поплакать, потому что скучал по матери, по Пеготти, по дому. Но только не по тому дому, который он покинул, уезжая учиться, а по другому: милому и тёплому, который он видел в последний раз, когда с Пеготти уезжал на каникулы к морю. И тут же вспоминал он дом-баркас, малютку Эмли, ракушки и шум морского прибоя… потом он проваливался в сон, всё это снилось ему всю ночь, и он просыпался вполне счастливым.

Так пролетело полгода. Однажды Дэвид ездил домой на несколько дней, но не нашёл там изменений к лучшему. Мэрдстоны продолжали быть тверды и жестоки. Мать была добра, но всё так же тиха, она болела и казалась теперь совсем прозрачной. Только Пеготти оставалась всё той же душевной Пеготти.

Через два месяца после возвращения в школу Дэвид получил письмо о том, что его мать умерла. Страшный крик вырвался из груди маленького Дэвида Копперфилда, когда он получил это ужасное известие. Как страшно стало ему, как жалел он свою бедную мать! Он остался один-одинёшенек на белом свете. Дэвид рыдал несколько часов подряд, и даже суровые наставники школы на время оставили его в покое и позволили находиться на площадке для игр в то время, как все ученики сидели за партами на уроках. На следующий день он должен был отправиться домой. Школу он покинул под вечер, не подозревая тогда, что покидает её навсегда.

Дома его встретила залитая слезами Пеготти и невозмутимые мистер и миссис Мэрдстон. Клару похоронили, и со дня похорон в доме воцарилась мёртвая тишина, жители дома почти не разговаривали друг с другом. Казалось, что о Дэвиде вообще забыли, а он был только рад этому, если в его положении вообще можно было чему-то радоваться. Брат и сестра морщились каждый раз, когда встречали его. Как-то Дэвид спросил у них, не пора ли ему вернуться в школу, но они ответили, что у них нет больше денег на его учебу. Будущее его стало совсем расплывчато, было совершенно непонятно, чего ждать от жизни дальше. Судьба же, в последнее время преподносившая мальчику только неприятные сюрпризы, и сейчас осталась верна себе.

Мистер и миссис Мэрдстон так пеклись о будущем маленького Дэвида, что решили устроить его на работу в Лондон. Возможно, вы подумаете, что они подыскали ему работу, которая соответствовала его образованию и знаниям (которых было у него не так мало!). Вовсе нет. Они устроили его мойщиком бутылок в компанию по производству вина, которой управлял один их знакомый.

Кроме нашего Дэвида мойщиками работали ещё три мальчика, его рабочее место находилось в углу склада, в темноте. Велико же было его разочарование, когда он понял, насколько далеко он сейчас находится от всего того, что окружало его раньше: от отцовских книг, от школы, от Пеготти. Вокруг него теперь находились совершенно другие люди. Вместо образованных школьных приятелей он видел вокруг работяг и бедняков, многие из которых, конечно, были куда более добрыми людьми, чем мистер и миссис Мэрдстон, но это служило слабым утешением для маленького Дэвида. Больше всего на свете он боялся, как бы сюда не заглянул кто-то из его прошлой жизни. Он бы тогда от стыда провалился под землю.

Был и ещё один страх, преследовавший его, пока, обливаясь слезами, он мыл бесконечные винные бутылки. Он страшился потерять всё то, чему научился раньше. Ведь когда-то он мечтал стать образованным человеком, достичь больших высот на поприще изучения наук, а теперь находился здесь, в этом унизительном месте, и чувствовал, как с каждым днём из его памяти стираются знания, полученные дома и в школе.

Нет-нет! Не подумайте, что Дэвид кичился своим происхождением или образованием! Он мыл бесконечные бутылки наравне со всеми, был приветлив и дружелюбен с мальчиками, своими соратниками в этом нелёгком деле. Страдания Дэвида были тайной, которую знал он один. Никому и никогда он не рассказывал, как и почему оказался мойщиком бутылок. Но его манера говорить и вежливость всё же немного выдавали его, и многие называли его не иначе как «юный джентльмен». Дэвиду также достало ума не завести дружбы и не разговаривать с оборванцами, которые бегали по улицам, шныряя по карманам прохожих. Он жил в бедной, но очень приличной семье и был исключительно добропорядочен. Но такое существование тяготило его, и однажды он решился бежать.

Куда же мог бежать маленький Дэвид, у которого не осталось никаких родственников, кроме Мэрдстонов? Пеготти была бы рада приютить мальчика, но она жила слишком близко от его официальных попечителей и не могла стать надежным защитником.

Но ведь жил на свете ещё один человек… Бабушка! Та самая, что ушла из дома, узнав, что у Клары родился мальчик, а не девочка.

Именно сейчас, когда жизнь его была так странно и неумолимо разрушена, Дэвид вдруг вспомнил, что мать рассказывала ему о бабушке, которая живёт не так чтобы очень далеко, но почему-то никогда их не навещает. Несколько недель мальчик засыпал и просыпался с этой мыслью, мечтая о том, как он найдёт бабушку, расскажет ей о своих злоключениях, а она, конечно же, укроет его от гнева Мэрдстонов и других жизненных тягот. Дэвид совершенно не представлял себе, как её искать, и решил написать письмо своей любимой Пеготти. В этом письме он аккуратно, чтобы Пеготти ничего не заподозрила и не стала бояться за него, спросил, не помнит ли она, где живет его родная бабушка. Пеготти и правда знала это, хотя и не так точно, как хотел бы этого Дэвид. «Где-то около Дувра, — писала она в своём ответном письме, — но точно я не помню. То ли в Сандгете, то ли в Фолкстоуне». Но Дэвиду и этого было достаточно. Скопив немного денег и разузнав, куда примерно ему нужно идти, как-то раз после окончания рабочего дня он не пошёл домой, а направился прямиком к выходу из города.

Десять долгих дней шёл маленький Дэвид Копперфилд по направлению к месту, которое указала Пеготти в своём письме. Не успел он покинуть Лондон, как его ограбили, и он остался без копейки денег и своего сундучка с вещами. Но неудача не остановила мальчика: так велико было его желание добраться до бабушки, пусть и вообще без одежды. А такое вполне могло произойти: оказавшись без денег, Дэвид был вынужден продать свои жилетку и курточку. Но вырученных денег хватило ненадолго, и уже пятую ночь своего путешествия, голодный и уставший, он провёл в поле под открытым небом.

Но когда-нибудь заканчивается не только хорошее, но и плохое, жизнь, как известно, состоит из тёмных и светлых полос. И совершенно точно однажды заканчивается путь, который ведёт к чётко намеченной цели. Через десять дней Дэвид оказался недалеко от Дувра, и так как его бабушка была женщиной неординарной, то найти её не составило большого труда.

— Простите, сэр, не знаете ли вы, где живет мисс Тротвуд? — спросил Дэвид извозчика, который вёл свою повозку ему навстречу.

— Мисс Тро-о-отвуд, — задумчиво протянул извозчик, — не та ли это немолодая леди, в большой шляпе… сердитая леди, которая, чуть что, сразу накидывается на людей?

Это описание настолько точно совпадало с рассказами матери, что Дэвид ни на секунду не усомнился в том, что речь идёт именно о его бабушке.

— Да-да, сэр, это именно она!

— Тогда тебе нужно пройти во-о-он туда, — и возница показал своим кнутом в сторону больших холмов, — ты увидишь дома, стоящие прямо у моря. Там уже спроси о ней, и люди точно скажут тебе, где она живет.

Тут извозчик внимательно оглядел оборванного и грязного Дэвида и добавил:

— Возьми-ка пенни, малыш, — и протянул мальчику монету, — эта старая леди уж точно не подаст тебе.

Дэвид поблагодарил извозчика и взял монетку, на которую купил себе немного хлеба. И уже через пару часов он стоял у дверей того самого дома, где собирался попросить пристанища. Это был большой и красивый дом, перед которым расстилался идеально ровный и зелёный газон. Трудно передать словами, как переживал сейчас маленький Дэвид. Как примут его здесь? Не прогонят ли в шею? То, что он знал о бабушке, мало обнадёживало, но другого выхода не было. И только он решился постучать, как вдруг из дома выскочила пожилая леди и с громкими криками набросилась на соседского осла, который случайно забрёл на тот самый газон, который поразил Дэвида своей опрятностью и ярким зеленым цветом.

— А ну-ка прочь отсюда! — кричала мисс Бетси (а это была именно она) и со всей силы колотила своим зонтиком осла, а заодно и мальчишку-погонщика, который появился для того, чтобы спасти несчастное, хотя и неумное животное. Никто не ожидал такой прыти от пожилой леди — ни мальчишка, ни даже осел, поэтому и тот и другой быстро ретировались с газона, а леди отдышалась и степенно проследовала обратно в дом. Около дверей она столкнулась с Дэвидом.

— Уходи прочь отсюда! — крикнула она и ему. — Здесь не место мальчишкам!

— Простите, сударыня… бабушка… — сбивчиво и торопливо сказал Дэвид, боясь, что она сейчас захлопнет за собой дверь.

— Что-о-о?! — пожилая леди резко повернулась к нему и широко открытыми глазами посмотрела на худого оборванного мальчишку, который стоял перед ней и дрожал от холода.

— Я ваш внук, бабушка, Дэвид Копперфилд, — сказал Дэвид.

Встреча Мисс Бетси и Дэвида Копперфилда

— Боже правый, — только и смогла произнести мисс Бетси и от удивления уселась прямо на гравийную дорожку.

— Я Дэвид Копперфилд, вы были у нас дома, когда я родился, и видели мою дорогую маму.

Мисс Бетси молча смотрела на мальчика.

— С тех пор как она умерла, — продолжал Дэвид, — меня бросили на произвол судьбы, заставили заниматься работой, которая мне никак не подходит, потому я убежал и пришёл к вам. По дороге меня ограбили, я шёл пешком и за последние несколько дней ни разу не спал в постели.

Тут Дэвид не сдержался и разразился громкими рыданиями, которые, к слову сказать, вывели его бабушку из оцепенения, в котором она находилась всё время, пока он рассказывал.

— Дик! — вдруг позвала она. — Иди сюда, Дик!

Из дома вышел почтенный мужчина с полным улыбающимся лицом.

— Этот мальчик говорит, что он мой внук, Дик! — сказала бабушка. — И что же я теперь должна сделать?

— Наверное, для начала его нужно пригласить в дом и хорошенько вымыть, — улыбнулся мистер Дик, который явно был советником бабушки во всех, даже самых затруднительных, делах.

— Светлый разум мистера Дика помог нам! — воскликнула мисс Бетси, словно очнувшись. Она вскочила на ноги и буквально затолкала Дэвида в дом. А там уже она принялась хлопотать и бегать вокруг мальчика, который при виде такого красивого дома, где ему разрешат помыться и, может быть, даже дадут поесть, совершенно растаял, хотя и ни на секунду не переставал плакать.

— Ну-ка, ну-ка! Вытри слёзы! — прикрикивала на него бабушка, которая и сама, по правде сказать, была не прочь всплакнуть.

