Реймонд Чандлер

Великий сон

I

Середина октября, около одиннадцати часов. Солнце спряталось, и в чистом воздухе чувствовалось приближение дождя. Темно-синий костюм, такая же рубашка, галстук, платок в кармашке, черные спортивные туфли, носки с темно-голубыми стрелками — я пристойно одет, чист, выбрит, трезв, и плевать, кто и что об этом думает. В общем, выглядел я так, как положено приличному частному детективу. И шел навестить четыре миллиона долларов.

Нижний холл особняка Стернвудов возвышался в два этажа. Над главным входом, через который прошло бы стадо индийских слонов, громоздился большой витраж, изображавший рыцаря в доспехах, хлопочущего возле дамы, привязанной к дереву. Дама была без платья, но с длинными волосами, которые в данной ситуации оказывались как нельзя кстати. Забрало рыцаря задвинуто наглухо, он ковырялся в узлах веревок, которыми была опутана дама. Пожалуй, живи я в этом доме — рано или поздно забрался бы наверх, чтобы помочь. Хотя вряд ли ему это понравилось бы.

В задней части холла высились французские окна до пола, за которыми виднелась широкая полоса изумрудного газона вплоть до белого гаража, где молоденький шофер-брюнет в черных сверкающих сапогах наводил блеск на коричневый паккард-кабриолет. За гаражом торчали деревья, заботливо подстриженные наподобие пуделей, за ними виднелась оранжерея с крышей куполом. Дальше опять деревья, а потом — плотная ломаная линия гор.

Справа широкая, выложенная плиткой лестница вела на галерею с перилами из кованого железа и с новым сюжетом на витраже. Вдоль стены холла расставлены большие стулья с выпуклыми сиденьями из красного плюша. Похоже, на них никогда не садились. Посредине левой стены возвышался большой камин с решеткой и мраморной плитой, украшенной по углам амурами. Над камином — большой портрет, писанный маслом, а над портретом, под стеклом, висели две охотничьи перчатки, продырявленные пулями, а может, молью. Портрет изображал офицера в величественной позе, облаченного в парадный мундир времен мексиканской войны. С ухоженной черной бородкой, такими же усами, с жесткими, жгучими, как уголь, черными глазами, он производил впечатление человека, с которым лучше не спорить. Наверное, дед генерала Стернвуда. Сам генерал — вряд ли, хотя я и слышал, что он весьма преклонных лет, несмотря на двух дочерей в опасном еще возрасте где-то возле двадцати.

Я все еще не мог оторваться от жгучих черных глаз, когда сзади под лестницей отворилась дверь. Наверное, возвращается дворецкий. Однако вошла девушка.

Лет двадцати или около того, маленькая, гибкая, но крепкая. На ней были светло-голубые брючки, и это было то, что надо. Не шла, а пританцовывала. Мягкие, волнистые, золотистожелтые волосы острижены короче, чем диктовала мода пажеской прически с загнутыми внутрь концами. Глаза, серые, как слюда, смотрели на меня без всякого выражения. Приблизившись, она улыбнулась одними узкими губами, обнажив мелкие острые зубы, белые и блестящие, словно фарфор. Лицо было лишено красок и казалось не слишком здоровым.

— Высокий-то какой, а?

— Это не моя вина.

Раскрыв глаза, она застыла — задумалась. Даже такого короткого знакомства было достаточно, чтобы убедиться, что процесс мышления для нее явно затруднителен.

— И красавчик, — продолжала она. — И вы это знаете.

Я что-то пробормотал.

— Как вас зовут?

— Рейли. Дуглас Рейли.

— Смешное имя.

Прикусив губу и склонив голову, она бросила на меня глубокий взгляд. Потом опустила ресницы и снова медленно подняла их, как театральный занавес. С этим трюком стоило познакомиться поближе: рассчитан на то, чтобы я завалился на спину и задрал все четыре лапки.

— Вы профессиональный боксер? — спросила она.

— Не совсем. Тайный.

— Ф-фу, — девушка мотнула головой, — делаете из меня дурочку.

— Угу.

— Что?

— Да ладно. Вы же слышали.

— Ничего вы не сказали. Только меня дразните.

Она подняла палец ко рту и прикусила его. Палец был тонкий и прямой, как указка. Она грызла его, немного причмокивая, поворачивая во рту, как ребенок соску.

— Вы ужасно высокий, — сообщила она, хихикнув. Потом медленно, но упруго повернулась — всем телом, не сгибая ног. Уронив руки и встав на цыпочки, она спиной упала в мои объятья. Мне пришлось подхватить ее, чтоб не разбила голову о мозаичный пол. Я крепко держал ее под мышками, стараясь удержать на весу, так как ноги девицы мгновенно подогнулись.

Коснувшись головой моей груди, она рассмеялась мне в лицо:

— Вы вкусный. И я вкусная.

Я онемел. И точно в этот момент вернулся дворецкий и, конечно, узрел идиотскую ситуацию. Мне показалось, он не обратил на это внимания. Высокий, худой мужчина с серебряной сединой, лет шестидесяти, может, меньше, но не более. Голубые глаза, настолько глубокие, насколько вообще могут быть посажены глаза. Гладкая, блестящая кожа лица, и двигался он как человек с тренированными мышцами. Когда дворецкий, не торопясь, приблизился, девушка оторвалась от меня и, пробежав через холл, как серна, скользнула в коридор. Исчезла раньше, чем я успел сделать вдох и выдох.

Дворецкий объявил ровным голосом:

— Господин генерал ждет вас, мистер Марлоу.

Выпятив нижнюю челюсть, я мотнул головой:

— Кто это была?

— Мисс Кармен Стернвуд, сэр.

— Не мешало бы отучить ее сосать палец. Ведь уже выросла из этого возраста.

Ответив мне вежливым, серьезным взглядом, он повторил свою фразу.

II

Через французские окна-двери мы вышли на ровную дорожку из красных плиток, окаймлявшую газон напротив гаража. Шофер-мальчишка драил теперь большой черный с хромом седан. Дорожка привела к оранжерее, дворецкий распахнул передо мной дверь, и я очутился в какой-то прихожей, где было тепло, как в хорошо нагретой духовке. Войдя вслед, дворецкий закрыл за собою дверь, толкнул другую, и мы вошли. Тут стало уже по-настоящему жарко. Воздух был густой, влажный, насыщенный тяжелым ароматом цветущих тропических орхидей. Стеклянные стены и крыша запотели, и крупные капли шлепались с них на листья растений. Свет неестественно зеленоватый, как в аквариуме. Растения заполняли все пространство — настоящий лес, с неприятными мясистыми листьями и стеблями, напоминающими чисто вымытые пальцы покойника.

Дворецкий почтительно провел меня через заросли, заботливо отводя мокрые листья, и через минуту мы оказались на полянке среди джунглей под круглой крышей. Площадка, выложенная шестиугольной плиткой, была застелена старым красным ковром с восточным орнаментом, в центре стояло кресло на колесах, и оттуда на нас взирал старый, явно умирающий человек. Былой огонь в его черных глазах уже выгорел дотла, но еще сохранилась угольно-черная твердость и прямота взгляда с портрета в холле. Остальная часть лица представляла оловянную маску с бескровными губами, острым носом и ввалившимися щеками. Длинное худое тело укутано — в такую жару — в плед и выцветший красный халат. Тонкие прозрачные руки с сиреневыми ногтями покоились на пледе. На черепе кое-где лепились клочки сухих белых волос, словно диковинные цветы, сражающиеся за жизнь на голой скале.

Остановившись перед ним, дворецкий объявил:

— Мистер Марлоу, господин генерал.

Старец не шевельнулся, не заговорил, даже не кивнул — просто смотрел на меня. Дворецкий придвинул сзади плетеное кресло, я сел, и он ловким движением принял у меня шляпу. Наконец старик подал голос, шедший как бы из глубины колодца.

— Бренди, Норрис. Какое вы любите, сэр?

— Любое, — отозвался я.

Дворецкий исчез среди мерзкой растительности. Генерал опять заговорил, расходуя силы с той осторожностью, с какой безработная танцовщица обращается с последней парой чулок.

— Мне когда-то нравилось шампанское. Очень холодное, а под ним так на треть бренди. Можете снять пиджак, мистер Марлоу. Для человека, в жилах которого течет кровь, здесь слишком жарко.

Поднявшись и сняв пиджак, я вытащил платок, вытер шею. лицо и руки. Сан-Луис а августе — рай по сравнению с этим местечком. Я опять уселся, автоматически потянулся за сигаретами, но вовремя спохватился. Заметив мое движение, старик слабо улыбнулся.

— Можете курить, мистер Марлоу. Мне нравится запах табака.

Закурив, я выпустил в его сторону дым от своей затяжки, а он внюхивался, как терьер перед кротовой норой. Обвисшие уголки губ дрогнули в слабой усмешке.

— Милая ситуация, когда вынужден утолять собственные желания лишь через посредников, — сухо объявил он. — Перед вами жалкие останки довольно пестрой жизни: калека, охромевший на обе ноги, имеющий к тому же всего полжелудка. Есть мне почти ничего нельзя, а сон так мало отличается от бдения, что вряд ли заслуживает своего названия. Пожалуй, я живу в основном теплом, как новорожденный паук, а орхидеи лишь придаток к теплу. Вы любите орхидеи?

— Не очень, — покривил я душой.

Генерал прикрыл глаза.

— Они отвратительны. Мякоть их стеблей похожа на человеческую плоть. А запах напоминает тошнотворную сладость проститутки.

Я смотрел на него, раскрыв рот. Старик наклонился, словно слабая шея не могла удержать голову. В это время появился дворецкий, толкающий сквозь джунгли столик на колесиках, смешал бренди с содовой, обернул медное ведерко со льдом мокрой салфеткой и опять бесшумно исчез среди орхидей.

Я отхлебнул бренди. Старик наблюдал за мной, облизывая и посасывая то одну, то другую гy6y со скрытым предвкушением, с каким потирает руки владелец погребальной конторы.

— Расскажите о себе, мистер Марлоу. Хотя вряд ли я имею право на вопросы.

— Почему бы нет? Только рассказывать нечего. Тридцать четыре года, когда-то учился в университете и еще до сих пор могу говорить по-английски как образованный. Профессия не бог весть как интересна. Раньше был следователем при государственном прокуроре Уайлде. Его главный следователь, Берни Олс, дал знать, что вам угодно поговорить со мной. Жены нет, так как не люблю супруг полицейских.

А вы немного циник, — улыбнулся старик. — Вам не понравилось работать на Уайлда?

— Он уволил меня. За нарушение дисциплины. Нарушать дисциплину я мастак, господин генерал.

— Со мной всегда было так же. Приятно слушать. Что вам известно о моей семье.

— Слышал, что вы вдовец, имеете двух дочерей — обе молодые, красивые и темпераментные. Одна была трижды замужем, последний раз за бывшим контрабандистом наркотиков, известным в своей среде по имени Расти Рейган. Больше не слышал ничего, господин генерал.

— Вас ничто не удивило?

— Разве что Расти Рейган. Хотя лично я к людям его сорта всегда относился без предубеждения.

Он снова слабо усмехнулся.

— Надеюсь, я тоже. Расти мне очень нравится. Огромный кудрявый ирландец с грустными глазами и улыбкой — широкой, как Уилширский бульвар. Когда я увидел его в первый раз, то подумал о нем так же, как, вероятно, и вы: авантюрист, дорвавшийся до денег.

— Конечно, вы должны любить его, — отозвался я. — Ведь он научил вас своему жаргону.

Тонкие бескровные руки спрятались под плед. Загасив сигарету, я допил бренди.

— Он для меня был эликсиром жизни. Сидел со мной часами: обливаясь потом, пил литрами бренди и рассказывал случаи из истории ирландской революции. Он служил офицером в ИРА. Собственно, в Штатах он жил нелегально. Конечно, брак их был абсурдным и, похоже, больше месяца не продержался. Я выдаю семейные тайны, мистер Марлоу.

— Они и дальше останутся тайнами, — успокоил я. — Что с ним случилось?

Старец ответил долгим взглядом.

— Уехал месяц назад. Ни с того ни с сего, без единого слова. Даже со мной не попрощался. Немного обидно, но ведь Расти прошел суровые университеты. Наверняка скоро даст о себе знать. А тем временем меня снова шантажируют.

— Снова?

Он выпростал из-под пледа руки с коричневым конвертом.

— Когда здесь был Расти, попробовал бы кто-нибудь сунуться ко мне с шантажом. А за несколько месяцев до его приезда — так девять, десять месяцев назад — я заплатил некоему Джо Броди пять тысяч долларов, чтобы он оставил в покое мою младшую дочь Кармен.

— Та-ак, — пробормотал я.

— Простите?

— Ничего.

Он, молча хмурясь, смотрел на меня, потом сказал:

— Возьмите конверт, осмотрите. И налейте себе еще.

Взяв конверт, я уселся и, обтерев ладони, осмотрел его. Адрес: генералу Джею Стернвуду, Элта Бри Кресцент, 3765, Западный Голливуд, Калифорния — был написан от руки, четким каллиграфическим почерком. Конверт разрезан. Я вынул темную визитку и три полоски плотной бумаги. Визитка из тонкой коричневой бумаги, на ней золотым напечатано — Артур Куин Гейджер. Без адреса. В левом нижнем углу очень мелкими буквами: «Библиофилия и издания люкс». На обратной стороне визитки тот же каллиграфический почерк: «Уважаемый сэр. Хотя закон запрещает оплату прилагаемых расписок, которые в действительности удостоверяют карточные долги, полагаю, что оплатить их — в Ваших интересах. С почтением А.К. Гейджер».

Я осмотрел полоски плотной бумаги. Это были расписки с разными датами с начала прошлого месяца, с сентября. «По предъявлении обязуюсь заплатить мистеру Артуру Гейджеру или перевести на его счет 1000 долларов наличными. Кармен Стернвуд.»

Полоски были исписаны растянутым детским почерком с множеством завитушек и кружками вместо точек. Смешав еще порцию и отхлебнув, я откинулся в кресле.

— Ваше заключение? — спросил генерал.

— Пока никакого. Кто этот Артур Гейджер?

— Не имею ни малейшего представления.

— Что говорит Кармен?

— Я ее не спрашивал. И не собираюсь. Будет сосать палец и притворяться смущенной.

— Я с ней встретился в холле. Именно это она мне продемонстрировала. А потом попыталась сесть ко мне на колени.

Ничто в лице его не дрогнуло. Сплетенные кисти спокойно лежали на пледе, и, казалось, жара, от которой я чувствовал себя сварившимся, его даже не согрела.

— Мне следует соблюдать приличия? — спросил я. — Или можно быть откровенным?

— Я бы не сказал, что вас пока ограничивали строгими рамками, мистер Марлоу.

— Ваши дочери выезжают вместе?

— Думаю, что нет. Каждая выбрала собственный путь к погибели. Вивиан капризна, хитра и не считается ни с чем. Кармен — ребенок, которому нравится отрывать крылышки у мух. У обеих столько же представления о морали, сколько у кошки. У меня тоже нет. Никто из Стернвудов не имел его никогда. Продолжайте.

— Полагаю, они получили соответствующее воспитание. Сознают, что делают.

— Вивиан училась в дорогих школах снобистского толка и в университете. Кармен переменила массу школ, раз от раза либеральнее, но кончила там, где начала. Думаю, что у них всегда были и сейчас есть дурные наклонности. Если я кажусь вам, мистер Марлоу, слишком откровенным в качестве родителя, то это потому лишь, что жизнь моя висит на волоске, и никаких викторианских недомолвок я позволить себе не могу.

Склонив голову, он прикрыл глаза, но сразу же снова открыл.

— Наверно, излишне добавлять, что человек, впервые вкусивший радость отцовства в пятьдесят четыре года, заслуживает всего, что на него свалилось.

Отпив бренди, я кивнул. На тонкой пепельной шее у него слабенько пульсировала жилка. Старик, на две трети уже покойник, но еще верит, что выдержит все.

— Ваше мнение? — спросил он резко.

— Я бы заплатил.

— Почему?

— Потеряете немного денег и сэкономите много неприятностей. Что-то за этим кроется. Ничего с вами не случится, платили ведь раньше. И нужно черт знает сколько вымогателей и дьявольски много времени, пока вас оберут настолько, чтобы вы вообще заметили это.

— У меня своя гордость, сэр, — холодно заявил он.

— На нее кто-то и делает ставку. А так вы скорее их образумите. Либо заплатите, либо заявите в полицию. Гейджер ведь мог продать расписки, если только вы не докажите, что они фальшивые. А он вместо этого дарит их вам и признает, что это карточные долги, то есть дает возможность опротестовать их на суде, даже если б он оставил расписки себе. Если это мошенник, ремесло он свое знает, если же человек честный, подрабатывающий ростовщичеством, то мог бы получить свои деньги. А что это за Джо Броди, которому вы заплатили пять тысяч?

— Какой-то игрок. Уже не помню. Норрис должен знать — мой дворецкий.

— Ваши дочери располагают собственными средствами, господин генерал?

— Вивиан — да, правда, у нее немного. Кармен наследует после матери, но пока ежа несовершеннолетняя. Обеим я выделяю щедрое содержание.

— С этим Гейджером я могу договориться, господин генерал, если вам угодно. Кто бы он ни был и что бы ни имел на руках. Возможно, вам это кое во что обойдется, кроме того, что заплатите мне. Многого, правда, вы не добьетесь. Честность в делах с такими людьми себя не оправдывает. Так или иначе, на вас уже наложили лапу.

— Понимаю. — Он пожал широкими костлявыми плечами, обтянутыми полинявшим красным халатом. — Минуту назад вы советовали заплатить, а сейчас говорите, что это ничего не даст.

— Думаю, было бы дешевле и проще игнорировать и перетерпеть этот нажим. Вот и все.

— Боюсь, я несколько нетерпелив, мистер Марлоу. Какова ваша такса?

— Двадцать пять долларов в день — плюс премия, если мне повезет.

— Понятно. По-моему, вполне приемлемая плата за то, что кто-то отстранит с твоего пути опасную помеху. Речь идет о весьма щекотливой ситуации. Надеюсь, вы отдаете себе отчет. Сможете провести операцию так, чтобы шок у пациента был минимальный? Может, их будет несколько, мистер Марлоу.

Допив стакан, я вытер губы и все лицо. Жара не уменьшалась, хотя поглощенное бренди должно бы привести к равновесию. Генерал щурился на меня, теребя край пледа.

— Значит, я могу договориться с этим типом, если увижу, что он играет более или менее честно?

— Да. Теперь все в ваших руках. Я никогда не делаю ничего наполовину.

— Я его обработаю. Почище парового катка.

— Не сомневаюсь. А теперь прошу извинить меня, я устал.

Он коснулся звонка на подлокотнике кресла, шнур от которого пропадал возле темно-зеленых кадок, где росли и разлагались орхидеи. Прикрыл глаза, открыл опять, бросив на меня пронзительный взгляд, и откинулся на подушку. Веки снова опустились, и больше он меня не замечал.

Поднявшись, я снял с плетеного кресла пиджак и, пройдя сквозь орхидеи и две двери, глубоко задышал свежим октябрьским воздухом, чтобы набрать кислороду. Шофера у гаража не было. По красной дорожке легким плавным шагом ко мне шел дворецкий — спина ровная, как гладильная доска. Натянув пиджак, я наблюдал, как он приближается.

Остановившись в двух шагах, он торжественно объявил:

— Прежде чем вы уйдете, с вами желала бы поговорить миссис Рейган. Что касается денег, господин генерал дал инструкцию выписать чек на любую сумму, какую вы назовете.

— Дал инструкции? Каким образом?

Он помолчал, потом улыбнулся.

— Ах да, сэр. Вы ведь детектив. Тем, что позвонил.

— Вы выписываете за него чеки?

— Мне дана эта привилегия.

— Ну что ж, по крайней мере, не кончите в богадельне. Но пока никаких денег, благодарю. О чем хочет говорить миссис Рейган?

Голубые глаза смотрели на меня прямо, спокойно.

— Она заблуждается насчет цели вашего визита, сэр.

— Кто ей сообщил о моем визите?

— Ее окна выходят на оранжерею. Она видела, как вы вошли. Я не мог не сказать, кто вы.

— Мне это не нравится.

Голубые глаза стали холодными.

— Вам угодно учить, как мне выполнять свои обязанности, сэр?

— О нет. Доставляет удовольствие гадать, какие они. Минуту мы не сводили друг с друга глаз. Потом он повернулся.

III

Комната была слишком просторна, потолок чересчур высок, двери излишне велики, а белый ковер — от стены до стены — похож на свежевыпавший снег у озера Арроухэд. Везде полно хрустальных побрякушек и зеркал до самого пола. Мебель цвета слоновой кости, обильно сдобренная хромом; роскошные шторы, тоже в тон слоновой кости, свободно раздувал ветер. На фоне белизны слоновая кость выглядела грязной, а белизна рядом со слоновой костью — вылинявшей. Из окон открывался вид на темнеющие горы. Собирался дождь. Было душно.

Я сидел на краешке глубокого мягкого кресла и разглядывал миссис Рейган. На нее стоило посмотреть — олицетворенная угроза, опасность. Полулежала на модном диване, разувшись, так что я пялился на ее ноги в паутинковых чулках. Пожалуй, она нарочно выставила их напоказ, оголила до колен, а одну даже повыше. На коленях — ни костлявых, ни острых — были ямочки. Очаровательные ступни, икры стройные, длинные, хоть слагай о них оды. Сама высокая, тонкая, прекрасно сложена. Голова ее покоилась на шелковой подушке цвета слоновой кости. Темные жесткие волосы разделены пробором, а черные жгучие глаза были точно с портрета в холле. Красивый рот и прелестный подбородок.

Она пила. Как раз сделала глоток, послав мне поверх стакана холодный, прямой взгляд.

— Значит, вы частный детектив. Вот уж не знала, что они существуют не только в книгах. Ну, в крайнем случае, в образе тех прилизанных типов, что вертятся в отелях.

Меня этим не проймешь, так что я промолчал. Поставив стакан на подлокотник, она пригладила волосы, сверкнув изумрудом.

— Как вам понравился отец? — спросила она.

— Понравился.

— Он любил Расти. Вы, кстати, знаете, кто такой Расти?

— Хм.

— Расти был грубым и вульгарным, но всегда совершенно искренним. И отец получал с ним большое удовольствие. Не мог он так пропасть. Отец очень тяжело это переживает, хотя и не говорит. Или говорит все-таки?

— Упоминал.

— А вы неразговорчивы, мистер Марлоу. Но отец хочет, чтобы вы нашли Расти? Не так ли?

Я выдержал паузу, вежливо глядя на нее.

— И да, и нет.

— Это не ответ. Думаете, вы его найдете?

— Я не сказал, что попытаюсь. Почему бы вам не обратиться в отдел пропавших без вести? У них есть разные возможности. Это работа не для одного человека.

— О, отец не позволит, чтобы вмешалась полиция.

Она опять спокойно посмотрела на меня поверх стакана, допила и нажала звонок. Из боковой двери вышла горничная — женщина средних лет с длинным желтым, довольно приятным лицом, длинноносая, без подбородка, но с большими влажными глазами. Напоминала милую старую лошадь, которую после долгой службы отправили на покой. Миссис Рейган показала пустой стакан. Горничная, смешав и подав напиток, удалилась без слов, не удостоив меня даже взглядом.

Когда дверь за ней закрылась, миссис Рейган спросила:

— Итак, с чего вы начнете?

— Как и когда он исчез?

— Отец вам не сказал?

Склонив голову, я молча улыбался. Покраснела. В жгучих черных глазах сверкнула ярость.

— Не понимаю, к чему эта таинственность! — набросилась она на меня. И ваши штучки мне не нравятся.

— Я от ваших тоже не в восторге. Не я пришел к вам — вы послали за мной. Меня не касается, что вы здесь разлеглись и вместо обеда тянете виски. Меня не трогает, как вы демонстрируете свои конечности. Ноги, конечно, божественные, и я рад, что имел удовольствие их видеть. Меня не трогает, что вам не нравятся мои «штучки». Но на выспрашиванье вокруг да около не тратьте времени зря.

Она трахнула бокалом, так что он опрокинулся на слоновокостную подушку. Вскочила на ноги со сверкающими глазами и раздувшимися ноздрями.

— Так со мной никому не позволено говорить, — отчеканила она с угрозой.

Я сидел усмехаясь. Она помолчала, посмотрела на разлитое виски. Усевшись на край дивана, оперлась подбородком на руку.

— Господи, ну вы и бестия! Огромная черная бестия. Хочется запустить в вас чем-нибудь!

Я чиркнул спичкой о ноготь — загорелась с первого раза. Выдохнув дым, подождал еще.

— Ненавижу самодовольных мужчин, — заявила она, — мне они просто противны.

— Чего вы, собственно, боитесь, миссис Рейган?

Глаза ее потемнели — остались одни зрачки.

— Он позвал вас не из-за Расти, — с усилием, все еще гневно произнесла она. — Не так ли?

— Лучше спросите у него.

Она опять взорвалась.

— Убирайтесь! Убирайтесь к черту!

Я поднялся.

— Сядьте! — взвизгнула она.

Я сел. Постукивая пальцами по колену, ждал.

— Прошу вас. Пожалуйста. Вы бы могли найти Расти, если бы отец захотел.

Этим меня тоже не проймешь. Кивнув, я спросил:

— Когда он уехал?

— Месяц назад, как-то после обеда. Просто уехал на машине, без единого слова. Машину потом нашли где-то в частном гараже.

— Кто?

Теперь она была сама любезность. Все тело расслабилось, она улыбнулась мне, торжествуя.

— Значит, он вам не сказал. — Голос ее победно зазвенел, словно она обвела меня вокруг пальца. А может, обвела?

— Нет, почему же? Он говорил о мистере Рейгане. Но пригласил он меня не из-за него. Вы это хотели от меня услышать?

— Мне безразлично, что я от вас услышу.

Я снова встал.

Она молчала. Я шагнул к высоким белым дверям. Оглянувшись, увидел, что она, закусив губу, терзала ее зубами, как щенок туфлю.

Когда я спустился в холл, немедленно откуда-то вынырнул дворецкий с моей шляпой. Я нахлобучил ее, пока он отпирал двери.

— Вы ошиблись. Миссис Рейган не хотела говорить со мной.

Склонив седую голову, он вежливо ответил:

— Сожалею, сэр. Я нередко ошибаюсь.

Двери за мной закрылись.

Я стоял на площадке перед входом, затягиваясь сигаретой, разглядывая деревья, доходившие до высокого железного забора, опоясывающего усадьбу. Автомобильная дорожка шла вдоль каменного фундамента ограды к открытым железным воротам. За ними открывался вид на безлюдную местность в несколько миль. Вдали на горизонте, уже на самом нефтяном поле, четко вырисовывалось несколько старых деревянных вышек, с помощью которых Стернвуды выкачали свое состояние. Большая часть нефтяного поля была очищена и предназначалась под общественный парк — Стернвуд подарил его городу. Но часть скважин еще действовала: выдавала пять-шесть баррелей нефти ежедневно. Сами хозяева поселились на холме, чтобы не дышать нефтью и гнилью застоявшейся воды, но из высоких окон каждую минуту могли любоваться тем, с чего начиналось их богатство. Если хотелось. Не думаю, однако, чтобы им хотелось.

Спускаясь по ступеням с террасы на террасу, я подошел к воротам, за которыми оставил машину. В горах прокатился гром, небо там было иссиня-черным. Надвигался ливень. В воздухе уже чувствовалась влажность, и, прежде чем выехать, я поднял верх.

Ноги у нее были изумительные, надо отдать должное. Хорошенькая парочка — она и ее отец. Скорее всего, он меня только прощупывал; его поручение — это работа для адвоката. Разве что здесь кроется нечто, не заметное с первого взгляда.

Я поехал в городскую голливудскую библиотеку и просмотрел пухлый справочник «Редкие первоиздания». Уже через полчаса мне потребовался перерыв на обед.

IV

А.К. Гейджер зарабатывал на жизнь в высоком доме на северной стороне бульвара Лас Пальмас. Вход располагался между выступающими витринами, сквозь которые магазин не просматривался. В витринах была выставлена куча восточной дребедени, о ценности которой не мне судить, ибо из древностей я не коллекционирую ничего, кроме неоплаченных счетов. Через входную дверь внутрь магазина тоже не заглянуть. Рядом находилось миленькое ювелирное заведение с продажей в рассрочку. В дверях, со скучающим лицом, раскачиваясь на пятках, стоял хозяин — высокий и красивый еврей-блондин в темном костюме, правую руку его украшал перстень с бриллиантом каратов в девять. Когда я завернул в заведение Гейджера, ювелир чуть насмешливо, понимающе улыбнулся.

Дверь за мной мягко затворилась, я шагнул на толстый голубой ковер. Здесь было несколько голубых кожаных кресел со стоячими пепельницами, на хрупких подставках лежали две-три книги в роскошных кожаных переплетах. Другие такие же издания красовались в витринах. Прекрасный товар для богатых снобов, которые покупают его на метры, чтобы было где поставить свой экслибрис. В глубине комнаты сооружена деревянная перегородка с дверкой посредине. В углу возле перегородки за маленьким письменным столом с резной деревянной лампой сидела женщина в черном платье.

Неторопливо поднявшись, она поплыла ко мне. Ноги голливудского стандарта, и в походке было нечто, чего не увидишь в книжных магазинах. Пышноволосая пепельная блондинка с зеленоватыми глазами, загнутыми ресницами и огромными клипсами из черного янтаря. Ногти покрыты серебряным лаком. Несмотря на эффектный фасад, впечатление знатока литературы она не производила.

Приблизившись, девица откровенно продемонстрировала свои прелести, что наверняка вызвало бы панику на банкете бизнесменов. Склонив к плечу голову, кокетливо поиграла локонами. Улыбка была искусственной, но при натяжке ее можно было счесть и милой.

— И что же? — спросила она.

Лицо мое скрывали темные очки. Изменив голос, я зачастил фальцетом:

— Нет ли у вас «Бен-Гура» 1860-го?

Ей удалось удержать рвущееся с губ: «Чего-о»? Она печально улыбнулась.

— Первое издание?

— Третье. С типографской ошибкой на 116-й странице.

— К сожалению, нет, — ответила она молниеносно.

— А «Шевалье Ожюбо» 1840-го? Весь комплект, разумеется.

— Мм… Тоже, нет, — резко ответила она, с трудом удерживая остатки улыбки.

— Но ведь вы продаете книги, не так ли? — вежливо удивился я.

Девица смерила меня взглядом. Уже без улыбки. Махнула серебряными ногтями в сторону витринок.

— А это что — грейпфруты? — спросила она ядовито.

— Ах это? Такие вещи меня совершенно не интересуют. Это же литографские дубликаты, их легко достать. Нет. Спасибо, нет.

— Понимаю. — Она снова попыталась улыбнуться, подавив раздражение. — Может, мистер Гейджер… но его сейчас нет.

Она внимательно разглядывала меня. О библиофильских изданиях девица знала столько же, сколько я об управлении блошиным цирком.

— Он, наверно, придет позже?

— Боюсь, очень поздно.

— Жаль. Очень жаль. Я, пожалуй, посижу у вас и выкурю сигаретку в одном из этих уютных кресел. После обеда я свободен. Можно подумать, подготовиться к лекции по тригонометрии.

— Да. Д-да, конечно.

Усевшись в кресло, я прикурил от круглой никелированной зажигалки, лежавшей на пепельнице. Девица еще постояла, с озабоченным видом покусывая нижнюю губу. В конце концов она кивнула и тихонько возвратилась к своему столу в углу. Однако из-за лампы поглядывала на меня. Удобно вытянув скрещенные ноги, я зевнул. Серебряные ноготки потянулись было к телефону, но, не дотронувшись, забарабанили по столу.

Минут пятнадцать было тихо. Потом открылась дверь, и осторожно вошел верзила с тросточкой и длинным носом. Тщательно прикрыв дверь, он прошествовал к столу и положил на него пакет. Достал бумажник из тюленьей кожи с золотыми уголками и что-то показал блондинке. Та нажала кнопку на столе. Верзила подошел к дверце в деревянной перегородке и скользнул внутрь.

Докурив сигарету, я взялся за вторую. Минуты тянулись одна за другой, нарушаемые воплями автомобильных клаксонов с улицы. Прогрохотал мимо большой красный трамвай. Прозвучал гонг светофора. Блондинка облокотилась на стол, закрыв лицо руками, наблюдая за мной сквозь пальцы. Дверь в перегородке отворилась, оттуда выскользнул верзила. В руках у него был сверток, похожий на книгу. Подойдя к столу, заплатил. Удалился так же осторожно, как пришел — ступая на цыпочках, дыша ртом, а проходя мимо меня, бросил косой, но острый взгляд.

Поднявшись и кивнув на прощанье блондинке, я вышел следом. Верзила пошел на запад, поигрывая тросточкой, и следить за ним не составляло сложности. Пиджак крикливой расцветки портной снабдил устрашающе широкими плечами, отчего шея казалась особенно тонкой, а голова при ходьбе подпрыгивала. Так мы прошагали с полквартала. У светофора я его нагнал и подставился. Верзила разглядел меня краем глаза и тут же отвернулся. В следующем квартале мой пижон поднапрягся и к перекрестку имел преимущество метров в двадцать, а там свернул направо. Прошагав вверх по улице так метров 30, он остановился и, повесив тросточку на руку, не спеша достал кожаный портсигар. Чиркнув спичкой, он оглянулся и увидел меня. Казалось, кто-то дал ему пинка под зад — только разве пыль не взвилась, когда он, постукивая тросточкой, помчался дальше. Опять свернул налево, и когда я подоспел на угол, он успел пробежать с полквартала. По его милости грудь моя ходила ходуном. Улица была тихая, зеленая, с одной стороны — каменная стена, с другой — несколько неизбежных бунгало.

Пижон пропал. Я минутку покрутился, глянул туда-сюда и возле центрального бунгало кое-что заметил. К домику шла дорожка с итальянскими кипарисами по бокам, остриженными в форме бочонков для масла из фильма «Али-Баба и сорок разбойников». За третьим бочонком шевельнулся рукав крикливой расцветки.

Я подождал. В горах опять загрохотало, и молния осветила сгустившийся мрак на юге. Несколько капель шлепнулось на тротуар, оставив крупные пятна с пятицентовик. В воздухе ни движения, как в оранжерее генерала Стернвуда.

Снова показался рукав, затем — большой нос, один глаз и клок белесых волос. Глаз посмотрел на меня и исчез. Его хозяин, подобно дятлу, выглянул с другой стороны кипариса-бочонка. Прошло пять минут, и пижон дрогнул. Такие люди — сплошные нервы. Я услышал чирканье спички, а потом он засвистел. Неясная тень метнулась к другому дереву. И птенчик, выйдя на тротуар, направился прямо ко мне, поигрывая тросточкой и насвистывая. Свистел он омерзительно, с явными признаками нервозности, но я с отсутствующим видом уставился в небо. Прошел он метрах в трех, игнорируя меня, с независимым видом — ясно, свертка у него уже нет.

Подождав, пока фигура исчезла, я прошел по дорожке и в гуще третьего кипариса нашарил завернутую книгу. Сунув ее за пазуху, спокойно удалился. Никому до меня не было дела.

V

На бульваре я завернул в первую забегаловку и в телефонной книге сразу же нашел адрес Артура Куина Гейджера: Лауерн-Террас — улица на холме, отходящая от бульвара Лауерн-Каньон. Бросив монету в автомат, на всякий случай набрал номер — никто не отозвался. В списке различных фирм я взял на заметку несколько книжных магазинов.

Первый, куда я зашел, был обширным заведением с канцелярскими принадлежностями, книги заполняли полки где-то в глубине, и, похоже, ими мало кто интересовался. Нет, это не то. Пришлось перейти улицу и прошагать еще квартала два к следующему. Этот больше отвечал моим целям — тесный магазинчик, забитый полками с книгами от пола до потолка, среди которых три-четыре книжных червя убивали время на то, чтобы оставить отпечатки пальцев на новых обложках. На них никто не обращал внимания. Я протиснулся между полок внутрь и прошел за перегородку, где за письменным столом, углубившись в справочник, сидела худенькая брюнетка.

Раскрыв бумажник, я продемонстрировал ей значок, прикрепленный к внутренней стороне крышки. Взглянув на него, она сняла очки и откинулась на спинку стула. Я спрятал бумажник. У брюнетки были тонкие интеллигентные черты лица, она смотрела на меня, не произнося ни слова.

— Вы не окажете мне маленькую любезность? — сказал я.

— Не знаю. А в чем дело? — голос ее был спокоен.

— Знаете магазин Гейджера в двух кварталах от вас?

— Думаю, я проходила мимо.

— Это книжный магазин, — пояснил я. — Не такой, как ваш. Вы хорошо знаете какой.

Губы ее дрогнули, но она молчала.

— Вы знаете Гейджера но виду?

— Сожалею. С мистером Гейджером я не знакома.

— Не могли бы вы тогда описать, как он выглядит?

Губы ее скривились в насмешке.

— С какой стати?

— Просто так. Если не хотите, заставить я вас не могу.

Она осмотрелась, оперлась на стол.

— Это была шерифская звезда, правда?

— Почетный помощник шерифа. Это ничего не значит. Дешевая сигара и та стоит больше.

— Понимаю. — Она потянулась к пачке сигарет и, вытряхнув одну, поднесла к губам. Я дал ей прикурить. Поблагодарив, она снова облокотилась, разглядывая меня сквозь дым. Осторожно спросила: — Хотите знать, как он выглядит, но говорить с ним не хотите?

— Его там нет.

— Полагаю, скоро будет. Это ведь, в конце концов, его бизнес.

— Я не хочу с ним говорить, по крайней мере — пока.

Девушка опять промолчала.

— Что-нибудь знаете о библиофилах?

— Можете меня проверить.

— У вас есть «Бен-Гур» 1860-го, третье — то, где сдвоенная строка на 116 странице?

Она отодвинула желтый справочник, потянулась за толстым томом, полистав его, прочитала нужное место.

— Такого издания не может быть ни у кого, — заявила она, не отрывая глаз от книги. — Его просто не существует.

— Верно.

— А в чем, собственно, дело?

— Девушка в магазине Гейджера этого не знала.

— Понимаю. Это уже становится интересным. До известной меры, разумеется.

— Я частный детектив и занимаюсь одной историей. Возможно, я хочу от вас слишком многого. Хотя мне это не кажется слишком.

Девушка выдохнула колечко дыма, проткнула его пальцем. Заговорила спокойно, легко:

— Ему немного за сорок, на мой взгляд. Среднего роста, довольно полный. Вес, наверно, около восьмидесяти. Круглое лицо, усики а-ля Чарли Чан, толстая, короткая шея. И весь он какой-то рыхлый. Хорошо одевается, ходит без шляпы, делает вид, что занимается антиквариатом, но все это не так. Ах да, левый глаз у него стеклянный.

— Из вас получился бы хороший детектив, — заметил я.

— Не думаю, — она надела очки и снова потянулась к справочнику.

Мне оставалось поблагодарить и попрощаться. Начался дождь, и я, пряча книгу-сверток за пазухой, бегом припустил к машине, которая стояла в переулке, выходящем на улицу как раз против заведения Гейджера. Изрядно вымокнув, я рванулся внутрь, поднял стекла в обоих окнах. Затем обтер сверток носовым платком и развернул. Я, конечно, знал, что обнаружу в свертке — тяжелую книгу в хорошем переплете, с прекрасным шрифтом, напечатанную вручную на тонкой бумаге. Она была нашпигована «художественными» фотографиями во всю страницу. Снимки и текст неописуемо непристойны. На внутренней стороне обложки отштампованы даты, когда книга была выдана и когда возвращена. Книга, выданная напрокат. Прокат утонченно сервированной порнографии.

Я снова завернул книгу и сунул за сиденье. Подобное заведение на центральном бульваре должно пользоваться высоким покровительством. Так я сидел, одурманивая себя сигаретным дымом, слушая дождь и размышляя о том, что нащупал.

VI

Дождь заполнил стоки, и вода на мостовой поднялась по колено. Полицейские, облаченные в непромокаемые накидки, блестящие, как рукоять револьвера, развлекались, перенося на руках хихикающих девушек через затопленные участки. Дождь без устали барабанил по верху машины, и брезент уже промок. На полу натекла небольшая лужица, чтобы я смог промочить и ноги. Хотя осень началась, но для такого дождя рановато. Кое-как натянув плащ, я бегом припустил к ближайшей забегаловке и купил бутылку виски. Вернувшись в машину, я изрядно приложился, чтобы не замерзнуть вконец и не утратить интереса. Оплаченное время стоянки истекло, но полицейские были слишком заняты девушками и посвистываньем в свои пищалки, так что на меня внимания не обращали.

Несмотря на дождь, а может, благодаря ему, заведение Гейджера не прекращало работы. Перед магазином то и дело останавливались очень элегантные машины, и очень элегантные люди входили и выходили со свертками. И не только мужчины.

Он заявился около четырех. Остановилось кремовое двухместное авто, и когда оттуда стремительно выскочил мужчина, я успел заметить полное лицо и чарличановские усики. Он был без шляпы, в кожаном зеленом пальто с затянутым поясом. Стеклянного глаза с такого расстояния я не разглядел. Из магазина вышел высокий красивый парень в куртке, сел за руль и, отогнав машину за угол, вернулся в магазин. Намокшие черные волосы липли ко лбу.

Прошел час. Стемнело, и свет витрин поглощала завеса дождя. Яростно трезвонили трамваи. Почти в четверть шестого из магазина вышел высокий в куртке с зонтиком в руках. Когда он подогнал к дверям кремовую машину, появился Гейджер, и парень, придерживая зонт, проводил его до машины. Сложив и отряхнув зонтик, он передал его в машину и вбежал в магазин. Я завел мотор.

Двухместное авто направилось по бульвару на запад, так что мне пришлось сделать левый поворот и нажить кучу врагов, включая водителя трамвая, который, не побоявшись высунуться в дождь, высказал все, что обо мне думает. Когда я пристроился в ряд, кремовая машина была далеко впереди. Я надеялся, что Гейджер едет домой. Действительно, он стал подниматься на холм, на половине пути свернул налево и поехал по извилистой полосе мокрого бетона, именуемой Лауерн-Террас. Узкая улочка, по одну ее сторону — высокий океанский берег, а с другой разбросаны домишки дачного типа, отгороженные от дороги деревьями и кустами, с которых сейчас текло и капало.

Гейджер ехал с зажженными фарами, я — нет. Прибавив газу, я обогнал его, заметил номер дома, мимо которого проехал, и, проехав квартал, оглянулся. Он уже остановился. Фары освещали гараж при небольшом доме с забором из вечнозеленого кустарника, совершенно закрывавшего вход. Я видел, как он вышел из гаража с раскрытым зонтом и прошел сквозь живую изгородь. В его поведении ничто не выдавало человека, опасающегося слежки. В доме загорелся свет. Не выключая мотор, я подкатил к дому рядом с гейджеровским — в нем, похоже, не жили, хотя таблички о продаже не было. Остановившись, я проветрил салон, глотнул виски и продолжал сидеть. Я не представлял, чего жду, но что-то заставляло меня ждать. Потянулась еще куча томительных минут.

Две машины проехали вверх и скрылись за холмом. Пожалуй, это очень тихая улица. Где-то после шести пелену дождя прорезали новые огни фар. Темно было хоть глаз выколи. Какая-то машина остановилась перед домом Гейджера. Из авто вышла женщина — тоненькая изящная фигура в широкополой, надвинутой налицо шляпе и плаще. Она прошла сквозь заросли. Слабо звякнул звонок, мелькнула полоса света, дверь закрыли, тишина.

Нашарив в «бардачке» фонарик, я вышел взглянуть на ту машину. Это был паккард-кабриолет темно-коричневого цвета. Левое стекло опущено. Я нащупал водительское удостоверение и посветил фонариком. Оно было выдано на имя Кармен Стернвуд, Элта Бри Кресцент, 3765, Западный Голливуд. Я вернулся в свою машину… Сверху капало на колени, желудок жгло от виски. Никаких машин больше не проходило, никакого огня в доме, возле которого я стоял. Пожалуй, это приличный квартал, где живут порядочные люди.

В семь двадцать из окна гейджеровского дома сверкнул резкий белый свет, как зарница летом. Когда тьма сомкнулась снова, раздался высокий звонкий вскрик, растаявший сразу среди листвы, отягощенной влагой. А я уже бежал к дому.

