Любко Дереш

Голова Якова. Алхимическая комедия

Легальный вход в летальный выход

О новой книге Любко Дереша «Голова Якова» интереснее говорить не в контексте эволюции Дерешевого письма, а в контексте эволюции самого Дереша. «Чудо-ребенок» новейшей украинской литературы, быстро получив известность и популярность не только среди отечественных, но и среди зарубежных читателей (книги молодого автора переведены и изданы на многих языках), вскоре исчез из топов литературных дискуссий и окололитературных тусовок.

Бывает, он все еще появляется на каких-то презентациях или фестивалях, однако эти «выходы на публику» становятся все более редкими – вместо них в информационном обороте циркулируют сенсационные слухи о писателе такого рода: «Дереш побывал на полюсе», «Дереш совершил паломничество в Непал», «Дереш стал монахом в буддийском монастыре», «Дереш общался с Сай-Баба», «Дереш эмигрировал в Израиль», «Дереш путешествует вокруг света на воздушном шаре» и так далее. Как и пристало желтым новостям, в каждом из этих сообщений есть частица правды, но какая именно и в каких пропорциях – понять трудно.

Совершенно очевидно другое: пережив ранний успех, побыв некоторое время кумиром юных читателей и поездив по свету, Любко Дереш, в отличие от большинства своих литературных сверстников, не стал лелеять медийную популярность и создавать пустые информационные поводы в стилистике всеобщего пиара.

Кое-кто считает, что он стал отшельником, который очень неохотно коммуницирует с социумом, крайне редко возвращаясь к имиджу «молодого продвинутого автора». Говорят, что он вообще «на шифрах» и выйти на непосредственный контакт с ним нелегко даже несмотря на то, что существуют его виртуальные аватары в соцсетях.

Есть предположения, что Дереш углубился в изучение и становление собственного «я» в такой степени, что это просто отодвинуло литературные практики на второй план.

Возможно, и эта книга для автора – некий второстепенный эпизод в невидимом для нас процессе самоусовершенствования, например. Однако и в «Голове Якова» обнаруживается множество свидетельств тому, что тема поисков своего «я» – остро актуальна как для автора, так и для его персонажей. В этом смысле новый роман Дереша – идеологичен, пусть даже идеологию эту понимает и исповедует только один человек – сам автор. При этом книга перенасыщена и общедоступными, можно сказать – трендовыми идеологемами. Здесь и так называемая «новая религиозность», и хипстерство, и опыт всяческих новейших «тренингов», и еще черт знает что. Все вместе это составляет для автора тот гумус, из которого в итоге должны прорасти его, автора, индивидуальная идеология, и частная, едва ли не субстанциальная религиозность. А нам, читателям, остаются рискованные путешествия по этим дремучим джунглям солипсической целлюлозы.

Издрык

Эписодий первый

И спросит Бог: «Никем не ставший,

зачем ты жил? Что смех твой значит?»

«Я утешал рабов уставших», —

отвечу я. И Бог заплачет.

Игорь Губерман

I. Утренний кофе во мглистом Аиде Largo (широко)

1

Эта история началась на экране – мобильного телефона. С экрана смотрела Майя. Ее рот манил. Скулы высокие. Глаза мглистые.

2

Поэтому известие о смерти отца стало для Якова как прогнившая ступенька: ему показалось, что он полетел с высокой лестницы в самый низ.

Яков открыл глаза и увидел, что до сих пор жив. Что сидит с братом в кофейне. И что кофейня лишена примет смерти, которая случилась где-то там, во Львове.

Он вспомнил, как на экране появился неизвестный номер. Анонимный абонент дотянулся до него сквозь фотографию Майи, вцепился в него и сообщил то, от чего под ногами треснула лестница.

Яков предчувствовал этот треск.

Он избегал отвечать на звонки – не только с неизвестных номеров, со всех номеров. Но думал совсем о другом. Никак не про отца. Его пыталась вызвонить Ира, а услышать в трубке, как она задыхается от слез, он не хотел. Баста.

3

С той поры, как Яков переехал в Киев, прошло полгода, а с братом они виделись все так же редко. Что странно – ведь теперь они жили в одном городе. Знакомые рассказывали, что это типичная ситуация для мигрантов. Любовь между родными сильна в разлуке. Стоит же переехать ближе, в столицу, и знакомые исчезают во мгле. Это дало основания Якову думать о Киеве как об Аиде, пораженном испарениями амнезии.

Матвей перебрался в Киев пять лет назад, вместе со своим депутатом, у которого работал советником еще во Львове.

В столице Матвей решился пойти в свободное плаванье и быстро нашел попутные течения. Он стал консультантом при другом депутате, более перспективном; земляк, добравшись до корыта, обмяк и политической борьбой уже не горел.

Это тоже было действием мглы, которую испускал из своих пор старый город.

4

Знакомым, которые спрашивали, живут ли здесь его родственники, Яков сообщал, что у него в Киеве брат. «Он работает методологом. Да, методологом. Нет, методолог – это не учитель, учитель – это методист. Нет-нет, методология не имеет отношения к аспирантуре. Это, знаете, политика, уважаемый, да – политика. Он в политике, мой брат. Нет, вы не слышали о нем… Это же методологи. Они, знаете, обычно не светятся. Серые кардиналы. Говорите, звучит зловеще? Так вся политика в Украине звучит зловеще. А я чем занимаюсь? Ну… в Киеве есть неплохая студия звукозаписи. Я там… звукорежиссер. Да, звукорежиссер. Почему так? Почему не пишу сейчас музыку? Это уже вопрос личного характера. Краков? Да что вы сразу "Краков"? Краков – это Краков. Краковская консерватория дала свое, безусловно. И я этого не отрицаю. Это то, что делает человека, так сказать, человеком. Но наши реалии, как вы знаете… Где Краков, а где наши реалии, вот в чем дело…»

Брат никогда не называл своих депутатов «шефами» – исключительно «клиентами». «Я ни на кого не работаю, – объяснял брат, – я предоставляю консультации. Почувствуй разницу».

Якову это нравилось. Он тоже мечтал о неприкосновенности и суверенности.

Якову это нравилось. Он чувствовал разницу, но болезненные мысли о собственном положении побуждали приложить к своей психической ране что-нибудь успокоительное. Например, такую мысль, как «Зато у меня есть Майя».

Среди конкретных результатов успеха брата можно было назвать увеличение веса с семидесяти пяти до восьмидесяти девяти килограммов. Или приобретение нескольких костюмов из итальянского сукна, сшитых у модельера из Франции.

Что касается последнего трофея брата – «ленд крузера» патриотического черного цвета – то радости от него было мало. В столичных пробках машина становилась похожей на ползучий черный катафалк.

Столица – город элегантных катафалков и клаксонистых гробов на колесах. Частные домовины своими выхлопами перекрывали кислород коммунальным гробам, коммунальные гробы уплотняли пассажиромассу и включали погромче радио «Апокалипсис», и становилось понятно, что убежать не удастся никому.

Никто из гробов и не убегал.

5

Жизнь Якова в столице складывалась не так удачно, как у брата. Он работал звукорежиссером в небольшой, но богатой компании. Ее владелец, если верить сплетням, открыл ее под свою любовницу, из которой будто бы мечтал сделать артистку.

Работники студии в эту байду верили мало. И дело не в профессиональном цинизме. Рентабельность студии была гораздо ниже тех денег, которые тут платили. Собственники студии в финансовый кризис не верили, исповедовали совершенно другую религию. Это было хорошо.

Плохо было то, что работа на студии вызывала у Якова печеночную колику. Прятать за щекой музыкальное образование размером с гору Синай и приветливо улыбаться при этом – похоже на ад в духе Данте. Семь лет музыкальной школы имени Соломин Крушельницкой, три года музыкального училища имени Лысенко, два года киевской консерватории и, наконец, пять лет консерватории в Кракове. Едва ли не каждый день лицо молодого звукорежиссера перекашивалось в странной ухмылке. Коллеги считали это желаемой нормой профессионального цинизма. Опытный эскулап сразу распознал бы желчнокаменную болезнь.

Один знакомый из Львова, с которым Яков учился в Кракове, жаловался: концертным исполнением партии на фортепиано он зарабатывает больше, чем как автор этого же концерта. Теперь Яков, обогащенный опытом, мог ответить на это так: еще больше можно получать, сидя во время концерта в будке звукорежиссера.

Той осенней порой, о которой идет речь, Яков пал так низко, что уже подумывал о написании музыки для компьютерных игр. Одна российская контора предлагала составить несколько тем и придумать озвучку персонажей: орков, гоблинов, драконов и прочей нежити.

В Кракове он размышлял над тем, чтобы продолжить обучение в Парижском институте электронной музыки под руководством самого Пьера Булеза (декан обещал похлопотать), и даже понятия не имел, что в мире существуют заказы на такие вещи.

6

Два года, которые молодой композитор провел в Украине после отказа продолжить drang nach Westen, он использовал для того, чтобы изолироваться от всего мира. Разъезжать до возраста Христа по стипендиям, жить в резиденциях, писать музыку, которую будут покупать за приличные деньги, – все это он послал к черту и под этим дерзко расписался. Какое-то время ему еще писали профессора из консерватории. Все комплименты про уникальность дарования и потребность Европы в его потенциале он пропускал. Письма оставлял без ответа. Так он давал понять, что его решение неизменно.

Он поселился у отца, в семейном гнезде возле Львова. На заработанные во время учебы деньги обустроил домашнюю студию. Получив в столичных кругах хорошее реноме, начал писать музыку для телешоу и отечественных сериалов. Самая кассовая вещь – музыка к сериалу «Люцифер» про повстанцев УПА, который купило португальское телевидение.

Избегал госзаказов, пытался иметь дело с частными каналами – так было веселее. Даже музыку для Всемирного конгресса украинцев передумал писать, прислушавшись к голосу меркантильности. Крайне редко, приглушая приступы стыда, он делал (не повернется язык сказать «создавал») музыку для рекламы. Пока жил с отцом, он писал. В Киеве за ноты не садился ни разу.

7

Во Львове гроза краковских общежитий Яков Горах-Евлампия два года жил отшельником. Избегал мужского общества, а женского начала боялся, как черт ладана. Громких компаний с пьянками и гулянками чурался.

Во Львове он встретил Ирену и скорее позволил себя влюбить, чем влюбился сам. На этом работа в черном теле завершилась.

8

Неделю назад Матвей назначил ему встречу. Сказал, должен сообщить нечто важное.

Если стать на место Якова (без близких, без контактов, потерянного среди станций метро), легко увидеть Киев как царство смутности. Мглистый Аид, что раскинулся на берегах Ахерона. С такого ракурса кажется, будто каждый, кто дышал парами столицы, тонул в болоте недостижимых желаний. Они смотрели на него с рекламы кремов и туроператоров на билбордах, с витрин бутиков и шоп-сторов. На них работали манекены с женскими формами и белье, которым торговали в метро. На них работали все медиа и вся реклама, и масонский заговор их тайной власти подчинял себе все знаки и символы. Все их секретные письмена шептали про эскорт-сервисы, про полускрытые женские лица, про подпольные съемки порно на факультетах культуры и спорта. Все они приводили его душу в эрегированное состояние. Свет этих желаний ослеплял, облеплял, о-бля-гораживал.

Когда человек привыкал к этой растленной люминесценции, он обмякал, и его обступали угрюмые мысли некрофильского характера. Те мысли были тенями, которые отбрасывали на сознание фигуры демонов. Когда-то их звали ямадутами и они были слугами бога смерти Ямы. Теперь, будто самураи без господина, они утратили путь, забыли дхарму, и так, наслаждаясь тем, как греховодничают другие, превратились в демонов.

Тут, на землях царя Рамы, они нашли покровительство великих темных отцов, воспетое в рагах пророков нью-эйджа, и занимались тем, что поддерживали мрак на улицах, в кофейнях, в газетах и телевизоре.

Говорят, в Аиде души блуждают. Яков понимал, почему так происходило: пространство там рассыпалось на осколки иллюзий раньше, чем какая-либо из душ достигала цели. Так в погоне за миражами души петляют бесконечно долго.

Поклон Яме, поклон Шиве, поклон Вишну. Ом шанти шанти.

9

Сидя в кафе и вполуха слушая болтовню брата, Яков понял, что Матвей клал на недостижимые желания, клал на амнезию, клал на оба берега Ахерона – на правый клал и на левый тоже.

Брат приехал в царство Ямы не просто вдохнуть испарений обездхармленных ракшасов – он пришел сюда, чтобы развернуть экстренный стресс-менеджмент: нанять нового директора по развитию, толкового топ-менеджера, провести тотальный ребрендинг и репозиционирование. И – в первую очередь! – уволить понурого бородача с веслом.

Рядом с Матвеем Якову было проще убеждать себя в том, что он, Яков, спустился в царство теней просто так, исключительно из интереса исследовательского характера. А еще подзаработать.

Когда эта версия казалась ему неубедительной, Яков говорил себе, что пришел сюда за своей Эвридикой, своей Ситой, как Орфей, как Рама. Ом, ом, ом.

Больше всего он боялся обнаружить, что судьба привела его в этот тартар не потому, что он разэдакий звукорежиссер. А потому, что его время среди живых уже истекло. Но думать об этом не хотелось.

10

К таким выводам можно было прийти, если б удалось узнать, о чем думал Яков, когда официантка поставила перед ними две чашки.

Матвей покосился на чашку брата. Кофе. Один. У брата – напиток из цикория.

– Что смотришь? Без кофеина.

– Что ты куришь?

– Безникотиновые, на травах, – бросил Яков, пуская дым с запахом сена. Шалфей, чабрец, душица. – Львовские. Когда вижу, стараюсь покупать все львовское.

Черный цилиндр, золотой мундштук и безникотиновые сигареты – по-господски. Все это шло к его френчу с драконами.

– Дай-ка сюда.

Яков бросил пачку брату. Тот закурил одну, затянулся и скривился.

– Как сухая солома. – И Матвей закурил свой «кемел». – Кофе без кофеина, сигареты без никотина… Телку резиновую еще себе найди.

Официантка, поставив им на стол пепельницу, исчезла. Она уже выслушала нотации за то, что долго не обращала на них внимания и тянула с меню. Брат хотел было крикнуть снова.

– Спокойно, она придет.

Матвей кивнул. Неторопливость сервиса вынуждала его сосуды сужаться, слизистые – пересыхать, а надпочечники – брызгать адреналином. А это, в свою очередь, приводило к увеличению количества лейкоцитов в крови и неизвестно к чему вело общий гомеостаз организма. Матвей понимал это и попытался овладеть собой.

Волна раздражения спала, и Матвею захотелось двух вещей: съесть чего-нибудь острого и трахнуть кого-нибудь твердого. Какую-нибудь твердую.

– Есть новая информация.

– Какая информация?

– О проекте.

– О том секретном проекте, о котором нельзя говорить?

– Тихо, не говори ничего. Да, о нем. Не говори никому о нем. И не пиши. Ни в и-мейлах. Ни по телефону. Категорически. Поэтому мы встретились. Они контактировали со мной и сделали предложение.

– У меня на это нет времени. И вообще.

– Не говори ничего! Не хочу ничего слышать! – Матвей хлопнул рукой по столу.

Яков бровью не повел.

– Говори.

– Им нужна симфония.

– Хорошо. Им нужна симфония. Что дальше?

– Симфония к открытию Евро две тысячи двенадцать. Но ни слова.

– Это великие темные отцы?

– Молчи! Это бабло. Это большое темное бабло.

– Большое темное апокалиптическое бабло.

– Это ради будущего.

– О каком будущем речь? В две тысячи двенадцатом конец света.

– Кто тебе это сказал? Твоя Майя?

– Зайди в Интернет, там об этом все говорят.

Брат забычковал сигарету и подкурил еще одну.

– Где эту дуру носит? Официантка! Маша!

Подбежала официантка.

– Пепельницу принеси.

Официантка потопала за чистой. Матвей испепелил ей спину взглядом.

– А ну назад.

Официантка замерла.

– Повернись, кому говорю… Это оставь. Принесешь чистую, тогда заберешь. Ты что, слепая? Я курю.

Официантка с полдороги вернулась и поставила пепельницу на место. Не прошло и ползатяжки, как она принесла чистую пепельницу, накрыла ей полную, протерла стол и поставила пепельницу перед братом.

Брат забычковал очередную сигарету и извлек из пачки новую. Закурил и откинулся в кресле. На лбу у него выступил пот. Брат ослабил узел галстука и расстегнул сразу две пуговицы сверху.

– Великие темные отцы хотят, чтобы эту симфонию писал ты.

Примерно так этот разговор Яков себе и представлял. Матвей предложит очередной «секс за деньги» перед владыками, ему станет противно, и он откажется, если не подавится. Поэтому отвечал словами, которые приготовил заранее:

– Есть масса других композиторов, которые сидят на хлебе и воде, они готовы взяться за такой проект на совесть. И, я уверен, сделают это талантливее. – Яков мысленно плюнул себе в лицо и утерся. – Почему я?

– Они слышали «Люцифера».

– «Люцифер» – говно. Это для лохов диджеев. Великие темные отцы должны слушать Пахельбеля и Арво Пярта, а не «Хит-FM». Я написал это на первом курсе.

– Значит, теперь в сто раз лучше напишешь.

Брат замолчал. Матвей снова грохнул по столу и выкрикнул слова проклятья так резко, что сразу несколько официанток выскочили из-за портьер.

– Такие люди не называют случайных имен. Они стучат в двери сильных мира сего. А ты, жлобина, пишешь озвучку для гоблинов. Сколько тебе за гоблинов заплатят?

– Я не жлобина.

– Знаешь, какую сумму они предлагают за симфонию?

– Догадываюсь.

– Ты не догадывайся, ты сюда смотри.

И брат набрал на своем айфоне несколько цифр.

– Это в евро?

– Нет, Вася, в рупиях!

– Перельман все же отказался от миллиона за теорему Пуанкаре. Знаешь, что он им сказал? «Зачем мне миллион долларов, если я знаю, как управлять Вселенной?»

– Ты не Перельман. Можешь не кокетничать.

– Евро упадет. Доллар упадет. Йена упадет. Все обрушится. Так написано в Библии. Сон Навуходоносора про колосса на глиняных ногах. Ты читал?

Матвей, скривившись, подавил отрыжку.

– Великие темные отцы говорят, чтобы ты насчет колосса не волновался. Не твоего ума дело, без тебя разберутся. Так что бери, пока предлагают.

– Не могу. В Европе за свои симфонии таких денег не получает даже Булез, – сказал Яков.

– Кто такой Булез?

– Булез – это бог. А я нет, – сказал Яков.

Именно тогда на лице Майи, которую Яков поставил себе на заставку мобильного, появился незнакомый номер.

Палец Якова рефлекторно потянулся к кнопке и принял вызов.

– Слушаю вас, – сказал Яков, глядя на Матвея.

11

– Папа умер, – сказал Яков Матвею после одноминутного разговора. – Час назад. Сердечный приступ.

– Как это – умер? Что значит – умер?

– Значит, забрали ямадуты. Тетя Галина только что сказала.

– Что ты мне втираешь, я с ним утром говорил. Не может такого быть.

– Матвей… Ты меня слышишь?

– Ну почему именно сейчас? – Матвей заслонил лицо руками и застонал. – Папа, ну какого хрена ты так?.. Не мог подождать?

Яков сидел молча. Руки сложил на коленях.

Брат открыл лицо и посмотрел на Якова.

– Ну вот.

Яков кивнул в немом согласии. Больше в ту минуту было нечего добавить.

– Младший знает?

Младший – Иван – был их третьим братом.

Яков кивнул.

Официантка с любезностью, свойственной этому заведению, спросила:

– Будете заказывать еще?

– Счет, пожалуйста, – сказал Яков.

Матвей принялся нажимать кнопки на своем органайзере.

– Два билета во Львов на сегодня, – при казал Матвей в органайзер.

Официантка уже отошла на шаг от стола, когда брат схватил ее за руку.

«О Боже, только не это». Снова у брата заскоки. Сейчас он скажет, чтобы официантка позвала администратора. Потом он выльет ведро говна на голову администратора. Потом он скажет, что официантка М. хамит клиентам, и прикажет, чтобы ее уволили. Через несколько дней он проверит, действительно ли официантку Машу уволили.

Разговор в приказном тоне с диспетчером авиакасс перерос в крик:

– Нет, ты скажи, как тебя зовут? Я узнаю, кто у вас там сидел на приеме. Ах ты ж, хамка! Я тебя найду и выгоню пинком под зад с этой работы! Сама закрой рот! – С этими словами брат отрубил связь.

– Девушку отпусти, – сказал брату Яков.

Матвей заметил, что сжимает руку официантки, и отпустил ее.

– В вы что-то х-хотели?.. – спросила испуганная официантка.

Теперь уже Яков закрыл лицо руками. «Начинается».

– Хотел вам дать чаевые. – Матвей полез в портмоне, вытащил оттуда пачку купюр. Взял из пучка банкнот купюру в сто долларов, передумал и вытащил двадцатку. Вложил официантке в ладошку и стиснул ладошку в кулачок.

– У меня отец умер, – сказал Матвей, заглядывая девушке в глаза. Ее ручка снова была в лапах брата. – Маша. Машенька. Скажи мне что-то утешительное. У меня только что отец умер. Машенька…

– Можно я пойду? – прошептала девушка.

Брат, гипнотизируя ее взглядом, ослабил хватку. Официантка выдернула руку и побежала за портьеру.

– Машенька, – прошептал он, глядя туда, где растаял ее эфирный силуэт.

– Ты псих.

Брат развернулся к Якову и сказал тихо:

– Я варяг, брат. Я ориентируюсь на север.

12

Тибетцы считают: ты не рождаешься и не умираешь. В момент смерти ты, бессмертный, открываешь себя для Предвечного Света, с которого все началось. Про это неминуемое событие тибетцы пишут так: «Скоро испустишь ты последний выдох, и дыхание твое остановится. Тут увидишь ты Ясный Свет. Немыслимый простор предстанет пред тобой, безграничный, подобный океану без волн под чистым небом».

Не будучи подготовленным должным образом, ты не можешь узнать в Ясном Свете себя. Через некоторое время после неудачных попыток соединиться с ним (тибетцы называют этот этап «Состоянием Смертного Часа») ты переживаешь радостные и страшные видения, после которых чрево матери втягивает тебя, и так зачинается ребенок.

Их отец был известной персоной во Львове – диссидентом, который прославился в начале девяностых одиозными речами на митингах. Как и большинство его друзей, Горах отсидел свое – семь лет тюрьмы и пять лет лагерей по пятьдесят восьмой статье УК УССР – «Антисоветская пропаганда и агитация».

Их мама, известная на весь Львов красавица, решила уйти от отца, дождавшись рождения третьего сына, собственного дома под Львовом и времени, когда все должно было заиграть цветами золотой осени.

14

Карма отреагировала молниеносно: буквально через месяц мама открылась Предвечному Ясному Свету.

Отец умер со среднестатистической точностью: в шестьдесят пять, как положено украинцу согласно данным Госкомстата.

15

Их третьему брату было всего четырнадцать. Матвею, старшему, тридцать восемь. Мама поймала Матвея в свое чрево, когда ей едва исполнилось семнадцать. Это было еще в те времена, когда Плутон считали девятой планетой Солнечной системы.

За три года до того, как произошли события в кафе, Яков узнал новость: ученые решили считать Плутон планетоидом, а не планетой, как это было в то время, когда материнское чрево всосало Матвея, Якова и Ивана.

16

Пока Матвей заказывал билеты на самолет, Яков думал не об отце, а о пустом доме.

А что об отце думать? Согласно тибетской Книге мертвых, первое посмертное состояние длится около трех дней. Теперь отец был где-то там – между Ясным Светом и его первыми затмениями. Ом и хум.

17

Майя вела свое дело третий год. Спектр услуг ее «PSY-СТУДИИ» касался красоты во всех возможных проявлениях со ставкой на эксцентричность.

Большинство креативных услуг студии начинались с приставки «ПСИХО-». Например – ПСИХОDESIGN. Интерьеры «PSY-СТУДИИ» сулили наведение желаемого состояния души: умиротворение, сосредоточенность, креативность. В столичных кругах ходила мода наводить состояния на душу, и Майины услуги были на удивление востребованы.

Во время личных встреч и для отдельных клиентов студия предлагала психодизайн, который вызывал не только умиротворение или сосредоточенность, но и панику, беспричинный ужас и отчаяние. На это тоже был спрос.

Среди прочих услуг с приставкой «психо» студия делала психомакияж, психодекор, психопрически.

Кроме VIP-занятий psy-фитнес-йогой наиболее востребованными были психопрически. Матвей последний год стригся только у ее девушек и не обращал внимания на сумму, которую отваливал за такое удовольствие. Его оттопыренная психошевелюра наводила беспричинный ужас и отчаяние на клиентов и служила подтверждением великих свершений психодизайна.

Время от времени психомакияж и психоманикюр заказывали светские львицы – папессы гламурного ордена целлюлиток, названных так по имени демона, с которым жрицы вели жестокую войну.

Последний заказ на психодизайн пришел от небольшой, но богатой студии звукозаписи. По слухам, ее открыл один респектабельный бизнесмен для любовницы, из которой хотел сделать певицу.

Заказ этот дал Майке не только щедрый гонорар, но и знакомство с неким Яковом Горахом-Евлампией, композитором, который работал там звукорежиссером.

18

Их первая близость состоялась поздно вечером на студии звукозаписи. В комнате стоял запах свежей краски, гремели удары кулаков и пяток по роялю. Яркий, похожий на вагину диван лежал перевернутым.