Дэвида вымыли, завернули в две огромные шали, накормили, а старую его одежду сожгли на заднем дворе. Теперь он мог покинуть этот дом только в том случае, если бы появился новый закон, разрешающий бродить по улицам голышом. Дэвид проспал несколько часов, и как только бабушка увидела, что он открыл глаза, она тут же позвала его пить чай. Всё так же завёрнутый в шали, похожий на огромный мохнатый узел, Дэвид проследовал к накрытому сладостями столу, где уже сидел улыбающийся мистер Дик.

— Ну что ж, рассказывай! — велела бабушка.

И Дэвид рассказал ей всю свою историю от начала до конца. Бабушка и мистер Дик внимательно слушали мальчика, иногда задавая вопросы. Лицо бабушки то становилось суровым, то она утирала слезу, то смеялась и радовалась. Дэвид уже давно закончил рассказывать, а слушатели его всё ещё сидели молча, обдумывая произошедшее. Через несколько минут бабушка строго сказала:

— Я всегда хотела, чтобы у меня была внучка, а вместо неё появился ты. И теперь я должна написать о тебе твоим опекунам Мэрдстонам.

Дэвид совершенно отчаялся от таких её слов! Разве для того проделал он этот страшный путь, чтобы сейчас вернуться в руки жестоких опекунов?! Мальчик с ужасом представил, что сделает с ним Мэрдстон, окажись он снова в его власти.

— Бабушка! Не отдавай меня, не отдавай меня им! Лучше просто прогони меня и забудь о том, что я приходил, но только не отдавай меня Мэрдстонам! — взмолился Дэвид и, закрыв лицо руками, снова горько зарыдал.

— Нет, ну вы только посмотрите, мистер Дик! — с напускной суровостью сказала мисс Бетси, глядя на несчастного ребёнка. — И что мы должны теперь с ним делать? Как по-вашему, мистер Дик?

— Я думаю, что мы должны поскорее заказать ему новый костюм, — улыбнулся мистер Дик, — а в моём кабинете лежит отличный бумажный змей. И как только Дэвиду будет что надеть, мы тут же пойдём и запустим его. Ведь правда, Дэвид?

Дэвид не мог поверить своим ушам, он немедленно прекратил рыдать и с восхищением смотрел на этого прекрасного человека. Бабушка же внезапно повеселела и воскликнула:

— Ну вот! Светлый разум мистера Дика снова помог нам! Пойду напишу Мэрдстонам, что отныне ты будешь жить и учиться здесь. И пусть только попробуют появиться на моём газоне! — угрожающе прибавила она. — И не дай-то бог они вздумают заехать на мой газон на осле!

Сверчок за очагом (из рассказа «Сверчок за очагом»)

Как говорится в волшебных сказках, жил-был на свете кукольный мастер Калеб Пламмер, и была у него дочь Берта. Доброй и работящей девушкой была Берта, но так уж распорядилась судьба, что она была слепа.

Если какому-то художнику захочется изобразить на своей картине самый бедный и разрушенный дом, то, без сомнения, он придет именно сюда, к дому старика Калеба. Вряд ли в Лондоне найдется другая такая же покосившаяся и истлевшая постройка, каким был его домишко. Даже домишком-то нельзя было его назвать, скорее уж маленькой потрескавшейся скорлупкой, которую нетрудно свалить двумя ударами молотка, а все обломки увезти на одной большой телеге.

В действительности, не совсем честно говорить, что в этом доме жили Калеб и его дочь. Сам кукольник и правда обитал здесь, а вот дочь его, слепая Берта, жила хоть и с ним, но одновременно совсем в другом месте. Жилище Берты было высоким сказочным домом с разноцветными стенами да весёлым фонарём на двери, который по вечерам освещал целиком почти всю улицу!

Как же так может быть? А очень просто. Дело в том, что Калеб без памяти любил свою дочь. Разве мог он признаться ей, что они живут в убогой лачуге?

Изо дня в день старик рассказывал Берте о том, как красив их дом, как изящна расписная фарфоровая посуда на их обеденном столе (хотя посуда была у них самая простая) и как праздничны её платья (хотя платья её, пусть и всегда чистые, порядком изветшали). Не забывал старик и о людях: все-то у него выходили этакими презабавными весельчаками да добродушными простаками! Даже грубый начальник Калеба, фабрикант Теклтон, представлялся Берте шутником, каких свет не видывал.

Теклтон всегда приходил внезапно. Он резко, без стука открывал дверь, просовывал в неё голову и, если его не замечали, некоторое время смотрел, что происходит в доме. Потом, даже и не подумав поздороваться, он грубо спрашивал: «Что там с последним заказом, бездельники?» Кукольник тогда, наклонившись к дочери, негромко говорил ей: «Видела бы ты, с каким лицом он сейчас подмигивает нам! Что за чудо этот наш начальник!» А фабриканту отвечал: «Будет в срок, мистер Теклтон, будет в срок». Теклтон в ответ бранился себе под нос: «Связался с дармоедами» — и захлопывал дверь с обратной стороны. А порой уходил молча, не считая нужным поддерживать разговор. «До чего же я люблю нашего Теклтона! — хохотал кукольник, когда фабрикант уже не мог слышать его. — Это надо же иметь такое чувство юмора! Вот душа-человек!»

Кукольный мастер и его дочь

Ни горя, ни бедности не знала Берта. Не ведала она, что стены в комнатах давно покрылись пятнами от сырости, что железо на крыше все проржавело, а дерево балок гниёт. Не видела она и того, что отец её, измождённый бесконечной работой, весь, как паутинкой, покрылся морщинами, а волосы его стали седыми и редкими.

Да что же это делается? Снова в рассказ закрался обман! Ведь это совершенная ложь, будто в домишке жили лишь кукольник Калеб да его слепая дочь! Потому что за их очагом обитал ещё сверчок, который стрекотал свои песни так красиво да так уютно, что было бы несправедливым рассказать эту историю, не упомянув о нём. Стрек-стрек-стрек — его переливистые трели раздавались по всему дому, и можно было только диву даваться, как столь маленькое существо может петь так звонко. Берте казалось, что сверчок рассказывает ей сказки о том мире, который она никогда не видела, а старик… Старик тоже любил сверчка и даже начинал волноваться, если вдруг долго его не слышал, но только каждый раз, когда сверчок заводил свои трели, странная тревога охватывала Калеба: ему казалось, что именно тогда, когда он сочинял истории для своей дочери, сверчок начинал стрекотать так громко, будто хотел заглушить его слова.

Однажды вечером Калеб и Берта, как всегда, сидели за работой. Горела свеча, сверчок пел из-за очага: стрек-стрек, стрек-стрек. Чайник стоял на огне и деловито гудел, а иногда даже шипел и плевался на огонь водой. Берта шила платье для куклы, а её отец расписывал яркими красками большой кукольный дом с широким восьмиоконным фасадом и вставлял в его окна стёкла.

За работой они болтали, Берта расспрашивала отца обо всём, что произошло с ним днём, — ведь для неё не было ничего интереснее его рассказов. А уж он старался на славу!

— Так, значит, отец, ты сегодня ходил под дождём в своём новом пальто? — спросила Берта.

— Да, именно в нём, — подтвердил Калеб и бросил взгляд на вешалку, где висело его единственное пальто: холщовое одеяние, которое проще всего было перепутать с мешком для картошки.

— Какой же ты молодец, что на прошлой неделе всё-таки нашёл время, чтобы заказать его у портного, — довольно произнесла Берта.

— У лучшего портного в городе! — горделиво уточнил старик, пытаясь вспомнить, что за старьёвщик много лет назад продал ему то, что висело сейчас на вешалке. — И сегодня ко мне весь день приставал какой-то нищий. Так и шёл за мной через весь город, и хотя я говорил ему, что беден, он только повторял: «Нет, ваша милость… Не извольте так говорить, ваша милость…» Мне стало даже неловко, и я подумал, что не имею права носить такое пальто.

— Ну что ты, отец! — воскликнула Берта. — Ведь ты заработал на него честным трудом, почему бы теперь тебе не носить его, даже если оно кажется кому-то чересчур красивым да ярким. Я вот так и вижу тебя, отец, в синем пальто…

— В ярко-синем!

— …в ярко-синем пальто, с широкими плечами…

— Сидит свободно!

— …сидит свободно и подчёркивает твои тёмные волосы, а ты улыбаешься, и походка у тебя такая лёгкая!

Берта была невероятно рада тому, что ее отец — такой щеголеватый франт. А «щеголеватый франт» только бесшумно вздыхал и ещё ниже склонялся над своей работой. Уже много лет, как бы тяжело ни было у него на душе, как бы ни было ему трудно волочить уставшие ноги, переступив порог своего дома, он начинал ходить легко — чтобы Берта представляла его молодым и беззаботным.

— Что-то особенно бойко стрекочет сегодня наш сверчок, — вдруг удивилась Берта. А сверчок и вправду трещал без умолку, всё громче и громче.

И вдруг… Старый кукольник даже ушам своим не поверил! Сквозь мерное стрекотание сверчка он начал различать слова… потом тлеющие угли вспыхнули, да так, что вся комната залилась ярким светом, и сам сверчок вышел из-за очага и предстал перед Калебом в образе призрака. Старик обернулся на Берту, но она, всё так же ничего не видя, продолжала заниматься шитьем.

«Разве ты не понимаешь, что однажды она узнает правду», — проговорил призрак и тотчас растворился. Как будто пристало сказочному видению появляться только лишь для того, чтобы сказать одну короткую фразу! Старик очнулся, Берта продолжала шить, а сверчок сидел за очагом тихо, не издавая ни единого звука.

«О господи! — Калеб вдруг ясно осознал, что все эти годы сверчок хотел сказать ему именно это. — Неужели… Ведь однажды меня не станет, или произойдёт что-то, из-за чего моя Берта узнает правду! Неужели я обманывал её с колыбели только для того, чтобы в конце концов разбить ей сердце!»

Он закрыл глаза и несколько минут просидел в полном молчании, собираясь с силами. Затем он отложил в сторону кукольный фасад и присел рядом с Бертой.

— Что с тобой, отец? — удивлённо спросила Берта, чувствуя, что он чем-то озабочен. Слепота научила её чуткости.

— Я должен кое в чём признаться тебе, моя девочка, — дрожащим голосом проговорил Калеб. Как же он боялся, что после всех сказок, которые он рассказал ей, правда станет для неё невыносимо горькой! Как же боялся Калеб, что его дочь перестанет любить его, — ведь она считала, что ее отец — молодой, успешный человек, а сейчас перед ней должен предстать дряхлый, измученный жизнью, практически нищий старик.

— Я обманул тебя, дитя моё, — сказал Калеб, — я поступил очень жестоко, но сейчас я хочу исправить это.

Берта испуганно схватилась за его руку, боясь вымолвить хотя бы одно слово.

— Всё, что ты знаешь обо мне и о нашем доме, — ложь. Я сочинил её для того, чтобы ты, в отличие от меня, жила в волшебном мире, где нет горести и страданий. Наш дом — бедная, полуразвалившаяся хибара, а сам я — седой и немощный старик, у которого нет ни гроша за душой. Когда я рассказывал тебе о разных вещах, которые находятся вокруг нас, я изменял их, я делал их лучше и краше. Прости меня за то, что я лгал тебе. Теперь, после того как я открыл правду, ты должна возненавидеть меня за мой обман, и если будет так, то знай, что я приму это, потому что заслужил.