В крике не было страха. Слышалась в нем какая-то истома, опьянение и нечто вроде совершенной дебильности. Отвратительный звук. Он вызывал в воображении людей в белом, зарешеченные окна, жесткие узкие кровати с ремнями.

Пока я продирался сквозь живую изгородь и огибал угол дома, в логове Гейджера снова воцарилась полная тишина. Железное кольцо в львиной пасти служило звонком. Я уже взялся за него. И в этот миг, словно кто-то ждал сигнала, в доме грянуло три выстрела. Потом послышался долгий вздох, затем — тяжелое падение. И, наконец, быстрые, удаляющиеся шаги в доме. От заднего входа к параллельной улочке, вероятно, шли деревянные мостки, так как послышался топот бегущего. Сразу же взревел мотор отъехавшей машины. Мне показалось, что отъезжало еще одно авто, но уверенности не было. Дом высился передо мной — тихий, как могила. Торопиться теперь незачем. Что там было, никуда не денется.

Я подобрался к французскому окну, занавешенному, но без сетки, и попытался заглянуть внутрь сквозь щель, где сходились шторы. Увидел кусок освещенной стены и край книжной полки. Я отошел от дома и, разбежавшись, попытался плечом высадить переднюю дверь. Глупо с моей стороны: единственной частью калифорнийского дома, через которую невозможно попасть внутрь, является передняя дверь. Только плечо саднило, и это меня разозлило. Вернувшись к окну, я выдавил стекло в нижней секции, используя, чтобы не порезаться, собственную шляпу. Теперь можно было сунуть руку и снять задвижку. Остальное пошло легко — наверху задвижки не было. Окно открылось. Я забрался внутрь и выпутался из штор.

Никто из двоих в комнате не обратил на меня ни малейшего внимания, хотя лишь один из них был мертв.

VII

Это была большая комната во всю ширину фасада. Низкий потолок, на стенах развешены китайские вышивки, японские ткани. Низкие полки для книг, толстый розоватый китайский ковер, на котором какой-нибудь бродяга мог бы прожить неделю и не почувствовать холода. Всюду валялись восточные подушки и куски шелка различной формы, вероятно, затем, чтобы хозяин комнаты мог потянуться за любым и погладить его. Стоял низкий широкий диван с обивкой цвета увядшей розы. На нем лежала кучка одежды, в том числе сиреневое дамское белье. На подставке — резная большая лампа, были там еще два торшера с нефритово-зелеными абажурами. Дальше — черный письменный стол с резными головами по углам, а за ним — желтая атласная подушка на черном блестящем стуле с резной спинкой и подлокотниками. В комнате стоял странный запах, в котором в данный момент преобладали пороховой дым и одуряющая приторность эфира.

В конце комнаты на низком подиуме стояло кресло из тикового дерева с высокой спинкой, в котором сидела мисс Кармен Стернвуд. Сидела прямо, положив руки на подлокотники, со сдвинутыми коленями, в позе египетской царицы, подбородок вздернут, между полуоткрытыми губами блестят мелкие зубы. Глаза широко раскрыты, но зрачков почти не видно. Безумные глаза. Казалось, она без сознания, но поза свидетельствовала об обратном. Держалась она так, словно выполняет нечто важное. Она издавала хихикающие хриплые звуки, но выражение лица не менялось, и губы оставались неподвижны.

В ушах — длинные нефритовые серьги. Красивые серьги, стоят, наверно, пару сотен долларов. Это было все, что она на себе имела.

Тело ее было прекрасно — тонкое, упругое, округлое. В свете лампы кожа казалась жемчужной. Ноги, правда, были не столь утонченно-грациозны, как у миссис Рейган, но тоже очень красивы. Я смотрел на нее без стеснения и не возмущаясь. Передо мной сидела не нагая девушка, а наркоманка. Я понял это сразу, при первой встрече.

Оторвав от нее взгляд, я посмотрел на Гейджера. Он лежал на ковре навзничь рядом с чем-то, напоминающим тотем. Тотем имел орлиный профиль, а большой круглый глаз оказался линзой фотоаппарата. Линза была нацелена на обнаженную девушку в кресле. На тотеме сбоку прикреплена фотовспышка. На Гейджере были китайские туфли на толстой подошве, черная атласная пижама и вышитый китайский халат с большим кровавым пятном на груди. Поблескивающий стеклянный глаз казался самой живой частью хозяина. С первого взгляда было ясно, что Гейджера не миновал ни один из трех выстрелов. Он был мертвее мертвого.

Значит, я видел блеск фотовспышки. Безумный вскрик был реакцией одурманенной нагой девушки. Теми тремя выстрелами некто третий реализовал собственное представление о том, как изменить ход событий. Третий, кто выбежал в заднюю дверь и, вскочив в машину, умчался. Могу себе представить его состояние.

На краю стола на красном лакированном подносе стояли две позолоченные рюмки и пузатая бутылка с коричневой жидкостью. Вытащив пробку, я понюхал. Пахло эфиром и еще чем-то вроде настойки опиума. Мне еще не приходилось сталкиваться с подобной смесью, но, пожалуй, бизнесу Гейджера она вполне соответствует.

Дождь лупил в крышу и окна. Кроме этого, никаких звуков — ни машины, ни сигналов авто — только бубнит дождь. Подойдя к дивану и сбросив плащ, я взялся за одежду девушки. Платье из толстой шерстяной ткани, но с короткими рукавами, без застежки, натягивается через голову. Я понадеялся, что справлюсь. А вот белье решил не трогать, не из деликатности, а просто потому, что не мог представить, как натягиваю девушке трусики и застегиваю лифчик. Направился с платьем к тиковому креслу. От мисс Стернвуд тоже разило эфиром. С губ ее по-прежнему срывалось сиплое хихиканье, а по подбородку медленно ползла струйка слюны. Я ударил ее по лицу. Хихиканье прекратилось. Ударил еще раз.

— Пошли-ка, — бодро объявил я. — Будем хорошей девочкой. Оденемся.

Она посмотрела на меня пустыми, бессмысленными глазами.

— К ч-ч-чер-т-ту…

Я хлестнул еще пару раз. Оплеухи ее никак не трогали. Вообще не производили впечатления. Пришлось одевать самому. И па это она не реагировала: предоставила мне двигать ее руки, еще пальцы при этом растопыривала. Я запихнул руки в рукава, натянул через голову платье и поставил ее на ноги. Девушка с хохотом упала мне в объятья. Посадив ее снова в кресло, я натянул колготки и всунул ноги в туфли.

— Гулять пойдем, — приговаривал я. — Погуляем, погуляем немножечко. На прогулочку…

Пошли мы на прогулочку. С минуту ее серьги тыкались мне в грудь, и мы выделывали замысловатые на, словно танцовщицы в ритме адажио. Дошли до тела Гейджера и обратно. Я заставил ее посмотреть на покойника. Она нашла, что он «вкусный». Захихикав, решила сообщить мне об этом, но получилось «ву-ву-ву». Доведя до дивана, я уложил девушку. Она еще похихикала и заснула. Распихав ее вещи по карманам, я обошел тотемную треногу. Фотоаппарат действительно был, но без пленки. Поискал на полу: может, Гейджер успел вынуть. Нигде ничего. Эго мне не понравилось.

Я вышел из комнаты. Сзади кухня. Окно в кухне открыто, сетка сброшена, а на раме явные следы взлома. Задняя дверь тоже не заперта. Оставив все как было, я заглянул в спальню по левой стороне коридора. Она оказалась нарядной, ухоженной, женской. Даже покрывало на постели — с воланами. На туалетном столике перед трельяжем — духи, кошелек, пара купюр, мужские щетки, футляр для ключей. В гардеробе висела мужская одежда, под кроватью стояли мужские домашние туфли. Комната мистера Гейджера. Забрав футляр с ключами, я вернулся в гостиную и осмотрел письменный стол. В глубоком ящике обнаружил металлическую шкатулку. Испробовав ключи, я открыл шкатулку, в которой оказалась записная книжка в голубом кожаном переплете, густо исписанная шифрованным текстом — почерк был тот же, что в письме генералу Стернвуду. Книжку я сунул в карман и, протерев шкатулку там, где касались мои пальцы, закрыл ящики стола, сунул ключи себе, завернул каминный газ и попытался разбудить мисс Стернвуд. Это оказалось абсолютно безнадежным делом. Нахлобучив ей шляпу, я завернул девушку в плащ и отнес в машину. Потом вернулся в дом и, загасив везде свет, закрыл переднюю дверь. Отыскав в сумке девушки ключи зажигания, завел ее паккард. Вниз мы спустились медленно, не зажигая фар.

Через десять минут мы были у ее дома. Кармен все храпела, овевая меня парами эфира. Голову она пристроила на моем плече — я ничего не мог поделать, только постарался сесть так, чтобы она не разлеглась у меня на коленях.

VIII

В боковых дверях резиденции Стернвудов сквозь стеклянные квадратики в оловянных рамках виднелся мягкий свет. Остановив паккард у ворот, я вытряхнул содержимое карманов на сиденье. Девушка храпела в углу, шляпа ее сползла на нос, руки безвольно свисали на плащ. Я вышел, позвонил. Издалека послышались приближающиеся шаги. Дверь отворилась, и на меня воззрился седоглавый дворецкий с несгибаемой спиной. Лампа из холла превратила его волосы в сияющий нимб.

— Добрый вечер, сэр, — вежливо произнес он, устремив свой взгляд сначала на паккард, а затем на меня.

— Миссис Рейган дома?

— Нет, сэр.

— Надеюсь, генерал спит?

— Да, сэр. Вечером ему спится лучше всего.

— А горничная миссис Рейган?

— Матильда? Она здесь, сэр.

— Самое лучшее — позвать ее. Эта работенка требует женских рук. Загляните в машину и поймете почему.

Он заглянул в машину, вернулся.

— Понятно, — кивнул он. — Я иду за Матильдой.

— Матильда приведет ее в чувство, — заметил я.

— Мы о ней позаботимся.

— Наверное, не впервые.

Мое замечание он проигнорировал.

— Ну так доброй вам ночи, — сказал я. — Остальное предоставляю вам.

— Да, сэр. Вызвать такси?

— Ни в коем случае. Меня здесь вообще не было. У вас галлюцинации.

Он улыбнулся, кивнул. Я повернулся, пошел к воротам.

Несколько кварталов я прошагал по кривым улочкам, промытым дождем, среди светящихся окон огромных домов, высоких и неприступных, словно средневековые замки, пока не вышел к обильно залитой светом бензоколонке. Сквозь стекло, покрытое дождевыми каплями, виден был парень в белой шапочке и синей куртке, устало сгорбившийся над газетой. Хотелось было зайти, но, махнув рукой, зашагал дальше. Я уже промок до такой степени, что хуже не станет, а в такую ночь дождаться такси немыслимое дело. К тому же у шоферов такси хорошая память на лица.

К дому Гейджера я добрался через полчаса быстрой ходьбы. Улица была пустынна, никаких машин, кроме моей, по-прежнему стоявшей у соседнего дома и напоминавшей потерявшуюся собаку. Сначала я выудил бутылку, заглотал половину того, что в ней оставалось, а потом уже залез в машину и закурил. Не докурив, выбросил сигарету, вышел и направился к Гейджеру. Открыв дверь, я вошел в теплую еще комнату, постоял, слушая, как с меня тихо капает на пол. Потом нашарил лампу, зажег свет.

Первое, что я заметил, — со стены исчезло несколько полос вышитого шелка. Хоть я и не подсчитывал их раньше, но пустые места на стене бросались в глаза. Сделав еще пару шагов, я зажег другую лампу и взглянул на тотемный столб. У его подножья, за кромкой китайского ковра, на голом полу лежал еще один коврик. Раньше его не было. Раньше там лежал труп Гейджера. Теперь он исчез.

Я похолодел. Стиснув зубы, покосился на тотемный глаз. Снова прошелся по дому — ничего не изменилось. Гейджера не было ни в его «волановой» постели, ни под ней, ни в стенном шкафу. Не было на кухне, в ванной. Оставалась запертая дверь направо по коридору. Один из гейджеровских ключей подошел. Комната оказалась интересной, но Гейджера там тоже не было. Интересна она была тем, что совершенно отличалась от будуара хозяина: строгая, простая мужская спальня, на деревянном полу разбросано несколько половичков с индейским рисунком, два стула с прямыми спинками, письменный стол с мужскими туалетными принадлежностями и двумя черными свечами в высоких подсвечниках. Узкая, жесткая на вид постель прикрыта коричневым пестрым покрывалом. В комнате было холодно. Я запер ее и, обтерев ручку двери носовым платком, возвратился к тотему. Присев на корточки, я осмотрел ворс ковра до самой входной двери. Мне показалось, что по направлению к ней на ковре остались две параллельных бороздки, словно по ковру протащили чьи-то пятки. Тот, кто это сделал, был настроен решительно. Покойник тяжелее разбитого сердца.

Это не были полицейские. Те бы еще толклись здесь, орудуя рулетками, шпагатами, мелом, аппаратами, порошком для отпечатков, дымя дешевыми сигаретами. Они уж были бы тут как тут. Однако это не был и убийца — тот торопился унести ноги: явно видел девушку, и у него не было уверенности, что она одурманена настолько, чтоб его не заметить. Этот тип сейчас уже далеко. Не знаю, что за всем этим кроется, но мне было плевать, если кому-то захотелось, чтобы Гейджер исчез, вместо того чтобы быть просто убитым. Меня заботило, сумею ли я добиться, чтобы похождения Кармен Стернвуд не имели огласки. Я запер двери, пробудил к жизни застоявшуюся машину и отвалил домой — к горячему душу, сухой одежде, запоздалому ужину. Дома после всего этого я уселся в кресле и выпил море горячего пунша, стараясь расшифровать строчки в гейджеровской записной книжке. Я был уверен, что передо мной список имен и адресов, вероятно, заказчиков. Их было более четырехсот. Прибыльное дельце, не говоря уже о случаях шантажа, а их, похоже, было достаточно. Любое имя в книжке могло принадлежать убийце. Не позавидуешь полиции, когда она начнет расследовать эту грязную историю.

Я отправился спать, переполненный виски и чувством безнадежности. Снилось мне, как мужчина в окровавленном китайском халате гоняется за нагой девушкой с длинными нефритовыми серьгами, а я бегаю и пытаюсь их сфотографировать пустым аппаратом.

IX

Наступившее утро было ясное, солнечное. Проснулся я с мерзким вкусом во рту: словно жевал перчатки. Выпив две чашки кофе, просмотрел утренние газеты. Ни в одной из них не было даже строчки о мистере Артуре Куине Гейджере. Я как раз встряхивал свой мятый влажный костюм, когда зазвонил телефон. Говорил Берни Олс, главный следователь прокуратуры, который направил меня к генералу Стернвуду.

— Как дела? — начал он голосом человека, отлично выспавшегося и не слишком занятого.

— Как с похмелья, — отозвался я.

— Хе-хе, — посмеялся он добродушно, затем голос зазвучал нарочито беззаботно — профессиональный тон полицейского. — Был уже у генерала Стернвуда?

— Угу.

— Что-нибудь сделал для него?

— Был слишком сильный дождь, — ответил я, если это могло сойти за ответ.

— В этой семейке всегда что-нибудь случается. Большой бьюик, который принадлежит кому-то из них, как раз купается в приливе у рыбацкого мола на Лидо.

Я так сжал трубку, что она едва не треснула. Даже дыхание задержал.

— Вот так, — бодро продолжал Олс. — Красивый новый бьюик-седан, напрочь изуродованный песком и морской водой… Да, совсем забыл: в нем был некий парень.

Я осторожно выпустил воздух из легких.

— Рейган?

— Что? Кто? А, думаешь, тот контрабандист, которому вскружила голову старшая дочь, а потом вышла за него? Никогда его не видел. Что бы он там, внизу, делал?

— Не валяй дурака! Что бы там, внизу, делал любой?

— Не знаю, приятель. Хочу туда съездить, глянуть. Поедешь со мной?

— Еду.

— Тогда кати ко мне. Буду в своем шалаше.

Побрившись, одевшись, я проглотил легкий завтрак и меньше чем через час уже был у Дворца юстиции. На седьмом этаже в коридор выходили двери небольших канцелярий, где трудились работники прокуратуры. Кабинет Олса был не больше других, но принадлежал ему одному. На столе он не держал ничего лишнего: только выпивку, дешевый письменный прибор, шляпу и одну ногу. Олс был блондин среднего роста, с насупленными белесыми бровями, спокойными глазами и крепкого сложения. Такого человека на улице вы бы и не заметили. Случайно мне известно, что он убил девять человек, трое из которых держали его на мушке — по крайней мере, думали, что держали.

Поднявшись, он сунул в карман металлический портсигар с миниатюрными сигарами, одну из которых держал в зубах, покачался на пятках и, склонив голову, осторожно покосился на меня.

— Это не Рейган, — сообщил он. — Я проверял. Рейган — могучий детина, длинный, как ты, и фунтов на двадцать тяжелее. А это молодой парнишка.

Я промолчал.

— Почему Рейган унес ноги? — спросил Олс. — Занимаешься этим?

— Вовсе нет.

— Если парень из шайки контрабандистов женится на богатом семействе, а потом говорит адью красотке-бабе с несколькими тысячами законных долларов, — этого достаточно, чтобы и я начал шевелить извилинами. А ты, наверное, думал, что это секрет?

— Гм.

— Ладно, приятель, можешь не говорить. Я не сержусь.

Он обошел письменный стол, похлопав, проверил карманы и потянулся за шляпой.

— Я Рейгана не ищу, — сказал я.

Олс запер дверь, и мы, спустившись к служебной стоянке, втиснулись в маленький голубой седан. Он поехал по Сансет, изредка пуская в ход сирену, чтобы проскочить на красный. В свежем воздухе было нечто бодрящее, отчего жизнь казалась простой и приятной, правда, не для человека с заботами по горло. У меня их было по горло.

До Лидо так миль 50 по автостраде вдоль берега, причем первые десять — по городской, забитой транспортом толчее. Олс прикончил их за три четверти часа. Потом с визгом затормозил у выцветшей ветхой арки, я распрямил скрюченные конечности, и мы вышли. От арки в море шел длинный мол с белыми перильцами. В конце его свешивалась через перила кучка людей, а возле арки стоял полицейский-мотоциклист, охранявший мол от зевак. По обеим сторонам автострады скучились машины — неизбежные ловцы сенсации обоего пола. Олс показал полицейскому свой значок, и мы ступили на мол, окунувшись в пронзительный аромат рыбалки, приглушить который не смог даже ночной ливень.

— Там, на моторке, — показал Олс своей миниатюрной сигарой.

В конце мола приткнулась низкая черная лодка с широкой палубой наподобие плота. На палубе под ранними солнечными лучами что-то сверкало — большой хромированный автомобиль, еще опутанный подъемными цепями. Стрела подъемного крана была уже в нерабочем положении: опущена на уровень палубы. Возле машины стояли люди. По скользким доскам спустились на палубу и мы.

Олс приветствовал помощника шерифа в униформе цвета хаки и другого — в штатском. Экипаж моторки в составе трех членов, опершись о борт, жевал табак. Один из них грязным махровым полотенцем вытирал мокрые волосы. Наверное, это он накладывал под водой цепи.

Мы осмотрели машину. Передний бампер вогнут, одна фара разбита, а вторая вдавлена, но стекло уцелело. Помята крыша; краска и хромированные детали на всей машине безнадежно испорчены; мокрые, черные сиденья. Все шины, однако, без повреждений.

Водитель еще обнимал руль, голова с плечом образовали неестественный угол. Это был худой темноволосый парнишка, в недалеком прошлом — красавчик. Сейчас лицо его было голубовато-белым, тускло поблескивали глаза под прикрытыми веками, во рту — песок. Слева на лбу темнела ссадина, подчеркиваемая белизной кожи.

Олс отошел и, похмыкивая, раскурил сигарку.

— Ну, что скажете?

Носитель униформы цвета хаки показал на полицейских на краю мола. Один из них ощупывал проломленные перила. Разнесенное в щепу дерево ярко желтело, как только что спиленная сосна.

— Вот здесь он вломился… Тут, внизу, дождь перестал довольно рано, около девяти. Дерево внутри разломов сухое. Значит, все произошло после дождя. Машина свалилась в глубокую воду, в противном случае была бы помята гораздо больше, а глубоко здесь может быть на половине прилива, не выше, иначе его отнесло бы дальше; либо на половине отлива, не ниже, иначе его выбросило бы на камни. Следовательно, это случилось около десяти вечера вчера. Может, полдесятого, не позже. Утром машину заметили ребята, когда пришли рыбачить. Мы ее вытащили и обнаружили внутри мертвого парня.

Мужчина в штатском похлопывал носком туфли о палубу. Покосившись на меня, Олс перекатил сигарку во рту.

— Пьяный? — вопрос не адресовался никому конкретно.

Парень, вытиравший голову, подойдя к перилам, откашлялся вдруг так энергично, что все взгляды обратились на него.

— У меня полно песку, — объяснил он, отплевываясь. — Не столько, как у этого нашего приятеля, но вроде того.

Носитель униформы изрек:

— Может, и пьяный. Выпендривался в дождь сам перед собой. Алкаши способны на все.

— Пьяный? — подал голос штатский. — Ручной тормоз выжат лишь наполовину, и у парня рана на лбу сбоку. По-моему, здесь убийство.

Олс посмотрел на типа с полотенцем.

— А ваше мнение, юноша?

Хозяину полотенца, похоже, такое обращение польстило, он ухмыльнулся:

— Я считаю, самоубийство, шеф. Конечно, не мое это дело, но раз уж меня спросили, так это самоубийство. Во-первых, паренек оставил на молу след, ровный как шнур. Его шины видны по всей длине мола. Значит, было это после дождя, как сказал шериф. Перила срезал сразу, потому и упал на колеса. Иначе кувыркнулся бы несколько раз. Выходит, скорость была дьявольская. Ручной тормоз ничего не значит. Мог его задеть, когда падал, и голову тогда же поранил.

— У вас хороший глаз, юноша, — похвалил Олс и обратился к помощнику шерифа: — Его вы осмотрели?

Тот посмотрел на меня, на экипаж.

— Ладно, оставим это, — сказал Олс.

С мола к нам спускался щуплый паренек в очках, с усталым лицом и черной сумкой. Выбрав на палубе местечко почище, поставил сумку. Потом, сняв шляпу и пригладив затылок, загляделся на море, словно забыв, куда и зачем пришел.

— Ваш пациент там, доктор, — напомнил Олс. — Грохнулся с мола вчера вечером. Между девятью и десятью. Больше ничего не знаем.

Щуплый с отвращением посмотрел на мертвеца. Потрогал его голову, осмотрел рану на виске, поворочал голову из стороны в сторону, помял ребра. Поднял вялую мертвую руку, посмотрел на ногти. Опустил руку, наблюдая, как она падает. Потом отошел к сумке, достал оттуда блокнот с бланками — свидетельствами о смерти — и начал заполнять.

— Безусловная причина смерти — проломленный череп, — заговорил он, записывая. — Это значит, что воды в нем мало. А это значит: он сейчас на воздухе начнет очень быстро коченеть. Советую вытащить его из машины, пока совсем не застыл. Иначе это сделать будет трудно.

Олс кивнул.

— Давно он мертв, доктор?

— Откуда мне знать?

Олс бросил на него пронзительный взгляд, вынул сигарку изо рта, удостоил ее таким же взглядом.

— Рад познакомиться, доктор. Полицейский врач, не способный назвать время смерти с точностью до пяти минут, — с таким я еще не сталкивался.

Кисло улыбнувшись, щуплый убрал блокнот в сумку и сунул ручку в кармашек жилета.

— Если вчера он ужинал, я смогу ответить на ваш вопрос, правда, следует знать, когда он съел этот ужин. Но не с точностью до пяти минут.

— Откуда у него рана — от падения?

Щуплый еще раз посмотрел на рану.

— Не думаю. Удар нанесен чем-то смягченным. И внутреннее кровоизлияние было, пока он еще жил.

— Мешочек с песком?

— Очень похоже.

Щуплый полицейский врач кивнул нам и, забрав сумку, поднялся наверх. Возле арки пыталась въехать на мол санитарная машина. Олс, взглянув на меня, бросил:

— Пошли. Не много дала нам эта поездка, правда?

Мы вернулись к седану Олса и пустились назад, в город, по трехполосной автостраде, чисто вымытой дождем, вдоль низких желто-белых песчаных дюн. Несколько чаек кружилось у берега, спускаясь в пену прибоя, и белая яхта на горизонте казалась подвешенной к небу.

Вздернув подбородок, Олс спросил:

— Знаешь его?

— Ага. Шофер Стернвудов. Видел, как он вчера перед их домом драил как раз эту машину.

— Я тебя не хочу выспрашивать, Марлоу. Скажи только, твоя работа была связана с ним?

— Нет. Даже не знаю, как его зовут.

— Оуэн Тейлор. Откуда знаю? Чудная история. Так с год назад сидел он в нашей лавочке. Вроде бы за то, что дернул с чокнутой дочкой Стернвуда, той младшей, в Юму. Сестричка помчалась за ними, привезла обратно, а Оуэна передала нам. А на другой день пришла к прокурору и уговорила, чтоб парня отпустили. Сказала, что хотел жениться на сестре и действительно сделал бы это, только ее сестричка, конечно, ни при чем. Та всего лишь собиралась перехватить в баре пару рюмок в его обществе. Отпустили мы парня и — Господи! — они его снова взяли на службу. А чуть позже приходит из Вашингтона очередная справка по дактилоскопии, оказывается, его отпечатки есть в деле из Индианы — попытка грабежа шесть лет назад. Получил всего шесть месяцев в окружной тюрьме, как раз той, откуда сбежал Дилинджер. Мы все это сообщили Стернвудам, а они его все-таки оставили. Как тебе нравится?

— Сумасшедшая семейка, — отозвался я. — О вчерашней ночи им известно?

— Нет. Мне еще придется им сообщить.

— Главу семьи, по возможности, оставь в покое.

— Что так?

— Ему хватает других забот, да и больной он.

— Рейган?

Я нахмурился.

— О Рейгане ничего не знаю, говорил ведь тебе. Не ищу я его. Насколько мне известно, до него никому нет дела.

Олс похмыкал и уставился в море, так что седан даже съехал с автострады. За остаток пути мы едва ли перебросились словом. Он высадил меня в Голливуде, у Китайского кинотеатра, и повернул на запад. К Стернвудам. Я пообедал в буфете, просмотрел дневные газеты, но о Гейджере опять не было ни слова.

После обеда я пешком отправился по бульвару — еще раз заглянуть в магазин Гейджера.

X

Худощавый черноглазый владелец ювелирной лавочки стоял в дверях своего магазина в той же позе, что и вчера. Когда я входил в магазин Гейджера, он опять понимающе улыбнулся. У Гейджера все было по-прежнему. Та же лампа светилась на маленьком письменном столе в углу возле перегородки, та же блондинка в том же платье поднялась из-за него и подошла ко мне с той же потугой на улыбку.

— Чем могу?.. — она застыла, шевеля серебряными ногтями. Улыбка получилась натянутая. Собственно, и не улыбка даже — гримаса. Это она думала, что улыбается.

— Ну вот, я опять у вас, — бодро объявил я, взмахнув сигаретой.

— Сегодня мистер Гейджер здесь?

— Нет… сожалею, нет… Очень жаль… А… что вам угодно?

Я снял темные очки, деликатно похлопал ими по ладони. При своих восьмидесяти килограммах я делал все, чтобы выглядеть нерешительным.

— Те переиздания просто камуфляж, — зашептал я. — Приходится быть осмотрительным. У меня для него кое-что есть. То, что он давно хотел.

Серебряными ноготками она коснулась ушка, украшенного клипсой из черного янтаря.

— Ах да, коммивояжер, — сказала она. — Но вы могли бы прийти завтра. Думаю, завтра он уже будет.

— Кончайте комедию, — объявил я. — Я ведь из его компании.

Она зажмурилась, из-под век блеснули зеленые полоски, вроде лесного озера в тени деревьев. Ногти вонзились в ладонь. Глянула на меня, бурно вздохнула.

— Он болен? Я бы навестил его дома, — сказал я нетерпеливо. — Не могу же я ждать вечность.

— Вы… э… Вы… — голос ее сорвался. Казалось, она сейчас упадет. Тело ее дрожало, а лицо расползалось, как крем с торта. Однако она собралась, улыбка вернулась на лицо, правда, весьма пострадавшая.

— Нет, — объявила она. — Нет. Его нет в городе. Навещать его… не стоит. Не могли бы вы… прийти завтра?

Я уже раскрыл рот, чтобы ответить, когда дверь в перегородке чуть отворилась. Выглянул высокий красивый брюнет в куртке, с бледным лицом, со стиснутыми губами, и, увидев меня, быстро закрыл дверь, но я успел заметить на иолу за ним груду ящиков, застланных газетами и наполненных книгами. Возле них слонялся парень в новых джинсах. Часть гейджеровского товара переезжала.

Когда двери закрылись, я надел темные очки и коснулся шляпы.

— Значит, завтра. Я бы оставил визитную карточку, но ведь знаете, как бывает.

— Д-да. Знаю, как бывает. — Она опять задрожала и втянула воздух ярко накрашенным ртом.

Я вышел из магазина и прошел по бульвару до угла, а потом свернул к улочке, выходившей к задним дверям магазина. Там стоял черный фургончик без надписи. Парень в совершенно новых джинсах как раз задвигал ящики через задний спущенный борт. Возвратившись на бульвар, я поискал такси. Краснощекий юноша за рулем читал книжонку из серии дешевых детективов. Сунувшись в окно, я показал ему зелененькую.

— Как насчет слежки?

Он посмотрел на меня.

— Тайный агент?

— Частный детектив.

Он улыбнулся.

— Годится, шеф.

Пока он пристраивал книжонку за зеркалом, я уселся. Мы проехали вперед и остановились перед улочкой, которая вела к заднему входу гейджеровского магазина.

Заполнив кузов грузовичка кучей ящиков, парень в джинсах закрыл задний борт и уселся за руль.

— За ним, — скомандовал я таксисту.

Парень в джинсах завел мотор и, посмотрев направо-налево, резко выехал задним ходом. С улочки двинулся налево. Мы повторили его маневр. Я видел, что грузовичок направляется на запад, к бульвару Франклина, и велел шоферу сократить отрыв, только он не сумел. Когда мы добрались к бульвару, наш фургончик маячил далеко впереди. Потом мы шли за ним по Венской улице, затем — по Западному бульвару. Машин на улицах было не протолкнуться, и краснощекий таксист совсем отстал от фургона.

Я как раз объяснял ему это, не выбирая выражений, когда далеко впереди гручовичок свернул на север. Улица, на которую он въехал, называлась «Площадь Британии», и когда мы были там. ею и след простыл.

Краснощекий пробубнил что-то в ответ на мою ругань, и мы, двигаясь вверх по улице со скоростью пешехода, стали искать фургон за кустами. Площадь Британии через два квартала соединялась с Рэндалл-плас, образуя угол, на котором высился белый высотный дом с фасадом на Рэндалл, а задняя сторона с гаражами выходила на площадь Британии. Мы как раз проезжали мимо них, и краснощекий таксист объяснял, что грузовик не ушел далеко, когда я вгляделся в арочный вход, ведущий к гаражам, и заметил фургон со спущенным задним бортом.

Мы обогнули корпус, и я, выйдя из такси, зашел в подъезд. В холле было пусто, не было даже домофонов. Я просмотрел имена на почтовых ящиках. Некий Джозеф Броди проживал в квартире 405. Некий Джо Броди получил от генерала Стернвуда пять тысяч долларов, чтобы оставил в покое Кармен и нашел для своих целей другую девушку. Может, это один и тот же Джо Броди. Готов поклясться — тот же.

Подойдя к шахте лифта, я обнаружил, что он утоплен наравне с полом. Около шахты виднелась дверь с надписью «Гараж». Толкнув ее, я по узкой лестнице спустился в подвал. Лифт был открыт, и парень в новых джинсах с кряхтеньем втаскивал в него тяжелые ящики. Остановившись рядом, я закурил и стал наблюдать. Ему это не понравилось.

Через минуту я заметил:

— Осторожнее с весом, приятель. Лифт берет только полтонны. Кому товар?

— Броди. В четыреста пятую. Вы что, управляющий?

— Ну да. Похоже, хороший улов.

Посмотрев на меня светлыми глазами в белых ресницах, он проворчал:

— Книги. Не меньше полцентнера в каждом ящике, а моя норма тридцать пять кило.

— Так осторожнее с весом, — повторил я.

Он зашел в лифт с шестью ящиками и закрыл дверь. Поднявшись обратно в холл, я вышел, и таксист отвез меня в мой офис. Я дал краснощекому щедрые чаевые, а он вручил мне визитку, которую я немедленно сунул в глиняную посудину с песком возле лифта.

На седьмом этаже у меня была площадь: одну контору перегородили на две приемные. На моей половине значилось мое имя, ничего больше. Двери я никогда не запирал на случай, если придет клиент и захочет посидеть, подождать меня.

Клиент меня ждал.

XI

Она была в бежевом твидовом костюме, блузке мужского покроя с галстуком и спортивных туфлях ручной работы. Чулки такие же паутинковые, как вчера, только юбку она сегодня не задирала. Черные гладкие волосы виднелись из-под робин-гудовской шляпки, стоившей, вероятно, долларов пятьдесят, но выглядевшей так, словно ее небрежно, левой рукой сотворили из настольного сифона.

— Когда вы, собственно, встаете? — заявила она, обводя взглядом выцветшую красную кушетку, два разномастных полукресла, тюлевые шторы, прямо-таки тоскующие по прачечной, журнальный столик детского размера с несколькими журналами, которым следовало создавать надлежащую профессиональную атмосферу. — Я уж подумала, что вы, не дай Бог, работаете в постели, как Марсель Пруст.

— Это кто? — Сунув в рот сигарету, я разглядывал ее. Побледневшая, озабоченная, но видно было, что эти заботы она как-нибудь выдержит.

— Французский писатель, знаток дегенерированных типов. Вам он вряд ли известен.

— Тц, гц, — выразил я сожаление. — Проходите в мой будуар.

Она поднялась и продолжала:

— Вчера мы разговаривали не лучшим образом. Признаюсь, я была груба.

— Оба мы были грубы, — отозвался я, открыл дверь, пропуская ее вперед, и мы вступили в другую часть моих апартаментов. Здесь красовался грязновато-красный ковер, далеко не новый, пять зеленых папок, три из которых были заполнены калифорнийским воздухом, рекламный календарь с фотографией пяти канадских близняшек в розовых платьицах, с глазами-сливами, ползающих по голубому полу. Были там три квази-ореховых стула, обязательный письменный стол с сифоном, письменным прибором, пепельницей и телефоном, а за ним — обязательное вертящееся кресло.

— Вы не очень тратитесь на представительство, — заметила она и села к письменному столу со стороны клиентов.

Я сходил к дверям за почтой, сгреб шесть пакетов, два письма и четыре проспекта. Положив шляпу на телефон, уселся.

— Никто из пинкертонов не тратится, — ответил я. — Эта профессия многого не выносит, если человек порядочный. Представительство — это признак того, что вы занимаетесь своим делом ради наживы или стремитесь к тому.

— Ага… вы, значит, порядочный? — спросила она, открывая сумочку. Достав из французского портсигара с эмалью сигарету, закурила и, опустив обратно в сумочку портсигар с зажигалкой, оставила ее открытой.

— Порядочный, к сожалению.

— Как же вы тогда дошли до этой сомнительной профессии?

— А как же вы дошли до брака с торговцем наркотиками?

— Господи, только не будем опять ссориться. Я с утра пытаюсь поймать вас по телефону. И здесь, и на вашей квартире.

— Из-за Оуэна?

Лицо ее вдруг застыло. Голос смягчился.

— Бедняжка Оуэн, — вздохнула она. — Значит, вы знаете об этом?

— Один парень из прокуратуры взял меня с собой на Лидо. Надеялся, что я что-нибудь знаю. Только сам он знал гораздо больше меня. Даже то, что Оуэн хотел жениться на вашей сестре — когда-то.

Она молча курила, глядя мне прямо в глаза.

— Может, это была не такая уж плохая идея, — тихо произнесла она. — Влюбился в нее. В нашем кругу такое случается нечасто.

— Он был в списке преступников.

Пожав плечами, она спокойно ответила:

— Попал в дурную компанию. В этой вонючей преступной стране ничего другого полицейский список не означает.

— Вряд ли дело настолько плохо.

Сняв правую перчатку, она поднесла ко рту пальчик, испытующе глядя на меня.

— Я к вам пришла не из-за Оуэна. Вы по-прежнему не можете мне сказать, зачем вас пригласил отец?

— Без его согласия — нет.

— Это касается Кармен?

— И этого не могу сказать.

Я набил трубку и закурил. Она с минуту разглядывала дым. Потом, сунув руку в сумочку, вытащила плотный белый конверт и бросила на стол.

— Ничего не случится, если вы посмотрите.

Я взял конверт. Адрес напечатан на машинке: миссис Вивиан Рейган, Элта Бри Кресцент, 3765, Западный Голливуд. Письмо срочное, отослано в 8.35 утра. Раскрыв конверт, я извлек блестящую фотографию размером 12x9 — это было все.

На фотографии изображена Кармен, сидящая в гейджеров-ском тиковом кресле с высокой спинкой, в серьгах и костюме Евы. Глаза ее казались еще безумнее, чем я их помнил. На обороте фотографии ничего не было, и я вложил ее обратно в конверт.

— Сколько за это хотят? — спросил я.

— Пять тысяч… за негатив и остальные копии. Нужно заплатить до вечера, иначе грозят скандалом в суде.

— Как вам передали условия?

— Звонила какая-то женщина так через полчаса после того, как пришло… это.

— Никакого скандала в суде не будет. Человека, который снимает нечто подобное, в наши дни присяжные признают виновным, даже не совещаясь. Что здесь еще?

— В этом должно быть еще что-то?

— Да.

Она посмотрела на меня немного смущенно.

— Есть еще нечто. Та женщина сказала, что это дело может заинтересовать полицию, что я должна поторапливаться, иначе придется мне говорить с сестричкой только через решетку.

— Это уже звучит лучше, — заметил я. — С чего бы этим случаем интересоваться полиции.

— Не знаю.

— Где Кармен сейчас?

— Дома. Ночью ей было плохо. Думаю, что еще не вставала.

— Она где-нибудь была вчера?

— Нет. Я выезжала, но слуги говорят, что она была дома. Я ездила в Лас Олиндас, играла в рулетку в Кипарисовом клубе у Эдди Марса. Спустила последнюю рубашку.

— Вы, значит, любите рулетку. На вас похоже.

Положив ногу на ногу, она закурила новую сигарету.

— Да. Люблю рулетку. Все Стернвуды любят игры, в которых проигрывают, как, например, рулетка или брак с мужчинами, которые от них сбегают, или участие в скачках в возрасте пятидесяти восьми лет, где их изуродуют на всю оставшуюся жизнь. У Стернвудов есть деньги. Единственное, что они на них покупают, — это кота в мешке.

— Зачем вчера Оуэну понадобилась ваша машина?

— Никто не знает. Взял без разрешения. Он всегда мог взять любую машину, если имел выходной. Но вчера выходного у него не было. — Она скривила губы: — Думаете, что…

— Что узнал о развлечениях Кармен? Откуда мне знать? Не исключено. Вы можете достать сразу пять тысяч наличными?

— Только если скажу отцу… Или займу. Пожалуй, я могу занять у Эдди Марса. Видит Бог, у него есть основания быть ко мне великодушным.

— Попробуйте у него. Деньги вам могут потребоваться очень скоро.

Она откинулась на спинку, свесив руку с подлокотника.

— А если сообщить в полицию?

— Хорошая мысль. Но вы этого не сделаете.

— Нет?

— Нет. Вы должны оберегать отца и сестру. Вы же не знаете, до чего может докопаться полиция. Вдруг откроется нечто такое, чего не удастся замять. Так обычно и бывает при шантаже.

— А вы можете что-либо предпринять?

— Думаю, да. Но не могу вам сказать, зачем и как.

— Нравитесь вы мне, — объявила она вдруг. — Верите в чудеса. Есть у вас здесь что-нибудь выпить?

Открыв глубокий ящик, я вытащил бутылку и две рюмки. Разлил, и мы выпили. Она защелкнула сумочку, отодвинула стул.

— Эти пять тысяч я достану. Я была хорошей клиенткой для Эдди Марса. И еще по одной причине ему следует быть со мной милым, вы, наверное, не знаете, — она одарила меня холодной улыбкой: — Белокурая жена Эдди и есть та дама, с который исчез Расти.

Я промолчал. Пристально глядя на меня, она добавила:

— Вас это не интересует?

— Это могло бы помочь найти его, если бы я его искал. Думаете, он замешан в этом деле?

Она подвинула ко мне пустую рюмку.

— Налейте-ка еще. Вы страшный человек, из вас ничего не вытянешь. Ничем не проймешь.

Я наполнил рюмку.

— Вытянули из меня все, что хотели, — выяснили, что я не разыскиваю вашего мужа.

Она вдруг судорожно вздохнула.

— Расти не был негодяем. И если б даже был, никогда бы не стал вымогать. У него всегда лежало в карманах пятнадцать тысяч наличными. Он их называл бешеными деньгами. Они для него ничего не значили. Были у него, когда на мне женился, были — когда меня бросил. Нет, Расти не замешан ни в каком дешевом шантаже.

Она потянулась за конвертом, встала.

— Буду держать с вами связь, — сказал я. — Если что-нибудь захотите передать, скажите телефонистке.

Мы подошли к двери. Похлопывая конвертом о косяк, она спросила:

— Вы все еще не можете сказать, что отец…

— Я должен сначала поговорить с ним.

Уже в дверях она снова вытащила из конверта фотографии.

— Красивое у нее тельце, правда?

— Мм…

Она чуть приникла ко мне.

— Видели бы вы мое…

— Как бы это устроить?

Резко рассмеявшись, она шагнула за порог, потом, обернувшись ко мне, отчеканила:

— Такой хладнокровной бестии, как вы, я еще не встречала, Марлоу. Или мне можно называть вас Фил?

— Разумеется.

— Можете звать меня Вивиан.

— Благодарю, миссис Рейган.

— Ох, подите вы к черту, Марлоу. — Не оглянувшись, она ушла.

Я постоял в дверях, уставившись на собственную руку, лежащую на ручке двери. Лицо у меня слегка горело. Вернувшись к столу, ополоснул рюмки, убрал их вместе с виски.

Сняв шляпу с телефона, я набрал номер прокуратуры и спросил Берни Олса.

Он был на месте.

— Ну, старого мистера я не трогал, — начал он. — Дворецкий обещал, что скажет ему сам или одна из дочерей. Этот Оуэн Тейлор жил над гаражом, вещи я его осмотрел. Родители живут в Айове. Послал телеграмму тамошней полиции, пусть выяснят, что родители думают о похоронах. Стернвуды все оплатят.

— Самоубийство? — спросил я.

— Не знаем. Никакого письма не оставил. Машину взял без разрешения. Вчера вечером все были дома, кроме миссис Рейган. Ездила в Лас Олиндас с плейбоем Ларри Коббом. Я все проверил — есть у меня свой человек при рулетке.

— Прикрыли бы вы эти азартные игры.

— При том синдикате, что в нашей лавочке? Не будь наивным, Марлоу. Не дает мне покоя та чертовщина на голове у парня. Ты действительно не можешь мне помочь?

Я был доволен: мог сказать «нет», и даже без вранья. Попрощавшись, мы закончили разговор, и я покинул контору. Купив все три вечерние газеты, на такси добрался ко Дворцу юстиции и забрал со стоянки машину. О Гейджере в газетах опять не было ни слова. Я снова полистал его голубую записную книжку, но шифр был так же недоступен, как и в первый вечер.

XII

После дождя листва на деревьях по другой стороне Лауерн-Террас свежо зазеленела. В свете прохладного пополуденного солнца я увидел ступени, по которым сбежал убийца, сделавший во тьме три выстрела. В нижнем конце улицы стояли два дома. Выстрелы там могли услышать, но не обязательно.