Потом они делали это каждый вечер, как кошки. Соседи стучали среди ночи по трубам и вставали с кровати на второй перекур. Все время, пока длилось их общение, чрево-двери Майи оставались плотно закрытыми.

Яков записался к Майе на фитнес-йогу. После работы он приходил в йога-студию, напускал на себя серьезный вид, притворялся, что они не знакомы, и во всем ее слушался. Наблюдая за тем, как Майка ставит в «упор лежа» счастливых хозяек тойтерьеров, он любовался ее выходами из упора лежа в позу собаки мордой кверху, а еще больше – переходами бедер в талию и думал, как приятно вгрызаться в ее упругое тело ночью, на свежих простынях.

19

Ирене, которая пыталась прорваться сквозь блокаду на его телефоне, Яков о смерти отца не сообщил. Не писал ей ничего вот уже восемь месяцев.

Когда Яков приезжал во Львов, он проходил незамеченным мимо дома Ирены, но зайти не решался. Там все было раскалено от кусков сердца, которое разорвалось у кого-то в груди тут, в подъезде. Он знал, что это сердце Иры, и знал, что взрывчатку он заложил ей в грудь собственными руками.

20

Яков игнорировал ее звонки, сообщения, мейлы. Это был единственный способ прекратить эти бессмысленные страдания, которые иначе, чем public drama, не назовешь.

21

Скниловский аэропорт во Львове встретил голыми полями и грязью. Зимы становились все более теплыми.

Под крышей аэропорта, прячась от дождя, стояли двое мужчин. Один высокий и широкий, похожий на прямоугольник. Напоминал прямоугольник и второй, – но более низкий и узкий. Мужчины ловили такси.

На скниловские поля наползала тьма.

– В морг, – сказал Матвей водителю, устроившись спереди.

22

– Мышами воняет, – извинился водитель, как только они сели в машину.

Яков принюхался. Пахло прокуренным салоном и машинным маслом.

– У меня в гараже мыши завелись, – снова заговорил водитель, замирая на перекрестке. – Тут какая-то мышь в салоне, наверное, сдохла.

Теперь принюхался брат. Сказал, что ничего не чувствует.

– У вас катар. У всех сейчас катар, – ответил на это водитель. – А мне что, мне это только на руку. Раз пассажирам не мешает, я уж как-то выдержу.

Он сам принюхался, скривился и покрутил ручкой на дверце, опуская стекло. Яков зябко втянул шею в шарф.

– Холодно. Закройте, – сказал брат и ото двинулся от водителя подальше.

Водитель вернул стекло на место. Больше он не произнес ни слова. Молчали и братья.

Молчаливая езда под зимним дождем действовала как гипноз.

Черные прямоугольники выбрались из такси. На улице было тихо, только время от времени мимо морга шелестела шинами иномарка. Иногда Яков видел свет таким, как теперь: когда сквозь вещи проступала ясность.

Из дверей морга выпорхнули несколько щебечущих студенток. Из-под их дубленок выглядывали белые халаты.

23

Возле ординаторского стола сидели двое: молодая крашеная брюнетка и старшая медсестра. На столе горела настольная лампа.

Женщина в пуховом платке провела их в подвал, где лежало тело.

– Будете забирать? – спросила она.

– Завтра заберем, – сказал Матвей.

– Такой молодой, ладный… Боже, Боже…

Медсестра сложила руки и стала молиться вместе с ними.

24

Яков в коридоре изучал взглядом трубы, чтобы не смотреть на практикантку за столом.

– Это ваш отец? – произнесла девушка.

Яков кивнул.

Девушка тоже кивнула.

– Понятно, – сказала она. Подумав еще, добавила: – А у меня тут практика.

– Тут?

– Ага.

Яков подошел к ней.

– Здесь курить можно?

Девушка открыла окно.

– В окно. Мне тоже.

Они закурили.

– Что это? – спросила девушка после за тяжки.

– Это травяные.

Замолчали.

– Наркоманов всяких… бомжей… кого только не присылают, – заговорила она. – Иногда забавные наколки попадаются. Я их фоткаю на телефон, потом «Вконтакте» вешаю. Ты есть «Вконтакте»?

– Нет.

– Вот сегодня ногу прислали. А на ноге, с внутренней стороны, наколка: «Умру смешно».

– Что?

– Наколка такая: «Умру смешно».

Яков хмыкнул.

25

На выходе из морга их ждала разогретая «девятка».

Проехав деревню, такси нырнуло в последний поворот. Фары осветили поле, а потом забор перед домом.

Дом стоял холодный и пустой, точно как небо над ним.

II.Семейные контексты глазами археоптерикса Allegretto moderata (умеренно живо)

1

Чудо бывает двух видов.

Первое чудо – это когда удается сбросить занавеси мира и за ними увидеть Господа. Это чудо называют мокша – свобода, или же освобождение.

Второе чудо – это когда следующая секунда не наступает. Это чудо называют смертью.

Оба чуда могут произойти в любое мгновение – ведь милосердие ставится выше суда, а чудо случается по милости.

Свидетели первого чуда выходят через парадные двери. Свидетелей второго чуда выносят с черного хода ногами вперед.

2

Открыв глаза снова у себя в кровати, он застонал. Три с половиной палы семени, двадцать пал крови, двенадцать пал жира, десять пал костного мозга, сто пал плоти, десять пал желчи, двадцать пал слизи и столько же ветра, тридцать шесть пал костей и столько же сухожилий. Тридцать с половиной миллионов волос. Это твое тело. И оно до сих пор дышит. Ну же, вставай. Еще один шанс на чудо.

Он поднялся и принялся напевать арию.

В доме было тихо.

Было слышно, как внизу брат готовит себе кофе.

Дом зиял жизненным пространством, в котором не хватало отца. На опустевших местах воображение создавало фантомы. Природа не терпит пустоты, потому что узнает в ней саму себя.
3
Базель научил его алхимической науке, которую Юнг привез из Китая. В Венеции он плавал на Золотой Гондоле. В Кракове в голове у него завелись вороны. В консерватории он обнаружил, что под ногами у него змеи.
4
Якова такие расклады обломали, он ушел в схизму и ересь. Священными печатями и пентаграммами запечатал все думы про музыку, умер и стал ходить мертвым, с пентаграммой на голове.
5
Он перестал писать. Он начал искать.

Он стал уязвимым, как никогда.

Свои исследования он называл, вслед за Бэконом, на латыни: «Experimenta Lucifera» – «Опыты Светоносные».

Завернувшись в плащ, он пересек границу и выдохнул в своей каморке, в отцовском доме, в саду подо Львовом.
6
Итак, ты – Ирена.

Ежедневные experimenta давали ощущение защищенности. Он одиноко трудился в келье, тщательно разлагал на элементы историю человеческой музыки. Его классификация была не менее детальной, чем средневековые трактаты по ангелологии; не менее подтвержденной, чем данные об элементарных частицах в современной физике. Он понимал, что хотя Грааль уже утрачен, его можно отыскать, потому что на самом деле он везде и во всем.

Приняв то, что музыкой является все, что делается на выдохе и на вдохе, он разложил свой дух на роды и колена, проследил оком разума генеалогию звука вплоть до праотца Адама и записал его повороты как чередование нот особенным любовным письмом, ведь музыка продолжала оставаться его мистической супругой. Записывал генеалогии ладов и мелодий, а за ветвями связей пытался разглядеть Древо Познания. Пытался – и не видел. Одни ветви, и ни начала им не видно, ни конца.

С наступлением вечера Яков упырем выползал на улицы Львова глотнуть свежей крови. «Мертвецъ быхъ, аще человеколюбiя не имамъ». Эту татуху на плече, еще тогда, когда не затянулись раны под лопатками, ему набивали Кирилл и Мефодий.
7
«Умру смешно». Вспомнилась девушка из морга.

Вспомнились похороны.

Вспомнилась симфония. Вспомнилась Ирена. Ох уж ты, Ирена!

Вспомнился брат с его опасными идеями, вспомнились крест, и круг, и свастика. Вспомнился самолет и тело в морге.

Теперь он знал имя владельца ноги, на которой была та смешная наколка. Его звали Сунь-Цзы, он был мастером стратегии.

Яков вспомнил, зачем он пришел в ванную, и почистил зубы. Бодрись, Евлампия, сегодня снова день для чуда.
8
Ритуал – мой способ поддерживать непрерывность. Поддерживая непрерывность, я осуществляю благо. Я ритуально сбриваю щетину, чтобы поддержать символический чистый вид, важный для социального благополучия.

Помнишь белый тюльпан напротив окна во флигеле, где ты оставался на ночь? Утро и занавески. Кружево прикрывает голое тело девушки. Голый по пояс, ты высовываешься из окна и выкрикиваешь имена архангелов. Тебе радостно.

Нет, не то чтобы радостно… Ты выше!

Точно. Ты выше! Ты победил! Ты сбежал из ловушки рода человеческого. Ты больше не принадлежишь истории, не принадлежишь анатомии и физиологии. Ты вне этого. Ты живешь в то время, когда можно иметь две головы на плечах, и никто тебе слова не скажет. Ты всегда можешь объяснить: одна голова у меня – эмпирическая, объективная, но внутри объективной головы у меня складываются впечатления, что есть голова субъективная, которая субъективно достоверно содержит эмпирическую голову внутри себя, как картину, как представление.

Ты живешь в то время, когда никому не интересно, что в твоей голове. Главное – аккуратная одежда, по которой тебя признают нормальным.

Все очень просто, и это очень хорошо.

Там, наверху, тебе завидуют сонмы шестикрылых.

Ты живой, и ты можешь наслаждаться тварным. Ты НЕ ОНИ. Ты НЕ БЕСТЕЛЕСНЫЙ. У тебя есть имя, но ты выскочил из списков ямадутов. За тобой не придут. Ты стал Sol Ipse, одиноко существующим.

Ты обвел их всех вокруг пальца.

Ощущение власти. Крик свободы над старым городом.

Над крышами за окном, над голубями, над девочкой из крем-брюле, которая моет чашки после утреннего кофе. Хотелось стиснуть ее в кулаке и ощутить, как полезет сквозь пальцы ее крем.
9
Поддерживая непрерывность, я осуществляю благо. Я завариваю кофе, и я спокоен. Я не думаю о красных розах крови на белой рубашке, не думаю о детоубийствах и заброшенности бессмертной души, я знаю, что, поддерживая непрерывность, я осуществляю благо.

– Ты в порядке? – спросил в кухне брат. – Бледный, как гриб.

– Плохо спал, – откликнулся Яков, не отрывая взгляда от турки. Кофе вот-вот должен был сбежать.

Яков пьет кофе и грезит о фламандском Возрождении. За окном сереет утро. Слышно, как в полях кричит дикий гусь.
10
С Иреной они сразу же начали играть в игру, будто ничего не происходит и они просто друзья. Она была из Осло, изучала в Париже архитектуру и собирала во Львове материалы для кандидатской работы по системе моды. Носила короткие прически, красила губы темно-бордовым; у нее были зеленые глаза, небольшие, усеянные веснушками груди.

Она жила на Высоком Замке. Они играли, как будто она принцесса, а он нордический асур, который приходит среди ночи и убивает дракона своим теплым пистолетом счастья.
11
Итак, ты – Ирена.

Моя Амнезия, богиня забытья, ты, что вышла из раскроенной модой головы Афродиты, ты, что награждаешь терпкими плодами амнезии, ты, что показываешь скандинавское кино про асов и великанов, ты, что поешь Старшую Эдду под звуки электро, ты, что знаешь значение финского слова toska – ощущение, которое возникает при взгляде на заснеженное поле в лунную ночь. Ты награждаешь меня забытьем и ночью души, ты даешь мне нюхать кору священного тиса, ты скажешь мне подвесить тебя за ногу к Древу на краю пропасти, я знаю, ты сделаешь это

ты волшба, ты вёльва, ты вульва

ты моя Мандрагора
12
Выпивая ее настойку из бокала, он еще не знал, насколько крепким будет зелье. Насколько сильным может быть опьянение.

Химические реакции протекали слишком быстро. Он не успевал регулировать систему, реторты перекипали, его внутренний гомункулус, его открытое Sol, его Ipse, его черное Солнце вдруг оказалось ненастоящим. Плакатом с огнем. Как в сказке про Буратино.

Больше не удавалось выдавать себя за алхимика, чьи помыслы направлены на достижение Севера и на Древо Познания под Полярной звездой. Тогда он не знал, что Север – это она.

Притяжение становилось угрожающе сильным.

Яков захотел исчезнуть, как только понял, что поймался на нее. Что сам, каждый раз убивая дракона, становился им, и что принцесса, которая снимает эту комнату на Высоком Замке, на самом деле колдунья, которая соблазняет рыцарей и приковывает их к себе жаждою драконьей крови. Он знал, что эта женщина родом из края, где у принцесс есть традиция съедать своих любовников. Он вспомнил китайскую легенду про бессмертных существ, которые под видом молодых девушек способны высасывать из тела воина мед поэзии. Теперь Ирена казалась ему паучихой, которая растворяет его слюной своей ведьмовской женственности, делает его пригодным к употреблению, делает его «парнем Ирены», готовым к употреблению.

Каждый вечер, словно некие четки, Яков перебирал кабалистический бисер нот. Где пошло искажение договора? Из головы Афродиты, раскроенной модой, вышла не только голая Ирена в голландских чулочках. За нею посыпались всяческие несчастья, которые полчищами пауков подрывали его шаткую и без того уверенность в вещах. Он открыл ящик Пандоры.

За что постигло горе Эпиметея, как не за то, что позавидовал он брату своему Прометею, ибо Господь принимал жертву брата, а его – нет? Узел болевых взаимозачетов запутался, затянулся, и Яков почувствовал, что застрял шеей в петле.
Асфиксия вызвала галлюцинации.
Панический испуг перед сближением с паучихой периодически вынуждал его мимикрировать под сухой листик и не отвечать на ее мейлы, сообщения и звонки.

Подражая некоторым скорпионам, иногда он приглашал ее на танцы.

Чем дольше длились их отношения, тем меньше разницы между людьми и насекомыми он видел.

Закралась мысль, что тайное обучение кабалистике и алхимии – все это фантазии его воспаленного воображения, а сам он – безнадежно психически болен, и что вся его экзегетика и герменевтика музыки – обман.

Испугавшись этих мыслей, Яков сбежал от самого себя в Киев, надеясь, что никто не заметит пауков у него под пиджаком. «Нет, это не я! Я не мог себе выдумать всего этого, это не может быть всего лишь больной фантазией!»

Яков понимал, что музыкой сфер в Кракове он причинил серьезный вред тонкому инструменту своего сознания, и теперь с этой раскроенной (второй, внутренней, до которой никому нет дела) головой нужно что-то предпринимать.

И он поехал в Киев.
13
Итак, ты – Ирена.

Я убежал, а ты осталась. Жертва и убийца поменялись местами.

Ты – названивала мне по вечерам, и я заранее знал, что сейчас ты будешь плакать в трубку, подвывать что-то по-шведски, по-французски уговаривать меня вернуться, угрожать, что порежешь вены в ванной под музыку Бьорк.

Я – перестал отвечать на твои письма.

Через месяц Ирена написала эсэмеску, что она продолжает плакать каждый день и что у нее задержка. Я погрузился в музыку для рекламы и шутки с коллегами.

«Я ошиблась, – пришла эсэмеска на следующий день. – Я лишняя в твоем космосе». Я вышел на балкон, где накуривался травой отдел культуры из журнала новостей – их офис был этажом выше. Там пришла еще одна эсэмеска: «Мое тело не принадлежит мне. Я не могу отказать никому, потому что все они – ты. Через них я соединяюсь с тобой».

Мои руки задрожали. Я ощутил тошнотворную потребность потерять последнюю связь, последнее понимание реальности, которая со мной происходила. Спросил у девушек из отдела культуры, не угостят ли. Мне задули паровоз за счет редакции.

Когда я выдохнул, пришла третья эсэмеска: «С ребенком я тоже поступила неправильно. Это на моей совести».

После этого от нее не было слышно ничего довольно долго.

Может, месяцев восемь.
14
Все восемь месяцев он лежал, задержав дыхание.

На мыслях о будущем он повесил замок. Все контакты с прошлым отсек. Не брал трубку на неизвестный номер. Не пользовался и-мейлом. Залег на дно.

И все равно его нашли. И не важно, кто сдал – или вороны натрещали, или совы наухали, или его продали ежи из лесов вокруг отцовского дома. Они пришли и спросили: не видел ли кто? И им показали.

Его выследили. Его вызывают на ковер.
15
Ирена возобновила скандинавский террор за день до смерти отца. Последняя ее эсэмеска была такой: «Мое тело не узнают в Японии».

А может, это был не террор. Может, это был последний вскрик вёльвы?

Он поймал на себе взгляд Пустоши, Пустоты, и этот Взгляд был приговором.

Опустошенность. Devastation. Станция Дева. Пралайя. Холодея, он понял, что его поймали и теперь поведут в суд.
Яков решил, что явка с признанием смягчит наказание.
После кофе и сигареты Яков сказал брату, что хочет поехать во Львов. Брат подбросил его до церкви Юра, дальше Яков пошел сам. 16

Утро во Львове. Туман. Крики галок.

Сквозь строгие черные деревья. Голые черные ветки.

Стиснутый в одну точку, ритмично набирая номер Ирены, Яков шел по проспекту Свободы в сторону Высокого Замка. Там Ирена снимала квартиру.

По дороге Яков купил орхидею. Шея Ирены такая же длинная и тонкая.

Голос в трубке сказал, что такого абонента больше не существует.

Дорога на Высокий Замок. Шум машин.

Поднимаясь по улице к последним домам, Яков почувствовал недоброе. Из окна флигеля, где жила Ирена, кто-то выбрасывал вещи. Летели платья, белье, диски и книги.

– Эй! – Яков задрал голову. – Что происходит?

Поднялся по ступенькам к флигелю и позвонил в дверь.

– Чего надо?

– Это Яков, пани Мария.

– А ну иди в жопу, ты, сукин сын, чтобы я твоей ноги тут не видела!

– Откройте, я хочу поговорить. – Яков дубасил по двери. Ему открыла женщина в черном платке, старая шизофреничка пани Мария. – Вы почему ее вещи выбрасываете? Где Ирена?

– Да шел бы ты в жопу, сукин сын. Я ей сказала: я это все повыбрасываю к чертовой матери. Я уже ключи поменяла, она вчера пришла, плакала тут под дверью. Черти! Я вам говорю, люди добрые, кругом сатана! – задыхалась пани Мария.

– Вы что, выгнали ее?

– Я ей сказала: ты, проститутка валютная, ты меня будешь перед честными людьми позорить? Ой, Боже… А ну отойди, пусть воздух заходит в дом. Да мне от ее хлама дышать нечем…

Яков зашел в комнату, где жила Ирена. Он хватал все, что видел Иренино. Пани Мария вскрикнула:

– Ты как сюда залез, а? Боже, грабитель! Ты что делаешь?

– Пани Мария, да это я, Яков!

– Убирайся, пока я милицию не вызвала!

Схватив, что увидел, сбежал по ступенькам вниз. В грязи лежали вещи Ирены. Он собрал все.
17
Квадрат комнаты в отцовском доме успокаивал. Комнаты должны быть квадратными, тогда они успокаивают. Куб – основа Вселенной.

Яков сел на мат. Взял айпод. Он подарил его Ирене на день рождения. Регина Спектор, альбом «Begin to Hope». Сел возле ее вещей и перебирал одну за другой.
На песне «Apres moi» он расплакался. Он устал до предела.

III. Торжества экзистенциального характера Andante (в темпе медленного шага)

1

Кто ищет Дерево, находит Землю. Кто ищет Землю, находит Воду. Кто ищет Воду, находит Огонь. Кто ищет Металл, находит Дерево.

Кто ищет Бога, находит себя.

Кто ищет себя, находит Бога.
2
Становление гада – рептилоидология – как точная наука возникла сравнительно недавно. Она основывается на идее, что пресмыкающиеся, насекомые и птицы обладают качествами, которые человек приобретает и утрачивает в процессе онтогенеза оплодотворенной яйцеклетки. Где-то там, согласно версии рептилоидологов, протекает единственный и, можно сказать, братский эволюционный процесс разделения четвероногих на земноводных, рептилий, птиц и млекопитающих.

Восстановление связей с утраченным звеном эволюции, согласно теории рептилоидологов, неминуемо приведет к возникновению новой формы жизни – некоего универсального разумного бульона, гипотетически – того Космоса, который искали нацисты, что способен вызвать цепочку дальнейшего эволюционного восхождения, превращаясь из участника этого шоу в его режиссера. Этому схождению с эволюционного конвейера и посвящена практическая часть гадоведения.
3
Наука собирает вокруг себя дилетантов – любителей ажиотажа, которые строгие и непредвзятые исследования превращают в профанацию, следуя привычке отмерять на глаз.

Среди них случаются и настоящие художники. Яков предпочитал воспринимать гадоведение не как науку, а как искусство.
4
Над теоретическим фундаментом становления гада Яков начал задумываться вместе с Гарри Поттером. Как и миллионы детей по всему свету, он сделал свой выбор в пользу могущества и магии, в пользу инопланетян и кругов на полях, в пользу звездных войн и теории большого взрыва.

Он хотел стать универсальной разумной живой субстанцией, которую бы другие называли Космосом.

Он всегда догадывался, что он романтик.
5
Наука огаживания, или наука становления гадом, если выражаться литературно, делится на три мастерства, или же искусства.

Во-первых, это мастерство недвижимости. Настоящий гад никогда никуда не движется. Он становится на нужную волну и позволяет нести себя.
Волна также дает ему способность удушать существ больших, чем он сам. Это второе мастерство – важный навык на пути к объединению видов.
Музыкальная ремарка: удушение – это гребень волны для солиста и крещендо для жертвы. Когда обрушивается волна крещендо, по коже бегут мурашки. Это точный признак того, что кого-то только что задушили.

Третье искусство пресмыкающихся – паузы, «банкротства», пустой такт (в теории музыки) или хорошие манеры (в этикете). Например, у Киплинга: «Если змее не удается атака, она ничего не говорит и ничем не показывает, что собирается делать дальше».

Композитору, по которому плачет виселица, есть чему научиться у гадов.
6
Музыка, с которой он жил половой жизнью с юных лет, высушила его. От нот его пальцы почернели. От неуемного жара, вызванного музыкой, его кости потрескались, как глина в огне. Инструменты – его армия любовников и любовниц. Музыка была его супругой. Он знал об этом, еще когда был мальчиком: так в Индии мальчики знают за много лет наперед, кто их суженые.

На похоронах отца он был, конечно, с супругой.
7
А Майя – его прекрасная любовница. Его инструмент, в который можно дуть во всю мочь. Майя – его возможность сыграть маркиза де Сада. Его тихая пойма, в которой шелестит бамбук и гейша читает вслух Книгу Песен.
8
На саксофоне он играл небезупречно. Для саксофона нужны руки, которые бы лапали инструмент. Саксофон лучше выглядит в руках женщин. Мужчина-саксофонист – озабоченный онанист.

С кларнетами, гобоями и фаготами у Якова были отношения по дедовой линии. Кларнеты требуют точности. Кларнетист без усилий переходит на саксофон, но не наоборот. Саксофон нужно тискать, массировать. Это не акупунктура гобоев и флейт. Саксофон лучше отдать женщинам, а у них забрать смычковые – рассадник навязчивых тремоландо и лесбийства.
9
Искусство быть гадом оставалось объектом его исследований, и Яков достиг в нем успеха. На похоронах отца присутствовала неподвижная и молчаливая ящерица, но выглядела она в точности как молодой композитор.
10
Когда гроб закопали, дождь прекратился. На кладбище раскисала грязь.

Матвей обратился к присутствующим:

– Дорогие друзья, дорогие родственники, приглашаем вас разделить трапезу и помянуть покойного.

К Якову подошел Иван и сказал, что останется дома. Под глазами у брата темнели синяки.
11
Родня рассаживалась в автобусе медленно и трагично.

– ЗЕНЯ! ЗЕНЯ!

Яков вынул наушник из уха.

– ЗЕНЯ! ЗЕНЯ! А ЗУБЫ ВЫ ЕМУ ПОКЛАЛИ В МОГИЛУ? ЗУБЫ ЕМУ ПОКЛАЛИ,А?

– А? НУ ШО? ЗАБЫЛИ? Я ГОВОРИЛА, НАДО Ж ЭТО НЕ ЗАБЫТЬ! КАК ТЕПЕРЬ БУДЕТ? БУДЕТ МУЖИК БЕЗ ЗУБОВ, ИЛИ КАК?

– А ПОТОМУ ШОБ ПОМНИЛА, КАК Я ПОМРУ, ШОБЫ МЕНЕ НЕ ЗАБЫЛА ПО КЛАСТЬ!
12
В ресторане подаются блюда из покойного. Воет ветер. Ревмя ревут женщины. На холодные закуски выносится память усопшего. Мужчины раскусывают хрящи, женщины обгрызают мясо, детям остается корочка. На первое готовят покойную супругу, на второе подают детей и дом. Мясо поливают разбавленным спиртом и слезами.

На стол выносится судьба младшего. Она украшена веточками горя, ягодами лишений и колечками болезней. Родственники, всхлипывая и приговаривая «Ванечка маленький», жуют и глотают. Жуют и глотают.
Якову становится плохо, и он выходит из-за стола на перекур.
Брат курил с черного хода возле кухни. На улице слякоть. Ветер разбросал мусор, и мусор трепался по двору. Матвей наблюдал за целлофаном.