Берта была неподвижна, глядя прямо перед собой невидящими глазами. Калеб сидел около неё, боясь услышать слова, которые она произнесёт в ответ на его признание. Через какое-то время девушка спросила:

— И что, отец, у нас с тобой нет расписной фаянсовой посуды?

— Нет, дитя моё…

— А у тебя, отец, нет нового синего пальто, которое ты заказал у лучшего портного в городе?

— Нет, Берта…

— Но твой начальник, мистер Теклтон, он ведь действительно…

— Он злой и бесчувственный человек, Берта.

Сердце старого кукольника разрывалось от горя. Берта молчала. Вся комната замерла, как будто в ожидании чего-то страшного, даже огонек свечи перестал извиваться, прекратив мерцание света. Умолк чайник, который только-только собрался вскипеть да погреметь хорошенько своей металлической крышкой. Стояла тяжёлая невыносимая тишина. И вдруг послышалась пронзительная песня — это сверчок решил нарушить молчание изумлённого дома. Сначала он стрекотал почти неслышно, потом всё громче, громче, и вот он уже заливался всеми возможными трелями, и даже соловей мог бы позавидовать такому певческому мастерству! Лицо Берты просветлело, она поправила волосы, упавшие ей на лицо, и, улыбнувшись, сказала:

— Спасибо тебе, отец! Теперь я ещё больше люблю тот мир, который не могу увидеть своими глазами. И я ещё сильнее люблю тебя, отец. Все эти годы я была слепа, но теперь я прозрела. Подумать только, ведь я могла покинуть мир и никогда не узнать, какой ты на самом деле, а ведь я так сильно тебя люблю!

Они жили очень долго, и жизнь их совсем не была похожа на волшебную сказку. Но теперь старик честно рассказывал дочери обо всём, что происходит вокруг, и они вместе переживали трудности. А если уж они радовались, то делали это так искренне, как радуются счастливые люди в самых красивых и самых чудесных жилищах. И не счесть, сколько ещё вечеров провели они вместе, делая кукол и раскрашивая кукольные дома. А чайник всё гудел на огне, подбоченившись ручкой и выпуская пар из своего задорного носика, а сверчок всё пел им свои переливистые песни. Но Калеб слушал их уже совсем по-другому. На душе у него было спокойно и безмятежно: ведь у него теперь было чистое сердце, совсем не омраченное ложью.

Маркиза (из романа «Лавка древностей»)

Даже сам дьявол не отличил бы сестру мистера Брасса от него самого, если бы этой девице пришло в голову переодеться в мужской костюм. Ей было уже лет тридцать пять, и большую часть из них она провела в мыслях о юриспруденции. Вместе с братом она работала в конторе, на дверях которой висела табличка: «Адвокат Брасс». Её брат как раз и был адвокатом, а она, мисс Салли Брасс, являлась его правой рукой и домоправительницей. Цвет лица она имела желтовато-серый, глаза её были без ресниц и выпучены, как у дракона, ходила она обыкновенно в тусклом зелёном платье, которое туго обтягивало её фигуру, украшений и вовсе не носила, полагая, что элегантность достигается простотой и умеренностью. Все свои дни мисс Брасс проводила в составлении и переписывании бумаг и находила это занятие полезным и интересным. Но, несмотря на её усердие, однажды они с братом решили, что работать вдвоём слишком утомительно, и наняли писца.

Мистеру Дику Свивеллеру, которого они взяли на работу, предстояло сидеть на высоком табурете за столом прямо напротив мисс Салли Брасс. Любой, кто имел счастье ежедневно лицезреть эту прелестную особу, наверняка сказал бы, что в тот день в ней вовсе не было ничего необычного, но на Дика, который увидел мисс Брасс впервые, она произвела ошеломляющее впечатление.

«Ничего себе, дракон в юбке», — с ужасом подумал Дик. Он был настолько поражён ею, что весь свой первый день в конторе совершенно не мог работать. Не в силах написать подряд и десяти слов, он поднимал глаза на мисс Брасс и не мог отвести их, так же как мы с ужасом иногда не можем отвести глаз от чего-то очень неприятного на вид. Хорошо ещё, что сам объект его испуганного внимания был безразличен ко всему происходящему за пределами столбиков из цифр, которые мисс Брасс с большим удовольствием переписывала. Только это и позволило Дику вдоволь наглядеться на чудовище, рядом с которым ему предстояло работать, и ближе к вечеру он привык к ней. Но «привык», конечно же, не означает «свыкся», поэтому когда мисс Брасс сообщила ему, что должна уйти, но скоро вернётся домой (а брат и сестра Брассы жили в том же доме, где и работали), Дик Свивеллер подумал только: «Нет-нет! Не торопитесь, пожалуйста, обратно, моя дорогая», после чего продолжил свою работу и довольно скоро после ухода Салли Брасс закончил всё, что должен был сделать. Так как времени до конца рабочего дня было предостаточно, а в конторе он остался совершенно один, Дик решил внимательно осмотреть новое для него место. Он с любопытством заглянул во все книги, под стол, на полки и даже в коробку от парика. После этого, вполне удовлетворённый собой, он уселся на подоконник и стал смотреть в окно. Из окна он мог бы видеть всех, кто входил и выходил из дома Брассов, но, как назло, никто так и не открыл дверь дома, и Дик уже собрался было слезть с подоконника, чтобы нарисовать пару карикатур на мисс Брасс, как вдруг увидел, что в дом заходит маленькая девочка в огромном грязном переднике — таком огромном, что было видно только её голову да ноги в стоптанных башмаках. Дику ужасно хотелось познакомиться в этом доме с кем-то еще, кроме адвоката и его сестрицы, поэтому он соскочил с подоконника и высунул голову в коридор: девочка же как раз заходила с улицы.

— Ты кто такая? — улыбаясь спросил он.

Но девочка, метнув на него испуганный взгляд, только ускорила шаг и убежала вниз по лестнице — видимо, в подвальное помещение.

«Хоть я не перемолвился с ней и двумя словами, подумал Дик, — но слепцу видно, что меньше всего она похожа на дочку хозяев».

Это было последнее интересное происшествие, которое выпало на долю Дика Свивеллера в конторе мистера Брасса, и одинаковые, полные цифр и списков дни побежали один за одним. Дика никак не покидали мысли о маленькой девочке, которую он видел в свой первый день, но всё, что ему удалось узнать, — это то, что она работает служанкой у Брассов. Иногда маленькая служанка появлялась наверху, чтобы сделать какую-нибудь работу по дому, но стоило Дику приблизиться к ней чуть ближе, чем на расстояние двух комнат, и она, словно моль, стремглав мчалась к лестнице и скрывалась в своём таинственном подземелье.

Дик оказался хорошим работником и добрым малым, за что снискал уважение мистера Брасса. Больше того, Салли Брасс, казалось, даже немного оттаяла с появлением в конторе этого живчика Свивеллера. Да и сам он постепенно привык к новому месту и даже завёл что-то вроде дружбы со своими новыми хозяевами. Единственное, что не давало ему покоя, — маленькая служанка, которая таилась где-то глубоко под домом, по звону колокольчика мгновенно появлялась наверху в своём неизменном фартуке и так же быстро убегала вниз. Она не умывалась, не выходила на улицу, не смеялась — да что перечислять: она не делала ничего из того, что положено делать в её возрасте маленькой девочке.

* * *

Как-то раз в разгар очередного рабочего дня мисс Брасс решительно встала из-за стола.

— Куда вы? — поинтересовался Дик.

— Вниз, — коротко ответила мисс Брасс и потом неуверенно добавила: — Обедать.

И, сложив свои бумаги ровной стопкой, она вышла из конторы.

«Обедать… — мысленно повторил за ней Дик. — Бьюсь об заклад, что она сейчас пойдёт кормить маленькую служанку. Эта Салли никогда не обедает внизу!»

Он был готов отдать руку на отсечение, лишь бы узнать, что же творится в подвале адвокатского дома, поэтому, совсем недолго поразмышляв об уместности слежки, он вышел из комнаты, спустился по лестнице и тихонько проскользнул в дверь подвального этажа.

В подвале оказалась кухня, весьма убогая, душная, с низким потолком и потрескавшимися заплесневелыми стенами. На каждой дверце этой кухни висел замок. Шкафы, кладовые, ящик для угля, коробка для свечей и маленькая солонка — всё было заперто. Камин и тот был обнесён тяжёлой решёткой, которая, в свою очередь, была намертво привинчена к полу, и даже таракан, случайно забежавший сюда, не смог бы поживиться на этой кухне хотя бы крошкой пищи.

Мисс Брасс подошла к одному из шкафов и достала из него тарелку холодной баранины.

— Отойди! — прикрикнула она на кого-то. — Я же знаю, сейчас же начнёшь ковырять мясо!

Маленькая служанка — Дик только сейчас заметил её, потому что она совершенно сливалась с общей серостью этой неуютной кухни, — отскочила от стола и метнулась куда-то в угол. Мисс Брасс поставила тарелку с мясом на стол, а из другого шкафа достала ещё одну небольшую миску. С первого взгляда невозможно было даже и разглядеть, что именно в ней лежит, но при более внимательном изучении становилось понятно, что содержимое миски когда-то было печёным картофелем. Именно «когда-то», потому что сейчас это было похоже на что угодно, но только не на еду. Миску эту мисс Брасс поставила на стол, а сама взяла огромный нож и отрезала им от баранины маленький, размером с почтовую марку, кусочек, подцепила его вилкой и протянула служанке, которая осторожно подошла к столу.

— Видишь? — строго спросила мисс Брасс, показывая ей кусочек мяса на вилке.

— Да, — ответила девочка (и в этот момент Дик впервые за несколько месяцев услышал ее тоненький голосок).

— И не вздумай болтать, что тебя не кормят здесь мясом! — с этими словами мисс Брасс бросила кусочек баранины в миску с картофелем. Чтобы съесть мясо, маленькой служанке хватило доли секунды.

— Ну? Хочешь ещё? — поинтересовалась мисс Брасс.

— Не хочу, — чуть слышно пискнула маленькая служанка и замотала головой, хотя того, что она съела, было недостаточно даже, чтобы накормить мышь.

— Отлично, — подытожила мисс Брасс. — Ты съела мясо. Я предложила тебе ещё. Ты ответила: «Не хочу», потому что ты наелась. Только попробуй теперь сказать, что тебя тут держат впроголодь.

Она убрала тарелку с бараниной в шкаф, который тут же заперла на ключ, и с видом змеи принялась следить за тем, чтобы девочка съела весь картофель. Маленькая служанка и не думала растягивать это удовольствие, но мисс Брасс постоянно торопила её то словами, то тычками, и под конец, к невероятному удивлению Дика, она за что-то разозлилась на маленькую служанку, которая за всё это время не сказала ни единого слова, и сильно поколотила её. Затем мисс Брасс выскочила из кухни, да так быстро, что Дик с трудом успел взбежать по лестнице вперед неё, чтобы занять место на своём табурете, как будто он его и не покидал.