Перед домом Гейджера и во всей округе было спокойно. Живая изгородь мирно зеленела, и черепица на крыше была еще влажной. Я медленно катил вдоль дома, а в голове вертелась неотвязная мыслишка. В прошлую ночь я не заглянул в гараж. Раз уж труп Гейджера исчез, не мешало бы мне найти его. Однако если бы кто-то перетащил его в гараж, в собственную машину, и отвез в один из заброшенных каньонов вокруг Лос-Анджелеса, это был бы отменный способ сплавить его на несколько дней или даже недель. Значит, убийца, во-первых, имел ключи от его машины, а во-вторых, был с сообщником. Это основательно сократило бы круг расследования, тем более что, когда все произошло, ключи покойника лежали в моем кармане.

Заглянуть в гараж у меня не было возможности. На дверях висел замок, а когда я приблизился, за живым забором что-то шевельнулось. Некая женщина, в пальто в зелено-белую клетку, со шляпкой-пуговкой на мягких светлых волосах вышла из зарослей и, застыв, удивленно смотрела на мою машину, словно бы и не слышала раньше шум мотора. Потом молниеносно исчезла. Кармен Стернвуд, собственной персоной.

Проехав дальше по улице, я оставил машину и вернулся к дому пешком. Среди бела дня это было достаточно рискованное предприятие. Прошел через живую изгородь. Она стояла перед запертой входной дверью. Левая рука тихонько потянулась к зубам, и опять послышалось комичное чмоканье. Под глазами синие круги, лицо бледное, напряженное.

Улыбнулась мне несмело.

— Добрый день, — произнесла тоненьким, слабым голоском. — Что… что?.. — она осеклась и снова занялась пальцем.

— Вы меня узнаете? — спросил я. — Дуглас Рейли — тот, длинный. Помните?

Кивнула, по лицу ее пробежала быстрая, судорожная усмешка.

— Зайдемте в дом, — предложил я. — У меня есть ключ. Сюрприз, правда?

— Ч… что?

Отодвинув ее, я сунул ключ в замок, открыл дверь и впихнул девушку внутрь. Двери я опять запер и с минуту постоял, прислушиваясь. При дневном свете все выглядело ужасно. Этот китайский хлам на стенах, ковер, изукрашенные лампы, барахло из тикового дерева, пестрота кричащих красок, тотемный столб, бутылка с эфиром и опиумом — днем при виде этой картины человека охватывало чувство омерзения, словно оказался свидетелем гнусных извращений.

Стоя рядом, мы смотрели друг на друга. Она старалась удержать улыбочку, но лицо не слушалось. Улыбка исчезла, как вода в песке, и бледная кожа под тупыми, расширенными глазами была гладкой, натянутой. Белый язык облизывал уголки губ. Красивая, избалованная, не очень умная девушка, ступившая на очень-очень скользкий путь, и никто не вмешался. К черту этих богачей! Какое мне до них дело. Отодвинув несколько книг, я уселся на край письменного стола, разминая сигарету. Закурив, я сквозь дым молча созерцал деятельность зубов и пальца Кармен, стоявшей передо мной с видом напроказившейся школьницы.

— Что вы здесь делаете? — спросил я наконец.

Она потянула полу пальто и промолчала.

— Что вы помните из вчерашнего вечера?

В глубине ее глаз мелькнуло что-то хитрое.

— Что я должна помнить? Вчера вечером я была больна. Лежала дома.

— Черты лысого вы лежали.

Она быстро захлопала глазами.

— До того, как вы попали домой, — начал я. — До того, как я отвез вас. Здесь. В этом кресле, на этом оранжевом столе. Помните хорошо.

Лицо ее постепенно заливалось краской. Уже кое-что. Оказывается, умеет краснеть. Вокруг серых зрачков сверкнули белки. Она напряженно сосала палец.

— Это… были вы? — прошептала она.

— Я. Что из всего вы помните?

— Вы из полиции?

— Нет. Я друг вашего отца.

— Не из полиции?

— Нет.

Она тихонько вздохнула.

— Чего… чего вы хотите?

— Кто его убил?

Плечи приподнялись в пожатии, но в лице ее ничего не дрогнуло.

— Кто еще… знает?

— О Гейджере? Не знаю. Полиция — нет, иначе была бы уже здесь. Может, Джо Броди.

Это был удар наугад, но попал в цель.

— Джо Броди! Он!

Мы оба замолчали. Я сделал несколько затяжек, она обгладывала палец.

— Только ради Бога, не начинайте выдумывать, — опять приступил я. — Здесь не помешало бы толики старомодной простоты. Его убил Броди?

— Кого?

— Гос-споди! — завопил я.

Она притворилась оскорбленной — подбородок вздернулся на два сантиметра.

— Да, — торжественно произнесла она. — Это сделал Джо.

— Почему?

— Не знаю. — Она покачала головой, убеждая себя, что не знает.

— Вы его часто видели в последнее время?

Ее руки упали, как два белых стебля.

— Только раз или два. Я его ненавижу.

— Значит, знаете, где он живет?

— Да.

— Вы больше не любите его?

— Ненавижу!

— И поэтому хотите впутать его в историю?

Опять пустое лицо. Я действовал слишком напористо, но с ней невозможно иначе.

— Вы готовы сообщить полиции, что убийца Джо Броди? На лице мгновенно проступила паника.

— В том случае, правда, если мне удастся скрыть существование фотографии с обнаженной мисс Стернвуд, — язвительно добавил я.

Она захихикала. Меня охватило отвращение: если бы заплакала, бросилась в истерике на пол, это было бы естественно. А она лишь хихикнула. С самого начала это была страшнейшая мерзость. Позволила сфотографировать себя в виде голой Изиды, кто-то об этом разнюхал, кто-то прихлопнул Гейджера у нее на глазах, а она была пьяна в стельку, как делегат на съезде ветеранов, и все это огромная дьявольская мерзость. А теперь — хихикает. Великолепно! Хихиканье становилось громче, проникало в углы комнаты, как крысы сквозь деревянную панель. Похоже, приближается истерика. Соскользнув со стола, я подошел к ней и дал оплеуху.

— Как вчера вечером. Мы с вами вдвоем — настоящая сенсация. Рейли и Стернвуд, — сообщил я. — Парочка комиков, дело только за автором.

Хохот прекратился, но пощечина подействовала на нее не больше, чем вчера. Похоже, все ее приятели рано или поздно кончали тем, что давали ей затрещины. Их можно понять. Я снова уселся на стол.

— Вас зовут не Рейли, — объявила она серьезно. — Ваше имя Филипп Марлоу. Вы частный детектив. Вив мне все рассказала, даже визитку вашу показывала. — Она поглаживала ударенную щеку, улыбаясь мне, словно ей со мной было ужас как хорошо.

— Значит, все-таки помните, — сказал я. — Вернулись сюда искать ту фотографию и не попали в дом. Не так ли?

Она поиграла подбородком, напялила обольстительную улыбку, обрабатывала меня глазами — затягивала в сеть. Через минуту мне полагалось издать индейский клич и потребовать, чтоб сбежала со мной в Юму.

— Снимочек уже тю-тю, — сказал я. — Вчера вечером я уже искал его, прежде чем отвезти вас домой. Наверно, взял Броди? А вы не дурачите меня с этим Броди?

Она с важным видом отрицательно покрутила головой.

— Ладно, — сказал я. — Выбросьте это из головы. Не говорите ни одной живой душе, что вы здесь были вчера или сегодня. Даже Вивиан. Просто забудьте, что были тут. Предоставьте это Рейли.

— Ваше имя не… — начала было она, потом замолчала и опять закивала, как бы соглашаясь с тем, что я сказал, или с тем, что ей только что взбрело на ум. Глаза сузились и были такие же темные и пустые, как эмаль на стойке в кафе. Что-то ей все-таки на ум взбрело.

— Мне пора домой, — сообщила она безмятежно, словно мы были на чаепитии.

— Понятно.

Я не тронулся с места. Она наградила меня еще одним соблазнительным взглядом и шагнула к выходу. Рука ее уже легла на дверную ручку, когда мы оба услышали шум подъезжающей машины. Она вопросительно посмотрела на меня — я пожал плечами. Машина остановилась точно перед домом. Лицо Кармен исказилось ужасом. Послышались шаги, и у входа позвонили. Кармен, продолжая сжимать ручку, трясясь от страха, через плечо смотрела на меня. Звонок раскатился продолжительной трелью и умолк, потом послышалось, как в замок вставили ключ. Отскочив от двери, Кармен застыла как соляной столп. Дверь распахнулась. Вошел мужчина, удивился при виде нас и спокойно, холодно стал разглядывать.

XIII

Это был мужчина в сером — весь в сером, за исключением блестящих черных туфель и двух гранатовых треугольников на сером шелковом галстуке вроде фишек на сукне рулеточного стола. На нем была серая рубашка и безупречно сшитый двубортный костюм из мягкой фланели. Увидев Кармен, он снял серую шляпу, обнажив седые волосы, очень мягкие на вид. У него был крупный подбородок, нос с горбинкой и глубокие серые глаза.

Он спокойно стоял у входа, одной рукой касаясь двери за спиной, а второй легонько похлопывая шляпой себя по бедру. Он выглядел жестким типом, но не убийцей — скорее это была твердость прожженного наездника. Только никаким наездником он не был. Это был Эдди Марс.

Закрыв дверь, он сунул руку в карман — большой палец остался снаружи, белея в полутьме. Улыбнулся Кармен — любезно, непринужденно. Облизнув губы, та уставилась на него. Страх исчез с ее лица, она улыбнулась в ответ.

— Прошу извинить за неожиданное появление, — сказал он. — На звонок не отвечали. Мистер Гейджер здесь?

— Нет, — поторопился я с ответом. — Вероятно, где-то задерживается. Двери были открыты, вот мы и зашли.

Кивнув, он поднес шляпу к крупному подбородку.

— Вы, наверное, его друзья?

— Так, деловые знакомые. Забежали за книгами.

— Ах, за книгами, — быстро повторил он; мне показалось, что о гейджеровских книгах ему известно все. Взглянув на Кармен, он пожал плечами.

Я направился к двери.

— Так мы побежим. — Я подхватил под руку Кармен, которая не спускала с него глаз: он ей понравился.

— Что-нибудь передать мистеру Гейджеру, когда он придет? — мягко осведомился Эдди Марс.

— Не будем вас затруднять.

— Очень жаль, — произнес он со странным выражением. Серые глаза сверкали и, когда я прошел мимо него к двери, стали жесткими. Он холодно произнес: — Девушка может убираться. А с вами, красавчик, мне нужно поболтать.

Отпустив Кармен, я уставился на него с недоумением.

— Хитрите? — любезно заметил он. — Не затрудняйтесь. Снаружи в машине сидят два молодчика, которые всегда делают именно то, чего я хочу.

Кармен проскользнула под моей рукой, хлопнула дверью. Ее шаги удалились вниз по улице. Машины Кармен я не заметил, видимо, запарковала ее в начале улицы.

— Какого черта… — начал я.

— Да бросьте, — вздохнул он. — Что-то здесь неладно. И я выясню — что. Только не становитесь у меня на дороге, если не хотите вынимать свинец из брюха.

— Ну-ну, — ответил я. — Подумаешь, убийца.

— Только в случае необходимости, красавчик.

Он уже не смотрел на меня. Нахмурившись, обходил комнату, не обращая на меня внимания. Я взглянул сквозь разбитое стекло в переднем окне — за живым забором виднелась крыша машины. Мотор не был выключен.

Эдди Марс обнаружил на столе бутылку и две рюмки. Понюхал одну, потом — бутылку. С отвращением хмыкнул.

— Мерзавец вонючий, — произнес без всякого выражения.

Ворча, просмотрел несколько книг и, обойдя стол, остановился перед тотемным столбом фотоаппарата. Взгляд скользнул по нему, опустился к полу. Сдвинул ногой коврик, быстро нагнулся, тело его напряглось. Опустился на серое колено. Письменный стол закрывал его от меня. Раздался резкий возглас — он распрямился. Рука молниеносно скользнула под пиджак и тут же вынырнула с большим черным пистолетом. Длинные загорелые пальцы охватили оружие, но он просто держал его в руках, ни на кого не направив.

— Кровь, — объявил он. — Кровь там на полу, под ковром. И много крови.

— Неужели? — отозвался я с интересом.

Усевшись за письменный стол, он подтянул к себе телефон, переложил пистолет в левую руку. Хмуро посмотрел на аппарат, широкие серые брови сошлись на переносице.

— Думаю, следует обратиться к закону, — заявил он.

Я подошел к коврику, откинул его — лежал там, где раньше был Гейджер.

— Эта старая кровь, — сообщил я. — Уже засохшая.

— Все равно, обратимся к закону.

— Почему бы нет?

Глаза его сузились в щелки. Внешний лоск испарился, и обнаружился хорошо одетый громила с пистолетом. Мое со гласие сбивало его с толку.

— Кто вы такой, черт побери?

— Меня зовут Марлоу. Частный детектив.

— Сроду о вас не слышал. А девушка?

— Клиентка. Гейджер собирался ее шантажировать, и мы пришли поговорить с ним. Его не было. Двери открыты, ну мы и зашли, хотели дождаться. Разве я вам не говорил?

— Как по заказу — двери открыты. И ключа у вас не было.

— Нет. А у вас он как оказался?

— Не ваша забота, красавчик.

— А могла быть и моя.

Он хмыкнул, не разжимая губы, и сдвинул на затылок шляпу.

— А я бы из вашей заботы сделал свою.

— Это вам ничего не даст.

— Ладно, умник. Дом этот мой — Гейджер мой арендатор. Что скажете на это?

— У вас действительно любопытные знакомые.

— Уж какие есть. А есть всякие, — он покосился на пистолет и, пожав плечами, сунул обратно за пазуху. — Есть какая-нибудь идея, красавчик, насчет того, что здесь заварилось?

— Сколько угодно. Кто-то пристрелил Гейджера. Кого-то пристрелил Гейджер и смылся. А может, это была парочка совсем других. Или Гейджер поклонялся некоему культу и приносил кровавые жертвы перед этим тотемом. Либо на ужин у него была курятина, и ему нравилось приканчивать цыплят в гостиной.

Тип в сером нахмурился.

— Очень сожалею, — продолжал я. — Лучше брякнитр своим приятелям в городе.

— Неясно мне… — начал он, — неясна ваша роль в этом деле.

— Валяйте, зовите полицейских. Для вас это будет волнующее переживание.

Он минуту постоял, раздумывая. Стиснул губы.

— И в этом я не уверен, — процедил он.

— Пожалуй, у вас сегодня неудачный день. Я вас знаю, мистер Марс. Кипарисовый клуб в Лас Олиндас. Азартные игры для светских людей. Местные власти у вас в кармане, отличные связи в Лос-Анджелесе. Словом, протекция. Гейджеровский бизнес тоже без нес не обходился. Наверно, на его делишки смотрели сквозь пальцы, раз вы ему сдаете дом.

Губы его тронула жесткая усмешка, открывая белые зубы.

— Какой бизнес был у Гейджера?

— Махинации с порнографией.

Он опять молча с минуту смотрел на меня.

— С ним что-то неладно, — сказал он вкрадчиво. — И вам кое-что известно. В магазине сегодня не появился — там не знают, где он. Телефон дома молчит. Я приезжаю сюда — нахожу под ковром кровь. И вы здесь с этой девушкой.

— Не пройдет, — возразил я. — Хотя не исключено, что на эту сказочку вы и найдете охотника. Упустили одну мелочь: кто-то сегодня перевез из магазина книги — те миленькие книжки, которые Гейджер давал напрокат.

Он щелкнул пальцами.

— Мне следовало догадаться, красавчик. Похоже, вам многое известно. И что вы об этом думаете?

— Думаю, Гейджера кто-то прикончил. И полагаю, это его кровь. Кто-то увез книги. Это объясняет, зачем нужно было скрыть труп. Некто прибирает к рукам его бизнес и нуждается во времени, чтобы успеть все организовать.

— Это у них не пройдет, — с угрозой объявил Эдди Марс.

— Кто это говорит? Вы и пара головорезов в вашей машине? Это ведь большой город, Эдди. В последнее время сюда перебрались многие опасные типы — таковы плоды прогресса.

— Слишком много болтаете, — оборвал Эдди Марс и свистнул два раза. Хлопнула дверца машины, кто-то бежал сквозь изгородь. Марс вытащил пистолет, направив его на м-еня: — Откройте дверь.

Ручку дернули, послышался голос, но я не пошевелился. Дуло пистолета было похоже на вход в туннель на Второй авеню, а мне хоть бы что: я уже давно свыкся с мыслью, что принадлежу к смертным.

— Откройте сами, Эдди. Кто вы такой, черт побери, чтобы мной помыкать? Будьте со мной любезны, может, и я окажу вам услугу.

Он неторопливо поднялся и. обогнув стол, направился к двери. Не спуская с меня глаз, открыл. Двое парней ворвались в комнату, на ходу вытаскивая револьверы. Один был явный боксер, красивый малый с бледным лицом, покалеченным носом и ухом, напоминающим бифштекс. Второй — стройный блондин, классический убийца с бесстрастным лицом и пустыми глазами.

Эдди Марс приказал:

— Обыщите эту пташку, нет ли при нем железа.

Блондин с кольтом в руках направился ко мне. Боксер стал сбоку и тщательно ощупал мои карманы. Я поворачивался перед ним как утомленная красавица-манекенщица в вечерней сбруе.

— Никакой бухалки, — констатировал он.

— Выясни, кто такой.

Боксер, сунув лапу ко мне во внутренний карман, вытащил бумажник. Раскрыл, осмотрел содержимое.

— Филипп Марлоу, Эдди. Адрес: Хобарт Арме, Франклин. Лицензия частного детектива, полицейский значок и так далее. Шпик. — Он пихнул бумажник мне в карман, слегка проехавшись по физиономии, и отвернулся.

— Проваливайте, — бросил Эдди Марс.

Оба головореза вышли, защелкнув замок. Было слышно, как они усаживались в машину. Завели мотор и оставили его невыключенным.

— Ладно. Говорите, — обратился ко мне Эдди Марс.

— Я не собираюсь выкладывать все. Убить Гейджера ради его бизнеса было бы глупо, и я в этом не уверен, правда, если исходить из того, что его убили. Однако в одном я уверен: тот, у кого теперь книги, знает, как все произошло. И еще в чем я уверен — та блондинка из его магазина от чего-то помирает со страху. И догадываюсь, у кого теперь книги.

— У кого?

— Это как раз то, что я пе собираюсь сообщать. Вы же знаете, у меня клиент.

Он поморщился.

— Эта…

— Надеюсь, вы знаете эту девушку.

— У кого книги, красавчик?

— Не хочется рассказывать, Эдди. Да и с чего бы?

Положив пистолет на стол, он похлопал по нему.

— Вот с этого. И потому еще, что я могу устроить так, чтобы и вам была польза.

— Вот это звучит лучше. Только оружие исключите. Звон монет я готов слушать всегда. Какую сумму вы мне предлагаете?

— За что?

— А за что хотите?

Он треснул ладонью по столу.

— Слушайте, вы, проныра. Я вам задаю вопрос, а вы мне отвечаете вопросом. Так мы абсолютно ни к чему не придем. Где Гейджер — мне нужно знать по личным соображениям. Бизнес его мне не нравился, и я ему не покровительствовал. Но этот дом принадлежит мне, хотя в данной ситуации это меня не слишком радует. Я знаю — свои сведения вы держите под замком, иначе в этом бардаке копалось бы стадо полицейских. Ничего вы не сообщите. Похоже, вам самому сейчас не помешала бы охрана. Так что кончим с этим.

Сориентировался он правильно, но не мог же я в этом признаться. Закурив, я задул спичку и отщелкнул ее в стеклянный глаз фотоаппарата.

— Вы правы. Если с Гейджером что-то случилось, я должен сообщить полиции все, что мне известно. Узнает общественность, и мне нечего волноваться. Поэтому, с вашего позволения, я удаляюсь.

Кровь отхлынула с ею загорелого лица. На мгновение предо мной предстал холодный и опасный убийца.

— Кстати, как в эти дни чувствовала себя миссис Марс, — небрежно уронил я.

Пожалуй, я переборщил — трясущейся рукой он схватил пистолет, на лице вспухли желваки.

— Проваливайте, — произнес он очень тихо.

— Мне плевать, куда вы пойдете и что там сделаете. Только примите один совет, красавчик: меня из своих махинаций исключите, иначе будете мечтать, чтобы звали вас Мэрфи и жили бы вы в Ирландии или еще где…

Склонившись над письменным столом, он уперся в меня тяжелым, холодным взглядом. Я прошел к дверям и, открыв их, оглянулся. Глаза его были прикованы ко мне, но сам он не шевельнулся. Во взгляде застыла ненависть. Я прошел из дома сквозь живую изгородь и поднялся на холм к своей машине. Усевшись, завел мотор и перевалил через гребень холма. Никто в меня не стрелял. Через несколько кварталов я остановился, выключил мотор и с минуту посидел. Меня не преследовали. Я вернулся в Голливуд.

XIV

Без десяти пять я припарковался недалеко от главного входа в высотном жилом доме на Рэндалл-плас. В нескольких окнах горел свет, в предвечерних сумерках где-то горланило радио. Поднявшись лифтом на четвертый этаж, я вышел в широкий коридор с зеленой дорожкой и кремовыми стенами. Из открытой сетчатой двери запасного лифта в коридор тянуло холодом.

У двери с номером 405 была маленькая кремовая кнопка звонка. Я нажал ее и стал ждать — очень долго, как мне показалось. Затем дверь приоткрыли сантиметров на тридцать — тихо, но решительно. У мужчины были длинные ноги, такой же торс, прямые плечи и темные глаза на бесстрастном смуглом лице, давно привыкшем скрывать любые чувства. Откинутые назад волосы, жесткие, как проволока, обнажали большой выпуклый лоб, который на первый взгляд можно было принять за вместилище интеллекта. Он смотрел на меня без особого интереса, придерживая дверь тонкими смуглыми пальцами. Молча.

— Гейджер? — произнес я.

Насколько я заметил, лицо мужчины не дрогнуло. Он потянулся за дверью к сигарете, сунул в зубы и слегка затянулся. До меня дошел ленивый клубочек дыма, а за ним — холодный, неторопливый голос, не более выразительный, чем реплики крупье в рулетке.

— Что вы сказали?

— Гейджер, Артур Куин Гейджер. Мистер с книгами.

Он неторопливо раздумывал над моими словами. Посмотрел вниз, на кончик сигареты. Вторая рука, придерживавшая дверь, исчезла. Казалось, той, невидимой рукой делает какие-то движения.

— Не знаю такого, — объявил он. — Он где-то здесь живет?

Я улыбнулся. Ему это не пришлось по вкусу — покосился на меня.

— Вы Джо Броди? — спросил я.

Смуглое лицо закаменело.

— Ну и что?

— Значит, вы Джо Броди. И не знаете Гейджера. Очень странно.

— Да? Может, это вы странно юмор свой проверяете. Испробуйте его где-нибудь в другом месте.

Я оперся о косяк и улыбнулся ему со значением.

— У вас книжки, Джо, а у меня список клиентов. Не мешало бы поговорить.

Он не сводил с меня глаз. В комнате за ним что-то слабо звякнуло, словно дернулись металлические кольца штор.

Он покосился в сторону комнаты и открыл дверь пошире.

— А почему бы нет — раз вы думаете, что у вас есть что-то, — проговорил он холодно и отступил от двери. Я шагнул мимо него в комнату.

Это было приятное помещение с добротной мебелью, к тому же ее было немного. Французские окна до пола выходили на каменный балкон и открывали вид на далекие горы. В левой стене у окна была одна закрытая дверь, а у самого входа — вторая, задернутая плюшевой занавеской.

Оставалась еще правая стенка, без дверей. Посредине стоял диван со спинкой, на который я и уселся.

Закрыв двери, Броди, словно рак, попятился к высокому дубовому письменному столу, украшенному четырехгранными шляпками гвоздей. На нижней выдвижной доске стояла кедровая шкатулка с позолоченными петлями. Взяв шкатулку, Броди подошел к креслу между дверьми в левой стене и уселся. Положив шляпу на диван, я ждал.

— Ну, слушаю, — произнес Броди. Открыв шкатулку, он бросил окурок сигареты в стоявшую рядом пепельницу. Сунул в рот длинную тонкую сигару. — Сигару? — он кинул мне одну.

Я поймал. Броди вытащил из шкатулки пистолет и навел его на меня — это была полицейская тридцативосьмерка. В данный момент у меня не было против нее никаких аргументов.

— Ну как, нравится? — сказал Броди. — Только попробуйте встать — и вздохнуть не успеете. — Он пытался подражать тону былого гангстера из фильмов. Это кино их всех так воспитывает.

— Тц, тц, — произнес я, не двигаясь. — Столько револьверов развелось в городе и так мало мозгов. За последние два часа вы уже второй, кто наводит на меня бухалку. Положите ее и не делайте глупостей, Джо.

Он сдвинул брови и вздернул подбородок, в глазах кипела злоба.

— Того первого зовут Эдди Марс, — продолжал я. — Слышали о нем?

— Нет, — Броди по-прежнему целился в меня.

— Если пронюхает, где вы были вчера вечером, когда лил дождь, он вас ликвидирует быстрее, чей в банке аннулируют чек.

— Что общего между мной и Эдди Марсом? — холодно спросил Броди. Однако револьвер опустил на колени.

— Ничего. Но он разделается с вами не моргнув глазом.

Мы смотрели друг на друга. Я не подал виду, что заметил остроносую черную туфлю, торчавшую из-под плюшевой занавески на дверях слева от меня.

— Не поймите меня плохо, — тихо проговорил Броди. — Никакой я не гангстер… просто я осторожен. Черт знает, кто вы. Откуда мне знать, что вы не убийца какой-нибудь.

— Осторожности вам как раз не хватает, — сказал я. — Эта операция с гейджеровскими книгами была ужасна.

Он глубоко вздохнул и сделал медленный, тихий выдох. Потом откинулся на спинку кресла, скрестив ноги и держа револьвер на коленях.

— Не думайте, что я не пущу в ход эту машинку, если потребуется. Так что скажете?

— Пусть ваша подружка в остроносых туфлях выйдет из-за занавески. Она уже устала сдерживать дыхание.

— Выходи, Агнес, — позвал Броди, не спуская, однако, с меня глаз.

Занавеска отдернулась, и к нам присоединилась зеленоглазая, виляющая бедрами блондинка из магазина Гейджера. На меня она смотрела с ненавистью и выглядела очень расстроенной.

— Так и знала, что вы нам подложите свинью, — прошипела она. — Говорила ведь Джо, чтобы смотрел в оба, не обжег пальцы.

— Речь идет не о пальцах, ему пора подумать о своей шее.

— Воображаете себя остроумным, — ответила блондинка.

— Бывал таким, но не сейчас.

— Кончайте свои шуточки, — вмешался Броди. — О своей шее Джо позаботится сам, не беспокойтесь. Зажги свет, чтобы я смог прихлопнуть этого парня, когда настанет пора.

Блондинка зажгла большой торшер. Опустилась на стул рядом с ним, выпрямившись, как в тесном корсете. Я откусил кончик сигары и сунул в рот. Пока я неторопливо искал спички и раскуривал, кольт Броди проявлял ко мне повышенный интерес. Вдохнув аромат сигары, я произнес:

— Упомянутый список клиентов зашифрован. Я его пока не расколол, но в нем почти пятьсот имен. Насколько мне известно, у вас двенадцать ящиков, то есть книг пятьсот. Остальные сейчас на руках, но предположим, что весь оборот составляет пятьсот штук. Если список подойдет и если даже использовать его лишь на пятьдесят процентов, это означало бы сто двадцать пять тысяч выдач. Ваша подружка все это знает, а я просто догадываюсь. Как бы ни была низка ваша такса, меньше доллара не назначите. Такой товар кое-что стоит. При таксе доллар за одну выдачу вам это дает сто двадцать пять кусков, причем основной капитал не уменьшается. За это можно кое-кого и устранить.

Блондинка взвизгнула:

— Вы с ума сошли, вы поганый болтун, вы…

Броди зарычал сквозь зубы:

— Заткнись, ради Бога! Заткнись!

Она затихла, хотя кипела от ярости, к которой примешивалось растущее смятение. Серебряные ноготки барабанили по колену.

— Это заведение не для какого-нибудь слабака, — заявил я почти сердечно. — Оно требует человека с шиком, как вы, Джо. Вам нужно завоевать доверие и удержать его. Люди, которые тратят деньги за сексуальное возбуждение из чужих рук, нервозны, как богатые вдовы, когда они не могут найти туалет. Лично я думаю, что шантаж — это дурной тон. Советую вам забыть о нем и держаться законной продажи и выдачи товара.

Взгляд темно-карих глаз Броди уперся мне в лицо, однако кольт его по-прежнему угрожал моим жизненно важным органам.

— Вы чудак, — тупо пробормотал он. — А кому же принадлежит это хорошенькое заведение?

— Да вам же, — ответил я. — Почти.

Блондинка, поперхнувшись, вцепилась в ухо. Броди молчал словно язык проглотил, уставясь на меня.

— Что? — закричала блондинка. — Расселся здесь и хочет нам доказать, что мистер Гейджер держал такое заведение в самом центре города? Вы с ума сошли!

Я подчеркнуто любезно взглянул на нее.

— Разумеется, хочу. Всем давно известно, что это заведение существует — Голливуд прямо создан для него. Если уж нечто подобное должно существовать, то все практично настроенные полицейские заинтересованы, чтобы оно существовало легально. По этой же причине их устраивают кварталы с красными фонарями. Знают, где можно закинуть сеть, если им захочется.

— Господи, — сказала блондинка. — Джо, и ты позволяешь этому кретину рассиживаться и оскорблять нас? Когда у тебя револьвер, а у него только сигара в зубах?

— Нравится мне это, — ответил Броди. — У парня неплохие мозги. Придержи язык, или я тебе заткну глотку вот этим.

Он решительно покрутил револьвером.

Блондинка оскорбленно отвернулась к стене, а Броди, глядя на меня, вкрадчиво осведомился:

— И как, по-вашему, я добрался до этого хорошенького заведения?

— Вы застрелили Гейджера. Вчера вечером, когда лил дождь. Прекрасная погода для стрельбы. Плохо только, что он был не один, когда вы его прихлопнули. Может, вы этого не заметили, что не похоже на правду, или струхнули и дали деру. Хотя вам еще хватило ума вынуть кассету из фотоаппарата и достало смелости вернуться позже и спрятать тело, чтобы перевезти его книги до того, как полиция обнаружит, что предстоит расследовать убийство.

— Ха, — отозвался Броди презрительно. Кольт задвигался на его колене. Смуглое лицо затвердело, словно было вырезано из куска дерева. — Блефуете, уважаемый. Вам дьявольски не повезло, потому что я Гейджера не прихлопнул.

— Так или иначе, а вздернуть вас могут. Петля вам была бы очень к лицу.

Голос Броди посуровел:

— Так вы надеетесь пришить его мне?

— Конечно.

— Интересно — как?

— Существует лицо, которое выскажется в этом смысле. Я же толковал, что есть свидетель. Не будьте так наивны, Джо.

Броди взорвался.

— Эта подлая маленькая сучка! С нее станется, будь она проклята! Она может — как раз!

Откинувшись на спинку дивана, я улыбнулся.

— Кстати. Я сразу подумал, что те ее стриптизовые фотографии в ваших руках.

Он молчал, блондинка тоже не раскрыла рта. Я дал им переварить мое заявление. На лице Броди постепенно проступало какое-то невеселое облегчение. Он положил кольт на край стола, хотя правую руку оставил рядом. Стряхнув пепел сигары на ковер, он уперся в меня прищуренными глазами.

— Вы, наверно, считаете меня глупым?

— Для вымогателя — в меру. Давайте фотографии.

— Какие фотографии?

Я покачал головой.

— Не изображайте невинность, Джо. Либо вчера вечером там были вы, либо получили фотографии от кого-то, кто был. Вы знаете, что она там была, так как ваша подружка угрожала полицией миссис Рейган. А информация, необходимая для таких угроз, связана с тем, что вы видели, что произошло, или имеете на руках фотографию и знаете, где, когда и кто ее сделал. Так будьте умницей и выкладывайте.

— Мне полагались бы кое-какие деньги.

— Никаких денег.

Он злобно сдвинул брови.

— Как вы меня выследили?

Вытащив бумажник, я показал ему бляху.

— Я занимался Гейджером — для одного клиента. Вчера вечером, когда так лило, я был там, слышал выстрелы. Когда ворвался внутрь, убийцы не увидел Но зато видел все остальное.

— И держал язык за зубами, — с издевкой усмехнулся Броди.

Я отложил бумажник.

— Да — до сих пор. Итак, получу я эти фотографии?

— А те книги… — продолжал Броди. — Этого я не понял.

— Я шел за ними от магазина Гейджера досюда. У меня и свидетель есть.

— Этот голубой?

— Какой голубой?

Он опять нахмурился.

— Тот парень, который служит в магазине. Смылся тут же, как отчалил фургон. Даже Агнес не знает, где он укрылся.

— Спасибо за помощь, — улыбнулся я ему. — Это обстоятельство меня несколько тревожило. Кто-нибудь из вас бывал у Гейджера дома — до вчерашнего вечера?

— И вчера вечером не были, — отрезал Броди. — Значит, она говорит, что это я его подстрелил, так?

— Получи я фотографию, мне, пожалуй, удалось бы убедить ее, что она ошиблась.

Броди вздохнул.

— У нее на меня зуб. Я из нее кое-что повытряс. Она заплатила, это да. Но слишком хитра для такого простака, как я. — Он кашлянул: — Как насчет небольшой суммы? У меня ни цента, а мы с Агнес должны отсюда слинять.

— От моего клиента — нет.

— Послушайте…

— Давайте фотографии, Броди.

— К черту! Ваша взяла. — Поднявшись, он засунул кольт в боковой карман, а левой рукой полез внутрь пиджака. Он не успел ее вынуть, так как раздался звонок.

XV

Это ему явно не понравилось: прикусил нижнюю губу, сдвинул брови, в лице проступили жесткость и коварство.

А звонок продолжал заливаться. Меня это тоже не радовало. Если посетителями случайно окажутся Эдди Марс и его ребятки, они могут меня скрутить уже за то, что я здесь. Если это полиция, не смогу дать никаких показаний, кроме обещаний и улыбок. А если явились дружки Броди, могло обнаружиться, что они посуровее, чем он.

Не понравилось это и блондинке: она вскочила, как ошпаренная, лицо постарело, кожа казалась грязной.

Не сводя с меня глаз, Броди выдвинул ящичек в письменном столе и вытащил пистолет с костяной рукоятью. Подал его блондинке со словами:

— Садись с ним рядом и держи на мушке, целься пониже. Если начнет глупить, поступай, как сочтешь нужным.

— О Джо, — простонала блондинка. Пройдя через комнату, села ко мне на диван и взяла на мушку туфлю на моей ноге.

Звонок утих, и кто-то нетерпеливо забарабанил в дверь. Броди опять сунул руку в карман к оружию и, подойдя к двери, приоткрыл ее. Кармен Стернвуд втолкнула его назад в комнату, прижав к лицу хозяина маленький браунинг.

Броди попятился с трясущимися от страха губами. Захлопнув дверь и не обращая внимания на нас с блондинкой, Кармен наступала на Броди. Тот, вынув руки из карманов, сложил их в умоляющем жесте. Зато Агнес, оставив в покое мою туфлю, направила пистолет на Кармен. Тут уж я молниеносно перехватил ее руку — разыгралась бесшумная схватка, на которую ни Броди, ни Кармен не обратили внимания, и пистолет перекочевал ко мне. Агнес, задыхаясь, тряслась всем телом. Кармен с бледным лицом сипло дышала, потом глухо произнесла:

— Мне нужны мои фотографии, Джо.

Броди судорожно глотнул, пытаясь улыбнуться.

— Конечно, золотко, конечно. — Между его голосом сейчас — тихим, невыразительным — и тем тоном, каким недавно он общался со мной, было столько же общего, сколько у скутера с десятитонным камионом.

— Ты застрелил Гейджера, — продолжала Кармен. — Я тебя видела. Давай мои фотографии.

Броди позеленел.

— Минуточку, Кармен! — вмешался я.

Белокурая Агнес внезапно ожила: склонив голову, она впилась зубами в мою правую руку. Пока я, шипя и чертыхаясь, тряс конечностью, Броди бормотал:

— Послушай, золотко. Послушай…

Блондинка ринулась на меня, навалилась на ногу. Ударив ее пистолетом по голове, не очень сильно, впрочем, я попытался встать. Рухнув к моим ногам, она обхватила их, и я снова свалился на диван. Силу ей придавала ярость, порожденная любовью или страхом, возможно, комбинацией обоих чувств, но вполне вероятно и то, что просто была сильной.

Броди цапнул браунинг, маячивший у его лица. Мимо. Раздался треск, не очень громкий. Пуля разбила стекло в распахнутом окне. С грозным рычаньем Броди упал, подкосив ноги Кармен. Та рухнула на пол, браунинг отлетел в угол, а Броди, поднявшись на колени, потянулся к своему карману.

Треснув Агнес по голове уже без прежней деликатности, я стряхнул ее со своих ног и поднялся. Броди обернулся ко мне, но я продемонстрировал пистолет, отнятый у блондинки, и он оставил в покое свой карман.

— Господи! — заскулил он. — Помогите, она же убьет меня!

Я рассмеялся. Хохотал, как идиот, не в силах остановиться. Белокурая Агнес сидела на полу, раскинув по ковру руки, с разинутым ртом, правый глаз закрыт растрепанными прядями волос. Кармен, хрипя, ползла на четвереньках к своему браунингу, валяющемуся в углу.

Направив свою долю огнестрельного оружия на Броди, я произнес:

— Не двигаться! Ничего с вами не случится.

Пройдя мимо ползущей девушки, поднял оружие. Взглянув на меня, она хихикнула. Засунув браунинг в карман, я похлопал ее по спине.

— Вставайте, ангелочек. Вы похожи на болонку.

Придвинувшись к Броди, прижал пистолет к его диафрагме и вытащил кольт из бокового кармана. Теперь в моих руках были все огнестрельные средства, о которых я знал. Распихав их по карманам, протянул руку к Броди:

— Выкладывай.

Кивнув и облизывая губы, все еще напуганный, он вытащил из нагрудного кармана толстый конверт, протянул мне. Внутри были негатив и пять блестящих копий.

— Надеюсь, эго все?

Снова кивок. Конверт переместился в мой нагрудной карман, я повернулся к остальным. Агнес опять сидела на диване, приводя в порядок прическу. Глазами ела Кармен — они полыхали ненавистью. Кармен тоже встала на ноги, подошла ко мне с протянутой рукой, хихикая.

— Можно их теперь взять? — спросила она со смущенной улыбкой.

— Я позабочусь о них вместо вас. Возвращайтесь спокойно домой.

— Домой?

Я подошел к двери, выглянул: из дверей не торчало ни одной головы встревоженных соседей.

— Идите домой и ждите меня, — настойчиво повторил я.

Подняла было палец, потом, кивнув, она выскользнула в коридор и коснулась пальцами моего лица.

— Позаботитесь о Кармен, правда?

— Конечно.

— Вы вкусный. Вкуснющий.

— Так вы же еще ничего не видели. У меня на правом бедре татуировка — танцовщица с острова Бали.

Глаза ее расширились.

— Шутник, — погрозила она пальцем. Потом зашептала: — Могу я получить свой револьвер?

— Не теперь — попозже. Я принесу его вам.

Обхватив мою шею, она поцеловала меня в губы.

— Я люблю вас. Кармен вас очень любит.

Побежала по коридору, веселая, как зяблик, помахав еще мне с лестницы, и исчезла.

Я вернулся в квартиру Броди.

XVI

Подойдя к распахнутому окну, я осмотрел разбитое звено. Пуля из браунинга Кармен не оставила никакого отверстия, стекло треснуло, словно от какого-то удара. Зато в оконной замазке была дырочка, которую опытный глаз быстро заметил бы. Я задернул шторой разбитое окно и достал из кармана браунинг Кармен — калибр 22, патроны дум-дум. На перламутровой рукояти прикреплена серебряная пластина с надписью: «Кармен от Оуэна». Всех парней она делала болванами.

Запихнув револьвер в карман, я подсел к Броди, уставившись в его мрачные карие глаза. Прошло с минуту. Блондинка с зеркальцем в руках подправляла фасад. Броди мусолил сигарету, потом выпалил:

— Довольны?

— Пока — да. Почему вы забросили крючок на миссис Рейган, а не на старого генерала?

— Его я уже один раз вытряс, месяцев шесть-семь назад. Подумал, что теперь он мог разозлиться и вызвать полицию.

— А с чего вы взяли, что миссис Рейган ему ничего не скажет?

Он с минуту раздумывал, продолжая курить, не спуская с меня глаз. Наконец произнес:

— Вы ее хорошо знаете?

— Два раза встречались. Вы ее знаете намного лучше, если рассчитывали прижать дамочку той фотографией.

— Часто шатается по городу. Думаю, есть у нее пара-другая похождений, которые хотела бы скрыть от старика. Считаю, что пять кусков легко добудет.

— Не уверен. Но оставим это. Как я понимаю, вы на мели?

— Уже месяц бренчу в кармане двумя монетами, чтоб удвоились.

— И на что живете?

— Страховой агент. Служу в конторе на углу Западного бульвара и Санта-Моники.

— Книги держите в квартире?

Стиснув зубы, махнул смуглой рукой — к нему вновь возвращалась самоуверенность.

— Как бы не так! На складе.

— Привезли сюда, потом позвали компанию со склада и тут же опять дали увезти?

— Конечно. Не мог же я передать их прямо из магазина, соображать надо.

— Хитрец, — протянул я насмешливо. — Есть в этой лавочке еще что-нибудь компрометирующее?

Он отрицательно покачал головой.

— Чудненько! — Я посмотрел на Агнес: с реставрацией фасада было покончено, она тупо уставилась в стену и вряд ли слышала нас — реакция после взрыва ярости и шока.

Броди настороженно моргнул:

— Так что?

— Как вы добыли ту фотографию?

Он помрачнел.

— Послушайте, получили что вам было нужно, и получили жульнически просто. Провернули хорошенькое дельце. Так что можете бежать докладывать шефу. А я чист. Ничего не знаю ни о какой фотографии. Правда, Агнес?

Блондинка открыла глаза, одарив его презрительным взглядом.

— Хитрец недоделанный, — устало шмыгнула носом. — Вечно мне так везет. Ни разу не попался надежный мужик. Ни разу.

Я улыбнулся ей:

— Не очень сильно я вас ударил по голове?

— Как любой парень, с которым я до сих пор встречалась.

Я опять посмотрел на Броди. Тот разминал сигарету, и пальцы его, пожалуй, дрожали. Но смуглое бесстрастное лицо было все еще спокойным.

— Нам нужно условиться, что говорить, — начал я. — Например, Кармен здесь не было — это очень важно. Не было ее здесь. Было просто видение.

— Х-хе, — усмехнулся Броди. — Как скажете, приятель, только… — он сделал выразительный жест, потирая пальцы раскрытой ладони.

— Посмотрим, — кивнул я. — Может, это и принесет небольшой доход, но на тысячи не рассчитывай. Итак, где вы добыли снимок?

— Какой-то парень подбросил мне.

— Ага. Какой-то парень, с которым вы просто так столкнулись на улице. Вы бы и не узнали его теперь. И никогда раньше его не видели.

Броди зевнул.

— Она у него из кармана выпала.

— Угу. У вас есть алиби на вчерашний вечер, вы — железная маска?

— А как же! Я был здесь, больше нигде, Агнес была со мной. Правда, Агнес?

— Мне опять вас становится жаль, — объявил я.

Глаза его расширились, заметались, нижняя челюсть отвисла вместе с сигаретой.

— Воображаете себя хитрецом, а в действительности вы простофиля, — продолжал я. — Даже если вы избегнете казни в Квентине, ждет вас долгое, безутешное одиночество в заключении.

Сигарета подпрыгнула, осыпав пеплом рубашку.

— Убирайтесь, — заворчал он. — Проваливайте. Довольно с меня вашей трепотни. Идите к черту!

— Ладно, — поднявшись, я подошел к высокому дубовому письменному столу и, достав из карманов два его пистолета, выложил их на столешницу так, чтобы стволы были параллельны. Взяв с дивана шляпу, направился к двери.

— Эй! — взревел Броди.

Обернувшись, я ждал. Сигарета в зубах прыгала, как чертик на пружинке.

— Ведь все в порядке, не так ли? — спросил он.