– Что там родня делает? – спросил брат.

– Да мертвечину жует.

– Про нас говорят?

Яков тоже закурил.

– Да. Говорят, теперь хотят нашей крови напиться.

– Дрына им каленого, а не крови моей.

– Меняют города, да не меняют колодец. Люди приходят и уходят, а колодец остается. Так говорит «И-Цзин».

– И я о том же. Не хотят уходить – пусть отсосут возле колодца.

Яков примирительно кивнул.

– Я тут подумал и решил, – сказал он. – Передай великим темным отцам, что Яков будет писать симфонию. Будет писать ее в отцовском доме.

– Передам.

Они трижды поцеловались, и Яков ушел.
13
Ирена могла быть, например, у Добоцинского. Пробираясь по перекопанному перед чемпионатом Львову, он следил, дернется ли что-нибудь внутри от мысли: Ирена и Добоцинский. Такая хрупкая и такой мужлан.

Она там могла быть. Добоцинский всегда проявлял к ней интерес, этот старый фотограф. Их был целый клан – фотографов-любителей молодятины. Яков знал, женщины наивны, как дети. Их приманиваешь сладким, а они дают все, что у них есть, в обмен на защиту. Яков ненавидел защищать. Ненавидел, когда на шее болтаются кишки дохлой кошки приязни.

I must go on standing you can\'t break that which isn\'t yours

I must go on standing I\'m not my own, it\'s not my choice

Об этом могла петь Регина Спектор. Он все это отсекал.
14
– Заходи, – сказал Добоцинский.

Яков зашел и сразу узнал ободранные стены, на фоне которых позировала Ира на последних фотографиях.

– Часы ремонтируете?

На Добоцинском был синий фартук мастера.

– Нет. Камеи режу. Ирену твою вырезаю.

– Она ночевала у вас?

– Она у меня никогда не ночевала.

– Ирена, выходи! Я хочу поговорить! – крикнул он, сделав неожиданный прыжок в сторону чулана. Там тоже никого.

Яков уставился в стену.

– Все? – поинтересовался Добоцинский.

Яков вдохнул и выдохнул.

– Простите. Я ухожу. Закройте дверь.

– Перчатки свои не забудь, пидар.
15 Закурил под вечер в осеннем холоде. Руки мерзли от сырости. Мокрая желтая листва.
Февраль. Достать чернил и плакать!

Писать о феврале навзрыд,

Пока грохочущая слякоть

Весною черною горит.

Борис Пастернак 16

Вернувшись домой, Яков узрел свою голову в виде подзорной трубы, растянутой на тысячи километров в обе стороны. А когда перспектива схлопнулась, он упал на циновку опустошенный – пралайя, как сказала бы Майя. Он ощутил, как разом окончательно отшвартовывается от причала и отправляется в путешествие на Золотой Гондоле.
17
Возле реки времени стояла Пирамида. Возле пирамиды лежала Сфинкс с грудью женщины и телом льва.
18
Первая загадка, которую загадала ему Сфинкс, была: почему Золотая Гондола черная?
19
Держась за стены, Яков вышел из своей комнаты в темный коридор. В конце коридора он увидел фигуру Ирены. В беспамятстве он бросился к ней, они начали жадно снимать друг с друга одежду.

И только когда должен был потечь по ее бедрам мед поэзии, он опомнился и увидел, что никого нет.
20
Она ждала его в спальне. Сидела на подоконнике в ночной рубашке, холодный голубой цветок фьордов. Ирена ждала. Одной рукой она держала себя за перси. Прядь волос закрывала ей пол-лица.

Яков понял, что в суд идти не придется, поскольку судилище само пришло к нему.
21
Воля разворачивает колесо мира моментально, словно на хорошо смазанной оси.

Мир духов – невидимый мир – последняя иллюзия разума перед тем, как узрит он свою природу. Осталось совсем немного.

Яков решительно шагнул к окну, на котором сидела Ирена. Она испуганно соскочила, как кошка.

– Тебя нет! – крикнул он на нее.

– Я есть, – прошептала она жалобно.

Яков не обратил на это внимания. Он раскрыл настежь окно в своей комнате, высунулся в ночь и в дождь и закричал в поля:

– Ну, что? Думаете, взяли? Думаете, на шли меня? Кто хочет свернуться калачиком? Кто хочет сбежать от ночи и ветра – в кофей ни, в теплые декольте? В вагину такого недо ношенного! Вы меня услышали?
Только грохот грома был ему ответом.

Эписодий второй

IV.Барабанная партия для заячьих лапок Allegro (подвижно, весело)

1

«О Ты, что даруешь свет, о Ты, что правишь лошадьми чувств в колеснице души, о наидостойнейший жертвоприношения, о Ты, что просишь всего, но даешь все, о тысячерукий, тысячеликий, тысячеглазый Царь Сущего и Несущего, видимого и невидимого, цель всякого действия и его плод, яви нам милость понимания других, потому что без искры Твоего огня другие – это ад, а без милости Твоей – труп я, ведро дырявое на пугале, свист ветра в поле. Правда, Яков? Правда? Просыпайся!»

2

«Просыпайся, это я, твой страшный разум! Твое Соль Ипсе! Твое Черное Солнце пустыни!

Ты слышишь меня? Просыпайся!

Я пришел напомнить, что ты жив и что в муках еси! Ибо грешен, ибо не знаешь благодати, ибо я, твой разум, терзаю безумием, разделяю и властвую, и ты знаешь, наша вечеринка – она будет длиться без конца, я – твой ад, друг Яков, добро пожаловать в вечные муки, сынок, ты доигрался и загремел в вечность, теперь просыпайся в пустыню реальности.

Просыпайся в Ад. С тобой я, твой разум – радио твоего сердца. На волнах агоний песня "Angie" группы "Rolling Stones".

Проснулся?»

3

– Замолчи! – вскрикнул Яков и сорвался с кровати. – Я жив, – сказал Яков в комнату. – Черт, я жив.

«Ты жив», – подтвердил разум.

– Вон из моей головы! – прокричал Яков, стиснув голову руками. – Я не ты! Это не мой голос! Такого не может быть!

«Нет, Яков, такое может быть. Это называется плач и скрежет зубовный».

4

«Собирай чемоданчик в Киев, вот так, хорошо упакуй все…»

– Закрой рот, – прошептал Яков, укладывая вещи в чемодан.

В угол, где валялись вещи Ирены, он старался не смотреть. Там на окне сидела, разложив ноги, голая Ирена. Она облизывала средний палец.

«О Ты, свидетельствующий посреди всего, даруй милость отличить то, что есть, от того, что кажется».

5

Утренний экспресс везет тебя в Киев. Тебе удобно, как китайскому императору, тебе приносят крепкий сладкий чай, отчего же ты недоволен, Яков? Может, оттого, что ты боишься прийти на службу с новостью, что больше у них не работаешь? Может, ты боишься, что Майя не поедет во Львов? Нет, ты больше боишься, что Майя поедет во Львов, к тебе. Бойся, потому что ад – это другие. Это те, кто видит солипсиста. Наблюдатели за наблюдателями. Они уже едут. Те, что делают тебя объектом, фиксируют, делают смертным, ранят своим желанием сделать тебя смертным.

Например, твои коллеги. Помнишь, как ты обдумывал, не лучше было бы стать такой же скотиной, как и они? Исключительно ради мимикрии. Покупать утром бутылку кока-колы, чипсы, шоколадные драже, заваливаться в кресло и чатиться с одноклассниками?

Нет, ты решил, что это было бы слишком. Пошли все в зад. Первым делом ты покупаешь в Киеве кусок некрашеного льна. Теперь ты заворачиваешь в него свои завтраки: хлеб, два помидора, огурец. В термосе – сладкий черный кофе. Что-то такое натуральное, домашнее, что показало бы здешним любителям одноклассников, что Галиция – цитадель традиций, а против таких ценностей не устоит ни кока-кола, ни чипсы, ни, курва, шоколадное драже!

Яков в изнеможении отпустил волоки разума, и тот понес его в прошлое, когда он только приехал в Киев. Суд продолжается.

«О нет, пардон, месье и мадмуазели! Суд уже закончился, можно выдохнуть! Теперь – только вечные муки».
6
Он сбежал от Ирены в Киев.

И понял, что в Киеве он уже давно пенсионер.

На работе его воспринимали как эзотерического дауншифтера. Заметно невротичного, не в меру саркастичного. Никак не отличишь от других.

Его коллеги были такими же дауншифтерами, как и он, только по другую сторону Стикса. Они еще нет, а он уже нет. Они сидели в Интернете, жрали чипсы под порно, висели в социальных сетях и снимали девушек. Они собирали новости про апокалипсис, а потом пили пиво в ночных клубах. Они были цитатами. Они состояли из кавычек условностей. Они гнили, и их смрад кривил Якову лицо. Яков бежал от такой компании в ночь.
7
Ему понравилось одно подвальное этнокафе, где работала симпатичная официантка Яна. Он уединялся в уголке и доставал нетбук. В этнокафе был бесплатный Wi-Fi.

Пока несли ужин, он читал новости про апокалипсис – их делали ребята из журнала, редакция которого была этажом выше их студии.

Ужин его состоял из куска жареного лосося и салата. В кафе готовили вкусно, и рыба всегда была свежей, об этом ему рассказала та самая официанточка Яна.

Заказав после лосося чашку капучино, Яков снова, на этот раз надолго, нырял в Интернет. Следы его там были путаными, а цели блужданий непонятными. В Киеве он тайком (от кого?) читал страницу Ирены на «Фейсбуке», отслеживал, с кем она общается, хакнул ее почтовый ящик, но не решился прочитать ни одного письма. Из Львова про нее приносили плохие новости.

Перерывал энциклопедии и справочники, надеясь отыскать там описание ночи души, которая сошла на него. Выискивал рецензии на новинки артхауза и ставил их в очередь на скачивание: перескакивал с сайтов, посвященных мифологии Египта, на сайты фотографов-нонконформистов, которые работали в эстетике легкого садомазо, потом снова заходил в почтовый ящик.

Перед закрытием кафе, чтобы подбодриться жизнью, он подсаживался ближе к стойке. К тому времени Яна была свободна, и с ней можно было потрындеть.

Настоящие гады владеют множеством стилей. Для Яны он выбрал стиль простака, открытой для всех души, охочей поговорить на какую угодно тему. К этой проституции Яков прибегал не иначе, как от голода. Ему не хватало женского общения. Хотелось пить соки, которые начинают бежать по телу, когда намечается необременительный флирт.

Яков понимал, что Яна – исключительно информированный человек, знающий сплетни обо всем на свете. Рядом с ней Яков чувствовал себя ловким иллюзионистом, который появляется перед публикой всегда недосказанным, а в сказанном – точным и увлекательным. Яна относилась к людям, которые веруют – веруют в самом искреннем значении этого слова. Яна смотрела рекламу – и веровала. Читала журнал – и веровала. Слушала Якова – и веровала.

Яна была натуральной блондинкой.

Он быстро отсек перспективу затащить Янку в постель, – отсек с такой же скоростью, с которой эта перспектива и возникла. Девушка напоминала разворот глянцевого журнала для взрослых и голодных. Ее намерения и мысли читались так же просто. Почему он отказался от этого? Потому, что Ирена страдала во Львове? Или потому, что верил: ясене изменять нельзя?
8
Яков перевел их вечерний треп в плоскость дружбы. Он рассказывал Яне о том, какая он сволочь, потому что бросил во Львове Иру, о том, как хорошо ему жилось с ней, но как это обременительно было для человека, который больше всего любит свободу; даже про свою начальницу он ей тоже рассказывал. Более того: рассказывал с аппетитом, со вкусом, словно наконец представился случай упиваться тем, какой же он подлец и мерзавец.

Но потоки самокритики подействовали на Янку противоположным образом – и она втрескалась в него по самые уши. Стоило ему появиться в баре, она притворялась измученной, чтобы издалека было видно, что ее сушат горячие чувства. Яков говорил себе: о\'кей, играем и так, – и, притворяясь, будто не замечает томных взглядов официантки, спрашивал, почему она печальна и невесела.

Яна вздыхала, становилась коленями на табурет, опиралась на барную стойку так, чтобы показать декольте, и делилась кручиной. Поза, в которой она замирала, была бы находкой для гламурного фотографа, который искал новых вдохновений, созерцая туго обтянутые джинсой ягодички, выгнутую в пояснице голую спину, от прогиба которой бросало в холодный жар, лопатки, что, выпирая, подчеркивали модельную фигуру Янки и разжигали голодное желание наброситься с поцелуями на ее неприкрытые плечи, запустить руки в ее текучие светлые волосы, провести ладонями по лицу и засунуть пальцы ей в горячий рот; ее пухлые контурированные губки сулили неясные-неясные прикосновения, а если твои пальцы от игры на гобое тверды, словно коренья, то эти неясные обследования увлажненных губок побудят тебя засунуть пальцы глубже, туда, где мокрее, где больше жара от дыхания.

На этом месте Яков себя сдерживал, гнал воображаемого фотографа прочь и пытался вникнуть в то, что ему рассказывала Яна.

Итак, на вопрос, чем она опечалена, Яна поведала следующую историю. Мол, влюбилась она в одного мужчину, который приходит к ней время от времени под конец зимы. Влюбилась так, что просто жить без него не может. Думает про него день и ночь. «А как же твои Толик и Саша?» – спрашивал Яков. Толик был Яниным официальным парнем, а с Сашей у Яны был эпизодический секс. Толик про Сашу не знал, но что-то подозревал. Саше про Толика Яна тоже ничего не рассказывала и не ожидала от Саши ничего серьезного – Саша был еще студентом, и все, что у него было, – это красивенькое личико, тогда как Толик студентом не был уже давно, имел тачку и свою квартиру на «Лыбедской», где они с Яной, собственно, и жили. Поэтому с Толиком было понятно, что все это очень серьезно, но почему-то тянуло еще и к Саше. И тут, жаловалась Яна, появилась эта новая любовь, которая ей просто снесла… голову, чтобы не сказать чего-то непристойного. И как только она, эта любовь, появилась, ей, Яне, сразу стало понятно, что по сравнению с этой новой любовью несерьезными становились и Толик с его «бэхой» и квартирой, и Саша со студенческим билетом и проколотой губой. Короче, становилось ясно как день, что она без этого чувака жить не может. Но, при всем при том, – говорила Яна, – он ее абсолютно не замечает! И о ее чувствах, ей кажется, даже не догадывается.

«А может, он такой же говнюк, как эти твои Толик и Саша? – спрашивал Яков. – Мужчины все одинаковы. Попользуется и бросит, а ты, глупая, страдаешь из-за него. Забудь».

На что Яна заявляла, что он не такой. Он ваапще самый крутой чувак, какого она когда-либо встречала, – такое впечатление, что круче не бывает.

«Так он олигарх? – спрашивал Яков. – А может, большой бизнес крышует?»

Нет, нет, он… ну это, он, короче, этим, как его… ну неважно, чем он там занимается, я сама точно не знаю, но он и не олигарх, и не бандит, он – творческая личность.

«Творческая личность? – удивлялся Яков. – Да забудь ты его, с этими творческими личностями ни денег, ни семьи. У них ветер в голове гуляет, по себе знаю».

Но Яна отказывалась в это верить и говорила, что ее любимый не такой. Он – настоящий мужчина, каких мало. Просто нужно найти к нему творческий подход, а как это сделать, Яна не знала, поэтому и рассказывает всю эту тему Якову, поскольку он тоже творческая личность и как-нибудь их сближению, может быть, поспособствует.

«Сделай ему какой-нибудь сюрприз, – советовал он Яне. – Подари книгу. Поведи в театр. На концерт сходите».

«Книгу? Какую книгу?» – насторожилась Яна.

«Ну… – Яков припоминал, что недавно видел в книжном роскошный альбом с эротическими фотографиями. – Да черт его знает, этих творческих людей, – обламывал он Яну и самого себя. – Не знаю, Яна. В Любовях я не спец».

Яков перестал ходить в этнокафе, а зачастил в другое, через квартал.
9
В баре через квартал тоже было неплохо. Там ставили правильную музыку. Все еще гонимый желанием общаться, он познакомился с одним чудилой.

Яков поинтересовался, кто это сидит перед ним. «Я Бог, – сказал чувак. – Но можешь называть меня Джеком».

«И давно это с тобой?» – спросил Яков.

«С октября. С октября две тысячи пятого», – уточнил Джек. И рассказал историю о том, как сообщил эту новость своей девушке.

«У меня две новости, – сказал он ей. – Хорошая и плохая».

«Давай с плохой», – сказала она.

«Тебя не существует», – сказал он.

«А хорошая?»

«Я – Бог».

Яков подумал, что правильно поступил, перестав ходить к Яне. Он устал приходить к людям с плохими новостями.
10
В конце концов, почему бы не поиграть с ней в любовь? Купить орхидеи, зайти перед закрытием и сказать… нет, не сказать, просто схватить ее точеное личико и впиться в пухлые губки, а потом потащить к себе, целоваться в лифте, сдирать одежду в прихожей, запускать пальцы под ее белье, не сбросив туфель, целую ночь прыгать на кровати, в перерывах между сексом выходить голым на перекур – почему бы не устроить себе такой жизни? Если беспамятство – то пусть уж до края!

Яков забыл купить орхидею и зашел в этнокафе только лишь с нетбуком. Первое, что он увидел, – это была Яна, которая тискалась возле рефрижератора с каким-то новым официантом. Выдержка дирижера помогла не остановить взгляд на сцене, которая – с чего это вдруг? – отозвалась в сердце ревностью. Яна подошла обслужить Якова, и на ее лице было написано нечто похожее на вину. Яков заказал лосося и салат из свежих овощей, и на барную стойку – капучино.

За кофе Яков, не слишком задумываясь о том, какие чувства его на это толкают, сказал, что у него для Яны есть полезная информация.

– У нас на студии директор ищет девушку офис-менеджером работать. Представляешь, как круто? Офис-менеджер! Платят больше… Кстати, тебе тут сколько платят? Ну, я же говорю, платят больше, работы меньше, подаешь тот же самый кофе… Условия комфортные, ни тебе шума, ни тебе дыма сигаретного…

Яков оставил Яне телефон начальницы и спросил, что это за чувачок, с которым она так страстно зажималась в уголке.

– Это Коля, – смущенно улыбнулась Яна.

– Это он – творческая личность?

– Нет. Мой уехал за границу. Он тут ненадолго останавливался. Говоришь, у вас там рабочий день с девяти до пяти?
11
Яна так и не пришла к ним. В этнокафе Яков больше не заходил.

Все краковские татуировки камнем давили на него, когда он вспоминал Ирену.

Его било холодным потом, когда он думал про Яну.

В Киеве Яков открыл для себя, что ад есть и что ад – это другие.
12
Из-за миазмов города Яков страдал мигренями. Его сознание иногда не выдерживало и угасало, словно в голове выключали лампочку. Он не знал больше, кто он, грудь его по ночам раздирали пестрые попугаи. Он плохо спал. Он шептал по ночам имя Ирены, которая дала напиться отвара забытья.

Его начальница читала эзотерическую литературу, любила суши и делала бесподобные минеты. Яков любил японскую кухню и временами увлеченно диспутировал с начальницей про тетраграмматон и авторитетность учения Мельхиседеков, но вскоре ему надоело и это. Его привалило тяжелой могильной плитой. Он понял, что его Sol разрушено, а точно выверенная лаборатория, выстроенная внутри головы, сокрушена дотла. Бессмертный, беспамятный, неприкаянный. Это конец.

Когда он должен был ехать под Канев хоронить себя живьем на Бабиной горе, появилась Майя.
13
На вокзале, сойдя с поезда, Яков купил пачку красных «Прилук».

«Нужно привести себя в сознание».

Киев манил теплом и низким декабрьским солнцем.

«Нужно собраться», – сказал его разум и дико расхохотался.

Наряд милиции прошел мимо Якова, с подозрением изучая его лицо. Снежно-белый воротник рубашки, черное, как сажа, тонкое пальто, дорогой кожаный портфель, древесные и морские нотки в парфюмах – нет, он не мог показаться подозрительным. Кто угодно, только не он.

В голове взорвался еще один приступ хохота разума, и Якова пробил пот.

На студию. Собрать вещи. Успеть к пяти в центр.
В пять – встреча с заказчиком.
«А ты – в хлам! А ты – в хлам!» – проскандировал разум и расхохотался. 14

В кабинете пованивало переспелой хурмой и барахлило освещение. Одна из ламп дневного света то гасла, то вспыхивала с громким раздражающим звуком. Яков вытаскивал из ящиков свои бумаги.

В дверь постучали и, не спросив разрешения, вошли.

– Добрый день. Меня зовут Светлана. Мне ваша директриса сказала зайти к вам…

– Я занят, – сказал он, не поднимая головы.

– Я знаю, но это только одну минутку займет…

– Выключите этот долбаный свет! – гаркнул Яков.

Гостья выключила и включила напряжение, и лампа засветила ровно.

За это Яков удостоил гостью взглядом. Перед ним стояла смуглая, черноволосая, изрядной красоты женщина. Девушка.

– Вы еврейка?

– Нет, я…

– Жаль. С ними весело. До свидания.

– Так вы не послушаете…

– Нет.

– А может, хотя бы…

– До свидания.

Девушка не тронулась с места, прислонилась спиной к двери, будто это не Яков ее прогонял, а она не хотела выпускать его.

– Ну, вы должны меня вспомнить. Светла на Казантопулос и группа «Кайрос». Помни те? Коктебель? Две тысячи седьмой?

Шорох коробок прекратился. Яков резко выпрямился, так что потемнело в глазах.

– Коктебель? – Яков присмотрелся внимательнее к лицу гостьи, скрытому за яркой косметикой, которая делала ее похожей на жрицу в маске – например, на жрицу Солнца у древних инков. Взгляд сполз на грудь, приподнятую бюстгальтером за майкой цвета хаки.

– Вы пришли сказать, что у меня есть сын?

– Нет, я пришла его с вами сделать.

– Я не люблю детей.

– А разве ваше творчество – не ваши дети?

– Моя работа стерильно чиста и бесплодна. Я звукорежиссер, а не композитор. Ты пришла от них?

– Нет, я пришла, вообще-то, за некоторой музыкальной консультацией. И рада, что удалось вас хоть как-то отвлечь от ваших дум, маэстро. Я хочу записать альбом, хочу быть певицей. Вы мне поможете?

«Кто это у Жана Кокто говорил: "Смерть звучит как эхо"? Не ты, случайно?» – спросил он мысленно, а вслух сказал:

– Светлана – это не твое имя. Твое настоящее имя – Йоланта. Кто из твоих родителей был греком, напомни мне?

– Я рада, что вы вспомнили меня, композитор. У меня впечатление, будто я пришла помочь вам. Вы не знаете, почему мне так кажется?
15
Матвей ждал его возле входа в ресторан и курил. На улице было холодно, а Матвей стоял без плаща, в одном пиджаке.

– Я же просил: на полчаса раньше.

– Пробки на улицах. Все так серьезно?

– Нас уже ждут в подвале.

Матвей докурил и поправил галстук.
16
На диване сидел только один человек. На столике перед ним стоял калебас с мате. Кресло слева было пустым.

– Господин Богус, позвольте представить вам моего брата, композитора Якова Гораха-Евлампию.

– Маэстро, – незнакомец поднялся и зааплодировал. – Вы пришли. Зовите меня Богус. Просто Богус.

Якову бросился в глаза его загар. Несколько секунд все трое молчали. Загорелый нажал на кнопку вызова официанта. Яков закурил сигарету с чабрецом.

Официантка принесла калебасы. Она выставила на стол коробку с сигарами.

– Попробуйте, маэстро. Гватемальские, – предложил Богус. – Лучших сигар вы еще не знали.

– Я не курю табак. Его прокляли древние майя, когда на их земли пришли испанцы.

– Все проклятия когда-нибудь спадают, – сказал Богус.

Матвей и загорелый раскурили сигары.

Седой взял паузу.

– Хочу предупредить, маэстро, что я чело век образной речи.

Яков поднес к губам бомбилью и глотнул мате. Горечь сковала рот.

– Вы никогда не видели Нил? – спросил Богус.

– Нет.

– Величественная река. По ней плывут чайки, галеры, гондолы, парусники… И все они плывут на север, потому что Нил плывет на север. Все лодки плывут на север, в царство забвения. Все заботятся о лодке, пока она плывет, но никто не смотрит на воду. Вы понимаете, о чем я?

Загорелый пригубил мате.

Яков кивнул.

– Мы предлагаем щедрое вознаграждение за наш заказ и должны быть уверены, что наши инвестиции безошибочны. Чтобы светильник горел, нужен кто-то, кто будет подливать масло. Принимаете ли вы наше предложение?

– Принимаю.

– За какое время вы беретесь выполнить наш заказ?

– Год – это нормальный срок для симфонии.

– Хорошо. Год нас устраивает. Человек с маслом приедет через месяц, считая от сегодняшнего дня.

Богус вынул из внутреннего кармана пиджака конверт и положил на стол.
– За договор, – сказал Яков и глотнул еще их отчаянно горького мате.

V. Философский камень и феминистский дискурс Adagio (спокойно)

1

Когда Майе было семнадцать лет, в ее окружении происходили странные вещи.

Ее подруга Света забеременела и родила. Ее подруга Наташа влюбилась в солиста дезметал группы и подсела на трамадол. Майя подружилась с еврейкой Женей.