* * *

Конечно, забыть тот случай вряд ли было возможно, но время брало своё, и недоумение, преследовавшее Дика в следующие несколько дней после увиденного, постепенно приглушилось. Дни шли, и вот однажды вечером, переделав все свои рабочие дела, мистер Дик Свивеллер коротал время за игрой в карты. Партнеров у него не было, и он играл сам с собой, в ожидании часа, когда можно будет пойти домой.

Игра его проходила обычно в полной тишине, поэтому он очень быстро услышал странное сопение за дверью и, обернувшись, увидел в замочной скважине чей-то блестящий глаз. Он выждал время, а потом внезапно подскочил к двери, распахнул её и схватил того, кто там стоял, раньше, чем тот успел опомниться. Некто же этот начал извиваться и выкручиваться с такой силой, что Дик даже не сразу смог признать в нем маленькую хрупкую служанку.

— Ой-ой! Только не ругайте меня! Я не делала ничего плохого! — испуганно запищала девочка (и это был второй раз, когда Свивеллер услышал её голос). — Мне просто было скучно одной! Только не жалуйтесь на меня хозяйке!

— Скучно? — весело воскликнул Дик, с трудом удерживая малышку над землёй. Он был ужасно доволен, что ему выпала наконец возможность поболтать с этим таинственным ребёнком. Ребёнок же продолжал вырываться изо всех сил. Дик поставил девочку на пол и сказал: — Ну что ж! Мне тоже скучно! Давай скучать вместе. Ты играешь в карты?

— Нет, нет, что вы! — маленькая служанка испугалась этого предложения ещё больше, чем если бы Дик пообещал пожаловаться хозяйке. — Мисс Салли меня убьёт, если узнает, что я была наверху!

— Не беда! — заговорщицки сказал Дик. — Мне-то никто не запрещал спускаться вниз, на кухню.

И, увлекая за собой девочку, которая совершенно опешила от такого поворота событий, он быстро направился к лестнице. Но вдруг он опомнился:

— Говядину с хлебом будешь? — спросил он у неё, но дожидаться ответа явно не собирался. — Да? Ну, так я и думал. Погоди несколько минут.

Дик вышел из дома и действительно скоро вернулся, а в руках у него была тарелка с хлебом и тёплой отварной говядиной.

— Ну-ка, сначала управься с этим, а потом уже будем играть, — сказал он, когда они спустились на кухню, и поставил перед испуганной служанкой тарелку с тёплой едой.

— И как же тебя зовут? — спросил Дик, глядя на девочку, которая за обе щёки уплетала содержимое тарелки.

Маленькая служанка только пожала плечами и продолжила набивать рот.

— А сколько же тебе лет?! — поражённый её незнанием, спросил Дик.

— Не знаю, — ответила она, дожёвывая последний кусок мяса и собирая с тарелки крошки. Она наелась — да, сейчас можно с уверенностью сказать, что она действительно наелась, — и теперь ждала, что же будет дальше.

— Ну что ж, — сказал Дик, стряхнув со стола крошки и сдавая карты, — начнём играть? Но раз уж мы не знаем, как тебя зовут, то я буду звать тебя Маркизой. Чтобы это было похоже на настоящую игру. Договорились?

Девочка кивнула, и они начали. Она оказалась смышлёной ученицей, и после этого случая Дик никогда не играл больше в одиночестве. Маленькая Маркиза стала его верным партнёром, а он же был просто рад дружбе с этим искренним ребёнком и старался всегда порадовать её чем-нибудь вкусным, когда им приходилось играть вместе. Но кто она и почему живёт у Брассов в таких ужасных условиях, он так и не узнал, потому что сама малышка не знала этого, а у Брассов спросить Дик не решался.

* * *

Как-то осенью, возвращаясь из конторы домой, Дик почувствовал, что недомогает. С трудом он добрался до постели, кое-как разделся и забрался под одеяло, а через несколько минут его уже била такой силы горячка, что он не мог шевельнуть ни рукой ни ногой. «Ого-го, — шутливо подумал Дик, прикрывая глаза, — так недолго и концы отдать!» Несмотря на бодрый настрой, ему становилось всё хуже, а через какое-то время у него не осталось даже сил, чтобы подняться с кровати и налить себе стакан воды. И даже позвать никого он не мог, потому что у него не было сил крикнуть: голос совершенно пропал, а язык перестал слушаться. Голова у Дика закружилась, и он провалился куда-то в чёрную пропасть, куда к нему вдруг начали являться какие-то видения: то голоса, то люди, а то и целые картины из детства, вперемешку с адвокатскими списками, маленькой Маркизой да змеиными глазами мисс Салли Брасс.

Очнулся Дик совершенно разбитый. Сквозь полог его кровати пробивались лучи света, и он подумал, что пришло утро и пора пойти в контору, но слабость его была так сильна, что он почти не мог двигаться. Лёжа в таком беспомощном положении, он раздумывал о том, как ему поступить в этой щекотливой ситуации, как вдруг услышал, что в комнате, за пологом, кто-то есть. «Вот это да! — удивился Дик. — Неужели злоумышленник забрался ко мне в комнату этой ночью, воспользовавшись тем, что я не могу пошевелиться?!» Он собрал все свои силы, приподнялся на кровати и тихонько выглянул из-за полога. Каково же было его изумление, когда он увидел… сидящую за столом Маркизу, которая при свете свечи играла сама с собой в карты, шёпотом считая очки и записывая их на бумажке — точь-в-точь как он учил её.

«Мне снится сон», — подумал Дик и пребольно ущипнул себя за руку. «Удивительно, — продолжил он размышлять, потирая ущипленное место, — вчера я ложился спать довольно упитанным человеком, а теперь прямо-таки не за что ухватиться!» И он снова выглянул за полог. Маркиза сидела всё там же и никуда не исчезла, но теперь она услышала шорох и обернулась:

— Мистер Дик! — радостно закричала она своим тоненьким голоском. — Наконец-то вы проснулись! — и немедленно залилась слезами.

И почти тут же она успокоилась, слезла со стула и быстро приготовила какое-то питьё, которое с важностью принесла Дику.

— Пейте скорее! — сказала она. — Доктор сказал, что вам обязательно нужно пить.

Только сейчас Дик заметил, что в его комнате наведён полный порядок и невозможно пахнет медикаментами.

— Доктор? — переспросил он. — Когда же успел прийти доктор? Да и сколько времени я провёл в кровати, скажи на милость?

— Три недели, — вздохнула девочка.

— Три — чего?! — закричал Дик настолько громко, насколько он вообще мог кричать в своём состоянии.

— Недели, — удовлетворённо повторила Маркиза, как будто даже радуясь тому, что ей удалось его поразить, — и знали бы вы, сколько околесицы вы несли в бреду и как вы хотели уйти через окно, а я вас остановила. Я уж думала, что вы не оправитесь и помрёте, а вы вот пришли в себя! — с этими словами малышка снова зарыдала, но, быстро прекратив это дело, пошла ставить на огонь чайник и поджаривать гренки.

— А как ты очутилась здесь? — спросил Дик, глядя, как она домовито управляется с его хозяйством.

— Я убежала, — ответила она, не поворачиваясь от огня.

— Убежала?! И где же ты живёшь? — снова вскричал Дик.

— Здесь и живу, — тихо ответила девочка. — Когда вы не появились в конторе, то я слышала, как какая-то женщина пришла в дом и сказала, что вы лежите в горячке, а мисс Брасс ответила, что ей и дела нет до этого. Женщина со всей силы хлопнула дверью да ушла. Она оказалась вашей квартирной хозяйкой, я побежала за ней и сказала, что я ваша сестра. Она мне поверила, и теперь я живу

Маркиза и Дик Свивеллер

здесь. А хозяева начали искать меня и даже сделали публикацию в газете о моей пропаже.

Дик, который к тому времени уже смог сидеть на кровати и только что решил попытаться встать, от такого её признания чуть было совсем не лишился чувств и повалился обратно на подушки.

Он был бесконечно благодарен этой малышке за то, что она ухаживала за ним всё это время и не дала ему умереть, но он и представить себе не мог, что же ему теперь делать с нею. Заставить её вернуться к хозяйке было бы жестокостью, на которую он не был способен, но и укрывать ребёнка, которого разыскивают, вовсе не входило в его планы.

— Не волнуйтесь, доктор не разрешил вам волноваться, — быстро продолжила маленькая Маркиза, увидев, что от её слов Дику внезапно стало хуже, — да и они бросили уж меня искать. Я бегала к дому и слышала сама, как мисс Брасс говорила, что её совершенно не волнует, где я и что со мной, и что если я сбежала и умру где-нибудь в трущобах, то ей до этого и дела нет.

Нельзя сказать, что это сильно успокоило Дика, но он решил, что любые решения лучше всего принимать, будучи одетым, и начал искать глазами свою одежду.

— А одежды нет, — сказала Маркиза, заметив это. — Я не нашла у вас денег и продала её всю, чтобы купить вам еды и лекарств.

— Господи, бедная малышка, да ты, видно, намучилась тут со мною до смерти! — воскликнул Дик, который сам уже не знал, плакать ему или смеяться.

— А вот и нет, — важно ответила девочка. — Я привыкла много работать. И я рада, что вы наконец выздоровели. Знали бы вы, как вы страшно пели и заговаривались!

— Как это хорошо, что ты у меня есть, дорогая моя Маркиза! — воскликнул Дик. — Без тебя я точно уж был бы на том свете!

Что же было дальше? А вот что. Дик окончательно поправился и оставил Маркизу жить у себя. Он ушёл от Брассов и устроился работать в другую контору, Маркизу же вскоре определил в школу — учиться. Перед этим, правда, он дал ей имя. Теперь её звали Софрония Сфинкс.

— Звучно, — говорил Дик, — и содержит в себе что-то таинственное.

Когда Маркиза закончила школу, он отдал её в пансион для девиц, где она проучилась несколько лет. Кто знает, был бы Дик Свивеллер так усерден в работе все эти годы, если бы ему не нужно было содержать маленькую Маркизу и платить за её обучение? И один только Дик может сказать, как часто он отказывал себе во всём, только бы у его Маркизы было всё, что ей необходимо. Когда девушке исполнилось девятнадцать, Дик Свивеллер попросил её руки. Никто, конечно, не стоял рядом, когда Дик делал Маркизе предложение, и не слышал, сказала ли она ему «да», но доподлинно известно, что уже через неделю они поженились, а ещё через некоторое время переехали в небольшой уютный коттедж с садиком и беседкой. И жили долго и ладно, и, хотя у его жены давно уже было настоящее имя, Дик Свивеллер всегда называл её только Маркизой.

Малышка Нелл (из романа «Лавка древностей»)

На одной из улиц старого Лондона стоял дом, в котором жил седой старик и маленькая девочка с вьющимися светло-каштановыми волосами. Её звали Нелл, лет ей было тринадцать-четырнадцать, а на вид и того меньше: такой хрупкой и тоненькой она была.