— Да, конечно. Мы живем в свободной стране. Никто вас не будет принуждать оставаться на свободе, раз вы не хотите. То есть — если вы гражданин этого штата. У вас есть гражданство?

Он только смотрел на меня, жуя сигарету. Агнес медленно повернула голову и так же, как Броди, уставилась на меня. Во взгляде обоих было одинаковое смешение коварства, сомнения и бессильного гнева.

Броди твердо объявил:

— Вы к полицейским не сунетесь, приятель. Если работаете на Стернвудов, то нет. Слишком много я знаю об этой семейке. Получили свои картинки и помалкивайте. Теперь бегите получать деньги за товар…

— Пораскиньте мозгами, — остановил я его. — Вы мне велели убираться, я уже был в пути — вы заорали, чтоб я остался, но теперь ухожу снова. Вы этого хотели?

— Ничего вы мне не пришьете, — упрямо твердил Броди.

— Всего два убийства. Мелочь в ваших кругах.

Он подскочил, глаза его закатились, лицо позеленело. Агнес, издав звериный вопль, уткнулась лицом в диванную подушку. Я разглядывал длинную линию ее бедер.

Броди, медленно облизнув губы, произнес:

— Садитесь, дружище. Может, у меня и найдется для вас кое-что еще. Только что это за намеки на два убийства?

Я оперся о дверь спиной.

— Где вы были вчера в половине восьмого вечера, Джо?

С отвращением кривя губы, он уставился на пол:

— Выслеживал одного типа, у него прекрасный бизнес, вот и подумал: ему не помешает партнер. Гейджер. Иногда я следил за ним, чтобы выяснить, нет ли чего опасного в его деле. Думаю, у него есть сильные дружки, иначе не действовал так открыто. Но домой они к нему не ходят. Только бабы.

— Следили за ним весьма дотошно. Дальше?

— Вчера вечером я был на улице ниже его дома. Дождь льет, сижу в своем двухместном авто и ничего не вижу. Одна машина остановилась перед гейджеровским домом, а другая немного выше по холму. Там, где я стоял, был припаркован еще большой бьюик, ну я и подошел заглянуть в него. Зарегистрирован на имя Вивиан Рейган. Ничего не происходило, я и убрался. Вот и все.

Он взмахнул сигаретой, искательно заглядывая мне в глаза.

— Весьма правдоподобно, — сказал я. — И знаете, где этот бьюик сейчас?

— Откуда мне знать?

— В гараже у шерифа. Вытащили его сегодня утром с четырехметровой глубины у рыбацкого мола на Лидо. В нем был покойник. Кто-то ударил его по голове, машина скатилась с мола, а кнопка ручного тормоза утоплена наполовину.

Броди тяжело дышал, нервно подрагивая ногой.

— Господи боже, это вы мне не шейте, приятель, — произнес он глухо.

— Почему бы нет? По вашим словам, бьюик стоял ниже дома Гейджера, и миссис Рейган в нем не было. Машину взял ее шофер, юноша по имени Оуэн Тейлор. Он приехал к Гейджеру поговорить, так как Тейлор мечтал жениться на Кармен и ему претили забавы, которыми занимался Гейджер. В дом он проник с черного хода с помощью ломика и револьвера и застукал Гейджера, когда тот снимал Кармен голышом. Тут у него револьвер и разрядился, как обычно с ними случается, Гейджер рухнул мертвым, а Оуэн удрал, но с негативом последнего снимка. А вы кинулись за ним и отобрали негатив. Как иначе он оказался бы у вас?

Броди снова облизнул губы.

— Ну-у, это еще не значит, что убил его я. Конечно, слышал я выстрелы и убийцу видел, как он от черного хода бежал к бьюику и умчался. Я — за ним. Внизу он свернул на Сансет. За Беверли-Хилс он пошел юзом, пришлось остановиться, тут я его нагнал и разыграл полицейского. У него револьвер, но нервы-то на пределе, вот я его и обвел: обыскал, выяснил, кто такой, и просто из любопытства забрал кассету. Пока я соображал, что в ней, да еще под дождем, парень опомнился, отшвырнул меня от машины. Пока я поднялся, бьюика след простыл. И больше я его не видел.

— А как вы узнали, что застрелили именно Гейджера? — резко спросил я.

Броди дернул плечом.

— Так я подумал, хотя точно не знал. Но когда проявил снимок и увидел, что на нем, все стало чертовски ясно. А когда сегодня утром Гейджер не появился в магазине и телефон не отвечал, было уже яснее ясного. Тут я подумал, что самое время забрать его книги и потрясти Стернвудов, чтобы было с чем пока слинять.

Я кивнул.

— Звучит разумно. Может, вы все же никого и не убили. Где вы укрыли труп Гейджера?

— Да вы что? Бросьте! Неужели думаете, что я вернулся, возился с ним, ожидая, когда из-за угла нагрянет несколько машин с полицейскими? Да ни за что!

— Кто-то спрятал труп, — заметил я.

Броди пожал плечами, не скрывая ухмылки: он мне не верил. А тем временем дверной замок ожил снова. Броди резко поднялся, глаза его помрачнели. Кинул взгляд в сторону револьверов на письменном столе.

— Опять она здесь, — проворчал он.

— Если это она, браунинга у нее нет, — успокоил я. — Может, кто-нибудь из ваших дружков?

— Нет их у меня. Надоели мне эти игры в кошки-мышки.

Подойдя к столу, взял кольт и, опустив его вдоль бедра, направился к двери. Левой рукой взялся за ручку, отворил дверь сантиметров на тридцать, закрыв собой образовавшуюся щель.

— Броди? — спросил кто-то.

Я не расслышал ответа Броди. Раздалось два глухих выстрела — дуло, надо думать, было прижато прямо к телу хозяина. Навалясь на дверь, от чего та захлопнулась, Броди сполз вниз, комкая ногами ковер. Левая рука, соскользнув с дверной ручки, ударилась о пол, а голова уперлась в дверь. Он не шевелился, кольт остался в правой руке.

Прыжком одолев комнату, я слегка отодвинул тело, чтобы приоткрыть дверь и протиснуться наружу. Из квартиры напротив высунулась какая-то женщина с перепуганным лицом, дрожащей рукой она показала в конец коридора.

Я кинулся по коридору — внизу по выложенным плиткой ступеням печатались шаги — и пустился за ними. В холле увидел медленно закрывающуюся дверь, шаги были слышны уже на тротуаре. Подскочив к двери раньше, чем она закрылась, и толкнув ее, я вывалился вон.

Пересекая улицу, между припаркованными машинами бежала высокая фигура без шляпы, в кожаной куртке. Фигура обернулась, и сверкнуло пламя. В штукатурку стены рядом со мной как бы бухнуло два молота. Фигура кинулась дальше, скользнула между двумя машинами и пропала.

Ко мне подошел какой-то тип:

— Что случилось?

— Стреляют.

— Гос-споди! — он мгновенно исчез в доме.

Поспешив к своей машине, я завел мотор. Съехав с обочины, я не торопясь двинулся вниз по улице. Ни одна другая машина, кроме моей, не стартовала. Мне показалось, что слышу шаги, но полной уверенности не было. Проехав квартала полтора, на перекрестке я обернулся и дал задний ход. С тротуара до меня донеслось приглушенное посвистывание, потом — шаги. Я остановился возле чьей-то припаркованной машины, скользнул между обоими авто и пригнулся, достав предварительно браунинг Кармен.

Шаги стали слышнее, посвистыванье тоже продолжалось, и через минуту вынырнула куртка. Выйдя из укрытия, я обратился к нему:

— Нет ли огня, приятель?

Парень резко повернулся, правая рука взметнулась вверх, к куртке. Глаза его влажно блестели в свете уличных фонарей. Большие темные миндалевидные глаза и бледное красивое лицо, волнистые черные волосы, две пряди упали на лоб. Действительно очень красив — этот юноша из магазина Гейджера.

Он стоял, молча глядя на меня, правой рукой держась за борт куртки. Мой браунинг был опущен.

— Тебе был очень дорог тот твой любимчик, — заметил я.

— Поцелуй меня в… — сказал он тихо.

Вдалеке завыла полицейская сирена, приближаясь к нам. Голова парня повернулась в направлении ее звучания. Я встал к нему вплотную, сунул браунинг под куртку.

— Я или полиция?

Он дернулся головой как от пощечины.

— Вы кто?

— Приятель Гейджера.

— Отвяжись, свинья!

— Это небольшая хлопушка, парень. Если я продырявлю тебе брюхо, пройдет месяца три, прежде чем отлежишься и сможешь ходить. Но ты отлежишься. Настолько, чтобы смог войти в ту симпатичную новую газовую камеру в Квентине.

— Поцелуй меня в… — Он попытался сунуть руку под куртку. Я сильнее ткнул браунингом в его желудок. Испустив долгий тихий стон, он убрал руку и бессильно уронил вниз. Широкие плечи поникли.

— Чего вы хотите? — прошептал он.

Я вытащил у него из-за пазухи пистолет-автомат.

— Садись в мою машину.

Держась к нему вплотную, усадил в машину.

— Садись за руль, парень. Ты поведешь.

Он скользнул к рулю, а я, усевшись рядом, приказал:

— Езжай помедленнее вверх по улице. Полицейские решат, что мы только подъехали, услышав сирену. Потом развернешься, спустишься вниз и поедем домой.

Отложив браунинг Кармен, я приставил ему к ребрам отобранный пистолет-автомат и посмотрел в заднее стекло. Сирена теперь звучала особенно пронзительно. Посредине улицы на нас надвигались два светлых пятна. Они стремительно росли, и вот уже полицейская машина с ревом промчалась мимо.

— Давай, — сказал я.

Парень, развернувшись, спустился вниз по улице.

— Домой, — скомандовал я. — На Лауерн-Террас.

Мягкие губы скривились, и на Франклин-авеню он свернул налево.

— Ты наивный дурачок. Как тебя зовут?

— Карл Ландгрен, — ответил он равнодушно.

— А ведь ты застрелил невиновного, Карл. Джо Броди не убивал твоего любимчика.

Он повторил свои четыре слова и продолжал путь.

XVII

Узенький серп месяца смутно проглядывал сквозь пятна тумана между высокими ветвями эвкалиптов на Лауерн-Террас. В одном из домов в начале улицы громко наяривало радио. Парень свернул к живой изгороди перед домом Гейджера и, выключив мотор, остался сидеть с обеими руками на руле, уставясь прямо перед собой. Сквозь гейджеровские кусты из дома не проникало и намека на свет.

— Дома может быть кто-то?

— Вам лучше знать.

— Откуда?

— Поцелуй меня…

— Именно так человек зарабатывает себе вставную челюсть.

Он продемонстрировал собственную в натянутой ухмылке.

Затем, пинком раскрыв дверь, вылез из машины. Я последовал за ним и, подбоченясь, молча разглядывал тихий дом, высившийся над кустами.

— Порядок, — объявил я. — У тебя ключ — пошли в дом.

— Кто сказал, что у меня есть ключ?

— Не морочь мне голову, парень. Его дал тебе дружок — хозяин. У тебя там хорошенькая, чистая комната. Когда у него в гостях были дамы, он тебя вышибал туда и запирал. Был, словно Цезарь, супругом для женщин и любовницей для мужчин. Думаешь, я не встречал такие парочки, как ты и он?

Хотя я и не выпускал из рук пистолет-автомат и держал его на мушке, он все же размахнулся, нацелившись мне в челюсть. Удар был задуман сокрушительный, только у таких красавцев никаких мускулов в теле, как бы они ни выглядели.

Швырнув к его ногам пистолет, я сказал:

— Может, это тебе нужно?

Он молниеносно нагнулся — реакция у него была неплохой, а я кулаком врезал ему по шее. Повалившись набок, он потянулся к пистолету, а я подхватил его и бросил в машину. Парень встал на четвереньки, вытаращив глаза, кашляя и тряся головой.

— Кулачный бой не для тебя, — сообщил я. — Слишком изматываешься.

Он придерживался иного мнения: ринулся на меня, словно выпущенный из катапульты, целясь в ноги. Отскочив в сторону, я сдавил ему сзади шею в железном захвате, вложив в него всю силу обеих рук. Через полминуты колени его подкосились, и он распластался у меня в ногах, совершенно готовенький. Сходив к машине за наручниками, я завел ему руки назад и защелкнул браслеты на запястьях. Подхватив под мышки, мне удалось оттащить красавчика с улицы за живой забор. Затем я вернулся к машине, и проехав метров тридцать вверх по улице, вышел и запер ее.

Когда я возвратился, он еще не очухался. Я отпер дверь, втащил его в дом. Веки парня затрепетали, глаза открылись, и взгляд его сфокусировался на мне.

Отодвинувшись, чтобы он не достал меня ногами, я начал:

— Веди себя тихо, иначе врежу еще. Всего только тихо лежи и задержи дыхание — надолго, насколько выдержишь, а потом ты будешь вынужден вдохнуть, так как уже побагровело лицо, выпучились глаза, и в конце концов ты вдохнешь, — однако ты привязан к креслу в небольшой уютной газовой камере в Сен-Квентине, и когда вдохнешь, хотя всем существом противишься этому, то задышишь не воздухом, а цианистыми парами. И это в нашем штате называется гуманная казнь.

— Поцелуй меня… — всхлипнул он.

— Выложишь показания, братец, даже не думай иначе. И будешь говорить именно то, что нужно, и ничего из того, чего мы не хотим.

— Поцелуй меня…

— Скажешь еще раз — я тебя прикончу.

Губы его скривились. Оставив его лежать на полу со звериным блеском в глазах, я вышел из гостиной в коридор, включив еще одну лампу. Спальня Гейджера выглядела по-прежнему. Зато в комнате напротив дверь уже не была заперта. Внутри мерцал слабый свет и пахло сандаловым деревом. Два холмика пепла из кадила возвышались на латунном подносике на столе. Свет шел от двух черных свечей в высоких подсвечниках, поставленных на стулья с прямой спинкой по обеим сторонам постели.

На постели лежал Гейджер. Две исчезнувшие из гостиной полосы китайского шелка были выложены на груди в виде креста, закрывая окровавленный халат. Окоченевшие прямые ноги в черной пижаме были обуты в домашние туфли на толстой подошве. Руки поверх шелка скрещены в запястьях, ладони с ровными пальцами покоились на плечах. Губы сомкнуты, и усики а-ля Чарли Чан выглядели так неестественно, словно были наклеены. Широкий заострившийся белый нос.

Я до него не дотрагивался, даже не подходил близко — наверное, был, как лед, холодный и окоченевший, как доска.

Из открытой двери потянуло, и по бокам разгоревшихся свечей потекли капли черного воска. Воздух в комнате был тяжелый, и попахивало мистикой. Выйдя, я запер двери и возвратился в гостиную. Парень не шевельнулся. Я постоял, прислушиваясь, не раздастся ли звук полицейской сирены. Все зависело от того, когда Агнес заговорила и что сказала. Если упомянула Гейджера, полиция может появиться с минуты на минуту. Но она может и не заговорить несколько часов. А вдруг ей вообще удалось улизнуть?

Я посмотрел вниз на парня:

— Хочешь сесть, приятель?

Закрыв глаза, притворился, что не слышит. Подойдя к столу, я поднял трубку и набрал номер Берни Олса — оказывается, ушел в шесть. Позвонив на квартиру, застал его дома.

— Это Марлоу. Сегодня утром ваши ребята нашли у Оуэна Тейлора револьвер?

Он закашлялся, пытаясь скрыть удивление.

— Это сугубо полицейское дело, — ответил он неопределенно.

— Если нашли, в нем должны быть три пустых патрона.

— Откуда тебе, черт побери, известно, — изумился Олс.

— Приезжай на Лауерн-Террас, номер 7244. Покажу, кому достались пульки.

— Ты это мне сообщишь просто так, хм..?

— Просто так.

— Выгляни в окно — увидишь, как я уже подъезжаю, — объявил Олс. — Я ведь заметил, что ты в этом деле чересчур осмотрителен.

— Не то слово, — отозвался я.

XVIII

Олс стоя разглядывал парня — тот сидел на диване, откинувшись назад. Олс смотрел на него молча, светлые брови были взъерошены — жесткие и округлые, как щеточка для чистки овощей, которые при случае раздают служащие фирмы по производству щеток.

— Признаете, что вы застрелили Броди? — спросил он.

Мальчишка снова процедил любимые четыре слова. Олс, вздохнув, посмотрел на меня.

— Может не сознаваться — у меня его оружие, — сказал я.

— Господи, — опять вздохнул Олс, — хоть доллар плати каждый раз, чтобы от тебя по частям что-то вытащить. Это страсть такая или что?

— Не сказал сразу по привычке.

— Ладно, уже кое-что. Я позвонил Уайлду. Подъедем к нему с этим трутнем. Он сядет со мной, а ты меня можешь сопровождать, на случай, если попробует бодаться.

— Как тебе нравится то, что в спальне?

— Потрясающе. Я в общем-то даже рад, что этот юный Тейлор сверзился с мола. Не хотелось бы мне хлопотать, чтобы он попал в руки палача за то, что прикончил такую вонючку.

Зайдя в спальню, я задул черные свечи. Когда возвратился в гостиную, Олс поставил парня на ноги, а тот уставился на него черными злыми глазами, и лицо было жестким и белым, как застывший бараний жир.

— Пошли, — приказал Олс, обхватив плечи юноши, словно защищая его.

Выключив везде свет, я вышел за ними. Расселись по машинам, и я, следуя за парой задних фонарей Олса, скатился по длинному серпантину асфальта, надеясь, что это мое последнее посещение Лауерн-Террас.

Государственный прокурор Теггат Уайлд жил на углу Четвертой авеню и Лафайет-Парк, в белом доме, огромном, словно гараж, с воротами на столбах из красного песчаника и несколькими акрами ухоженного газона. Это был один из тех солидных, старомодных домов с деревянными колоннами и балками, которые когда-то, по мере расширения города к западу, целиком переносились на новое место. Уайлд принадлежал к старинному лос-анджелесскому семейству и, возможно, родился в этом доме, когда он еще возвышался на старом месте, на Вест-Адамс или еще где.

На автомобильной дорожке стояли две машины — большой личный седан и полицейская с шофером в форме, который, прислонясь к боковой дверце, покуривал, поглядывая на месяц. Олс, подойдя к нему, что-то сказал, и шофер посмотрел на парня в его машине.

А мы направились к дому и позвонили. Прилизанный блондин повел нас по коридору, потом спустились в расположенную на нижнем уровне просторную гостиную, набитую массивной мебелью, затем — еще коридор. Он постучал в большую дверь и вошел с докладом. Через секунду двери распахнулись, и мы вступили в кабинет с деревянными панелями, растворенными французскими окнами до полу, с видом на темный сад из таинственных деревьев. Через окна лился запах влажной земли и цветов. На стенах висели большие потемневшие картины, были там кресла, книги, а к запаху влажной земли и цветов примешивался аромат первоклассного сигарного дыма.

Теггат Уайлд сидел за письменным столом — кругленький джентльмен средних лет с голубыми глазами, способными принимать дружелюбное выражение, хотя в действительности не выражали ничего. Перед ним стояла чашка черного кофе, а в левой руке, в тонких ухоженных пальцах он держал сигару в пестрой обертке. На углу стола в голубом кожаном кресле расположился второй джентльмен — у этого глаза были холодные, черты лица резкие, весь плоский как доска, а взгляд суровый, как у распорядителя стоянки. Красивое холеное лицо выглядело так, словно он брился не больше часа назад. На нем был безукоризненно отглаженный коричневый костюм, а в галстуке красовалась черная жемчужина. Длинные нервные пальцы свидетельствовали о сообразительности. Похоже, он приготовился к бою.

Придвинув стул, Олс уселся со словами:

— Добрый вечер, Кронеджер. Это Фил Марлоу — частный детектив, у него осложнения. — Олс улыбнулся.

Кронеджер удостоил меня взглядом, но без малейшего кивка — разглядывая, словно фотографию, затем вздернул подбородок.

Уайлд предложил:

— Садитесь, Марлоу. Я попытаюсь смягчить капитана Кронеджера, но вы же знаете, как обстоят дела. Теперь это большой город.

Усевшись, я закурил сигарету, а Олс, глядя на Кронеджера, спросил:

— Что вы установили по убийству на Рэндалл-Плас?

Тип с резкими чертами лица, нервно хрустнув пальцами, заговорил, не поднимая глаз с пола.

— Труп и в нем две пули. Два экземпляра оружия, из которого не стреляли. На улице мы задержали одну блондинку, в тот момент, когда она пыталась завести чужую машину, хотя ее собственная, той же модели, стояла рядом. Была напугана, так что мы ее зацепили, и дама вышла в цвет. Была там, когда Броди заполучил свинец. Твердит, что убийцу не разглядела.

— И все? — спросил Олс.

Кронеджер слегка нахмурился:

— Это же произошло всего около часа назад. Чего вы ждали — фильма об убийстве?

— Хотя бы описания убийцы.

— Высокий парень в кожаной куртке, если это можно назвать описанием.

— Он сейчас за дверьми, сидит в моей телеге. С наручниками. Марлоу изловил его вместо вас. А вот и оружие убийцы, — Олс, достав из кармана пистолет-автомат, положил его на угол стола.

Кронеджер лишь взглянул на него, но не сделал попытки взять.

Уайлд захохотал. Откинувшись в кресле, он посасывал сигару, не выпуская из рук. Нагнувшись к столу, отхлебнул кофе. Достал из верхнего кармашка смокинга шелковый платок, промокнул губы и сунул назад.

— Есть тут еще два трупа, — продолжал Олс, пощипывая себя за подбородок.

Кронеджер застыл — раздраженные глаза превратились в две точки со стальным блеском.

— Слышали вы о машине с мертвым юношей, которую сегодня утром выловили из Тихого океана у мола на Лидо? — осведомился Олс.

— Нет, — признался Кронеджер со злобой в голосе и взгляде.

— Этот покойник из машины был шофером одной богатой семьи, — повествовал Олс. — Семью шантажировали в связи с одной из дочерей. Мистер Уайлд порекомендовал этой семье Марлоу, при моем посредничестве. А Марлоу, похоже, слишком рьяно взялся защищать клиентов.

— Обожаю частных детективов, которые слишком рьяно раскалывают убийства, — с иронией процедил Кронеджер. — И нечего гак дьявольски его разукрашивать.

— Хм, — скептически произнес Олс. — Нечего так его разукрашивать… К сожалению, мне дьявольски редко выпадает возможность разукрашивать полицейских в этом городе. Большую часть своего времени я объясняю, как им следует закидывать ногу на ногу, чтобы не вывихнуть сустав.

Крылья острого носа капитана побелели от гнева, и в наступившей тишине стало слышно его сиплое дыханье.

— Моих людей вам нечего учить, как им обращаться с ногами, мистер Остряк, — очень тихо отрезал он.

— Увидим, — отозвался Олс. — Тот шофер, о котором я говорил, что утонул возле Лидо, вчера вечером застрелил человека из вашего округа. Некоего Гейджера, промышлявшего порнографическими книгами на Голливудском бульваре. Жил с бездельником, который сейчас сидит в моей машине. Понимаете, жил с ним, если знаете, что я имею в виду.

Кронеджер, уже не скрывая злобы, признал:

— Пожалуй, здесь может обнаружиться весьма грязная афера.

— Насколько мне известно из собственной практики, большинство дел, расследуемых полицией, можно назвать грязными аферами, — проворчал Олс и хмуро обратился ко мне: — Теперь твоя очередь, Марлоу. Выложи ему все.

Выложил я ему.

Умолчал лишь о двух деталях, и в те минуты даже сам не задумался, почему, собственно, опустил одну из них. Обошел я молчанием визит Кармен к Броди (это понятно: она моя клиентка) и появление Эдди в доме Гейджера. Остальное изложил точно так, как случилось в действительности.

За все время, пока я выкладывал, Кронеджер не спускал с меня глаз, и лицо его ничего не выражало. Когда я закруглился, он довольно долго молчал. Уайлд, не вмешиваясь, прихлебывал кофе, посасывая свою сигару. Олс разглядывал собственные пальцы.

Кронеджер медленно откинулся в кресле, положив ногу на ногу, поглаживая колено узкой нервной рукой. Худое лицо его помрачнело. И он произнес с убийственной вежливостью:

— Ну что ж, все, что вы сделали, — это не сообщили об убийстве, имевшем место вчера, а потом весь сегодняшний день рыскали по городу, в результате чего тот гейджеровский мальчишка получил возможность вечером спокойно совершить второе убийство.

— Согласен, — кивнул я. — Но ситуация оказалась довольно сложной. Признаю: допустил ошибку, но я должен был защищать своего клиента, и не было причин полагать, что этот юноша пойдет и прикончит Броди.

— Для того и существует полиция, чтобы предусмотреть подобное, Марлоу. Если бы вы сообщили нам о смерти Гейджера вчера, Броди не увез бы из магазина книги к себе. Этот мальчишка не вышел бы на Броди и не убил его. Положим, Броди так или иначе прикончили бы, с людьми его круга такое случается, как правило. Однако все равно это человеческая жизнь.

— Верно, — согласился я. — Скажите об этом своим служакам в полиции, как только они в следующий раз прихлопнут какого-нибудь напуганного преступничка, когда тот побежит в переулок с украденным запасным колесом.

Уайлд хлопнул обеими ладонями по столу:

— Довольно! Откуда, Марлоу, у вас уверенность, что Гейджера застрелил юный Тейлор? Пусть у него или в его машине обнаружили орудие убийства, это еще не означает на сто процентов, что убийца он. Оружие ему могли подбросить — предположим, Броди, действительный преступник.

— Физически это возможно, — ответил я, — но не психологически. Такое предположение содержит чересчур много случайностей и слишком много того, что противоречит характеру Броди и его подружки, а также их замыслу. Я долго говорил с Броди. Он преступный тип, но не убийца. У него было два револьвера, но с собой он их не носил. Пытался найти способ, как урвать долю в гейджеровских махинациях, о которых, разумеется, знал все от своей мисс. Признался, что следил за Гейджером, чтобы выяснить, есть ли у того какие-то влиятельные покровители. Я ему поверил. Считать, что он убил Гейджера, чтобы завладеть его книгами, потом удрал со снимком Кармен Стернвуд, которую Гейджер как раз фотографировал, затем подбросил револьвер Оуэну Тейлору и столкнул того в океан, — все это в общем-то дикие предположения. У Тейлора был мотив — ревнив до безумия — и возможность убить Гейджера. Он без разрешения взял одну из машин Стернвудов. Застрелил Гейджера прямо на глазах у девушки, чего Броди никогда не сделал бы, даже если был убийцей. Не могу себе представить, чтобы человек с чисто деловым интересом по отношению к Гейджеру позволил себе нечто подобное. А Тейлор это сделал бы. Именно тот снимок спровоцировал бы его.

Уайлд снова захохотал, покосившись на Кронеджера, а тот, фыркнув, откашлялся. Прокурор спросил:

— А как насчет сокрытия трупа? Не вижу в этом никакого смысла.

— Юноша не признался, но сделал это он, — сказал я. — Броди не вернулся бы в дом, если он застрелил Гейджера. Мальчишка, очевидно, приехал домой, когда я отвозил Кармен. Будучи тем, кем он, как мы знаем, является, естественно, боялся полиции и, вероятно, счел удачной идею скрыть труп, пока не уберет из дома свое барахло. Судя по следам на ковре, протащил труп через передние двери и, скорее всего, спрятал в гараже. Потом собрал вещички и вывез. А позже, где-то ночью, пока тело еще не остыло, заговорили в нем чувства, и он убедил себя, что обошелся со своим покойным дружком некрасиво, так что вернулся и пристроил его на постель. Все это, правда, лишь предположения.

Уайлд кивнул:

— Потом утром пришел в магазин как ни в чем не бывало, только был настороже. А когда Броди увез книги, разузнал, куда их переместил, и сделал вывод: у кого книги, тот ради них убил Гейджера. Возможно, он знал о Броди и его девушке больше, чем мы предполагаем. Как ты думаешь, Олс?

— Это мы выясним… только забот у Кронеджера не станет меньше. Его гложет то, что вся каша заварилась вчера вечером, а он обо всем узнал лишь минуту назад.

— Думаю, с этим как-нибудь справлюсь, — хмуро сказал Кронеджер, посмотрев на меня и сразу же отведя взгляд.

Уайлд, взмахнув сигарой, скомандовал:

— Представьте изобличающие материалы, Марлоу.

Пошарив по карманам и бумажнику, я выложил добычу на стол: три расписки с визиткой, которые Гейджер послал генералу Стернвуду, фотографии Кармен и голубую записную книжку с зашифрованным списком имен и адресов. Ключи Гейджера я уже раньше передал Олсу.

Уайлд, не торопясь и не выпуская сигары изо рта, осмотрел все. Олс, закурив одну из своих миниатюрных сигарок, спокойно пускал дым в потолок. Кронеджер на этот раз, навалясь на стол, перебрал все предметы.

Прокурор постучал пальцем по распискам с подписью Кармен:

— Думаю, они использовались только для камуфляжа. Если бы генерал Стернвуд заплатил, он сделал бы это из страха перед чем-то гораздо худшим. Потом Гейджер затянул бы гайки. Вам известно, чего боялся генерал? — обратился он ко мне.

Я покачал головой.

— Вы рассказали нам все, не упустили ни малейшей серьезной подробности?

— Я опустил некоторые личные детали. И намерен не говорить о них, мистер Уайлд.

— Ха! — выразительно фыркнул Кронеджер.

— Почему? — осведомился Уайлд.

— Потому что мой клиент имеет право на такую защиту перед любым, кроме присяжных. У меня есть лицензия частного детектива, и полагаю, слово «частный» имеет значение. Полиция Голливуда держит в руках два убийства — оба раскрыты. Получила двух убийц, знает мотивы и в обоих случаях — орудие преступления. Момент вымогательства следует исключить, во всяком случае имена замешанных лиц.

— Почему? — настаивал Уайлд.

— Все в порядке, — резко вмешался Кронеджер. — С большим удовольствием будем изображать идиотов ради проныры, имеющего таких патронов.

— Ладно, покажу вам кое-что, — сказал я, вставая.

Вышел к своей машине и достал книгу из магазина Гейджера, которую нашарил в кипарисе-бочонке. Полицейский шофер стоял возле таратайки Олса — парень сидел внутри, забившись в угол.

— Что-нибудь говорит? — спросил я.

— Сделал мне одно предложение, — ответил полицейский, сплюнув, — черт с ним, пусть болтает.

Возвратившись в гостиную, я положил книгу на письменный стол и раскрыл ее. Кронеджер на другом конце стола как раз говорил по телефону, но, увидев меня, положил трубку и уселся опять в кресло.

Уайлд, с каменным липом пролистав книгу, закрыл ее и подтолкнул к Кронеджеру. Тот раскрыл и, увидев одну-две страницы, быстро захлопнул. На его скулах проступили красные пятна величиной с полдолларовую монету.

— Обратите внимание на штампики с датами внутри обложки, — сказал я.

Кронеджер снова раскрыл книгу — посмотрел:

— Ну и что?

— В случае чего, покажу под присягой, что книга из магазина Гейджера. Эта блондинка — Агнес — сознается, что махинации реализовались в магазине. Любому мало-мальски соображающему человеку ясно, что магазин был всего лишь прикрытием чего-то иного. Однако голливудская полиция допускала его существование по соображениям, которые известны только ей. Осмелюсь утверждать, что присяжные очень заинтересуются этими соображениями.

Уайлд усмехнулся:

— Присяжные действительно любят задавать неприятные вопросы — весьма тщательно стараясь выяснить, почему большими городами управляют таким образом, как теперь.

Кронеджер, резко поднявшись, надел шляпу.

— Оказывается, трое против одного, — отчеканил он. — Я расследую убийства. Если Гейджер торговал безнравственными книгами, позор падет не на мою голову. Однако признаюсь, моему отделу нисколько не поможет, если его станут трепать в газетах. Чего вы, собственно, хотите, джентльмены?

Уайлд выразительно посмотрел на Олса.

— Хочу передать вам задержанного, — спокойно ответил тот, вставая. — Идемте.

Кронеджер, наградив его яростным взглядом, вышел из кабинета. Олс направился за ним. Двери затворились. Уайлд, барабаня пальцами по столу, посмотрел на меня своими ясными голубыми глазами.

— Вам следовало бы понимать, что испытывает полицейский, когда ему приходится кое на что закрывать глаза. Мы должны с вами все занести в протокол — для документации. Думаю, не составит больших проблем оформить оба убийства отдельно и имя генерала Стернвуда в обоих случаях не упоминать. А знаете, почему я не оторву вам ухо?

— Нет. Я ожидал — оторвете оба.

— Сколько вам платят за работу?

— Двадцать пять долларов в день плюс расходы.

— Значит, пока за два дня пятьдесят долларов и кое-что на бензин.

— Вроде того.

Склонив голову набок, он почесал подбородок левым мизинцем.

— И за такие деньги вы готовы вступить в конфликт с половиной представителей закона в этом городе?

— Не настолько я самоуверен. Но что мне, черт побери, делать? У меня на руках уже начатое дело. Чтобы заработать на жизнь, продаю свой товар — то есть крупицу отваги и разума, которой наделил меня господь Бог, и готовность позволить помыкать собою в интересах своего клиента. Уже то, что я здесь сегодня наговорил без согласия своего клиента, — идет вразрез с моими правилами. А что касается умолчаний, вам же известно, что когда-то я служил при полиции. В большом городе это обычная практика. Фараоны безмерно возмущаются и щепетильничают, если какой-нибудь аутсайдер попытается что-то скрыть, а сами творят то же самое чуть ли не ежедневно, чтобы угодить своим друзьям или любому, кто имеет вес. Но я еще не окончил — продолжаю работать по начатому делу. И если б понадобилось, снова действовал так же.

— При условии, если Кронеджер не избавил бы вас от лицензии, — улыбнулся Уайлд. — Вы сказали, что скрыли некоторые личные детали. Что-нибудь серьезное?

— Я не окончил начатое дело, — повторил я, глядя ему прямо в глаза.

Уайлд улыбнулся — открыто, вызывающе, как истый ирландец.

— Скажу вам кое-что, юноша. Мой отец был добрым приятелем старого Стернвуда. Я сделал все, что позволяет мое положение, а может, и более того, чтобы уберечь генерала от огорчений. Но ведь не до бесконечности! Его дочки просто созданы для того, чтобы впутываться в дела, которые не удается замять, особенно эта младшая, белокурая озорница. Им не следовало бы предоставлять столько свободы, и в этом виноват старый мистер. Думаю, он не представляет себе, каков нынешний мир. И еще одно замечание, раз уж мы говорим как мужчина с мужчиной и я не обязан к вам придираться. Ставлю доллар против канадского цента, что генерал опасается, не замешан ли в этом деле его зять — тот торговец наркотиками; в сущности, он надеется, что вы рассеете его опасения, то есть докажете его непричастность. Что вы на это скажете?

— Рейган не похож на вымогателя, по крайней мере по тому, что я о нем слышал. Там, где он оказался, было теплое местечко, и все же он унес ноги.

Уайлд фыркнул.

— Насколько теплым было то местечко, не знаете ни вы, ни я. Возможно, Рейган такой тип, которому там вовсе не очень тепло. Генерал вам сказал, что разыскивает Рейгана?

— Говорил, что хотел бы узнать, где он и как поживает. Он любил Рейгана, и ему обидно, что тот удрал, не попрощавшись с ним.

Уайлд помрачнел.

— Понимаю, — произнес он изменившимся голосом. Перебрав материалы на столе, отложил в сторону записную книжку Гейджера, а остальное подвинул ко мне. — Это можете спокойно забрать — мне они не потребуются.

XIX

Было почти одиннадцать, когда я припарковался у дома. Входную дверь после одиннадцати закрывали, поэтому пришлось достать ключи. В голом вестибюле какой-то тип прислонил к пальме вечернюю газету, которую читал. Встав передо мной, приподнял шляпу и сообщил:

— Шеф желает говорить с вами. Заставляете своих друзей слишком долго ждать, приятель.

Я молча разглядывал сплющенный нос и бифштексообразное ухо.

— О чем?

— С чего вы такой любопытный? Не суйте нос, куда не надо, и все будет в порядке. — Рука его легла на верхнюю петлю расстегнутого пальто.

— Я сыт по горло полицейскими и устал, как лошадь, — ответил я. — Не хочется ни говорить, ни есть, ни думать. И если вы рассчитываете, что мне хочется подчиняться приказам Эдди Марса, попробуйте вытащить свой пистолет, и я тут же отстрелю ваше изумительное ухо.

— Глупости. У вас нет револьвера. — Он смотрел на меня в упор, нахмурясь и подрагивая губами.

— Это было тогда, — разъяснил я. — Не всегда я хожу безоружным.

Он взмахнул левой рукой:

— Ладно — выиграли. Приказа стрелять я не получал. Шеф сам вам объявит.

— Чем позже, тем лучше, — сказал я, слегка сторонясь, когда он направился мимо меня к дверям. Раскрыв их, вышел, даже не оглянувшись. Усмехаясь собственной глупости, я пошел к лифту и поднялся в свою квартиру. Достав из кармана браунинг Кармен, улыбнулся, а потом вычистил его, смазал, завернул в кусок фланели и запер. Налив виски, как раз приступал к нему, когда зазвонил телефон. Я поднял трубку.

— С чего это вы сегодня такой смелый? — раздался голос Эдди Марса.

— Ни черта не боюсь, я в прекрасной форме и кусаюсь. Что вам угодно?

— Там была полиция — знаете где. Вы обо мне не сказали?

— Почему бы?

— Со мной стоит обходиться по-доброму, красавчик. И не стоит поступать иначе.

— Развесьте уши и послушайте, как у меня стучат зубы от страха.

Он резко рассмеялся:

— Так промолчали обо мне или нет?

— Промолчал. Пусть возьмет меня дьявол, если знаю — почему. Наверно, дело достаточно запутанное и без вас.

— Спасибо, красавчик. Кто его прихлопнул?

— Прочитайте завтра в газетах — если напечатают.

— Хочу знать сейчас.

— Вы всегда получаете то, что хотите?

— Нет. Это ответ, красавчик?

— Прикончил его некто, кого вы не знаете. Договоримся об том.

— Если играете со мной честно, я оплачу услугой.

— Кончайте и дайте мне спать.

Он снова рассмеялся:

— Ищите Расти Рейгана, правда?

— Кое-кто думает так, но я не ищу.

— Если б вы его искали, мог бы подсказать вам, на что ставить. Загляните ко мне на пляж. В любое время — буду рад.

— Посмотрим.

— Ну, до свидания. — В трубке раздались гудки.

Я посидел, держа трубку в руках с дурацким терпением. Потом набрал номер Стернвудов. После четырех-пяти гудков раздался вежливый голос дворецкого:

— Резиденция генерала Стернвуда.

— Это Марлоу. Помните еще меня? Мы встречались почти сто лет назад — или это было вчера?

— Да, мистер Марлоу. Конечно, я вас помню.

— Миссис Рейган дома?

— Полагаю, что да. Вы хотите…

Я вдруг передумал и прервал его:

— Нет. Просто передайте ей, что те фотографии у меня — все, что все в порядке.

— Да… да… — Его голос вроде бы дрогнул. — Фотографии у вас — все — все в порядке… Да, сэр. И большое вам спасибо.

Минут через пять телефон опять зазвонил. Я как раз допил стакан, и после виски ощутил голод, вспомнил об ужине, о котором напрочь забыл; ушел, предоставив телефону звонить дальше. Когда возвратился, он звонил снова. И так с перерывами до половины первого. Выключив свет, я распахнул окно, накрыл телефон подушкой и лег спать. Я был сыт по горло стернвудовским семейством.

Утром, за завтраком из яиц и бекона, я прочел все три дневные газеты. Их изложение событий было так же далеко от истины — это всегда бывает с газетными новостями, — как расстояние от Марса до Сатурна. Ни в одной газете не связывали Оуэна Тейлора, шофера автомобиля, «съехавшего с целью самоубийства с мола на Лидо», «с экзотическим убийством в бунгало на Лауерн-Террас». Нигде не упоминали Стернвудов, Берни Олса или меня. Оуэн именовался «шофером состоятельного семейства». Капитану Кронеджеру из голливудского Отдела по расследованию убийств приписывались все заслуги в раскрытии обоих преступлений в его округе, которые явились следствием распри из-за некоего заведения, созданного неким Гейджером во внутренних помещениях книжного магазина на Голливудском бульваре. Броди застрелил Гейджера, а Карл Ландгрен в отместку убил Броди. Полиция заключила Ландгрена в тюрьму. Он сознался. У него была скверная биография — явно со школьной скамьи. Полиция задержала также некую Агнес Лозелл, секретаршу Гейджера, как главного свидетеля.

Отличная подтасовка. Получалось, что Гейджера прикончили вчера вечером, а Броди прихлопнули примерно на час позже, что капитан Кронеджер раскрыл оба убийства прежде, чем раскурил сигарету. Самоубийству Тейлора газеты посвятили первую полосу второй части. Поместили фотографию седана с затушеванным номером на палубе моторки, а возле машины лежало что-то покрытое простыней. Оуэн Тейлор отличался слабым здоровьем и страдал депрессиями. Его семья живет в Айове, куда и будет отправлено тело. Расследования не будет.

XX

Капитан Грегори из Отдела пропавших без вести положил мою визитку на широкий гладкий письменный стол, поместив строго параллельно его краю. Склонив голову набок, долго изучал ее, затем откашлялся и, повернувшись в своем вертящемся кресле, загляделся в окно. Это был коренастый мужчина с усталыми глазами и неспешными, рассудительными движениями ночного сторожа. Голос звучал тускло, невыразительно и безучастно.

— Частный детектив, да? — произнес он, не глядя на меня, по-прежнему отвернувшись к окну. Из потемневшей трубки, свисавшей из уголка рта, пыхнул клубок дыма. — Что вам угодно?

— Я работаю для генерала Джея Стернвуда, Элта Бри Кресцент, 3765, Западный Голливуд.

Капитан Грегори выпустил из уголка губ тонкую струйку дыма, не вынимая изо рта трубки.

— В связи с чем?

— Не совсем с тем, чем занимаетесь вы, но ваш отдел меня интересует. Думаю, вы могли бы мне помочь.

— Помочь — в чем?

— Генерал Стернвуд богатый человек, — заметил я. — Он старый друг отца государственного прокурора. Если ему захотелось нанять посыльного с полным рабочим днем, полиции до этого нет дела. Это прихоть, которую он может себе позволить.

— Почему вы решили, что веду какое-то дело, связанное с ним?

На это я не ответил. Медленно и неуклюже повернувшись с креслом, он расположил свои крупные ноги на голом линолеуме. В кабинете воздух был затхлым, специфически канцелярским. Он устремил на меня тяжелый, выжидательный взгляд.

— Не хотелось бы отнимать у вас время, капитан, — сказал я, отодвигаясь со стулом сантиметров на десять.

Он не шевельнулся. Упорно не отводил от меня выцветшие, усталые глаза.

— Вы знаете государственного прокурора?

— Встречался с ним. Однажды работал для него. Берни Олса, его главного следователя, знаю очень хорошо.

Подняв трубку телефона, капитан Грегори буркнул:

— Соедините меня с Олсом из прокуратуры.

Положил трубку, не снимая с нее руки. Бежали секунды, из его носогрейки клубился дым. А глаза были такие же неподвижные и тяжелые, как и рука. Телефон звякнул, и капитан взял в левую руку мою визитку.

— Олс?.. Эл Грегори из управления. У меня в конторе сидит некий Филипп Марлоу. Судя по визитке, частный детектив. Просит у меня информацию… Да? Как выглядит?.. Ладно, спасибо.

Закончив телефонный разговор, вынул изо рта трубку и примял в ней табак латунным концом массивной авторучки. Действовал основательно, даже торжественно, словно обряд этот был так же важен, как все остальное, что ему предстоит сделать. Откинувшись на спинку кресла, опять устремил на меня взгляд.

— Чего вы хотите?

— Узнать, как продвигается расследование, если оно вообще продолжается.

С минуту подумав, он спросил:

— Рейган?

— Да.

— Знаете его?

— Никогда не видел. Слышал только, что это шикарный ирландец около сорока лет, что когда-то переправлял наркотики, женился на старшей дочери генерала Стернвуда, но они не ладили. Сказали мне, что примерно месяц назад он исчез.

— Стернвуд мог бы себя поздравить, а не нанимать частные дарования, чтобы зря теряли время.