Женя одевалась в ретро и вела «богемную» жизнь: курила, любила вино и употребляла на ночь марихуану для улучшения перистальтики. Женя носила ей книги по эзотерике, втягивала в разговоры о вечном и демонстрировала осведомленность в неизведанном.

Как-то в Луганск приезжал Сергей Ромасенко, известный как Искрирамс, а потом – Мастер Вишну. Женя не объяснила, куда они идут, только предупредила, что нужно будет остаться на ночь.

Лила происходила в детсаду на краю спального района. В темноте они с Женей блуждали по району, выпившие парни показывали рукой, куда идти.

«Модерн токинг», которые ревели на полдетсада, вызвали у Майи ряд вопросов. Женя посоветовала отдаться потоку опыта.

Искрирамовцы задрапировали класс розовой тканью, окна закрыли матрацами. Светились гирлянды, и пахло сандалом. Люди лежали на матах, на табуретах сидели девушки в серебряных и золотых трико. Женя объяснила, что серебряный и золотой помогают «держать пространство». Женя кивнула в сторону молодого человека, сидевшего между букетов цветов. Его глаза следили за танцем двух девушек – в серебряном и золотом. Поставили «Ласковый май». Комната детсада уже не была комнатой детсада. Люди по одному присоединялись к танцовщицам. Майе стало стыдно. Женя разулась и тоже пошла на маты танцевать.

От силы чувств Майе хотелось плакать. Майя разрыдалась. Она встала и подошла к Искрирамсу.

– Я ненавижу свою мать, – сказала она, вглядываясь ему в глаза.

– Повторяй: «Господь Вишну, проявись через мою мать».

Ну проявись же! Проявись!

2

Ее первого мужчину звали Анатолий, ему было тридцать пять, и он работал охранником в супермаркете. Он был недоволен тем, как идет его жизнь, и свободное время посвящал духовной практике. Анатолий мечтал пойти в севадары – поселиться в сатсанге и полностью посвятить себя общине и Богу.

На третьей встрече Майка лишилась девственности. Квартира была совершенно пустой, вместо кровати – матрац и несколько книг Кирпала Сингха у изголовья. Майя не боялась людей, у которых в шкафу травяные чаи, а в холодильнике – овощи и молоко. Анатолий был опрятным и чистоплотным, был с ней добрым, как ребенок.

Через три встречи Анатолий стал ее рабом. Отдав ему свое тело, она овладела его разумом.

Майя переехала от мамы к Анатолию. Хотя секс не приносил ей удовольствия, она ощутила вкус власти. Чем больше Майя игралась, тем больше Анатолий укреплялся в мысли, что карма его тяжела.

Анатолий осунулся. Под глазами появились мешки.

Однажды Анатолий сказал, что хочет переписать квартиру на нее, а сам уйдет в монастырь. Майя не поверила.

Через два дня она застала Анатолия в дверях с вещами. Он вернулся на кухню, где сорвал с холодильника прощальное письмо.

«Ты действительно уходишь?» – спросила она.

«Да».

Майя не знала, что сказать. Она чувствовала вину. Но какая вина, в чем ее вина? В том, что Анатолий сделал так, как мечтал?

«Ну, тогда пока».

«Я тебя люблю», – сказал он и стоял, ожидая ответа. Когда стоять молча не осталось сил, Анатолий ушел.

Майя хотела что-то крикнуть, но не знала что.

Больше она его не видела и ничего не слышала о нем.

3

Майя поселилась в доме Анатолия. Женя перебралась в сатсанг Искрирамса и стала девушкой в золотом трико. Майя осталась одна.

Три раза в неделю ходила на цигун, а потом еще и на йогу. В постели перед сном или отмокая в ванне, она часто фантазировала. Хотелось теплого тела.

Она сблизилась с одним молодым человеком с факультета. Занимаясь любовью в квартире Анатолия, Майя ощутила себя опустошенной.

– У меня такое впечатление, будто ты терпела. Я тебе неприятен? – спросил юноша.

Больше у них ничего не было.

Позвонила Женя. Она вернулась в Луганск и хотела ее видеть. Женя предложила пойти на драм-н-бейс. Майя согласилась. В клубе она познакомилась с юношей по имени Эдик. Утро они встретили в постели, но секса снова не получилось. Горло сжималось от слез, и Майя заплакала.

Во вторник он пригласил ее в клуб. Они сидели в чилауте большой компанией, курили кальян, говорили наперебой. Эдик обнял ее и держал так целый вечер.

Следующего звонка Майя уже ждала. Он позвонил через день, сказал, что в субботу будет опен-эйр за городом.

Майя оделась в лазурно-оранжевое платье до пят.

Был конец июля. Они приехали в село, а оттуда шли полтора часа пешком. От села тянулась процессия трансеров. Перед глазами мельтешили футболки с изображением грибов, эльфов и инопланетян с косяком, которые показывают всем «фак».

Они вышли на поляну, увешанную флуоресцентной паутиной и спиралями ДНК.

– На, – сказал Эдик. – Глотай. Грибов не удалось пробить, нашлись марки.

Майя разжевала марку и села возле огня. Боль в груди просила ее внимания, а она только загоняла ее глубже.

– Меня торкает, – сказала она. – Слышите, эй! Меня торкает.

Майя разрыдалась над своей никчемностью.

– Всегда и всех любить, всегда и всех любить, всегда и всех… – шептала она.

Потом она просила: показывай еще, Господи, показывай, какая я. Показывай, чтобы знала, как жить. А еще позже голосила: ой, не показывай, Боженька, что будет, ой, не показывай, а то страшно, страшно смотреть, ой, как страшно.

А потом молилась пресвятым угодникам, каялась и просила заступиться.

4

После трипа Майя перешла на think positive. В жизни ничего страшного произойти не может, потому что это просто реалистичный сон, bad trip космического сознания, ее отпустит, и она раскинется на всю вселенную. Ом, ом, ом.

Она нашла работу. Ей предложили быть ведущей на телевидении.

Под осень Майю стало закрывать. Дожди, депрессии, голый город. На ее заявление об увольнении редактор предложила повышение. Майя согласилась и вскоре стала знаменитостью. Ее зарплата выросла. Ее накрыло сильнее, и она ночью сбежала из Луганска в Киев, чтобы больше не возвращаться.

Она взяла кредит, открыла бюро психодизайна. Расширила штат, открыла йога-студию и попала в струю.

5

Ей делали комплименты. На нее засматривались на улице.

Когда ей стукнуло двадцать восемь, Майя решила, что она лесбиянка, и имела один лесбийский опыт.

Ей продолжали давать двадцать. Майя сменила деловой гардероб на потертые джинсы и маечки, обувала кеды за семьсот баксов и ходила на концерты легенд эйсид-хауса.

Иногда она курила марихуану, чтобы как следует подрочить. Иногда заказывала саль-вию-«двадцатку».

Ей захотелось уехать из Киева. Думала переехать во Львов. Когда она слушала «Пиккардийскую терцию», на глаза наворачивались слезы.

6

Когда она собралась продавать бизнес и уезжать во Львов, ей пришел заказ на оформление чилаута в небольшой, но состоятельной студии звукозаписи. Майя решила, что это будет ее последний заказ в Киеве, и поехала на объект изучать ситуацию.

7

На студии она заметила франта с изрытым оспинами лицом. «Нет ничего хуже, чем влюбиться в человека с такой кожей», – подумала она.

На следующий день она искала случая встретиться с ним. Под вечер он сам зашел в чилаут выпить кофе. Они разговорились.

Франт оказался композитором и музыкантом, временно работал на студии звукорежиссером. Его звали Яков, Яков Горах-Евлампия. Он был из Львова.

Он спросил, чем она занималась до этой работы.

– Вела прогноз погоды, – ответила Майя.

Франт сел за рояль и наиграл мелодию, от которой у нее сжалось горло.

– Узнаешь? – спросил он.

Она кивнула, сдерживаясь, чтобы не расплакаться:

– Мелодия из прогноза погоды после новостей… Музыка из моего детства.

– Мари Лафоре. «Манчестер и Ливерпуль».

Майя вспоминала слова песни, но все, что ей удалось восстановить, это припев: «Je t\'aime, je t\'aime…»

Дома Майя скачала песню Мари Лафоре и целый вечер слушала ее, заливаясь плачем.

8

На третий вечер они занимались любовью на ярком диване, который она придумала для чилаута, пока не перевернули его. Потом они переместились на рояль, и Майя молотила кулаками по клавишам, по белым и по черным, не в силах сдержаться, да и не желая сдерживаться.

Диван, который теперь лежал перевернутый среди рабочей пленки и ведер с краской, она придумала сама. Она сделала его похожим на тот, что был в клубе в Луганске, но это уже не имело значения.

9

Он был первым мужчиной с безупречным чувством вкуса, но больше всего их роднила гордыня.

Когда он сказал, что переезжает из Киева во Львов, Майя начала собирать вещи, чтобы поехать вместе с ним. Она не сомневалась, потому что знала, что так нужно, и все, что должно произойти, произойдет – хочет она этого или нет.

10

В семь утра Ира будет нарезать хлеб на гренки с сыром, а в четыре Иван будет есть обед.

Ом.

11

Приехав в дом Якова, Майя немедленно начала переставлять мебель и делать редизайн пространства. О своих тяжких думах она Якову ничего не говорила, потому что и сама плохо понимала их причину: может, из-за того, что к ним должны были приехать две ученицы Якова, или из-за того, что к Матвею, с той поры, как он попытался овладеть ею в раздевалке йога-студии, ощущала стойкую неприязнь.

Наконец, когда под вечер из школы пришел Иван, младший брат Якова (Майя как раз переставляла что-то в комнате), она увидела, где пронесется бледный конь апокалипсиса, и с необычным для себя смирением приняла этот факт.

На шаги Ивана она вышла в коридор. Ему было всего четырнадцать. Иван взглянул на Майю и споткнулся взглядом. Ее груди обтягивал спортивный топик, сквозь его эластичную материю проступали соски. Майя поправила плечико на топе и сдула с лица челку.

– Как школа? Поможешь? Меня зовут Майя. Я решила у вас тут все переставить.

VI. Все лодки плывут на север Animate (живо)

1

Уважаемый композитор!

Я, Казантоулос Йоланта Попандополовна, уроженка Греции, гражданка Украины, хочу узнать в самое ближайшее время, что Вы думаете о моем творческом дебюте.

К критике я отношусь спокойно, поскольку считаю, что меня нет, а этого мира на самом деле не существует. Это, однако, не мешает мне стремиться петь на сцене, поэтому пишите все как есть.

Неистово Ваша,

Йоланта

2

Уважаемая Йоланта Попандополовна!

Все есть, как есть. Начну с этого.

По поводу диска: это ужасно. Этой музыкой можно разгонять демонстрации. Поэтому или найди хорошего политтехнолога и иди в политику, или найди хорошего композитора, если иллюзорность мира для тебя не служит достаточным мотивом прекратить петь раз и навсегда.

Затем рекомендую: пройти курс классического вокала – раз, и два – задуматься о самоидентификации.

С уважением,

Яков

3

Уважаемый господин композитор!

Обрадована, что Вы ответили.

Я согласна с тем, что оценка таланта всегда относительна. Ведь палка кажется короче, только когда ее сравниваешь с более длинной, и не раньше, – говорю Вам как женщина с опытом. И этот факт никакая самоидентификация не одолеет. Также считаю, что уже нашла хорошего композитора. Я спрошу у него, не возьмется ли он изучить меня на предмет вокальных данных. Кажется, он – тот человек, что ловит большую рыбу.

Рабыня Вашего таланта,

Йоланта

4

Глубокоуважаемая Йоланта!

Рыбак ловит рыбу, но и рыба иногда ловит рыбака.

Закончила ли ты курсы драмы, о которых рассказывала мне в Коктебеле?

Яков

5

Привет, Композитор!

Или лучше: Иов, пойманный рыбой?

Как приятно, что ты помнишь наши разговоры! Ты только немного ошибся, это были курсы расстановок.

Я считаю, ныряние в глубины – это то, для чего я создана. Вода – моя стихия. Поэтому мое нескромное предложение таково: я добуду тебя из чрева рыбы в обмен на занятия по вокалу. Я до сих пор мечтаю о сцене и самовыражении, поэтому занятия по вокалу мне необходимы, как воздух. Договоримся: ты отвечаешь за процесс, а результат принадлежит Богу. Как тебе такой вариант? В Киеве сейчас ясно и холодно. Сидим с подругой в кафе, наслаждаемся солнцем и капучино.

Меня берет ностальгия по прошлому. Помнишь, как мы гуляли возле моря?

Будет честно с моей стороны рассказать про себя, если я снова появилась в твоей жизни.

В сентябре я развелась. Это было тяжело, потому что он меня сначала научил быть собой, а потом захотел сделать своей.

Его наука подсказала, что уже время расстаться. Мой путь пошел дальше. Но я все равно, можно сказать, люблю его.

Удостоверенно Ваша,

Йоланта

6

Глубокоуважаемый Композитор!

Мы все ждем Вашего письма. Забыла сказать: я тут успела познакомиться с девушкой, которая говорит, что тоже Вас знает! Имя «Яна» Вам ни о чем не говорит?:) В мире столько совпадений непредвиденных! Я хочу ее взять с собой, Вы не против? Она поможет нам добыть Вас из страшной зубастой пасти.

Кроме того, она тоже прониклась желанием учиться у Вас музыке, как только услышала, что Вы будете учить меня вокалу. Яна хочет изучать фортепиано, пение и теорию музыки. Мне кажется, Вы чудесный рассказчик, и нам будет очень интересно Вас слушать. А у меня пожелания все те же: класс вокала и взятие ответственности за процесс на себя. Вы ведь можете себе представить, на что способна женщина, которая считает эту действительность не более реальной, чем воду миража в пустыне.

Призрачно с Вами,

Иола

7

Привет, Йоланта.

Пока мы переписывались, у меня произошли перемены. Ко мне переезжает моя девушка.

Предлагаю перенести наши экзерсисы на весну.

С уважением, Яков

8

Жаль, если так и не получится побывать у Вас на студии. Про девушку Вы упомянули своевременно и уместно. В доме теперь будет кому стряпать.

Интуитивно понимающая,

Йоланта

9

Йоланта,

события последних дней показали, что дом достаточно велик, так что в нем поместятся все.

Яков

10

Композитор!

Сегодня же складываем вещи. Мы прибудем на моей машине завтра ночью.

Окрыленно, одето, собрано,

Ваша Йоланта

VII. Инкрустации дня, узоры ночи Grave (тяжело, медленно)

1

Для великого творения нужна черная меланхолия.

2

Он маршировал по аллее к озеру. С деревьев сыпалась листва. Становилось пасмурно, и земля вываливалась из-под травы черным. Ноги вели к разрушенному костелу за болотом. Вороны и вывороченные дубы. Сатурн, взойди.

Хорошее место, чтобы снимать маски и гонять чертей. Яков упал на колени перед дверями костела и припал губами к щеколде. Когда наконец падет мрак и все живое замерзнет? Когда превратится в груду зубов и шипов, чтобы не стесняться больше своего лица? Яков сел под дверями, вынул нож и положил его перед собою.

Завернутый в плащ, он ждал холода, чтобы заснуть навсегда. Знать, что во второй раз у тебя не будет того, что было, – достойный мотив распороть живот и вывалить нутро перед небесами. И прокричать: «Боже, ты меня слышишь?»

Но рука не поднялась распороть живот.

Через некоторое время Яков поплелся домой.
3
Прошел месяц, который заказчики дали ему для подготовки первых эскизов симфонии. За работу он не садился ни разу.

«Если это ад, то пусть сами со мной делают, что хотят. Я участвовать в этом отказываюсь».

Он спускался вниз, видел, что Ирена готовит завтрак, и сразу же отправлялся в рабочий кабинет.

Для человека, который сошел с ума, Яков вел себя удивительно тихо. Ничем не выдавал буйной натуры, говорил Майе, что для творения нуждается в тишине и одиночестве, а сам закрывался в кабинете и смотрел американские сериалы.
За прошлый месяц он посмотрел сериал про домохозяек, которые торговали косяками, про школьного учителя, который синтезировал амфетамин, про человека, способного отличить правду от вранья, про человека, который мог выдавать себя за других.
Одна только мысль снова поднимать старые записи, снова погружаться в запутанные, точно пуповина мертворожденного, сплетения музыки, возбуждала у него желание похоронить себя в глубокой шахте.

Яков понял, что готов перейти к просмотру мультиков. «Южный парк». То, что надо. Мультик про детей, где в каждой серии убивают одного и того же персонажа. Среди звуков я – звук ржавых петель. Среди наркотиков я – водка. Среди пациентов я – симулянт. Среди сериалов я – саус-парк.

Среди героев саус-парка я – кенни. Среди стран я – украина.

Среди актеров я – барбара стрейзанд. Среди источников я – версия. Среди версий я – пародия. Среди творчества я – система. Среди систем я – сбой. Среди узоров я – дефект производства. Среди букв я – буква ы, самая бессмысленная, которой затыкают все дыры в языке. Среди боевых искусств я – искусство отползать. Среди ударов я – запрещенный удар.

Я разбитый старый горшок, который найдут через тысячу лет археологи. Они прочитают надпись на мне – например, там будет надпись «Горухща». И они решат, что там была горчица. 4

Не решившись наложить на себя руки возле костела, Яков побрел сквозь туман домой. Возле дома он увидел незнакомый автомобиль – небесно-голубой «шеви» в стиле ретро. На багажнике «шеви» было написано «What if God is One of Us?». А на капоте были изображены два перекрещенных револьвера.

«Прибыли Силы Добра планеты Эйва», – подумал в голове кто-то, кто выдавал себя за него. А Яков понял: чудо – оно выглядит именно так.

С неба полетели первые снежинки.
5
На веранде включили свет, и Яков увидел силуэты гостей. Майя подавала чай.

– Заходи, дорогой, – позвала Майя из гостиной. – Твои ученицы приехали.

– Мы ту-у-ут! – прозвучал голос Яны.

– А вот и мой милый приехал, – раздалось над ухом, и Яков почувствовал, как вокруг него сомкнулись чьи-то крепкие объятия. Яков развернулся, и Йоланта отпрыгнула на два шага назад, прижалась спиной к стене, давая проход Майе с чайником и чашками.

Майя окинула их обоих взглядами.

– Мы тут немножко зажимаемся, ты не против? – Йоланта невинно замахала ресницами-веерами. На ее лице играла сонная улыбка, словно она жмурилась от солнца. – Мы как дети. Так давно друг друга не видели. Столько всего хочется рассказать, ой! – Йоланта прижмурилась от удовольствия. – Как у вас хорошо! Все так по-восточному.

– Это временный поиск стиля, – откликнулась Майя. – Я еще буду все переделывать.

– Да нет, очень красиво. Камин такой большой, окна такие высокие. Они открываются? – Йоланта попыталась открыть окно.

– Нет, это зимний сад.

– Ага, а тут у вас, значит, уголок для чайных церемоний. Ты занималась чайным делом, Майя?

– Я? Я нет, у меня бизнес был. При йога-студии девушки игрались.

– Как интересно! – Йоланта широко раскрыла глаза при слове «девушки». – Йога! Ты увлекаешься йогой? Давно занимаешься? И как она тебе? Как результаты?

– Нормально.

– Ну класс. Класс. – Йоланта потянулась. – А у меня одна йога… – Она сладко посмотрела на Якова. – Я люблю хорошо поспать…

– Ну, видишь, – отозвалась Майя, ополаскивая кипятком глиняные чашечки для чая, – у нас разные пути. Это тайванский бирюзовый «Минпзян-улун». – Майя понюхала сама и передала по кругу посудинку с сухим чаем.

– Это что, зеленый? – спросила, понюхав, Яна.

– Нет, это улун.

– А-а, – сказала Яна и передала посудину Йоланте.

– М-м-м-м, класс, яблоками сушеными пахнет. Держи, Яков. – Йоланта аккуратно передала ему глиняную посудину.

Яков глубоко вдохнул аромат чая.

Йоланта откинулась на подушки и издала стон удовольствия.

– Как меня у вас прет! Маэстро, вы сегодня весь вечер какой-то тихий. Как поживает ваше творчество? Пишете что-то новое? Помню, как вы меня поразили тогда, в Коктебеле, своей джигой для гобоя! Я умирала от удовольствия.

Яков ощутил, как к горлу подкатывается тошнота.

– Я…

– Боже, какая сила валит, – не дала слова сказать Якову Йоланта. Она отбросила назад голову, и волосы рассыпались по ее лицу.

– Йолка, ну ты реально гонишь, – сказала Яна. – Ваше безбашенная. А у вас тут курить можно во время церемонии?

– Да, я крейзанутая. Да, я такая… – протянула Йоланта, и девушки рассмеялись.

– Кури, пожалуйста. Я принесу пепельницу, – сказала Майя и вышла из круга.

– О Боже, призрак! – вскрикнула Йоланта.

Яков дернулся, у него потемнело в глазах.

Йоланта расхохоталась.

– Где? – поднялась Яна.

– Я шучу.

Яков осторожно глянул через плечо.

Ирена села на подоконник, положила ногу на ногу и закурила.
6
– Улун обладает пряным ароматом с нотками сушеных яблок. Вкус мягкий, послевкусие теплое, с нотками сухофруктов. Этот чай собирали и обрабатывали вручную, без применения ароматизаторов.

– Ты что, этикетку наизусть выучила?

– Нет, у меня была любовница, которая вела чайные церемонии в нашем клубе, – равнодушно ответила Майя. – А ты чем занимаешься?

– Я… я пою… Я живу… Я не знаю, чем я занимаюсь… Грибы ем… Стихи потом пишу гекзаметром. Вон, композитора искала себе для песен. А, вспомнила! Я вытаскиваю рыбаков из чрева рыбы. Иногда рыбак ловит рыбу, а временами рыба ловит рыбака, такое бывает, вот я и вытаскиваю рыбаков из рыбы.

– Зачем? – спросила Майя.

– Да от нечего делать. Ничего же нет, вот и делать нечего. Вот я и не делаю ничего.

– А сейчас? Делаешь?

– И сейчас не делаю. А зачем? Мир и любовь. Звезды на небе. Камин горит.

– Но ты же что-то делаешь, – не выдержала Майя. – Ты лежишь!

– Нет, я ничего не делаю. Это у тебя невроз, тебе кажется, что я что-то делаю. – Йоланта разлеглась на подушках. – Как хорошо ничего не делать! Повезло женщине!

Кажется, фраза Йоланты все-таки попала в цель. Майя спросила:

– Ты хочешь сказать, что я всегда слышу субъективно и что я влияю как наблюдатель на результат эксперимента?

– Майя, успокойся, ничего я не хотела этим сказать. Какой эксперимент, расслабься. Можно еще чаю?
7
– Ой, девочки, хватит вам занудствовать, – сказала Яна. – У нас есть «Бехеровка». Яков, ты будешь «Бехеровку»? Я принесу…

В окна ударил свет фар.

– Опа, у нас гости! – крикнула Яна.

Якову показалось, будто в доме разом потемнело. Йоланта засмеялась странным пьяным смехом. Она смотрела в потолок, ее глаза блестели.

– Как я рада, что вы пригласили нас, Яков! У вас тут ТАК интересно!

– Я открою, Майя, не парься, – сказала Яна из коридора, копаясь в дорожной сумке. – А, вот она. Ну, все, девочки, мальчики приехали, сейчас вмажем «Бехеровки». Обожаю «Бехеровку».
8
– Еще «Бехеровки»? – спросила Яна у Богуса. – С дороги освежиться?

– Мне тоже, – попросил Матвей.

Мужчины сидели за столом. Яна обслуживала гостей бутылкой «Бехеровки», Ирена и Майя вынесли гренки, сыр, сливочное масло и сливочное масло с оливками.

– Яна, ты можешь не курить возле меня? – произнес Иван.

– Ну йоптыть, Иван, я ж дама. Не мешай, я слушаю господина Богуса. Да, да, господин Богус, и что было потом?

– О, дорогая Яна, нас отпустили, как только мы показали наши удостоверения. Они были очень милы…

– Братец, – позвал Якова Матвей. – Выйдем покурить? Господин Богус, вы как? По сигаретке? Нет? С девушками посидите? Тогда мы с братом выйдем на пару минут. «Бехеровку»? Да, «Бехеровку» с собой берем…

Братья накинули пальто и в домашних тапках вышли на порог.

Только фонарь на пороге светил желтым, а дальше, вокруг, в поля залегла ночь.
9
– Короче, Яков, слушай сюда, – заговорил Матвей, раскурив сигарету. – Симфония будет звучать на открытии стадиона во Львове. Потом мы ее быстренько продаем полякам, и они из нее делают официальный гимн Евро две тысячи двенадцать. Они везде пропишут, что автор – поляк, там уже есть один человек, все будет чисто. Украинского следа нам не нужно.

– К чему такая секретность? – спросил Яков.

– Великие темные отцы уже здесь.

– Великие темные отцы во Львове? – спросил Яков.

– Они здесь. Они заказывают нам шоу. Ты пишешь симфонию, я все обставляю, как положено. Рука об руку, брат. Это ярко. Был методологом, а всегда мечтал стать шоуменом.

– Ты знаешь, ваша секретность, она сбивает с толку.

– Яков, ты меня знаешь, я не люблю занудствовать. Давай я скажу тебе просто. Яков, это шоу. От начала и до конца. И называется оно «Апокалипсис». Я работаю в компании, которой пять тысяч лет. Пять тысяч лет! Разве это не удивительно? Я еще никогда не ощущал такого подъема! Можешь меня поздравить – теперь я возглавляю украинский филиал! – Брат глотнул еще «Бехеровки», вытер губы и продолжил: – Нам нужен алтарь. Лучшего, чем новый стадион во Львове, мы не нашли. По дислокации, по историческому, по социальному контексту. Я сказал господину Богусу: если мы хотим мистерии, если мы хотим шоу, от которого будет трепетать весь мир, все, что нам нужно, – это Донецк и Львов. Все прочее сделают за нас сами зрители.

– Вы что, играете в фашистов?

– Это фашисты играли в нас. А мы просто развлекаем публику. На планете семь миллиардов зрителей. Наше кредо – «шоу маст гоу он». Я господину Богусу сказал: мой брат, только он может написать такое. Архетипы, символы, скрытые послания – это все его сфера. Яков, твою симфонию будут исследовать музыковеды. Они будут искать связи, аллюзии, ключи к пониманию того, что же происходило в две тысячи двенадцатом во Львове. Только мой брат, сказал я им, настолько поведенный, чтобы писать симфонию для конца света.

– Я должен написать симфонию для конца света?

– Да, ты должен написать симфонию для конца света. Это твой шанс стать великим! Молчи, не говори ничего, я знаю, ты в восторге.

– Я в легком шоке.

– Тем лучше для симфонии. Слушатели тоже должны быть в легком шоке. Теперь в мире столько компьютерщиков, столько юристов, столько экономистов! А нам катастрофически не хватает сценаристов. Нам не хватает композиторов. Нам не хватает драмы! Личная драма уже никого не волнует. Драма нации – это драма на каждый день. Каждый день кого-нибудь взрывают. Где-то происходит геноцид. При этом людей не становится меньше! Их становится больше! И их нужно развлекать! Яков, работы – непочатый край. Мы берем новую высоту, чтобы освежить восприятие действительности. Мы говорим об агрессивных пришельцах. Мы говорим об астероиде, который может перефигачить нашу планету пополам. Мы говорим о чипах, которые будут вживлять под кожу перед концом. Мы говорим о том, что время может закончиться и никогда не будет нигде и ничего!

– Я не уверен, что хочу содействовать силе, которая все это совершает.

– Тут, брат, я отвечу тебе словами товарища Кришны, которые он сказал товарищу Арджуне перед битвой на поле Курукшетр. Ты композитор, и твой долг – писать музыку. Они уже все и без того мертвые, поэтому иди и выполняй свой долг.
10
– Господа, я, наверное, оставлю вас с девушками, что-то я устал. Пойду отдохну. У меня же работа. Я привык вставать до рассвета.

– Идите, маэстро, и ты, Майя, тоже иди отдохни, мы тут о гостях позаботимся, – сказала сладко Йоланта.
11
– Мне не нравится, что эти девушки приехали в наш дом, – сказала Майя, когда они остались вдвоем.

– Что тебе в них не нравится?

– Мне не нравится, как они разговаривают, как они ведут себя со мной и с тобой, и вообще, мне все это не нравится, Яков. Чем ты тут занимаешься, почему вдруг приезжают эти девочки. Я тебя знаю два месяца, и я не знаю, что мне теперь делать.

– Задуматься над самоидентификацией?

Майя наотмашь влепила ему пощечину.

Яков невозмутимо ответил:

– Мой совет: относись к их присутствию как к неминуемому ходу истории.

– Ты хочешь, чтобы я уехала отсюда? Ты этого добиваешься?

– Нет, я хочу, чтобы ты осталась.

– Ты хочешь жить шведской семьей?

– Я хочу покоя. Просто оберегай мой покой, пока я буду писать эту долбаную симфонию.

– Поговорим завтра. Я устала. Мне все это не нравится. Завтра я решу, что мне делать.
12
В четыре утра Яков проснулся. Набросил плащ и вышел из дома.

На улице было еще темно. Весь двор покрыл иней. Яков трясся и стучал зубами.

Сон покинул его, оголив пустыню разума – разрушенные машины, краны, дырявые от коррозии здания мегаполиса, вымерзший под инеем металл до самого горизонта.

Голова гудела от переполненности хаоса хаосом.

«И-Цзин». Гексаграмма 29. Двойная бездна.

Сделать хоть что-нибудь в таком состоянии – ну разве это реально?

Вернулся в дом. Оделся в чистое. Сел за клавиши.

Ничего.
Из него не текло ничего. Ни капли музыки, ни бита звука.

VIII. Колесница Господа моего Andante (не спеша)

1

На веранде мирно беседовали о погоде Богус и Майя.

– Маэстро, мы в ожидании, – сказал Богус, когда Яков спустился к завтраку.

– Приветствую. – Яков пожал руку Богусу и сел в кресло возле Майи. Та была в белом. Сделала вид, будто не замечает Якова. – Я работал с самого утра.

Богус кивнул.

– Маэстро, ваши усилия бесценны. Мы благодарны вам за преданность идее. Кроме того, как куратор должен заметить, маэстро, что у вас тут – творческая атмосфера! Знаете, жертвой стереотипов может стать кто угодно. Я рисовал себе нелюдимого творца в хате-мазанке на краю села. А тут – совершенно светская жизнь! Трансцендентно! Просто трансцендентно! А ваши музы? Они чудесны! Этот завтрак – это эпоха Возрождения! Хлеб, сыр, овощи, кофе. Фламандия и малые голландцы. Завтрак в зимнем саду. Сколько света! Сколько северного света! Маэстро, а вы не пробовали рисовать?

– О, маэстро проснулся. – В зимний сад зашел Матвей в майке и домашних брюках. От него пахнуло лосьоном после бритья. – Ну шо там, покажешь нам теперь симфонию? Я думаю, господин Богус хотел бы уже что-то послушать.

– О нет, там еще нечего показывать…

– Да ну, не стесняйся. Все свои.

– Зачем такая спешка? Я не хочу спекулировать идеями. Все должно быть прилично, эстетично. Еще есть время…

– Яков, у тебя был месяц на то, чтобы подготовить все прилично и эстетично. Дай что-нибудь послушать… – Матвей присмотрелся к Якову внимательнее. – А ты вообще писал что-нибудь?

– Я…

– Какие дамы! Какие мадмуазели! – Мат вей встал навстречу Йоланте.

После сна Йоланта очаровывала детской припухлостью и нагло этим пользовалась.

– Да-а, мы да-амы, – потянулась, зевая, Яна.

К завтраку она пришла в салатовом костюме с заячьими ушками на капюшоне.

Ирена молча сидела на подоконнике, курила и смотрела в окно. За окном летели снежинки.

Матвей занялся девушками.

Яков незаметно вышел из-за стола. Ушел, закрылся в мастерской. Включил компьютер, запустил Интернет и сел смотреть сериал.
2
– Я же сказал: ко мне не заходить! – рявкнул он Йоланте, когда та без разрешения зашла в его кабинет.

– Ты работаешь?

– Как тут поработать, когда все туда-сюда бегают. Мы договаривались, что вы приедете помогать, а не мешать.

– Солнце мое, не сердись. Мы договаривались, что ответственным за работу будешь ты сам, а то, что получилось, мы отдаем Главному.

– Какому еще главному?

– Тому, кому все это принадлежит.

– Я ответственен за это.

– Вот и хорошо, рыбонька. Не бойся, мы уже здесь. Мы тебя проведем. Я пришла передать тебе от Яны, что твой брат Матвей – большой хулиган. Не знаю, о чем это она. А еще я хочу сказать, что мы все вместе идем на прогулку к озеру, и тебе нужно пойти с нами.
3
Прогулка с Богусом к озеру длилась недолго – было холодно.

Девушки бегали вокруг мужчин, Яна кричала, что хочет собаку, и просила Богуса и Матвея подарить ей какую-нибудь, чтобы она ходила с нею на прогулки. Йоланта спрашивала, когда же маэстро начнет учить их музыке.

Яков кутался от всего этого еще глубже в шарф.
4
По дороге от озера Богус взял его под руку и сказал:

– Я старый человек.

Яков молчал.

– Мои глаза идут вперед, на шлемы испанских завоевателей, – тихо добавил Богус.
5
Яков вернулся в свою комнату и понял, что, выходя, забыл закрыть ее на ключ.

В комнате не было никого.

Было только впечатление, что вещи не на своих местах.

Во рту пересохло.
6
«Пойди скажи брату».

«Нет, он скажет это вечером. И вообще. Вечером он им скажет все, что думает».

«Разрушить все. Не оставить камня на камне».

«Да. Разрушь все».

«Сейчас, успокоюсь немного».

Яков полез на «Фейсбук», открыл страницу Йоланты и прочитал свежую запись. Пользователю «Яна Стрейнджлав» это нравилось.

«Помнишь буддийскую притчу про колесницу? Монах Нагасена рассказывал ее царю Милинде, чтобы проиллюстрировать великое очевидное. Он попросил царя привезти колесницу, запряженную лошадьми. Нагасена распряг колесницу и спросил:

– Разве кони – это колесница?

– Нет, достойный, кони – не колесница.

Тогда монах снял с колесницы колесо и спросил:

– Разве это колесница?

– Нет, достойный, это не колесница, – отвечал правитель.

Так монах снимал деталь за деталью, спрашивая у царя, разве эта деталь – колесница. Каждый раз правитель вынужден был говорить, что это не колесница.

Когда от колесницы осталось одно дышло, монах спросил:

– Разве это колесница?

– И это не колесница, достойный! – сказал правитель.
– Где же тогда колесница? – спросил монах».
В чате выскочило сообщение от Йоланты.

«Уважаемый композитор!

Мы внизу с Вашим братом весело проводим время, рассказываем истории. Не хотите ли присоединиться к нам, раз уж Вы не пишете, а лазите по Интернету?:))»
7
Вечером за чаем собралась вся компания. За окнами виднелась голая земля. К земле примерзло все, что на ней было: вода, листва, упавшие деревья, лягушки, мыши, ежи. Матвей рассказал, что за ночь во Львове замерзло четверо бездомных.

Небо оставалось прозрачным. Закат был цвета гнилой вишни. На снег, что прикрыл бы зверства мороза, нечего было надеяться.

Яков, набравшись наглости, пошел вниз.

Он собирался высказать им все, что думает.

И покончить с этим раз и навсегда.

И пусть будет, что будет.

Ему все равно.
8
– Яков, Матвей сказал нам, что ты солипсист? – спросила Йоланта, как только Яков спустился в сад. Она пришла из душа, с влажными волосами, завернутая в мокрый перламутровый хитон, который в деталях стекал по ее грудям.

Яков взглянул на Матвея.

Матвей пожал плечами и развел руками.

– Я им объяснил, что человек, который не считает других людей реально существующими, называется солипсистом. Поэтому я им сказал, что ты – солипсист. Ты же игнорируешь заказчика, игнорируешь представителя заказчика, даже меня, своего брата, игнорируешь. Наверное, думаешь, что можешь так поступать с заказом?

– Ты лазил ко мне в комнату.

– Ты ничего не написал. Ты далее не садился.

– Ты лазил в мой компьютер, Матвей! Если честно, ты уже заманал меня…

– Яков, тут дамы, ну что ты…

– Да. Я солипсист. Я – солипсист. Идите все в сад. Я не собираюсь писать ваш дурацкий заказ.

– Ты что, мученической смерти хочешь? – Матвей наклонился вперед, к Якову. – Хочешь как ранние христиане? На крест хочешь? В клетку к бультерьерам хочешь?

– Мне не сообщили, что за проект мы делаем.

– Я же тебе сказал: симфония к открытию Евро две тысячи двенадцать.

– Я не знал, какие цели преследуются.

– Ты – не знал?.. Не верю. Да и какой на хрен тебе интерес, что за цели? Я же тебе сказал: не твоего ума дела, разберутся без тебя. Ты – ремесленник. Твое дело – изготовить товар в обозначенные сроки. Окстись, Яков! – Матвей хлопнул ладонью по столу. Он раскраснелся. – Солипсист он, курва.

– Вы меня не заставите.

– Ой, а шо тут у вас такое происходит? – промурлыкала Яна, вплывая в каминную. – Йолка, что за движуха? Ты им что, «Бехеровки» не налила?

– Они такие быстрые, как дети! Яков только зашел, а они уже поссорились. Матвей назвал Якова солипсистом, а тот сказал, что симфонию писать не будет.

– Симфонию писать не будет? Типа, обиделся? Масичка, не обижайся, Матвей не имел в виду ничего плохого. Как он назвал Якова?!

– Солипсистом.

– А это шо такое? А, это типа когда других не замечаешь? Да, Яков? Ты солипсист?

– Да, я – солипсист.

– И шо, симфонию из-за этого писать не будешь?

– Не буду.

Яна села и задумалась.

А Матвей обратился к Богусу; тот тихо пыхал трубкой возле камина.

– Господин Богус, вы только не сердитесь, вам не придется ничего делать. Я понимаю, вы – куратор, но позвольте, я сам все улажу. Я знаю его как облупленного, он совсем не это имел в виду. Яков – он же талантище. Гений! Тронутый, но ведь гений, не поспоришь. Как жаль, что отца нет – он бы его быстро за симфонию посадил…

– Нет-нет, что вы, я понимаю, это ваша семейная жизнь, я тут вмешиваться даже и не собираюсь. Вон как, солипсист! Но я действительно согласен, что симфонии это ну никак не касается…

– Так и я ж ему о том же. Господин Богус, вы только не волнуйтесь, я сам все устрою…

– А я вот что хотела спросить, – проговорила вдруг Яна. – А солипсист может быть гомиком?

– Яна, ну что ты такое спрашиваешь? – возмутилась Йоланта.

– Ну, ему ж не в западло должно было бы… Я в этом смысле спрашиваю…

Повисла гнетущая тишина.

В трубе завывал ветер.

Богус раскурил трубку с вишневым табаком. Яков оглянулся, не зная, куда теперь себя подевать.

– Богус, можно взглянуть на ваш портсигар?

– Конечно. – Богус передал жестянку Якову.

– Это Дарвин? – поинтересовался он.

Интересная вещь – этот портсигар. На черно-белом эстампе за письменным столом сидела обезьяна, подперев рукой подбородок. На обезьяне было пенсне. Взгляд обезьяны направлен в окно, на что-то, похожее на черный подсолнух.

– Да, маэстро. Это Дарвин. Он наблюдает солнечное затмение.

Яков вернул портсигар Богусу.

– И что же видит Дарвин? Череду перерождений от обезьяны до «Битлз»?

– Неизвестно. Возможно, думает, что человек отличается от животного только тем, что курит.

– Вы верите в происхождение человека от обезьяны?

– Словосочетание «происхождение человека» для меня – сугубо поэтическое. Реальный человек – вот что интересно. Ecce homo – вот человек. – Богус указал на Яну. – Реальная. Все прочее – поэзия. Поэзия оставляет место для свободы. Вы согласны?

– Я устал от поэзии. Для меня поэзия – это ад.

– Может, вы играете не за ту команду?

Яков замолчал.

– Богус, а вы любите рассказывать истории? – спросила Йоланта. – Я ужасно люблю красивые истории.

Девушки продолжили ненавязчивое распитие «Бехеровки».

Яков поднялся, не говоря ни слова, вышел и закрылся в своей комнате.
9
Этой ночью Майя ложилась спать одна.
10
Где-то около одиннадцати, когда все уже должны были спать, дом был растревожен криками.

Яков сбежал вниз посмотреть, что происходит.

Спустились посмотреть также Майя и Иван.

Возле закрытой двери ванной стояла Яна. Она скреблась в дверь и приговаривала:

– Масичка, ну пусти, дай я с тобой поговорю…

Из ванной доносилось рыдание Йоланты.

Матвей, голый, стоял под дверью.

– Открывай, кому говорю! Открывай, мерзавка! Я тебе покажу «играться». Вообще охамела…

– Да иди ты, слышишь? Нашелся тут фраер… – Яна сказала это так презрительно, что Матвей лишился дара речи. Он развернулся и, бормоча проклятья, ушел.

– Что случилось? – спросила Майя.

– Я не знаю, – буркнула Яна. – Все нормально. Масичка, он уже ушел, пусти меня.

Дверь в ванную приоткрылась, и Яна проскользнула в щель. Дверь закрылась, и снова послышалось горькое рыдание.
11
Яков остановил Майю, взял ее за плечи и спросил:

– Ты как?

Майя не откликалась.

– Да что это такое с вами стряслось?

Майка, не оборачиваясь, пожала плечами.

– Ты плачешь? Почему ты плачешь?

– Нипочему, – прошептала Майя сквозь слезы.

– Тогда почему плачешь?

– Страшно, поэтому и плачу…

– А почему страшно? Почему страшно?

Майя снова пожала плечами.

– Что-то изменилось между нами и больше не будет таким, как когда-то.

– При чем тут мы?

Майя тихонько зарыдала. Яков обнял ее и с ужасом понял, что не чувствует ничего.
12
Богус сидел один возле пылающего камина.

Трубка давно погасла.

Иногда он подкладывал еще полено. В трубе выл ветер. Было три часа ночи.

В дверь в сад что-то заскреблось.

– Любимый, это я.

В дверях стояла на четвереньках Йоланта. Кошечкой она подошла к Богусу и потерлась головой о его колено.

Йоланта была голой.

– Ты такой мужественный, – сказала она ему на ухо, оказавшись у него на коленях. – Как ты меня нашел? – промурлыкала она, распуская узел его галстука – Ты позволишь мне поиграть еще немного? Я еще не наигралась. Позволишь? – Йоланта заглянула ему в глаза. – Мой бесценный. Еще немножко… – Йоланта отползла, не сводя с него глаз. – Еще немножко поиграюсь… Еще немножко…

Богус подложил еще одно полено, и огонь запылал ярче.

В трубе выл ветер.
Эписодий третий

IX. Золотая чайка переплывает бездну Allegretto (подвижно)

1

Богус застал Якова в зимнем саду за роялем. Только начинало светать, но большие окна давали достаточно освещения, чтобы опредметить террасу.

– Приветствую, маэстро! – произнес Богус. – Девушки говорили, что вы поднимаетесь рано.

– Приветствую, – сказал Яков, не отрываясь от клавиш.

– Шнитке? – спросил Богус.

– Сильвестров.

– Концерт для фортепиано и виолончели?

– «Метамузыка».

– «Метамузыка»… Хм…

Богус поставил на огонь кофе.

– Маэстро, я так понимаю, у вас возник ли проблемы с выполнением заказа? Вы бес покоите великих отцов. Высокое дерево низ ко гнется, маэстро. Вы не забыли историю про Нил?

Богус назвал несколько имен.

Яков перестал играть на фортепиано и повернулся к Богусу.

– Вы знаете, Богус, я тоже человек образной речи. Как-то раньше было стыдно в этом признаться, а при вас – нет. Так вот. Богус, вы видели Гималаи?

– Нет.

– Величественные горы. Один олигарх решил выяснить, в чем же великий секрет жизни. Он собрал большой эскорт из джипов, коней, колесниц и отправился в Гималаи искать мудреца, который знал ответ. Мудрец жил на вершине высокой горы, далеко в Гималаях. По дороге свита олигарха падала в глубокие ущелья, их рвали дикие звери, они тонули на переправах через горные реки. Но олигарх не сдавался. Когда с ним никого не осталось, он пошел дальше сам. Его мобилка села, его паспорт раскис, а кредитную карту вырвало из рук ветром. Наконец он дошел до пещеры, в которой жил отшельник.

– Вон как.

– Да. Итак, олигарх спросил у отшельника: «О достойный! Скажи мне, в чем великий секрет жизни?» Отшельник оценил усилия вельможи и ответил: «Я расскажу тебе, в чем великий секрет жизни. Слушай внимательно. Секрет жизни в том, что жизнь – это река». Олигарх посмотрел вокруг, чем бы бросить в отшельника, чтобы сразу прибить, но тот жил бедно и в пещере ничего не было. Тогда олигарх закричал в гневе: «Я потерял всех своих слуг, все мои джипы и колесницы остались на дне глубоких ущелий! Мой телефон сел, мой паспорт раскис в говно, прошу прощения, мою кредитную карту сдуло ветром! И я прошел столько километров, чтобы услышать, что жизнь – это река?» Отшельник оценил самообладание олигарха и сказал: «Хорошо. Хорошо, ты убедил меня, ты – достойный. Я открою тебе настоящую тайну жизни. Жизнь – это не просто река. Это очень большая река».

– Привет темным отцам! – Яков хлопнул крышкой рояля, встал и пошел в кабинет.

Майя уже хлопотала у стола, нарезая хлеб на тосты самым длинным ножом в доме, и Богус засмотрелся на блеск его лезвия.

– А где же наш Иван? – поинтересовался Богус у Майи. – Вчера я не видел его до ужина. Майя, скажите, Яков любит своего брата? А Иван – он рисует?

2

– Милый мой композитор, ты выглядишь разбитым, как старая барабанная палочка. Позволь тебя приголубить…

– Не трогай. Жертвы твоих неясностей не спали всю ночь. Зачем ты с Матвеем так по ступила?

Йоланта улыбнулась и расправила волосы.

– Он бы нам только мешал.

– Что ты несешь…

– Он бы не успокоился, пока не достиг цели. Мне не нравится такое отношение. Он бы надоедал. Он ужасно навязчивый. А еще он бы мешал нам.

– Вам?

– Нет. Нам. А твое внимание, композитор, должно быть в творчестве, в божественных дерзаниях. Я сделаю все, чтобы никто не отвлекал тебя.

– Не слишком много берешь на себя?

– Женщина должна заботиться о земном, чтобы мужчина мог прорываться в небеса.

– Как заманчиво. Почему у тебя эта улыбка?

– Не знаю, композитор. Может, у тебя есть догадки?

– Вот, держи. Лекция первая. И не улыбайся так.

3

В три часа дня возле дома зарокотала машина.

С базара вернулись Матвей и Богус.

– Что это такое? – спросил Яков, указывая на третьего персонажа, который зашел на веранду вместе с Матвеем и Богусом.

– Уважаемый маэстро! Мы с вашим братом заехали на рынок – на Краковский. Там я осуществил все возложенные на меня госпожой Яной полномочия. Его зовут Месье. И он полностью ваш.

В коридоре сидел взрослый черный пудель. Вследствие нехватки такта он завалился на бок, выставив на всеобщее обозрение доказательства того, что он действительно пес.

– Какой пуделек классненький, – сказала Яна. – На на на!

Пудель подбежал к ней и уперся мордой между ног.

– Спасибо за внимание к моим гостям, господин Богус. Но почему пудель? – спросил Яков.

– Да, маэстро, это хороший вопрос. Я спрашивал себя: «Может, нам нужен ротвейлер? Нет, это не может быть ротвейлер. Тогда, может, это ризеншнауцер? Нет, это не может быть ризеншнауцер. Может, это овчарка?..»

«Месье», – мысленно повторил Яков.

4

За столом собрались все: Богус, Матвей, Иван, Яков, Майя, Ира, Яна и Йоланта. Йоланта спрашивала, кому еще рагу, и добавляла салата. Богус попросил две порции. Матвей съел три.

Рагу у Йоланты получилось вязким, перченым, душистым. Оно истекало соками разгоряченной прелестницы.

Майя отварила рис для себя.

5

Когда за столом воцарился сытый дух, заговорила Майя, пантера с зелеными глазами.

– Господин Богус, что вы думаете о конце света? Ближайшая дата – это две тысячи двенадцатый, год вашего чемпионата. Ведь игра в мяч пошла от майянцев.

– Да, это была ритуальная игра, игра-мистерия. Играли двенадцать игроков, по количеству богов в пантеоне. Они швыряли друг другу тяжелый каучуковый шар. Майянская Вселенная лежит на четырех цветах: на черном, белом, на синем и на желтом. Четыре стадии, две стороны, одна вселенная. Я имею в виду один мяч.

– Как флаги Евро две тысячи двенадцать. Флаги Польши и Украины.

– Да, Майя. Неотвратимое на то и неотвратимо, чтобы происходить. Я не задумываюсь над тем, что будет в две тысячи двенадцатом. Кто знает, когда наступит мой две тысячи двенадцатый? А когда может наступить две тысячи двенадцатый для вас?

– Финальный матч будет в Донецке, – прибавил Матвей. – Представь себе, Майя. Стадион «Донбасс-Арена». Прожектора. Трибуны. Ринат Ахметов. Возле него – Чарлз Дарвин. Над полем – полное солнечное затмение. На трибунах – танцы святого Витта. До конца света – три минуты, ровно три минуты. Равнодушным не останется никто. – Матвей заговорил голосом спортивного комментатора: – Итак, арбитр подает мяч, мяч переходит к Кецалькоатлю, пас на Перуна, опасная ситуация на штрафной площадке, полузащитник Кали-Юги Тескатлипока пытается сыграть против правил, снова Лакшми-Нараяна… пас на Алу Парата, Алу Парата обводит второго полузащитника Уицилопочтли… Передача на Кецалькоатля… ГОЛ!!! ГОЛ!!! Такого экстаза мы еще НЕ ИСПЫТЫВАЛИ!!! «Шамбала» – чемпион!

Йоланта заржала.

– Простите, – сказала она, успокоившись. – Снесло голову. Так смешно!

Богус кивнул, словно между прочим:

– В две тысячи двенадцатом произойдет решающий матч, Яков. Представляете звучание своей симфонии на открытии этого чемпионата?

Яков покачал головой. Скрестив руки на груди, он сидел отдельно от всех, как засохший корень.

– Нет, ее не будет.

Яков взглянул на Матвея. Матвей закатил глаза к небу, встал из-за стола и пошел на кухню.

«Ну вот. А ты волновался. Ты победил!»

Яков ощутил жар в ногах. Предчувствие свободы.

– Матвей, что ты задумал? Прекрати! – вскрикнула Майя. Яков успел только увидеть лезвие ножа, которое блеснуло возле его глаз, и треск липкой ленты. При чем здесь лента?

Яков начал вырываться, но было уже поздно. Матвей заломил ему руки за спину и смотал их скотчем. Майя (было слышно, что ей не хватает воздуха) кричала:

– Ты что делаешь?! Матвей, прекрати! Хватит! Ты что, сдурел?

Матвей заломил ему ногу и примотал ее к ножке стула. Пара секунд, чтобы примотать и вторую.

– Ну вот, теперь все нормально. Господин Богус, вы не пугайтесь, это у нас сугубо семейные разговоры. Не обращайте внимания, продолжайте. – Матвей вытер пот со лба. – Что там вы рассказывали про Марию-Антуанетту?

– Ах, Мария-Антуанетта? Мария-Антуанетта из рода Габсбургов была уверена, что влияла на ход событий при помощи колоды карт. Раскладывая пасьянс, она считала, что мир понимает и слушается ее. Когда началась Французская революция, королеву бросили в тюрьму, чтобы отсечь ей голову. Мария-Антуанетта всю ночь раскладывала пасьянс, который повернул бы мир так, чтобы казнь отменили. Ее застали за незаконченным пасьянсом. Ее последние слова на эшафоте были таковы: «Почти получилось».

– Ты слышишь, Яков? Почти про тебя история. Да-да, продолжайте, господин Богус, я вернусь через минутку. А ты, – он показал ножом на Майю, – даже не думай ему помогать. Ты поняла меня? В угол. То-то же.

Матвей побежал на второй этаж.

– Более, что здесь происходит! – Майя схватилась за голову. Она бросилась отвязывать Якова. Но Матвей пришел быстрее, чем она успела что-либо сделать.

– Я же сказал: не подходи. Это тебя не касается. Он – не твоя семья. Он – моя семья. Это ты освободила мамину комнату без моего разрешения?

– Да, я там…

– Большое спасибо.

– …занималась йогой…

– Ты не против теперь заниматься йогой в другом месте?

Матвей одним движением опрокинул стул с Яковом на задние ножки.

– Вы общайтесь, общайтесь… А мы с бра том пойдем писать симфонию.

И Матвей потащил стул с Яковом к лестнице.

6

– Яков, ты не представляешь, как мне неприятно это делать. Неприятно… и тяжело… – кряхтел Матвей, втаскивая стул с братом по лестнице. – Мне очень, очень жаль, что это происходит. Я так и знал, что ты выкинешь какой-то фокус.

– Да какой фокус? Вы делаете мировые катастрофы! Вы устраиваете геноцид!

– Не преувеличивай наших заслуг, Яков. Я делаю это для твоего же блага. Солипсист хренов, – сказал Матвей, затаскивая стул в мамину комнату. – Тебя что, для этого папа с мамой сделали? Так, и чтобы никаких глупостей мне. Нож очень острый. Я волнуюсь. Я могу психануть.

Матвей разрезал липкую ленту и выдернул из-под Якова стул. Тот повалился на пол.

– Сделай то, что должен сделать, и живи достойной жизнью! – сказал Матвей уже на пороге, держа в руках нож и стул. Вышел и закрыл дверь с другой стороны на ключ.

– Я что, кровью должен вам на стенах писать симфонию? – прокричал Яков ему вслед. – Тут ничего нет.

Через некоторое время дверь открылась, и Матвей бросил в комнату горсть маркеров.

X. Черный заяц, красная рука Andante non troppo (неспешным шагом)

1

Вся компания сидела тихо.

– Ты, – сказал Матвей Майе. – Я тебя знаю. Можешь оставаться. Чтобы никаких поджогов дома. Найду твоих родителей и сожгу их дом, чтоб ты понимала. Чтоб никаких, поняла? Это тебе не романтическое кино. Никаких подкопов, тайного освобождения, никаких покушений на главного надзирателя. Завтра мне нужно съездить в Киев. Я приеду и проверю, не было ли диверсий. И проверю, что там наш маэстро. На хлеб и воду его. Ты отвечаешь за него, уяснила?

Майя поняла, что настал момент, по которому она плакала, когда слушала Мари Лафоре, когда думала про Львов. И от ее решения зависит все.

2

Ей уже давно не пятнадцать, не шестнадцать, не восемнадцать, а она все равно лажает. Есть жизнь, которую нужно прожить, и лучшее, что можно с ней сделать, – это позволить ей происходить.

Поняв это, Майя, вплоть до сегодняшнего дня, ставила вновь и вновь один и тот же диск – нью-эйдлсевский сборник с песнями Оливера Шанти, Китаро, Вангелиса и других композиторов, чья музыка отвечала мотиву океанической любви.

В конце концов, Йоланта действительно девочка для секса. Не больше. Достаточно посмотреть на нее, на ее манеру краситься и одеваться – это какой-то эскорт сервис, а не человек.

3

С Матвеем Майя держала дистанцию еще в Киеве, с той поры, когда он попытался ею овладеть на йога-студии.

В Зазеркалье оставался только Иван. Он лучшим образом подходил для того, чтобы разрядить эмоции.

Эмоции нагромождались.

Их становилось тем больше, чем сильнее Майя старалась разобраться в себе и в том, что с ней происходит.

Уже не вспомнить, какой это был день по майянскому календарю, когда Майе довелось встречать Богуса одной за завтраком. Скорее всего, это был день флейты – день выдохов в одиночестве: вздохов от грусти, усталых вздохов, вздохов по любимому. А еще вздохов от труда, от оргазма без партнера, от курения голубого лотоса, от облегчения и от бестолково потраченного дня. Майя поняла, что флейты – ее астрологический знак в космосе Якова. При воспоминании о Якове становилось одиноко.

Одиноко встречать Богуса выпало как раз на флейты.

4

Майя учила с Иваном уроки, потому что решила заменить ему мать. Она много читала, знала, что это перенос, понимала, что здесь замешаны воспоминания об Анатолии. Ничего больше сделать с этим не могла.

Она потеряла свой путь еще там, в детстве. А блуждать в потемках больше сил не было.

Она поставила все на Якова и считала, что он приведет ее назад, к началу всего. Туда, где она утратила себя.

Где есть смысл, более сильный, чем год 2012, туда, где есть ради чего жить и есть за что умирать. Где есть нечто большее, чем нейрофизиологические реакции, и где не обязательно должно произойти то, что она увидела во снах и растолковала по жестам и взглядам.

Но завтра она будет плакать не из-за печального содержания своих снов. Утром она разберется в символах своего сновидения, сделает выводы – и ничего не изменится. Майя знала это и ничего не могла предпринять. Она падала.

Майя зажгла ароматическую палочку. На упаковке с палочками она прочитала девиз фирмы – лучший рекламный слоган за всю историю человечества. «Everyone has a reason to pray – у каждого есть причина помолиться». Разве не фантастика? 5

Она заметила в себе склонность брать над ним верх. С Иваном у нее было неоспоримое преимущество – ведь кто он такой? Ему едва исполнилось четырнадцать, представитель нарциссического поколения эмо. Не слышал про гештальт-терапию и Уилбера, не добирался до Юнга и Грофа, не задумывался, что со всем этим потом делать.

Майя видела сценарий их взаимодействия, пыталась выйти из него и понимала, что сама же хочет еще.

Она подтягивала свой английский видеолекциями Кена Уилбера с YouTube. Лекция, которую они смотрели, была посвящена высшим холонам эволютивного проекта – тонкому и причинному уровням. Для Ивана эта лекция была обречена на непонимание, и Майя ждала, когда тот выкажет недовольство. Он сопел, но переводил предложение за предложением вслух, останавливая фильм на несколько секунд.

– Each of you has the sense of "I am", and recognition of I-am-ness signifies the presence of Big Mind, – говорил маленький Кен Уилбер с монитора.

– «Каждый из вас имеет… смысл»…

– Ощущение или переживание, – подсказывала Майя.

– «…имеет ощущение или переживание»… оф… «переживание "я есть" и»… не разобрал.

– «И распознание состояния Самости обозначает присутствие Великого Сознания». Слушай внимательнее. – Майя пустила видео дальше.

– You\'re aware of your own I-am-ness right now. It\'s the unavailable guide to big mind, and the only way to this is to be aware of the only think – the presence of I am… I am… I am… I am… I am… I am… I am… I am… I am… I am… I am…

– Заело, – прокомментировал Иван.

Майя с раскрытым ртом смотрела на экран.

Экран дергался в петле, голос Кена Уилбера повторял из колонок:

– I am… I am… I am… I am… I am… I am… I am…

– Невероятно, – произнесла она. – Ты понял, что произошло?

– Дай перезагружу его, – отодвинул ее Иван.

– Погоди. Ты вдумайся, что произошло!

– А шо произошло?

– Компьютер попал в состояние Биг Майнд, про которое говорил Уилбер! Наш компьютер только что осознал себя, нашел свое Я! Прикинь, это работает!

Иван не доверял ее восторгам.

– Ты осознай! Компьютер понял, что он существует. Это самадхи. Мы с тобой стали свидетелями самадхи. У нас в доме появилось просвещенное существо. Ты знаешь, что семья, в которой родился просветленный, благословенна Богом, потому что он будет молиться не только за семью, но и за все село?

– I am… I am… I am… I am… I am… I am… I am… – повторял компьютер.

– Я в это не верю, – буркнул Иван.

– Ты бы еще спросил «что это ему дает?» – рассмеялась Майя. – В этом доме происходят чудеса!

Иван поднялся и выдернул из розетки тройник, к которому был подключен компьютер. Монитор погас, комп замолчал.

– Ты что сделал? – спросила Майя.

– Он перезагрузится, и все будет нормально.

Наглость, которую Майя ощутила в его интонациях, в его ленивой, пассивной, блудливой позе, разогнала ее злость до опасного градуса, и девушка хлопнула его рукой по заднице. Раз, другой, третий…

– Ай, ты что делаешь! – обернулся Иван.

Майя схватила его за руку, дернула к себе и стала лупить ладонью по этому наглому, самодовольному заду. Иван вырвался. Под горло ей подступили слезы.

– Ты что, сдурела?

Ее рука гудела и горела. Врезала она хорошо ему. Так ему и надо. Иначе с ним разговаривать нельзя.

Майка поднялась и молча вышла из комнаты.

– Эй, ты чего? – услышала вслед.

Бессилие и злость сжимали ей горло, но Майя так и не смогла расплакаться и начала собираться на прогулку.

Просто все это зашло слишком далеко. Слишком болезненно. Слишком надрывно. Она заигралась. Все, что она хотела, – отомстить, не больше. А надрывалось что-то в совсем другом месте.

Вот всегда так. И главное – в поле же не убежишь от себя. Вокруг – только ты.
6
В то утро Майя проснулась, когда Якова уже не было в постели. Она вспомнила, что происходило днем раньше, вспомнила, что Яков спал отдельно, вспомнила сцену с Йолантой и Матвеем. Подумала, что ее конец таким и должен быть. Психодрама, которая всегда с тобой.

Майя отогнала эти мысли. На самом деле все прекрасно.

Только вот эта дыра на сердце, а так все прекрасно.

По окну барабанил дождь.
7
На истории с Иваном она всерьез обеспокоилась тем, что с ней происходит. В глобальных масштабах. What the blip do we know, так сказать.

Было воскресенье. Яков замкнулся в себе. Еще ничего не случилось, но Майя уже знала, что сегодня она пройдет точку невозврата.

Циклон с севера еще держал небо в серой скорлупе, и только на западе из-за туч пробивался свет, от чего небесный купол окрашивался золотом. Солнце было тусклым, зимним, напоминало то ли комету, то ли гаснущую звезду.

На полнеба раскинулась радуга. До радуги ей не было дела. Майя сидела, оперев голову на руку, и циркуль, которым она чертила календарь, повис в руке. Листы бумаги свернулись в рулоны.

Пес, привезенный Матвеем и Богусом, – Месье, – скрутившись под ногами, спал.

Иван, херувим, сосредоточенный на домашнем задании, скользнул взглядом от Майки к волейбольному мячу, который выкатился на середину комнаты.

Поделиться бы сердцем, оживить все это – да не оживлялось оно, не было больше огня.

Майя думала про море. Но разве море за спиной могло изменить то, что уже случилось?
8
Человек похож на йо-йо, которым забавляется Вселенная. Она бросает человека в бездну, и в бешеном лете человек даже не догадывается, что его полет – это падение, а ощущение борьбы – это только натяжение резинки.

Дойдя до крайнего положения, йо-йо возвращается. Не про этот ли момент рассказывают те, кто видел, как вся жизнь пролетает перед глазами в обратном порядке?

Должна быть точка неподвижности, когда резинка еще не дернула, но и инерция полета вдруг закончилась – и ты застыла на месте. Возможно, это и есть точка бесповоротной смерти? Тогда, в какой-то момент, ты должна посмотреть через плечо и узреть себя такой, какой тебя видит Вселенная: заглянув в точку зачатия, как в калейдоскоп, сквозь туннель твоей жизни она рассматривает большой палец на своей вселенской ноге.

И тогда все становится ясно: что это была разводка, что вскоре ты вернешься в крепкую ладонь, на мгновение сладко влипнешь в нее, а потом тебя запустят снова – да это уже будешь не ты.

«И теперь мне кажется, что я, Майя, смотрю на себя глазами Вселенной. Сквозь подзорную трубу моей жизни смотрит на меня Нерожденный, который запустил мясорубку с зеркальным, как у фотоаппарата, механизмом. И этот путь фарша для котлет я называла жизнью».
9
«Шансы человека унаследовать царство небесное значительно преувеличены, – писала Майя в своем блоге. – Стоит хоть раз увидеть весь ужас положения, в которое мы погружаемся уже в трехлетнем возрасте. Реальный мир подменен словами. Обман родителей разрывает единое "Я есть" на тело, которое боится, и психику, которая сомневается. Страдания шизофренического сознания заслоняют очевидность вещей и заставляют относиться к телу, как к мясному наросту, полному ядов, болезней, немощи и боли, хороня действительность, данную в ощущениях, в могилки слов. Это не я. Это не мое тело. Это происходит не со мной. Эту жизнь живу не я».
10
Воскресное утро.

Она спустилась на первый этаж с ковриком для йоги. На кухне горел свет.

За столом сидел Матвей. Возле стойки стояла Йоланта с бокалом коньяка в руках. В кухне повис аромат кофе и сигар.

– Доброе утро, Йоланта, – поздоровалась Майя. – Матвей! Вы уже помирились?

Матвей зарос щетиной, под глазами набрякли мешки. Он уставился на нее сквозь дым сигары.

– Коньяку? – предложила Йоланта.

– Ты похудел, Матвей. Я вчера не заметила.

Матвей глотнул коньяку из своего бокала.

– «Как зарос, гляди! А худой да бледный– то… Зимние дожди».

Матвей осушил бокал.

– Басё. Майя, ты любишь Басё?

Майя пожала плечами.

– Видишь, – сказал Йоланте Матвей. – Майя не знает, любит ли она Басё. Но она знает, кто это такой…

– С Майей можно поговорить на разные темы, – сказала Йоланта. – Кстати, дождь снова пошел, ты слышишь?

– Ага… Зима никудышная. Как там у Басё?.. «Дождь идет, хоть плачь. Обезьяну бы в лесу спас зимою плащ»…

– Я закрою дверь в кухню, чтобы дым не тянуло в дом. Я буду заниматься йогой. Хорошего дня!
Майя плотно прикрыла дверь. Пошла в ванную и долго-долго отмывала руки мылом.
Вопросы, которые задает жизнь, иногда удивляют абсурдностью.

Стоя утром возле умывальника, она держала ладони под струей воды и думала: «Почему красны мои руки?»
11
Разговор с Богусом не клеился. Майя чувствовала себя неуверенно с этим мужчиной. Когда Богус закурил сигару, она заговорила, только чтобы не длить паузу.

– Пассивные курильщики не должны страдать из-за вредной привычки других, вы так не считаете?

– Я не считаю курение вредной привычкой, милая Майя.

– Вы оригинальны.

– Позвольте вас поправить – это маэстро оригинален. А я – тихий жрец глубин. Я вглядываюсь вглубь.

– И что же вы там видите? Ряды могил тех, кто умер от рака легких? Или они лежат глубже?

– Если вы считаете, что те несчастные умерли от курения, вы сильно ошибаетесь.

– А от чего же тогда?

– Почитайте надписи на похоронных венках, и все поймете. «Дорогому зятю», «Любимому сыну», «Лучшему брату». Мы убиваем тех, кого любим. А вообще, божество мстит, если его закрыть в неправильный кувшин.

– Вы о чем?

– О табаке. Рак легких – это подарок от ваших любимых тольтеков. Некий респонс на то, что католики запретили им употреблять священные растения. Вам известно, что табак относился к священным растениям?

– У Добкин де Риос об этом достаточно было написано.

– Вы такая эрудированная, Майя. Это похвально. У тольтеков существовала целая культура табакокурения. Протокол обращения с духом табака. Пока протокола придерживались, табак приносил пользу, вы знали об этом?

– И какая же от него была польза?

Визионерство. Целительство. Магия. Вы видели, как выглядят курильщики сигар на старости лет? Вы видели эти пальцы, эти лица? Они насквозь прокурены. Их тела просмолены. Особые тела… – Богус пошевелил пальцами в воздухе, чтобы описать нечто неведомое языку этого края. – Это просмаливание похоже на бальзамирование у древних египтян. Тела курильщиков становились твердыми и темными. Как корень, вымоченный в реке. Вместо того чтобы сгнить, он задубел. Задубение. Хороший иероглиф. Дубление предотвращает гниение. Этот иероглиф помогает понять тольтеков, Майя. Мате – еще один дубильный напиток. Ешьте томаты, курите сигары, пейте мате, и вы поймете, что такое быть тольтеком. Туземцы говорили на языке пасленовых. Помидоры, картофель, дурман, табак…

– Согласно Аюрведе, вяжущий вкус для Ватты не подходит, так что простите, Богус, оставьте эту диету для себя, а я еще выпью тибетского чаю.

– Ох, мама дорогая, тибетский чай! Съешьте лучше осетрины по-гуцульски!
12
После такого чая тяжело было сделать шаг навстречу Богусу. Поэтому, когда он предложил пройтись, Майя согласилась.

Майя взяла на прогулку Месье.

– Как он вам? Кажется, уже привык к новым хозяевам.

– Хулиганистый, – ответила она. – Совсем не похож на комнатного пса.

Они прошлись до парковой дорожки. Месье то отбегал, то возвращался, трудно было понять, что у него на уме.

Майя заговорила, чтобы не показаться невежливой.

– Он сможет носиться тут с местными собаками. Их здесь много бегает… Наверное, тут ему будет лучше, чем в квартире где-нибудь в городе.

– А его примут за своего? – показал Богус на пару дворняг, что навострили морды в сторону Месье.

Лес был освещен предвечерним светом. Ветви деревьев звенели от капель. Снег сошел с дорожки, и гулять было одно удовольствие.

– Кажется, мы наткнулись на стражу.

Тявканьем собаки предупредили стаю о чужаке.

Месье замедлил шаг. На противоположном конце дорожки Майя увидела новых собак.

– Да, Майя, мы не ошиблись. Вот местное собачье сообщество, а этот здоровила – их вожак… Смотрите на их позы. Они демонстрируют ритуальную агрессию.

Месье замер.

– У них своя иерархия, видите? Оцените, какой обмен взглядами! Настоящая церемония войны. Нашему Месье показывают, что его тут не рады видеть. Посмотрите на нашего кавалера. Он, кажется, не из пугливых. Смотрите, он не реагирует на первый знак агрессии. Вместо того, чтобы принять позу примирения, он подступает ближе… Теперь они показывают зубы и рычат. Смотрите, какие напряженные тела… сейчас будет драка.

– Я боюсь за него, давайте уйдем… Месье, иди ко мне…

– Погодите, Майя, это стоит увидеть. Это естественное поведение. Нам они ничего не сделают.

Месье бросился на вожака бездомных. Рычание и визг послышались из клубка тел. Майя закрыла уши. Кто-то рванул ее за руку, отчего она вся передернулась.

– Смотрите, черт вас побери! – рявкнул Богус, силой опуская ее руки.

Майя зажмурилась и закивала головой. Ей стало плохо. Лай звенел в ушах.

– Смотрите, – приказал Богус, и Майя от крыла глаза. – Вот природа. Живая природа. Вот вам жизнь, Майя, вот вам всеобщая любовь и всепрощение… Вы же хотите, чтобы жизнь происходила? Хотите, чтобы в ней было место для всего? Так смотрите же…

Ее губы дрожали. «Не заплачу. Ни за что не заплачу перед ним», – повторяла себе Майя.

Поединок прекратился. Вожак дворовых лежал, прижатый к земле. Над ним, вцепившись ему зубами в голову, стоял Месье.

– Как интересно, Майя. Наш Месье не дает вожаку перевернуться на спину – принять позу побежденного… Вы не догадываетесь почему?.. Кто бы предполагал, что у комнатного пса такие гены? Но вы посмотрите только, что он делает… Нет, это что-то необыкновенное…

Месье пытался совершить над побежденным сексуальное насилие. Майя развернулась, чтобы покинуть место бесчестья, но Богус схватил ее.

– Стойте.

– Отпустите…

– Сперва посмотрите на эту волшебную сцену природы, дорогая Майя, – сказал он, и Майя от его голоса перепугалась до смерти. Она замерла, апатично наблюдая за насилием, а Богус сжимал ее руку и говорил:

– Удивительно, что именно нам с вами выпало созерцать эту сцену. Я впервые вижу гомосексуализм у собак. Чрезвычайно интересно. Такие отклонения нередко случаются после черепно-мозговых травм. Вы не били Месье по голове?

Майя молчала, Богус дернул ее за плечо.

– Я спрашиваю, вы не били его по голове?

Майя пожала плечами, стараясь скрыть истерику.

– Я не била. Может, кто-то бил, я не била.

«Господи, дай мне сил это выдержать и живой вырваться от этого маньяка».

– Странно. В таком случае у нашего монсеньора чрезвычайно развит инстинкт доминирования…

Месье слез с обесчещенного двортерьера и потрусил в сторону Богуса и Майи. Пес-жертва, прихрамывая, побрел в противоположную сторону.

– Пойдем, милая моя, всегда улыбчивая Майя. Предлагаю устроить сегодня праздничный ужин из печенки, которую я привез. Печенка по-баварски с белым уксусным соусом – мое коронное блюдо. Погасим свет, зажжем свечи… Вкусный ужин, барочная музыка… Боже, как я рад, что у меня есть причина приезжать в ваш дом…
13
Йоланта вышла им навстречу из кухни растрепанная, в черной вуали на голое тело, с яркими губами.

– У вас что, пожар был? – спросила у нее Майя.

Веранду затянуло непрозрачным дымком.

– Я готовила водоросли, – сказала Йоланта. – Забыла, и они у меня сгорели, представляешь?

Подгоревшие водоросли горчили. Весь вечер Майя вдыхала запах дыма. Им пропахла одежда, стены, занавески на окнах. Жженые водоросли рассказывали про ночь и мрак.
14
Ужин был готов. На столе горели свечи, воздушный контратенор под звуки клавесина пел «Thrice happy, happy lovers…». Тарелки и приборы разложены. На блюдах исходила паром печенка по баварски с картофельным пюре. Майя поставила тарелку с ужином перед Богусом.

– Приятного аппетита, – сказала она и села вместе со всеми к столу.

На тарелке Богуса лежал кусок сырой печенки. Печенка поблескивала в свете свечей. Богус наклонился над тарелкой и вдохнул ее запах.

– Чудесно, – сказал он и улыбнулся Майе.

Майя притворилась, будто сосредоточенно ест гречку.

Богус нарезал печенку на ломти и отправлял их в рот.

– Что это звучит, дорогой маэстро? Умиротворяющая музыка. Такой прозрачный, аполлонический покой.

– Это Генри Перселл, «Прекрасные песни для кастратов». Приятно, что наши вкусы совпадают.

«May you be forever, ever, ever, ever free», – выводил тонкий голос, который Майя приняла за женский. В ней бушевала злая радость мести.

– Как печенка, господин Богус? – поинтересовалась она.

– Печенка отличная, спасибо. Должен сделать комплимент самому себе. Это действительно печень молодого теленка. Говядину я недолюбливаю. Вы же увлекаетесь Югом? Вы, наверное, знаете, что русское «говядина» происходит от санскритского «Говинда» – одного из имен Кришны.

Майе расхотелось есть гречку.

– Эта сырая печенка напомнила мне мою молодость…

Тут заговорила Йоланта, которая тоже поняла, в чем дело.

– Как у вас оказалась сырая печенка в тарелке, господин Богус?

– Йоланта, эта печенка оказалась у меня по доброй воле Майи. Сегодня мы с ней стали свидетелями сцен живой природы. Боюсь, они пошатнули в Майе вегетарианские настроения, но не в этом дело. Я хотел сказать…

Майя заслонила глаза ладонью. Она ненавидела этого скорпиона.

– …что вкус сырой печенки напомнил мне молодые годы. Я горел огнем исследования себя, своих возможностей. Мне было интересно, где находится предел выносливости человека.

«Sweeter than roses…» – успокаивал контратенор.
– …одним из самых сильных табу для нас является потребление мертвечины. Для чего природа установила этот предохранитель? Неужели для того, чтобы уберечь человека от отравления трупными токсинами? Но этот запрет не исчезает даже тогда, когда тухлое мясо проварено в скороварке. Почему, спрашивал я себя, почему интеллект должен покоряться инстинктам? Этого я не понимал. Хотя инстинкт и отвращает нас от протухшего мяса, вываренного в трех бульонах, организм воспринимает эту пищу и готов функционировать дальше. Что касается блюд на огне, то тут могу поделиться опытом и сказать, что термическая обработка улучшает вкус птичьего мяса, даже мяса таких помойных птиц, как ворона или голубь. Однако портит вкус рыбы – например, минтая или трески. Хотя, опять-таки, улучшает вкус земноводных и рептилий, скажем, ящериц. Сырое мясо лягушек похоже на сырое мясо раков. Жаб пробовать не рекомендую – они часто ядовиты. А змеи – питательны.
– Как интересно, – отметил Яков.

«Ненавижу, ненавижу вас всех», – кричала мысленно Майя.

– К сожалению, не нашел общего языка с моллюсками. Улиток есть сырыми не решился, их внутренности кишат инфекцией и паразитами. Приготовленные на огне, они становятся вполне приемлемыми. Как-то на Тянь-Шане я две недели питался гречкой и слизнями – такими крупными моллюсками без раковин. Дождевые черви, поджаренные на масле, тоже служат источником протеинов в бедном белками рационе. Но их нужно по держать голодными, чтобы они опорожнились. Насекомые, скажу вам, господа, – отдельное царство. Самыми вкусными до сих пор считаю саранчу и кузнечиков. Я бы даже сказал, они обладают некоторыми психотропными качествами. Несъедобными оказались чешуекрылые. Сильнее всего я отравился, когда съел несколько куколок неизвестной мне бабочки. Коконы шелкопряда, правильно приготовленные, я пробовал в Китае, это еда на любителя. Жуки, пауки, а особенно муравьи и их личинки – съедобны и питательны. Жуки обычно имеют свой запах. Если при обработке неприятный запах исчезает, я это расцениваю как признак съедобности. Если усиливается – даже не пробую. Бросьте на раскаленный противень муху и таракана, и вы поймете, о чем я говорю…

Майя вышла из-за стола и покинула веранду. До нее еще доносился голос Богуса:

– И все-таки эта музыка, дорогой Яков, эта музыка!.. Она завораживает своей умеренностью и красотой. Кажется, она утихомирила бы даже дикого зверя…

Кастрат выводил божественные мелодии, которые было слышно во всем доме: «Alleluia, alleluia».

15

Каждый музыкальный инструмент, будучи малым отображением Вселенной, состоит из вибратора и резонатора.

В скрипке вибрирует струна, в кларнете – трость, в женщине – фаллос. Если у женщины нет рядом мужчины, она ищет вибраторы-заменители, которые бы помогли извлечь из себя звук. Поэтому мужчина – и композитор, и исполнитель, суть которого – вибрировать. Фрейд перестраховался, указав, будто пещера, шляпа, и яма, и собор – образы влагалища. Вагинальные фантазии – лишь прообраз Пустоты, купол которой освещает золотой штепсель-лингам, воткнутый в розетку магнетического женского начала.

Женщина ищет мужчину, чтобы звучать.

Иначе – пустопорожность и забытье.

16

Пока общество заканчивало ужин за столом, Майя уединилась в уголке для чайных церемоний. Она заваривала чай спиной к компании, чтобы не было видно, что она плачет.

Майя плакала о себе.

Она знала, что ее ждет. Яков наконец сядет писать симфонию. Богус будет приезжать каждый месяц к ним на ревизию. Будет оставаться, как сейчас, на три-четыре дня, будет жить и питаться с ними, вдыхать их испарения и наслаждаться их миазмами разума. Йоланта, наверное, что-нибудь придумает, например сделает так, чтобы Яков заключил с Богусом какое-нибудь пари. Яков, как всегда, поставит свою душу, а Богус, как всегда, какую-нибудь мелочь – например, портсигар с Дарвином в пенсне. Якова такие вещи завораживают, она это заметила. Ее уговорят остаться, Яков будет говорить, что это дело ее жизни – быть с ним и поддерживать его ад. Майя будет верить, что это все, что может случиться с ней в этой жизни, и останется, чтобы исследовать этот ад, выпить его до дна. Ей будет так мерзко от этого пойла, что ее послабит и она прорвется своим придуманным миром. Она захочет ухватиться сама за сиську реальности и решит, что должна вырваться из стереотипов. Она соблазнит Ивана, и тот, по незнанию и от отчаяния, будет делать с ней что захочет, думая, что Интернет – его путеводитель по женщине и ее руслам. А ей останется только одно – забетонировать русла и себя вместе с ними. Аминь. Она не хотела бетонировать русла. Она хотела только течь по этой жизни дальше, давать знать другим, что русла женщины должны течь, и что земля побеждает бетон и город, и что вечность существует. Она не хотела, чтобы Иван получил свой первый опыт женщины с ней. Она не хотела, чтобы Иван однажды стал под дверью Якова с ножом в руке, с мыслью о том, что ему нужно совершить мужской поступок – решить, кому она принадлежит. Она этого не хотела.

Осознав это, Майя улыбнулась.

Майя вытерла слезы краем платья и ополоснула чайник кипятком.

Это ее успокоило.

Потом она увидела Матвея с ножом, который приближался к Якову. Майя закричала:

– Матвей, прекрати!

И потом уже увидела в другой руке скотч и поняла, что все хорошо. Все остались живы. Ничего непоправимого не произошло.

17

Она следила за развитием событий с искренним удивлением. Матвей что-то говорил о том, что он поедет в Киев и что Майя должна следить за заключенным Яковом, держать его на хлебе и воде… Ей стало легко от мысли, что она находится вне всего этого.

Майя загадочно улыбнулась, спросила у Матвея:

– Я? Ты это мне говоришь? Нет, спасибо, я здесь не останусь. – Она вышла из-за стола. – Это ваше семейное дело, ты правильно сказал. Я – не член вашей семьи и ее поступки судить не собираюсь, это меня не касается. Ты – главный, ты решаешь.

– А ты кто такая вообще?

– Я – просто Майя. Просто Майя. Или Марайя. Либо Марина. Я Мара. Мэри. Мари. Кумари. Мириам. Миринда. Миранда. Мандала. Мантра. Мрия. Мираж. Мирабела. Я – Мера. Я просто знаю, что это невкусно, господин Богус. Всего доброго, господа.

Майя пошла наверх собирать вещи.

XI. Великая темная ночь, когда гибнут боги Presto furioso (неистово)

1

Чтобы взломать пароль, составленный из случайной последовательности знаков, компьютеру необходимо перебрать 2 в 28 степени вариантов. При скорости 1000 попыток в секунду компьютер потратит на подбор 3 дня. Код, который составлен из четырех случайных общеупотребимых слов, дает неопределенность в размере 2 в 44 степени вариантов. Чтобы подобрать его, компьютеру нужно пятьсот пятьдесят лет.

Взломать трудно, запомнить легко. Четыре случайных слова, например ЖИЛ БЫЛ БРАТ ЯКОВ.

2

Гениальность порождает гениев трех конфигураций.

Гениев первого типа оценивают еще при жизни. Например, Бах, Дюрер.

Гениев второго типа признают после смерти. Например, Джордано Бруно, Гоген.

Гении третьего типа – люди, которых никогда не признают гениальными.

3

Насколько сложным казался этот мир. Сложным и запутанным. Насколько легкой казалась эта простота, которая всегда легко дается, но никогда не приходит с муками. Насколько холодным был этот мир.

Как он ему не дался. Как проскочил мимо всех касс. Как он пролетел. Яков почувствовал, что умирает.

4

Он почувствовал, что замерзает. Стены комнаты растворились. Он лежал посреди безлюдной пустыни, заснеженной и открытой всем ветрам. Дыхание ледяного ветра. Над ним – бескрайняя черная беззвездная пустота. Холод выламывал ему кости, и когда его кости от мороза затрещали, а в глазах стало красно от мороза, Яков увидел, как отслаивается и облезает его сетчатка глаза, и как в оголенный нерв бьет поток слепящего света.

И такой же слепящей тьмы.

Первой за ним из тьмы пришла Ирена.

5

Ирена была голой, в ослепительной темноте она казалась красной. На шее у нее было ожерелье из голов, на бедрах – пояс из рук и языков. Яков узнал все свои головы: головы алчности, головы секса, головы вожделения, головы злобы, головы пьяные, головы дикие, головы, головы – все, что он в себе знал. Все руки, которыми касался Ирены, все руки, которыми ворошил, срывал, брал, сжимал, удерживал, ласкал, давил, бил, драл, тер, мыл, – все руки, какие у него были, – теперь болтались на поясе у Ирены. Она пришла за ним.

Ирена задрала голову к небу и пропела голосом валькирии:

– «Да безумные пребудут вовеки!» – и от рубила Якову руки.

Яков закричал.

– «Да величественным пребудет их путь». – Ее меч с размаха отрубил Якову ноги.

Яков завыл.

– «Храбрые и бесстрашные пусть славятся на веки вечные», – пропела она и отрубила ему голову.

Голова захрипела. Кровь брызнула из обезглавленного тела, и голова Якова увидела, как струи крови тройным фонтаном прыснули Ирене в рот. Кровь его текла сильнее, и когда Ирена допила его кровь, голова Якова увидела, как темнота отодвинулась и кровь его допивали Яна и Йоланта.

Из тьмы вышла четвертая – женщина в маске, она распорола туловище Якова кривым ножом и вырвала из его спины позвоночник.

Жрица взяла голову Якова и срезала с нее скальп. Голова Якова ощутила, как на ее черепе вырезают ножом простые знаки санскрита:

ЗДЕСЬ БЫЛА КАЛИ

Кали просверлила ножом в его голове дырочку, и туда хлынуло знание всех знаков, которые существовали, могли или будут существовать.

Кали соединила позвоночник с головой.

Яков, зачарованный светом познания, трепетал и пытался пролезть в дырочку, его позвоночник задрожал, как хвост у сперматозоида, и Яков почувствовал, что может действовать. От радости он задергался, выгибая позвоночник еще больше, и ощутил, как по позвоночнику прокатываются приятные волны. Мощный импульс направил его вглубь этого океана света, а дальше он поплыл сам – направив все силы на то, чтобы сближаться с большим, круглым, сильным, которое было всем вокруг.

Яков плыл и видел вокруг себя миллиарды своих отражений. Все они виляли хвостиками. Маленькие живчики с головкой и жгутиком.

Яков видел, что он – первый и единственный.

Он сладко врезался в упругую материю и ощутил, как по плечи погружается в беспамятное, безымянное, беспредельное, безначальное, бесконечное лоно. «Я-й-Це! Я-й-Це!» [1] – кричал он в экстазе, и, чтобы вместить весь экстаз, какой только возможен, он стал бесконечно делиться, делиться, и когда его стало много, бесконечно много, он спросил себя хором: «Кто мы?» И мы ответили, что мы – бесконечное количество частей целого, блаженство, знание блаженства и любовь от знания. И мы поняли, что мы – полнота мудрости и что мудрость эта вечна, одна и в каждом.

Он протиснулся дальше, когда понял, что застрял.

Ни туда. Ни сюда.

И ощутил смех Кали. Он понял, какой ужасный обман произошел.

Она проглотила его своим чревом. Она душила его между своих ног.

Он сбежит.

Он выживет.
Он будет жить и носить в себе единое. Вперед, Кецалькоатль! Вперед!
Футбольное поле. Он майянский жрец, который кричит в сложенные ладони:

– Вперед, Кецалькоатль, вперед!

И летят головы с плеч команды соперников.
И смеется Кали.
Великий инквизитор. Он вешает на крючья тех, которые кричали: «Бей, Кепалькоатль, бей!» И Кали заходится хохотом.

Он убивает зло из пистолета, винтовки, ножом, из самолета, из подводной лодки, он сбрасывает ядерные бомбы, он трясет планету и давит галактики черными дырами.

Но Кали чернее черных дыр.

Он смотрит на то, что не может уничтожить, и видит, что ему нет ни начала, ни конца. Он ложится отдохнуть на краю этой бескрайности, которая, где бы ни лег, всюду оказывалась серединой, и все постепенно умиротворяется.

Восходит луна и освещает все ровным, прохладным светом.

Он не шевелится, и ни одна волна не прокатывается от его движения по поверхности бескрайнего озера лунного света.

Все вещи возвращаются к началу.

И он понял, что без нее он труп недвижимый, а с нею – блаженство мужского рода. Лунные воды засияли ярче, и Яков понял, что он – солнце.

XII. Музыка для космических дальнобойщиков Adagio (медленно, спокойно)

1

После эдакой сцены с Яковом Матвей, чтобы остыть от эмоций, поставил себе на ночь музыку. Целую ночь ему снились очень странные сны.

2

Ему снилось, очень подробно, как ночью он просыпается от сильной рези в боку. Его тошнит, рвет, начинается понос – и все это весьма и весьма реалистично, настолько реалистично, что под утро он от этих реалистичных, дальше некуда, переживаний понимает, что ему срочно нужно в больницу. Богус отвозит его в районную больницу, где Матвей еще долго задыхается в спазмах, пока под капельницей ему не снимают судороги и не отправляют на рентген.

Когда Матвей услышал слова врача про рентген, он весь оцепенел, и когда врач сказал ему, что у него в печеночной артерии застряла раковая клетка-метастаза, Матвей обмочился. А осознав, что обмочился, понял и слова врача.

«Это сон», – подумал он, но не проснулся.

«Это мне, наверное, снится. Это не может быть правдой».

Но туман от услышанного помутил сознание, и Матвей заснул глубже.

3

Потом Матвею снилось, как он поехал в Киев и встретился в донецкими. Их встреча прошла под покровительством Сунь-Цзы, и все три дня переговоров были успешными. Матвей назвал свою победу Стратагемой 37 – «Отдать врагу соломенного императора», и в закрытом китайском ресторане они праздновали подписание контракта китайскими яствами и кокаином.

Ночью, оказавшись в огромной пустой квартире в центре Киева, Матвей увидел луну над заснеженным Подолом и ощутил желание позвонить Йоланте. Его мучил страшный кокаиновый бодун. Матвей запомнил эти странные диалоги и потом, проснувшись, целый день прокручивал их в голове, не зная, принять их или отбросить.

4

– Алло, Йоланта?

– Слушаю вас, – раздался в трубке ее голос.

– Это Матвей звонит.

– Очень приятно.

– Послушай, Йоланта… ты можешь говорить?

– Конечно.

– У меня тут такая ситуация… Ты можешь поговорить со мной чуть подольше?

– Это будет зависеть только от вас, господин интеллектуал.

– Послушай… Мне нужно поговорить.

– Как ваше здоровье после больницы?

– Послушай… Со мной сегодня произошло одно событие, я о нем хочу рассказать. Мне кажется, ты меня выслушаешь.

– Я вас слушаю.

– Ты знаешь «Канон перемен»?

– А должна?

– Мой день начался с приема у гастроэнтеролога. Я вспомнил гексаграмму 63. Она предпоследняя и называется Цзи-Цзи, «Уже конец». Эта гексаграмма превращает все в хаос. Пока я ждал под дверями гастроскопии, я вспоминал последние три дня. Все, что случилось между нами. Думал про гексаграмму шестьдесят четыре и про тебя, Йоланта. И знаешь, что я думал? Я думал вот что: «Кто она такая, эта телка, чтобы на нее западать? Неужели ты не лапал лучших сисек? Или не видел больших губ? Ты же прикармливал эти губки и сиськи пачками, а потом выбрасывал их зубные щетки». Меня это злило, Йоланта. Я был зол, как черт, на тебя. Я мстителен. Я хочу быть с тобой откровенным. Ты здесь?

– Да.

– Я всегда чувствую, когда я нравлюсь женщине. Даже когда она сама этого не хочет. И когда мы пошли потом к тебе, более, я думал, я тебя сейчас разорву. Ты сука, Йоланта, и я прибью тебя, ты меня слышишь?

– Еще одно матерное слово, и я кладу трубку.

– Ты знаешь, что я вижу из окна? Я вижу долбаный Крещатик. Мы могли бы смотреть на него вместе. Но ты решила все сделать по-другому. Ты знаешь, почему я всегда выбирал работу, где надо мной нет начальников?

– Почему?

– Потому что, как только кто-то говорит мне, что мне, мать твою, делать, я тут же даю в морду… Алло? Алло!

5

– Алло? Ты психованная?

– Я предупредила: еще один мат, и все.

– Не делай так больше, и я буду держать себя в руках. Возле тебя я отпустил себя, а ночью мне стало плохо. Потом рвота повторилась. В Пустомытах у меня есть знакомства в больнице, начмед – мой старый кореш. Мне прокапали, и стало легче, я предложил Богусу поехать на реку. Тут недалеко река Стрый. Хотел найти несколько камней для квартиры в Киеве.

– Речных камней?

– Да, простых речных камней. Это просто писк. Камни. Самый большой писк, какой только может быть. Японские миллионеры покупают куски скалы, а потом перепродают коллегам. Я не миллионер, не думай, что я это как-то подчеркиваю. Я говорю как есть. Я планировал поставить тут несколько здоровенных валунов.

– Алло. Можешь сейчас говорить?

– Да.

– А где ты?

– Я-а-а… я уже улеглась в постель. Мы же все рано ложимся спать.

– Ты лежишь в постели?

– Да. Укрылась одеялом, лежу в темной комнате. Тут приятно, просторно и уютно.

– Понятно. На чем я закончил?

– На камнях, кажется.

– Да, собирать камни – это стиль, понимаешь? Высокий стиль богатых. Здесь мало кто понимает эстетику богатства. Ты знаешь, Эдит Пиаф, когда разбогатела, не могла спать на кровати с балдахином. Вынуждена была всю жить спать на топчане, как в детстве. Это все воспитание. Его уже не вытравишь. Я планирую сделать здесь современный дизайн. Современные материалы, простые формы. Такой мегаполисный минимализм – металл, стекло, много пространства. Добавить к этому что-то необработанное. На кухне я планирую сделать каменную жаровню. Для этого мне нужен плоский камень. Камень можно будет раскалять и жарить на нем рыбу или яичницу. В японских ресторанах так делают. В тех, что подороже. Я хочу выложить их в углу одной из комнат – это будет что-то похожее на сад камней Рюандзи. Я люблю Японию, люблю Китай, люблю Лао-Цзы и сёгунов. Мы мыслим похоже, поэтому я люблю все эти их штучки: камни, суши, бонсай… Я хочу показать тебе эту квартиру. Тут громадные комнаты… Я кладу себе на колени один камень. Оп-па… Такой тяжелый, холодный… Когда мы ехали с Богусом назад, у меня было необычное… озарение. Я ощутил себя свободным. Я был счастлив, жив и благополучен. Я ехал в лучшей машине из тех, которые я знаю. У меня новая квартира, я ем в лучших ресторанах, где умеют готовить. В еде главное – качественные продукты. Я люблю что-то простое: отварную рыбу или омара – без приправ, просто и натурально. Качественные продукты у нас только в четырех ресторанах. Но они знают, что в суши рис должен быть теплым, а рыба – холодной. И я это знаю, я могу оценить их работу, поэтому я ем только самые лучшие суши. Мои ровесники переживают фрустрацию. Они в кризисе. А все потому, что играют не за ту команду, вот почему они во фрустрации. Вот почему не знают, что настоящее суши – это когда рис теплый, а рыба холодная. У меня нет никакого кризиса. И в этом состоянии я встречаю самую красивую женщину, которую я когда-либо видел. И теперь я не могу не думать о ней. Ты знаешь, о ком я?

– Догадываюсь.

– Человеку с моим статусом нужна такая же спутница. Такая же величественная, как жизнь, которой я живу. Я увидел, сколько может дать одна женщина, когда она – женщина. Я понимал, что буду ею обладать. Но скажи мне, скажи, почему эта женщина так поступила со мной? Почему?

Молчание.

– Алло… Ты слушаешь меня?

–  Да.

– Вторую ночь подряд мне снились пауки. Большие черные пауки. Ни заснуть, ни проснуться, знаешь, как это? Я думал, что-то с печенью. В худшем случае язва. А мне сказали – опухоль. Представляешь? Рак. Алло? Скажи что-нибудь.

– Мне страшно. Что ты будешь делать?

– Уже поздно что-то делать. Мне сказали, она как кинжал – прорастет в печень. Только батя умер.

– А химиотерапия?

– Йоланта… Какое красивое имя. Это гексаграмма такая. Называется «Уже конец». Предпоследняя гексаграмма, уже некому делать химию… Я не буду больше говорить. Спокойной ночи, Йоланта. Только одно еще – не рассказывай никому пока, ага? Не рассказывай.

6

– Алло?

– Ты решила позвонить?

– Да. Я никому не говорила, так, как ты просил.

– Хорошо. Я хотел, чтобы ты меня поняла.

– Почему ты решил, что я могу тебя понять? Я не больна раком. Я не обречена, как ты.

– Йоланта… Не говори так. Ты понимаешь, ты единственная, кто может оценить всю мою ситуацию.

– Ты ошибаешься. Я не могу.

– Я тебя люблю.

– Я тебя тоже нет.

– Ты сука.

– Да, я сука, а ты болен раком. Чао.

7

– Почему ты отталкиваешь меня?

– А почему я должна принимать тебя? Потому, что ты скоро умрешь? Зачем мне тот, кто скоро умрет?

– Ты мне нужна, пусть на три месяца. На два месяца. Ты слышишь?

– Слышу.

– Я тебя люблю.

– А я не верю.

– Ты мне нужна.

– Вам нужна мама, а не я.

– Ты не понимаешь, какую ты мне муку причиняешь.

– Я? Вы меня хотите в чем-то обвинить?

– Я хочу просто говорить. Я не хочу ничего слышать, я хочу просто говорить. Мир?

– Разве я ссорилась с вами?

– Что делают мои братья?

– Братья ваши каждый свое делают. Яков работает над симфонией. Иван учится.

– Хорошо учится?

– Позвоните Майе, это она с ним уроки делает.

– Йоланта. Я тебя люблю.

– Я не верю.

– Я скоро умру. Мне незачем врать.

– Та девушка, в которую вы влюбились, существует только в вашем воображении. Это не я.

– Ты к чему ведешь?

– Быть с таким мужчиной – мечта любой женщины. Я могла бы стать вашей наложницей. Я бы притворялась, что влюблена в вас. Или мы бы просто занимались сексом. Потом вы переписали бы на меня квартиру, машину и счет. Вы сделали бы так, правда?

– Клянусь, лишь бы ты была со мной эти дни.

– Вы готовы на все, лишь бы не видеть, кем я есть на самом деле. Вы были откровенны со мной, и я тоже должна быть откровенна с вами. Пообещайте, что это только между нами.

– Клянусь!

– Я беременна от Якова.

Молчание.

– Эй, господин интеллектуал! Вы еще там?

– И давно вы вместе?

– Мы были любовниками еще в Киеве. Мне не так важно быть у мужчины единственной, как другим.

– Расскажи мне про вас.

– Я пришла к ним на студию, мне нужно было найти кого-то, кто сказал бы мне несколько слов про песни, которые я записала. Ты знаешь студию, на которой работал Яков в Киеве?

– Да, он рассказывал.

– Ее открыл мой муж. Он хотел, чтобы я стала певицей. Ему нравилось, как я танцую, и он решил, что я стану хорошей певицей. Теперь с этим так просто… Так что, господин интеллектуал, ваша квартира мне не нужна отнюдь не по духовным соображениям. Я капризничала и не хотела быть певицей. Я взяла диск и спустилась на третий этаж, где у нас сидят звукорежиссеры. Оказалось, что главный звукорежиссер у нас – это ваш брат. Я дала ему послушать этот диск, и он попросил подождать его в кафе в подвале. Там есть такой кальян-бар, яркие цвета, вельветовые диванчики. Эти диванчики похожи на вульву. Знаете, как выглядит женская вульва? И я решила ждать этого звукорежиссера. Сидела, пила кофе, говорила с девушками, которые там записываются, и думала, что мне светит быть такими же, как и они. А позже пришел ваш брат и стал наигрывать на фортепиано. Это была моя любимая песня Мари Лафоре – «Иван, Борис и я». Мы занялись сексом, прямо на этих диванчиках. Интересно, тот, кто их делал, догадывался ли, для чего их будут использовать… Потом я ушла от своего мужа. Мой муж богатый и ревнивый. Так что, поверьте, не только вы видели во мне женщину.

– Когда ты забеременела?

– Перед тем, как Яков узнал о смерти отца. Я не хочу говорить Якову об этом. Это мой ребенок.

– Йоланта. Мы можем пожениться, сугубо формально, и ты не переживай. Ты можешь говорить, что это от меня…

– Не смешите. Мне некого бояться.

– Ты любишь его?

– Он, по крайней мере, не зовет маму.

– Скажи, я могу на что-то надеяться?

– Надежда умирает последней. В вашем случае так рисковать необдуманно. Спокойной ночи.

8

– Что-то вы не звоните.

– У меня были боли. Не было сил говорить.

– У вас голос так изменился за эти дни.

– Нормальный у меня голос.

– Вы что-нибудь едите?

– Обратно возвращаю. Солженицына вспомнил. С ним же случилось чудо, разве не чудо? В день, когда умер Сталин, Солженицыну сообщили, что он здоров и опухоли больше нет. Потом Солженицын прожил еще пятьдесят лет. Представляешь? Пятьдесят лет. Это больше, чем я прожил на свете. Со мной может случиться чудо?

– Не знаю.

– Что нового дома?

– Ваш младший брат бросил в вашего среднего брата чашку с чаем, а ваш средний брат за это надавал ему по ушам и запретил спускаться к общему столу.

– Как это все знакомо, Йоланта. Ничего нового не происходит. Йоланта, я хочу тебя увидеть еще раз.

– Вот, эти мужчины вечно что-нибудь хотят и ничего для этого не делают.

– Я сейчас сяду в машину и приеду к тебе.

– Ах, дорогой мой. Не приманивайте надежду зря. Уже одиннадцать, мы все давно спим – пудели, композиторы, любовницы композиторов, любовницы любовниц, любовники любовниц любовниц – все скопом. Мы уже все спим.

– Я серьезно. Я сейчас сяду и приеду к тебе. Я тебе еще позвоню.

9

– Алло, Йоланта, ты еще не спишь?

– Нет, я решила проверить свою почту. Представляете, предлагают увеличить половой член. Говорят, что это реально.

– Я на выезде из Киева. Сейчас дороги пустые, гнать одно удовольствие.

– Прямо не верится! Неужели остались на свете рыцари?

– Через несколько часов я буду у тебя. Ты можешь составить мне компанию, пока я буду ехать?

– На меня может напасть сон.

– Поговори со мной, сколько можешь. Мне ужасно важно слышать тебя. Я гоню под двести по Киевской трассе, и ночь прекрасна. Эти фонари, Йоланта. Эти пустые дороги… Я будто в каком-то туннеле. Ты не слышала «Музыку для космических дальнобойщиков»?

– Нет.

– Я ее поставил в машине и чувствую себя космическим дальнобойщиком. И мне так жаль, что это все закончится… Я не знаю, может, это трамадол на меня так действует, мне так спокойно, так кайфово…

– Это точно трамадол.

– Да нет, это ночь вокруг меня. Она дышит. Печет в желудке. Если б я был самураем с катаной, я распорол бы себе живот и вытащил его оттуда. Живого, с клешнями и усами… Козел, что ж ты стоишь так посреди дороги… Фух-х-х… Едва в аварию не попал. В стиле Черновола… Ты помнишь Черновола?

– Нет, кто это?

– Был такой депутат. Приятель моего папы. Уф-ф-ф, что-то отца стало жалко… Я тебе перезвоню.

10

– Алло? Еще не спишь?

– Спала, но могу и не спать…

– Вспомнил отца, не захотел сдерживаться. Остановился на обочине, пока все не вытекло из меня. Теперь легче. Я уже возле Ровно.

– Ничего себе гоните!

– Хочу поскорее тебя увидеть.

11

– Алло, Йоланта.

– Яволь.

– Проснись. Слушай, мне сто километров до Львова, я скоро буду. Но тут случилось такое происшествие… Я сбил зайца.

– Ага.

– Сбил зайца и остановился.

– Вон как…

– Да нет, ты не въехала. Я стою посреди трассы на Львов, вокруг туман, а я вижу в фарах, что это заяц и он еще дышит. Понимаешь?

– Ага.

– Почему он бросился под колеса?

– Это судьба.

– Это не судьба. Он мог не бросаться. Он мог еще десять лет прожить спокойно и не знать про смерть. Почему он так не сделал?

– Не знаю, Матвей. Просто ему захотелось перебежать дорогу. Он не знал, почему так захотелось. Что-то дернуло, и он побежал. Вот и все.

– Он водит глазом и смотрит на меня. Я добью его.

– Не стоит.

– Чтобы не мучился.

– Ты же не знаешь, что для него эти минуты.

– Он же страдает.

– Как скажешь. Может, он тоже хочет пережить этот момент по-особенному.

– Может. Я уже сел в машину и поехал. Ты меня прибила. Скажи, почему он выскочил, именно когда ехал я? Разве ему не хотелось еще немного побегать, попрыгать с самочками на травке?

– Просто его время подошло к концу. Так бывает – время заканчивается, и тогда все происходит само по себе.

– Спи, я скоро приеду.

12

– Йоланта?

– М-м-м?

– Я уже на объездной возле Львова, буду минут через двадцать. Здесь туманы, ничего не видно. Я придумал хокку. Я тебе хочу прочитать его.

– М-м-м.

– Погоди-ка… «В тумане заяц на трассе, мертвый. Почему красны мои руки?»

– М-м-м… А где задний план?

– Какой задний план?

– У хокку должен быть задний план. «На голой ветке ворон сидит одиноко. Осенний вечер». Одинокий ворон – это передний план. «Осенний вечер» – задний план.

– Я спрашиваю: «Почему красны мои руки?» Это задний план. Все то, что я сделал с зайцем, вся эта ситуация – это задний план.

– Не слишком убедительно.

– Для меня убедительно. «В тумане заяц на трассе, мертвый. Почему красны мои руки?» Это произошло со мной. Понимаешь?

– Наверное.

– Нет, не понимаешь. Но это неважно. Я через десять минут буду.

13

– Алло? Это я. Открой мне дверь. Тут такие туманы… Ты не хочешь прогуляться к озеру?

14

Фигуры мужчины и женщины проникали все глубже в туман, пока не вышли к воде. Перед пробуждением он, стоя на берегу озера, спросил у себя: «Почему красны мои руки?»

А потом он проснулся, тяжело дыша, и посмотрел на руки.

XIII. Все проклятия когда-нибудь спадают Andante comodo (удобным шагом)

1

После того случая с Майей Иван общался с ней осторожнее. Да и вообще, она много о себе воображала. Была о себе непонятно какого мнения.

Сначала, когда Майя готовила вместе с ним уроки, Ивану было интересно. Они смеялись, Иван радовался красоте округлостей под ее обтягивающим топиком, Майя рассказывала ему почерпнутые из Интернета истории про майянский календарь, эволюцию планеты и такое прочее.

Когда она ударила его по заднице, Иван понял, что Майя иногда не дружит с головой, и решил больше дела с ней не иметь.

Он начал было думать, что его жертвование собой ради того, чтобы обрести ее тело, оправданно, до тех пор, пока не появились Йоланта и Яна.

Иван увидел Яну и удивился, как он мог вообще пожелать себе нечто такое, как Майя.

Яна в первый же день пришла к нему знакомиться. Она сказала, что познакомилась с его братом в Киеве. Сначала она работала крупье в подпольном казино «Монте-Карло», а потом, когда ее задолбало смотреть на пьяные морды, пошла работать официанткой. Там она и познакомилась с Яковом. Она созналась Ивану, что у нее было чувство, будто она идет официанткой временно, чтобы понять, чем ей хочется заниматься по-настоящему. Когда она встретила Йоланту, то поняла, что дождалась этого. Она поняла, что хочет делать то, что ей больше всего нравится.

Больше всего Яне нравилось показывать красоту.

Иван воспринял это нормально, красивые груди Майи тоже привлекали его внимание и радовали. Значит, показывать красоту – благо. О\'кей.

– И ты поехала с нею к нам?

– Представляешь?

– Обалдеть.

– Ты меня пофотаешь? – спросила Яна, увидев солидный «Никон» – подарок отца на его тринадцатилетие. – Я хочу на лестнице. У вас такая классная лестница.

2

Иван фотографировал ее весь день. Ему это пришлось по вкусу. Яна была хорошей моделью.

Когда она шла по лестнице мимо витража, свет упал на нее под таким углом, что Иван увидел: все светится. На него снизошел покой, и Иван увидел в кадре, что все едино. Между Яной, этим светом и им, фотографом, – между ними не было разрывов. Иван видел, что это прекрасно.

Он увидел это своими глазами, и каждый кадр с этого момента стал оконцем туда, в красивое единое. Иван подумал, что влюбился в Яну, в красивое единое, в фотоаппарат, в то, как это происходит.

Иван знал, что сегодняшний день – самый важный в его жизни.

Сегодня он понимал: теперь все его дни станут самыми важными.

3

Первое изнасилование произошло с Яной в двенадцать. Она рассказала ему это вечером. С сестрой они, подкрасившись, пошли в парк на фестиваль.

Иван любил допоздна читать. Около часу ночи в дверь постучала Яна.

Иван пригласил ее.

Она была в своей салатной пижаме и напоминала Ивану зеленую почку чая, свежую и терпкую. Яна закурила у него в комнате, он попросил не курить, она послушалась. Она не спала и хотела общаться. Яну перло, она была в хорошем настроении.

Они заговорили о девушках. Яна непринужденно поинтересовалась его опытом, Иван честно сказал, что опыта ноль, и Яна порадовалась за него.
– «Майский вечер, парапеты. Джинсы, клипсы, сигареты. У-у-у-у-у, парапеты», – пропела она.
Трое взрослых пациков предложили поехать на спортивную базу за городом выпить пива и поесть раков. На базе парни пригрозили, что побьют их, если девушки им не дадут. Сестра отмазалась – у нее были месячные.

С сестрой после этого отношения разладились, зато наладились отношения с мужчинами. Яна сказала, что ее влекло к сильным и опытным. Она стала жить с одним взрослым пацаном приблизительно такого возраста, как те парни.

Ее сожитель имел привычку драться. Яне это нравилось, она считала это проявлением мужественности и прятала на экзаменах синяки под очками.

Когда она порвала с ним, ее снова развели на секс, на этот раз только на оральный, тоже по глупости. Яна пошла со взрослой подругой на Праздник пива, это было в девятом классе. Напившись пива, Яна ужасно захотела в туалет. Она не придумала ничего лучше, чем взбежать на третий этаж дома и справить нужду на лестничной клетке. Ее поймал пьяный малый и пригрозил, что сдаст в милицию, если она не отсосет.
4
Они пришли вдвоем покурить в отцовский кабинет. Иван вдруг задал вопрос, который ее обескуражил.

– Как я себя идентифицирую? – переспросила Яна.

Иван сменил тему, поняв, что подход брата к девушкам – не для него. Они начали обсуждать латинские названия сексуальных перверсий, где нашли богатую жилу. Иван сказал, что раньше мечтал стать сексопатологом. Кроме познаний в сексологии, Иван проявил наблюдательность и заметил, что под штанами у нее танга черного цвета.

– Ты можешь показать мне свои груди? – спросил Иван, и Яна расстегнула пижаму.

– Красивые, – сказал он. Ничего более совершенного в своей жизни он действительно еще не видел.

Яна разрешила ему коснуться их, и Ивану этого оказалось достаточно. Он запомнил это ощущение и решил сохранить его. Он предложил выкурить еще по сигарете. Яна согласилась, и Иван зачитал ей с мобильного стихи, которые писал в свободную минуту. Стихи были про жизнь, любовь и дерзание в познании. Яна в поэзии соображала, и сама прочитала наизусть пару собственных стихов.

Они докурили и разошлись спать.
5
Наступил понедельник. Утром Иван поехал на занятия, а когда вернулся, увидел, что никого нет. Все собрались в зимнем саду и слушали какую-то музыку. Иван решил не мешать и пошел на кухню взять себе что-нибудь поесть.

Он передвинул колесико станции на волну, которую слушал отец: «Радио Свобода». Радио заговорило приятным баритоном. Трансляция шла на русском. Иван решил послушать.

– Следующая, привычная нашим постоянным слушателям рубрика – «Музыкальный альманах» с Соломоном Волковым. Сегодняшний выпуск «Музыкального альманаха» мы откроем рассказом об американской премьере симфонии Шнитке. Но прежде, чем вы, Соломон, познакомите нас с этой новостью, я хочу задать более общий вопрос: какова роль Шнитке в современном репертуаре – международном и российском?

Гость программы, упомянутый Соломон Волков, начал рассказывать:

– Она очень существенна в международном репертуаре. Что касается российского, то это как бы вещь в себе в некотором смысле, и там очень многие значительные композиторы, в том числе и российские, почти не звучат. Хороший пример – творчество Мясковского, человека, который в свое время был главой московской музыкальной школы. Это одна из самых значительных фигур отечественной музыки. Практически ты не натыкаешься на произведения Мясковского в текущем репертуаре. Почему это так – загадка…

«Чушь какая-то», – подумал Иван, доставая из холодильника холодный суп и масло.

– …конечно, сочинения Шнитке звучат регулярно. Он – исполняемый автор.

– И теперь к этим сочинениям прибавилось еще одно? – спросил ведущий у Соломона Волкова, который уже нравился Ивану.

– Да. Это Девятая симфония Шнитке, которая в первый раз прозвучала в Америке, и интерес к этому опусу был огромный. Вообще, очень любопытная история. Произведение прозвучало в новой реконструкции. Тут уже двойная загадка…

Слушая вполуха Соломона Волкова, Иван разогрел себе поесть. Все-таки Йоланта готовила лучше, чем Майя.

– Тем не менее вдова поведала нам сравнительно недавно, что сам Альфред Гарриевич услышал запись этой московской премьеры и этим звучанием остался недоволен. Она обратилась к композитору Николаю Корндорфу, как близкому по духу творчеству Шнитке, с тем, чтобы он сделал новую редакцию. Тут я должен сказать, что над симфонией номер девять висит некая мистическая туча. Номер девять – это симфония Бетховена, самая знаменитая его симфония, которая как бы возвышается, как скала, в симфоническом жанре. И так сложилось, что с композиторами, которые подходят к написанию симфонии номер девять, часто что-то такое приключается.

– Проклятие Девятой симфонии.

– Да. Шенберг по этому поводу сказал, что «те, кто пишут Девятую симфонию, слишком близко подходят к потустороннему». Действительно, Малер пытался обмануть судьбу, свою Девятую симфонию он назвал «вокально-симфонический цикл» – «Песня о земле», но все равно, написав Девятую симфонию, приступил к Десятой, и тут и умер. Шостакович проблему Девятой разрешил, как ему казалось, чрезвычайно удачно. Он сделал не грандиозный памятник, монумент, а сравнительно короткую юмористическую симфонию. Но эта симфония, именно из-за того, что она не соответствовала ожиданиям, связанным с номером девять, навлекла на него гнев Сталина и последующее постановление сорок восьмого года. То есть и здесь проклятие номера девять сработало.

– Страшная, мистическая история.

– Я говорю об этом не зря. Потому что Николай Корндорф, который начал работать над новой редакцией Девятой симфонии Шнитке, внезапно умер.

– Молодым человеком.

– Да, он был здоровяком, жизнерадостным человеком. Это была мгновенная смерть. Он играл, как рассказывают, с сыном в футбол и упал мертвым. То есть мистика нарастает. Но тем не менее нашелся мужественный человек Александр Раскатов, очень сильный композитор сам по себе. Он живет сейчас во Франции, и он согласился осуществить новую редакцию симфонии Шнитке, и в этом новом качестве она и прозвучала впервые в Америке в исполнении оркестра Джулиартской школы. Что же касается вообще музыки Шнитке последнего периода, то я должен сказать, что сочинения последнего периода не принадлежат к числу его, как мне представляется, наивысших достижений. И вот примером такого позднего Шнитке является фрагмент, который мне предоставил Джулиарт – эксклюзивное право показать запись этого концерта. То, что сейчас услышат наши слушатели, – премьера. Они сами смогут вынести суждение об этой размеренно-сумрачной и обволакивающей музыке Шнитке.

Из радио зазвучала музыка, от которой тащился его брат Яков. Иван под «размеренно-сумрачную и обволакивающую» музыку Шнитке начал есть суп. Иван порадовался за отважного композитора, который снял заклятие с симфонии.

– Сегодня мы подводим итоги цикла «Музыка двадцать первого века», которым завершался каждый выпуск «Альманаха» в две тысячи десятом году. Итак, Соломон, чего мы достигли за эти двенадцать месяцев, что мы услышали?

Слушать, чего за последний год достигли и что услышали эти господа, Ивану расхотелось, и он выключил радио. Он поднялся по лестнице к себе, но взгляд его остановился на распахнутой двери той комнаты, где накануне вечером закрыли Якова.

Он зашел в помещение, все исписанное красными, синими, зелеными, черными чернилами. Знаки музыки. Да его брат – настоящий фрик, как в фильмах.

– Ого, – сказал он и вернулся через мину ту с фотоаппаратом.

Внизу гремела на полную громкость музыка. Иван понял, что может сделать фильм, и начал снимать в режиме видео.

Музыка достигла апогея, Иван наехал камерой на красное пульсирующее нечто, к которому сходились все стрелочки. Симфония обвалилась, замолчала и снова обвалилась. Наши на Луне. Маленький шаг для одного человека, гигантский шаг для всего человечества. Задний план. Вся комната. Косой северный свет. Базовая гамма – золотой и зеленый.

– Снято! – крикнул Иван в камеру и нажал «стоп».

Внизу царила тишина.
Иван тихо спустился в зимний сад посмотреть, что происходит.

Постлюдия

XIV. Кто ищет Металл, находит Дерево Moderata (сдержанно)

1

Кто ищет Дерево, находит Землю. Кто ищет Землю, находит Воду. Кто ищет Воду, находит Огонь.

Кто ищет Металл, находит Дерево.

Кто ищет Бога, находит себя.

Кто ищет себя, находит Бога.
2
Матвей, как только проснулся, сразу же пошел в комнату, где он закрыл Якова.

– Мне нужен компьютер, – сказал Яков.

Матвей оглядел стены комнаты. Они все были исписаны маркерами.

– Хорошо, – сказал он Якову. – Иди, бери.

Яков пошел за аппаратурой, а Матвей ходил по комнате и водил рукой по узорам знаков, которые выписал за ночь его брат. Они казались ему знакомыми. Яков все-таки сделал это. Его брат это сделал.

Ему было плохо, непонятно – то ли от тяжелого сна, то ли от тяжелого рагу, которого он переел вчера.

Он подумал, что лучше съездить к врачу.

Вспомнив сон, Матвей содрогнулся и почувствовал, что непереваренный ужин просится назад.

Вышел из ванной и позвал фигуру, что дремала подле камина.

– Богус! Богус, завезите меня в больницу.
3
В больнице ему промыли желудок и сказали, что это пищевое отравление. Матвей попросил, чтобы его прокапали, и его прокапали.

Пока глюконат кальция по капельке попадал ему в вену, Матвей мысленно перебирал события сна.

Когда ему надоело лежать под капельницей, он отключил себя от системы и Богус отвез его домой.

За завтраком Матвей выпил сладкого чаю с лимоном, съел сухих хлебцев с маслом и почувствовал, что ему уже лучше.
4
Ближе к обеду Яков сказал, что готов представить вниманию публики свое творение.

Майя снесла чемоданы на веранду. Уже в сапожках, одетая в дорожные джинсы и гольф, она осталась на прослушивание.

Матвей не сводил глаз с Йоланты. У него не было слов. Ни сожаления, ни гнева. Только невысказанное чувство, которое возникает, когда видишь красоту. Ни обладать ею, ни сохранить ее, ни удержать. Достаточно того, что он ее видел сейчас.

Музыка была об этом. Матвей не хотел показаться странным, он притворился, будто в глаз попала какая-то пылинка.
5
Симфония стихла. Все, завороженные, сидели, будто ждали неизвестно чего.

Богус встал первым и зааплодировал. За ним поднялся Матвей, обнял Якова и закричал: «Твою мать, это Бетховен! Это круче, чем Бетховен! Это Моцарт! Это даже шикарнее, чем Моцарт! Это просто зашибись! Ты долбаный гений, Яков, ты это знаешь?!!»

Яков сидел тихо.

Когда эмоции присутствующих немного улеглись, Богус сказал:

– Ну что ж, маэстро. Вы выполнили свою работу. Теперь вы свободны.

– Я… свободен?..

– Да, почему бы и нет? Все счета закрыты. Вы свободны и теперь можете делать что хотите. Деньги уже сегодня будут у вас.

– Свободен… – прошептал Яков. Свет, бивший из окон веранды, стал слишком ярким. Его ослепляла белизна мира, который пробивался сквозь стекла. Яков встал, открыл окно в сад и вышел через него на воздух.

В голове было тихо, как никогда. Было слышно, как шелестит ветер ветвями в саду. Весь снег за ночь сошел.

Яков оглянулся. Люди в доме смотрели на него. Он развернулся и побежал. Его фигура все уменьшалась и уменьшалась, пока совсем не спряталась за холмом.
6
Яна и Йоланта подбросили Майю на машине на вокзал. Они выпили на прощанье кока-колы, выкурили по сигарете и посадили Майю на поезд до Киева.

Яна вечером зашла в комнату к Ивану.

– Кажется, завтра мы тоже уедем.

– Что, все?

– Ну, кажется, все. Я уеду с Йолантой. Мне с ней интересно. Она как сестра мне. Ты будешь скучать по мне?

– Я буду вспоминать о тебе.

– Я хочу, чтобы ты запомнил меня. Ты разрешишь мне?

– Я думаю, я готов. Теперь быстро становятся мужчинами. Да, я готов.

Яна осталась у него на ночь. Иван отнесся к этому со всей ответственностью и выполнил свой долг.
7
Ночью возле камина Богус сидел один. Матвей отдыхал после трудного дня. В доме было тихо.

Богус смотрел на огонь.

К нему в зимний сад тихо спустилась Йоланта.

– Милый, ты не спишь? Ты никогда не спишь…

Она села возле его ног.

– Ты иногда кажешься слишком жестоким.

– Yo soy un hombre viejo. Mis ojos se pasearon en los cascos de los conquistadores españoles [2] .

Она провела рукой по его седым волосам.

– Ты очень старый человек, милый.

Они замолчали. В камине потрескивал огонь.

– За что ты решила называть его маэстро?

– Разве ты не знаешь? Перед моими глазами отражаются тысячи миров. Во всех этих мирах живут люди, которых я знаю, но в каждом из этих миров они делают что-то другое. Например, в этом мире мы разговариваем с тобой и ты меня внимательно слушаешь, а совсем рядом я вижу миры, где ты меня насилуешь, убиваешь меня ножом и рубишь топором, где целуешь меня, где любишь, где ненавидишь меня… Я называю его маэстро совсем не потому, что он пишет какие-то там симфонии. Мне до этого нет дела. Но когда я утром приносила ему кофе, он садился возле меня и пил его во всех мирах одновременно.

– Похвально. И это все?

– Да, это все.
Они молча смотрели на огонь еще какое-то время, а потом Йоланта пошла спать.

Эпилог

Через полгода Майя встретила в Киеве своего мужчину. Его звали Роман, он был старше на пять лет, владел деревообрабатывающим бизнесом, в свободное время переводил с санскрита тексты тантриков. Они много путешествовали, занимались альпинизмом в Таиланде, а потом поселились под Киевом. В Киеве они открыли издательство – выпускали переводы с санскрита и пали. У них родились две дочери, Тамара и Люба.

Иван закончил школу и поступил в вуз. У него появилась девушка, на третьем курсе они поженились, а на пятом развелись, и Иван уехал в Штаты. Там он стал известным фотографом.

Матвей покинул Украину при загадочных обстоятельствах перед Евро-2012. Говорят, он сменил гражданство и поселился где-то в Греции.

Яна побывала натурщицей, фотомоделью, потом музой известного продюсера: она возмечтала встретить своего мужчину и начала петь в его честь гимны. Мужчина не знал, что это гимны ему, не знали этого и ее многочисленные поклонники и поклонницы. Он просто предложил ей быть вместе до конца жизни, и она согласилась.

Ни Богус, ни Йоланта больше никогда не появлялись в доме на холме.

Яков вернулся к вечеру. Выглядел он умиротворенно.

Он молча упаковал некоторые вещи и, не сказав ни слова, отправился в неизвестном направлении.

Говорят, он пошел по стопам Басё: шатался от села к селу, говорил стихами и снимал в кооперативных магазинах наличку из банкоматов.

Последний раз его видели на КПП возле Боржавы в Карпатах. Он ехал на осле, его вроде бы остановили для проверки документов.
Он подарил правоохранителям небольшой сборник афоризмов о пути и благодати, и его пропустили дальше.
Киев – Григорьевна – Бад-Наухайм – Дахаб 2007–2011

Примечания

1

Яйце – укр. «яйцо», Я-й-Це – укр. Я-и-Это. – Примеч. пер.

2

Я старый человек. Мои глаза идут вперед, на шлемы испанских завоевателей (исп.).

Content

Любко Дереш
Голова Якова. Алхимическая комедия

Легальный вход в летальный выход

Эписодий первый

I. Утренний кофе во мглистом Аиде Largo (широко)

II.Семейные контексты глазами археоптерикса Allegretto moderata (умеренно живо)

III. Торжества экзистенциального характера Andante (в темпе медленного шага)

Эписодий второй

IV.Барабанная партия для заячьих лапок Allegro (подвижно, весело)

V. Философский камень и феминистский дискурс Adagio (спокойно)

VI. Все лодки плывут на север Animate (живо)

VII. Инкрустации дня, узоры ночи Grave (тяжело, медленно)

VIII. Колесница Господа моего Andante (не спеша)

IX. Золотая чайка переплывает бездну Allegretto (подвижно)

X. Черный заяц, красная рука Andante non troppo (неспешным шагом)

XI. Великая темная ночь, когда гибнут боги Presto furioso (неистово)

XII. Музыка для космических дальнобойщиков Adagio (медленно, спокойно)

XIII. Все проклятия когда-нибудь спадают Andante comodo (удобным шагом)

Постлюдия

XIV. Кто ищет Металл, находит Дерево Moderata (сдержанно)

Эпилог