Ещё с улицы, через окно, можно было разглядеть, что их жилище было на редкость необычным. Большая комната представляла собой хранилище самого невероятного добра, какое можно найти в Лондоне. Были здесь и статуэтки из слоновой кости, и рыцарские доспехи, и пыльные, но не потерявшие своего шика восточные ковры; и старинная, а иногда и просто старая, мебель. Больше всего эта комната напоминала собой жилище волшебника. Дедушка Нелл был собирателем древностей. Со всех концов города ему привозили самые разнообразные вещи, он же оценивал их и выставлял на продажу. Тем они и жили. Старик души не чаял в своей маленькой внучке. Несмотря на свой юный возраст, она была настоящей хозяйкой дома, потому что, кроме дедушки, у неё больше не было никого, а у него не было никого, кроме Нелл.

Заботясь друг о друге, они жили дружно и счастливо, хотя порой маленькой Нелл было очень и очень тяжело, ведь вместо игр и кукол ей нужно было заниматься домашними делами и помогать дедушке.

Однажды старик ушёл куда-то поздно ночью, оставив внучку одну в доме, и строго-настрого приказал ей запереть за собой дверь и никого не впускать. Всю ночь Нелл не могла заснуть: сколько мыслей пришло ей в голову, сколько волнений испытала! Старик вернулся лишь под утро, угрюмый и недовольный.

— Куда ты ходил, дедушка? — спросила Нелл, накрывая стол к завтраку.

Но старик ответил:

— Не спрашивай меня, моя любимая Нелл, не спрашивай меня. Знай только, что всё, что я делаю, — это ради тебя и твоего будущего.

Со временем этот случай забылся, жизнь вошла в своё привычное русло, и, казалось, ничто не предвещало беды. Но однажды старик снова ушёл куда-то ночью. А потом ещё и ещё, и всё чаще и чаще. И как ни умоляла его Нелл рассказать о том, куда он отправляется по ночам и зачем оставляет ее дома одну, старик лишь отнекивался да твердил своё:

— Всё это только для тебя, Нелл, о тебе я пекусь.

Он стал мрачным и растерянным, какое-то тайное горе сжигало его изнутри, а иногда на него находили волнение и озноб, он разговаривал тихо сам с собой, и Нелл начала опасаться за его рассудок. Это пугало её, потому что она знала, что они с дедом одни на свете и в случае беды никто не спасёт их.

Однажды поздно вечером, когда Нелл уже собиралась ложиться спать, в дверь позвонили. В такой поздний час в их доме никогда не бывало гостей, но старик не удивился, он только сказал:

— Иди к себе, Нелл, тебе давно уже пора спать.

— Я иду, дедушка, — сказала Нелл. Ей вдруг стало очень тревожно, захотелось узнать, кто это пришел к ним в дом в такое время, но старик был явно не расположен общаться, и она ушла в свою комнату. От волнения она не могла не то что спать, а даже и просто лежать в кровати, поэтому Нелл тихонько подошла к двери своей спальни и, чуть приоткрыв её, посмотрела в большую комнату.

Девочка вся похолодела, когда увидела, кто сидит за столом. Это был карлик с отталкивающим свирепым лицом и лающим голосом. Он заметил Нелл, стоящую в дверях спальни, и улыбнулся ей, показав при этом редкие зубы. У испуганной девочки даже мурашки пробежали по спине, потому что улыбка его не имела ничего общего с весельем, а была похожа на звериный оскал.

— Какая прелестная девочка! — захохотал карлик.

— Это моя внучка, — ответил дедушка, который был чем-то очень и очень угнетён. — Уже поздно, Нелл, почему ты не спишь?

— Я уже ложусь, дедушка, — быстро ответила Нелл и скрылась за дверью.

Её переживаниям не было предела. Она видела, как подавлен дед. Видела злое и ликующее лицо незнакомого карлика. Нелл легла в кровать, но заснуть не могла, тем более что до неё доносились отголоски разговора, который происходил в зале.

— Мне нужно ещё немного денег, мистер Квилп! — приглушённым голосом говорил дедушка. — И тогда я смогу вернуть все долги, а моя внучка станет обладательницей огромного состояния. Всего-то ещё немного денег в долг!

Сказанное показалось карлику таким смешным, что он закатился от резкого смеха.

— Ну уж нет! — закричал он. — Нашли дурака! Я следил за вами и знаю, куда вы спустили все деньги, которые брали у меня взаймы! А я-то думал, что имею дело с честным продавцом антиквариата. Я думал, что смогу заработать, связавшись с вами! У вас же нет ни гроша, а если бы и был, вы спустили бы его за карточным столом!

Воцарилось гробовое молчание. На старика слова карлика произвели впечатление грома среди ясного неба. Он вдруг понял, что тайна его раскрыта, и стал бледен, как крахмальная скатерть. Но ещё большее впечатление эти слова произвели на Нелл. Внезапно всё стало для неё кристально ясно, ночные отлучки деда объяснились сами собой. Эта новость поразила её, она не хотела, не могла поверить в услышанное, но, собравшись с силами, сказала себе: «Бедный дедушка, мой бедный дедушка! Так вот какая пагубная страсть овладела им. Ну ничего, теперь я знаю его тайну и смогу помочь ему!»

Но тот день, по-видимому, был ниспослан Нелл для того, чтобы начались её испытания, и услышанное было ещё не самым страшным, что должна была она узнать сегодня.

— Ваше имущество и дом я забираю за долги! — прокричал карлик. — Так написано в вашем долговом договоре. Завтра я перееду сюда и буду жить в этом доме до тех пор, пока он не будет продан и я не верну свои деньги! Но я достаточно добр и не выгоню вас прямо сейчас. У вас есть целый день, чтобы найти новое жильё и убраться отсюда.

Невозможно описать, как горько рыдала Нелл, поняв, что вот уже завтра ей придётся покинуть родной дом, где она была так счастлива. Но она снова собралась с силами и сказала себе:

«Господь посылает нам такое испытание — и оно во благо. Я уведу дедушку из этого места, где его недуг постоянно даёт о себе знать. Мы будем странствовать, и в странствиях он излечится. А потом мы найдём тихое место, где он встретит тихую и счастливую старость, а я буду с ним до конца его дней».

Сердце Нелл загорелось надеждой, и она совсем не думала о том, как трудно будет им теперь. Она видела впереди только радость и мечтала, что ей удастся спасти старика от болезненного пристрастия к картам. Её воображению рисовались синее небо, бескрайние поля, дорога, пение лесных птиц, прозрачная вода в ручьях… С улыбкой она заснула, а наутро бросилась собираться в дорогу. Дедушка не останавливал её, не спрашивал ни о чём, он стал болен, почти не слышал, что она говорила ему, только всё сидел у стола и, мерно раскачиваясь, разговаривал сам с собой.

Нелл собрала корзинку с едой, взяла кое-какую одежду, палку для старика. Деньги дед в последнее время всегда носил при себе — да и немного их было. У Нелл же была только одна драгоценность — золотая монета, которую старик когда-то подарил ей на именины. Девочка достала монету из тайничка и зашила в подол своего платья. В последний раз она обошла родной дом, который завтра им предстояло покинуть навсегда.

Было раннее июльское утро, когда старик и его внучка вышли на улицу. Сияло ослепительное солнце, на небе не было ни единого облачка. Ставни домов были ещё закрыты, торговцы только-только начинали открывать свои лавки. Нелл взяла старика за руку и бережно повела прочь от дома.

* * *

Странники миновали окраины города, затем огороды, яркие коттеджи и клумбы. Вот и придорожная харчевня, выкрашенная светло-зеленой краской, показалась на пути. Вот и шлагбаум. А за ним началась и вовсе бесконечная дорога, бегущая через луга, на которых стояли копны сена, холмы, деревья. И только изредка вдалеке можно было увидеть очертания какой-то деревни.

— Ты не устал? — спрашивала Нелл у дедушки, когда ей начинало казаться, что старик тяжело дышит и идет всё медленнее.

— Нет, нет, дорогая Нелл, пойдём дальше, — отвечал он, — нам нужно идти, чтобы забыть места, где мы бывали с тобой, где горести посещали нас. Ещё рано останавливаться и рано отдыхать.

Странники шли весь день, а ночь провели в маленьком коттедже, где сдавались койки. Проснувшись рано утром, они позавтракали хлебом и сыром, которые Нелл припасла с собой, и продолжили идти. Так они и шли день за днём, минуя деревню за деревней. Порой они встречали добрых людей: те оставляли их на ночлег или соглашались подвезти на повозке. Тогда старику и девочке мир казался волшебным и приветливым. Они завели даже приятные знакомства в дороге, например с двумя бродячими комедиантами, которые развлекли их кукольным спектаклем о проделках плута, весельчака и забияки Панча.

Но иногда попадались им лгуны или скряги, и эти встречи странники принимали как испытание и безропотно продолжали свой бесконечный путь.

Ни единого раза они не завели разговора о том, зачем они здесь, а не в своём уютном доме, наполненном волшебными редкостями. Ни разу не вспомнил об этом старик. За время путешествия он окреп, и ему начало казаться, что именно так он должен доживать свои дни. Когда старик видел, как восхищается этим путешествием Нелл, которая раньше не уходила никуда дальше окраин Лондона, сердце его наполнялось теплом и умилением. Внучка же его и вправду радовалась как дитя. Каждому новому знакомству, неизвестному растению, чистой ледяной воде в родниках, пению птиц и тёплому солнцу. Но больше всего радовалась она тому, что дедушка снова стал весел и бодр, что, как в далёком детстве, он опять рассказывал ей истории из прошлого и учил её всему тому, что он знал сам. Ни словом, ни взглядом ни разу не упрекнула Нелл старика за то, что, лишённые крова, они вынуждены идти куда глаза глядят и конца-края не видно их пути.

— Когда у нас закончатся деньги, — говорила она, — я буду собирать цветы и в городах продавать их на праздниках. А нет, так мне не стыдно и милостыню попросить рядом с церковью, авось и там подвернётся какая-нибудь работа. Много ли нам с тобою нужно? Главное, что мы вместе, а ты здоров и весел.

Деньги и правда подошли к концу. Нетронутой оставалась только золотая монета, зашитая в подол платья. Однажды душным летним вечером, разморенные от жары, отмахиваясь от мошек, они искали место для ночлега. Солнце уже клонилось к закату, но, на беду, ни одного постоялого двора не попалось им по дороге, ни одной харчевни, в которой можно было бы снять комнату. Но вот в стороне от дороги, прямо посреди поля, они увидели большой зелёный фургон. Это был очень необычный фургон. Окна его закрывали белые занавески, перехваченные фестончиками, на входе висел маленький медный молоточек, двери и ставни были украшены красными полосками — всё это делало фургон таким нарядным, что больше всего он был похож на уютный дом на колесах. Впечатление это усиливалось ещё и тем, что через открытую дверь можно было видеть, что внутри фургона сидит за столом пышная леди, в платье, украшенном бантами, и пьёт чай. Подойдя поближе, наши странники увидели, что столом ей служит большой круглый барабан, убранный белой скатертью.

— Простите, леди, — вежливо обратилась к ней Нелл, — а далеко ли ещё до города?

— Восемь миль, — отозвалась леди, отставляя в сторону маленькую фарфоровую чашку, и, видя, какими грустными от её ответа стали лица Нелл и старика, она спросила: — Неужто вы собираетесь сейчас идти в город?!

— Боюсь, что так, леди, — ответила ей Нелл, — ближе мы никак не найдём места для ночлега.

Миссис Джарли (а именно так звали эту пышную леди) была очень восприимчивой и внимательной особой. Одного взгляда на путников ей было достаточно, чтобы понять, насколько они устали и как они голодны.

— А вот выпейте-ка со мной чаю! — весело воскликнула она. — А там и посмотрим, куда вам лучше двинуться дальше. Вы, дедушка, надеюсь, не откажете мне?

Старик, может, и отказался бы: он торопился устроиться на ночлег, ночь была совсем близко, а восемь миль — это несколько часов пути. Но Нелл посмотрела на него такими просящими глазами, что он не смог отказать внучке. Он снял шляпу, поблагодарил миссис Джарли и вместе с Нелл поднялся в фургон. Хозяйка же достала хлеб, масло, окорок и радушно предложила всё это своим гостям.

Пока они ели, леди вышла и крикнула кому-то, кто копошился с другой стороны фургона:

— А что, Джордж, поклажа у нас очень тяжёлая?

— Лошадь везёт, — протяжно ответили ей.

— А что будет ей, если мы возьмём с собой ещё старика и маленькую девочку?

— Да ничего не будет ей, хозяйка, — усмехнувшись, ответил Джордж, который оказался возницей.

— Вот и ладно, — завершила миссис Джарли.

Уж конечно, путников не пришлось долго уговаривать остаться на ночь да ещё и доехать до города в уютном фургоне, который чем-то напоминал им собственную лавку древностей.

Оказалось, что миссис Джарли — владелица маленького музея восковых фигур — едет в город, чтобы остаться там на несколько месяцев и, расклеив афиши, принимать посетителей, рассказывая им о героях своего музея. Таким образом леди зарабатывала себе на жизнь и новые платья.

— А что, Нелл, — спросила вдруг она после нескольких часов пути, которые они провели в разговорах, — не хотела бы ты жить и работать у меня? Мне давно уже нужна помощница, я совершенно не справляюсь одна с делами. И дедушке твоему мы найдём несложное

Миссис Джарли

занятие, а не захочет — так пусть просто живёт с нами и наслаждается старостью.

Нелл посоветовалась с дедушкой и согласилась на предложение миссис Джарли. Ведь так хорошо, так уютно было в этом волшебном фургоне, что ей начало казаться, что судьба смилостивилась над ними и они навсегда нашли здесь свое пристанище.

Как весело взялась Нелл за свою новую работу! Стоило только им приехать в город, как она побежала расклеивать по городу афиши. Миссис Джарли сняла помещение под музеи, в котором расставили восковые фигуры. В музей потянулись посетители, и началась новая жизнь. Нашлась работа и для старика — он сметал пыль с восковых фигур. Миссис Джарли исправно и щедро платила жалованье своим новым работникам, а они были благодарны ей и горя не знали.

Однажды хозяйка отправила Нелл на другой конец города за покупками, а дедушка решил пройтись вместе с ней. Так случилось, что возвращались они уже поздно вечером и были ещё очень далеко от дома, когда вдруг хлынул холодный ливень, который не унимался и собирался, видно, идти до самого утра. Нелл со стариком зашли обогреться в кабак «Храбрый вояка» да и остались там на ночь. Одна незадача: у них с собой совсем не было денег, кроме золотой монеты, зашитой в подол платья Нелл, и как ни грустно это было для девочки, но ей пришлось вытащить монету и отдать ее хозяйке в качестве оплаты за ужин и две комнаты на ночь. Монета оказалась дорогой, и большая горсть медных монеток оказалась в кошельке у Нелл, после того как хозяйка принесла ей сдачу.

Они было уже собрались идти спать, как вдруг глаза старика округлились и, дрожащей рукой указывая за занавеску, он прошептал:

— Посмотри туда, Нелл!

Он показывал туда, где несколько мужчин не самой благоприятной наружности играли в карты и громко сквернословили. Девочка с тревогой смотрела на деда, а старик совершенно преобразился: лицо его покрылось пятнами, дыхание стало неровным. Тут из-за занавески раздался хохот, а затем звон монет, брошенных на стол, и старик зашептал словно в бреду:

— Я знал, я знал, что это должно произойти. Это судьба, Нелл. Сколько у нас есть с собой денег? Дай мне деньги, Нелл, я знаю, что у тебя они есть.

— Нет! Нет, дедушка! Пусть они будут у меня, не нужно! — испуганно проговорила Нелл. — Давай уйдём отсюда! Это плохое место! Пусть дождь идёт, а мы всё равно пойдём, лучше мы найдём другое место для ночлега!

— Отдай мне деньги, — яростно потребовал старик, который уже, казалось, не слышал и не видел ничего, кроме игрального стола.

— Нет, дедушка, я не могу сделать этого! — со слезами в голосе воскликнула Нелл и бросилась наверх, туда, где им были приготовлены комнаты. Прибежав, она кинула кошелёк на маленький столик, а сама в слезах упала на кровать. Сердце у неё бешено колотилось от того, что ей пришлось сейчас пережить, она рыдала в подушку, но через какое-то время дремота овладела ею, и она провалилась в сон.

Проснулась Нелл внезапно, в полной темноте, из-за того, что скрипнула дверь. Невозможно описать словами, как перепугалась она, увидев, что кто-то заходит в её комнату. Это мог быть кто угодно: вор или разбойник. Нелл вспомнила грубые голоса карточных игроков, их пьяный хохот, наверняка это был один из этих страшных людей. Она вжалась в кровать и закрыла глаза, притворяясь спящей, боясь даже дышать. А тёмный призрак осторожно, на ощупь двигался по комнате к её кровати. Он подошёл вплотную, так что Нелл могла слышать его дыхание совсем рядом. Девочка от ужаса зарылась головой в подушку, а призрак уже шарил руками по подоконнику, перебирал что-то руками, пока не добрался до стола, на котором лежал кошелёк. Послышался тихий звон — это вор прятал деньги в карман. Потом скрипнули половицы, тень метнулась к двери и исчезла.

Медленно Нелл приходила в себя. Ей было не так жалко денег, как невероятно страшно. Она перевела дыхание и решила, что спокойнее им с дедушкой будет переночевать в одной комнате. Конечно, вряд ли немощный старик мог защитить её от разбойников, но оставаться одной до утра было просто невыносимо, поэтому Нелл собрала свои немногочисленные пожитки и осторожно выглянула за дверь. В коридоре было темно и безлюдно, только узкая полоска света пробивалась из-под двери комнаты, которую отвели её дедушке. Нелл подошла к двери, толкнула её, дверь бесшумно открылась.

Старик сидел у стола, глаза его алчно горели, и в свете свечи он считал деньги, которые только что украл у Нелл.

В ужасе девочка бросилась назад в свою комнату. Ужас и стыд смешались в ней, её бил озноб, она бросилась на кровать и почти сразу провалилась в мёртвый холодный сон.

Малышка Нелл

Наутро, мертвенно-бледная, она спустилась к завтраку. Дед её уже был за столом. Он делано шутил, но это явно давалось ему с трудом.

— Дедушка, — тихо сказала Нелл, — случилась неприятность, ночью у меня украли все наши деньги…

Последней искрой горела в ней надежда на то, что старик сейчас сознается в содеянном и сможет тогда раскаяться. Но он только посмотрел на неё невидящими глазами и сказал:

— Не думай об этом, дорогая Нелл, пусть всё горе будет в этом. И давай поскорее уйдём из этого места.

С той поры на лице старика снова поселилась страшная бледность, а по ночам, думая, что его никто не видит, он уходил и возвращался под утро мрачный и утомлённый. Деньги он брал у Нелл, но она делала вид, что не замечает этого, боясь, что в своём безумии он решит ограбить их добрую хозяйку.

Нелл становилась всё тоньше и тоньше, всё бледнее и бледнее, но старик, казалось, не замечал этого. Только миссис Джарли стала внимательно смотреть за Нелл, подозревая, что в девочке завелась какая-то смертельная болезнь. Нелл угасала на глазах, она таяла как свеча. Много времени она проводила на городском кладбище, где стояли тишина и покой. Только деревья шуршали высоко-высоко, напоминая Нелл о тех счастливых временах, когда она вместе с дедушкой шла по дороге неизвестно куда. Однажды Нелл заснула на траве, слушая пение птиц, и больше не проснулась.

Её похоронили здесь же, на городском кладбище. Каждый день старик приходил к её могиле и сидел там, сжимая в руках её сумочку. Домой он возвращался уже затемно и, ложась в кровать, говорил: «Она придёт завтра». А на следующий день снова шёл на кладбище, и снова возвращался, и снова говорил: «Она придёт завтра». И, просыпаясь утром, он мечтал, как Нелл соберёт их пожитки, положит в узелок немного сыра и хлеба, и они снова пойдут по дороге неизвестно куда, чтобы продолжить своё счастливое странствие.

Колокола (из рассказа «Колокола. Рассказ о Духах церковных часов»)

Уж можете поверить, это были очень старые колокола! Они, грозные чёрные великаны, виднелись на самом верху высокой колокольной башни, внутри которой как хозяин гулял ветер, завиваясь по винтовой лестнице и сотрясая всю башню так, что дрожь пробирала. Это были не робкие колокола, повинующиеся внезапному порыву ветра! Нет, они звонили только тогда, когда сами считали необходимым. Когда во что бы то ни стало нужно было достигнуть слуха матери, склонившейся над больным ребёнком, или когда морякам, попавшим в бурю, нужно было дать надежду на счастливое возвращение к родному берегу. Тогда-то они звонили во всю силу, и громкое пронзительное их пение слышал весь город.

Никто в Лондоне не знал их лучше, чем Тоби Вэк, разносчик писем. Не счесть, сколько раз трусил он мимо этой колокольни своей знаменитой рысцой: дождь, холод, полуденное пекло — всё было ему нипочём. Маленький тщедушный старик, он не любил получать даром свои деньги, и, хотя платили за его работу жалкие гроши, как только в руки ему попадало письмо, которое надлежало передать адресату, он сразу же преисполнялся невероятной решимостью и доставлял это письмо с таким рвением, как будто от этого зависела судьба целого народа.

Сейчас он только-только отнёс важный конверт и бежал обратно. Вы спросите, зачем же он бежал, а не шёл неторопливо, сейчас, когда письмо было уже доставлено? Сила привычки была так велика, что Тоби с трудом не только ходил, но даже и стоял. Чаще всего, дожидаясь кого-то, он трусил по кругу на одном месте. Вот и сейчас он уже добрался до своей родной колокольни, и так как идти ему пока было некуда, то он просто бегал туда-сюда по тротуару.

Было обеденное время, но этот честный старик жил очень бедно, и ему далеко не каждый день удавалось пообедать. Сейчас он только что пришел к выводу, что сегодня, наверное, снова придётся работать на голодный желудок, но вдруг услышал весёлый девичий голос:

— Отец! — это его дочь Мэг внезапно появилась перед ним. Она радостно смеялась, а в руках её была корзинка.

Тоби испуганно вздрогнул и остановился.

— Ну что же ты, отец! — расхохоталась Мэг.

Совсем не замечаешь меня, а я ведь принесла тебе горячий обед!

— Горячий обед?! — радостно изумился Тоби. — Я совсем не ожидал, что сегодня он у меня будет, моя голубка. Вот это да! Покажи скорее, что же ты принесла мне!

— Ну нет! — продолжала смеяться Мэг. — Ты должен потрудиться, чтобы заслужить его! Тебе придётся угадать, что у меня в корзинке!

И Мэг осторожно приподняла краешек крышки, чтобы запах вкуснейшего горячего обеда мог проникнуть на улицу. Тоби втянул в себя воздух и заулыбался:

— Это… Это… Что же это? Неужели кровяная колбаса?

— Нет! — в восторге воскликнула Мэг. — Ничего подобного!

— Ну тогда, может быть, это бараньи ножки?

— Да нет же! Это совсем не ножки! — Мэг ещё немного приподняла крышку. Из кастрюльки повалил густой дым, и маслянистый мясной запах окружил Тоби, у которого даже слюнки потекли.

— Я знаю! Знаю! — в восторге закричал Тоби. — Это тушёные рубцы!

Конечно, это были именно они. Вы только не подумайте, что тушёные рубцы были обыкновенным обедом для Тоби и его дочери. Нет-нет! Это была для них самая что ни на есть праздничная редкость. Но сегодня был канун Нового года, а к тому же у Мэг было важное сообщение для отца. Её друг Ричард предложил ей выйти за него замуж, и она собиралась (и с большим удовольствием!) согласиться на его предложение. В общем, поводов для тушёных рубцов было предостаточно. А кроме них в корзинке у Мэгги чудесным образом нашлись ещё печёная картошка и полпинты пива.

Прямо на ступеньках у входа в колокольню Мэг расстелила небольшую скатёрку, старик уселся обедать, а дочь, не забывая подкладывать ему рубцов да подливать пива, взялась рассказывать о Ричарде. Не прошло нескольких минут, как появился и сам Ричард, и пара

Обед для мистера Тоби Вэка

принялась убеждать старика согласиться на их свадьбу, и делала это с таким жаром, как будто его действительно нужно было уговаривать. А ведь Тоби и не желал ничего другого, кроме того, чтобы его дочь вышла замуж за доброго и славного Ричарда, который был беден, но трудолюбив, а это оставляло надежду на то, что когда-нибудь их семья будет жить в настоящем достатке.

Тоби разморило от горячего обеда, он почти задремал и в полусне уже представлял себе, как нянчит внучков, но вдруг его разбудил трубный возглас, если не сказать глас:

— Да вы только посмотрите на них!

Тоби вздрогнул и посмотрел туда, откуда доносились эти слова, Мэг и Ричард замолчали и тоже удивлённо обернулись. Прямо рядом с ними стояли два джентльмена. Один из них, крупный высокий господин с низким громким голосом, оказался известным на весь город судьёй по фамилии Кьют. Другой же — джентльмен поменьше да потише — мистер Файлер. Казался он слугой у судьи Кьюта, а кем он являлся на самом деле, бог его знает.

Счастливая семейка (пожалуй, можно называть эту троицу именно так, раз уж все были согласны на свадьбу Мэг и Ричарда) так увлеклась разговором, что совершенно не заметила этих господ. А ведь те стояли здесь уже несколько минут и внимательно слушали.

— Вы только посмотрите, Файлер, — обратился судья к своему собеседнику, — эти люди сейчас разговаривают о свадьбе! Вы только представьте: они смеют разговаривать о свадьбе!

— Поразительная беспечность, — поникшим голосом сказал мистер Файлер, — уж и не знаю, как доказать им,

Тоби Вэк и его дочь Мэг

что они не имеют никакого права жениться. Да и посмотрите, они же едят рубцы!

— Эй, посыльный! — крикнул судья Кьют старику Тоби. — А ну-ка подойди сюда!

Тоби поспешно встал со ступенек и с салфеткой в руках подошел к судье. За ним подоспели и Мэг с Ричардом.

— Знаешь ли ты, — прогремел судья, — что рубцы — расточительная и неполезная пища? Что на деньги, которые ты потратил на один фунт рубцов, можно было накормить целый гарнизон солдат?

Старик Тоби очень уважал судью Кьюта (и, пожалуй, в Лондоне не было человека, который не уважал бы его). Судья мог говорить только очень мудрые и добропорядочные вещи, поэтому Тоби отнёсся к его словам с величайшей серьёзностью.

— Я не знал этого, господин судья… — пробормотал старик.

Он вдруг почувствовал себя виноватым в том, что оставил без еды целый гарнизон, а рубцы стали казаться ему не такими уж и вкусными.

— А знаешь ли ты, — судья уже не слушал Тоби и повернулся к Мэг, — ты, которая собирается вступить в брак с этим бедняком (в этот момент мистер Файлер ткнул пальцем в Ричарда так, как будто судья попросил его это сделать), что ждёт тебя сразу же после свадьбы?

— Нет, не знаю… — промолвила Мэг, которая тоже уважала судью и собралась отнестись к его словам с величайшей серьёзностью.

Судья всем своим дородным телом повернулся в сторону своего услужливого собеседника.

— Я преподам им несколько простых советов, это входит в мои обязанности судьи, — важно сказал он мистеру Файлеру, который в ответ на это не менее важно закивал головой, выражая полное одобрение.

— Так вот, — продолжил Кьют, снова обращаясь к Мэг, — предупреждаю тебя, что сразу после свадьбы ты начнёшь ссориться с мужем, и он тебя бросит, а ты останешься одна с грудным младенцем на руках. И не приходи ко мне тогда искать защиты, потому что только что я предупредил тебя.

Сделав это важное предупреждение, судья Кьют обернулся к Ричарду.

— И ты, тупица несчастный, — Ричард покраснел от такого обращения, но ничего не сказал судье, потому что тоже уважал его и считал, что тот не может сказать ничего обидного или предосудительного, — будь я таким видным да ладным, как ты, я бы обождал цепляться за бабскую юбку. Она станет старухой, когда ты будешь ещё мужчиной в самом соку! Вот тогда я и посмотрю на тебя, когда за тобой будет таскаться жена и свора орущих ребятишек!

Таков он был, этот судья Кьют. Уж он умел дать ценный совет простому человеку. Старик Тоби, Ричард и Мэг стояли совершенно огорошенные, и каждый из них, уважая этого большого и богатого человека, находил в них глубокий смысл. И вот уже Мэг была не уверена, что она хочет выйти замуж за Ричарда, а Ричард усомнился в своём желании взять в жёны умницу Мэг. Старик Тоби, тот и подавно стоял молча, чуть ли не плача: он во всём был согласен с судьёй и чувствовал, что зря все они родились на свет и что родились они дурными, и нищими, и не такими, как надо.

Судья и его спутник уже давно ушли заниматься своими важными делами, напоследок сунув старику Тоби шесть пенсов и письмо, которое требовалось доставить, а трое наших героев все еще стояли у огромной колокольни в полном молчании.

— Я пойду домой, отец, — тихо сказала Мэг, собирая корзинку, — и ты приходи скорее, уже вечер, скоро начнётся праздник.

Она попрощалась с Ричардом прохладнее, чем прощаются со случайным знакомым, и ушла. Ушёл и Ричард. А Тоби посидел ещё немного на ступеньках, размышляя о горькой своей неудавшейся судьбе, потом вскочил и понёсся рысцой туда, куда по распоряжению судьи Кьюта следовало доставить письмо.

Это не заняло у него много времени — дом адресата оказался поблизости, и вот Тоби уже бежит со всех ног домой, хотя и озабоченный разговором с судьёй, но в предвкушении тёплого камина и новогоднего ужина. Но было ли тому виной его удручённое состояние, или просто шляпа его была слишком сильно надвинута на глаза, а только через какое-то время он столкнулся с прохожим, да так сильно, что отлетел на мостовую.

— Простите великодушно! — закричал Тоби, поднимаясь. — Надеюсь, что я не зашиб вас?

Прохожий, который оказался широкоплечим мужчиной, ростом чуть ли не в два раза выше самого Тоби, помедлил с ответом, пытаясь понять, не шутит ли над ним этот тщедушный старичок. Но лицо Тоби выражало искреннее сочувствие, и мужчина, улыбнувшись, ответил:

— Нет, мой друг, вы меня не зашибли.

Тоби Вэк встречает Уилла Ферна и Лилиан

Тут только Тоби увидел, что на руках у мужчины спит маленькая девочка.

— А малышку?! — испуганно спросил старик. — Всё ли в порядке с ней?

— С ней всё в порядке, спасибо, — ответил мужчина и собрался было уже пойти дальше, как заметил, что Тоби, который только что так боялся зашибить его, сам с трудом переставляет ноги.

— Чуть-чуть подвернул ногу, — виновато улыбнувшись, проговорил Тоби, опираясь на стену дома. Нога его довольно сильно болела.

— Давайте я провожу вас, — предложил мужчина.

— Ну что вы?! — воскликнул Тоби, отмахиваясь от незнакомца руками. — У вас на руках девочка, да и шли вы совершенно в другую сторону! Я точно запомнил это, ведь иди вы в одном направлении со мной, мы бы никак не столкнулись!

— У меня хватит сил на вас обоих, — добродушно улыбнулся мужчина, в силе которого Тоби, сказать по правде, ничуть не сомневался, вспоминая свой недавний полет на мостовую, — а направление не имеет для нас никакого значения, потому что идти нам всё равно некуда.

— Некуда идти?! — изумился старик, да так громко, что спящая девочка открыла глаза, и мужчина, заметив это, поставил её на землю рядом с собой.

— Я вижу, вы удивлены? — ухмыльнулся незнакомец. — Давайте мы всё-таки проводим вас, а по дороге я расскажу, что же с нами стряслось. Это не очень интересно, но идти будет не так скучно, и к тому же я смогу немного оправдаться в ваших глазах. Представляю, что вы сейчас думаете о человеке, который в новогоднюю ночь таскает по улицам такую кроху. Пойдём, Лилиан?

Старый посыльный, к слову, вовсе не думал ничего плохого о незнакомце и его маленькой спутнице. Глаза мужчины были такими добрыми, а девочка так нежно льнула к нему, что Тоби мог вообразить только, что с ними произошло какое-то несчастье. Незнакомец же протянул девочке свою левую руку, а правую так уверенно подставил Тоби в качестве подпорки, что старику не оставалось ничего, кроме как опереться на неё, выразив таким образом согласие на эту неожиданную прогулку втроём в сторону его дома.

Незнакомца звали Уилл Ферн, и история его действительно не была примечательна, но старик оказался совершенно прав, когда решил, что только несчастье могло выгнать на улицу мужчину с маленькой девочкой на руках.

Ферн был честным работягой, ни разу в своей жизни он не взял чужого или лишнего, никогда он не отлынивал от работы, но, сколько он ни трудился, ему не удалось ничего нажить, и он часто оставался голоден. После смерти брата Ферн забрал к себе его дочь — маленькую Лилиан. У него не было ни гроша за душой, но допустить, чтобы малышку поместили в приют, он не мог. И однажды беда пришла в его дом: те, кого он уважал, провернули хитрую махинацию, свалив на него огромный долг, и он не мог ни отдать его, ни избавиться от обвинения, ведь обвинителями были богатые и влиятельные люди.

— Сам-то я проживу и в тюрьме, — глухо говорил он, — но Лилиан… Разве можно упрятать за решётку эту кроху? За решётку или в приют… Поэтому я оставил дом в качестве платы по этому злосчастному долгу, а сам взял малышку и пошёл искать жилья и работы. Я знаю, что, как бы трудно мне ни было, я позабочусь о Лилиан лучше, чем чужие люди. Но вот уже несколько дней мы бродим по городу, но ни работы, ни крова до сих пор нам не удалось найти.

— Ну, вот мы и пришли, — сказал Тоби, когда они уже стояли у дверей его дома, — спасибо вам, вы замечательный человек, дай вам бог всего хорошего. Дай бог вам найти счастье. Вам и малютке.

— Спасибо, — ответил Ферн, — всего доброго и вам, счастливого Нового года. Прощайте.

И, подхватив малышку на руки, он пошёл прочь. Тоби не мог оторвать глаз от его широкой спины, которая всё дальше и дальше проваливалась в темноту, и вот очертания его фигуры почти уже совсем размылись, как вдруг старик встрепенулся и, напрочь забыв о больной ноге, бросился за ним с криком:

— Постойте! Постойте!

Уилл Ферн остановился и обернулся.

— Постойте! — Тоби даже запыхался, но не от усталости (ему ли было устать от такой короткой пробежки), а от волнения. — Не будет у меня счастливого Нового года, если я оставлю вас здесь, на улице. Пойдёмте ко мне! Моя дочь уже наверняка накрыла на стол! Мы живём бедно, но у вас с малюткой по крайней мере будет крыша над головой! Вы сможете остаться у нас столько, сколько потребуется для того, чтобы вы нашли жильё и работу. Вы ничуть не стесните нас, ничуть! Пойдёмте!

Старик так разволновался, что никак не мог остановиться и умолк только тогда, когда Ферн положил руку ему на плечо.

— Спасибо вам, добрый друг, — тихо сказал Уилл, — будь я один, я никогда не принял бы вашего приглашения, ведь вы даже не знаете меня, но она, — и он ещё крепче прижал к себе маленькую Лилиан, — она очень замёрзла, и боюсь, что она заболеет, ведь мы на улице уже несколько дней… Спасибо вам, я никогда не забуду того, что вы сейчас для нас сделали.

Все вместе они вернулись к дому Тоби, и старик, открывая дверь, ещё с улицы закричал:

— Мэг, моя дорогая! Смотри, кого я привёл к нам! А вот я удивлю тебя сейчас, Мэг! — и с этими словами он затолкал в дом Уилла и его маленькую спутницу.

Мэг радостно засуетилась и побежала сразу ставить чайник на огонь, но разве могли ускользнуть от внимания отца её заплаканные глаза, сразу напомнившие ему о дневном происшествии, которое на время ушло из его головы благодаря случайной встрече с Уиллом. Он и сам заметно потускнел при мысли о том, что такая долгожданная свадьба теперь наверняка расстроится, но виду не подал, а продолжил суетиться и всячески веселить своих гостей.

Мэг в это время усадила маленькую Лилиан на стульчик и принялась растирать её озябшие ножки, а Уилл присел на скамью около стола и молча улыбался, не веря тому, что с ними происходит. Старик же через некоторое время немного пришёл в себя и, поняв, что в его доме не так уж и много съестного, сообщил громко:

— Мэг, дорогая! Я недавно видел у нас пакет чая и кусочек грудинки. Не помню точно, где они, но я сейчас пойду и попробую разыскать их, — и, сжимая в руке заработанные сегодня шесть пенсов и одновременно делая дочери таинственные знаки глазами, он выскочил из дома, чтобы добежать быстро до лавки и купить всё то, что он сейчас так торжественно наобещал.

Наступала ночь, на улице становилось всё холоднее. Тоби добежал до лавки, купил чай и превосходный кусок грудинки и уже мчался обратно мимо той самой колокольни. Добежав до неё, старик снова вспомнил дневной разговор с судьёй, и так как с тех пор у него не было возможности хорошенько о нём поразмышлять, а дело ведь вышло серьёзное, Тоби решил потратить сейчас немного времени на раздумье и присел на ступеньки. Некоторое время старик провёл наедине со своими мыслями, но вдруг сзади него послышался металлический скрежет, и, обернувшись, он увидел, что дверь в башню, которая всегда была закрыта на огромный замок, не заперта. Ему вдруг нестерпимо захотелось подняться на колокольню — ведь сколько раз он мечтал об этом, пробегая здесь! Тоби оглянулся по сторонам — мало ли кто увидит — и проворно прошмыгнул в дверь. И как только оказался он внутри, дверь захлопнулась за ним с жутким грохотом! Даже если б старик передумал сейчас подниматься наверх, выйти он всё равно не мог. Поэтому, а ещё потому, что наверху мерцал неяркий свет, в отличие от кромешной темноты, в которой сейчас находился Тоби, он и пошёл наверх. Всё вверх и вверх, кругом и кругом, вверх и вверх, кругом и кругом. Добравшись до последней ступеньки, Тоби схватился за что-то, потому что ноги совсем уже его не держали, отдышался, глядя себе под ноги, и когда поднял голову, чтобы оглядеться, то увидел невероятное зрелище.

Он вдруг понял, что стоит в совершенном одиночестве на верхней площадке колокольни, среди огромных чёрных колоколов, держась за верёвку одного из них, а вокруг него кишмя кишат крошечные призраки, эльфы и химеры. Вся эта живность бесконечно вылетала из колоколов, кружила вокруг них или падала вниз. Одни призраки роем кружили вокруг Тоби, другие же, наоборот, расползались от него по верёвкам и кирпичным перекрытиям.

— Знаешь ли ты, зачем ты здесь? — донёсся до него раскатистый голос, и Тоби сразу понял, что это один из колоколов говорит с ним. Маленький старый рассыльный дрожал от ужаса, но он набрался смелости и ответил:

— Я всего лишь хотел посмотреть…

— Сейчас ты увидишь! — прогремел голос колокола. — Ты увидишь беду, к которой приведёт тебя твоя жизнь.

— Беду?! — изумился Тоби. — Но я добрый человек и никому не делаю никакого зла…

— Смотри же в своё будущее! — прогремел колокол, и Тоби внезапно стал совсем прозрачным, как один из тех призраков, которые летали вокруг, и его закружило в вихре, а вихрь принёс его на одну из улиц, где он увидел Мэг. Он сразу узнал её, хотя теперь это была не юная девушка, а взрослая, измученная женщина. Как же она исхудала! Мэг ходила по улицам и искала работу, но даже самой простой работы ей не давали, потому что вид её был так измождён, что никто не верил, что она справится. Старик везде следовал за ней, она же, проходив по городу весь день, вернулась в их старый дом, который был пуст и холоден. Не поев, потому что есть было нечего, она легла на кровать и забылась сном. По всему было видно, что в доме она живёт совсем одна.

Внезапно вихрь снова закружил Тоби, и он снова очутился на старой колокольне.

— Она скоро умрёт, — сказал колокол.

— А где же Ричард?! — закричал старик. — Ведь она должна была выйти за него?

— Они не стали мужем и женой, — проговорил колокол, — они поверили тому, кто говорил с вами, и больше не встречались, хотя это давалось им обоим с огромным трудом. Её жених долго ещё неприкаянный бродил по городу, потом пустился во все тяжкие, сильно болел и умер в нищете и одиночестве. А у твоей дочери было еще одно горе, которое сломило ее.

— Какое же? Какое же горе ещё настигло мою малютку Мэг?! — вскричал Тоби.

— Посмотри вниз, — ответил ему колокол.

Тоби подошел к самому краю колокольни и взглянул вниз. Там, внизу, около тех самых ступенек, где он обедал вместе с Мэг, лежал он сам, лицом вниз. Вокруг него стояли люди, и можно было слышать отрывки голосов, доносившиеся снизу: «Упал с колокольни… зачем-то забрался туда и упал…».

Тоби закрыл лицо руками и горько зарыдал.

— Могу ли я изменить всё это? — спросил он.

— Ещё утром твоя судьба была предопределена, — ответил ему колокол, — но в неё вмешался поступок, который ты совершил сегодня. Ты добрый человек, и ради твоей доброты я дам тебе возможность изменить свою судьбу и судьбу дочери. У тебя ещё много дел, старик. Ты должен измениться сам и научить свою дочь жить своим умом, не идя на поводу у глупых и низких людей.

Снова закружился вихрь, и Тоби очнулся на ступеньках у подножия колокольной башни.

Как же понёсся он домой! Ни с одним, даже самым важным, письмом не бежал он так быстро, как сейчас он мчался домой к Мэг и гостям. Запыхавшись, он ворвался в дом с намерением рассказать им всё, что с ним произошло, как увидел, что все сидят у камина и весело смеются, что к ним уже присоединился Ричард, который тоже весел и счастлив.

— Отец! — радостно закричала Мэг. — Мы заждались тебя! Что же ты так долго?! Мы с Ричардом собрались даже пойти тебя искать!

— Как же я рад видеть вас весёлыми, дети мои! — воскликнул Тоби. — А мне-то, старику, показалось, что сегодня днём мы с вами расстались в не самом приятном расположении духа.

— Я как раз рассказывала Уиллу, как сильно напугал нас сегодня судья Кьют, — засмеялась Мэгги, на коленях у которой сидела маленькая Лилиан, — ведь мы с Ричардом чуть было не отменили свадьбу из-за него! Но потом вдруг мы словно очнулись от дурного сна: что же это мы?! Из-за глупых слов какого-то обозлённого чудака мы потеряем нашу любовь? И нам сразу стало так весело, так легко на душе, что мы забыли о нём в один миг!

И начался праздник! Вкусная еда, веселье, танцы! Мэг танцевала с Ричардом, но ещё чаще она танцевала с Лилиан. Уилл Ферн сидел за столом и притопывал ногой в такт музыке — для танцев он был уж больно большим и неуклюжим. Но лучше всех отплясывал старик Тоби: он изобразил невиданный до сих пор танец, в основу которого была положена его знаменитая рысца, чем поразил и привёл в совершенный восторг всех, кто присутствовал на этом чудесном празднике.

И осталось задуматься: быть может, путешествие на колокольню привиделось старику Тоби? И ничего не было, а сам он всего лишь по-стариковски задремал на каменных ступеньках колокольни? Никто не знает этого. Знают только одни большие колокола, но они ничего не скажут. Или скажут лишь тогда, когда сами решат сказать.

Content

Диккенс Чарльз Истории для детей

Чарльз Диккенс Истории для детей

Беглецы (из рассказа «Остролист»)

Оливер Твист (из романа «Приключения Оливера Твиста»)

Кукольная швея (из романа «Наш общий друг»)

Малютка Тим (из рассказа «Рождественская песнь в прозе. Святочный рассказ с привидениями»)

Дэвид Копперфилд (из романа «Жизнь Дэвида Копперфилда»)

Сверчок за очагом (из рассказа «Сверчок за очагом»)

Маркиза (из романа «Лавка древностей»)

Малышка Нелл (из романа «Лавка древностей»)

Колокола (из рассказа «Колокола. Рассказ о Духах церковных часов»)