— Генерал очень любил его — и так случается. Это старый, бессильный, одинокий человек. А Рейган проводил с ним часы, развлекая его.

— Думаете, можете сделать что-то, на что мы не способны?

— Я не рассчитываю что-то сделать, по крайней мере, для поисков Рейгана. Однако речь идет о весьма загадочном случае вымогательства. Мне нужно убедиться, что Рейган не имеет к нему отношения. Если бы я знал, где он или где его нет, может, это помогло бы мне.

— Приятель, с радостью помог бы, но не знаю, где он. Просто пропал — и конец.

— По-моему, довольно трудно пропасть при вашей организации дела, разве не так, капитан?

— Конечно, но возможно — до поры до времени. — Он нажал кнопку на краю стола, и из боковой двери выглянула голова женщины средних лет. — Эбби, принеси мне досье Рейгана.

Дверь закрылась, снова нависла тягостная тишина, и мы с капитаном Грегори старались не смотреть друг на друга. Затем дверь опять открылась, и женщина положила на стол перед капитаном зеленую папку. Отпустив кивком секретаршу, Грегори водрузил на пористый нос массивные очки в костяной оправе и стал медленно листать досье, а я разминал в пальцах сигарету.

— Исчез шестнадцатого сентября, — начал капитан. — Заслуживает внимания только то, что шофер в этот день имел выходной и никто не видел Рейгана отъезжающим на машине. Но произошло это во второй половине дня. Через четыре дня мы нашли его машину в гараже, обслуживающем знатных обитателей богатых вилл вокруг Сансет Тауэре. Мастер из гаража сообщил в полицию, что обнаружил чужую машину, не принадлежащую никому из его клиентов. Взяли мы с нее отпечатки, но ни один не зарегистрирован в нашей картотеке. Ничто не свидетельствует, что машина из гаража связана с какой-нибудь грязной историей, хотя есть основания подозревать, что совершенно безобидным ее появление в гараже не назовешь. Это касается кое-чего другого, о чем я сейчас скажу.

— Касается это жены Эдди Марса, которая тоже в списке пропавших без вести, — сказал я.

Он помрачнел.

— Да. Опросили жителей и выяснили, где она бывала. Уехала почти одновременно с Рейганом, с промежутком около двух дней. Ее видели с молодчиком, вроде бы напоминающим Рейгана, однако точно идентифицировать его нам не удалось. Как раз это чертовски уязвимая вещь в нашем полицейском ремесле. Какая-нибудь старая баба глянет из окошка, увидит бегущего парня и через шесть месяцев опознает его среди нескольких других мужчин. Но покажите персоналу отеля прекрасную фотографию — и вам ответят, что ничего не помнят.

— Это входит в квалификацию хорошего персонала отеля, — заметил я.

— Да. Эдди Марс с женой не жили вместе, но, по словам мужа, были хорошими друзьями. Здесь несколько возможностей. Во-первых, Рейган всегда носил с собой деньги — пятнадцать тысяч, распиханных по карманам. Настоящие наличные, как мне говорили, не то чтобы несколько банкнот на виду, а остальное — подделки. Это куча денег, но Рейган, возможно, был типом, которому нравилось иметь при себе бумажки, чтобы в любое время мог вытащить и покрасоваться на глазах у других. Но допустимо и другое — они для него ничего не значили. Его жена говорит, что никогда не взял ни цента у старого Стернвуда, только жилье, питание да паккард, который отдала ему жена. Свяжите все это с бывшим торговцем наркотиками, попавшим в богатую семью.

— Мне это тоже не дает покоя, — сказал я.

— Итак, мы имеем дело с молодчиком, который удрал с пятнадцатью тысячами в кармане, и кое-кому о них известно. Я вам скажу — это хорошенькая сумма. Имей я пятнадцать тысяч — тоже удрал бы, а ведь у меня двое детей-школьников. Первое, что можно предположить — кто-то из-за денег пристукнул его, и пристукнул основательно, так что был вынужден оттащить его куда-нибудь в пустыню и припрятать среди кактусов. Но я так не думаю. Рейган не расставался с пистолетом и умел с ним отлично управляться, и не только среди грязного сброда, промышляющего наркотиками. Вроде бы командовал целой бригадой во время ирландских волнений в 1922 году или еще когда. Такой парень не даст себя в обиду, если его прижмут. И еще одно — тот, кто его пристукнул, знал, что Рейган ударяет за женой Эдди Марса, и, я думаю, он действительно приударял. Машина Рейгана в том гараже подтверждает, что вероятному убийце был известен этот факт. Впрочем, такие вещи известны ведь любому завсегдатаю игорной берлоги.

— У вас есть фотографии?

— Только его, ее — нет, что тоже странно. В этом деле вообще масса странных обстоятельств. Вот, смотрите.

Он подтолкнул ко мне через стол блестящую фотографию, и я увидел лицо ирландца, скорее печальное, чем веселое, и скорее замкнутое, чем открытое. Это не было лицо убийцы, но и не человека, позволяющего собой помыкать. Ровные дуги темных бровей, лоб скорее широкий, чем высокий, копна густых темных волос, нос короткий, большой рот. Красивая борода. Лицо несколько напряженное — лицо человека, готового к решительным действиям и выполняющего их отлично. Я вернул фотографию. Такое лицо я бы запомнил, если бы видел раньше.

Капитан Грегори выколотил трубку, набил снова, примяв табак пальцем. Раскурил и, выдохнув дым, продолжил дальше:

— Таким образом, существуют люди, которым известно, что волочился за половиной Эдди Марса. Кроме самого Эдди. Потому что, представьте себе, он об этом знал. Однако, казалось, не придавал никакого значания. Мы его основательно проверяли. Эдди, разумеется, из ревности не стрелял бы в него: обстоятельства неизбежно привели бы к оскорбленному мужу.

— Все зависит от того, насколько он увертлив, — возразил я. — Мог пойти на двойной блеф.

Грегори покачал головой.

— Уж если у него хватает сообразительности вести свое заведение, на все остальное он слишком увертлив. Понимаю, что вы имели в виду: позволил бы себе сделать глупость, рассчитывая на то, что мы не ожидаем от него глупых поступков. С нашей точки зрения, концы тут не сходятся. Полиция тут же села бы ему на шею, а это опасно для его заведения. Вы можете подумать, что его глупость была лишь хитростью. Я тоже мог бы предположить это. Однако обыкновенным, рядовым полицейским это и в голову не придет. Они превратили бы его жизнь в сплошной ад. Нет, это исключено. Если я ошибаюсь, докажите мне, и я съем подушку, на которой сижу, а пока оставлю Эдди в покое. Ревность — слабый мотив для человека его типа. Гангстеры его калибра — отличные коммерсанты, они привыкли делать лишь то, что приносит доход, а личные чувства для них не имеют значения. Эдди Марс в данный момент меня не интересует.

— А кто интересует?

— Та дама и сам Рейган. Больше никого. Тогда она была блондинкой, теперь наверняка нет. Ее машина не найдена, значит, вероятно, уехали в ней. У них перед нами большое преимущество во времени — две недели. Кроме этого автомобиля Рейгана, нам фактически не за что зацепиться. Правда, такие ситуации для меня не редкость, особенно в состоятельных семействах. Ну, и само собой разумеется, все, что предпринимаем, должно оставаться под замком.

Откинувшись в кресле, он хлопнул по его подлокотникам ребром больших, тяжелых ладоней:

— Думаю, нам ничего не остается, как только ждать. Наши детективы работают, но результатов ждать еще рано. У Рейгана было пятнадцать тысяч, о которых нам известно. Кое-что имела и женщина, скорее всего, немало драгоценностей. Только в один прекрасный день они окажутся на мели — деньги кончатся. Рейган предъявит чек, выдаст себя чем-нибудь, напишет письмо. Они, конечно, живут в чужом городе, под другим именем, но старые привычки остались. Когда-то придется вернуться к наезженной колее.

— Кем была та женщина до замужества с Эдди Марсом?

— Певица в баре.

— И никаких ее фотографий тех времен?

— Нет. У Эдди, вероятно, есть, но он их не выпускает из рук. Хочет, чтоб его оставили в покое, а я не могу его заставить. У него в городе друзья, иначе бы он не был тем, чем есть.

Он прокашлялся:

— Помогло вам все это хоть немного?

— Вы никогда не отыщите эту парочку, — ответил я. — Тихий океан под боком.

— То, что я сказал о своей подушке, еще в силе, — я его отыщу. Может, это произойдет не скоро — протянется год или два.

— Не уверен, что генерал Стернвуд проживет так долго, — заметил я.

— Делаем все, что можем, дружище. Если хотите объявить награду, выложить денежки, дело ускорилось бы. Городские власти не отпускают столько средств, сколько требуется. — Он уперся в меня большими глазами, дрогнув мохнатыми ресницами: — Вы серьезно думаете, что обоих прикончил Эдди?

Я улыбнулся:

— Нет — просто шутил. Думаю так же, как вы, капитан: Рейган уехал с женщиной, ставшей для него дороже богатой жены, с которой он не поладил. К тому же она пока и не была богатой — зависела от отца.

— Вы ее, конечно, знаете?

— Да. С удовольствием провел бы с ней роскошный уикэнд, но в больших дозах она утомительна.

Он опять закашлялся, а я, поблагодарив за информацию, отбыл. За мной пристроился серый плимут-седан, и в тихой улочке я предоставил ему возможность нагнать меня, однако он отказался от предложения. Выбросив его из головы, я вернулся к собственным заботам.

XXI

У меня не было никакого желания заниматься семейством Стернвудов. Возвратившись в свой офис, я сел на крутящийся стул, болтая ногами в тщетном усилии нагнать упущенное. В окна задувал резкий ветер, из труб нефтяного отопления в соседнем отеле летела сажа, перекатываясь по моему столу, как мякина в пустом поле. Я раздумывал о том, что не мешало бы сходить пообедать, что жизнь страшно изматывает и я уж настолько отупел, что впору напиться, но пить в одиночестве в такое время тоже не радость. От этих размышлений меня оторвал телефон — звонил Норрис. Со сдержанной вежливостью он доложил, что генерал Стернвуд чувствует себя неважно, но он читал некоторые газетные сообщения и решил, что мое расследование можно считать законченным.

— Что касается Гейджера — да, — ответил я. — И знаете, я его не убивал.

— Господин генерал так и думает, мистер Марлоу.

— Он что-нибудь знает о тех фотографиях, которые причинили столько хлопот миссис Рейган?

— Нет, сэр. Совершенно определенно — нет.

— Вам известно, что мне вручил господин генерал?

— Да, сэр. Три расписки и, полагаю, письмо.

— Правильно. Я верну их. А насчет фотографий… думаю, мне следует их просто уничтожить.

— Очень разумно, сэр. Миссис Рейган вчера вечером несколько раз звонила вам…

— Я был в городе — напивался.

— Да. Вы в этом, конечно, нуждались. Господин генерал поручил мне послать вам чек на пятьсот долларов. Этого достаточно?

— Более чем щедро.

— Надеюсь, теперь можем считать всю проблему закрытой.

— Ну, конечно, закрытой — как сейф, шифр которого затерялся.

— Благодарю вас, сэр. Мы все очень ценим вашу услугу. Как только господин генерал почувствует себя чуть лучше, — может, завтра — будет рад поблагодарить вас лично.

— Прекрасно. Приеду к вам и выпью еще немного его бренди, может, даже с шампанским.

— Я прослежу, чтобы оно было охлажденным, — с чувством отозвался этот славный старик.

Мы попрощались и кончили разговор. Вместе с сажей через окно проникал запах кофе из ближайшего заведения, не вызвавший, однако, у меня желания пообедать. Поэтому я достал свою конторскую бутылку и основательно приложился, отставив в сторонку свое чувство самоуважения.

Стал загибать пальцы — Расти Рейган ушел от кучи денег и красотки-жены и слоняется где-то с сомнительной блондинкой, которая более или менее замужем за Эдди Марсом. Исчез внезапно, не попрощавшись, и для этого у него могли быть основания. Из чрезмерной гордости или, как при нашей первой встрече, из сверхосторожности генерал Стернвуд не сказал мне, что розысками уже занимается Отдел без вести пропавших. Ребята оттуда не очень перетрудились в расследовании, явно не считая всю историю чрезвычайной. Рейган поступил как считал нужным — это его дело. Я согласен с капитаном Грегори в том, что вряд ли Эдди Марс впутался бы в двойное убийство из-за того только, что один парень увел у него блондинку, с которой он даже не жил. Возможно, он пришел в ярость, но — дело есть дело, и в Голливуде приходится держать язык за зубами, чтобы не гуляли слухи о заблудших блондинках. Если б речь шла о больших деньгах, тогда другое дело. Но для Эдди Марса пятнадцать тысяч — не деньги. Это же не мелкий мошенник, каким был Броди.

Гейджер — мертв, и Кармен придется найти другого сомнительного субъекта, чтобы распивать с ним разную экзотическую мерзость. Не думаю, что это доставит ей затруднения: достаточно постоять минут пять на углу, изображая невинность. Надеюсь, следующий бездельник, на которого она нарвется, будет тянуть из нее деньги более деликатно, рассчитывая, скорее, на постоянный улов, чем на разовую добычу.

Миссис Рейган — знает Эдди Марса достаточно хорошо, чтобы одалживать у него деньги. Это естественно, если играет в рулетку и часто проигрывает. Любой владелец казино дает в долг хорошему клиенту. Кроме того, у них общий счет к Рейгану: Расти — ее муж и смылся с женой Эдди Марса.

Карл Ландгрен — убийца с ограниченным словарем — будет надолго, очень надолго изъят из обращения, даже если его не привяжут к креслу в газовой камере. А этого не случится, так как он сознается, чем сэкономит штату расходы. Все так поступают, если карман не тянет на дорогих адвокатов. Агнес Лозелл содержат в тюрьме в качестве главного свидетеля, и если Карл признает себя виновным, в ней не будет нужды. И как только он повторит признание в суде, ее выпустят. Кому захочется выносить гейджеровскую историю на всеобщее обозрение, а больше против Агнес ничего не имеют.

Остался еще я — обнаружил убийство и не сообщал о нем целые сутки, однако я пока еще на свободе и даже получу чек на пятьсот долларов. Самое умное, что мне следовало предпринять, — приложиться снова к бутылке и выбросить из головы всю галиматью.

И хотя решение было явно мудрейшим, я все же позвонил Эдди Марсу, сообщив, что подъеду в Лас Олиндас поговорить с ним. Вот насколько я был мудрым.

Добрался я туда в девять, вместе с холодным октябрьским малюткой-месяцем, затерявшимся в клочьях прибрежного тумана. Кипарисовый клуб находился на окраине городка — модерновый дом с деревянным каркасом, когда-то служивший летней резиденцией одного богача, а потом отелем. Теперь это большое темное, обшарпанное строение окружала густая кипарисовая роща, отчего оно й получило свое название. Здесь были огромные веранды с декоративными колоннами, всюду понатыканы башенки, вокруг больших окон украшения из цветного стекла, позади — пустые огромные конюшни, и все в целом создавало общую ностальгическую атмосферу упадка. Эдди Марс оставил внешний вид дома прежним, вместо того чтоб перекраивать по образцу голливудских фильмов. Не въезжая в парк, я оставил машину под дуговым фонарем и сквозь рощу, по влажной, посыпанной щебнем дорожке направился к главному входу. Швейцар в двубортной парадной униформе впустил меня в просторный темный и тихий холл с лестницей из светлого дуба, ведущей на верхний этаж. Передав ему плащ и шляпу, я постоял в ожидании, прислушиваясь к музыке и гулу голосов за массивными двойными дверями. Казалось, они доносятся издалека, из совершенно иного мира, подобно самому дому. Потом из дверей под лестницей вышел худощавый блондин с мучнистым лицом, который вместе с боксером сопровождал Эдди Марса при посещении Гейджера. Бесстрастно улыбнувшись, он отвел меня по коврам, устилающим холл, в кабинет шефа.

Я оказался в квадратной комнате со старомодным окном-фонарем, высоким камином, в котором лениво потрескивали можжевеловые ветви. Была обшита деревянными панелями под орех, а над ними виднелись обои из выцветшего Дамаска. Потолок казался недосягаемым.

Темный матовый рабочий стол Эдди Марса совершенно не вписывался в обстановку кабинета, так же как любой предмет, изготовленный позже 1900 года. Цвет ковра вызывал в памяти оголенные тела на флоридских пляжах. В углу — бар со встроенным радиоприемником, на нем стоял самовар и медный поднос с чайным сервизом из севрского фарфора. Интересно, для кого это задумано? В другом углу — дверца, в которой красовался замок с шифром.

Эдди Марс, улыбаясь, сделал рукой приветственный жест и, кивнув в сторону дверцы, бодро сказал:

— Здешних головорезов я притягиваю как золотой прииск, хотя и держу сейф. Городские фараоны приезжают каждое утро и присутствуют, когда я его открываю. У меня с ними контракт.

— Вы передали, что для меня у вас кое-что есть, — начал я. — Что именно?

— Куда так торопитесь? Выпейте, сядьте…

— Я вовсе не спешу. Только нам с вами больше не о чем разговаривать, кроме как о деле.

— Вы лучше выпейте, расслабьтесь.

Смешав два коктейля, один поставил возле красного кожаного кресла, а сам остался стоять, опершись о стол, скрестив ноги и опустив одну руку в карман темно-синего смокинга, большой палец снаружи. В смокинге он смотрелся несколько солиднее, чем в сером фланелевом костюме, но все равно напоминал ковбоя. Кивнув друг другу, мы сделали по глотку.

— Бывали уже здесь? — спросил он.

— Из-за сухого закона. Азартные игры меня не привлекают.

— Речь не о деньгах, — улыбнулся он. — Сегодня вы могли бы только понаблюдать. Одна из ваших знакомых играет в рулетку, и, похоже, сегодня ей очень везет. Вивиан Рейган.

Отхлебнув еше глоток, я взял одну из сигарет с монограммой.

— Мне понравилось, как вы вчера держались, — сказал он. — Сначала я разозлился, но потом решил, что вы правы. Нам с вами не мешало бы заключить соглашение. Сколько я должен?

— За что?

— Как всегда, осторожен, да? У меня связи в управлении, иначе меня бы здесь не было. Получаю все из первых рук — не в том виде, как подают в газетах, — он скалил в улыбке крупные белые зубы.

— И что же вы получили из первых рук?

— Вы о деньгах?

— Речь шла об информации, насколько я понял.

— Какой информации?

— У вас короткая память. Рейган.

— Ах, это! — Он взмахнул рукой, и его ухоженные ногти тускло блеснули в приглушенном свете бронзовых ламп. — Слышал я, что информацию эту вы уже получили. У меня создалось впечатление, что за мной гонорар. За добрую услугу я всегда плачу.

— Я пришел сюда не за премией. За мою работу мне платят. Не очень много по вашим меркам, но мне хватает. Кроме того, не иметь в одно время больше одного клиента — отличное правило. Это вы расправились с Рейганом?

— Нет. А вы думали — я?

— Думал, что вам не удалось бы доказать обратное.

Он рассмеялся:

— Шутите.

Я улыбнулся в ответ:

— Верно, шучу. Я никогда не встречался с Рейганом, но видел его фотографию. У вас нет людей для такой работы. И раз уж мы об этом заговорили, не посылайте ко мне с приказами головорезов. Меня может хватить приступ истерики, и тогда я кое-кого невзначай прихлопну.

Посмотрев на меня сквозь стакан, он поставил его на край стола и промокнул губы белоснежным батистовым платком.

— Сдается мне, играете вы лихо. Но, позволю заметить, слишком рискуете. Вас действительно интересует Рейган?

— Не профессионально. Никто не просил меня об этом, но я знаю человека, который обрадуется, узнав, где он.

— Да ей на это наплевать!

— Я имею в виду ее отца.

Он опять вытер губы, взглянув на платок, словно ожидая увидеть на нем кровь. Нахмурившись, потер пальцем нос.

— Гейджер пытался шантажировать генерала, — продолжал я. — Догадываюсь, хотя старик и не говорил, он боится, не стоит ли за всем этим Рейган.

Эдди Марс засмеялся.

— Хм-м… Гейджер испробовал со всеми. Это была исключительно его собственная идея. Получал от людей расписки, на вид вполне законные — они и были законные, смею вас уверить, хотя он и не отважился бы взыскать деньги через суд. Предъявлял расписки с элегантным поклоном, не требуя процентов. Если выпадал туз, то есть человек чего-то боялся, Гейджер получал надежного клиента и брался за дело. Если туза не оказывалось, что ж, не всегда ведь везет.

— Умный паренек, хотя плохо кончил, — сказал я. — Но откуда вам это все известно?

Он передернул плечами:

— Был бы очень доволен, если не знал и половины того, о чем приходится узнавать. Располагать сведениями о других — это один из самых весомых вкладов в бизнес, какой делает человек моего круга. Если вы хотели выяснить нечто только о Гейджере, то ведь ваша работа окончена.

— Окончена и оплачена.

— Очень жаль. Был бы рад, если Стернвуд нанял бы красавчика вроде вас и хорошенько платил ему за то, чтоб хотя бы две ночи в неделю придерживал этих его двух дочек дома.

— Почему?

Он презрительно скривил губы:

— С ними не оберешься хлопот. К примеру, вот — брюнетка. Эта женщина пьет мою кровь. Если проиграется, берет у меня в долг, и я остаюсь с пригоршней бумажек-расписок, за которые никто не даст ни цента. Своих же денег у нее нет — только гонор, а что там в завещании старого генерала, неизвестно. А если выигрывает, забирает мои деньги домой.

— А на следующий вечер они к вам возвращаются, — напомнил я.

— Часть возвращается, но в целом я терплю убытки.

Он серьезно взглянул на меня, словно нуждаясь в сочувствии и понимании. Интересно, зачем, собственно, ему понадобилось рассказывать мне все это? Зевнув, я допил коктейль:

— Пойду посмотрю на ваше заведение.

— Прошу, — он указал на дверь возле сейфа. — Выйдем прямо к игорным столам.

— Лучше пойду как все посетители.

— Ладно, как вам угодно. Ведь мы друзья, не так ли, красавчик?

— А как же? — Я встал, и мы пожали друг другу руки.

— Может, я смогу как-нибудь оказать вам настоящую ус-лугу, — сказал он. — На этот раз вы все получили от Грегори.

— Значит, и его вы купили?

— О, не так все ужасно. Мы всего лишь приятели.

Я несколько секунд пристально смотрел на него, а затем направился к двери, через которую пришел. Уже открыв ее, оглянулся:

— Вы никому не приказывали преследовать меня в сером плимут-седане?

Вытаращив глаза, он изобразил оскорбленность:

— Черт побери, ни в коем случае! Зачем это мне?

— Вот и я не смог этого объяснить, — сказал я и, уже выйдя, подумал: удивился он вполне искренне, не было оснований не верить. И еще я подумал, что выглядел даже слегка озабоченным. А вот почему?

XXII

Примерно в половине одиннадцатого небольшой мексиканской капелле, разукрашенной желтыми широкими поясами и лампасами, осточертело повторять «облагороженную», прилизанную румбу, под которую никто не танцевал. Мексиканец, тарахтевший тыквой, потер кончиками пальцев, словно они болели, и мгновенно сунул в рот сигарету. Остальные четверо слаженно и как но сигналу потянулись к стаканам под своими стульями и, отпив, зачмокали, блестя глазами. Текила! — изображали они мимикой, хотя скорее всего там была минералка. Их притворство имело такой же успех, как и музыка, — никто не обращал внимания.

Помещение когда-то служило танцевальным залом, и Эдди Марс сделал лишь минимальные изменения, чтобы оно отвечало своему деловому назначению. Никаких сверкающих хромированных штучек, никакого приглушенного освещения за карнизами, ни картин из травленого стекла, ни вызывающих кожаных кресел с полированными трубками из металла — никакого псевдомодернистского интерьера, типичного для голливудского ночного ресторана. Зал освещали тяжелые хрустальные люстры, и стены обиты тем же розовым Дамаском, поблекшим от старости и потемневшим от пыли, которым бывший владелец распорядился покрыть стены, чтобы они гармонировали с паркетом. Теперь на виду был лишь кусок — крошечный, гладкий, как стекло, танцевальный пятачок перед мексиканской капеллой. Остальную часть великолепного паркетного пола закрывал тяжелый ковер цвета увядшей розы, определенно обошедшийся в кругленькую сумму.

Тем не менее зал был все еще красив, но теперь в нем вместо медленных старомодных танцев шла игра в рулетку. Возле дальней стены стояли три стола, соединенных бронзовыми перилами, которые отделяли крупье от игроков. Играли за всеми тремя, но зрители столпились вокруг среднего. Я стоял, опершись о стойку бара, водя по ней кругами небольшим стаканчиком с баккарди, и смотрел через весь зал на темную голову Вивиан Рейган.

Бармен облокотился на стойку рядом со мной, наблюдая за кучкой хорошо одетых людей вокруг среднего стола.

— Ну, эта сегодня им выдает, — заметил он. — Та высокая, черная баба.

— Кто это?

— Как зовут, не знаю, но бывает здесь часто.

— Черта с два не знаете, как зовут.

— Я здесь только служащий, сэр, — отозвался он миролюбиво. — К тому же сейчас она одна. Парень, который с ней пришел, вдрызг напился — его и оттащили в машину.

— Я провожу ее домой, — вырвалось у меня.

— Черта с два проводите. Но я подержу за вас кулаки. Вам разбавить баккарди или любите пить так?

— Нравится пить его так, если вообще приходится пить, — огрызнулся я.

— По мне хоть касторку пейте, если хотите.

Толпа расступилась, пропуская двух мужчин в вечерних костюмах, и в образовавшийся просвет я увидел ее шею и обнаженные плечи: на ней было сильно декольтированное платье из светло-зеленого бархата, для данной обстановки, пожалуй, слишком парадное. Кольцо людей опять сомкнулось, закрыв весь стол, кроме ее черной головы. Оба отколовшихся, пройдя через зал, навалились на стойку, заказав шотландское с содовой. Один из них, разгоряченный и взволнованный, вытирал лицо платком с черной каемкой. Двойные шелковые лампасы на его брюках были широки, как след от автомобильных шин.

— Ну и женщина! Такого улова я еще не видел, — заговорил он с нервным возбуждением. — Вот это рулетка, Господи!

— У меня прямо руки чесались, — отозвался второй. — Ставят ведь каждый раз по тысчонке. Не должна проиграть.

Сунувшись в стаканы, быстро заглотали виски и вернулись к столу.

— Мелкий народ, — заметил бармен. — Тысячные ставки, хм… Вот в Гаване встречался мне старый денежный мешок…

Шум вокруг среднего стола вдруг усилился, а над ним зазвучал бесстрастный голос с акцентом:

— Прошу минутку терпения, мадам. Стол не может покрыть вашу ставку. Мистер Марс явится через секунду.

Оставив баккарди, я лениво-небрежно двинулся по ковру к столам. Маленькая капелла энергично выдала звучное танго, но никто и не думал танцевать. Лавируя между кучками гостей в смокингах и вечерних туалетах, спортивных костюмах и рабочей одежде, я продирался к крайнему слева столу. За ним не играли. Стояли рядышком два бездеятельных крупье, косясь на соседний стол. Один из низ бездумно водил лопаточкой по сукну. Оба не спускали глаз с Вивиан Рейган.

С дрожащими ресницами, неестественно бледная, она стояла возле среднего стола точно против рулетки. Перед ней высился ворох денег и фишек — тянуло на очень приличную сумму. Она холодно, резко выговаривала крупье:

— Хотелось бы мне знать, что это за нищее заведение? Пошевеливайтесь и раскрутите это колесо, вы — крохоборы! Я хочу сыграть еще раз и ставлю в допустимом пределе. Загребаете вы очень проворно, а как выкладывать — жметесь.

Крупье — высокий брюнет со сдержанными безупречными манерами — ответил холодной, вежливой улыбкой человека, уже имевшего дело с тысячами грубиянов и идиотов.

— Стол не может покрыть ставку, — терпеливо повторил он. — У вас там больше шестнадцати тысяч долларов.

— Ведь это ваши деньги, — насмешливо возразила она. — И не хотите их получить обратно?

Мужчина рядом попытался ей что-то сказать, но она, повернув голову, обрезала его так, что тот побагровел и мгновенно слинял в толпе. В дальнем конце пространства, огражденного бронзовыми перилами распахнулась дверь, и оттуда явился Эдди Марс — на лице беззаботная легкая улыбка, руки в карманах пиджака смокинга, большие пальцы снаружи, — очевидно, его любимая поза. Пройдя за спиной крупье, остановился на углу центрального стола. Заговорил с ленивой небрежностью, без холодной любезности крупье:

— Что-нибудь случилось, мисс Рейган?

Она круто повернулась, разве что не кинулась на него с искаженным от злобы лицом, но промолчала.

— Что ж, если вы больше не играете, разрешите я позабочусь, чтобы вас проводили домой.

Лицо ее пошло пятнами, и, помолчав секунду, она с просительной горькой улыбкой произнесла:

— Еще одну игру, Эдди. Все, что здесь есть, ставлю на красное. Люблю красный цвет — это цвет моей крови.

Эдди Марс, усмехаясь, кивнул и полез во внутренний карман пиджака. Достав большой бумажник из тюленьей кожи с золотыми уголками, небрежно бросил перед крупье на стол.

— Покроете ставку в целых тысячах, если никто не возражает, чтобы этот круг принадлежал исключительно даме.

Возражений не последовало. Вивиан Рейган, наклонясь, обеими руками с гневной силой подтолкнула весь свой выигрыш к красной лунке.

Крупье неторопливо склонился к столу. Сосчитав ее деньги и фишки, отложил несколько купюр и фишек, отодвинув лопаточкой с поля. А все остальное подравнял в аккуратную кучку. Затем раскрыл бумажник Эдди, достал две запечатанные пачечки тысячедолларовых банкнот. Разорвав обертку на одной, отсчитал шесть купюр, приложил их к нетронутой пачке и, сунув четыре оставшихся обратно в бумажник, небрежно, словно коробок спичек, отложил его в сторону. Эдди Марс до него не дотронулся. Все застыли — священнодействовал один крупье. Левой рукой раскрутив диск, он легким движением правой кисти пустил шарик из слоновой кости вдоль внешнего края колеса. Быстро убрав руки, сложил их на груди.

У Вивиан мало-помалу распахивались губы, обнажив резко сверкнувшую полоску зубов. Шарик лениво двигался по кругу, чуть подрагивая на хромированных обозначениях цифр. После томительно долгих мгновений он внезапно, с сухим щелчком остановился. Диск вращался все медленнее, кружа неподвижный уже шарик, а крупье со сложенными на груди руками невозмутимо ждал, пока колесо не застыло окончательно.

— Красное выигрывает, — объявил он громко и безучастно.

Шарик лежал на красном, на цифре 25 — третьей от зеро. Вивиан Рейган, запрокинув голову, торжествующе захохотала.

Крупье лопаточкой осторожно подтолкнул по столу стопки тысячедолларовых купюр к ставке, а потом отодвинул всю груду с игорного поля.

Эдди Марс, улыбаясь, сунул бумажник в карман и, круто повернувшись, удалился через ту же дверь в дамасковых обоях.

Толпа наблюдателей издала общий вздох и ринулась к бару. Со всеми ринулся и я, так что, когда Вивиан, собрав выигранные деньги, оторвалась от стола, я уже был в другом конце зала. Выйдя в большой тихий холл, взял у гардеробщицы плащ и шляпу и, бросив ей на подносик четвертак, вышел на веранду. Рядом со мной вырос швейцар с вопросом:

— Подогнать вашу машину, сэр?

— Нет, я просто вышел прогуляться.

Резные украшения, размещенные вдоль крыши веранды, были насыщены влагой от тумана. С покореженных ветвей кипарисов, которые терялись в тени и сливались со тьмой где-то на скале над океаном, капало. Видимость была в пределах пяти метров. Спустившись по ступенькам веранды, я шел между деревьями по смутно угадываемой дорожке, пока не услышал шум прибоя, облизывающего туман глубоко внизу, у подножия скалы. Нигде ни огонька. Первые десять деревьев я видел четко, следующие — смутно, а дальше вообще ничего — тьма. Свернув налево, я послонялся между деревьями, пока не вышел к дорожке, усыпанной щебнем, которая вела к конюшням, где теперь парковались машины. Когда передо мной из тьмы обозначился дом, я остановился: где-то впереди закашлял мужчина.

Влажный мягкий газон совершенно скрадывал мои шаги. Мужчина опять закашлялся, заглушая звук платком или рукавом. Пока он кашлял, я успел подкрасться поближе — уже различал неясную тень у дорожки. Что-то меня заставило встать за дерево и пригнуться. Парень повернул голову в мою сторону, лицо его должно бы казаться белым пятном, однако не казалось — оставалось темным: на нем была маска.

А я ждал, скрючившись за деревом.

XXIII

По неразличимой во тьме дорожке прозвучали женские шаги. Парень впереди пригнулся — казалось, он опирается на туман. Женщину я сначала не видел, но потом разглядел силуэт — горделивая посадка головы была мне знакома. Парень быстро шагнул вперед, и обе фигуры соединились во тьме, став как бы ее частью. С минуту царила мертвая тишина. Мужчина сказал:

— Это пистолет, дамочка. Тихо! В тумане все слышно. Просто отдайте мне сумочку.

Женщина не двигалась. Я шагнул вперед и неожиданно разглядел перед собой поля его шляпы. Женщина по-прежнему не двигалась, но хрипло задышала, словно маленькой пилкой резали мягкое дерево.

— Попробуйте только крикнуть, — заговорил парень, — и я прошью вас пополам.

Она не закричала, не шевельнулась. Парень проделал какие-то движения и сухо хохотнул:

— Пожалуй, они здесь.

Щелкнул замок, я услышал, как он копается в чем-то. Потом он повернулся и пошел к моему дереву. Через два шага снова гнусно хихикнул — это мне кое-что напомнило. Я достал из кармана трубку и, нацелившись ею, как пистолетом, произнес:

— Хеллоу, Ленни!

Парень попытался дернуть рукой. Я предупредил:

— О, нет! Не советую, Ленни. Ты у меня на мушке.

Никто не шевельнулся: ни он, ни женщина за его спиной, даже я не сдвинулся.

— Положи сумочку у ног, малыш, — сказал я. — Не торопясь и спокойно.

Он нагнулся. Одним прыжком я поравнялся с ним, пока он еще сгибался. Когда, тяжело дыша, он распрямился, в руках у него ничего не было.

— Ну что ты будешь делать, — посетовал я, вынимая из кармана его плаща оружие, — опять мне суют пистолет, я уже доверху набит ими, скоро придется ходить согнувшись. Проваливай!

Тяжело дыша, стоя лицом к лицу, мы напоминали двух бойцовых петухов. Я отступил на шаг:

— Катись домой, Ленни, и не сердись. Я никому не скажу, ты тоже — молчок об этом. Ясно?

— Ясно, — прохрипел он и скрылся в темноте.

Слабый звук его шагов исчез также быстро. Подняв сумочку, я ощупал ее содержимое и вышел на дорожку. Она стояла там, по-прежнему не двигаясь, придерживая воротник шубы рукой без перчатки, на которой тускло мерцал перстень. Шляпы на ней не было, и черные, разделенные пробором волосы сливались с темнотой ночи. И глаза — тоже.

— Отличная работа, Марлоу, — произнесла она. — Вы мой новый телохранитель?

— Похоже, так. Вот ваша сумочка.

Она взяла ее. Я спросил:

— Ваша машина здесь?

Она рассмеялась:

— Я приехала с одним знакомым. А вы здесь что делаете?

— Эдди Марс хотел со мной поговорить.

— Не знала, что вы с ним знакомы. И о чем же?

— Не вижу причины скрывать от вас. Он думает, что разыскиваю кое-кого, кто, по его мнению, увел жену Эдди.

— А вы разыскиваете?

— Нет.

— Так зачем же вы явились?

— Выяснить, почему он решил, что разыскиваю.

— И выяснили?

— Нет.

— Цедите из себя по капле. Конечно, мне до этого нет дела, хотя тот человек и был моим мужем. Просто я думала, вас это не интересует.

— Кое-кто мне настойчиво это внушает.

В ответ она раздраженно хмыкнула. Странно — казалось, нападение парня в маске и с пистолетом не произвело на нее никакого впечатления.

— Что ж, проводите тогда меня в гараж, — предложила она. — Нужно взглянуть на моего спутника.

Мы обогнули по дорожке освещенный дом и вышли на заднюю площадку перед конюшнями, освещенную двумя мощными фонарями. Она была выложена кирпичом и шла под уклон к центру, где находилась решетка водостока. Поблескивали корпуса машин, и парень в коричневом комбинезоне, поднявшись со стула, направился к нам.

— Мой приятель по-прежнему без чувств? — небрежно спросила у него Вивиан.

— Боюсь, что да, мисс. Я накрыл его пледом и опустил стекла. А так он в порядке — просто отдыхает.

Мы направились к большому кадиллаку, и парень в комбинезоне открыл заднюю дверь. На широком сиденье, вольготно раскинувшись, лежал крупный блондин, прикрытый пледом до подбородка. Раскрыв рот, он со вкусом похрапывал — похоже, поглощенную дозу алкоголя он как-нибудь перенесет.

— Можете познакомиться с мистером Ларри Коббом, — сказала Вивиан. — Мистер Кобб — мистер Марлоу.

Тот что-то пробормотал.

— Мистер Кобб сегодня был моим спутником, — пояснила она. — Очень милый спутник, такой внимательный. Видели бы вы его трезвым. Видела бы я его трезвым! Хоть бы кто-нибудь видел его трезвым! Я имею в виду — для истории, чтобы сохранить событие для потомков — то короткое, мимолетное мгновение, которое быстро кануло бы в вечность, но не в забвенье, — миг, когда Ларри Кобб был трезвым.

— Ага, — подал я реплику.

— А ведь я даже подумывала выйти за него замуж, — продолжала она высоким от напряжения голосом, словно шок от нападения парня в маске наступил лишь теперь. — В долгие минуты, когда лезут в голову всякие мысли. У всех бывают такие минуты. Много денег, понимаете? Яхта, вилла здесь, вилла в Ньюпорте, на Бермудах, виллы по всему свету, наверное — и кроме прочего, бутылка доброго шотландского виски. А мистер Кобб всегда был неразлучен с бутылкой доброго шотландского виски.

— Ага, — снова отозвался я. — У него есть шофер, чтобы отвезти домой?

— Не говорите свое «ага» — это звучит так плебейски. — Она посмотрела на меня, надменно изогнув бровь. Парень в комбинезоне прикусил нижнюю губу. — О, разумеется, целая рота шоферов. Вероятно, каждое утро с шиком выстраиваются у гаража — блестящие пуговки, наглаженный мундир, безупречно белые перчатки — элегантны, как питомцы Вест-Пойнта.

— Так где же, черт побери, этот шофер? — не выдержал я.

— Мистер сегодня сам вел машину, — как бы оправдываясь, ответил парень. — Я могу позвонить к нему домой, чтобы за ним кого-нибудь прислали.

Вивиан, повернувшись к парню, наградила его такой улыбкой, словно он подарил ей бриллиантовую диадему.

— Очень мило с вашей стороны. Сделаете это? Мне бы очень не хотелось, чтобы мистер Кобб скончался вот так — с раскрытым ртом. Кто-нибудь еще подумает, что он умер от жажды.

— Если бы к нему принюхались, — нет, никогда не подумают, мисс, — успокоил ее служащий.

Раскрыв сумочку, она достала горсть бумажек, сунула ему:

— Вы о нем позаботитесь.

— Гос-споди! — у парня глаза полезли на лоб. — Как же, конечно, позабочусь, мисс.

— Моя фамилия Рейган, — любезно произнесла она. — Миссис Рейган. Вы, конечно, еще увидите меня здесь. Вы ведь тут недавно, правда?

— Нет, мадам. — Ошеломленный, он сжимал деньги в горсти.

— Вам здесь понравится, — она повисла у меня на руке. — Отвезите меня на своей машине, Марлоу.

— Она на улице, снаружи.

— Неважно, Марлоу. Мне нравится гулять, когда туман. Встречаешь таких интересных людей.

— Черт побери! — я дал волю своим чувствам.

Она держалась за мое плечо, и ее всю трясло. Так и не отрывалась от меня, пока мы шли к машине, но там уже дрожь ее оставила. По извилистой дороге, обсаженной деревьями, я объехал дом с задней стороны, и дальше аллея выходила на бульвар — главную улицу Лас Олиндас. Проехав под старинными дуговыми фонарями, мы через пару минут оказались в городке — темные дома, вымершие магазины, бензоколонка с фонариком над ночным звонком и, наконец, еще открытая аптека.

— Может, выпьем чего-нибудь? — предложил я.

Она кивнула — лицо в темноте казалось белым пятном. Свернув к тротуару, я остановился.

— Немного черного кофе с каплей виски и вам полегчает.

— Я сейчас могла бы напиться как два матроса сразу и не почувствовала бы.

Я открыл перед ней дверь машины, и она вышла, скользнув ко мне всем телом, даже волосы коснулись моего лица. Мы вошли в аптеку. Я купил у стойки бутылку виски, отнес к столику и поставил на потрескавшуюся мраморную столешницу.

— Два кофе, — заказал я. — Черного, крепкого и сваренного в этом году.

— Здесь нельзя пить алкоголь, — сказал продавец в синем застиранном халате. У него была плешь на темени, достаточно почтительный взгляд и вид человека, который никогда не стал бы прошибать головой стенку.

Вивиан Рейган потянулась к сумочке за пачкой сигарет и по-мужски выбила две — предложила мне.

— Здесь полицией запрещено пить алкоголь, — опять подал голос продавец.

Я раскурил обе сигареты — себе и Вивиан, не обращая на него внимания. Он взял две чашки кофе из-под носика обшарпанной кофеварки и поставил перед нами. Покосившись на бутылку и пробурчав что-то под нос, хмуро сказал:

— Ладно, вы пока пейте, а я послежу за улицей.

Он зашаркал к выходу, встал перед витриной спиной к нам и уставился в стекло.

— Делаю это с трепетом в сердце, — произнес я, открутив крышку бутылки и наливая виски в чашки с кофе. — Полицейский террор в этом городе ужасен. Во времена сухого закона в доме Эдди Марса действовало ночное заведение, и каждую ночь в вестибюле дежурили два полицейских в форме, следившие, чтобы гости не приносили с собой собственную выпивку, а покупали ее в заведении Марса.

Продавец вдруг повернулся и, пройдя за стойку, исчез за дверью с окошечком.

Мы тихонечко отхлебывали кофе с виски. Я рассматривал лицо Вивиан — напряженное, бледное, красивое и хищное. Красный и твердый рот.

— У вас злые глаза, — сказал я. — Что о вас знает Эдди Марс?

Она посмотрела на меня:

— Вытрясла я из него сегодня в рулетке кучу денег, а начинала с пятью тысячами, которые вчера одолжила у него и не должна была трогать.

— Может, это его рассердило. Думаете, именно он напустил на вас того бухальщика?

— Что такое бухальщик?

— Парень с пистолетом.

— Вы бухальщик?

— Конечно, — засмеялся я. — Точнее говоря, бухальщик находится по ту сторону забора. На худшей стороне.

— Я часто думаю, есть ли какая-нибудь еще хуже.

— Мы отклоняемся от темы. Что о вас знает Эдди Марс?

— Думаете, я у него в кулаке?

— Да.

Губы ее скривились.

— Придумайте что-нибудь поостроумнее, Марлоу, пожалуйста. Гораздо остроумнее.

— Как поживает генерал? Я и не пытаюсь быть остроумным.

— Не очень хорошо — сегодня он не вставал. Хоть бы вы перестали меня выспрашивать.

— А я вспоминаю минуты, когда то же самое думал о вас. Что известно генералу?

— Наверное, все.

— Ему рассказал Норис?

— Нет. Уайлд — главный прокурор. Вы сожгли те фотографии?

— Конечно. Вы беспокоитесь за свою сестричку, правда?

— Пожалуй, она единственная, о ком я беспокоюсь. Отчасти тревожусь и за отца, чтобы он не узнал о некоторых вещах.

— С иллюзиями он распрощался, но у него, полагаю, есть еще гордость.

— Мы же одной крови, и в этом весь ад, — она смотрела на меня глубокими, отсутствующими глазами. — Не хочу, чтобы, умирая, проклял свою кровь — она всегда была бешеной, но не порченой.

— А теперь порченая?

— По-моему, вы так думаете.

— О вашей — нет. Вы просто играете свою роль.

Она опустила глаза. Отхлебнув кофе, я раскурил себе и ей по новой сигарете.

— Значит, вы стреляете в людей, — тихо сказала она. — Вы убийца.

— Я?! Как прикажете понимать?

— Газеты и полиция преподнесли все прекрасно. Только я не всему верю, что приходится читать.

— И вы думаете, что на моей совести Гейджер — или Броди, а может, оба?

Она промолчала.

— Мне не пришлось этого делать. Но, полагаю, мог бы, и ничего мне за это не было бы. Любой из них не моргнув глазом начинил бы меня свинцом.

— Тогда, значит, вы убийца в душе, как все фараоны.

— Глупости.

— Один из тех темных, отвратительно-хладнокровных субъектов, которые к людям испытывают столько же чувств, сколько мясник к забитому скоту. Я это сразу подумала, как только вас увидела.

— Слишком много у вас сомнительных приятелей, чтобы думать так, а не иначе.

— Они все — ангелы по сравнению с вами.

— Благодарю, миледи. Только и вас ведь не назовешь невинной овечкой.

— Давайте убираться из этого мерзкого городишка.

Расплатившись, я сунул бутылку в карман, и мы удалились. Продавец по-прежнему отнесся ко мне без симпатии.

От Лас Олиндас мы промчались через вереницу мокрых прибрежных поселков с домишками-хибарами, поставленными на песок вблизи от гудящего прибоя, и с домами побольше, стоящими подальше на дюнах и скалах. Кое-где светилось окошко, но в большинстве домов было темно. От моря тянуло запахом водорослей. На мокром бетоне пели шины. А мир казался сплошной мокрой пустыней.

Мы подъезжали к Дель Рей, когда она заговорила впервые после отъезда из аптеки, и голос ее звучал глухо, будто скрывая внутреннее волнение.

— Сверните к пляжному клубу в Дель Рей — хочу взглянуть на море. Это первая улица налево.

На перекрестке горел желтый светофор. Свернув, я стал спускаться по холму с высоким обрывом с одной стороны и трамвайными рельсами справа. Вдалеке мерцали разбросанные огоньки, еще дальше — фонари у мола и легкая дымка, оставшаяся от тумана. Там, где трамвайная линия сворачивала к обрыву, дорога пересекала рельсы, затем выбегала на мощеную полосу набережной, окаймлявшей открытый, незастроенный пляж. Вдоль тротуара набережной стояли машины с выключенными фарами, обращенные к морю. Огни пляжного клуба сияли метрах в двухстах дальше.

Выключив мотор и фары, я остался сидеть, не отнимая рук от руля. Прибой под редеющей дымкой бурлил и пенился почти беззвучно и незаметно, подобно всплывающей из подсознания догадке в попытке обрести форму.

— Сядьте ближе, — почти хрипло произнесла она.

Я подвинулся от руля к середине сиденья. Слегка обернувшись, словно собираясь смотреть в окно, она молча откинулась назад, точно в мои объятья, едва не стукнувшись головой о руль. Глаза были закрыты, лицо побледнело. Потом распахнула ресницы, так что сверкание глаз было хорошо видно во тьме.

— Обнимите меня, вы — зверь.

Я обнял ее сначала слегка — волосы ее щекотали мне лицо, потом, приподняв, обнял покрепче, постепенно приближая лицо к своему. Веки ее затрепетали, словно крылышки моли.

Я поцеловал ее крепко и быстро, затем последовал затяжной, пронзительный поцелуй. Губы ее раскрылись под моими, тело затрепетало.

— Убийца, — шепнула она. Прижав к себе податливое тело, я чувствовал, как ее дрожь передается мне, и целовал, целовал… Через какое-то время она чуть откинула голову, чтобы спросить:

— Где вы живете?

— Хобарт Армс, Франклин.

— Никогда там не бывала.

— Хотите поехать?

— Да.

— Что о вас знает Эдди Марс?

Тело, покоившееся в моих объятьях, застыло, дыхание прервалось. Откинув голову подальше, она уставилась на меня широко открытыми, темными глазами.

— Значит, вот как, — тихо, без выражения произнесла она.

— Именно так. Целоваться очень приятно, только ваш отец нанимал меня не для того, чтобы спать с вами.

— Свинья, — спокойно, не двигаясь, обронила она.

Я рассмеялся ей в лицо:

— Надеюсь, не думаете, что деревянная чурка. Не слепой я, и кровь у меня горячая, как у любого. Переспать с вами несложно — дьявольски легко. Что о вас знает Эдди Марс?

— Скажете еще раз — закричу!

— Кричите, пожалуйста.

Быстро отодвинувшись, она уселась подальше в угол.

— Люди стреляются и из-за такой малости, Марлоу.

— Люди стреляются практически из-за ничего. Уже в первую встречу сказал вам, что я детектив, — будьте любезны, вбейте это в вашу хорошенькую головку. И я в самом деле детектив, а вовсе не изображаю его.

Дернув сумочку и выхватив платок, она закусила его, отвернувшись к окну. Слышен был треск разрываемой ткани — зубы работали медленно, методично.

— Почему вы решили, будто он про меня что-то знает? — прошептала она в платок.

— Дает вам выиграть кучу денег, а потом посылает бандита отнять их. А вы лишь в меру удивлены. И ни слова благодарности за то, что я вас защитил. Думаю, все это было просто какой-то комедией. Не хотелось бы льстить себе, но можно предположить, что все было разыграно хотя бы отчасти ради меня.

— Значит, вы думаете, что он может позволить мне выиграть или проиграть, как ему хочется?

— Конечно. При круглых ставках — в четырех случаях из пяти.

— Я должна сказать, что ненавижу вас, мистер детектив?

— Ничего вы мне не должны. Свой гонорар я получил.

Она вышвырнула в окно разорванный платок.

— Вы исключительно любезны с женщинами.

— Целоваться с вами очень приятно.

— И прекрасно владеете собой. Это так лестно. Ваша заслуга, или ради моего отца?

— Целоваться с вами очень приятно.

— Отвезите меня отсюда, будьте любезны, — сказала она ледяным тоном. — Я совершенно уверена, что хочу домой.

— Не хотите стать мне сестрой?

— Если бы под рукой оказалась бритва, перерезала б вам горло — просто чтоб увидеть, что потечет.

— Кровь гусеницы, — ответил я.

Включив мотор и развернувшись, я поехал обратно к шоссе. Миновав городок, направились к Западному Голливуду. За всю дорогу она не шевельнулась. Проехав ворота, по знакомой автомобильной дорожке подрулил к подъезду большого дома. Она толкнула дверь и выскочила раньше, чем я успел остановиться, — и все молча. Я смотрел ей в спину, пока она жала на звонок. Дверь открылась выглянул Норрис. Проскользнув мимо него, она исчезла. Дверь захлопнулась, а я еще посидел, косясь на нее.

Потом, развернувшись, отправился домой.

XXIV

Вестибюль на этот раз был пуст — никаких бандитов под пальмой с приказами для меня. Поднявшись на лифте на свой этаж, я пошел по коридору в сопровождении приглушенных звуков радио за дверью соседей. Мне позарез требовалась выпивка — и срочно. Зайдя в квартиру и не зажигая света, я двинулся на кухню, однако, сделав пару шагов, остановился. Что-то было не так. Нечто в воздухе — какой-то запах. Шторы на окнах задернуты, в боковые щели с улицы проникал свет, и в комнате царила полутьма. Я постоял, не двигаясь, и прислушался. Запах в воздухе — это духи, тяжелый, сладкий аромат духов.

Стояла тишина — полная, неподвижная. Затем, когда глаза привыкли к полутьме, я увидел перед собой на полу нечто, чего быть не могло. Отступив назад, дотянулся до выключателя на стене и зажег свет.

Постель была расстелена, и что-то в ней хихикало. На моей подушке покоилась белокурая головка. Голые руки закинуты и сложены на золотистом темени. В моей постели, посмеиваясь, лежала Кармен Стернвуд. Пряди светлых волос раскинулись по подушке так, словно над ними поработали искусные руки мастера. Слюдяные глаза смотрели на меня и, как всегда, производили впечатление пустоты. Она улыбнулась, обнажив мелкие острые зубы:

— Ведь я вкусная?

— Как филиппинец в субботний вечер, — сухо ответил я.

Подойдя к торшеру, зажег его, затем вернулся выключить верхний свет и снова прошел через комнату к шахматной доске на столике под торшером. У меня была отложена партия на шестом ходу — не смог решить ее, как и большинство своих проблем. Склонившись над доской, сделал ход дамой, потом, сняв шляпу и плащ, отложил их в сторону. За все время с постели доносился лишь тихий смешок, напоминавший крысиный писк за деревянными панелями старого дома.

— Спорю, вы даже не догадываетесь, как я сюда попала.

Погасив сигарету, я с грустью посмотрел на нее:

— Спорим, что знаю. Вы пролезли сквозь замочную скважину, как Питер Пэн.

— Кто это?

— Так, один паренек, с которым я как-то познакомился в казино.

Снова смешок:

— Зы вкусный.

— Ешьте свой палец… — начал было я, однако она меня опередила, и напоминание оказалось излишним: отняв от темени правую руку, засосала палец, поглядывая в мою сторону круглыми озорными глазами.

— Я совершенно раздетая, — сообщила она, пока я, закуривая, смотрел на нее.

— Господи, а я-то думал. Все время ломал себе голову, никак не мог догадаться. Почти додумался, а вы вот поторопились, сказали. В ближайшую минуту, спорю, я бы и сам сказал, что вы совершенно раздетая. Я ведь всегда сплю в ботинках на случай, если проснусь от угрызений совести и придется от них спасаться.

— Вы вкусный.

Она по-кошачьи покрутила головой. Потом, ухватившись левой рукой за простыню и выдержав эффектную паузу, откинула ее. Была в самом деле раздета. Лежала, освещенная лампой, сверкая наготой, как жемчужина. Поистине, девицы Стернвуд взяли меня в этот вечер на мушку.

Я смахнул табачную крошку с верхней губы.

— Отлично. Только я это уже видел. Помните? Я тот парень, который постоянно обнаруживает вас без одежки.

Хихикнув, она опять прикрылась.

— Так как же вы попали сюда? — спросил я.

— Меня впустил управляющий. Я показала вашу визитку — стащила у Вивиан — и сказала, что вы велели мне прийти сюда и подождать. У меня был… таинственный вид.

Лицо ее сияло от удовольствия.

— Очень остроумно. Управляющие, они уж такие. Ну, а теперь, когда я знаю, как вы сюда попали, просветите меня, как вы намерены удалиться.

Опять смешок:

— Не намерена — очень долго… Мне здесь нравится — вы вкусный.

— Послушайте, — ткнул я в ее сторону сигаретой. — Не вынуждайте меня снова одевать вас. У меня нет сил. Я ценю ваше предложение, но это больше, чем я могу принять. Дуглас Рейли никогда не использует своих друзей. А я ваш друг и не воспользуюсь вами — даже если вам угодно. Мы оба должны остаться друзьями и останемся ими. А сейчас оденьтесь, будьте хорошей девочкой.

Она покачала головой.

— Послушайте, — продолжал я, стиснув зубы. — Ведь я для вас в общем-то ничего не значу. Вы просто показываете, насколько гадкой можете быть. Но мне это нечего демонстрировать — я уже знаю. Я тот парень, который…

— Погасите свет…

Отбросив сигарету, я приступил к ней. Достав платок, вытер руки, сделал новую попытку:

— Я не говорю, что подумают соседи, — их это не больно волнует. В любом большом доме полно бродячих девиц легкого поведения, и если станет одной больше, здание не рухнет. Дело в профессиональной гордости. Понимаете — профессиональная гордость. Я работаю на вашего отца — больного, старого человека. Он немного мне доверяет, разве я могу позволить малейшую гадость? Будьте хорошей, Кармен, оденьтесь.

— Вы вовсе не Дуглас Рейли. Вас зовут Филипп Марлоу, — не обманете.

Я как раз смотрел на шахматную доску. Ход дамой был ошибкой, и я вернул ее обратно. Дамы в этой игре не имеют веса. Такая игра не для дамы.

Она лежала тихо, с бледным лицом, выделявшимся на подушке, распахнув большие глаза — пустые, как дождевые чаны во время засухи. Правая рука с обсосанным пальцем нервно царапала простыню. Где-то глубоко в сознании нарастало неясное смятение — она этого еще не понимала. Вовсе не легко для женщины, в том числе красивой, смириться с мыслью, что ее тело не всегда оказывается желанным и неотразимым.

— Пойду на кухню, приготовлю коктейль. Вам смешать? — спросил я.

— Угм, — темные, удивленные глаза смотрели серьезно, смятение все росло, просачиваясь так неслышно и незаметно, как крадется кошка за птичкой в высокой траве.

— Если оденетесь, когда вернусь, получите коктейль. Хорошо?

Она как-то странно зашипела сквозь стиснутые зубы, не ответив на вопрос. Я прошел на кухню, смешал шотландское виски с содовой: не было под рукой другого действительно возбуждающего напитка, вроде, к примеру, нитроглицерина или дистиллированной настойки из дыхания тигра. Когда вернулся со стаканами, она по-прежнему лежала, правда, уже не шипела. Глаза опять были мертвы, хотя губы тронула легкая улыбка. Неожиданно рывком она села, отбросив простыню и протянув руку:

— Дайте.

— Только когда оденетесь — не раньше.

Поставив оба стакана на столик с шахматами, я уселся и закурил очередную сигарету.

— Итак, за дело! Я на вас не буду смотреть.

Но, отвернувшись, почти сразу же услышал, как она внезапно, резко и громко засипела. Вздрогнув, я опять устремил к ней взгляд. Она сидела нагая, опираясь на руки, с раскрытым ртом и застывшим лицом. С губ рвалось неудержимое шипение. В глубине пустых глаз нарастало нечто дикое, чего я никогда не встречал в женском взгляде.

Затем очень медленно и осторожно зашевелила губами, словно они одеревенели и были чужими.

Выплюнула грязное ругательство.

Меня это не оскорбило. Не имело значения, как она меня обзывает, как меня обзовет кто бы то ни было. Но это была моя комната, в которой мне жить. Мой единственный дом. Здесь было все, что принадлежало мне, вызывало в душе определенные ассоциации, все мое прошлое, все, что служило домашним очагом. Не очень много: несколько книг, картин, радио, шахматы, старые письма и остальной хлам. Не больше. Но с этим были связаны все мои воспоминания.

Ее пребывание в моей комнате стало непереносимым. Ругательство, которым она меня наградила, лишь напомнило об этом.

Я чуть ли не по слогам отчеканил:

— Даю вам три минуты, чтобы одеться и убраться отсюда. Не уберетесь — выгоню силой. Прямо как есть — голую. А тряпки вышвырну вслед, в коридор. Так что приступайте.

Зубы ее клацнули, шипенье усилилось, стало звериным. Сбросив ноги на пол, она потянулась к одежде, лежавшей на стуле, стала одеваться. Я следил за ней. Пальцы выглядели закоченевшими, неловкими, но одевалась быстро — управилась за две минуты с чем-то, я засек время.

Встала у постели, прижимая сумочку к пальто с меховой опушкой. На голове — криво надетая, зеленая вызывающая шляпка. Секунду еще шипела на меня с окаменевшим лицом, пустыми глазами, от которых веяло дикостью джунглей. Потом рванулась к двери и, распахнув ее, молча, не оглянувшись, вышла. Было слышно, как лифт двинулся вниз.

Подойдя к окну и раздвинув шторы, я распахнул его настежь. В комнату полился ночной воздух, смешанный с выхлопными газами и другими запахами города. Взяв стакан, я с наслаждением выпил. Внизу подо мной хлопнула входная дверь, по безлюдному тротуару застучали каблучки. Где-то поблизости завели мотор, и на большой скорости рванулась с места машина. Я подошел к постели: на подушке осталась вмятина от головы, а на простыне — следы ее изящного порочного тела.

Поставив пустой стакан, я со злостью разорвал простыню в клочья.

XXV

Утром опять лило — косой серый дождь напоминал качающийся занавес из хрустальных капелек. Проснулся я хмурый, усталый. Постоял у окна, по-прежнему ощущая во рту горький привкус Стернвудов. Казалось, нет во мне и капли жизни. Выпил на кухне две чашки черного кофе: похмелье бывает, оказывается не только от выпивки — может быть вызвано женщинами, и меня тошнило от них.

Побрившись, приняв душ и одевшись, я взял дождевик, спустился без лифта и выглянул из подъезда. На другой стороне улицы, так в метрах в тридцати повыше, стоял серый плимут-седан — тот самый, который вчера пытался сесть мне на хвост и о котором я наводил справки у Эдди Марса. В нем мог сидеть кто-нибудь из легавых, если имеет в распоряжении столько времени и ему хочется потратить его именно таким способом. Или это был некий пижон из детективного сброда, которому захотелось разнюхать о расследовании у коллеги, чтобы урвать с него клок. А может, это сам епископ бермудский, не одобряющий мой ночной образ жизни.

Воспользовавшись черным ходом, я вывел машину из гаража, обогнул здание и проехал мимо серого плимута. Сидел в нем щуплый мужичок — один. Он двинулся следом за мною, и в дождь у него это получалось удачнее: держался настолько близко, что я не имел возможности незамеченным нырнуть в переулок, и в то же время соблюдал дистанцию, так что между нами всегда оказывались другие машины. Проехавшись по бульвару, я возвратился к стоянке у своего дома. Выйдя из машины, поднял воротник дождевика и нахлобучил шляпу до самых глаз, в результате ледяные капли дождя касались лишь носа. Плимут стоял на противоположной стороне возле пожарного крана. Я пешком направился к перекрестку, перешел улицу и зашагал обратно, держась края тротуара, почти касаясь припаркованных машин. Плимут по-прежнему не двигался, и никто из него не выходил. Поравнявшись с ним, я рывком распахнул дверь со стороны тротуара.

За рулем съежился мужичок-коротышка с блестящими глазами. Я выжидательно смотрел на него, ощущая, как барабанит в спину дождь. Мужичок, нервно похлопывая пальцами по рулю и щурясь от сигаретного дыма, не поворачивал головы.

— Что, никак не можете решиться? — спросил я наконец.

Он судорожно глотнул, и его сигарета подпрыгнула, как чертик на пружинке.

— Я вас не знаю, — сообщил он сдавленным голоском.

— Меня зовут Марлоу. Тот самый, кого вы уже два дня пытаетесь выслеживать.

— Я никого не выслеживаю, мистер.

— Преследует меня эта тачка. Впрочем, может, она и не ваша. В общем, как хотите. Я сейчас иду завтракать вон в то кафе, закажу апельсиновый сок, яйца с беконом, гренки, мед, три-четыре чашки кофе и зубочистку. Потом поднимусь к себе в офис, он в том здании точно напротив, на седьмом этаже. Если вас нечто волнует и вам невтерпеж, поднимитесь ко мне, исповедуйтесь. А я пока всего лишь смажу автомат.

Оставив его хлопать глазами, я удалился. Двадцатью минутами позже я уже проветривал канцелярию, пропахшую духами уборщицы, и распечатывал плотный конверт с моим адресом, изображенным четким старомодным почерком. В нем находилось лаконичное официальное уведомление и розовый чек в пятьсот долларов на имя Филиппа Марлоу, подписанный Винсентом Норрисом по поручению Джея Стернвуда. Утро засияло новыми красками. Я как раз заполнял банковский формуляр, когда звонок возвестил, что некто вступил в мою приемную размером четыре на четыре. Не кто иной, как коротышка из плимута.

— Отлично, — приветствовал его я. — Проходите, присаживайтесь.

Пока я гостеприимно придерживал дверь, он прошмыгнул мимо с такой опаской, словно ожидал пинка по миниатюрному заду. Усевшись по разные стороны стола, мы разглядывали друг друга. Мужчина был маленького росточка — не выше метра пятидесяти восьми — и весил, наверное, не больше, чем палец мясника. С узкими блестящими глазами, напоминавшими устрицу с приоткрытыми створками. На нем был темно-серый двубортный костюм с чересчур широкими плечами и такими же лацканами, а поверх — ирландское твидовое пальто нараспашку с плохо очищенными пятнами. Из-за отворота пиджака торчал огромный фуляровый галстук, окропленный дождем.

— Может, вы меня знаете, — начал он. — Я Гарри Джонс.

Я сообщил, что не знаю, и придвинул дешевый портсигар. Тонкими, аккуратными пальцами он цапнул сигарету, как форель хватает наживку, и, прикурив от настольной зажигалки, помахал рукой.

— Многое я повидал. Встречался с крутыми ребятами и вообще. Потерся и среди контрабандного сброда — возили спиртное. Тяжкий хлеб, скажу я вам, приятель. Ездить в машине с пистолетом наизготовку, с такой кучей денег, что можно и угольную шахту засыпать. Пока доберешься до Беверли-Хилл, бывало, комплекта четыре из шпиков подмазать приходилось. Нелегкий заработок.

— Ужасно, — согласился я.

Откинувшись на стуле, он пустил в потолок струйку дыма из уголочка маленького рта.

— Может, вы мне не верите.

— Может, нет, — допустил я. — А может, да. Вдруг я вообще чересчур капризен и еще не решил. Собственно говоря, какое отношение имеет ко мне это жизнеописание?

— Никакого, — согласился он.

— Вы два дня таскаетесь за мной, словно хлюпик, который пробует подцепить девчонку, да не решается. А может, вы страховой агент. Может, знаете некоего Джо Броди. Много тут разных «может», только при чем тут я?

Глаза его полезли на лоб, а нижняя губа отвисла чуть не до пояса:

— Господи, как вы угадали?

— У меня способности к телепатии. Давайте соберите в кучу все, с чем явились, и выкладывайте. Нет у меня времени для дебатов.

Он почти закрыл веки, и в комнате стало тихо. Было слышно только, как барабанит дождь. Потом приоткрыл глаза, заблестевшие снова, — видно, обдумывал, взвешивал.

— Хотел с вами встретиться — это верно. Есть у меня кое-что для продажи — дешево, за две сотни. Но как вы узнали, что я пришел из-за Броди?

Я вскрыл другой конверт — мне предлагали пройти шестимесячный заочный курс по снятию отпечатков со скидкой для профессионалов. Бросив проспект в корзинку, я снова взглянул на посетителя:

— Не приписывайте мне лишнего. Просто вычислил методом исключения. Вы не шпик. И не из компании Эдди Марса, я его спрашивал вчера вечером. Вот и выходит, что, кроме дружков Джо Броди, некому мной интересоваться.

— Господи, — прошептал он, облизывая губы. При упоминании Эдди Марса лицо его стало белым, как полотно. Раскрыл рот, и сигарета чудом повисла в уголочке, словно пустила там корни. Потом произнес с бледной улыбкой, какая бывает обычно у пациентов в операционной: — Да ладно уж, вы меня просто берете на пушку.

— Хорошо. Беру на пушку, — я взялся за следующий конверт — автор этого письма был готов каждый день сообщать новости из Вашингтона, а так же все закулисные сплетни из первых рук. — Полагаю, Агнес уже на свободе?

— Ага. Она меня и послала сюда. Вас она интересует?

— Н-ну, все же блондинка…

— Глупости. Вы тогда кое-что сказали — в тот вечер, когда прикончили Джо. Вроде Джо должен что-то знать о Стернвудах, иначе не рисковал бы с той фоткой, которую им послал.

— Хм. Значит, что-то он знал. Что именно?

— Как раз за это я хочу получить свои двести долларов.

Бросив в корзинку для бумаг еще несколько писем от своих поклонников, я закурил новую сигарету.

— Нам нужно смыться из города, — сказал он. — Агнес свойская девушка, не сердитесь на нее. Женщинам в наши дни живется нелегко.

— Она для вас чересчур крупная, — заметил я. — Как навалится — раздавит в лепешку.

— Это грязная шутка, мистер, — заявил он тоном, в котором звучало нечто вроде достоинства, так что я удивленно взглянул на недомерка.

— Вы правы. В последние дни я вращался в дурном обществе. Перейдем к делу. Что скажете за эти деньги?

— Вы заплатите?

— Что я за них получу?

— Информацию, которая поможет найти Расти Рейгана.

— Я не ищу Расти Рейгана.

— Это вы говорите. Хотите слушать или нет?

— Выкладывайте. Заплачу, если скажете что-то важное. За две сотни можно купить кучу информации и без вас.

— Рейгана прикончил Эдди Марс, — объявил он, торжественно выпрямившись, словно его только что избрали вице-президентом.

Я показал ему на дверь.

— Этот вари нт мы даже не будем обсуждать — жаль кислорода. Убирайтесь, коротышка болтливый.

Стиснув зубы, от чего вокруг рта проступили белые полосы, он тщательно гасил сигарету — не глядя тыкал ею в пепельницу снова и снова. За стеной раздавался стук машинки: монотонное щелканье — звоночек — движение каретки — и опять щелчки ударов — строка за строкой.

— Я не болтаю, — произнес он.

— Исчезните, не отнимайте время — у меня дела.

— Ну нет, — повысил он голос. — Так легко от меня не отделаетесь. Я пришел сюда рассказать — и сделаю это. Расти я знал лично. Не очень хорошо, просто иногда его спрашивал: как дела? А он мне отвечал или не отвечал, в зависимости от настроения. Но это был хороший парень, и мне он всегда нравился. Крутился около одной певички — Моны Грант. Потом она сменила фамилию на Марс. Расти разозлился и в отместку женился на богатой мисс, которая вечно торчала в казино, словно дома ей не спалось. Вы ее знаете, такая высокая, черная баба — кобыла чистых кровей, и умеет завести мужчину. Не женщина — сплошные нервы. Расти с ней не ладил. Но ведь с долларами старого мистера он мог бы поладить, разве нет? Некоторые так и думали. Только Расти был чудной тип. Вечно о чем-то своем соображал, вроде бы в мыслях был в другом месте, отсутствовал. Думаю, деньги его вообще не волновали. И, по-моему, приятель, это его хорошая сторона.

А паренек, оказывается, вовсе не глуп, обыкновенному мошеннику подобные мысли и в голову не пришли бы, не говоря уж о том, чтобы их выразить и объяснить.

— И все-таки он исчез, — сказал я.

— Может, хотел исчезнуть. С той Моной. Она ведь не жила с Эдди Марсом, не по душе был его бизнес. В основном всякие побочные делишки — шантажирует, угнанные машины перепродает, разных типов с Востока укрывает, ну и всякое другое. Вроде бы Расти как-то при всех сказал Эдди — если впутает Мону в уголовные махинации, то придется иметь дело с ним.

— То, что вы рассказываете, Гарри, общеизвестно, — остановил я его. — Неужели вы рассчитываете за это получить деньги?

— Сейчас перейдем к тому, что известно не всем. Значит, Рейган смылся. Раньше я его видел каждый день после обеда у Варди — пил ирландское виски и пялился в стенку. Говорил мало. Иногда у меня делал ставку на какую-нибудь лошадь, потому что я иногда работал на Пасса Уолгрина, собирал ставки для конских бегов.

— Я думал, что у Пасса Уолгрина страховая контора.

— Это просто крыша. Хотя с вами он, возможно, и заключил бы страховую сделку, если очень настаивать. Ну, значит, примерно с половины сентября я уже Рейгана нигде не встречал. Сразу и не заметил этого. Знаете ведь, как бывает. Парень куда-нибудь ходит, и вы его видите, потом перестает ходить — вы его не видите, и только потом, через какое-то время вам стукнет в голову. А мне это стукнуло потому, что слышал, как один тип смеялся: мол, у Эдди Марса жена слиняла с Расти Рейганом, а Эдди, мол, делает вид, будто ничего не случилось, вместо того, чтоб лопаться от злости. Я это рассказал Броди, и Джо все шикарно усек.

— Ничего себе шикарно!

— Ну, не так, как шпик, но все-таки ловко. Учуял деньги. Решил — если ему повезет напасть на след тех двух любовничков, то сможет снять сливки дважды: один раз потрясти Эдди Марса, а второй — содрать с жены Рейгана. Джо немного знает эту семейку.

— Он уже вытряс из них пять кусков, — заметил я. — Не очень давно.

— Да? — Гарри Джонс несколько удивился. — Агнес должна бы мне сказать. Хитрющая баба — обязательно что-нибудь придержит. Ну, значит, читали мы с Джо газеты, только в них ничего не писали. Мы И решили, что Стернвуды держат все в секрете. Потом однажды встречаю у Варди Лаша Канино. Знаете его?

Я покачал головой.

— Считает себя опасным типом, крепким орешком. Работает на Эдди Марса, если тот прикажет — занимается теми, кто не угодил Марсу. Прикончит человека между двумя затяжками сигареты. Пока он не понадобится Эдди, Лаш возле него крутится и в Лос-Анджелесе не задерживается. Может, в этом что-то есть, а может, нет. Может, им известно, где Рейган, и Марс рассиживается, ухмыляется да ждет удобного момента. А может, здесь что-то совсем другое. В общем, рассказал я все Джо, и тот сел на хвост Канино. Он в этом дока, я-то не умею выслеживать. Полный крах — не заработал бы даже на хлеб и воду. Джо дошел по пятам Канино аж до виллы Стернвудов — Канино припарковался у дома, и к нему подкатила в машине какая-то баба. Минутку поговорили, и дамочка ему что-то дала — деньги или что. Потом быстро отвалила. Жена Рейгана. Значит, жена Расти знает Канино, а тот знает Марса. Так Джо додумался, что Канино, наверное, кое-что пронюхал о Рейгане и захотел из этого урвать свою выгоду. Потом Канино исчез, и Джо потерял его след. Конец первого действия.

— Как выглядит этот Канино?

— Приземистый, сильный, с темными волосами. Карие глаза и всегда в коричневом — и костюм, и шляпа. Замшевое пальто тоже коричневое. У него коричневая двухместная машина. Все у мистера Канино коричневого цвета.

— А теперь переходим ко второму действию.

— Без денег — это все.

— По-моему, не тянет на двести долларов. Миссис Рейган вышла замуж за бывшего торговца наркотиками. Знакома и с другими типами его сорта. Хорошо знает Эдди Марса. Если бы думала, что с Рейганом что-то стряслось, обратилась бы именно к Эдди, а тот поручил бы Канино все уладить. Больше ничего не сообщите?

— Дадите две сотни, если скажу, где жена Эдди? — спокойно спросил Джонс.

Тут уже я весь обратился в слух, напрягся. Схватился за подлокотники — те едва не затрещали.

— Даже если она одна? — продолжал Гарри Джонс тихим, зловещим тоном. — И никуда не уезжала с Рейганом, и держат ее в одном местечке в шестидесяти милях от Лос-Анджелеса, чтобы полиция и дальше думала, что она улизнула с Рейганом? Дадите за это двести долларов, мистер шпик?

— Думаю, что да, — сказал я. — Где она?

— Ее обнаружила Агнес, — ответил он хмуро. — Счастливый случай: увидела в машине, доехала за ней до самого дома. Агнес вам скажет, где это. Если деньги будут у нее в руках.

Я напустил на себя суровый вид:

— В полиции вы все задарма выложили бы. У ребят из криминального отдела при допросах рука тяжелая. Если даже вас забьют до смерти, все равно у них останется Агнес.

— Пусть попробуют. Не такая уж я дешевка.

— В этой Агнес есть что-то, чего я не заметил.

— Выкручивается как может, мистер шпик. И я живу как получается. Все мы в одинаковом положении — продаемся друг другу за деньги. В общем, ладно. Посмотрим, как вы меня заставите.

Он потянулся за новой сигаретой, ловко зажал ее губами и прикурил от спички в точности, как это делаю я: дважды безуспешно чиркнул по ногтю, затем использовал подошву. Равномерно пуская дым, он прямо смотрел мне в глаза — маленький, смешной, крепкий паренек, которого я без труда перебросил бы с одного конца баскетбольной площадки на другой. Маленький мужчина в мире великих мужей. Нравился он мне.

— Я не вожу вас за нос, — твердо сказал он. — Пришел заработать две сотни, и не сбивайте цену. Пришел сюда, потому что думал — скажете да или нет, поговорим как мужчина с мужчиной. А вы мне угрожаете легавыми. Постыдились бы!

— Вы получите две сотни за свою информацию. Только сначала я сам их должен получить.

Поднявшись, он серьезно кивнул и стянул на груди свое обшарпанное твидовое пальто.

— Договорилась. Даже лучше — закончить нашу сделку, когда стемнеет. Заигрывать с людьми вроде Эдди Марса — дело рискованное. Только на что-то надо жить. В последнее время дела шли плохо. Мне кажется, умные головы посоветовали Пассу Уолгрину прикрыть лавочку. Не могли бы вы подойти к нашей конторе в Фалуайд-палас на углу Западного бульвара и Санта-Моника, 4-28, задний вход. Принесете деньги, и я вас отведу к Агнес.

— Почему бы не дать ее адрес? Я же знаю Агнес.

— Я ей дал слово, — сказал он просто. Застегнув пальто, лихо надвинул шляпу, кивнул мне и вышел.

Съездив в банк, я предъявил чек и взял наличными двести долларов. Снова поднялся в свой офис, уселся в кресло, размышляя о Гарри Джонсе и о том, что он рассказал. Вся эта история подвернулась как по заказу. Даже чересчур, как мне кажется. Выглядела она, как примитивный, сработанный без воображения роман, чем запутанный клубок действительных фактов. Капитан Грегори мог легко отыскать Мону Марс, раз до нее, оказывается, рукой подать. Правда, если он пытался это сделать.

Думал обо всем этом почти целый день. Клиентов не было, никто не пришел ко мне в контору. Телефон молчал. И по-прежнему лил дождь.

XXVI

Около семи вечера дождь немного перестал, но водостоки были заполнены. На Санта-Моника вода на мостовой поднялась вровень с тротуарами и даже переливалась через края. Регулировщик в черной блестящей коже с головы до пят, выйдя из своего укрытия под брезентовым навесом, потерянно слонялся но затопленной улице. Резиновые набойки скользнули о тротуар, когда я свернул к узкому вестибюлю Фалуайд-палас. В глубине, за открытым, некогда роскошным лифтом, светила единственная лампочка. На потрепанном резиновом коврике сто ша обшарпанная плевательница. На горчично-желтой стене красовались застекленные витринки с искусственной челюстью и образцами страховых полисов. Стряхнув со шляпы капли дождя, я изучил список съемщиков, висевший рядом с искусственной челюстью в витринке. Цифры с именами, цифры без имен. Множество пустующих помещений или множество нанимателей, пожелавших остаться анонимными. Дантисты, безболезненно лечащие зубы, детективные налоговые агентства, мелкие ремесла, забравшиеся сюда, чтобы тихо скончаться, заочные курсы, с помощью которых, якобы, можно выучиться на железнодорожника, радиомеханика или сценариста, — если, конечно, организаторов не выловят почтовые контролеры. Мерзкий дом. Дом, в котором вонь от окурков сигар показалась бы чистейшим ароматом.

Возле лифта на шатком стуле дремал старик, подложив под себя подушку, из которой торчали перья. Рот был раскрыт, в слабом свете тусклой лампочки поблескивали виски с набухшими жилами. Синяя форменная куртка сидела на нем, как на корове седло, ниже шли брюки с потрепанными манжетами, белые бумажные носки, туфли из потрескавшейся козлиной кожи. Он устало сопел во сне, ожидая пассажиров. Тихонько пройдя мимо него, слегка подавленный атмосферой запустения, я нашел дверь черного хода и вышел на заднюю лестницу. Здесь не подметали, по крайней мере, месяц. Вероятно, тут ночевали бродяги — валялись объедки и промасленные клочья газет, обгоревшие спички, пустая сумочка из кожзаменителя. В правом углу у поцарапанных стенок лежал продолговатый мешочек из бледной резины. Симпатичный дом.

Задыхаясь от ходьбы, я поднялся на четвертый этаж, вошел в коридор. Тут стояла такая же грязная плевательница на потрепанном коврике, те же горчично-желтые стены — тот же дух запустения, упадка. Пройдя по коридору, я свернул за угол. На темных дверях из непрозрачного стекла висела табличка «П. Д. Уолгрин — Страховая контора», такие же надписи были на второй темной двери и третьей — освещенной. На первой темной двери выделялась еще надпись «вход».

Над освещенной дверью сверху была открыта фрамуга, и оттуда донесся резкий, птичий голос Гарри Джонса:

— Канино?.. Что ж, где-то я вас уже видел. Конечно.

Я застыл. Раздался второй голос — низкий, густой:

— Надеюсь, — в голосе звучали зловещие ноты.

По линолеуму проехались ножки отодвигаемого стула, послышались шаги, и фрамуга над моей головой со скрипом закрылась. Тень силуэта за непрозрачным стеклом исчезла.

Вернулся я к первой двери с именем Уолгрина. Осторожно нажал на круглую ручку — заперто. Однако дверь прилегала неплотно — старая, навешенная очень давно, изготовленная из плохо просушенного, покосившегося теперь дерева. Достав бумажник, я снял с водительского удостоверения футляр из грубого, твердого целлулоида. Воровской инструмент, позабытый в полиции. Натянув перчатки, я мягко, неслышно налег на дверь, отодвигая ее по возможности дальше от косяка. Сунул целлулоидную пластинку футляра в широкую щель и нажал на язычок замка. Раздался сухой щелчок, словно отломили сосульку. Я прилип к двери, неподвижный, как сонная рыба в озере. Внутри — тьма и безмолвие. Шагнув в темноту, я затворил за собой дверь так же осторожно, бесшумно, как и открыл.

Прямо передо мной высился светлый квадрат незашторенного окна, в который вписался угол массивного стола. Из темноты проступила пишущая машинка в футляре, а затем — металлическая ручка двери в смежной стене. Она не была заперта, и я шагнул во вторую комнату. По оконному стеклу внезапно забарабанил дождь, под шум которого я пересек помещение. Из узкой щели от неплотно закрытой двери, ведущей в третью освещенную комнату, просачивался свет. Опять как по заказу. Скользнув, словно кошка по карнизу, я прильнул глазами к двери со стороны петель, но ничего не увидел — только свет.

Тягучий голос звучал довольно миролюбиво:

— Конечно, некоторые могут спокойно посиживать, поплевывая на то, что делают другие. Значит, сели вы на хвост этому шпику, и тут-то была ваша ошибка. Эдди не нравится подобная инициатива. Тот шпик сказал Эдди, что за ним таскается парень в сером плимуте. Разумеется, Эдди хочет знать — кто и почему, понимаете?

Гарри Джонс рассмеялся:

— Каким боком это касается его?

— Это не ответ.

— Вы же знаете, почему я за ним ездил — ведь говорил уж вам. Из-за девушки Джо Броди. Ей нужно уехать, а она на мели. Вот и подумала, что этот сыщик мог бы подкинуть деньжат. У меня-то их нет.

Тягучий голос отозвался по-прежнему миролюбиво:

— Деньжата — за что? Сыщики ведь не дают денег всяким бродяжкам не за что, просто так.

— Может их получить. Знает богатых людей.

— Не играй с огнем, коротышка.

— Ладно, ладно. Знаете, как получилось, когда прикончили Броди. Застрелил его тот чокнутый — это факт, но тогда вечером гам был и Марлоу.

— Знаем об этом, коротышка. Он сообщил полиции.

— Угу, теперь я скажу то, чего вы не знаете. У Броди была фотка младшей дочери Стернвуда, на которой она голая, и он хотел за нее кое-что поиметь. Пока они с Марлоу торговались, заявилась сама дочка Стернвуда — с пистолетом. Пальнула в Броди, не задела — только окно разбила. Но вот этого Марлоу в полиции не рассказал. Агнес тоже промолчала, посчитала — когда все уляжется, может, ей на дорожные расходы что-нибудь перепадет.

— С Эдди это совершенно не связано?

— Как? Подумайте сами!

— Где живет ваша Агнес?

— Этого я не скажу.

— Скажешь, сморчок. Здесь или у нас в задней комнате, где парни таких сопляков, как ты, кидают об стенку.

— Теперь она моя девушка, Канино. Я не дам ее обидеть.

Стало тихо, только слышно, как хлещет в окно. Через щель в двери просочился запах сигаретного дыма. Мне вдруг захотелось кашлянуть — пришлось закусить носовой платок.

Тягучий голос продолжал все еще спокойно:

— Я слышал, та блондинка была у Гейджера просто служащей. Поговорю насчет нее с Эдди. Сколько ты хотел получить от сыщика?

— Две сотни.

— Получил?

— Завтра должны встретиться. Надеюсь, все будет хорошо.

— Где Агнес?

— Послушайте…

— Где Агнес?

Тишина.

— Видишь, что это такое, сморчок?

Я не шевельнулся. У меня с собой не было револьвера. Но мне незачем разглядывать в щелку, что показывает мистер Канино Гарри Джонсу. Я и так это знал — револьвер. Оставалось надеяться, что демонстрацией дело и ограничится.

— Вижу, — отозвался сдавленный голос Гарри Джонса. — Ничего особенного, такое я уже видел и раньше. Давайте, стреляйте — посмотрим, что это вам даст.

— Тебе это даст четыре доски для гроба, сопляк.

Тишина.

— Где Агнес?

Гарри Джонс с усталым вздохом произнес:

— Ладно. Снимает комнату на Корт — стрит, 28, кажется, квартиру 301. Точно не знаю. И чего я буду ломаться ради какой-то вертихвостки?

— Правильно. Соображаешь. Съездим к ней вместе, поговорим. Просто, чтобы убедиться, что она тебя не водит за нос, малыш. Если все так, как ты сказал, — о’кей! Вытряхивай деньги из шпика и шагай своей дорогой. Не сердишься на меня?

— Нет. Не сержусь, Канино.

— Вот и прекрасно. Нужно выпить за это. Где у тебя стакан? — голос был насквозь фальшив, как накладные ресницы у сводни, и скользок, словно дынные семечки. Открылся ящик, что-то стукнуло по дереву. Скрип стула, шарканье по полу.

— Фирменный товар, — объявил голос.

Бульканье.

— Ну, дай Бог, чтобы моль твою шубу сожрала, как выражаются дамы.

— Ваше здоровье, — сдержанно ответил Гарри Джонс.

Раздался короткий, резкий кашель, звук рвоты. Что-то глухо ударилось об пол. Я вцепился в свой дождевик.

Тягучий голос вкрадчиво осведомился:

— Надеюсь, тебе не стало плохо от одного-то стакана?

Гарри Джонс не отвечал. Было слышно напряженное дыханье, потом наступила тишина, а затем скрипнул стул.

— Привет, коротышка, — сказал мистер Канино.

Шаги, щелчок, светлая полоса у моих ног погасла, дверь открылась и тихо затворилась. Неторопливые, уверенные шаги удалялись по коридору.

Открыв дверь и шагнув через порог, я вгляделся в темноту, размытую слабым светом от окна. За столом горбилась неясная фигура, в затхлом воздухе повис тяжелый, липкий, похожий на парфюмерный, запах. Пройдя к двери, выходившей в коридор, я прислушался — где-то далеко зашумел лифт.

Я щелкнул выключателем, и загорелся пыльный стеклянный шар, свисающий с потолка на трех металлических цепочках. Из-за стола на меня смотрел Гарри Джонс — широко раскрытые глаза, лицо, перекошенное гримасой, синеватая кожа. Маленькая темная голова склонилась набок, а выпрямленное туловище откинуто на спинку стула.

Где-то бесконечно далеко прозвенел трамвай, долетевший звон приглушил бесчисленные стены. На столе была только плоская бутылка виски с отвинченной пробкой. Под столом блеснул стакан Гарри Джонса, второй стакан отсутствовал.

Наклонясь к бутылке, я осторожно понюхал. Сквозь резкий спиртной дух бурбона проступал другой запах — горького миндаля. У Гарри перед смертью была рвота. Значит, цианистый калий.

Неслышно обойдя труп, я взял телефонную книгу, свисавшую с крючка на оконной раме. Затем, отпустив, подтащил к себе телефон, отодвинувшись подальше от мертвеца, набрал номер справочного бюро. Когда мне ответили, попросил:

— Могу я узнать телефон 301 квартиры на Корт-стрит, 28?

— Минуточку. — Голос словно тоже имел привкус горького миндаля. — Это Уэнтворт 2528. В телефонной книге он значится как Глендоуэр Апартамент.

Поблагодарив голос, я набрал цифры. Трубку подняли только после третьего гудка. Сначала слух резануло завывание радиоприемника, но оно сразу смолкло, и грубый мужской голос произнес:

— Алло.

— Позовите, пожалуйста, Агнес.

— Нет здесь никакой Агнес, приятель. Вы какой номер набрали?

— Уэнтворд два-пять-два-восемь.

— Номер сходится, девушка — нет. Жаль, правда? — мужчина захохотал.

Положив трубку, я снова взял телефонную книгу, нашел Глендоуэр Апартамент и, отыскав номер управляющего, набрал его. Перед глазами маячил смутный образ мистера Канино, несущегося в машине сквозь дождь к новому свиданию со смертью.

— Глендоуэр Апартамент. У телефона Чифф.

— Говорит Уоллис, из регистрационного бюро полиции. В вашем списке квартиросъемщиков есть некая Агнес Лозелл?

— Кто говорит?

Я повторил еще раз.

— Дайте мне свой номер, и я вам…

— Кончайте комедию, — резко оборвал я, — нет у меня времени. Живет у вас или нет?

— Нет, не проживает, — голос был сух, как соленая палочка.

— Не проживает в вашей ночлежке высокая блондинка с зелеными глазами?

— Позвольте, здесь вовсе не ночлежка…

— Хватит с меня, черт побери, — рявкнул я полицейским тоном. — Хотите, чтобы я приказал провести полицейскую облаву в вашем притоне? Мне известно все, дорогой мистер, о таких домах на Банкер-Хилл. Особенно о тех, где для некоторых квартир имеется особый телефон.

— Ну-ну, не стоит горячиться, комиссар. Я готов сообщить все необходимое. Есть у нас несколько блондинок, да. А где их нет? Вот какие глаза, не обратил внимания. Это ваша — живет одна?

— Одна или с маленьким пареньком — рост около 158, вес, вероятно, пятьдесят пять, блестящие черные глаза, носит двубортный темно-серый костюм, ирландское твидовое пальто, шляпа серая. По моим сведениям, это должна быть 301 квартира, но там мне ответил какой-то ухохотавшийся тип.

— Что вы, там ее быть не может. Триста первую снимают два агента автомобильной фирмы.

— Спасибо. Заскочу сейчас к вам.

— Только без лишнего шума, пожалуйста. И сразу пройдите ко мне.

— Сердечное спасибо, мистер Чифф.

Повесив трубку, я вытер пот с лица. Отойдя в дальний угол, стал лицом к стене, похлопывая по ней рукой. Медленно повернувшись, посмотрел на маленького Гарри Джонса с перекошенным лицом.

— Значит, ты его обманул, Гарри, — вслух произнес я. — Обвел вокруг пальца и выпил свой цианистый калий как маленький джентльмен. Умер, словно отравленная крыса, но для меня ты вовсе не крыса.

Пришлось обыскать его, хотя все во мне протестовало. В карманах не нашлось ничего, связанного с Агнес, ничего интересного для меня. Я и не ожидал что-нибудь найти, но хотел знать наверняка. Канино может возвратиться. Мистер Канино, очевидно, из тех самоуверенных джентльменов, которым ничего не стоит вернуться на место преступления.

Я уже взялся за ручку двери, когда неожиданно затрещал телефон, да так заливисто, что, казалось, его слышно и в вестибюле. Стиснув зубы до боли, до желваков на скулах, я слушал звон, потом опять зажег свет и подошел к телефону.

— Да?

Заговорила женщина — она.

— Гарри у вас?

— В данный момент его нет, Агнес.

Секунды молчания, потом она произнесла через силу:

— С кем я говорю?

— Это Марлоу, тот, что путается у вас под ногами.

— Где Гарри? — резко спросила она.

— Я пришел сюда, чтобы передать те двести долларов за некоторые сведения — они меня интересуют. Деньги с собой. Где вы?

— Он вам не сказал?

— Нет.

— Вот вы лучше его и спросите. Где он?

— К сожалению, не могу спросить. Знаете такого Канино?

— Я услышал ее вздох настолько ясно, словно стояла рядом.

— Так вам нужны две сотни или нет?

— Мне… Они страшно нужны, мистер.

— Ладно. Говорите, куда вам их привезти?

— Я… я… — Голос сник, потом зазвучал опять, и теперь в нем сквозил откровенный страх. — Где же Гарри?

— Испугался и скрылся, наверное. Давайте встретимся где-нибудь, где угодно — деньги при мне.

— Я вам не верю — что вы сказали про Гарри. Хотите заманить в ловушку.

— Глупости. Гарри я уже давно мог бы сдать в полицию. Незачем и ловушки ставить. Канино что-то разнюхал про Гарри, вот он и скрылся. Давайте закончим нашу сделку и забудем всю историю. Я хочу с этим покончить, вы тоже, и Гарри хотел, чтобы его оставили в покое. — Гарри теперь действительно обрел покой, и никто его не отнимет. — Кстати, вы, надеюсь, не думаете, что разыгрываю идиота ради Эдди Марса?

— Н-нет, не думаю. Давайте встретимся через полчаса. У Баллок-Уилшир, возле восточного въезда на стоянку.

— О’кей.

Я положил трубку, и меня опять охватила волна миндального аромата и кислого запаха рвоты. Щупленький покойник тихо сидел на стуле, не досягаемый для страха, для любых перемен.

Я покинул контору. В грязном коридоре стояла мертвая тишина, все двери из непрозрачного стекла были темные. Спустившись по черной лестнице на этаж ниже, я вышел в коридор и, убедившись, что лифт внизу, нажал кнопку вызова. Лязгнув, он медленно пополз вверх, а я спустился по лестнице.

На улице по-прежнему лил дождь, и на мое лицо падали тяжелые капли. Когда одна из них попала на язык, я сообразил, что рот у меня открыт, а боль в челюстях свидетельствовала, что губы растянуты в судорожной гримасе, похожей на предсмертную ухмылку, застывшую на лице Гарри Джонса.

XXVII

— Давайте деньги.

Под ее голосом ворчал мотор серого плимута, а над ним барабанил дождь. Высоко над нами, на верхушке зеленоватой башни Баллок сиял фиолетовый свет — четкий, отрешенный от темного, отсыревшего города. Она высунула из машины руку в черной перчатке, и я вложил в нее купюры. Склонившись, она пересчитала их в тусклом свете приборной доски. Послышалось, как дважды щелкнул замок сумочки. Вздохнув с видимым облегчением, она повернулась ко мне.

— Уезжаю, мистер ищейка. Собственно, я уже в пути. Эти деньги помогут мне скрыться. Видит Бог, они мне нужны позарез. А что с Гарри?

— Я же вам сказал — уехал. Канино что-то о нем разнюхал. Забудьте о Гарри. Заплатил я вам, теперь выкладывайте информацию.

— Получайте. На позапрошлой неделе ехали мы с Джо по бульвару Футхилл. Уже начинало темнеть, загорались фонари, куча машин, как обычно. Мы обогнали коричневую машину. За рулем была женщина, а рядом сидел коренастый брюнет. Она — блондинка. Я и раньше ее видела — жена Эдди Марса. А тип рядом — Канино. Таких, как эти оба, достаточно раз увидеть, и уже не забудешь. Джо поехал впереди, он в такой слежке дока. Наверное, Канино, этот сторожевой пес, вывез ее проветриться. Примерно в полутора милях к востоку от Рилит есть поворот в горы. К югу идут апельсиновые рощи, а на севере голая пустыня, дальше уже горы и завод цианистого водорода, где делают эти яды от насекомых. Сразу за автострадой стоит небольшой гараж и мастерская по окраске машин, хозяином там какой-то Арт Хакк. Скорее всего, перекрашивают краденые машины. За гаражом деревянный дом, а за домом уже ничего, только горы и голая каменная пустыня; несколькими милями дальше — тот завод с ядами. Вот там ее держат. Когда они съехали с автострады на эту дорогу, Джо развернулся, и мы видели, как та машина направилась к дому. Постояли мы с полчаса, смотрели на проезжающие машины. Из дома никто не выходил. Когда совсем стемнело, Джо пошел осмотреться. Сказал, что в доме горит свет, играет радио, а перед домом только одна машина — та двухместная. Мы и уехали.

Она замолчала, словно прислушиваясь, как свистят по бульвару шины несущихся машин. Я сказал:

— Конечно, с тех пор могли сменить место, но то, что она там скрывалась — это факт. Вы ее точно узнали?

— Увидите ее хоть раз, уж потом не ошибетесь. Прощайте, мистер ищейка, и пожелайте мне удачи. Мне есть от чего бежать.

— Это верно, — согласился я и перешел через улицу к своей машине.

Серый плимут тронулся и, набрав скорость, свернул на углу Сансет-Плас. Рычанье его мотора смолкло, и белокурая Агнес навсегда исчезла со сцены, во всяком случае с моей. Трое стали покойниками — Гейджер, Броди и Гарри Джонс, и женщина канула в дождь с моими двумя сотнями в сумочке — всей своей скудной добычей. Включив зажигание, я проехался по городу, выбирая место, чтобы поесть. Плотно поужинал: шестьдесят миль в дождь не шутка, а я еще хотел вернуться назад.

Я гнал на север и почти сразу за Пасаденой очутился среди апельсиновых рощ. В свете фар частый дождь казался белой завесой воды. Дворники едва успевали очищать переднее стекло. Но и насыщенная влагой темнота не могла скрыть ровные ряды апельсиновых деревьев, убегавших во тьму.

Мимо меня порой проносились редкие машины, обдавая грязными брызгами. Автострада прорезала небольшой городок, где стояли одни консервные цеха с подъездными ветками железной дороги. Рощи постепенно редели, потом совершенно исчезли, дорога вступала на север, было холодно, и громады гор подступали все ближе, посылая вниз резкий ветер, свистящий за окнами машины. Вскоре из тьмы засияли два огромных фонаря, и неоновая надпись между ними возвещала: «Добро пожаловать в Рилит».

Деревянные особнячки, отодвинутые внутрь от главной улицы, потом неожиданное скопище магазинов, вывеска аптеки, машины перед кинотеатром, темный банк на углу, а возле здания группка людей, уставившихся под дождем в окна банка, словно там разыгрывали спектакль. Я выехал из городка, и меня опять обступили голые поля.

То, что потом случилось, было перстом судьбы. Примерно мили через полторы от Рилит впереди внезапно возник крутой съезд с автострады, я из-за дождя чуть зазевался и свернул слишком близко к обочине. Передняя покрышка справа со зловещим шипением осела, и не успел я нажать на тормоз, как зашипела и правая сзади. Остановившись почти поперек дороги, я вышел и посветил фонариком. Запасная покрышка у меня всего одна, а полетели две. Из передней шины торчала плоская головка огромной металлической кнопки. Обочина была прямо усеяна ими — кто-то рассыпал их на дороге, а потом смел, но слишком небрежно.

Погасив фонарик, я постоял, вдыхая влагу и глядя на желтый огонек впереди у дороги, на которую я свернул. Это могла быть вывеска гаража, а гараж мог принадлежать парню по имени Арт Хакк, и по соседству тогда должен находиться деревянный дом. Подняв воротник, я направился было к огоньку, но вернулся, забрал водительское удостоверение и сунул в карман. Нагнулся под руль. Под тяжелым прикрытием, точно под правой ногой, если сесть за руль, у меня был устроен тайник. Сейчас там два пистолета. Один принадлежал Пенни — мальчику на побегушках у Эдди Марса, второй — мне. Я взял машинку Пенни, наверняка она пристреляна лучше моей. Засунув пистолет во внутренний карман, я пошел на огонек.

Гараж оказался метрах в ста от автострады. Я осветил фонариком вывеску: «Арт Хакк — Ремонт и окраска автомашин». Рассмеялся было, однако встало перед глазами лицо Гарри Джонса, и смеяться расхотелось. Ворота гаража заперты, но внизу виднелась узкая полоска света, и полоска потоньше обозначилась там, где сходились половинки дверей. Я прошел мимо гаража дальше — там действительно стоял деревянный дом с двумя освещенными окнами, затянутыми плотными шторами. Дом был расположен поодаль от дороги, за редкими деревьями. Перед ним на широкой площадке стояла машина. В темноте не разглядеть, но это вполне могло быть двухместное авто, принадлежащее мистеру Канино. Спокойно раздумывая, я постоял.

Он ей позволял порой прокатиться в машине, но всегда сидел рядом, возможно, с пистолетом в руке. Женщина, на которой собирался жениться Расти Рейган и которую Эдди Марс не сумел удержать, женщина, которая не сбежала с Рейганом. Симпатичный мистер Канино.

Вернувшись к гаражу, я застучал фонариком по воротам. На несколько мгновений воцарилась тишина, более зловещая, чем любой грохот. Свет внутри погас, а я стоял перед дверьми, усмехаясь и слизывая с губ капли дождя. Направив белый кружок от луча фонарика на соединение створок ворот, я продолжал усмехаться. Что ж, я был там, куда стремился.

За дверью изнутри раздался грубый голос:

— Что надо?

— Откройте. У меня на шоссе полетели две покрышки, а запаска одна. Мне нужна помощь.

— Сожалею, мистер. Мы уже закрылись. До Рилит полторы мили, попробуйте поискать помощь там.

Это не входило в мои планы, и я заколотил по воротам — стучал не переставая. Раздался другой, низкий, тягучий голос. Меня он обрадовал, как встреча со старым знакомым.

— Вот ведь хитрец, а? Открой-ка, Арт.

Лязгнули запоры, и половинка ворот открылась внутрь. Луч фонарика скользнул по худому лицу, затем мелькнуло нечто блестящее и выбило из руки фонарик. Меня взяли на мушку. Нагнувшись к горевшему на земле фонарику, я поднял его.

Грубый голос продолжал:

— Погасите свою игрушку. Вот так люди зарабатывают увечья.

Я погасил фонарик и выпрямился. В гараже вспыхнул свет, и передо мной оказалась высокая фигура мужчины в комбинезоне. Стоя у открытой двери, он по-прежнему целился в меня из револьвера.

— Заходите и закройте ворота. Посмотрим, что можно сделать.

Закрыв ворота, я шагнул внутрь, глядя только на высокого; на второго, который молча стоял в тени у верстака, я даже не покосился. Воздух в гараже был насыщен сладковатым, неприятным запахом горячей краски.

— Вы что, с луны свалились? — набросился на меня худой. — В Рилит сегодня ограбили банк.

— Пардон, — сказал я, вспомнив кучку людей, столпившихся в дождь у банка, — но я его не грабил. Я не из местных.

— Вот именно, ограбили, — холодно продолжал тот. — Объявили, что сделали это какие-то двое подростков и что их окружили здесь, в горах.

— Неплохая ночка для тех, кто хочет улизнуть, — : заметил я. — Это, наверное, они посыпали шоссе кнопками, я и наскочил. Надеюсь, вы нуждаетесь в заработке?

— Вам еще никто не давал по зубам? — упрямо злобствовал тощий.

— Из людей вашего веса — пока никто.

Тягучий голос произнес из полутьмы:

— Брось свои силовые штучки, Арт. Человек влип в историю. У тебя ведь мастерская, не так ли?

— Спасибо, — поблагодарил я за поддержку, все еще не взглянув на него.

— Ладно, ладно, — заворчал парень в комбинезоне. Засунув револьвер в боковой карман, прикоснулся костяшками кулака к губам, косясь в мою сторону. Запах пироксилиновой краски дурманил, словно эфир. В глубине гаража под переносной лампой в углу стоял большой, выглядевший новеньким седан, на его крыле лежал пистолет распылителя краски.

Наконец я перевел взгляд на мужчину у верстака: коренастый, крепкий, очень плечистый. Лицо холодное, невозмутимое, с такими же холодными глазами. На нем было коричневое замшевое пальто с поясом, основательно намокшее под дождем. Коричневая шляпа щегольски сдвинута набок. Прислонясь спиной к верстаку, он без особого интереса разглядывал меня, словно кусок мороженого мяса. Наверное, люди для него ничем иным и не представлялись.

Неторопливо прощупав меня темными глазами, он стал рассматривать свои ногти один за другим, подставляя к свету, тщательно изучая на манер героев из голливудских фильмов. Перекатив сигарету в угол рта, произнес:

— Полетели обе? Плохо. Я думал, те кнопки уже замели.

— На повороте меня занесло.

— Говорите, вы не здешний?

— Проездом. Еду в Лос-Анджелес. Далеко еще?

— Шестьдесят миль. В такую погоду немало. И откуда?

— Из Санта-Розы.

— Долгий путь. Тахо и Лон-Пайн, да?

— Тахо — нет. Рено и Карсон-Сити.

— Все равно дорога дальняя, — скривил он губы в ленивой усмешке.

— А что — разве это противоречит законам? — поинтересовался я.

— Что? Да нет, конечно. Вы, может, думаете, что мы чересчур любопытны. Но это из-за этого ограбления в городе. Арт, бери домкрат и залатай ему шины.

— Некогда мне, — пробурчал тощий. — У меня работа не кончена, нужно докрасить ту машину. И дождь льет, если ты обратил внимание.

— Для окраски сегодня слишком сыро, — любезно пояснил коренастый. — Краска не будет держаться. Так что пошевеливайся, Арт.

— Передняя и задняя справа, — доложил я. — Если вам некогда, можно взять запасную.

— Возьми два домкрата, — сказал коренастый.

— Но… послушай… — начал Арт, закипая.

Коренастый повел глазами, уперся в Арта спокойным, сонным взглядом и опять чуть ли не застенчиво опустил веки. Не сказал ни единого словечка, но Арт затрепетал, как былинка под сильным ветром. Тяжело ступая, пошел в дальний угол, натянул прорезиненный плащ, надел широкую шляпу. Подхватил французский ключ, ручной домкрат и, толкая перед собой второй, на колесиках, шагнул к воротам.

Двери он оставил распахнутыми настежь, и в гараж захлестал дождь. Мужчина в коричневом, подойдя к воротам, запер их и, вернувшись к верстаку, коснулся бедрами точно того же места, о которое опирался перед тем. Я мог бы достать его в те минуты — мы были одни, и он не догадывался, кто я.

— Уверен, глоток виски придется вам очень кстати, — объявил он. — Нужно промочить и нутро для равновесия. — Потянувшись к бутылке, стоявшей на верстаке за его спиной, поставил ее на край и рядом два стакана. Налив по изрядной порции, один подтолкнул ко мне.

Шагнув к нему на негнущихся ногах, я взял стакан. На лице еще ощущал холодный дождь. Запах горячей краски по-прежнему витал в спертом воздухе гаража.

— Этот Арт, — сказал коренастый, — как все механики — вечно завален работой, которую должен был закончить неделю назад. Едете по коммерческим делам?

Я незаметно понюхал свое виски — запах был обычный. Подождав, пока он сделал глоток, отхлебнул из своего стакана, покатав влагу по языку. Цианистого калия не было. Прикончив стаканчик, поставил рядом с его посудиной и отступил.

— Отчасти, — ответил я, проходя к недокрашенному седану с большим пистолетом распылителя на крыле. Дождь барабанил по крыше. Арт сейчас под ним отмокал с проклятьями.

Коренастый посмотрел на большой автомобиль.

— Маленький макияж для начала, — пояснил он небрежно, и его тягучий голос от виски вроде бы стал помягче. — Хозяин был с деньгами, а его шоферу понадобилось несколько долларов. Знаете такую ситуацию.

— Стара как мир, — сказал я.

Губы у меня пересохли, говорить не хотелось, и я закурил сигарету. Сейчас мне нужно одно — иметь исправную машину. А минуты тянулись томительно-бесконечно. Коренастый и я были чужаки, два случайных знакомых, но за спиной у каждого стоял мертвый паренек по имени Гарри Джонс. Только человек в коричневом еще об этом не знал.

Наконец снаружи послышались шаги, и дверь открылась. Свет изнутри озарил нитки дождя, превращая их в серебряные стрелы. Помрачневший Арт, подкатив две грязные покрышки, пинком захлопнул дверь, и одна из них упала. Со злобой косясь на меня, он бросил в сердцах:

— Умеете же выбрать место для ремонта!

Коренастый, засмеявшись, вытащил из кармана мешочек, туго набитый пятицентовиками, и стал подкидывать его на ладони.

— Хватить ворчать, — сухо произнес он. — Кончай уж с этими покрышками.

— А я что делаю?

— И нечего поднимать столько шуму.

— Эх! — Арт, стащив с себя плащ и шляпу, отшвырнул их в сторону. Бросив на верстак покрышку, вытащил камеру и мгновенно заклеил ее. Все еще хмурясь, прошел мимо меня к стене, схватил насос, накачал камеру.

Я стоял, наблюдая, как колбаска с монетами подскакивает на ладони Канино, и расслабился, утратил бдительность. Повернув голову, стал смотреть на тощего механика, который рядом со мной подбрасывал вверх затвердевшую камеру, подхватывая ее широко разведенными руками. Раздраженно осмотрев ее, он перенес взгляд на большое цинковое ведро с грязной водой в углу, проворчав что-то под нос.

Надо отдать им должное, команда была превосходно сыграна — я не заметил ни сигнала, ни многозначительного взгляда или жеста, которые послужили бы знаком для начала действий. Полуобернувшись и сделав стремительный рывок, он набросил камеру мне на голову и к плечам. Отличный бросок.

Забежав сзади, он всем телом повис на камере, стянув мне грудь и плечи. Я мог шевелить руками, но был лишен возможности вытащить пистолет из внутреннего кармана.

Коренастый шел ко мне почти пританцовывая, зажав в кулаке колбаску с монетами. Приблизился ко мне неслышно, с бесстрастным лицом. Наклонясь вперед, я попытался сбить с ног Арта.

Утяжеленный монетами кулак прошелся по моим вытянутым рукам, словно камень сквозь облако пыли. Перед глазами заплясали огни, освещенный потолок сорвался с места, но я еще соображал. Он ударил второй раз. Теперь я уже ничего не замечал — вспыхнул ослепительный свет. Не было ничего — только тяжелый, болезненный свет. Затем — тьма, в которой, как бациллы под микроскопом, копошилось что-то красное. А потом уж ничто не светило, не копошилось, лишь темень и пустота, и резкий ветер, как при падении высоких стволов.

XXVIII

Мне казалось, что рядом женщина, сидящая возле лампы в ореоле света. Другой источник света бил мне в глаза, поэтому я опять прикрыл веки, пытаясь разглядеть ее сквозь ресницы. Волосы женщины были такого платинового цвета, что голова сияла, как серебряная ваза для фруктов. На ней было зеленое трикотажное платье с широким белым отложным воротником. У ног лежала блестящая сумочка с острыми уголками. Она курила, держа под рукой стакан с янтарной жидкостью.

Я осторожно сдвинул голову — стало больно, однако не больше, чем ожидал. Обнаружил, что весь перевязан, как фаршированная индюшка, подготовленная для духовки. Кисти рук схвачены сзади металлическими путами, от которых тянулась к щиколоткам веревка, пропадавшая дальше за краем кушетки, на которой я был растянут. За кушеткой веревка с поля зрения исчезала, но, пошевелив ступней, я убедился, что внизу она закреплена.

Убедившись в надежности своей упаковки, я открыл глаза и произнес:

— Добрый вечер.

Оторвав взгляд от какого-то дальнего горного склона, женщина повернулась лицом ко мне — голубые глаза ее напоминали озера в горах. Дождь по-прежнему стучал по крыше, но так отдаленно, словно доносился с того света.

— Как вы себя чувствуете? — голос был ровный, серебристый, очень шедший к ее волосам, и звонкий, как колокольчик в кукольном домике. Глупые ассоциации в моем положении.

— Восхитительно, — отозвался я. — Кто-то проехался зубодробилкой по моей челюсти.

— А чего вы ждали, мистер Марлоу, — букетов из орхидей?

— Гроб — самый обыкновенный. И не беспокойтесь о бронзовых или серебряных украшениях. Но не вздумайте развеять мой прах над голубым Пацификом. Меня больше устраивают черви. Знаете, черви бисексуальны и могут заниматься любовью с первым попавшимся.

— Пожалуй, вы несколько легкомысленны, — заметила она серьезно.

— Нельзя ли что-нибудь сделать со светом?

Поднявшись, она обошла кушетку — верхний свет погас. Полумрак принес мне блаженство.

— Не думаю, что вы так уж опасны, — сказала она, как бы оправдываясь. Фигура у нее оказалась скорее высокой, чем низкой, но вовсе не дылда — была худощавой, но никак не прошлогодний сухарь. Снова уселась на свое место.

— Значит, вам известно, как меня зовут.

— Вы хорошо поспали. Хватило времени обшарить ваши карманы. Делали с вами все, что хотели, разве что не бальзамировали. Значит, вы детектив.

— Это все, что они имеют против меня?

Промолчала. От сигареты, которой она помахивала, вился легкий дымок. Рука была небольшая, изящная, не похожая на костлявые грабли, которые нынче видишь у женщин.

— Который час? — спросил я.

Покосившись на запястье сквозь спирали дыма, она сказала:

— Семнадцать минут одиннадцатого. У вас свидание?

— Я бы не удивился. Это ведь дом при гараже Арта Хакка?

— Да.

— А где парни — роют могилу?

— Уехали кое-куда.

— Хотите сказать, вас оставили здесь одну.

Она, снова обернувшись ко мне, усмехнулась:

— Вы не представляете опасности.

— А я-то думал, вас здесь держат как узницу.

Похоже, она не удивилась, просто ее это позабавило.

— С чего вы взяли?

— Знаю, кто вы такая.

Большие голубые глаза резко сверкнули, губы сжались, но голос не изменился.

— Кроме того, боюсь, вы оказались в дурной ситуации. А я ненавижу убийства.

— И это говорит жена Эдди Марса! Фу, постыдились бы.

Ей это не пришлось по вкусу — пронзила меня взглядом, а я ответил ослепительной улыбкой.

— Если уж нельзя открыть эти браслеты, а я вам это и не советую, не могли бы уделить мне чуточку той влаги, которой так пренебрегаете.

Взяв стакан, в котором лопались, словно тщетные надежды, пузырьки, она склонилась надо мной. Ее дыхание было нежным, как глаза олененка. Я сделал глоток, и она отняла стакан, наблюдая, как жидкость идет по горлу.

Снова склонилась. Кровь в жилах у меня забегала, словно будущий квартиросъемщик, осматривающий дом.

— У вас лицо, как у боксера в нокауте, — сообщила она.

— Любуйтесь, пока есть возможность. Скоро и такого не будет.

Вскинув голову, она прислушалась, даже побледнела. Но лишь дождь стучал в стены. Отойдя, она встала ко мне боком, слегка наклонясь, глядя в пол.

— Вам непременно было нужно ехать сюда, совать голову в петлю? — тихо спросила она. — Эдди вам ничего не сделал. Знаете ведь хорошо, если бы я здесь не скрылась, у полиции не осталось бы сомнений, что Расти Рейгана убил Эдди.

— Что он и сделал.

Она не шевельнулась, не изменила позы, только слышно было ее громкое и быстрое дыхание. Я обшарил глазами комнату — две двери в одной стене, первая чуть приоткрыта, ковер с красно-коричневыми квадратами, голубые шторы на окнах, обои с крикливым рисунком из зеленых сосенок. Мебель, похоже, доставлена фирмами, которые рекламируются на автобусных остановках, — разномастная, но крепкая, устойчивая.

— Эдди его не трогал, — сказала она тихо. — Я уже целые месяцы не виделась с Расти Рейганом. Эдди не тот человек.

— Вы ведь покинули его стол и ложе, жили одна. Жильцы дома, где вы снимали квартиру, опознали Рейгана по фотографии.

— Это ложь, — холодно ответила она.

Я силился вспомнить, говорил мне об этом капитан Грегори или нет. Голова работала плохо — уверенности не было.

— И вообще вас это не касается, — добавила она.

— Меня все касается. Наняли, чтобы я это расследовал.

— Эдди не такой.

— Конечно, вы же любите гангстеров.

— Пока люди играют в азартные игры, будут и заведения для этого.

— Это в вас заговорил защитный рефлекс. Стоит человеку в одном обойти закон, он и в остальном пойдет против правил. Вы думаете, что Эдди всего лишь владелец казино. А я считаю, что, помимо этого, он еще промышляет порнографией, шантажирует, перепродает краденые машины, убивает с помощью наемников и подкупает продажных полицейских. Занимается всем, что приносит доход, всем, на чем удается что-то урвать. И не пытайтесь мне расписывать благородных гангстеров. Это не их амплуа.

— Он не убийца, — нахмурилась она.

— Лично — нет. Для этого у него есть Канино. Канино сегодня вечером убил одного человека — маленького, безвредного паренька, пытавшегося помочь кое-кому в беде. Убил его почти на моих глазах.

Она устало и недоверчиво усмехнулась.

— Ладно, — пробормотал я. — Можете не верить. Если Эдди такой отличный парень, с удовольствием поговорил бы с ним без Канино. Знаете же, как обойдется со мной Канино — выбьет зубы, а потом трахнет под дых, чтобы не скулил.

Склонив голову, она не реагировала, словно погруженная в свои мысли.

— Мне казалось, что платиновые волосы уже вышли из моды, — продолжал я просто затем, чтобы в комнате не наступила тишина, заставляя меня прислушиваться.

— Это же парик, глупенький. Пока не отрастут волосы.

Подняв руки, она сняла парик — голова оказалась коротко остриженной, под мальчика. Надела его опять.

— Кто вас так обкорнал?

Она удивилась:

— Сама остриглась. Зачем?

— Да. Зачем?

— Ну, чтобы доказать Эдди, что готова сделать то, чего он от меня хотел, — скрыться. Чтобы он не приказывал стеречь меня. Не бросила бы в беде, ведь я его люблю.

— Боже милостивый, — простонал я. — И тут вместо него я вам свалился на голову.

Подняв руку ладонью вверх, она поглядела на нее, потом быстро вышла и сразу вернулась с кухонным ножом. Склонившись надо мной, стала перерезать веревки.

— Ключ от наручников у Канино, — сказала она. — С ними ничего не могу сделать.

Вздрагивая, прерывисто дыша, она перерезала все узлы.

— Вы забавный чудак — отпускаете шуточки в такой безнадежной ситуации.

— Надеялся, что Эдди не убийца.

Резко отвернувшись, она возвратилась к своему стулу возле лампы и, усевшись, закрыла руками лицо. Сбросив ноги на пол, я встал. Разминаясь, убедился, что ноги одеревенели, а на левой стороне лица бешено дергался нерв. Сделал шаг — ходить могу. И бежать смогу, если потребуется.

— Полагаю, вам хочется, чтобы я уехал.

Она кивнула, не оборачиваясь.

— Вам бы лучше уехать со мной, если хотите остаться в живых.

— Не теряйте времени. Они могут вернуться в любую минуту.

— Раскурите мне сигарету.

Подойдя, я коснулся ее колен, и она сразу вскочила. Глаза наши были почти рядом.

— Так как же, Серебристая Головка? — сказал я с нежностью.

Зайдя за спинку стула, она потянулась за пачкой сигарет на столе. Вытряхнув одну, сунула мне в рот. Рука ее дрожала. Щелкнув маленькой зеленой зажигалкой, поднесла ее к сигарете. Затянувшись, я неотступно смотрел в глаза, голубые, как озера в горах. Пока она стояла ко мне вплотную, заговорил:

— Меня привел к вам маленький птенчик по имени Гарри Джонс. Птенчик, порхавший по барам и вместо крошек подбиравший ставки для скачек на ипподроме. И информацию. Птенчик выклевал кое-что о Канино. Он и его дружки разведали, где вы прячетесь. Пришел ко мне продавать эти сведения, так как знал — откуда, это долгая история, — что я работаю на генерала Стернвуда. Я получил информацию, а Канино заполучил его. Теперь это всего мертвый птенчик с потрепанными перышками, со свернутой головкой и каплями крови на клювике. Канино убил его. Но Эдди Марс этого не сделал бы, правда, Серебристая Головка? Он никогда никого не убивал — просто нанимал для этого других.

— Убирайтесь, — резко бросила она. — Убирайтесь быстро!

В вытянутой руке была зажата зеленая зажигалка, судорожно сжатые пальцы побелели.

— Только Канино не знает, что мне все известно, — продолжал я. — О том птенчике. Он думает, что я лишь пытаюсь что-то разнюхать.

Тут она засмеялась. Смех был, скорее, горький, сотрясавший ее, словно ветер колеблет дерево. Мне показалось, он выдавал смятение — не удивленье, нет. Вроде, к чему-то, что она знала, прибавилась новая мысль, шедшая вразрез. Впрочем, не много ли я выдумываю, когда дамочка просто смеется?

— Очень смешно, — сказала она, задыхаясь. — Очень смешно, потому что, вы знаете, я его все еще люблю. Женщины… — она опять рассмеялась.

Внимательно прислушавшись, я произнес:

— Идемте — быстро!

Она попятилась с окаменевшим лицом:

— Убирайтесь, вы! Убирайтесь! Можете пешком дойти до Рилит. Можете добраться туда за час или два и держать язык за зубами. Уж такую-то малость я заслужила.

— Идемте, — повторил я. — Есть у вас револьвер, Серебристая Головка?

— Знаете же, что не пойду. Хорошо знаете. Умоляю вас, уходите, пожалуйста.

Я встал вплотную, почти прижавшись к ней:

— Хотите, отпустив меня, остаться здесь? Ждать, когда вернется убийца, чтобы сказать ему, что сожалеете? Ему, для которого убить человека — то же самое, что прихлопнуть муху. Если вы отпустите меня, как долго, по-вашему, проживете вы?

— Канино мне не страшен. Я пока еще жена его босса.

— Эдди по горло завяз в дерьме, — грубо сказал я. — Канино устранит его одной левой, сожрет, как кошка канарейку. Он тоже в дерьме. Девушка вроде вас держится за мерзавца только тогда, если сама по горло в дерьме.

— Убирайтесь! — она почти визжала.

— Ладно.

Повернувшись, я через приоткрытую дверь вышел в темную прихожую. Бросившись за мной, она пробежала вперед, чтобы открыть входную дверь. Выглянула в сырую тьму, прислушалась, потом подтолкнула меня вперед.

— Прощайте, — шепнула она. — Желаю удачи во всем, кроме одного. Эдди не убивал Расти Рейгана. Найдете его живым и здоровым, если он захочет, чтоб его нашли.

Я склонился над ней, прижав к стене, приблизив губы к самому ее лицу, и медленно, спокойно произнес:

— Не стоит так торопиться. Вся эта история была подготовлена заранее, продумана до мельчайшей мелочи, рассчитана до последней секунды. Как передачи на радио. Нам вовсе незачем торопиться. Поцелуйте меня, Серебристая Головка.

Ее лицо под моими губами было холодное, словно лед. Обхватив мою голову руками, она крепко поцеловала меня. Губы ее были холодны.

Я вышел, дверь тихо затворилась, и на веранду обрушился дождь, не настолько, однако, холодный, как ее губы.

XXIX

Гараж был темный. Я прошел через посыпанную щебнем автомобильную дорожку и через мокрый газон. По дорожке бежали ручейки, где. — то впереди с бульканьем сливаясь вместе. Шляпы у меня не было — наверное, осталась в гараже. Канино не потрудился ее захватить: вряд ли, по его мнению, она мне понадобится. Я представил, как он беззаботно возвращается в машине — один. Худого, мрачного Арта и седан — конечно, краденый, — он доставил в безопасное местечко. Она любила Эдди Марса и скрывалась, чтобы защитить его. Поэтому, вернувшись, он найдет ее спокойно сидящую у лампы с нетронутым напитком и меня, привязанного к кушетке. Отнесет ее вещи в машину, осмотрит дом, чтобы не оставить улик. Велит ей идти в машину и ждать. Выстрела не будет слышно: свинцовый боксер, прижатый вплотную, нокаутирует бесшумно. Потом скажет ей, что оставил меня связанного и через какое-то время я выпутаюсь сам. Рассчитывает, что настолько глупа. Симпатичный мистер Канино.

Дождевик мой был распахнут, но в наручниках мне его не возможно застегнуть. Полы плаща путались в ногах, словно крылья большой усталой птицы. Я вышел к шоссе. Машины бороздили воду, освещаемую фарами, и свист покрышек быстро исчезал вдали. Мой кабриолет стоял на том же месте, где я его оставил, обе шины были исправны и надеты, так что машина готова к использованию. Все продумано. Стоя спиной, я открыл дверь, боком подсунулся под руль, открыл тайник. Вытащив второй пистолет, сунул под плащ и побрел обратно к дому. Мир сузился, замкнулся, почернел — мир Канино и мой.

Примерно на полпути я заметил фары, свернувшие с шоссе. Спустившись в придорожную канаву, зашлепал по воде. Машина, не сбавляя скорости, пророкотала мимо. Вытянув голову, я услышал, как заскрипели шины, сойдя с асфальта на посыпанную щебнем автомобильную дорожку. Мотор замолк, погасли фары, стукнула дверца. Звука входной двери не послышалось, но сквозь деревья проступило светлое пятно, вроде отдернули шторы на окнах или зажгли в прихожей свет.

Я пошел к дому по вымокшему газону. Между мной и домом стояла машина. Пистолет лежал в боковом кармане, так что я мог к нему дотянуться и не вывихнуть при этом плечо. Машина была темной, пустой и теплой. Заглянув в боковое окно, увидел ключи, висевшие в приборной доске — самоуверенности Канино не откажешь. Обойдя машину, по дорожке, посыпанной шебнем, приблизился к окну и прислушался — ни голосов, ни шороха, только быстрый стук дождевых капель по жестяной водосточной трубе.

Я продолжал слушать: никаких громких звуков, всюду тихо и спокойно. Он пустит в дело свой низкий, тягучий голос, она ему скажет, что помогла мне и я обещал, что позволю им отсюда смыться. Он моему обещанию не поверит, так же как и я ему не поверил бы. Поэтому долго там они не останутся. Уедет и заберет ее с собой. Достаточно подождать.

Но ждать я не мог. Придвинув пистолет к левой руке, изогнулся и, захватив горсть щебня, неуклюже, боком, швырнул в окно. Слабая попытка — очень мало щебня попало сквозь сетку в стекло, но даже несколько камешков произвели впечатление рухнувшей преграды.

Отбежав к машине, я скорчился за ней у подножки. В доме тем временем погас свет — и все. Уставившись на ступеньку, я ждал. Никакого движения. Канино был чересчур осторожен.

Выпрямившись, я спиной вперед втиснулся в машину, нащупал ключ зажигания и повернул его. Стал шарить ногой, но стартер был, вероятно, в приборной доске. В конце концов я его отыскал, и нагретый мотор мгновенно заработал — мягко, спокойно заурчал. Выбравшись из машины, я скорчился возле задних колес.

Хотя меня трясло в ознобе, я понимал, что этот последний мой финт выманит Канино: ведь без машины он пропал. Затемненное окно стало сантиметр за сантиметром открываться. Потом оттуда полыхнуло пламя и прогремели три выстрела. В машине со звоном разлетелись стекла. Я выдал болезненный вопль, перешедший в дрожащие стоны, затем изобразил бульканье, захлестываемое кровью, и закончил отвратительным глухим хрипеньем. Исполнено было отлично — самому понравилось. Канино тоже пришлось по душе: я услышал, как он смеется — торжествующе, нагло, открыто.

С минуту было тихо — по-прежнему шелестел дождь и ровно урчал мотор. Потом дверь тихонько открылась, и оттуда скользнула фигура с чем-то белым вокруг шеи: ее воротник. Она шагнула по веранде страшно скованно, словно деревянная кукла. За ее спиной, напряженно скорчившись, прятался Канино. Картина страшная и одновременно смешная.

Спустилась по ступенькам — я уже видел белое застывшее лицо. Направилась к машине — его охранный щит на случай, если я окажусь в силах плюнуть ему в глаза. В шорохе дождя зазвучал ее голос — тихий, бесцветный:

— Ничего не вижу, Лаш, стекла запотели.

Он что-то проворчал, и она резко дернулась всем телом, словно от толчка пистолетом в спину. Зашагала дальше к темной машине. Я уже видел его за нею — шляпу, часть лица, широкие плечи. Девушка вдруг остановилась и закричала. Это был высокий, прекрасный, пронзительный выкрик, сразивший меня, как хороший хук слева:

— Я его вижу! В окно — он за рулем, Лаш!

Канино схватил наживку. Отшвырнув ее в сторону, прыгнул вперед, выбросив руку. Темноту прорезали новые три вспышки пламени, опять зазвенело стекло. Одна пуля отлетела рикошетом, врезавшись в дерево за мною. А мотор мерно продолжал работать.

Пригнувшись, я смотрел на серое пятно его лица, судорожно подсчитывая. Если у него револьвер, то барабан мог уже опустеть. Однако — не обязательно. Сделал шесть выстрелов, но в доме после трех мог перезарядить его. Надеюсь, перезарядил — мне не хотелось накрыть его с пустым оружием. Только это мог оказаться и пистолет-автомат.

Я подал голос:

— Ну как, готово?

Он повернулся ко мне. Может, было бы прилично позволить ему стрельнуть разок или дважды, просто как джентльмену старой школы. Только в руках у него по-прежнему было оружие, и я не мог больше ждать. Во всяком случае не столько, чтобы прослыть джентльменом старой школы. Я сделал четыре выстрела, прижав кольт к ребрам. Схватившись обеими руками за живот, он упал, уткнувшись лицом в мокрый щебень. И больше не издал ни звука.

И Серебристая Головка не издала ни звука — застыла под хлещущими струями дождя. Обойдя Канино, я отшвырнул ногой его пистолет, потом подошел к нему и, согнувшись набок, присев, поднял. Так и подошел к Серебристой Головке. Она, как заведенная, повторяла:

— Боялась, боялась, что вы вернетесь.

— У нас ведь было назначено свидание. Я же сказал вам, что все было подстроено заранее.

И тут я захохотал, как спятивший идиот. Склонившись над ним, она прикоснулась к телу. Потом выпрямилась, держа в руке ключик на тонкой цепочке.

— Вам непременно нужно было убить его? — сурово произнесла она.

Смех мой утих так же внезапно, как начался. Зайдя мне за спину, она открыла наручники.

— Да, — сказала мягко. — Думаю, что нужно было.

XXX

Снова был день, и опять светило солнце.

Капитан Грегори из Отдела без вести пропавших задумчиво посмотрел из окна своего кабинета на верхний зарешеченный этаж Дворца юстиции, чистого и белого после дождя. Потом грузно повернулся вместе со своим крутящимся креслом, примял табак в трубке пальцем, пятнистым от ожогов, и хмуро взглянул на меня:

— Значит, вы опять заварили кашу.

— А, вы уже слышали.

— Приятель, я тут целыми днями просиживаю зад и делаю вид, что не в состоянии сосчитать до трех. Но вы будете удивлены, что мне приходится здесь слышать. То, что вы застрелили Канино, — здесь, по-моему, все в порядке, но не думаю, что наши парни за это вам навесят медаль.

— Вокруг слишком много убивали, — сообщил я. — Вот и мне захотелось приложить руку.

Он терпеливо улыбнулся.

— Кто вам сказал, что эта женщина там наверху — жена Эдди Марса?

Я рассказал. Он слушал внимательно, позевывая, похлопывая широкой, как лопата, ладонью по челюсти, усаженной золотом.

— Вы, наверное, думаете, что у меня была возможность ее отыскать?

— Правильный вывод.

— Может, я знал об этом. Может, я думал: если Эдди и его дамочка желают разыграть свой маленький спектакль, сделаю умный шаг — по крайней мере настолько умный, насколько в моих возможностях: позволю им заблуждаться, что спектакль удался. Или вы думаете, что я оставил Эдди в покое по личным причинам? — вытянув руку, он потер большой палец о два других.

— Нет. Этого я и в самом деле не думал. Даже, когда обнаружил, что Эдди знает все, о чем мы с вами здесь недавно говорили.

Он с видимым усилием стал хмурить брови — трюк, в котором уже утратил сноровку. Все лицо прорезали морщины, потом, когда лицо разгладилось, на нем остались белые полосы, постепенно обретающие краску на моих глазах.

— Я полицейский — всего лишь обыкновенный полицейский. Честный — в разумных пределах. Настолько честный, сколько можно ожидать от человека, живущего в мире, где честность вышла из моды. Именно поэтому я вызвал вас сегодня. Буду рад, если вы мне поверите. Как полицейский, я радуюсь, когда побеждает закон. С удовольствием посмотрел бы, как эти знатные, шикарно разодетые мерзавцы, вроде Эдди Марса, губят маникюр в каменоломнях Фолсома рядом с теми неудачниками из низов, которых полиция хватает при первой же попытке нарушить закон и которым потом уже не выбраться. Действительно, с радостью бы посмотрел. Но мы с вами уже достаточно живем на свете, чтобы понимать, что вряд ли нам доведется увидеть такую картину. Во всяком случае, ни в этом городе, ни в каком другом, даже наполовину меньшем, — нигде в этих необъятных, процветающих и распрекрасных Соединенных Штатах. Просто так заведено в нашей стране.

Я молчал. А он, откинувшись на спинку кресла, выпустил клуб дыма и, проверив состояние трубки, продолжал.

— Однако это не значит, что я считаю, будто Эдди Марс убил Рейгана или имел для этого какой-то мотив. Просто я думал, может, он что-либо знает, и рано или поздно что-нибудь да обнаружится. Прятать женщину возле Рилит было ребячеством, только это ребячество хитрейшей обезьяны, которая уверена, что одурачит любого. Он был у меня вчера вечером, после допроса у прокурора. Признался во всем. Сказал, что знает Канино как надежного телохранителя и для этого нанял его. Ничего не знал о его махинациях и не хотел знать. Не знал Гарри Джонса. Не знаком с Джо Броди. Гейджера, разумеется, знал, но заявил, что даже не догадывался о его нечистых делишках. Вы об этом, полагаю, уже слышали.

— Да.

— Там, в Рилит, вы действовали отлично, приятель, даже не пытаясь маскироваться. Сегодня мы проводим специальное исследование неидентифицированных пуль. Возможно, еще разок используете ту пушку. Но уж потом вам и святая вода не поможет.

— Действовал отлично, — подтвердил я, покосившись на него.

Он выбил трубку, задумчиво уставился на нее.

— А что стало с той женщиной? — спросил он, не поднимая глаз.

— Понятия не имею. Ее не арестовали. Составили с нами протокол в трех экземплярах — для Уайлда, канцелярии шерифа, для Отдела по расследованию убийств. Ее отпустили, и больше я с ней не встречался. И не думаю, что когда-нибудь встречусь.

— Довольно интересная дамочка, как я слышал. Не похоже, чтобы участвовала в грязной игре.

— Ага, интересная дамочка, — согласился я.

Капитан Грегори, вздохнув, запустил пальцы в свою мышиного цвета шевелюру.

— И еще… — начал он почти ласково. — Выглядите вы человеком хорошим, но играете круто. Если действительно хотите помочь Стернвудам — оставьте их в покое.

— Полагаю, вы правы, капитан.

— Как себя чувствуете?

— Сказочно! Почти всю ночь ставили на ковер в разных кабинетах, и я позволял на себя орать. А до того промок до нитки и получил кое-какие синяки и шишки. Что ж, я в прекрасной форме.

— А чего вы ждали, черт побери?

— Ничего другого.

Поднявшись и посмотрев на него с усмешкой, я направился к двери. Когда уже собирался выйти, капитан вдруг откашлялся и сухо произнес:

— Значит, я напрасно драл глотку? Вы все еще надеетесь найти Рейгана?

Обернувшись, я посмотрел ему в глаза:

— Нет, не думаю, что найду Рейгана. И пробовать не стану. Довольны?

Он медленно кивнул, затем пожал плечами:

— Понятия не имею, какого черта я, собственно, об этом заговорил. Желаю счастья, Марлоу. Как-нибудь заходите.

— Благодарю, капитан.

Выйдя из управления, я забрал со стоянки машину и поехал домой — к Хобарт Армс. Сняв пиджак, лег на постель, глядя в потолок, слушая шум, доносившийся с улицы, и наблюдая за солнечными зайчиками на потолке. Попытался заснуть — ничего не вышло. Поднялся, налил виски, хотя в это время обычно не пью, лег снова. Сна ни в одном глазу. Мозг мой безостановочно тикал, как часы. Усевшись на край постели, я набил трубку и произнес вслух:

— Этому старому лису что-то известно.

Трубка была горькой, как желчь, и, отложив ее, я улегся снова. Мысль продиралась сквозь волны воспоминаний, в которых я без конца проделывал одно и то же, возвращался в то самое место, встречался с людьми, говорил одни и те же слова, опять и опять, и все это каждый раз выглядело настоящим, словно разыгрывалось именно сейчас и впервые. Снова я мчался в дождь по автостраде с Серебристой Головкой, забившейся в угол сиденья, не вымолвившей ни слова, так что, добравшись до Лос-Анджелеса, мы ощущали себя опять совершенно чужими. Снова я выходил из машины у аптеки, открытой всю ночь, и сообщал по телефону Берни Олсу, что убил человека недалеко от Рилит и как раз еду к Уайлду вместе с женой Эдди Марса, на глазах которой все произошло. Снова гнал машину через Лафайет-Парк по тихим, умытым дождем улицам, а потом поднимался на холм, к подъезду огромного особняка Уайлда, где на веранде горел свет, так как Олс предупредил о моем приезде. Снова оказывался в кабинете Уайлда, где он в цветастом халате сидел за столом с напряженным, суровым лицом, вертя в пальцах пеструю сигару или поднося ее ко рту, в уголках которого застыла горькая усмешка. Там же был Олс и худощавый седой тип из канцелярии шерифа, похожий на ученого и изъяснявшийся, скорее, как профессор-экономист, чем полицейский. Я рассказывал, что произошло, и они тихо слушали, а Серебристая Головка сидела в тени, сложив руки на коленях, не обращая ни на кого внимания. Потом начались телефонные звонки. Явились двое из Отдела по расследованию убийств и пялились на меня, как на диковинного зверя. Снова я ехал к Фалуайд-Палас, и один из этой парочки сидел рядом со мной. Потом мы оказывались в комнате, где Гарри Джонс по-прежнему сидел за столом с застывшей гримасой на мертвом лице и в воздухе еще висел кисловато-сладкий запах. Был там коронер, очень юный и энергичный, с рыжей щетиной на шее, и еще один перепуганный тип, снимавший отпечатки пальцев, которому я напомнил, чтоб не забыл про крючок на фрамуге над дверью. (Нашел там отпечаток пальца Канино, единственную улику, которую мерзавец в коричневом оставил для подтверждения моей исповеди.)

И опять я вижу себя в доме Уайлда — подписываю протокол, который тут же, в соседней комнате, отстучала на машинке его секретарша. Потом открылась дверь, и вошел Эдди Марс, увидев Серебристую Головку, сказал, улыбаясь: — «Привет, милочка», — а она на него и не взглянула, и не ответила. Эдди Марс — свежий, веселый, в темном будничном костюме, с белым шарфом под твидовым пальто. Потом все разошлись, остались мы вдвоем с Уайлдом, и он сказал недовольно:

— Последний раз, Марлоу. В будущем, если опять что-нибудь натворите, брошу вас на съедение львам, нравится вам или нет.

Я переживал все эти сцены снова и снова, валяясь на постели и наблюдая за солнечными зайчиками. И тут зазвонил телефон — говорил Норрис, дворецкий Стернвуда, в своей вежливо-бесстрастной манере:

— Мистер Марлоу? Я звонил вам в офис, но не застал, поэтому позволил себе побеспокоить вас дома.

— Меня всю ночь не было, и в конторе тоже.

— Да, сэр. Господин генерал будет рад встретиться с вами сегодня до полудня, если вас устроит.

— Буду через полчаса. Как он себя чувствует?

— Не встает, но ему не хуже.

— Подождите, пока увидит меня, — пообещал я и положил трубку.

Побрившись и переодевшись, я направился было к двери, но вернулся и, достав маленький браунинг Кармен с инкрустированной рукоятью, сунул его в карман. День был солнечный. Я добрался до особняка Стернвудов за двадцать минут и затормозил под окном у бокового входа. Четверть двенадцатого. Птицы на деревьях распелись после дождя как одержимые, трава на террасах была зеленой, словно ирландский флаг, и вся усадьба выглядела так, будто ее поставили минут десять назад. Я позвонил. Прошло всего пять дней с тех пор, как я звонил здесь первый раз. Показались они мне длиной с год.

Дверь открыла горничная, провела из бокового холла в главный и, сообщив, что мистер Норрис спуститься через минуту, оставила меня одного. Главный холл выглядел по-прежнему. Портрет над камином сохранил те же черные, жгучие глаза, а рыцарь с витража все еще не отвязал обнаженную даму от дерева.

Через минуту появился Норрис — он тоже не изменился. Глаза из голубого пламени были глубоко посажены, как всегда; серовато-розовое лицо выглядело здоровым и отдохнувшим, и двигался так же легко, словно был лет на двадцать моложе. Это я ощущал на себе бремя лет.

Поднявшись по выложенной плитками лестнице, мы свернули в сторону, противоположную покоям Вивиан. С каждым шагом дом вроде бы становился больше и тише. Подошли к массивным, старым дверям, как будто перенесенным из монастыря. Норрис, тихо открыв створку, заглянул внутрь. Потом пропустил меня, и я пошел за ним по ковру, чуть ли не с полмили длиной, к постели под балдахином, напоминающей ложе, на котором скончался Генрих VIII.

Генерал Стернвуд лежал, опираясь на подушки, сложив бескровные руки на покрывале — на его фоне они казались пепельными. В черных глазах все еще тлела готовность сразиться, но лицом он напоминал покойника.

— Садитесь, мистер Марлоу, — голос звучал устало и чуть напряженно.

Придвинув стул, я подсел к постели. Все окна плотно закрыты, в такую погоду в комнату не проникал ни один луч солнца, шторы не пропускали даже простого дневного света. В воздухе ощущался едва заметный сладковатый запах старости.

С минуту он смотрел на меня молча. Приподнял руку, словно желая убедиться, что способен шевелить ею, и опять положил на другую. Бесстрастно произнес:

— Я не просил вас, мистер Марлоу, разыскивать моего зятя.

— Но хотели этого.

— Вас я об этом не просил. У вас слишком развито воображение. Если мне чего-то хочется, я обычно говорю об этом.

Я промолчал.

— Вам заплатили, — холодно продолжал старик. — Но дело не в деньгах. У меня сложилось впечатление, что вы не оправдали моего доверия, хотя, не сомневаюсь, сделали это не намеренно.

Он закрыл глаза.

— Вы меня пригласили только из-за этого? — спросил я.

Генерал снова открыл глаза — медленно, осторожно, словно веки налились свинцом.

— Вижу, мое замечание вас рассердило.

Я покачал головой:

— У вас преимущество передо мной, господин генерал: ваш возраст, хотя я ни секунды не хотел бы поменяться местами. Не такое уж важное преимущество, учитывая, что вам приходится терпеть. Можете говорить, что угодно, мне и в голову не придет сердиться. Я готов возвратить гонорар, и для вас это ничего не меняет. Но для меня кое-что означает.

— Что именно?

— Это значит, что отказываюсь от гонорара за работу, не удовлетворившую клиента.

— И часто работа оказывается неудовлетворительной?

— Иногда. Такое случается с каждым.

— Зачем вы отправились к капитану Грегори?

Откинувшись на стуле и свесив руку с подлокотника, я изучал его лицо — на нем не отразилось ничего. И не шел на ум ответ на вопрос — никакого удовлетворительного ответа.

— Я уверен, что вы передали мне расписки Гейджера в основном затем, чтобы испытать меня, и что вы немного опасались, не замешан ли в истории с шантажом Рейган. До той поры я о Рейгане не знал ничего. Только после беседы с капитаном Грегори я пришел к выводу, что Рейган со всей очевидностью не способен на вымогательство.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Правильно. Это не ответ на ваш вопрос. Просто я не люблю признаваться, что полагаюсь на интуицию. В тот день, когда я пришел к вам и мы расстались в оранжерее, меня затребовала миссис Рейган: решила, по крайней мере мне так показалось, что вы наняли меня для розыска ее мужа, и ей это явно не понравилось. В беседе проговорилась, что «они» нашли его машину в каком-то гараже. «Они» — это могла быть только полиция. Следовательно, полиции что-то было известно. Если да, то сведения находились в Отделе пропавших без вести. Конечно, я не знал, вы туда обратились или кто-то другой, или машину опознали после заявления человека, обнаружившего ее брошенной в гараже. Но я знаю полицейских и понимал, что они начнут расследование — тем более, что ваш шофер оказался в списке преступников. Что они выяснили, я не знал. Вот я и задумался, не занимается ли расследованием Отдел пропавших без вести. И убедило меня в этом кое-что в поведении мистера Уайлда в ту ночь, когда в его доме состоялся тот съезд в связи с Гейджером и остальными. Мы на минутку остались одни, и он тогда спросил меня: сказали вы мне, что ищете Рейгана или нет. Я объяснил, что вы сказали: хотелось бы знать, где теперь Рейган и как ему живется. Уайлд прикусил губу и напустил на себя какой-то странный вид. А мне стало ясно, что он имел в виду под «поисками Рейгана», — к расследованию исчезновения вашего зятя привлечены полицейские силы. И все равно я говорил с капитаном Грегори так, что не сообщил ему ничего, о чем бы он уже не знал.

— Вы допустили, чтобы капитан Грегори решил, что я нанял вас для розыска Расти?

— Хмм. Думаю, что да — когда убедился, что он занимается этим делом.

Он закрыл глаза — веки чуть подрагивали — и так, не открывая их, спросил:

— И вы считаете это этичным?

— Считаю, — подтвердил я.

Глаза опять открылись, их резкая жгучая чернота на мертвом лице производила ошеломляющее впечатление:

— Пожалуй, мне этого не понять.

— Пожалуй, нет. Шефа Отдела пропавших без вести никак не назовешь болтуном — на этой должности такие не удержатся. Капитан Грегори — человек очень ловкий и осторожный, но старается — и в первые минуты не без успеха — создать впечатление, что перед вами — пожилой тугодум, которому осточертело его место. Моя работа — это не игра в домино, с ней всегда связана изрядная доля блефа. Все, что я рассказал бы фараону, тот принимает с известными оговорками. Этому же полицейскому совершенно безразлично, что я ему говорю. Если вы нанимаете человека моей профессии, это вовсе не то же самое, что вызвать мойщика окон и сказать: «Вымойте восемь окон, и до свидания». Вы не представляете, где, через что и под чем мне приходится пролезать. И делаю я это своими способами. Делаю все, что могу, чтобы защитить ваши интересы, возможно, при этом нарушу пару-другую правил, но сделаю это для вашей пользы. Клиент для меня на первом месте, правда, если это не какой-нибудь подонок. Но даже и тогда ограничиваюсь тем, что отказываюсь работать на него и держу язык за зубами. В конце концов, вы ведь не говорили, что я не должен обращаться к Грегори.

— Это было бы довольно трудно, — слабо улыбнулся он.

— Что же плохого я тогда сделал? Ваш Норрис, наверное, решил, что после смерти Гейджера дело закончено. Мне так не кажется. Действия Гейджера до сих пор остаются для меня загадкой. Я, конечно, не Шерлок Холмс и не Фило Вэнс. Не надеюсь прийти на место событий после полиции и, обнаружив кончик сломанного пера, строить на этом версию. Если вы думаете, что кто-либо из детективов зарабатывает на жизнь таким образом, значит, не знаете полицейских. Если они и упустят что-нибудь, значит, это не бог весть что. И не часто вообще упускают что-либо, если им дают возможность работать. Но уж если посмотрят сквозь пальцы, то скорее всего на что-то гораздо более сложное и важное, чем, к примеру, парень вроде Гейджера, который посылает вам долговые расписки и ждет, как джентльмен, чтобы их оплатили, Гейджер, этот сомнительный махинатор с неопределенным положением, под крылышком у известного гангстера и под пассивной охраной некоторых служащих полиции. Почему он так действовал? Потому что хотел выяснить, не тяготит ли вас что-то. Если да, заплатите. Если нет, не станете реагировать и подождете его нового шага. Но вас все-таки тяготило нечто. Рейган. Вы боялись, что обманулись в нем, что он жил у вас и прекрасно ладил с вами лишь до тех пор, пока не выяснил, как добраться до вашего счета в банке.

Генерал попытался возразить, но я продолжал:

— И ведь для вас речь шла не о деньгах. И не о ваших дочерях. Они так или иначе обеспечены. Вы просто слишком горды, чтобы позволить себя одурачить, и Рейгана действительно полюбили.

Наступила тишина, а потом генерал сказал:

— Слишком много рассуждений, Марлоу. Следует понимать, что вы все еще пытаетесь раскрыть эту загадку?

— Нет, я сдался. Получил предупреждение — парни из полиции считают, что играю слишком круто. Поэтому, полагаю, должен вернуть ваши деньги, так как, по мои понятиям, работа не доведена до конца.

Он усмехнулся.

— Ничего вы не вернете. Получите еще тысячу долларов, если найдете Рейгана. Пусть он возвращается, мне незачем даже знать, где он. Человек имеет право устроить свою жизнь, как хочет. Я не упрекаю его ни за то, что оставил мою дочь, ни за внезапный отъезд. Вероятно, сделал это под влиянием порыва. Хочу только знать, хорошо ли ему живется, где бы ни был. Хочу узнать это именно от него, и если ему необходимы деньги, я намерен их дать. Достаточно ясно я выражаюсь?

— Да, господин генерал.

Он с минуту лежал молча, обессиленный, прикрыв глаза темными веками, сжав бескровные губы. Потом, открыв глаза, попытался улыбнуться:

— Наверное, я старый сентиментальный дурак. И солдат никудышний. Полюбил этого молодого человека. Он казался мне очень чистым. Вероятно, я чересчур полагаюсь на свое знание человеческих характеров. Найдите его, Марлоу. Найдите.

— Постараюсь. А сейчас вам нужно отдохнуть. Я совсем заговорил вас.

Быстро поднявшись, я пошел через огромную комнату к выходу. Когда открывал дверь, глаза его были снова закрыты, руки бессильно лежали на покрывале. Казался мертвым гораздо больше, чем обычно выглядят покойники. Я тихонько закрыл за собой дверь и, пройдя по коридорам, спустился по лестнице.

XXXI

Появился дворецкий с моей шляпой. Надев ее, я спросил:

— Как вы находите его состояние?

— Он не настолько слаб, как кажется, сэр.

— Кажется — хоть клади в могилу. Что такого было в том Рейгане, если старика так подкосило?

Дворецкий посмотрел мне прямо в глаза, не меняя бесстрастного выражения лица:

— Молодость, сэр. И борцовский дух.

— Как у вас, — заметил я.

— Если позволите, сэр, то как и у вас.

— Благодарю. А как поживают дамы?

Он вежливо пожал плечами.

— Так я и думал, — сказал я, и он распахнул передо мной дверь.

Я постоял у входа, разглядывая спускавшиеся уступами травянистые террасы, подстриженные деревья, цветочные клумбы, простирающиеся до кованой ограды внизу. Взгляд остановился на фигурке Кармен: она сидела на каменной скамье, уткнувшись лицом в ладони, и выглядела расстроенной и потерянной.

Я стал спускаться по широким ступеням из красного кирпича. Она заметила меня, когда я оказался совсем рядом, и вскочила, изогнувшись, как кошка. На ней были легкие голубые брючки, как в первую нашу встречу. Светлые волосы падали легкой волной и сияли тем же оттенком бронзы. На бледном лице при виде меня проступил стыдливый румянец, а глаза по-прежнему оставались слюдяными.

— Скучаете? — спросил я.

Она с облегчением улыбнулась и, быстро кивнув, зашептала:

— Сердитесь на меня?

— Я думал, это вы на меня сердитесь.

Подняв палец, она хихикнула:

— Не сержусь.

Мне сразу же не понравилось это хихиканье, и я огляделся. Метрах в ста на дереве висела мишень, и из нее торчало несколько стрелок. Еще три или четыре лежали рядом с ней на скамье. Она бросила на меня лукавый взгляд из-под длинных ресниц.

— Вам нравится метать стрелки? — спросил я.

— Хмм…

Мне это кое-что напомнило. Оглянувшись на дом, я сдвинулся в сторону, чтобы дерево заслонило меня, и вытащил ее маленький инкрустированный перламутром браунинг.

— Возвращаю ваш пулемет. Я его почистил и зарядил. Примите мой совет — не стреляйте в людей, пока не научитесь лучше целиться. Запомните?

Она побледнела, и тонкий палец дрогнул. Посмотрела на меня, перевела взгляд на браунинг в моей руке — смотрела на него как зачарованная.

— Да, — машинально кивнула и быстро добавила: — Научите меня целиться.

— Что?

— Научите меня стрелять. Хочу научиться.

— Здесь? Здесь нельзя.

Подойдя ко мне вплотную, она взяла из моей руки браунинг, нежно обхватив рукоять. Потом быстро, украдкой сунула в карман брюк и огляделась.

— Я знаю, где можно, — с видом заговорщицы сообщила она. — Там внизу, около старых нефтяных колодцев. Научите?

Я пристально вгляделся в ее голубовато-слюдяные глаза, однако с тем же успехом мог смотреть на две стеклянные пробки от графинов.

— Ладно. Верните мне браунинг, пока я сам не смогу убедиться, что место подходящее.

Улыбаясь, надув губки, она подала мне его так торжественно, словно вручала ключ от собственной спальни. Мы поднялись к подъезду, к моей машине. Парк вокруг особняка показался заброшенным, а солнечный свет — пустым, как улыбка метрдотеля. Сев в машину, мы спустились по автомобильной дорожке к воротам.

— Что делает Вивиан? — спросил я.

— Еще не встала, — с хихиканьем отвечала Кармен.

Спустившись с холма по тихим нарядным улицам с умытыми дождем фасадами особняков, мы направились к югу, и минут через десять оказались в безлюдном месте. Высунувшись из окна, она показала пальцем:

— Туда.

Перед нами была узкая грязная дорога, не шире тротуара, вроде дорожки к заброшенному ранчо в горах. Широкие ворота из пяти досок были распахнуты и придавлены колом. Казалось, их не запирали целые годы. Вдоль дороги росли высокие эвкалипты, а сама дорога — в глубоких колеях, видимо, ездит здесь тяжелый грузовой транспорт. Дорога освещена солнцем, пуста, но не пыльная: только что кончились дожди. Я осторожно вел машину между колеями, и шум большого города исчез поразительно быстро, словно мы очутились в далекой сказочной стране. Над одной веткой неподвижно торчало измазанное плечо короткого деревянного колодезного журавля. Увидели старый заржавленный стальной трос, соединявший это плечо с множеством других. Журавли эти не приходили в движение, вероятно, уже с год, потому что колодцы были исчерпаны, заброшены. Здесь валялось множество проржавевших труб, стояла покосившаяся грузовая платформа, высилась беспорядочная груда пустых нефтяных бочек. Стоячая вода в зловонной яме заброшенной скважины, сдобренная нефтью, переливалась на солнце цветами радуги.

— Здесь должен быть парк? — спросил я.

Покосившись на меня, она кивнула.

— Самое место. Вонь из этой ямы может отравить целое козлиное стадо. Вы об этом месте говорили?

— Угм. Нравится?

— Изумительно.

Я остановил машину возле грузовой платформы, и мы вышли. Вокруг было пустынно и тихо, как на кладбище. Высокие эвкалипты и после дождя казались покрытыми пылью, они всегда выглядят запыленными. На краю скважины лежала сломанная ветром ветка, и плоские кожистые листья мокли в воде. Обойдя яму, я прошел дальше и заглянул в будку, где когда-то была черпалка. Теперь там громоздились разные старые железки, и ничего не свидетельствовало, чтобы здесь что-нибудь из старья еще действовало. Снаружи к стене было прислонено деревянное приводное колесо. Действительно, подходящее местечко.

Я вернулся к машине. Кармен стояла рядом с ней, расчесывая пальцами волосы, подставляя их солнцу.

— Дайте, — сказала она, протягивая руку.

Достав браунинг, я вложил ей в руку. Нагнувшись, поднял ржавую жестянку.

— Теперь будьте осторожнее. В нем пять патронов. Я пойду положу жестянку в квадратную дырку в том большом колесе. Видите? — показал я, и она радостно кивнула. — Здесь около ста метров. Не стреляйте, пока я не вернусь. Хорошо?

— Хорошо, — хихикнула она.

Снова обойдя яму, я поставил жестянку в центр колеса — получилась отличная мишень. Если не попадет в жестянку, что всего вероятнее, может, заденет хоть колесо. Маленькая пулька застрянет в нем. Только вряд ли и в колесо угодит.

На обратном пути к ней я успел обойти скважину. Когда до Кармен осталось метра три и я еще был на краю ямы, она, оскалив мелкие зубы, подняла браунинг и засипела. Я застыл на месте, ощущая лопатками зловонную яму у себя за спиной.

— Стойте там, где стоите, свинья, — сказала она.

Целилась мне в грудь, и, рука была совершенно твердой. Засипела громче, лицо стало напоминать обглоданную кость — постаревшее, похожее на морду отвратительного зверя.

Я засмеялся, шагнул к ней. Было видно, как прижимает курок маленьким пальцем, побелевшим от напряжения. Оставалось метра два, когда она стала стрелять.

Раздались резкие хлопки — при холостых патронах стрельба похожа на безобидный стрекот среди солнечного света. Ни дыма, ни пламени. Я опять остановился, улыбаясь ей.

Пальнула еще дважды — очень быстро. Ни один из выстрелов не миновал цели. В небольшом браунинге было пять патронов. Выпустила четыре — я ее раздразнил.

Мне не хотелось получить последний в лицо, пришлось отклониться вбок. Пальнула очень старательно, без малейшей нервозности, и я почувствовал слабый пороховой запах.

Мы поравнялись.

— Ну, мисс, вы на все руки мастер!

Рука с пустым браунингом затряслась, револьвер выпал. Запрыгали губы, задергалось все лицо. Потом подбородок уткнулся в плечо, и на губах появилась пена. Заскулив, как собака, она пошатнулась.

Я успел ее подхватить — была почти без сознания. Обеими руками раздвинув ей челюсти, я сунул между зубами скрученный платок, употребив всю силу. Подняв на руки, отнес ее в машину и, вернувшись за браунингом, сунул его в карман. Сел за руль и поехал назад по разбитой дороге, потом — через ворота по автомобильной дорожке — до самого особняка.

Кармен лежала в углу сиденья, скрючившись и не двигаясь. Когда подъезжали к дому, она зашевелилась. Широко раскрыла глаза с отсутствующим выражением и уселась прямо.

— Что случилось? — спросила со вздохом.

— Ничего. А в чем дело?

— Случилось, — сказала со смешком. — У меня мокрые брюки.

— В подобных случаях так всегда и бывает.

Она взглянула на меня с неожиданной угрозой, словно о чем-то догадываясь, и залилась слезами.

XXXII

Горничная со спокойными глазами на лошадином лице провела меня в серо-белую гостиную со шторами цвета слоновой кости до полу и белым ковром от стены до стены. Будуар кинозвезды, полный шарма и соблазнов, насквозь искусственный, как деревянный протез. В гостиной никого не было. Дверь за мной затворилась неестественно тихо, словно в больнице. Возле дивана стоял сверкающий серебром сервировочный столик с остатками завтрака. В чашке от кофе плавал сигаретный пепел. Усевшись, я приготовился ждать.

Через несколько томительно-долгих минут дверь отворилась, и вошла Вивиан — в розовом утреннем неглиже с меховой опушкой, окутывающем ее словно пена теплого моря, омывающего берега крошечного экзотического острова.

Пройдя мимо меня крупным скользящим шагом, она уселась на край дивана. Во рту — сигарета, ногти сплошь, без лунок, покрыты свежим ярко-красным лаком.

— Вы все-таки зверь, — начала она тихо, не сводя с меня глаз. — Просто бесчувственное животное. В прошлую ночь вы убили человека. Неважно, откуда мне известно. Просто знаю, и все. А теперь являетесь сюда и запугиваете мою младшую сестру до того, что у нее начинается припадок.

Я не произнес ни слова — она занервничала. Подойдя к качалке и усевшись, откинула голову на белую подушку на спинке. Пустила дым в потолок, наблюдая, как бледные струйки тают в вышине. Потом очень медленно опустила глаза и устремила на меня тяжелый, холодный взгляд.

— Не понимаю… Я рада, что один из нас в ту ночь сохранил самообладание. С меня хватает торговца наркотиками. Почему вы молчите, черт побери?

— Что с ней?

— Надеюсь, все в порядке. Сейчас она спит. После припадка обычно засыпает. Что вы ей сделали?

— Ничего — абсолютно. После беседы с вашим отцом я вышел, а она была на террасе. Метала стрелки в мишень на дереве. Я подошел, так как нужно было вернуть ей кое-что. Маленький браунинг, подаренный Оуэном Тейлором. С ним она заявилась несколько дней назад в квартиру Броди в тот вечер, когда его убили. Тогда мне пришлось отобрать его. Я не заявлял об этом, так что, может, вы и не знаете.

Черные стернвудовские глаза были огромны и пусты. Теперь промолчала она.

— Кармен обрадовалась, получив браунинг. Захотела, чтоб я научил ее стрелять, и решила показать старые нефтяные колодцы внизу под холмом, где ваше семейство заработало часть состояния. Так что мы съехали вниз. Отвратительное место — кучи ржавого железа, гниющие деревянные обломки и вонючие ямы с маслянистой водой. Может, это ее расстроило. Вы, конечно, бывали там. Чудовищное место.

— Да, я знаю, — голос ее звучал слабо и глухо.

— Ну, приехали, и я поставил жестянку в старое колесо, чтобы она в него целилась. Тут ее и схватило. Похоже на эпилептический припадок.

— Да. У нее они иногда случаются. Вы только поэтому хотели меня видеть?

— По-моему, вы все еще не сказали, что о вас знает Эдди Марс.

— Совершенно ничего. И вопрос начинает надоедать, — холодно сказала она.

— Знаете человека по имени Канино?

Она задумчиво сдвинула черные брови.

— Смутно. Имя, кажется, слышала.

— Наемник Эдди Марса. Говорили, что крут на расправу. Таким он и оказался. Если бы не помощь одной дамы, я бы уж был там, где сейчас находится он, — в морге.

— Дамы вас как будто… — она остановилась и побледнела. — Нет, это не светский разговор…

— Мне тоже не до шуток. Если вам кажется, что говорю о разных вещах, то это только кажется. Все завязано в один узел. Гейджер с его маленькими вымогательскими трюками, Броди и фотографии, Эдди Марс со своей рулеткой, Канино и та женщина, с которой Расти Рейган не уезжал. Все связано вместе.

— Боюсь, я вообще не понимаю, о чем вы говорите.

— Извольте — дела обстояли таким образом. Гейджер поймал на крючок вашу сестру, что не очень трудно, — получил от нее расписки и попробовал с их помощью шантажировать вашего отца. За Гейджером стоял Эдди Марс, который его и прикрывал, и использовал как приманку. Ваш отец не стал платить и послал за мной, а это свидетельствовало, что ему нечего бояться. Эдди Марс хотел убедиться в этом: он уже держал в кулаке вас и желал убедиться насчет генерала. Если старик чего-то боится, Эдди получит хорошие деньги сразу. Если же нет, пришлось бы ждать, когда вы получите большую долю наследства, а пока довольствоваться той малостью, которую вы спускаете за его рулеточными столами. Гейджера убил Оуэн Тейлор, потому что был влюблен в вашу глупенькую сестричку и ему не нравились ее забавы у Гейджера. Для Эдди это ничего не означало, он вел крупную игру, о которой ничего не знали ни Гейджер, ни Броди, вообще никто, только вы, Эдди и мерзавец по имени Канино. Ваш муж исчез, и Эдди, зная, что всем известно, будто между ним и Рейганом пробежала черная кошка, спрятал свою жену возле Рилит и велел Канино стеречь ее. Так поддерживался миф, что Рейган отбыл с женой Марса. Эдди сам забросил машину Рейгана в гараж недалеко от виллы, где жила Мона Марс. Однако все это выглядит довольно глупо, если брать в расчет лишь попытку отвести подозрение, будто Эдди убил вашего мужа или приказал убить. В действительности не так уж и глупо. У Эдди был совсем другой мотив: игра шла на миллион, если не больше. Он знал, как и почему исчез Рейган, и не хотел, чтобы это стало известно полиции. Хотел ей подсунуть свою версию исчезновения Рейгана, которая удовлетворит полицейских. Я надоел вам?

— Я устала от вас, — отозвалась она мертвым, безжизненным голосом. — Боже, как я устала!

— Сожалею. Я говорю все не для того, чтобы демонстрировать собственную проницательность. Ваш отец предложил мне тысячу долларов, чтобы найти Рейгана. Для меня это большая сумма, но я не смогу ею воспользоваться.

Стало слышно ее резкое, натужное дыхание, затем она хрипло сказала:

— Дайте мне сигарету… Почему не сможете?

Я предложил ей сигарету, щелкнул зажигалкой. Сделав глубокую затяжку, она тут же забыла о сигарете, застыла, держа ее в откинутой руке.

— Понимаете, в Отделе без вести пропавших не смогли его отыскать, — начал я. — Если уж им не удалось, то вряд ли повезет мне.

У нее вырвался вздох явного облегчения.

— Но это лишь один из аргументов. В полиции полагают, что он уехал сам, закрыв за собой дверь, как они говорят. Там не считают, что его убил Эдди Марс.

— А кто говорит, что он убит?

— Сейчас подойдем к этому.

На мгновенье показалось, что она теряет над собой власть: черты лица исказились, губы распахнулись для крика. Но лишь на мгновенье — стернвудовская кровь дала себя знать, и на лицо вернулась холодная, застывшая маска.

Поднявшись, я взял у нее из оцепеневших пальцев горящую сигарету и загасил в пепельнице. Потом вытащил из кармана браунинг Кармен и осторожно положил его на колени, обтянутые шелком. Сделав шаг назад и склонив голову, полюбовался картиной, как продавец в витрине, проверяющий эффект от шарфика, наброшенного на манекен.

Затем снова сел. Она не шевельнулась, но взгляд опускался вниз, пока не застыл на браунинге.

— Он не опасен, — заметил я. — Все пять гильз пустые. Она сделала пять выстрелов. В меня.

На ее шее бешено пульсировала жилка, она пыталась что-то сказать, но только судорожно глотнула.

— С расстояния полтора-два метра, — добавил я. — Хорошенькое созданьице ваша сестричка, правда? Только вот беда — патроны я вложил холостые: предвидел, что может сделать, если представится случай.

— Вы страшный человек. Страшный.

— Ага. Вы ведь ее старшая сестра. Что намереваетесь предпринять?

— У вас нет никаких доказательств.

— Чего?

— Что она в вас стреляла. Вы сказали, что были с ней там, у колодцев, совсем одни. Не сможете доказать ни одного слова из того, что рассказали.

— Вот как! Мне и в голову это не пришло. Я имел в виду другой случай — когда этот маленький браунинг был заряжен настоящими пулями.

Глаза ее стали похожи на темные, мертвые два озера.

— Я говорю о том дне, когда исчез Рейган. Сразу после полудня. Когда он взял ее к тем старым скважинам, чтобы научить стрелять, и поставил жестянку в качестве мишени и стоял там, когда она целилась. Только она прицелилась не в жестянку — отвела револьвер и застрелила его, так же как сегодня пыталась убить меня, и по той же самой причине.

Она шевельнулась, и револьвер, соскользнув с колен, упал на ковер, и это был, пожалуй, самый оглушительный из звуков, услышанных мною в жизни. Не сводя с меня глаз, она горестно простонала:

— Кармен… Боже милостивый, Кармен!.. Почему?

— Вы действительно хотите знать, почему стреляла в меня?

— Да. Думаю… да.

— Позапрошлой ночью, когда я, проводив вас, вернулся домой, она оказалась в моей квартире: обвела вокруг пальца управляющего, и он впустил ее, чтобы подождала меня. Лежала в моей постели — голая. Я ее выгнал. Думаю, Рейган когда-то обошелся с ней так же. Но Кармен ведь не позволит так с собой обращаться.

Она попыталась, втянув пересохшие губы, облизнуть их и на миг стала похожа на испуганного ребенка. Черты лица заострились, одеревенелая рука медленно поднялась, и пальцы вцепились в воротник из белого меха. По-прежнему уставясь в меня, она прохрипела:

— Деньги… Вы, конечно, хотите денег.

— Сколько? — я постарался скрыть насмешку.

— Пятнадцать тысяч.

Я кивнул.

— Годится. Неплохой гонорар. Столько было в карманах Рейгана, когда его застрелили. И столько же получил мистер Канино за то, что избавился от трупа, когда Эдди Марс позвал его на помощь. Однако это мелочь, по сравнению с тем, что Эдди собирается вытрясти из вас в ближайшие дни, не так ли?

— Негодяй!

— Ага. Я, по-вашему, изворотливый и грязный тип. У меня и на грош нет ни чувств, ни совести. Единственное, что меня волнует, — это деньги. Я настолько падок на деньги, что за двадцать пять долларов в день плюс расходы, в основном на бензин и виски, ломаю голову, если есть над чем; рискуя будущим, навлекаю на себя ненависть полицейских и Эдди Марса с его бандой, прыгаю под пулями и получаю по морде, и при этом покорно благодарю: если будут затруднения, будьте любезны вспомнить обо мне, оставлю визитку на всякий случай. И все это я проделываю ради двадцати пяти долларов в день и, быть может, еще ради того, чтобы защитить остатки гордости у больного старика, гордости за собственную кровь и уверенность, что его кровь непорочная, что, хотя его обе дочурки самую малость пошаливают, как многие милые девочки в нынешние времена, они вовсе не распутницы и не убийцы. И поэтому я негодяй. Ладно. Плевать на это. Обзывают меня люди всякого сорта и звания, включая и вашу сестричку. Обозвала меня похлеще за то, что не захотел лечь с ней в постель. От вашего отца я получил пятьсот долларов, которых не просил, но он может себе это позволить. Могу получить еще тысячу, если удастся найти Расти Рейгана. Теперь вот и вы предлагаете пятнадцать тысяч. С ними я бы стал парнем хоть куда. Смогу купить собственный дом, новую машину, четыре костюма. Смогу даже позволить себе съездить в отпуск без страха, что упускаю клиента. Прекрасно! За что же вы мне их предлагаете? Чтобы я оставался и дальше негодяем или превратился в джентльмена вроде того подонка, околевшего прошлой ночью возле собственной машины?

Она молчала.

— Ладно, — сказал я устало. — Увезите ее куда-нибудь. Куда-нибудь подальше отсюда, туда, где умеют обращаться с людьми ее типа, где у нее не будет доступа к револьверам, ножам и разным сомнительным напиткам. Черт побери, ведь ее можно вылечить! Бывают же такие случаи.

Она встала и, не обращая на меня внимания, медленно подошла к окну. У ног ее лежали тяжелые складки штор цвета слоновой кости, и она почти сливалась с тканью. Руки бессильно повисли вдоль тела. Постояв, повернулась и прошла мимо меня, словно слепая. И так, спиной ко мне, громко вздохнув, заговорила:

— Он в яме — вонючей, отвратительной. И это сделала я — в точности как вы сейчас говорили. Бросилась к Эдди Марсу. Кармен приехала домой и рассказала мне все, как ребенок. Она ненормальна. Я понимала, что полиция из нее все вытянет. Да через какое-то время она даже хвасталась бы этим. А если бы это узнал отец, он тут же вызвал бы полицию и все рассказал. И в ту же ночь умер бы. Речь не о том, что умер бы, — дело в том, что он подумает перед самой смертью. Расти был неплохой. А я его не любила. Он ни в чем не виноват. Просто он для меня пустое место — живой или мертвый. Гораздо важнее, чтобы не узнал отец.

— И вы позволили ей свободно шататься и впутываться в новые мерзости.

— Мне нужно было время. Только время. Я ошиблась, знаю. Надеялась, что она про все забудет. Говорят, такие больные, как она, не помнят ничего, что делают во время припадка. Может, она и не помнит. Я понимала, что Эдди Марс разорит меня подчистую, но это пустяк. Мне нужна была помощь, и получить ее я могла только от такого человека, как он… Бывали минуты, когда я сама всему этому не верила. Но бывали и такие, когда мне требовалось скорее напиться — в любое время дня и ночи. Дьявольски быстро.

— Увезите ее отсюда, — сказал я. — И сделайте это дьявольски быстро.

Она тихо спросила, все еще стоя ко мне спиной:

— А с вами как?

— Со мной — никак. Я уезжаю. Даю вам три дня. Если увезете ее за это время — порядок. Если нет — все выплывет наружу. И не думайте, что я этого не сделаю.

Она резко обернулась:

— Не знаю, что вам сказать. Не знаю даже, как начать…

— Хмм. Забирайте ее отсюда и позаботьтесь, чтобы с нее ни на минуту не спускали глаз. Обещаете?

— Обещаю. А Эдди…

— Забудьте про Эдди. Я с ним поговорю, вот передохну немного. С ним все уладим.

— Он вас постарается убить.

— Ага. Его лучшему бухальщику не удалось, рискнем с оставшимися. Норрис знает всю историю?

— Он никогда ничего не скажет.

— Так я и думал.

Я быстро направился к двери, спустился по выложенной плиткой лестнице в главный холл. Здесь меня никто не провожал — шляпу на этот раз нашел сам. Парк вокруг дома сейчас производил гнетущее впечатление, словно из-за деревьев подглядывали чьи-то маленькие дикие глаза, и даже солнечный свет был каким-то зловещим. Усевшись за руль, я спустился с холма.

Какое имеет значение, где лежать, если вы мертвы? В зловонной яме или в мраморном склепе на вершине холма? Вы мертвы и погружены в великий сон, и подобные мелочи вас не волнуют. Вода и нефть для вас то же самое, что ветер и воздух. Так как вы погружены в свой великий сон, и вам нет дела до того, как вы умерли и где упали. До всей грязи, связанной со смертью. А я теперь причастен к этой грязи. Гораздо больше, чем Расти Рейган. Но старого джентльмена эта грязь не должна коснуться. Может спокойно лежать в своей постели с балдахином, с бескровными руками, сложенными на покрывале, и ждать. Биение его сердца похоже на слабый, неразличимый шепот. А мысли серые, словно прах. Уже недолог час, и скоро он, подобно Расти Рейгану, окунется в свой великий сон.

По пути в город, остановившись в каком-то баре, я выпил несколько двойных виски. Не помогло. Только вспомнил Серебристую Головку, но с ней я уж больше никогда не встречался.

американский триллер

ЧАРЛЗ ВИЛЬЯМС

СООРУДИ СЕБЕ ПРИЧЕСКУ

РЕЙМОНД ЧАНДЛЕР

ВЕЛИКИЙ СОН

Романы

Перевод с английского

Минск

АО «Международный Книжный Дом»

Рига

«Издательство Лайма»

1994

ББК 84.7 (США)

В46

УДК 820 (73)-31

Серия основана в 1992 году

Вильямс Ч.

В46 Сооруди себе прическу/Ч. Вильямс. Великий сон/Р. Чандлер: Романы;/Пер. с англ. — Мн.: Междунар. Кн. Дом; Рига: Лайма, 1994. 339.— (Американский триллер).

ISBN 985-428-008-х.

В очередной том серии вошли остросюжетные романы известных американских писателей Чарлза Вильямса «Сооруди себе прическу» и Реймонда Чандлера «Великий сон». Оба произведения объединяет —…женщина, которая является причиной всех перипетий их главных героев — мужчин…

В 8200000000.

ISBN 985-428-008-х («Международный Книжный Дом»)

ББК 84.7(США)

© Составление серии. Л. Усачева, 1994

© Оформление. В. Парков, 1994

© Оригинал-макет. «Лайма», 1994

Серия «Американский триллер»

Литературно-художественное издание

Ответственный редактор Л. Усачева

Художник В. Парков

Компьютерный набор фирмы «Эллат» (Рига)

Подписано в печать 17.10.94. Формат 84×108 1/32. Бумага типографская № 2. Гарнитура тип «Таймс». Печать офсетная. Печ. л. 11,0. Усл. печ. л. 16,1. Уч-изд. л. 16,9. Тираж 50 000 экз. Зак. 1034.

Акционерное общество «Международный Книжный Дом». 220023, Минск, пр. Ф. Скорины, 98. Лицензия ЛВ № 721.

Многоотраслевая фирма «Лайма», Рига, LV-1009, ул. Матиса, 76/78. Лицензия № 2-0005.

При участии производственно-коммерческой фирмы «Макбел». 220071, Минск, ул. Гикало, 4.

Отпечатано с оригинал-макета заказчика в типографии издательства «Белорусский Дом печати». 220013, Минск, пр. Ф. Скорины, 79.

Content

Реймонд Чандлер
Великий сон

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII