Сергей Юрьевич Шокарев

Смутное время в Москве

Введение

В начале XVII в. Российское государство было охвачено пожаром гражданской войны и глубоким всесторонним кризисом. К бедствиям внутри страны прибавилось вторжение иноземцев — поляков, литовцев и шведов, захвативших ряд крупных областей государства и, на короткое время, оккупировавших саму столицу России — Москву. В это время зашатались коренные основы Российского государства, и само его существование было поставлено под угрозу.

Современники тех грозных событий назвали их Смутой, или Смутным временем, от слова «смута», означавшего «мятеж», «восстание». Встречается в документах и другое старинное наименование этого периода — «Московское разорение». Для русских людей XVII столетия оно четко отражало смысл событий. Ведь Москва была не просто столицей и крупнейшим городом России, она являлась главнейшей святыней и сосредоточием национальной идеи Православного Царства. Не случайно Россия в XVI–XVII вв. официально называлась «Московским государством» — в русских документах и «Московией» — в западноевропейских источниках. Захват Москвы иноверцами — поляками и литовцами, се разорение и сожжение воспринимались как бедствие государственного масштаба. Именно борьба за освобождение Москвы, восстановление государственного порядка и избрание законного государя становится основной идеей, объединившей русских людей против иноземных захватчиков и грабителей.

Смутное время — эпоха, имеющая особое значение в истории нашей страны. Принеся неисчислимые бедствия народу и разорение государству, Смута стала важным историческим уроком Московскому царству. Опыт, данный России Смутой, как негативный, так и позитивный, хотя и не всегда учитывался русскими людьми XVII и последующих столетий, но в той или иной степени сказывался. Эхо Смуты было слышно и в XVII–XIX вв. — с этого периода в России распространяется самозванчество, ставшее своеобразной культурной традицией и просуществовавшее вплоть до конца XX в. в лице самозваных детей императора Николая II, чудом уцелевших во время екатеринбургской трагедии.

Смута является кратковременном торжеством личностного начала в эпоху Средневековья, когда общественные отношения, по замечанию великого русского историка В. О. Ключевского, строились по принципу «назвался груздем — полезай в кузов». «Каждый ходил в приличном состоянию костюме, выступал присвоенной званию походкой, смотрел на людей штатным взглядом», — писал Ключевский. В XV–XVI вв. в источниках редко встречаются яркие индивидуальные характеристики исторических лиц. Для них свойственны стереотипность и бесцветность. В Смуту на исторической сцене появляются энергичные и активные деятели, борцы за идеи и власть, безрассудные храбрецы и отчаянные авантюристы. Приходят в движение огромные народные массы во многих областях государства. Пробуждается то, что можно в наши дни назвать гражданским обществом, как ни странно применение этого термина к эпохе русского Средневековья.

Пробуждение личностного начала в событиях Смуты предвосхитило выход на историческую арену ярких исторических персонажей Нового времени. Пример вмешательства «холопей» и «сирот» в царские дела стал привлекательным для участников дворцовых переворотов XVIII в., тайных обществ XIX в., вождей народных восстаний…

О динамичных и разнообразных событиях Смутного времени до нас дошло множество свидетельств и сведений. Все они носят общее наименование исторических источников. Это — летописи, исторические повести, хронографы, мемуары, переписка, различные документы. Источники содержат информацию о прошлом, но нуждаются во внимательном изучении и критическом осмыслении. Зачастую они противоречат друг другу: авторы разных сочинений могли не только ошибаться, но и искажать факты в угоду своим представлениям или интересам.

О Смуте сохранились исторические сочинения, как русских, так и иностранных авторов. Именно древнерусские памятники и служат ярким свидетельством того процесса подъема личностного начала, о котором говорилось выше. Наиболее подробные сочинения принадлежат современникам и участникам тех событий: келарю Троице-Сергиева монастыря Авраамию Палицыну, дьяку Ивану Тимофееву, князьям Семену Шаховскому и Ивану Хворостинину, анонимным авторам летописей — «Нового летописца», Пискаревского летописца, «Хронографа 1617 года» и других. Немало описаний оставили и авторы-иностранцы. Среди них были люди разных наций и профессий: голландский купец Исаак Масса, шведский дипломат и военный агент Петр Петрей, офицеры-наемники француз Жан Маржерет и немец Конрад Буссов, участники польской интервенции Самуил Маскевич и Николай Мархоцкий. При разности во взглядах и судьбах этих авторов, почти все они сходятся в одном — их объединяет враждебная настроенность по отношению к России и русским. Многого из русской действительности они не понимали, не могли, да и не хотели понимать. Однако благодаря тесному соприкосновению авторов с главными событиями и деятелями того времени сочинения их содержат очень ценную информацию.

Обилие источников об эпохе Смуты, их информативность и видовое разнообразие дает возможность создать не только живую картину происходящих событий, но также различные гипотезы и версии, объясняющие загадки той эпохи. Зачастую эти гипотезы, имея внешнее наукообразие, являются фантастическими. Многие тайны Смуты так и остаются неоткрытыми до настоящего времени. Таковы, например, загадка смерти царевича Дмитрия Углицкого, тайна личности Лжедмитрия I и Лжедмитрия II. Однако действительность, какая предстает перед исследователями по имеющимся источникам, все равно интереснее любых выдумок, как художественных, так и псевдонаучных.

В событиях Смутного времени сплелось множество противоречий и конфликтов — социальных, политических, международных, национальных. Однако не менее значимо и общественное движение к единению во имя спасения веры и государства, которое воплотилось в деятельности нескольких ополчений (этот термин в XVII в. не применялся и является историографической конструкцией) — ополчения князя М. В. Скопина-Шуйского, Первого ополчения П. П. Ляпунова и Второго ополчения князя Д. М. Пожарского и К. Минина.

Одной из ярчайших страниц в истории Смуты является героическая борьба русского народа с польско-литовской и шведской интервенцией. Слабостью России, истощенной в затянувшейся Смуте, воспользовались соседние державы — Швеция и Речь Посполитая (союз королевства Польского и Великого княжества Литовского, образовавшийся в 1569 г.).

Шведы захватили Великий Новгород и северные русские города. Войска Речи Посполитой после длительной осады взяли Смоленск, захватили Вязьму, Дорогобуж, а польско-литовский гарнизон по согласованию с русским боярским правительством вступил в Москву. В столице установилась власть захватчиков, которые разоряли государственную казну, притесняли жителей и надругались над православными святынями. В 1611 г. началось движение, ставившее своей целью освобождение столицы России от поляков, — Первое ополчение. Из-за розни и вражды между его руководителями и участниками этому ополчению не удалось добиться своей цели, и оно распалось. Новый подъем освободительного движения начался в Нижнем Новгороде. Там сформировалось Второе ополчение во главе с воеводой князем Дмитрием Михайловичем Пожарским и торговцем Кузьмой Мининым. Созданная ими армия в союзе с остатками Первого ополчения, которыми командовал князь Д. Т. Трубецкой, осадила Москву, в тяжелых боях отразила наступление польского гетмана К. Ходкевича и заставила польский гарнизон в Кремле сдаться. Москва была наконец освобождена, и началось очищение всего государства от польских отрядов и разбойничьих шаек, укрепление государственной структуры и восстановление экономики и народного хозяйства.

В начале XXI столетия обращение к событиям Смутного времени и фигурам лидеров Второго ополчения вновь стало актуальным. Смысл этого обращение глубок. Анархия Смуты стала итогом нарушения существовавшего (или мыслившегося) порядка и общественного договора. Первоначально — верховной властью в лице тирана Ивана Грозного, безжалостно мучившего своих подданных. Затем — боярской аристократией, забывшей в борьбе за власть и интригах о государственных интересах, а после — служилым сословием и посадским населением, которые встали на путь клятвопреступления и мятежа. Русская церковь, наблюдая духовный кризис общества, призывала к прекращению мятежей, усмирению междоусобной вражды и объединению против внешних врагов. Эти призывы рассылали выдающиеся церковные деятели той эпохи — патриарх Гермоген, архимандрит Троице-Сергиева монастыря Дионисий, старец Иринарх Затворник. Однако далеко не все современники были готовы прислушаться к здравому голосу Церкви, и, более того, далеко не все ее служители оказались на высоте своего положения. Многие представители духовенства оказались вовлечены в стихию Смуты и не стремились противостоять творившимся мерзостям и преступлениям. Характерный факт — каждая смена власти в том или ином городе сопровождалась крестным целованием, а целовали крест очередному самозванцу в церкви, при руководстве местного священника. Значит, вина за ложное крестоцелование лежит не только на тех, кто его давал, но и на тех, кто его проводил.

«Соборное уложение» 1649 г. за измену государю карало смертью, а за ложное целование в гражданских исках — отлучению от церкви на шесть лет. Считалось, что души преступивших крестное целование предаются «огню негасимому». Патриарх Гермоген в грамоте от 30 ноября 1606 г. объяснял крестные целования «мертвому злодею» страхом — «и которые городы, забыв Бога и крестное целование, убоявся их грабежов и насилия всякого и осквернения жен и дев, целовали крест, и те городы того ж часу пограблены…»

Однако не только страх, но и вера в «царя Дмитрия» двигала многими представителями духовного сословия, поддержавшими врагов Шуйского. Особенно это касалось духовенства мелких монастырей, посадских и сельских священников. В тех районах, где господствовали мятежи, они не могли, и не собирались оказывать сопротивление, а шли за самозванцами и их воеводами, как и большинство прихожан. Сатирический стих «Поп Емеля» показывает такого священника, готового благословить один из многочисленных отрядов болотниковцев или тушинцев:

Ехала свадьба, семеры сани,

Семеры сани, по семеру в санях,

Семеро пешками, а все с бердышками,

Семеро верхами, а все с мешками.

Навстречу той свадьбе поп-от Емеля,

Поп-от Емеля, крест на рамени,

Крест на рамени, полуторы сажени:

«А Боже вам в помочь, духовные дети,

Духовные дети, в чужия-то клети,

В чужия-то клети, молебны пети,

Добро-то берите, а душ не губите».

В этой обстановке распада традиционных связей, попрания святого и измены прежним идеалам Второе ополчение руководствовалось идеей восстановления «правды» и «старины». Все сословия и социальные группы призывались к прежнему «служению», а избрание царя «всей землей» гарантировало соответствие требуемому идеалу праведного, справедливого и милостивого государя.

Князь Пожарский и купец Минин предлагали современникам забыть об эгоистических интересах, отказаться от алчности и хищничества, презреть старые счеты и обиды и встать на путь жертв во имя общего блага. И им это удалось. Важно, что верным залогом успеха стала личная безукоризненная честность тех, кто призывал жертвовать во имя общей цели. Второе ополчение сумело добиться общественного единения и исполнить свое главное предназначение. Иноземный гарнизон был изгнан из стольного града, где ради выборов нового государя собралось обширное общественное представительство — Земский собор 1613 г.

В год 400-летнего юбилея освобождения Москвы представляется, что именно в этом содержится главный завет лидеров Второго ополчения. Единство общества, достигнутое за счет взаимных уступок и отказа от эгоистических интересов различных групп и слоев, а также верховенство идеи порядка и ответственности, стали основой для возрождения России. В лице нового государя, Михаила Романова, уставшее от Смуты общество нашло лидера, не запятнавшего себя участием в интригах или изменах. Юность царя стала одним из его важнейших достоинств. С ним русское общество той эпохи начинало жизнь «с чистого листа», но не выходя за пределы отеческой традиции. И царь Михаил Федорович оправдал возлагавшиеся на него надежды. Кроткий и богомольный, подобно своему дальнему родичу, царю Федору Ивановичу, он не мстил за прежние обиды, не затевал громких процессов с наказанием за прежние прегрешения, не прибегал к репрессиям. Напротив, тихий государь-юноша сумел сплотить вокруг себя страну, начать и успешно осуществлять преодоление тяжелейших последствий «Московского разорения».

4 ноября 2005 г. в России впервые отмечался День народного единства. По церковному календарю в этот день (22 октября старого стиля) отмечается празднование чудотворной иконы Казанской Божией Матери в память об освобождении Москвы от польско-литовских захватчиков. 22 октября войска Второго ополчения совместно с казаками князя Д. Т. Трубецкого из Первого ополчения отвоевали у поляков стены Китай-города, что современники событий связали с заступничеством чудотворной иконы. Более трехсот лет это событие вспоминалось как важный церковный и гражданский праздник, а ныне, после десятилетий атеистического забвения, о нем вновь вспомнили и заговорили. Общегосударственное празднование Дня народного единства показывает, что в осмыслении событий Смуты — победы над внутренним хаосом и иноземными захватчиками — современное общество должно обрести пример и урок. Обретет ли? Этот вопрос пока остается открытым. К сожалению, верное понимание событий 400-летней давности приходит к нашим современникам с большим трудом. И чем скорее оно придет, тем больше у нас шансов избежать повторения тех страшных, катастрофических событий.

Российское государство к концу XVI в. Причины смуты

Первая половина XVI в. была периодом решения сложных проблем, больших достижений и успехов молодого Российского государства во внешней и внутренней политике. При великом князе Василии III Ивановиче (1505–1533) продолжились процессы, начатые в правление его отца, объединителя Руси Ивана III (1462–1505) — объединение русских земель вокруг Москвы и формирование централизованного государственного аппарата. Развитие основных направлений политики Василия III происходило в правление его вдовы великой княгини Елены Васильевны Глинской (1533–1538), при которой была проведена монетная реформа, направленная на создание единой денежной системы в государстве. Ее результатом — самым мелким современным номиналом, копейкой, мы пользуемся до наших дней.

Внезапная смерть энергичной великой княгини привела к ослаблению государственной власти — сыну и наследнику Василия III великому князю Ивану IV Васильевичу ко времени вступления на престол было всего семь лет. Власть перешла к боярам и представителям приказного аппарата, которые соперничали между собой. Усилились злоупотребления городских воевод и местной администрации. Малолетний государь рос в атмосфере вражды и обмана. Это способствовало тому, что он рано начал обнаруживать недетскую жестокость. В 1543 г., в тринадцать лет, он приказал казнить одного из видных вельмож, претендовавших на первостатейную роль в государстве, — князя Андрея Михайловича Шуйского. С тех пор, как пишет летопись, «начали бояре боятися, от государя иметь страх и послушание». У кормила управления государством оказались родственники Ивана IV по матери князья Глинские. Сам великий князь предавался развлечениям и жестоким забавам, не участвуя в государственной жизни.

В 1547 г. по инициативе митрополита Макария, в ознаменование того, что Россия стала единым могущественным государством, сравнимым с империями древности, состоялось торжественное венчание Ивана IV на царство. Великий князь принял титул, который до этого употреблялся только по отношению к византийским императорам и ханам Золотой Орды (верховным владыкам Руси в XIII–XIV вв.).

Внешний блеск царской власти не отразился на положении подданных. Злоупотребления почувствовавших себя всесильными больших и мелких властителей (бояр, наместников, воевод, дьяков) усиливались. Чаша народного терпения переполнилась, и после разрушительного пожара 1547 г. в Москве поднялось масштабное восстание, направленное против князей Глинских. Дядя царя, князь Юрий Васильевич, был убит, другой дядя, князь Михаил, и бабушка, княгиня Анна, чудом избежали смерти. В Москве перебили слуг Глинских, а также дворян, переселившихся в Москву из Северской земли, откуда были родом и сами Глинские. Разгневанная толпа приходила к воротам царской загородной усадьбы Воробьево, требуя от молодого государя выдачи его родственников. Эти события ужаснули Ивана IV и заставили его подумать о причинах народного недовольства. Было очевидно, что для их искоренения требуются установление порядка в стране и перемены в управлении.

Вокруг молодого царя сложился кружок единомышленников, получивший в историографии название Избранной рады. Лидерами этого неформального правительства стали священник Сильвестр и дворянин Алексей Адашев. Вероятно, входили в Избранную раду бояре князь Андрей Курбский, князь Дмитрий Курлятев и некоторые другие. Избранная рада в согласии с царем в течение десяти лет осуществляла ряд важных реформ, направленных на централизацию управления и установление законности — был создан «Судебник» (свод законов); проведена реформа местного управления, направленная на облегчение положения населения; появилось «Уложение о службе», определявшее порядок несения воинской службы дворянством; оформилась система органов управления — приказов; было создано регулярное стрелецкое войско и т. д.

Укрепление центральной власти в результате реформ Избранной рады позволило достигнуть выдающихся внешнеполитических успехов. В 1552 г. после долгих лет противостояния под ударами русского оружия пало враждебное Казанское ханство. Спустя два года к России было бескровно присоединено Астраханское ханство. Огромные территории Среднего и Нижнего Поволжья вошли в состав Российского государства. Состоялись успешные походы против Крымского ханства. В 1557 г. верховную власть московского царя признал над собой сибирский хан Едигер (правда, вскоре он был свергнут с престола Кучумом и присоединение Сибири к России отодвинулось более чем на двадцать лет).

В 1558 г. Иван IV обратил свое внимание на запад и вступил в войну с Ливонским орденом за выход к Балтийскому морю. Главной задачей этой войны было получение возможности свободной морской торговли с Западной Европой. Первоначально успех был на стороне русских войск. Орденское рыцарское войско не могло противостоять многочисленным отрядам дворянской конницы, стрельцов и татар. Один за другим переходили в руки воевод ливонские (прибалтийские) города. Но в 1561 г. на стороне Ордена выступила Польша, и России пришлось иметь дело с более сильным противником. Наступила полоса неудач.

Поражения в Ливонской войне обострили взаимоотношения Ивана IV со своими советниками. К этому времени энергичный царь тяготился опекой Сильвестра и Адашева, и без колебаний пошел на разрыв с ними. Правительство Избранной рады пало, и начались репрессии против воевод. Эта политика вызвала протесты со стороны боярства и дворянства, что еще более усугубило конфликт царя с правящим сословием. В декабре 1564 г. Иван IV неожиданно провозгласил, что оставляет трон. После двух недель путешествия по Подмосковью государь обосновался в Александровой слободе, бывшей старинной вотчиной московских князей. Туда к нему и отправилась с униженными мольбами делегация Боярской думы. После переговоров с боярами царь согласился вернуться на престол, но выдвинул условием создание особого учреждения — опричнины и получение бесконтрольного права казнить «изменников». Само слово «опричнина» в старину обозначало особенный удел вдовы. Представляется, что царь, не чуждый мрачного юмора, избрал это наименование с той же иронией, с какой Екатерина II именовала себя «бедной вдовой».

Опричнина явилась своеобразным государством в государстве. Под нее выделялись значительные территории, было создано опричное войско (из прежнего служилого сословия, дворян, которые проходили жесткий отбор) и особый аппарат управления. Главной задачей новых слуг царя — опричников — стало изобличение измен и заговоров, которые, по мнению Ивана IV, постоянно зарождались в земщине — второй половине государства. Начался семилетний период страшных репрессий и террора. Казням и пыткам подвергались люди различных сословий. Встав во главе опричного войска, Иван IV, получивший вследствие своей жестокости прозвище Грозный, громил целые города, тысячами уничтожая ни в чем не повинных людей. Тверь и Новгород были разгромлены наподобие вражеских городов, массовые казни производились в Москве. Головы казненных «метали» под ворота боярских домов, обитателей которых царь пока еще не обвинял напрямую, но таким страшным образом предупреждал. Опричники громили вотчины опальных бояр и дьяков, без жалости истребляя дворовых и крестьян. Опричники зверствовали как по воле царя, так и по своему почину, обогащаясь за счет земских.

Опричнина была отменена столь же внезапно, как и введена, — в 1572 г. Впоследствии, вплоть до самой смерти, Иван Грозный многократно прибегал к террору, но подобного размаха казни уже не достигали. Смысл опричнины долго был и до сих пор является темой научных дискуссий. Одни ученые видели его в борьбе Грозного с боярской оппозицией, другие — в ликвидации последствий феодальной раздробленности (независимость Новгорода, самостоятельность Церкви, княжеское землевладение). В. Б. Кобрин предположил, что опричнина стала альтернативой реформам Избранной рады. Это был хирургический путь мероприятий, направленных на централизацию, вместо терапевтического пути, связанного с постепенным реформированием системы. Существует, наконец, и такая точка зрения — боярские заговоры были реальностью и опричнина была направлена против измены и являлась инструментом в создании мощной государственности. Именно так смотрел на опричнину Сталин, и в настоящее время находится немало поклонников этой позиции. Скорее всего, опричнина была универсальным средством в борьбе со всем, что представлялось царю противостоящим его неограниченной власти и эффективному управлению государством (Иван Грозный соединял эти два понятия в неразрывное целое). И она действительно создала неограниченное самодержавие, или, вернее, деспотизм Ивана Грозного. Однако для страны он стал не благом, а катастрофой.

Опричнина ужаснула и поразила современников. Уже авторы исторических повестей начала XVII в. видели в ней истоки будущей гражданской войны. Дьяк Иван Тимофеев писал, что царь Иван «всю землю державы своея яко секирою наполы (пополам)… рассече» и «крамолу междоусобную возлюби, и во едином граде едины люди на другие пусти». Семена вражды и злобы — «лютости», по выражению той эпохи, — были посеяны в обществе и вызвали спустя двадцать лет после смерти Грозного социальный взрыв.

Не менее важными были и экономические последствия опричной политики. Большинство пахотных земель в центре государства запустели. По данным писцовых книг 1580-х гг., в новгородской Деревской пятине «в пусте» лежали 98 % земель, на соседних, тверских землях, запустение охватило 70 % пашни, в Московском уезде — 84 %. Писцы честно отмечали в книгах причины запустения — одного крестьянина убили опричники, а его сыновья сбежали, спасаясь от расправы, другой был ограблен и пошел скитаться по Руси, третий — убит ливонскими «немцами».

Тысячи крестьян были убиты или бежали от опричного террора на окраины страны (в первую очередь, на юге и в Поволжье). Правительство пыталось решить эту проблему запретом «крестьянского выхода» (ухода от землевладельца), но крестьяне продолжали бежать, а недовольство усиливалось. Произведенные опричниной опустошения усугублялись многократным усилением налогов для ведения разорительной двадцатипятилетней войны за Ливонию, нашествиями татар и эпидемиями чумы.

Очевидно, что своими корнями Смутное время уходит в эпоху Ивана Грозного, переломным моментом которой является опричнина. Опричнина вызвала раскол в правящем сословии, посеяла вражду и ненависть среди некогда единой и составлявшей главную опору власти московских государей социальной группы — «двора», включавшей боярство и наиболее значимые дворянские роды. Глубокий экономический кризис вынудил правительство Ивана Грозною и его преемника царя Федора Ивановича принять меры к запрещению «крестьянского выхода», что вызвало массовое недовольство крестьян и в дальнейшем привело к возникновению крепостного права.

Иван Грозный положил начало и еще одному кризису — династическому. В 1581 г. царь в гневе ударил своего старшего сына и наследника царевича Ивана Ивановича посохом в висок и нанес ему смертельную рану. Второй сын Грозного — Федор — из-за физической слабости и по складу своего характера был не способен полноценно нести бремя государственного управления. Младшему сыну, царевичу Дмитрию, ко времени кончины отца было всего два года. Таким образом, в роду московских государей не было личности, способной разрешить трудную задачу по выходу из кризиса, да и сама династия оказалась под угрозой прекращения.

Третьей составляющей кризисного процесса, охватившего Россию к концу правления Ивана Грозного, был кризис, который можно охарактеризовать современным термином «идеологический». Московское самодержавие, сформировавшееся во второй половине XV-первой половине XVI в., опиралось на византийское учение о божественном характере царской власти. На Руси были широко известны слова византийского писателя VI в. Агапита: «Естеством бо земным подобен есть всякому человеку царь, властию же сана, яко Бог». Падение Византии под ударом турок в 1453 г. привело к тому, что, согласно русским представлением, роль общемирового центра православия перешла к России, а роль императора как главы всех христиан и всего тварного мира — к русскому царю.

Наиболее четко выразил эти представления видный церковный деятель и писатель преподобный Иосиф Волоцкий (1439–1515). В послании к Василию III он характеризовал власть московского государя как абсолютную и неограниченную, которая распространяется не только на светскую, но и на церковную сферу. Главные обязанности государя, за которые он несет ответ перед Богом, — соблюдение порядка в обществе, правый суд, наказание «неправды». При этом государь, будучи блюстителем чистоты веры, должен «казнить» не только за «татьбу и разбой», по и за еретичество.

О широком распространении представлений о безграничной власти царя свидетельствуют многочисленные описания иностранцев и русские источники. На Руси была широко распространена весьма характерная пословица: «Ведает Бог да великий государь», приравнивающая царя к Богу в познании истины.

Но в то же время Иосиф Волоцкий четко различал самодержавие и деспотизм. Государь, согласно Иосифу Волоцкому, должен опираться, прежде всего, на «правду», на соблюдение божественных законов. Если царь, властвуя над людьми, «над собою же имеет» царствующими скверные «страсти и грехи, сребролюбие же и гнев, лукавство и неправду, гордость и ярость», — «таковой царь не Божий слуга, но диавола, и не царь, но мучитель». Такому царю, «на нечестие и лукавство» приводящему людей, не подобает подчиняться, даже если это грозит смертью.

Политика опричного террора Ивана Грозного и сопровождавшие ее мероприятия способствовали укреплению в народе представлений о царе ложном, слуге владыки темного мира, царе-самозванце. Опричники, совершавшие ужасные злодеяния, были одеты по приказу царя в монашескую одежду, что представлялось кощунством и роднило опричников и самого царя с ряжеными, традиционно воспринимавшимися как слуги дьявола. Опричники клялись не иметь общения с земскими, отказаться от своих родителей и предков, что соответствует отказу от веры предков. Это отметил и дьяк Иван Тимофеев, который писал, что Иван Грозный «едины люди раздели и яко двоеверны сотвори». В представлениях русского человека эпохи Средневековья иная, кроме православной, вера представлялась отступничеством, «бесовством».

Вершиной кощунственных игр Ивана Грозного стал маскарад с посажением на царский престол Симеона Бекбулатовича. В 1575 г. царь неожиданно отрекся от престола и посадил на трон с титулом «великого князя московского» крещеного татарского хана Симеона Бекбулатовича. Сам же Иван Грозный принял имя князя «Ивана Московского» и занял место среди бояр нового государя. Несомненно, Грозный по-прежнему продолжал управлять страной, но на троне пребывал другой человек — царь-самозванец, потомок мусульманских ханов Золотой Орды. Через год Иван Грозный возвратил себе престол, но в народном сознании этот эпизод не мог не произвести глубокого негативного впечатления.

Несомненно, Иван Грозный не представлял, какой ужасный символический смысл видели в его действиях подданные. Он стремился к установлению основанной на всеобщем страхе абсолютной власти и достиг этого. Однако к 1598 г., когда на трон был впервые в российской истории избрал Борис Годунов — государь, не принадлежавший к царской династии, — представления о «неистинном царе», царе-самозванце, уже были распространены довольно широко. Почва для борьбы с царской властью под знаменами претендентов, объявлявших себя «истинными» царями, была готова.

Смута является первым широкомасштабным кризисом, охватившим единое Московское государство. Впервые в русской истории верховная — царская — власть стала объектом притязаний со стороны лиц, как не принадлежавших к правящей династии, так и выдававших себя за потомков царского рода, которыми они не являлись (самозванцев). Причины Смуты лежат в сочетании трех кризисных явлений, возникших в правление Ивана Грозного. Это, во-первых: социально-экономический кризис — разорение страны и обнищание населения, что вызвало появление указов о закрепощении крестьян, воспринятых с большим недовольством. Во-вторых, это династический кризис — пресечение династии Рюриковичей на московском престоле в 1598 г. после смерти царя Федора Ивановича. В-третьих, идеологический кризис, крушение представлений об истинном царе и распространение представлений о царе-самозванце. К этим объективным причинам примыкает и множество факторов частного характера — борьба за власть в среде московского боярства, загадочная кончина наследника престола царевича Дмитрия Ивановича Углицкого, вступление казачества на политическую арену, вмешательство соседних держав в борьбу за власть между претендентами на русский престол и другие. Все они стали причиной глубочайшего политического и духовного кризиса российского общества начала XVII в., вылившегося в открытое противостояние — первую гражданскую войну в отечественной истории.

В преддверии смуты

Незадолго до своей смерти Иван Грозный назначил при своем сыне Федоре регентский совет, который, по мысли царя, должен был помочь его наследнику в управлении страной. Вероятнее всего, в его состав входили самые влиятельные из бояр — глава Боярской думы князь Иван Федорович Мстиславский, герой обороны Пскова во время Ливонской войны князь Иван Петрович Шуйский, дядя царя Федора по линии матери, уважаемый народом, Никита Романович Юрьев, шурин царя Федора, брат его супруги Ирины, Борис Федорович Годунов, любимец Грозного, оружничий Богдан Яковлевич Вельский. У историков нет прямых данных об этом совете, и его существование, как и его состав, установлены на основании донесений иностранных дипломатов о делах в Московии.

Сразу же после смерти царя Ивана 18 марта 1584 г. среди членов регентского совета и Боярской думы началась борьба за власть и влияние на нового государя. К 1587 г. первенствующее положение при дворе занял боярин Борис Федорович Годунов, самый молодой из регентов. Годунов сумел одолеть своих политических противников, и в том числе влиятельную боярскую партию князей Шуйских, и постепенно забрал в свои руки все рычаги управления государством. Противники Годунова были отправлены в ссылки и дальние монастыри, некоторых из них тайно умертвили. Власть Бориса Годунова при царе Федоре была огромной. Англичане именовали его в своих грамотах «лор дом-протектором», а королева Елизавета называла «любимым кузеном».

Не менее красноречивы в описаниях могущества Бориса Годунова и русские источники, в том числе и официальные. Так, русский посол в Персии князь Звенигородский описывал характер власти Годунова следующими словами: «У великого государя нашего многие цари, и царевичи, и королевичи, и государские дети служат[1], а у Бориса Федоровича всякий царь, и царевичи, и королевичи любви и печалованья к государю просят, а Бориса Федорович всеми ими по их челобитью у государя об них печалуется и промышляет ими всеми». Таким образом, ранг Годунова был вознесен послом куда выше боярского — над вассалами царя, непосредственно после государя. Другой посол, Новосильцев, еще в 1585 г., отвечал гнезднинскому архиепископу, сравнившему Годунова с Адашевым: «Алексей был разумен, а тот не Алексеева верста: то великий человек, боярин и конюший, а се государю нашему шурин, а государыне брат родной, а разумом его Бог исполнил и о земле великий печальник». К копну правления царя Федора Борис приобрел титул «царский шурин и правитель, слуга и конюший боярин и дворовый воевода и содержатель великих государств — царства Казанского и Астраханского».

Годунов принимал иноземных послов и вел дипломатическую переписку, во время церемоний стоял рядом с царем с державным яблоком в руках, за его здоровье пилась особая заздравная чаша на пирах. Таким образом, имя истинного правителя государства вовсе не скрывалось, а, напротив того, демонстрировалось как русским, так и иноземцам.

Прежде чем перейти к государственной деятельности Годунова, рассмотрим биографию этого необыкновенного для русского Средневековья человека. В популярную литературу достаточно прочно вошли слова А. С. Пушкина о Борисе: «Вчерашний раб, татарин, зять Малюты…» Еще летописные повести XVII в. присвоили Годунову имя «лукавого раба», а вслед за ними и позднейшая историография отказывала ему в знатности происхождения. Подчеркивалось и «татарское» происхождение правителя — согласно родословной легенде, предком Годуновых, Сабуровых и Вельяминовых был ордынский мурза Чет. Исследования академика С. Б. Веселовского доказали недостоверность этого предания. Тем не менее для феодалов XVI в. наличие предка — выходца из дальних земель было вопросом генеалогического престижа. Родство Годунова с опричным палачом Малютой Скуратовым (Григорием Лукьяновичем Вельским) — факт достоверный. Вместе с Годуновым эту честь разделяли князь И. М. Глинский (двоюродный брат Ивана Грозного по матери) и князь Д. И. Шуйский, женатые на других дочерях Малюты. Поэтому вряд ли кто-либо в конце XVI столетия стал бы упрекать Годунова тем, что он происходит от татар и состоит в родстве с Малютой.

Род Годуновых восходит к старомосковскому боярству. Их предки служили московским князьям с XIV в. Годуновы владели вотчинами в Костромском уезде и при введении опричнины вошли в состав новых государевых слуг. В опричнине сделал свою карьеру Дмитрий Иванович Годунов, который получил придворную должность постельничьего. По-видимому, он совмещал с ней пост руководителя тайного сыска. В число опричников попал и племянник Д. И. Годунова — Борис Федорович, сын Федора Ивановича Кривого. Борис быстро продвигался по служебной лестнице. В различных походах он был оруженосцем царевичей Ивана и Федора Ивановичей, а на царских свадьбах 1573 и 1580 гг. был «дружкой» царя.

После отмены опричнины Годунов был включен в число дворовых, пришедших на смену прежним любимцам царя — опричникам. В списке «двора» он помечен с окладом в 50 рублей в год, что представляло пятнадцатую статью из 31 статьи дворянских денежных окладов. Удача сопутствовала Годунову и в местнических делах, но вершиной успеха его рода при Иване Грозном стала женитьба в 1575 г. царевича Федора Ивановича на Ирине Федоровне Годуновой, сестре Бориса. В 1580 г. Борис Федорович получает боярство и входит в ближнее окружение царя Ивана Грозного. В научной литературе существует версия о том, что Борис Годунов и оружничий Б. Я. Вельский, любимец Грозного и свояк Годунова по жене, опасаясь опалы, умертвили царя Ивана. Однако, подкрепленная лишь косвенными доказательствами, она остается не более чем гипотезой.

В этот период в управлении государством Борису Годунову удалось добиться больших успехов — как во внутренней, так и во внешней политике. При Годунове были приняты законы, направленные на улучшение материального положения дворян и тяглых (плативших налоги — «тягло») городских жителей. В результате частично восстановилась экономика городов, увеличились торговые обороты, что было связано и с мирными временами. Как уже говорилось выше, правительство Годунова было вынуждено упразднить крестьянский «выход» от одного землевладельца к другому, который традиционно осуществлялся «за неделю до Юрьева дни осеннего и неделю после Юрьева дни осеннего» (т. е. в период с 19 ноября по 3 декабря). По-видимому, это важнейшее для судеб русского крестьянства и России в целом решение не было оформлено специальным указом. Закрепощение крестьян стало результатом ряда законодательных и иных мер правительства, начатых в 1581 г. Окончательно оно утвердилось только в 1649 г., хотя главное событие — отмена права крестьянского «выхода» — произошло при царе Федоре и правителе Борисе Годунове. Закрепощение крестьян отвечало интересам служилого сословия, дворянства, составлявшего основу вооруженных сил страны и главную опору трона. По-видимому, у правительства Годунова не было иных средств спасти от разорения дворянство, существовавшее за счет крестьянского труда.

Правитель придавал большое значение каменному строительству. В 80-90-е гг. XVI в. были основаны и заселены многочисленные крепости в Поволжье, на южной окраине России и в Сибири. В старых городах возводились новые крепостные стены, расширявшие территорию посада. Известно о строительстве новых стен в Смоленске, Казани, Астрахани, Москве. Ряд проводимых Годуновым мер — борьба со взяточничеством, благотворительные акции — был направлен на то, чтобы снискать популярность в широких слоях населения, чего и удалось достичь правителю. В отличие от Ивана Грозного, Годунов заботился о благосостоянии народа, возрождении экономики страны и укреплении се обороноспособности. Впервые за долгие годы население могло вздохнуть свободно. Но глубина кризисных явлений была столь велика, что самые разумные меры правительства Бориса Годунова так и не смогли достичь их преодоления. Социальная напряженность не покидала общество. Так, в 1594 г. энергичные хозяйственные меры старца Иосифо-Волоколамского монастыря Мисаила (в миру Михаила Безнина, бывшего видного опричника), который перевел монастырских крестьян с денежного оброка на барщину, вызвали неповиновение крестьян. Крестьяне перестали давать «дани» и работать на монастырь, рубили монастырский лес, били и изгоняли приказчиков. И все же такие события были редкостью. В большинстве областей России царствование «благочестивого» Федора Ивановича стало временем спокойствия и возрождения. К сожалению, этот период оказался недолгим.

Во взаимоотношениях с другими странами Годунов стремился к укреплению мира и торговых связей. Боевые действия велись только со Швецией, но попытка отвоевать русские земли на Балтийском море окончилась неудачей. По договору 1595 г. Швеция возвратила России Корелу и города, взятые «с боя» (Ям, Ивангород, Копорье и другие), но выход русским судам в Балтийское море был по-прежнему закрыт блокадой шведов. Зато успешно продолжалось наступление русских в Сибири. В 1586 г. отряд Ивана Мясного и Василия Сукина основал старейший русский город в Сибири — Тюменский острог. В 1587 г. был возведен Тобольск, в 1593 г. построили Пелым и Березов, в 1594 г. — Сургут, в 1595 г. — Нарым и Обдорск, в 1596 г. — Кеть. В 1598 г. воевода Андрей Матвеевич Воейков окончательно разгромил бывшего сибирского хана Кучума, который вскоре был убит ногаями. К началу XVII в. русским принадлежала почти вся Западная Сибирь — от Обской губы на севере до Тары и Кузнецка на юг.

Именно в правление Годунова в Москве было учреждено патриаршество (в 1589 г.). До этого главой Русской церкви был митрополит Московский. Значение этого события трудно переоценить: отныне Русская церковь обретала самостоятельность (автокефалию) наряду со старейшими православными церквами, и право рукополагать в митрополиты самостоятельно, без санкции вселенского патриарха. Учреждение патриаршества в России стало результатом длительной работы русских дипломатов с патриархами Православного Востока, среди которых далеко не все готовы были согласиться с тем, что далеко на Севере появится еще одна, могущественная патриаршая кафедра. Первым русским патриархом стал митрополит Иов, верный союзник Годунова, обязанный ему своим возвышением.

При всей сложности взаимоотношений между восточными патриархами и русской кафедрой, учреждение патриаршества и официальная автокефалия Русской церкви стали событиями всемирно-исторического значения. Для России это ознаменовало окончательную победу имперской теории «Москва — Третий Рим», утверждение за Российском царством значения «православного» и «богохранимого». В дальнейших событиях Смуты восприятие России как мировой православной империи имело важнейшее значение для консолидации общества в противостоянии разрушительным процессам.

Выдающееся качества Годунова-правителя отмечались пс только официальными источниками того периода, но и более поздними авторами — несмотря на их зачастую отрицательное отношение к Борису. «Царь же Борис о всяком благочестии и о исправлении всех нужных царству вещей зело печашеся (много заботился. — С.Ш..)… о бедных и о нищих крепце промышляше, и милость от него к таковым велика бываше; злых же людей люте изгубляше. И таковых ради строений всенародных всем любезен бысть», — писал келарь Авраамий Палицын. Хотя эти слова относятся к деятельности Годунова в бытность его уже царем, различия между деятельностью Бориса на троне и у трона царя Федора весьма незначительны.

Зловещей страницей правления Годунова, бросающей тень на его имя, является таинственная кончина в Угличе восьмилетнего царевича Дмитрия, младшего сына Ивана Грозного. 15 июня 1591 г. царевич был найден мертвым на дворе, где играл со своими сверстниками. Горло ребенка пересекала ножевая рана. Мать царевича, царица Мария Федоровна, и ее родственники бояре Нагие объявили, что Дмитрий был убит присланными от Годунова убийцами. Загудел набат, сбежавшиеся угличане бросились на людей, которых обвиняли Нагие, и убили их. Среди убитых был государев дьяк Михаил Битяговский, враждовавший с Нагими, его родственники и слуги. Досталось «мамке» (воспитательнице) царевича Василисе Волоховой, которую сама царица жестоко избила поленом, обвиняя в том, что ее сын Осип зарезал царевича. Осип Волохов также был убит.

Через несколько дней в Углич прибыла следственная комиссия под началом митрополита Сарского и Подонского Геласия и боярина князя Василия Ивановича Шуйского. Опрашивая свидетелей, комиссия выявила две версии — версию Нагих об убийстве царевича и версию о несчастном случае. Очевидцы рассказывали, что царевич был подвержен недугам «падучей болезни» — эпилепсии, во время которых бился так, что его приходилось держать. Однажды во время приступа он «поколол сваею» мать, царицу Марию; в другой раз «объел руки Ондреевой дочке Нагово», и «как на него болезнь придет и царевича как станут держать, и он в те поры ест в нецывенье за что попадетца». Такой же приступ случился с царевичем и 15 мая — «и пришла на него болезнь черной недуг, и его бросило о землю, а у него был ножик в руках, и он тем ножиком сам покололся». Наиболее убедительны показания, которые дала Арина Тучкова, кормилица царевича: «Ходил царевич Дмитрий в субботу по двору, играл с жильцы[2] ножиком, и она того не уберегла, как пришла на царевича болезнь черная, а у него в те поры был нож в руках, и он ножом покололся, и она царевича взяла к себе на руки, и у нее царевича на руках не стало».

Опираясь на показания подавляющего большинства свидетелей, комиссия пришла к выводу, что царевичу «смерть прилучилась Божиим судом», и во время падучей он «самозаклался». Нагих обвинили в подстрекательстве к бунту и убийствам; угличан выслали в Сибирь, где населили ими целый город — Пелым. Однако официальное заключение следственной комиссии не успокоило взбудораженные умы. Обвинение Годунова в организации убийства широко распространилось в народе, и уже никакие меры правителя спасти свою репутацию не имели успеха. И руководство войсками, собранными для отражения нашествия крымского хана, и щедрая раздача милостыни пострадавшим во время московских пожаров — все это трактовалось в худшую для Годунова сторону: говорили, что он сам и призвал на Русь крымского хана, он же поджег Москву с тем, «чтобы одна беда перебила другую, и каждый больше скорбел бы о собственном несчастье, нежели о смерти царевича».

Историки детально обсуждали причастность Годунова к смерти царевича, и разделились на сторонников вины и невиновности правителя[3]. Важной вехой в этих исследованиях стало тщательное палеографическое изучение «обыскного» (следственного) дела о смерти царевича Дмитрия и мятеже в Угличе, проведенное в 1970-е гг. под руководством А. П. Богданова. Список этого документа дошел до нас в неполном виде, часть листов были утрачены, другие поменяли местами архивисты XVII–XVIII вв. Восстановить первоначальный вид документа, установить порядок и особенности делопроизводства, время и место его создания были главными задачами исследования. В результате А. П. Богданов пришел к выводу о фальсификации результатов следствия; главной целью комиссии было доказать версию о несчастном случае и об измене Нагих. Этот вывод был сделан на основании как внешней, так и внутренней критики источника. Богданов установил, что список дела, представленный на рассмотрение Освященного собора, отличался от первоначального черновика. Окончательный документ переписывали в Москве. При этом, уже в Угличе, как считает исследователь, комиссия применяла к свидетелям сильное давление, навязывая им свою версию случившегося, о чем свидетельствуют трафаретные, повторяющиеся формулировки описания смерти царевича. Так же комиссия навязала допрашиваемым свою версию мятежа в Угличе, обвинив в нем Нагих. Спорить с аргументацией специалиста-палеографа трудно. Однако представляется, что и Богданов в данном случае пристрастен. Ведь в деле есть показания прямых очевидцев смерти царевича (в том числе и кормилицы Тучковой, о которой говорилось выше). Получается, что они солгали перед владыкой Геласием, присутствие которого должно было напомнить им о Божием суде?

Трудно сказать, чем отличался черновик дела от итогового варианта, составленного в Москве, поскольку самого черновика не сохранилось. Однако сама перебелка документа не может быть доказательством того, что итоги следствия подделаны. То, что показания угличан относительно смерти царевича следуют определенному словесному формуляру, скорее является особенностью делопроизводства того времени. Много ли можно было добавить к фразе «и ево о землю бросило и он накололся ножом сам»? Нельзя отрицать и вины Нагих в убийстве дьяка, бывшего в Угличе агентом Годунова. Автору этих строк представляется маловероятной мистификация итогов следствия, а вместе с этим и версия об убийстве царевича агентами Годунова. Получается, что за ней ничего не стоит, кроме убеждения, что Борису была выгодна смерть царевича, запутанного делопроизводства «обыскного» дела и слухов, распространявшихся современниками. Известно, что «рабоцаря» обвиняли в убийстве чуть ли не всех венценосных особ — Грозного, царя Федора, царицы Ирины, своей сестры, и даже жениха дочери Ксении, королевича Иоганна. Таким образом, слухи являются не более чем слухами. Тем не менее версию о причастности Годунова к смерти потенциального конкурента не следует сбрасывать со счета.

В. Б. Кобрин, рассмотрев все возможные варианты развития событий угличской трагедии 15 мая 1591 г., выдвинул свою, весьма интересную версию событий. Историк пишет, что «если мальчику-эпилептику дать в руки нож или свайку, да еще в период учащения припадков, то ждать конца пришлось бы недолго. Именно такой путь — наиболее безопасный для правителя, не оставляющий следов, — соответствовал психологии Бориса Годунова, человека, всегда стремившегося покончить со своими врагами тихо, без шума и театральных эффектов». Не была ли исполнительницей этого замысла мамка Василиса Волохова? Обратим внимание, что царевич умер на руках у Арины Тучковой, а царица Мария принялась избивать Василису Волохову. Затем царица обвинила в смерти Дмитрия сына Волоховой, Осипа, и тот сразу же был убит. Свидетели указывают, что Осипа «привели к царице вверх к церкве к Спасу, и тут ево перед царицею убили до смерти», а затем издевались над трупом. Не сработал ли тут древний принцип «око за око, зуб за зуб»? Да и сама Волохова едва осталась жива после побоев, нанесенных ей царицей, а потом и ее братом, Григорием Федоровичем Нагим.

Наконец, недавно историк Л. В. Столярова и медик П. В. Белоусов пришли к иной, пожалуй, наиболее естественной, но для нас неожиданной версии событий. Исследовав показания свидетелей в следственном деле, а также другие свидетельства источников, авторы этой гипотезы пришли к выводу о том, что царевич умер во время тяжелого припадка эпилепсии. Его болезнь постепенно прогрессировала, что и привело к такому концу. Была ли в предсмертных конвульсиях им нанесена самим себе ножевая рана, или это лишь показалось современникам, в таком случае уже неважно. Она не могла стать причиной летального исхода. Эта версия освобождает Бориса Годунова от обвинений в убийстве, но и она не дает ответа на все возможные вопросы. Какова была роль ножевого ранения на шее царевича и как оно появилось? С чем связаны загадки следственного дела? Почему следственная комиссия так упорно держалась диагноза «самозаклание», не указав на истинную причину гибели царевича — «падучую болезнь»?

Обстоятельства смерти царевича Дмитрия Углицкого по-прежнему загадочны, но она расчистила Годунову путь к престолу. Правда, в 1592 г. у царя Федора и царицы Ирины родилась дочка Феодосия, но ей был сужден недолгий век — спустя два года девочка умерла. После этого, по-видимому, царственные супруги отчаялись иметь наследство. Неслучайно после смерти царевны Борис Годунов во время собственных дипломатических приемов начал представлять рядом с собой и сына Федора, как бы намекая на наследственность своей власти.

6 января 1598 г. скончался царь Федор Иванович, не оставивший после себя ни наследников, ни завещания. Бразды правления перешли к вдове царя Ирине Федоровне, но она вскоре приняла монашество и удалилась в Новодевичий монастырь. Впрочем, на первых порах царица-инокиня Александра продолжала считаться правительницей государства: от ее имени издавались указы, посылались грамоты, к ней шли воеводские отписки. Надо полагать, что за сестру-царицу распоряжался Годунов.

Между тем на пути Бориса Годунова к трону стояли весьма серьезные соперники — семья Романовых, сыновья Н. Р. Юрьева, умершего 23 апреля 1586 г., двоюродные братья царя Федора, представители знатнейшего старомосковского боярского рода. О том, что царь Федор, умирая, якобы завещал престол старшему из Романовых — Федору Никитичу, сообщает ряд источников, как русских, так и иностранных. Братья Никитичи — Федор, Александр, Михаил, Иван и Василий — только вступили на политическую арену при царе Федоре Ивановиче. Первоначально их поддерживал Борис Годунов, которому вверил попечение о сыновьях Н. Р. Юрьев. Но к концу правления царя Федора пути Романовых и Годунова разошлись. Федор Никитич получил боярство в 1586 г. Это был первый красавец и щеголь в Москве, любитель соколиной и псовой охоты. Голландец И. Масса дает выразительное описание этого вельможи: «Красивый мужчина, очень ласковый ко всем и такой статный, что в Москве вошло в пословицу у портных говорить, когда платье сидело на ком-нибудь хорошо: „Второй Федор Никитич“; он так ловко сидел на коне, что всяк, видевший его, приходил в удивление».

Братья Никитичи не могли равняться с Годуновым по опыту государственной деятельности, зато по московским меркам Борис был выскочкой — первым из рода получил боярство его дядя, а предки Романовых имели боярский чин, начиная с Андрея Кобылы, служившего Ивану Калите и Семену Гордому. Потомки Кобылы (Кошкины, Захарьины, Юрьевы) всегда занимали первые места в Боярской думе. Романовы пользовались большой популярностью также благодаря своему родству с почитаемой в народе царицей Анастасией, первой женой Ивана Грозного, да и отец их Никита Романович был любим москвичами. В Думе Романовых поддерживали их родичи-аристократы — князья Черкасские, князья Сицкие, князья Шестуновы, князья Троекуровы, Карповы.

В то же время на стороне Бориса был богатый опыт управления страной, своя «партия» в Боярской думе, состоявшая в основном из родственников, и значительное количество сторонников в различных слоях общества. Современники понимали, что экономическое возрождение страны и мирные отношения с соседями были связаны с мудрой политикой правителя. Усердно ратовал за Годунова патриарх Иов.

В феврале 1598 г. в Москве открылся Земский собор[4]. На одном из его заседаний — 17 февраля — Борис Годунов был избран царем. Историки неоднократно воспринимали Земский собор 1598 г. как видимость представительства, ширму, за которой действовали сторонники Годунова. Однако изучение документов собора, проделанное В. О. Ключевским, убеждает, что он был вполне правомочным, а его решение отвечало истинным настроениям участников и не являлось подтасовкой. Конечно, в ход были пущены, и демагогия, и обещания, и, возможно, подкуп, но, по-видимому, был прав немец Конрад Буссов, писавший, что члены Собора склонились на сторону Годунова потому, что он «до сего времени… вершил государственные дела так, как не вершил их никто с тех пор, как стоит их монархия…»

Пока шли прения, Годунов удалился в Новодевичий монастырь, притворно демонстрируя отказ от борьбы за трон. Неверно было бы видеть в этом цинизм правителя — таковы были своеобразные «правила игры», состоявшей из символических действий и символических жестов[5]. По инициативе патриарха к Новодевичьему монастырю собрались толпы народа с иконами и святыми мощами и умоляли правителя согласиться занять трон. После решительных отказов (Борис даже изображал жестами, что готов скорее удавиться, чем сесть на царство) Годунов согласился принять царский венец.

Но избрание собором еще надо было закрепить, и Борис Федорович начал свое правление со щедрых милостей. Летом 1598 г. нареченный царь возглавил поход «по крымским вестям» к Серпухову, во время которого подавал «ратным людям и всяким в Серпухове жалование и милость великую. Они же все видяше от него милость, возрадовались, чаяху (ожидая. — С.Ш.) и впредь себе от него такова жалования». Еще более щедрые раздачи сопровождали коронацию Годунова (она состоялась 3 сентября 1598 г., в первое воскресенье нового, 7106 года[6]).

«Целых 12 дней великий князь кормил обедами все звания от высшего до низшего. Всем служивым людям он пожаловал каждому годовое жалование, сколько кто получал по должности за свою службу», — сообщает австрийский посланник М. Шиль. Вторят ему и другие современники событий. «Новый летописец» сообщает: «Царь же Борис три дня пировал и жаловал многих великих людей… и даяше им жалование велие, объявляясь всем добр». Вскоре после вступления на престол Борис щедро пожаловал чинами московских аристократов. При нем Дума разрослась до рекордного числа в 52 человека. Одним из первых получил боярство представитель враждебного Борису клана — Александр Никитич Романов.

Начало царствования Бориса Федоровича было безоблачным. Царю удалось добиться дипломатических успехов в отношениях с державами Запада и Востока. Годунов строил планы сближения с Западной Европой — для женитьбы на его дочери Ксении в 1602 г. в Москву приехал герцог Иоганн (Иоанн), сын датского короля Фредерика II. Герцог был торжественно встречен в Москве и щедро одарен Годуновым. Жениха и его свиту разместили на дворе думного дьяка Андрея Щелкалова на Ильинском крестце (перекрестке). На пирах, устроенных в честь Иоганна, царь Борис показывал свое искреннее расположение к будущему зятю. Неожиданно, через месяц после приезда, герцог тяжело заболел и вскоре скончался. По велению государя герцога похоронили в кирхе Яузской Иноземной слободы. Эти похороны, впервые представившие перед москвичами пышную западноевропейскую церемонию, запомнились современникам еще и тем, что сам царь сопровождал гроб Иоганна, пройдя по двум улицам, а боярам приказал двигаться вместе с процессией до самой Иноземной слободы. Борис был первым (за сто лет до Петра I) из царей, который послал русских людей учиться за границу.

Как русские, так и иностранные авторы восторженно отзываются о его государственной деятельности. «Хронограф 1617 года» сравнивает благие дела царя Бориса с цветущей финиковой пальмой, покрытой листвой добродетели. «Аще (если. — С.Ш.) бы не терние завистныя злобы цвет добродетели той помрачил», — то царь мог бы уподобиться во всем древним библейским царям.

Обладая слабым здоровьем, царь Борис испытывал опасения за судьбу своей династии. Стремясь укрепить трон, он решил разделаться с вероятными противниками своего наследника — юного Федора. Первый удар был обрушен против наиболее сильной боярской группировки — Романовых. Ночью 26 октября 1600 г. по приказу Годунова был разгромлен двор Романовых на Варварке. Бояр арестовали, обвиняя в том, что они хотели колдовством погубить царя. Старший из братьев Романовых, Федор, был насильно пострижен в монахи с именем Филарета и сослан в Антоньев-Сийский монастырь[7]. Александр Никитич был сослан в Усолье-Луду, где удавлен своим приставом; Василий Никитич приговорен к ссылке в Яренск, но затем переведен в Пелым; Иван Никитич сослан в Пелым; наконец, Михаил был сослан в Ныроб, где вскоре умер от голода, а его цепи в XVII в. стали предметом поклонения. Подверглись опалам и ссылкам многие видные бояре и дворяне, входившие в родственный романовский кружок, — князь Б. К. Черкасский, князь И. В. Сицкий, князь Ф. Д. Шестунов и другие.

Сохранились документы, рисующие ужасные условия ссылки Романовых. Так, пристав при В. Н. Романове сотник Иван Некрасов в расспросе перед окольничим С. Н. Годуновым так рассказывал о переводе опального из Яренска в Пелым: «А шли они волоком пеши, от Соли Камской до Верхотурья, полтрети (две с половиной. — С.Ш.) недели, только на подводах везли занасишко… а как шли пеши, и он с Василья чепь сымал, шол он прост, а к ночи чепь на него клал, для того чтобы не утек. А как прошли Верхотурье, к Пелыни, и он Василий розболелся, и он Иван (Некрасов. — С.Ш.) вез его в санях простого; а как ему полегчало, и он на него опять чепь клал». По прибытии в Пелым другой пристав, Смирной Маматов, «посадил Василья Романова с братом, с Иваном, в одной избе на чепях по углам». Сам же Маматов доносил: «Взял я, холоп твой, у Ивана, у Некрасова твоего государева изменника Василия Романова… больна, только чють жива, на чепи, опох с ног; и я, холоп твой, для болезни его, чепь с него снял… и преставился февраля 15-е число». Тяжело болел и брат умершего: «А изменник твой государев, Иван Романов, болен старою болезнию, рукою не владеет, на ногу маленко приступает».

Семья Романовых была разгромлена. Подвергся опале и жестокому истязанию и другой видный деятель той эпохи — Б. Я. Вельский. Его обвинили в попытке отравить царя. По приказу Годунова Вельскому выщипали волос за волосом его густую и длинную бороду и отправили в ссылку. «Новый летописец» повествует, что в борьбе с боярами Борис натравливал на них их холопов, поощряя и награждая доносчиков: «Люди же боярские всех дворов… начата умышлять всяк над своими болярином, и зговоряхуся меж себя человек по пяти, и по шести, един идяше доводить, а тех поставляше в свидетелех… И от такова же доводу в царстве бысть велия смута, яко же друг на друга довожяху, и попы, и чернецы, и пономари, и проскурницы (просвирницы. — С.Ш.). Да не токмо сии прежреченные людие, но и жены на мужей своих доводиша, а дети на отцов». Эта вакханалия доносов, явившаяся следствием мнительности царя, стала прелюдией к грядущей распре, охватившей всю страну.

Расправа с видными боярскими родами произвела большое впечатление на общество. Впоследствии многие современники видели в ней одну из причин несчастий, постигших Годунова и все государство при его правлении. Так считал, например, Авраамий Палицын, который писал, что ужасное народное бедствие — голод — явилось наказанием за грех правителя — ссылку Никитичей, а также за «премногиа» грехи «мира», т. е. всех жителей государства.

В 1601–1603 гг. на Россию обрушился недород и страшный голод. Внезапный мороз, снег и частые дожди три года подряд губили урожай. Установлено, что причиной природных катаклизмов было извержение перуанского вулкана Уайнапутина в 1600 г., которое повлекло за собой так называемую «вулканическую зиму». В эти годы пепел так сильно загрязнял атмосферу, что не давал пробиться к земле солнечным лучам, что привело к сильному похолоданию.

Русский автор, живший где-то в районе Шацка (в Рязанском крае), пишет: «Много людей с голоду мерло, а иные люди мертвечину ели и кошки, и люди людей ели, и много мертвых по путем валялось и по улицам и много сел позапустело, и много иных в разные града разбрелось, и на чюжие страны помроша и без покаяния и даров причастия, и отцы чад своих и матери невзведоша, а чады отец своих и матерей». Вторит ему и К. Буссов, служивший в столице: «… Я собственными глазами видел, как люди лежали на улицах, и подобно скоту пожирали летом траву, а зимой сено. Некоторые были уже мертвы, у них изо рта торчали сено и навоз, а некоторые пожирали человеческий кал и сено. Не сосчитать сколько детей было убито, зарезано, сварено родителями, родителей — детьми, гостей — хозяевами. Человеческое мясо, мелко-мелко нарубленное и запеченное в пирогах, т. е. паштетах, продавалось на рынках за мясо животных и пожиралось… Ежедневно повсюду на улицах по приказу царя подбирали сотни мертвецов и увозили их в таком множестве телег, что смотреть было страшно и жутко».

Смертность достигала огромных размеров. Авраамий Палицын сообщает, что в трех скудельницах (братских могилах) под Москвой было похоронено 127 тысяч человек. Вероятно, эти данные сильно преувеличены, но несомненно, что счет умерших шел на десятки тысяч.

Царь Борис как мог боролся с бедствием. Он повелел раздавать деньги и хлеб нуждающимся, организовал масштабные строительные работы в Москве, с тем чтобы прокормить население. Именно тогда в Кремле началось строительство «Святая Святых» — модели иерусалимского храма Гроба Господня, не завершенное из-за начавшейся войны с Лжедмитрием I. По сообщению Пискаревского летописца, ежедневно из царской казны раздавалось милостыни «по триста и по четыреста Рублев и выше». Энергичные меры царя по оказанию помощи страдающему от голода народу не давали своего результата — приток голодающих, устремившийся в столицу, привел к быстрому истощению казенных запасов. В то же время монастыри и бояре предпочитали придерживать свои запасы зерна, наживаясь на бедствии.

Результатом голода стало широкое распространение разбойничьих шаек, в которые собирались боярские холопы из опальных дворов, а также распущенные господами, которые не могли их кормить, и обнищавшие крестьяне. Сражение между отрядом царского воеводы Ивана Федоровича Басманова и целой армией мятежников под началом атамана Хлопка произошло под самой столицей. Басманов был убит, но разбойники потерпели поражение, а их атаман был взят в плен и повешен. Остатки армии Хлопка бежали на русско-литовское пограничье. Воеводы Годунова ловили и вешали мятежников, но волнение улеглось лишь ненадолго. Надвигались грозные события…

Москва в конце XVI — начале XVII вв.

Иностранцы, посещавшие Москву на рубеже XVI–XVII вв., восхищались размерами города и многочисленностью его строений. Авторы дошедших до нас описаний Московии сообщают различные сведения о численности дворов, монастырей, церквей и количестве жителей Москвы. Так, пишут о 30 000, 80 000, 100 000 и даже 5 миллионах жителей. Однако разные авторы едины в том, что Москва была крупнейшим городом России и по своим размерам значительно превосходила большинство европейских городов.

«Сам город — деревянный и довольно обширен, — писал австрийский посол барон С. Герберштейн о Москве первой четверти XVI в., — а издали кажется еще обширнее, чем на самом деле, ибо весьма увеличивается за счет пространных садов и дворов при каждом доме. Кроме того, в конце города к нему примыкают растянувшиеся длинным рядом дома кузнецов и других ремесленников, пользующихся огнем, между которыми находятся поля и луга. Далее, неподалеку от города заметны какие-то домики и заречные слободы, где немного лет тому назад государь Василий выстроил своим телохранителям новый город Nali… Недалеко от города находятся несколько монастырей, каждый из которых если на него смотреть издали, представляется чем-то вроде отдельного города. Следствием крайней обширности города является то, что он не заключен в какие-либо определенные границы и не укреплен достаточно ни стенами, ни рвом, ни раскатами».

А вот отзыв иезуита А. Поссевино, побывавшего в Москве при Иване Грозном (1581 г.): «И какое бы впечатление ни производил город на человека, подъезжающего к нему, когда приезжий оказывается на небольшом расстоянии (я не говорю уже о въехавшем), открывается картина, более соответствующая истинному положению дел: сами дома занимают много места, улицы и площади (а их несколько) широки, все это окружено зданиями церквей, которые, по-видимому, воздвигнуты скорее для украшения города, чем для совершения богослужений, так как по большей части почти целый год заперты. Конечно, и при нынешнем государе Москва была более благочестива и многочисленна, но в 70-м году нынешнего века она была сожжена татарами, большая часть жителей погибла при пожаре, и все было сведено к более тесным границам. Сохранились следы более обширной территории в окружности, так что там, где было 8 или, может быть, 9 миль, теперь насчитывается уже едва 5 миль. И так как быки, коровы и прочие подобные животные, ежедневно выгоняемые на пастбища, содержатся в городских домах, большая часть которых окружена изгородью или плетнем, дома имеют вид наших деревенских усадеб». Уже после его приезда город пополнился двумя рядами укреплений, о которых мы скажем далее, и производил уже несколько иное впечатление, хотя и сохранял во многом деревенский уклад жизни — с домашней скотиной и загородными выгонами.

Согласно подсчетам историков, в конце XVI — начале XVII в. население Москвы составляло около 100 тысяч человек. Для сравнения: в Новгороде, втором после Москвы по величине русском городе, в XVI–XVII вв. жило 30 тысяч человек, а все население Российского государства в конце XVI в. исследователи исчисляют в пределах от 8 до 12 миллионов.

Москва в те времена делилась на четыре крупные части. В центре находился Кремль — кирпичная крепость эпохи Ивана III, окруженная с юга и запада водами рек Москвы и Неглинной, а с восточной стороны — рвом. К середине XVI в. этот ров пересох, и в нем, как это ни удивительно, содержали львов. Представляется, что московский львиный ров был своеобразным аналогом библейского, о котором упоминается в книге пророка Даниила.

Первые львы появились в столице холодной Московии в 1557 г. как подарок от английской королевы Марии Тюдор. Во время страшного московского пожара 1571 г. львы погибли, но впоследствии, вероятно при Борисе Годунове, русскому царю была подарена новая пара диковинных зверей. Путешественник Орудж-бек Баят, или Дон Жуан Персидский, посетивший Россию в составе персидского посольства в 1599 г., писал: «Нам также показали огромную клетку с дикими зверями: среди других там был лев, огромный как лошадь, чья грива падала по обе стороны его шеи, позже он в ярости сломал две огромные деревянные балки в своей клетке».

Кремль был резиденцией царей и митрополитов. В нем располагались главнейшие приказы, стояли дворы знати. В Кремле находились главные соборы Москвы — Успенский и Архангельский и самая высокая колокольня — знаменитый Иван Великий с самым большим колоколом, предшественником позднейшего Царь-колокола. В 1599 г. по приказу Бориса Годунова колокольня была надстроена на 12 саженей[8], а торжественная надпись под самым куполом и ныне гласит: «Изволением Святыя Троицы, повелением Великаго Государя Царя и Великаго Князя Бориса Феодоровича всея Руссии Самодержца и сына его, благовернаго Великаго Государя Царевича Князя Феодора Борисовича всея Руссии сий храм совершен и позлащен во второе лето царства их 108 (1599 г.)».

Надстройка колокольни была частью задуманного Борисом Годуновым плана строительства в Кремле на Ивановской площади грандиозного храма Святая Святых, который должен был явиться, вероятнее всего, копией иерусалимского храма Гроба Господня — одной из главнейших христианских святынь. По словам Пискаревского летописца, строительство началось «на площади за Иваном Великим. И камень, и известь, и сваи все было готово, и образец был деревянной зделан по подлиннику, как составляеца Святая Святых». Для этого храма из тонкого золота была изготовлена плащаница с изображением Христа, Божией Матери, 12 апостолов, Иосифа и Никодима. Для него также предназначались золотые фигуры Иисуса Христа и ангелов — невиданное новшество в русском церковном искусстве. К сожалению, после свержения Годунова плащаница была уничтожена, а скульптуру Христа Лжедмитрий I отправил в Польшу.

Годунов вообще стремился всячески развивать строительство, а в голодные годы, как уже говорилось выше, использовал казенные строительные работы как способ помочь голодающим. При нем на кремлевской горке — «Взрубе», — на том месте, где при Иване Грозном стояли палаты царевичей Ивана и Федора, был построен каменный дворец. В 1600 г. значительная часть кремлевских стен была украшена каменными зубцами, а в 1602 г. соорудили каменный мост через Неглинную, связавший Китай-город с Тверской улицей.

Поражал воображение современников так называемый «Борисов» колокол. Считалось, что он весил до 365 центнеров (36 500 кг). Чтобы заставить его зазвучать, необходимы были усилия 24 человек.

Кремль был главной святыней и сердцем Москвы. Его величественные башни и стены, монументальные соборы и Ивановская колокольня и в наши дни производят огромное впечатление. В Средние века никто не мог устоять перед этим ошеломляющим великолепием. Входя в Кремль, снимали шапки и крестились на иконы, установленные над воротами. Далее шайку можно было не надевать — и тут и там прохожий видел то огромные купола соборов, то маковки небольших храмов в монастырях, на подворьях или просто на улицах и площадях. Пышный царский дворец, островерхие терема бояр, золотые купола соборов, оглушающий благовест, толчея, крики и брань на Ивановской площади и благоговейный полумрак храмов-усыпальниц — этот многообразный мир являлся посетителю необычным, чудесным городом. Именно таким и представился Кремль Герберштейну: «Крепость же настолько велика, что, кроме весьма обширных и великолепно выстроенных из камня хором государевых, в ней находятся просторные деревянные хоромы митрополита, а также братьев государевых, вельмож и очень многих лиц. К тому же в крепости много церквей, так что своей обширностью она прямо-таки напоминает город».

За восточной стеной Кремля и рвом располагалась главная торговая площадь города — Пожар. Во второй половине XVII в. она получила название «Красная». Иностранцы пишут, что на ней насчитывалось до 40 тысяч торговых лавок. Особенностью торговли на Красной площади было распределение товаров по рядам, которых известно в XVII в. более 100.

Более трети рядов торговали съестным — Свежий, Живой и Просольный Рыбные, Масляный, Селедный, Луковый, Чесноковый, два Медовых, два Овощных, Хлебный, Калачный, Ветчинный, Уксусный, Соляной, Пирожный, Яблочный, Дынный, Огуречный, Ягодный, Капустный… Особые места на «скамьях без кровель» были выделены для торговли «белой рыбицею», «паровыми селдми», «столовыми колачами», гречневиками, клюквой, молоком, сметаной, квасом и прочей сдой и питьем, с которыми, однако, было запрещено ходить по рядам. Впрочем, коробейники, державшие свой товар в коробьях, нарушали эти запреты, торгуя вразнос и на Красной площади, и в рядах.

Ремесленные изделия можно было купить в Скобяном, Замочном, Саадашном (саадак состоял из лука и колчана со стрелами), Седельном, Игольном, Самопальном (самопал — ружье), Железном, Судовом, Котельном, Красном Сапожном, Сапожном, Ирошном, Подошвенном, Котельном, Коробейном, Лубяном и других. Одежду продавали в Кафтанном, Манатейном, Чулочном, Колпачном, Рукавичном, Треушном, Войлочном и иных; ювелирные изделия — в Золотом, Серебряном, Жемчужном, Монистном. То, что мы бы сейчас назвали бытовой химией, продавалось в Мыльном, Свечном, Восковом и Москотильном рядах. Москотильный ряд, где торговали красильными веществами, необходимыми для окрашивания ткани, упоминается еще в 1547 г. Были, наконец, и совсем экзотические ряды. В Зольном торговали золой в лукошках. Применялась зола как удобрение. Неясно, правда, почему ее покупали, при обилии печей зола не должна была являться дефицитом. В Белильном торговали белилами и румянами. Целых девять лавок было в Орешном ряду, где продавали орехи. В Потешном ряду торговали игрушками, в Фонарном — фонарями, в Польском — иноземными товарами.

Часть лавок после пожара 1591 г. за счет царя были возведены из камня. По отзыву участника польской оккупации Москвы Самуила Маскевича: «Трудно вообразить, какое множество там лавок, какой везде порядок (для каждого рода товаров, для каждого ремесленника, для самого ничтожного, есть особый ряд лавок)… Лавок и товаров считалось несметное множество, и действительно было на что посмотреть и чему подивиться». Ряды под открытым небом тянулись вдоль площади, параллельно кремлевским стенам, и замыкались на ее восточной части двухэтажным каменным зданием Торговых рядов, выстроенных при царе Федоре Ивановиче по приказу Бориса Годунова. Под каменными рядами находились подвалы и кладовые.

Выдающимся архитектурным сооружением, замыкавшим Красную площадь, был собор во имя Покрова Божией Матери, что на Рву, выстроенный в 1555–1561 гг. в честь взятия Казани войсками Ивана Грозного. По имени знаменитого московского юродивого Василия Блаженного, могила которого находится возле собора, этот храм более известен как собор Василия Блаженного. Русские и иностранные источники единодушно отмечают его дивную красоту. Правда, в XVI в. он был расписан только белой и красной красками, а свое знаменитое многоцветие обрел позже, в XVII в.

На Красной площади находились также пушечный раскат (батарея) и отдельно стоявшие пушки, в том числе и знаменитая Царь-пушка, отлитая в 1587 г. мастером Андреем Чоховым. Она должна была защищать москворецкую переправу и при стрельбе устанавливалась в специальном окопе со скошенной передней стенкой. Правда, в деле пушка «Царь» ни разу не использовалось, зато служила предметом восхищения и удивления.

«…Мы гуляли по городу и видели там удивительное разнообразие лавок и главную площадь, где разместилась основная часть артиллерии. — пишет Орудж-бек. — Эти пушки так велики по размерам, что два человека должны влезть в ствол, чтобы его прочистить». Вторит ему и Маскевич: «Среди рынка я видел еще мортиру, вылитую, кажется, только для показа: сев в нее, я на целую пядень не доставал головою до верхней стороны канала. А пахолики наши обыкновенно влезали в это орудие человека по три, и там играли в карты, под запалом, который служил им вместо окна». Он же сообщает и о другом удивительном артиллерийском орудии, стоявшем на Красной площади: «Там, между прочим, я видел одно орудие, которое заряжается сотнею пуль и столько же дает выстрелов; оно так высоко, что мне будет по плечо; а пули его с гусиные яйца. Стоит против ворот, ведущих к Живому мосту». Эта удивительная стоствольная пушка также была создана Андреем Чоховым. Надпись, нанесенная на ней, гласила: «Слита сия пушка при державе государя царя и великого князя Федора Ивановича всеа великия России лета 7096 (1588) году делал Андрей Чохов»; и ниже: «Пушка о сте зарядах, в ней весу 330 пуд 8 гривенок» (более 5,2 тонн). Позднее это орудие использовалось во время боев Второго ополчения с поляками. К сожалению, стоствольная пушка до нас не дошла — ее перелили в XVIII в.

В 1598 г. посередине Красной площади было «зделано Лобное место каменно, резано, двери — решетки железные». Отсюда оглашались царские указы, а рядом совершались казни преступников. Исследователи сакральной топографии Москвы А. Л. Баталов и Л. А. Беляев предположили, что Лобное место возникло как составляющая обряда «шествия на ослята», символизировавшего вход Иисуса Христа в Иерусалим. Расположенное напротив Покровского собора, придела во имя Входа Господня в Иерусалим, Лобное место стало символом Голгофы, как Покровский собор — символом Иерусалима. Вероятно, оформление Лобного места в камне связано с монументальным иерусалимским проектом Бориса Годунова — строительством храма Святая Святых в Кремле, которое остановилось после его смерти.

В эпоху Смуты Лобное место становится главной трибуной «царствующего града». Здесь происходят драматические события, решаются судьбы государства. В 1605 г. после скоропостижной кончины Бориса Годунова прорвавшиеся в город посланцы Лжедмитрия I Гаврила Пушкин и Наум Плещеев зачитали с Лобного места «прелестные грамоты» Самозванца, а боярин Богдан Вельский, бывший любимец Ивана Грозного, обратился к народу со словами: «Яз за цареву Иванову милость ублюл царевича Дмитрия, за то я терпел от царя Бориса». Это решило участь семьи Годунова — толпы народа ворвались в Кремль и захватили их. Спустя год у Лобного места был брошен голый обезображенный труп Самозванца, на который кинули скоморошью маску и дудку, найденные в его покоях. Вслед за этим на Лобном месте нарекли царем Василия Ивановича Шуйского, там же собирались потом враги Шуйского, обращаясь к народу с призывами низложить царя.

Территория, прилегавшая к Красной площади с востока, в 1535–1538 гг. была окружена кирпичными стенами. Эти стены и пространство внутри них назывались Китай-городом. Принято считать, что это название возникло от первоначальных укреплений, основу которых составляли плетеные изгороди и корзины, заполненные землей. Подобные плетенки или пучки жердей якобы и назывались китой. Москвовед С. К. Романюк, изучивший все версии происхождения этого топонима, пришел к выводу, что с наибольшей степенью вероятности его можно связать с тюркским словом «кытай» («кытань»), означавшим «крепость». Этот термин употреблялся в Подолии и Южной Руси, откуда мог быть перенесен в Москву великой княгиней Еленой Глинской, родившейся в Подольской земле. Тем не менее точного и окончательного объяснения наименования «Китай-город» пока нет.

Перед крепостной китайгородской стеной был вырыт ров, по дну которого вбиты деревянные колья, а за рвом насыпан вал. Стены крепости, толщиной до трех саженей, были выстроены с расчетом на использование защитниками крепости огнестрельного оружия. В них располагались помещения для орудий, и поэтому толщина всего сооружения превосходила толщину самой кирпичной преграды. Стена была приспособлена для тройного боя — подошвенного, среднего и верхнего. Подошвенный бой велся орудиями крупного калибра, средний (на парапете стен) — малокалиберными пушками, верхний — ручным огнестрельным оружием и метательными орудиями. В китайгородских башнях хранились большие белокаменные ядра, которые защитники города в случае осады могли сбрасывать со стен на головы неприятеля.

За пределы Китай-города можно было выбраться через проездные ворота, располагавшиеся при выезде с главнейших улиц: Владимирские (Сретенские) стояли у конца Никольской улицы на выезде к Лубянке; Троицкие (Ильинские) — в конце Ильинки; Всехсвятские (Варварские) — в конце Варварки. Со стороны Москвы-реки были устроены Водяные ворота, которые выходили к «живому» (наплавному) мосту через реку. С северной стороны располагались Львиные (Неглименские, со второй половины XVII в. именовавшиеся Воскресенскими) ворота, из которых, перейдя по Воскресенскому мосту через Неглинную, можно было попасть на Тверскую дорогу (улицу).

Китай-город был сосредоточием торговых лавок и ремесленных мастерских. Так, на Варварском крестце (перекрестке) на оживленном месте находился Панский торговый двор, впервые упоминаемый в 1508 г. Здесь торговали западноевропейскими товарами, привозимыми через Литву и Польшу. В конце XVI в. он был перенесен за пределы Китай-города, к церкви Греб-невской Божией Матери, где созданы Панский новый двор и Литовский двор. Рядом с ним находился Армянский торговый двор. На Варварке находилось представительство английской Московской торговой компании — Английский двор.

Немало в Китай-городе находилось и боярских дворов, в частности, таких знатных родов, как князья Шуйские и Черкасские, бояре Романовы и Шереметевы. Восстановленные в XIX в., палаты Романовых на Варварке сохранились до наших дней (ул. Варварка, 10). Отдельно от родичей, но там же, в Китай-городе, на Никольской улице жил М. Н. Романов. Здесь также располагались важные государственные объекты — Денежный двор, Земской приказ, Печатный двор на Никольской. Именно здесь, на Печатном дворе, в 1564 г. Иван Федоров и Петр Мстиславец выпустили первую русскую датированную печатную книгу — «Апостол». В эпоху опричнины типография была перенесена в Александрову слободу, но в 1580-е гг. вернулась в Москву, на Никольскую улицу (ныне — комплекс строений под № 15, который занимает Историко-архивный институт РГГУ).

В 1585–1593 гг. был возведен еще один ряд московских укреплений — стены Царева или Белого города, протянувшиеся по линии современного Бульварного кольца. По всей видимости, руководил строительством известный русский зодчий, «государевых дел мастер» Федор Савельевич Конь. Стены Белого города тянулись на протяжении девяти километров от устья Яузы до устья ручья Черторыя (по современной карте Москвы — от Яузской набережной и Астаховского моста до улицы Волхонка и Пречистенской набережной). Топография Москвы сохранила память о воротах и башнях Белого города — это названия площадей Покровские, Арбатские и Яузские ворота, наименование Белгородского проезда.

По описанию австрийского посла Н. Варкоча, стены Белого города были «бело-набело выкрашенные и украшенные множеством (27–30) башен и зубцов». Очевидно, из-за белого цвета это укрепление и получило свое название.

Белый город имел 10 проездных ворот — Яузские, Покровские или Кулижские (Кулишские), Фроловские (Мясницкие), Сретенские, Петровские, Тверские, Никитские, Арбатские, Чертольские (Пречистенские) и Водяные. В Занеглименье[9] новые стены прошли в основном по линии деревянно-земляных укреплений более раннего времени, существовавших еще в XIV в. и обновлявшихся при Иване Грозном. На западе они тянулись вдоль русла ручья Черторыя, в северной части были привязаны к цепочке монастырей — Высокопетровского, Рождественского и Сретенского. С востока стенами был обнесен значительный ремесленный район вплоть до устья Яузы. Стены Белого города прошли также и по берегу Москвы-реки, примкнув с западной стороны к Кремлю, а с восточной — к Китай-городу. Строительство Белого города придало Москве монументальный столичный масштаб. Однако, несмотря на весьма обширные размеры новой крепости, за пределами Белого города по всему периметру крепостных стен оставалась значительная зона неукрепленной застройки. Именно эти районы подверглись разорению и сожжению во время набега на Москву крымского хана Казы-Гирея.

Летом 1591 г. Казы-Гирей подступил к Москве и расположился лагерем к югу от столицы. Татары попытались штурмовать стены Белого города, но были встречены яростным огнем артиллерии и затем, обратив в пепел московские посады, внезапно отступили. Участники обороны приписывали спасение Москвы заступничеству чудотворной иконы Пресвятой Богородицы Донской. Вероятнее всего, она была написана знаменитым иконописцем Феофаном Греком около 1380 г., а в 1591 г. находилась в русском стане. Согласно древнему обычаю, образ Богородицы поднимали на стены осажденных врагами городов, моля Ее о заступничестве, поскольку, по церковному преданию, Русь находилась под покровительством Девы Марии. Москвичи считали, что свершилось чудо, и явившаяся в небесах фигура Богородицы повергла неприятеля в ужас. В благодарность за спасение города и в память об этом знаменательном событии на месте сражения был основан монастырь, который получил наименование Донского.

Стремление защитить посады, лежавшие за пределами Белого города, вызвало распоряжение о строительстве нового кольца укреплений — Земляного города, который также известен под названием Деревянного города или Скородома. Особенность этих укреплений заключается в том, что стены их строились из дерева с земляной присыпкой, чем и объясняется их название. Третье наименование — Скородом — вызвано весьма быстрыми темпами строительства. Земляной город был возведен в 1591–1592 гг. и имел 12 ворот и 57 башен. Общая протяженность стен достигала 15 км. Они охватили кольцом всю территорию столицы, окончательно завершив формирование городской структуры Москвы по так называемому радиально-кольцевому принципу. В дальнейшем радиально-кольцевая схема определяла и определяет в настоящее время развитие города. Достаточно вспомнить позднейшие «кольца» Москвы — Камер-Коллежский вал, Московская окружная железная дорога, МКАД и Третье транспортное кольцо. По этой же схеме организован и Московский метрополитен. Современное Садовое кольцо повторяет линию тех древних стен, а отдельные его участки хранят память и об их названии — например, улица Земляной Вал. Так мы можем составить представление об общей площади Москвы в конце XVI в.

Помимо Кремля, Китай-города, Белого и Земляного города, выделялись и другие, более мелкие части Москвы — Замоскворечье, где располагались стрелецкие слободы; Заяузье, бывшее крупным ремесленным центром (в особенности гончарного производства), и Занеглименье[10], заселенное купцами и ремесленниками. Слободы были основной структурной единицей на территории Белого города и Земляного города. Они были населены либо ремесленниками (Бронная, Кузнецкая, Гончарная, Кожевенная и другие), либо военно-служилым сословием (стрелецкие, пушкарские), либо выделялись как компактные поселения иностранцев. Такими были Иноземная слобода на Яузе, в которой проживали выходцы из Западной Европы, татарская и толмачевская слободы в Замоскворечье, у дороги на Крымский и Ногайский торговые дворы за Москвой-рекой, в районе современного Парка культуры.

Иерархия московских градов носила и ярко выраженный социальный характер. От Кремля, где жили царь, патриарх и бояре, до окраин Земляного города, где обитали простые тяглецы, мелкие ремесленники, ямщики, стрельцы, огородники, слобожане, все более и более росла численность жителей, и, напротив, уменьшалось социальное значение каждого. Таким образом, Москва представляла собой своеобразную пирамиду, вершиной которой был Кремль, а подножиями — обширные «загородья» вокруг Земляного города. Выражалось это и в пространственном отношении. По подсчетам историка Москвы П. В. Сытина, в конце XVI в. Кремль занимал площадь в 27,5 га, Китай-город — 64,5 га, Белый город — 533 га, Земляной город — 1878 га.

Выше уже говорилось, что рост города шел по так называемой радиально-кольцевой планировке — радиальные улицы, «разбегавшиеся» от Кремля и перераставшие за городскими воротами в дороги на крупнейшие города — Новгород, Тверь, Владимир, Рязань, Коломну, Смоленск, пересекались кольцами крепостных укреплений. Между главнейшими улицами (Никольская, Ильинка, Варварка, Тверская, Петровка, Дмитровка, Сретенка, Лубянка, Мясницкая, Покровка, Кузнецкая, Козьмодемьянская, Остоженка, Пречистенка, Смоленская, Арбат, Знаменка, Воздвиженка, Никитская) располагалась сеть мелких улиц и переулков.

Москва росла вширь, а не ввысь, как западноевропейские города. Отчасти это было связало с отсутствием необходимого количества камня, а отчасти — со своеобразным укладом городской жизни, сохранявшим многие черты сельского быта. Главной единицей городской застройки был двор, на котором располагались сад и огород, амбары, хозяйственные, а норою и ремесленные строения, держали скотину. «Животинные выпуски» тянулись на 3–4 версты за пределами Земляного города. По берегам Москвы-реки сохранялись заливные луга. Обширный заливной луг в Замоскворечье был собственностью царского конюшенного и скотного дворов. Там же располагался и «царев сад», который хорошо читается на планах Москвы XVI–XVII вв.

Еще Иван III проявлял заботу о благоустройстве города. При нем было указано строить улицы уже определенного стандарта. Тогда же, в 1504 г., были введены решетки, которыми улицы перегораживались на ночь во избежание разбоев.

У решеток стояли сторожа, в обязанности которых входило не пропускать припозднившихся гуляк и «лихих людей».

Первые известия о московских мостовых относятся к XVI в. По словам английского путешественника Д. Флетчера (1591 г.), мостовые укладывались из бревен, обтесанных с той стороны, по которой ездили. Иногда поперек улицы раскладывались неотесанные бревна, поверх которых настилались доски и брусья. Когда мостовые изнашивались, поверх них клался новый слой бревен. На Ильинке таких образом было уложено 27 ярусов, вскрытых при археологических работах.

В Средние века земля считала собственностью государя. Церковное и частное землевладение, как в городах, так и за их пределами, существенно уступало царскому. Более того, частная собственность на землю, находящуюся в сельскохозяйственном обороте («вотчина»), не отличалась от условного владения («поместья»). Владельцы обоих видов земельной собственности были обязаны нести государеву службу, выступать в поход «конно, людно и оружно». Разница между вотчиной и поместьем состояла в том, что вотчину можно было продавать, завещать, давать в монастыри, закладывать, а поместье — нельзя. Поместье находилось во владении дворянина только до тех пор, пока он был в состоянии нести службу.

В городе ситуация была несколько иной. Владения служилых людей «по отечеству» (бояр и дворян) были освобождены от налогов («тягла»), но с них платились подати на городские нужды — «мостовые деньги», «решеточные деньги». В таком же положении находились и церковные владения. И те и другие могли быть куплены, получены в наследство или в дар, но могли быть получены и от верховной власти. Бояре, дворяне и иные служилые получали от царя за службу дворы, дворовые места и «огородную» землю. Такие «дачи» регламентировались согласно чину служилого человека. По ходу карьерного роста служилый человек мог несколько раз сменить место жительство, подавая челобитные о выделении ему более обширных дворовладений. Жаловал царь городские земли церковным иерархам и монастырям (последние чаще всего получали участки для строительства подворий), раздавал под дворы белому духовенству. Эти владения были «обелены», освобождены от «тягла» и назывались «белыми» дворами, а их владельцы — «беломестцами».

Другим типом белых земель были слободские. На них по царскому указу служилым людям или ремесленникам дворцовых слобод, «размеря против наказу», выделялись участки под дворы. Хозяин такого двора владел им, пока нес государеву службу (стрельцы, пушкари) или трудился в мастерских «на царев обиход». Получали дворы в белых слободах по челобитью, «жалованной грамоте» или «государевой даче». До 1649 г. существовали также белые слободы, в которых земля принадлежала духовным властям и боярам.

Помимо белых существовали черные слободы. Их жители могли свободно заниматься торговлей и ремеслами, но несли «тягло», платили поземельный налог. К «тяглу» прибавлялись городские повинности и выплаты, общие для всех дворовладельцев — сборы на мощение улиц и содержание решеток, сторожевая служба, повинности по очистке улиц. «Домострой» советовал дворовладельцу «дани и пошлины и всякого оброку и всяких даней и всяких государских податей на себе не задерживати, копити не вдруг, а платити ранее до сроку». В случае неуплаты горожанин рисковал попасть в тюрьму, на правеж — его истязали до тех пор, пока он каким-нибудь образом не находил деньги.

Большинство московских дворов и дворовых построек были деревянными. Размер дворовладения, с главным домом, различными постройками, садом и огородом, колебался в зависимости от социального положения и состоятельности владельца. Самые мелкие дворы имели площадь до 25–30 квадратных саженей[11], а крупные боярские владения могли достигать размеров 2500 квадратных саженей, или 5400 м^2. Анализ переписи московских дворов 1620 г., проведенный Е. А. Звягинцевым, показал: крупных дворовладений в восточной части Белого города (от Неглинной до Яузы), заселенной в основном жителями черных, дворцовых и стрелецких слобод, было крайне мало. Из 3240 дворов всего 8 занимали площадь более 1000 квадратных саженей (4,665,6 м^2), 57 дворов — более 500 квадратных саженей (2,332,8 м^2). Зато 804 двора имели 50 квадратных саженей (233 м^2), а площадь почти двух тысяч дворов в среднем составляла около 60 квадратных саженей (279,9 м^2).

Иностранцы единодушно отмечают, что в Москве было множество церквей. Большинство из них были довольно маленькими и вмещали до 20–30 прихожан. Ставили церкви и на больших боярских усадьбах — так называемые домовые. Церкви в пределах Белого и Земляного городов были деревянными, в Китай-городе и Кремле каменные храмы составляли уже к концу XVI в. весьма значительную часть.

В Москве и ее окрестностях располагалось несколько десятков монастырей и монастырских подворий. Самые значительные из них — Чудов, Богоявленский, Рождественский, Симонов, Спасо-Андроников, Новодевичий — были крупными земельными собственниками, в них стояли каменные храмы и келии, хранились богатейшие собрания книг и произведений церковного искусства. В XIV–XV вв. многие из них играли роль «сторожей» — форпостов на подступах к Москве. Неспокойно было и в XVI в. — на протяжении столетия татары трижды нападали на Москву.

Жители «царствующего града»

Огромное по меркам конца XVI в. население столицы было весьма пестрым в социальном отношении. В Москве жил глава государства — царь, а также глава Церкви — патриарх. Царя, обитавшего в роскошном дворце в Кремле, окружала семья и обширный двор. Свой двор, естественно, не столь большой, как царский, и канцелярия были и у патриарха. Поскольку в Москве находились представители высшей власти — и светской, и духовной, соответственно, здесь же постоянно жила политическая элита государства — бояре, верхушка военно-служилого сословия — «двор», руководители и служащие правящего аппарата — дьяки и подьячие. Кроме того, как крупнейший торговый и ремесленный центр Москва была сосредоточием наиболее богатого купечества, квалифицированных мастеров, а также большого количества менее значительных купцов, торговцев, ремесленников — тех, кого летописцы того периода именуют «черными людьми», «чернью». В Москве расселялись значительные отряды служилых людей, стрельцов и пушкарей. Наконец, в столице Российского государства селились и временно жили представители других государств — посольства с их свитой, дипломатические и торговые агенты, иностранные купцы и специалисты, военные наемники. В Москве издревле жили представители разных народов — греки, татары, немцы, сербы, поляки, армяне, литовцы и другие. Они проживали как среди русского населения, так и отдельными колониями на окраинах города. Их присутствие в Москве (хотя и незначительное по сравнению с основной массой горожан) вносило яркую черту во внешний облик города.

Кремль и часть Китай-города были заселены «лучшими людьми» — боярами и дворянами. Так, в Кремле жили Б. Ф. Годунов, князь И. Ф. Мстиславский, князь Л. И. Шуйский, Б. Я. Вельский. В Москве (в основном в Китай-городе и Белом городе) жили и владели дворами члены высшей дворянской корпорации — «двора», служившие по так называемому «московскому списку». Из них формировались кадры для ведения боевых действий (полковые воеводы и головы[12]), управления отдельными областями государства (наместники, городовые воеводы, городничие), придворной службы и специальных поручений — дипломатической службы, управления приказами, расследования громких происшествий и злоупотреблений, надзора за опальными и т. д.

Высший слой «двора» составляло боярство. В различные периоды количественный состав Боярской думы был разным. В начале правления Бориса Годунова в ней насчитывалось 52 члена, а в конце правления — 38. Дума состояла из четырех степеней. Высшим чином были бояре, за ними шли окольничьи. Со второй половины XVI в. появляется чин думных дворян — это были приближенные царя, которым он из-за «худородства» не мог пожаловать боярство или окольничество. Думными дворянами, например, были знаменитые опричники Малюта Скуратов (Григорий Лукьянович Вельский) и Василий Грязной. Низшими чинами Думы были думные дьяки. Первоначально они выполняли функции делопроизводителей Думы, но в конце XVI в. влияние думных дьяков Андрея и Василия Яковлевичей Щелкаловых было столь велико, что с ними приходилось считаться всем боярским группировкам.

Юноши из боярских родов и представители «двора» находились на придворной службе. У дворян придворная служба чередовалась с военной и административной, но ценилась ничуть не менее.

К концу XVI в. царский двор обладал обширной иерархией чинов и должностей. Управлял дворцовым хозяйством дворецкий. Он руководил общим распорядком придворной жизни и церемоний. Царской охотой ведали: сокольничий — птичьей охотой и ловчий — зверовой охотой. За общим распорядком пиров и посольских приемов следил кравчий. В его обязанности также входило наливать царю вино. Наливали вино иностранным послам и боярам и вообще «смотрели в стол» стольники — наиболее многочисленный младший придворный чин. Весьма своеобразной была должность постельничего. Он не только «блюл» царскую постель, состоявшую из множества одеял, тюфяков, подушек и прочего, но и ведал тайным сыском. При Грозном постельничим был Дмитрий Иванович Годунов, который и выдвинул за собой племянника Бориса.

Особое положение среди придворных занимал конюший. Первоначально эта должность состояла в том, чтобы ведать великокняжеской конюшней. Однако в XVI в. за должность конюшего боролись наиболее видные бояре. Конюшим был фаворит Елены Глинской князь И. Ф. Телепнев-Овчина-Оболенский, а в конце 1540-х гг. им стал дядя царя — князь М. В. Глинский. В конце XVI в. конюшим стал Б. Ф. Годунов, а при Лжедмитрии I — мнимый дядя царя М. Ф. Нагой. Впоследствии, при первых Романовых, эта должность была ликвидирована, а управление Конюшенным приказом перешло к помощникам конюших — ясельничим.

Чем же отличался конюший от других чинов царского двора? Писатель XVII в. Г. К. Котошихин сообщает: «А кто бывает конюшим, и тот первый боярин чином и честью; и когда у царя после его смерти не останется наследия, кому быть царем, кроме того конюшего иному царем быти некому, учинили б его царем и без обирания (избрания. — С.Ш.)». В свете этих фактов по-иному воспринимается и избрание на престол конюшего Бориса Годунова.

Иерархия думских чинов определялась знатностью и заслугами рода. Личные заслуги и достижения могли поднять человека по служебной лестнице выше его предков, но он все-таки был в неравном положении по сравнению с потомком знатного рода. Весь порядок службы регулировался знаменитым местничеством, о котором следует рассказать поподробнее, поскольку это примечательное явление российской жизни XV–XVII вв. окружено мифологическими представлениями.

Принцип местничества заключался в распределении назначений на службу и для участия в дворцовых церемониях и мест за царским столом во время приемов и торжеств по происхождению человека («отечеству»), а не по его личным заслугам. «Отечество», «отеческая честь» зависела от родословной человека, служб его предков и его самого. Положение служилого человека определялось по отношению к его родичам и по отношению к представителям других родов. Представители старших ветвей рода и старшего поколения считались по местническому счету выше представителей младших ветвей и младших поколений. Дядя не мог быть назначен на менее значительную должность, чем племянник; это правило распространялось и на их потомков. При воеводских назначениях «честнее» считалась служба в большом полку; вторым по значению шел передовой полк, после него — полк правой руки, потом — полк левой руки, и, наконец, последним был сторожевой полк, или ертоул.

При организации крупных воинских соединений случалось, что в походах или береговой службе в полках бывало несколько воевод: первый воевода большого полка, второй воевода большого полка, третий воевода большого полка, первый воевода передового полка и т. д. Помимо счетов между однородцами существовали гораздо более сложные счеты между различными родами.

Каждое назначение считалось «случаем» (прецедентом), и если, допустим, князь Кашин был выше Хворостинина, а Хворостинин выше Плещеева, то внук Кашина мог претендовать на назначение выше племянника Плещеева. Таким образом, выстраивалась долгая цепочка «случаев», которые перечислялись каждый раз при спорах «о местах», возникавших между воеводами. При местнических спорах перечислялись «случаи», записанные в росписях служебных назначений (разрядах) за последние пятьдесят, семьдесят, а то и сто лет.

Внешне местничество выглядит весьма необычным проявлением личной свободы на фоне российского самодержавия XVI–XVII вв. Бывало и так, что воеводу, противившегося «невместному», по его мнению, назначению, привозили на службу «скованна» или прямо из дворца отправляли в тюрьму. Местничество снижало боеспособность русской армии. Не раз случалось, что заместничавшие воеводы или даже головы оказывались не готовы отразить внезапное наступление неприятеля.

«Поруха чести» тяжело переживалась служилыми людьми. Один из видных опричников Ивана Грозного Михаил Андреевич Безнин, проиграв местнический спор, от обиды хотел постричься в монахи. Видный воевода Бориса Годунова П. Ф. Басманов, узнав, что он назначен «ниже» князя А. А. Телятевского, «патчи на стол плакал горько». Именно местническая обида и подтолкнула впоследствии Басманова к измене царю Федору Годунову.

Длительное исследование местничества привело историков к любопытным выводам. Оказалось, что отражавшее боярские свободы местничество было полезно и государю — ведь местническое положение рода определялось его активностью на царской службе. Сложившееся в период образования единого Российского государства местничество регулировало отношения между потомками удельных князей и старомосковскими боярами. В этом оно также служило интересам государства. Вместе с тем местничество было своеобразной гарантией от фаворитизма. Оно поддерживало в правящем сословии определенный порядок и не позволяло одним лицам и родам существенно возвыситься над другими. Не случайно с местническим обычаем считался и Иван Грозный, создавший для своих незнатных любимцев новую категорию служилых людей — думные дворяне.

Попытки ограничить местничество предпринимались центральной властью начиная с середины XVI в. В боевой обстановке или каких-либо иных особых ситуациях царь издавал указ «быть без мест»: назначения в этих походах не считались «случаями». Было принято «безместие» и на заседаниях Думы. Во второй половине XVII в. местничество уже стало восприниматься как помеха. В 1682 г. по инициативе видного государственного деятеля, фаворита царевны Софьи князя В. В. Голицына «Богом ненавистное враждотворное, братоненавистное и любовь отгоняющее» местничество было отменено особым соборным приговором.

В боярских и дворянских усадьбах жило значительное число дворни — прислуги и боевых холопов, ходивших со своими господами в походы. Многочисленная боярская дворня представляла большую опасность для запоздалых путников — в тесном переулке холопы могли ограбить или убить прохожего.

Создание в XVI в. центрального управления — системы приказов — отразилось и на внешнем облике российской столицы. Центральные приказы располагались в Кремле, и их здания были каменными. На Красной площади, на месте современного Исторического музея, находился Земский приказ, созданный для управления городом. Он определял размеры податей и повинностей, взимавшихся с москвичей, ведал вопросами обеспечения безопасности города, борьбой с разбоями и пожарами. В ведении Земского приказа состояли «решеточные приказчики», запиравшие на ночь решетки на московских улицах, и «городовые объездчики», следившие за пожарной безопасностью города.

Приказы ведали отдельными отраслями государственной жизни или даже отдельными регионами государства. Само название «приказ» происходит от того, что эти функции управления стали поручаться — «приказываться» — служилым людям. При Иване Грозном сформировалось уже около двух десятков приказов, впоследствии их число увеличилось более чем вдвое. Одним из первых приказов стал Посольский, занимавшийся внешней политикой государства. Поместный приказ ведал распределением поместий (земельных наделов) между служилыми людьми, Разрядный — военной службой бояр и дворян, Пушкарский — артиллерией, Разбойный боролся с «лихими людьми», разбойниками, Ямской отвечал за организацию ямской (почтовой) службы и сбор податей с населения на ее содержание. Некоторые приказы занимались отдельными территориями государства. Так, после присоединения Казанского и Сибирского ханств возникли приказ Казанского дворца, а затем — Сибирский приказ.

Приказами управляли дьяки (один или несколько), в подчинении у которых находились подьячие. Подьячие вели все делопроизводство, формой которого были столбцы, т. е. свитки склеенных друг за другом листов бумаги, достигавшие иногда нескольких десятков метров в длину. В приказах царило взяточничество; «московская волокита» — затягивание решения дел и вымогательство — вскоре стала одной из типичных черт Москвы XVI–XVII вв. Толпы челобитчиков наполняли город, «волочась» из приказа в приказ. Искателям правды предлагали свои услуги «безместные», т. е. безработные, подьячие, собиравшиеся на Ивановской площади Кремля, возле зданий центральных приказов. За определенную мзду они составляли челобитную и поучали приезжего, как ему вести свое дело в хитросплетениях московской бюрократической системы.

Нравы приказного сословия ярко описывает немец-опричник Генрих Штаден, живший в Москве в эпоху Ивана Грозного. «В каждом приказе, или в судной палате, — пишет Штаден, — было два воротника; они отворяли дверь тому, кто давал там деньги; если у кого нечего было дать, ворота оставались закрытыми. А кто хотел прорваться силою, тех с силой били по голове палкой». Тем несчастным, у которых не было денег, приходилось просить именем Господа и уповать на хорошее расположение духа сторожей. Мздоимство дьяков и подьячих даже вопию в поговорку. В 1699 г. игумен Ефрем, поехавший в столицу по делам Устюжской епархии, сообщал архиепископу Александру: «Без дарственного воздаяния не может Москва никаких дел делать… Говорят, не обинуясь, что от того же дела, мы есть, де хотим».

Дьяки и подьячие стояли на более низкой ступени социальной лестницы, чем дворяне. Они происходили из разных сословий — худородного дворянства, торгового сословия, духовенства. В то же время влияние и состояние многих дьяков (особенно думных) было гораздо более значительным, нежели у большинства провинциальных дворян. Их дворы находились в Китай-городе и Белом городе. Например, двор Андрея Щелкалова на Ильинском крестце был столь представителен, что на нем было не стыдно разместить жениха царевны Ксении королевича Иоганна с его свитой. Неподалеку, на Ильинке, располагался двор видного деятеля Смутного времени, члена боярского правительства царя «Владислава Жигимонтовича» думного дьяка Ивана Тарасьевича Грамотина.

С XIV в. в столице выделилась многочисленная прослойка богатого купечества. Сердцем торговой Москвы стал, как уже говорилось, Китай-город, где размещались и склады, и лавки, и купеческие дворы. Однако в XVI в. московское купечество подверглось тяжелым испытаниям. В результате опричных поборов и репрессий, эпидемии чумы и страшного пожара 1571 г. московское купечество утратило свою платежеспособность, а многие купцы лишились не только товаров и состояния, но и жизни. Это вынудило Ивана Грозного прибегнуть к насильственному переселению в Москву купцов из Переславля, Новгорода, Твери, Торжка, Мурома, Белоозера, Вязьмы, Балахны, Пскова и других городов. В результате привилегированный слой провинциального купечества практически прекратил свое существование, а Москва «приросла» новыми представителями третьего сословия. Впрочем, практика «сводов» лучших купцов и ремесленников в Москву использовалась еще Иваном III и Василием III. Так, в 1514 г., после завоевания Смоленска, в Москву были переведены смоленские купцы, которые вскоре заняли видное положение в иерархии московского купечества благодаря тому, что вели активную торговлю с Западной Европой.

В 80-е гг. XVI в. купечество получает ряд пожалований, растет число и укрепляется значение высшей купеческой корпорации — гостей (к концу XVI в. известно 70 членов этой корпорации). Исследователи считают, что Годунов стремился противопоставить своим политическим противникам князьям Шуйским новое купечество, которое своим влиянием и состоянием было целиком обязано правительству. Эти меры далеко не всегда имели успех.

Источники свидетельствуют, что крупный московский купец, гость Федор Ногай был активным сторонником Шуйских. В 1587 г., когда Шуйские попали в опалу, Федор Ногай и шестеро его сподвижников были арестованы. Часть купцов казнили, а других отправили в ссылки. Возможно, это и привело к тому, что Годунов ограничил свои милости к крупному купечеству, а кроме того, поддерживал европейских купцов, что едва ли могло нравиться московским «гостям».

В дальнейшем отношения между Годуновым и крупным московским купечеством складывались далеко не лучшим образом. Царь резко пресекал попытки купечества спекулировать зерном и хлебом во время голода 1601–1603 гг. Твердые государственные цены, введенные правительством в то время, когда цена на хлеб реально возросла в десять и более раз, вызывали резкое недовольство купечества. Вероятно, об этом писал впоследствии в одной из своих агитационных грамот Лжедмитрий I, когда говорил о том, что гостям и торговым людям в торговле «вольности не было», а царь «неведомо какия разводные деньги велел собирати на себя». Годунов пытался компенсировать купцам их убытки, но это уже не могло исправить положение. Известно, что в 1604 г. часть московского купечества симпатизировала самозванцу.

Помимо гостей, существовали еще две, менее влиятельных, но более крупных купеческих корпорации — Гостиная и Суконная сотня. В XIV–XV вв. суконники вели торговые дела с Западной Европой, торгуя в основном иноземными тканями — откуда и происходит название этой корпорации. Члены всех купеческих корпораций обладали льготами, закрепленными в различных законодательных актах. Так, за бесчестье гостя было указано платить 50 рублей, за бесчестие члена Гостиной сотни — от 20 до 10 рублей (в зависимости от «статьи»); за бесчестье членов Суконной сотни аналогично от 15 до 5 рублей. В 7–5 рублей оценивалось бесчестье слобожан, также в зависимости от зажиточности, «лучших» — большим штрафом, «меньших» — меньшим. Гости и члены Гостиной и Суконной сотен были обозначены в «Соборном уложении» и в числе авторитетных свидетелей в исках. Дворы гостей освобождались от постоя и посадского тягла, они могли владеть вотчинами и поместьями, но не имели права приобретать крестьян (на землях работали слуги и холопы-должники). Гостям и членам купеческих сотен было разрешено «про свой расход, держати питье, и варити и курити». Наконец, гости и члены Гостиной сотни имели права выезда за границу и были подсудны только царю или руководству приказов, но не наместникам и воеводам. Члены Суконной сотни свободно выезжать за границу не могли, в чем, впрочем, уже и не нуждались — их торговые операции в XVI–XVII вв. ограничивались территорией Российского царства.

Одновременно с этим гости и члены Гостиной и Суконной сотен имели и немало обязанностей перед царем. Согласно свидетельству Котошихина, гости «бывают у царских дел в верных головах и в целовалниках у соболиные казны, и в таможнях, и на кружечных дворех», а члены Гостиной и Суконной сотен «на Москве и в городех бывают у зборов царские казны, з гостми в товарыщах, в целовалниках». Тот же Котошихин пишет, что если при исполнении этих обязанностей гости и члены купеческих сотен увеличивали прибыль казны, их награждали — «по кубку или по ковшу серебряному, да по сукну, да по камке». За убыток, причиненный казне, полагалось наказание: «А будет которой гость, или иной человек, будучи у збору или у продажи, перед старыми годами прибыли соберет менши прошлого году, своим нерадением, гулянием, или пиянством: и тое прибыль которой было быть в котором году, сколки против иных городов прибылей, берут на них на самих; да сверх того бывает наказание кнутом. А будет они верные головы и целовалники и истинны не соберут сполна, за дороговью, или за иным чем нибудь, а не своим нерадением: и таким за такие дела не бывает ничего». Зачастую разобраться, что стало виной недобора пошлин, было невозможно, и поэтому компенсация убытков казны ложилась на гостей. Исполнение хлопотных и обременительных обязанностей довольно часто приводило к разорению гостей и членов купеческих сотен. Поэтому правительство было вынуждено постоянно пополнять эти корпорации, «жалуя гостинным именем» новых торговцев в Москве и городах.

Значительная роль в деловой жизни Москвы на рубеже XVI–XVII столетий принадлежала иностранным купцам. Источники сохранили многочисленные свидетельства того, что Борис Годунов давал иностранцам большие льготы и даже ссужал их казенными средствами для ведения торговли. Австрийский посланник М. Шиль пишет, что сразу после своего воцарения Годунов «освободил всех иностранцев, особливо немцев, сосланных несколько лет тому назад в пустынные места, и отдал на волю каждого из них либо вернуться в Москву и проживать там, либо же совсем выехать из страны… Кто из них был недостаточного состояния или беден, но смыслил вести торговлю, тех ссужал из великокняжеской казны на 6 лет без процентов по 2, по 3, по 4, по 5 и даже по 10 тысяч рублей… смотря по значению и состоянию лица, чтобы на эти деньги они могли нажить себе прибыль». О правоте австрийца свидетельствуют и другие источники. Так, еще не будучи царем, Борис Годунов предоставил кредиты в 4 тысячи рублей англичанам Джерому Горсею и Антону Маршу.

С середины XVI в. в центре Москвы, на Варварке, обосновались представители английской Московской торговой компании. Они получили во владение обширный двор, на котором было выстроено каменное здание, сохранившееся до наших дней и получившее первоначальный облик в результате тщательной реставрации под руководством П. Д. Барановского в 1968–1972 гг. Всем москвичам известны приметные белые палаты в Зарядье — Английский двор, ныне являющийся филиалом Музея истории Москвы (Варварка, 4). В 1570 г., во время охлаждения отношений между Англией и Россией, Иван Грозный лишил англичан привилегий и конфисковал их товары, однако при Борисе Годунове льготы были восстановлены. Годунов жаловал и других иноземцев. Так, в 1599 г. он даровал немцам Игнатию Поперзаку и Андрею Витту право «быти в лучших торговых людех» и войти в состав Гостиной сотни. Большим влиянием в Москве также пользовались голландские и ганзейские купцы. Вели торговлю в русской столице поляки, литовцы, французы.

Иноземцы расселялись в Москве как особыми поселениями — слободами, так и отдельными дворами в Китай-городе и Белом городе. Известно даже, что иностранцы строили в Китай-городе на своих дворах «кирхи и ропаты» (католические церкви). Однако основным местом, где селились в Москве западноевропейцы, были Иноземные (или Немецкие) слободы.

Еще при Василии III поселение военных служилых людей располагалось в Замоскворечье. Это была знаменитая слобода служилых иноземцев Наливки, описанная австрийским послом С. Герберштейном. Он пишет, что иноземные наемники Василия III, в отличие от русских, имели право каждый день пить мед и пиво, почему и были поселены отдельно, чтобы не соблазнять остальных жителей Москвы. От русского слова «Налей!» якобы и произошло название слободы. Рассказ о происхождении этого названия легендарен, однако отмеченная Герберштейном привилегия иностранцев касательно спиртных напитков — факт вполне реальный. Иноземцы имели право содержать кабаки и производить спиртное, они также получали мед и пиво в качестве дополнения к денежному жалованью. На русских же распространялись жестокие меры по поддержанию правительственной монополии на производство и продажу спиртного, введенной еще Иваном III.

Остатки некрополя первой иноземной слободы в Москве указывают на ее местонахождение — в районе современной Мытной улицы, т. е. на самом краю обжитой территории Замоскворечья. В 1560-1570-е гг. слобода переместилась на Таганку, в местность, впоследствии получившую название Болвановки. В составе ее жителей значительную часть составляли воинские люди, взятые в плен во время Ливонской войны.

По-видимому, одновременно с болвановской возникла Иноземная слобода за Яузой, называвшаяся еще Кукуем по названию ручья, протекавшего в той местности. Борис Годунов при своем вступлении на престол пожаловал иноземцам право совершать богослужение на дому, вести торговлю в других городах и приказал давать им большие ссуды из казны. Яузская слобода ожила и расширилась. В 1600 г. доктора, выписанные Годуновым из Германии, добились разрешения построить в слободе кирху, в которой и было похоронено тело герцога Иоганна. В Смутное время яузская Иноземная слобода была разорена и возобновилась только при царе Алексее Михайловиче в 1652 г.

Наряду с европейцами в Москве было много восточных купцов — татар и ногаев[13]. Центрами восточной торговли были уже упоминавшиеся Крымский и Ногайский дворы за Москвой-рекой. Основным товаром ногайских купцов были лошади. В 1534 г. на Ногайский двор прибыли 4700 купцов с послами, пригнавшие 8000 лошадей, в 1563 г. — 1000 купцов и 1000 лошадей. Табуны ногайских коней ставились на широких лугах у Симонова монастыря.

Тесные связи крымских купцов с Москвой вели свою историю еще с золотоордынского периода. Несмотря на враждебные отношения Московского государства и Крымского ханства, торговые связи были регулярными, а татары — купцы, посольская свита, военные и служилые люди — компактно жили в Замоскворечье, где и по сей день сохранились многочисленные топонимы, связанные с их деятельностью, — Ордынка, Татарская улица, Балчуг и др. Торговали в Москве и купцы из Турции (в том числе и греки), Закавказья, Персии, Средней Азии.

В Замоскворечье находились также и стрелецкие слободы. Стрелецкое войско — регулярная пехота, вооруженная огнестрельным оружием, — было учреждено Иваном IV в 1550 г. в количестве трех тысяч человек. Стрельцы были разделены на шесть приказов (полков) под командованием голов и сотников, назначаемых из дворян, и поселены особой слободой в Воробьеве (Воробьевы горы). Впоследствии слободы стрельцов в основном располагались в Замоскворечье.

Стрелецкая служба имела особые преимущества: стрельцы освобождались от «тягла» и могли свободно заниматься ремеслом и торговлей. Служба стрельцов была пожизненной, они получали отставку только по старости, из-за ран и увечий.

Московские стрельцы находились на особом положении, что было связано с несением ими функций дворцовой стражи — стрельцы с зажженными фитилями стояли «день и ночь» около царских покоев, а при приемах иноземных послов составляли почетный караул.

Память о стрелецких полках в Замоскворечье сохранилась в местной топонимике. Церковь Николы в Пыжах и Пыжевский переулок (между улицами Большая Ордынка и Большая Полянка) напоминают о стрелецкой слободе полка Богдана Пыжова. Церковь Троицы в Вишняках и Вишняковский переулок — о полке Матвея Вишнякова.

Также в Замоскворечье располагалась еще одна военнослужилая слобода — Казачья. Ее населяли казаки, которые несли регулярную службу, получая за это жалование. Ее слободская церковь в 1695–1697 гг. на пожертвования стольника В. Ф. Полтева была отстроена в камне. В эпоху Петра I, как и другие военно-служилые слободы, Казачья слобода была ликвидирована, но здесь сохранилось представительство Войска Донского — подворье, на котором еще в начале XIX в. жили несколько казаков с урядником. В настоящее время память об этой слободе хранят 1-й и 2-й Казачьи переулки; сохранилась и церковь, перестроенная в стилистике классицизма.

Помимо стрельцов, в категорию служилых людей «по прибору» (в отличие от служилых людей «по отечеству», т. е. дворян) входили пушкари и воротники (стража у ворот Белого и Земляного города). Они также жили особыми слободами. Пушкарская слобода находилась на «Трубе» (современная Трубная улица). Воротниковская слобода располагалась в районе современной станции метро «Новослободская» — об этом свидетельствует название церкви Пимена в Новых Воротниках, а также Воротниковского и Нововоротииковского переулков.

Многочисленных московских ремесленников конца XVI-начала XVII в. можно разделить на две неравные группы: одни работали на нужды царского двора, обеспечивая государев обиход; другие, составлявшие население московских «черных» слобод, работали на рынок. Как первые, так и вторые жили особыми поселениями, расселяясь по профессиональному признаку. Память об этих слободах также хранят наименования московских улиц и переулков. Сохранились названия казенных (царских) слобод: Басманной, Барашевской, Колымажной, Поварской, Огородной, Садовой и других. В них жили мастера басманного дела — ювелиры, бараши — шатерники, колымажники — ремесленники, изготавливавшие кареты — «колымаги», а также повара, огородники, садовники и другие, обеспечивавшие продукцию для царского стола. О «черных» слободах напоминают Мясницкая улица, Кузнецкий Мост, Новокузнецкая улица, Гончарные переулки, улица, набережная. К казенным относились и слободы, населенные ремесленниками, обеспечивавшими работу общегосударственных предприятий, — Денежная слобода (у Яузских ворот) и Монетчики (в Замоскворечье) — поселения мастеров Монетного двора, Печатники (в районе Сретенки) — мастеров Печатного двора, Каменная (современные улицы Большие и Малые Каменщики в районе метро «Таганская») — мастеров каменного дела и др.

В связи с распределением налогов и повинностей среди жителей «черных» ремесленных слобод они были объединены в восемь сотен (Дмитровская, Мясницкая, Новгородская, Ордынская, Покровская, Ржевская, Ростовская, Сретенская), три «полусотни» (Кожевницкая, Прибылая, Устюжская) и три «четверти сотен» (Арбатская, Митрополичья, Чертольская). Как можно видеть, «черные сотни» распределялись по всей территории Белого и Земляного городов, включая и Замоскворечье.

Были среди московских ремесленников и «веденцы», т. е. мастера, «сведенные» в столицу из других городов. Первые мастера были «выведены» из Новгорода и Пскова еще при Иване III и Василии III, продолжалась эта практика и в более позднее время. Новгородцы расселялись в районе современного Гнездниковского переулка, псковичи — на Сретенке. Еще одна псковская колония была в районе Варварки, где стояла церковь Георгия на Псковской горе, сохранившаяся в перестроенном виде до наших дней.

Кроме сотен тяглые люди («черные люди») объединялись также в слободы, которые были распространены в основном на окраинах города. Они несли различные повинности и носили различный характер — ямские, ремесленные и другие.

Иностранцы поражались огромному числу монастырей и церквей в столице Российского государства. По отзыву Авраамия Палицына, в «царствующем граде» было более 400 церквей. Ту же цифру называет Аксель Гюльденстиерне, побывавший в Москве в свите принца Иоанна. Вероятно, она несколько преуменьшена. Согласно подсчетам церковных историков, в конце XVII в. в Москве было 943 храма. Естественно, столь же многочисленным было и духовенство. По своему имущественному и культурному уровню оно было весьма различным — от ученых монахов кремлевского Чудова монастыря и патриаршей канцелярии до «безместных» попов с Ильинского крестца, которые нанимались служить обедню за скромную плату и в борьбе за выгодного «клиента», бывало, дрались и бранились между собой. Большую часть московского духовенства составляли приходские священники, которые жили радостями, печалями, нуждами и чаяниями своего прихода.

Монашество крупных и богатых монастырей отличалось от приходского духовенства. Среди монахов, или, как их еще называли, иноков (от слова «иной», принадлежащий к иному миру) были книжники, знатоки иностранных языков и богословских сочинений. Неслучайно именно в среде столичного монашества возникают в XVII в. первые проекты московского высшего учебного заведения — Академии.

Однако основной функцией монашества в жизни средневекового общества были не просвещение и наука. Роль монашества определялась словами византийского святого и богослова Иоанна Лествичника, сочинения которого были широко известны на Руси: «Свет инокам — ангелы, а свет для всех человеков — иноческое житие…» Чистая, безгрешная и праведная жизнь монахов, их молитвенное заступничество за мир и духовное наставничество должны были спасти и остальных христиан. В тяжелые для Руси годы молитва, труд и проповедь монахов вдохновляли правителей и народ на подвиг. Так было в XIV в., когда основатель монашеской традиции Московского государства преподобный Сергий Радонежский благословил московского князя Дмитрия Ивановича на битву с Ордой. Так было и в начале XVII в. — призывы патриарха Гермогена подниматься на борьбу против польских интервентов нашли живой отклик в народе и способствовали подъему Второго освободительного движения.

Несмотря на то что духовенство не принимало активного участия в политической и общественной жизни, грозные события Смуты заставили смиренных богомольцев ввергнуться в пучину мирских страстей. Одним из главных центров борьбы против интервентов стал Троице-Сергиев монастырь. Исторические хроники той эпохи доносят до нас величественные образы защитников православия и Отечества, происходивших из духовного сословия, — патриарха Гермогена, ростовского митрополита Кирилла, казанского митрополита Ефрема, троицкого архимандрита Дионисия, троицкого келаря Авраамия Палицына.

Три главных сословных группы — дворянство, купечество и «черный люд» и духовенство составляли основу общества того времени. Роль и функции каждой группы определялись традиционными понятиями об их отношениях к государю. Безраздельно господствовавшее представление о царе как владыке земного мира обуславливало обязанность всех людей «работать» на государя. Дворянство было должно в течение всей жизни нести военную службу и именовалось холопами государя. Купечество, «черный люд» и крестьянство, называвшееся сиротами, должны были обеспечивать государя и его холопов за счет налогов («тягла») и работы на дворян в их поместьях. Главной задачей духовенства было молитвенное заступничество за государя и за народ, вследствие чего это сословие именовалось богомольцами государя.

Однако были и другие группы, не входившие в эту традиционную схему. Исключительным явлением является юродство. Самые знаменитые московские юродивые жили как раз в XVI–XVII вв. Юродивыми или блаженными на Руси называли людей, которые во имя Христа принимали подвиг добровольного безумия. Это был совершенно особый путь к Богу, иногда даже более трудный и тернистый, чем монашеский аскетизм. Юродивые не обращали внимания на тяготы и лишения, жили на улице и в самые лютые морозы укрывались лишь рваной рубахой. Презрение к мирскому разуму давало юродивым дар пророчества, они не боялись осуждать даже царей, указывая на их беззаконные поступки. Сам Иван Грозный опасался обличений московского юродивого Василия Блаженного и псковского юродивого Николы Салоса. В народе юродивые пользовались особым почетом, они представлялись русским людям той эпохи посредниками между действительным и иным миром, где не властны ни богатство, ни сила.

Общерусскую известность имели два московских юродивых — Василий Блаженный (ум. 1552 г.) и Иоанн Большой Колпак (ум. 1589 г.) — оба они причислены Православной церковью к лику святых. Историк и философ Г. П. Федотов отмечал особое значение юродивых именно для эпохи Московского царства. В это время церковные иерархи постепенно теряют свои функции заступничества или, как тогда говорили, «печалования» за опальных и наказываемых властью. Иерархи уже не выступают с обличениями неправд и жестокостей государя, и эту роль берут на себя юродивые. Они становятся поборниками правды, воплощением христианской совести, и эта совесть тем свободнее выносит свой суд, чем откровенней ее носители отрицают правила мирского распорядка. При Борисе Годунове известна московская юродивая Елена, предсказавшая кончину царям Борису и Лжедмитрию I. Красочный отзыв оставил о ней голландец И. Масса: «Она живет в подземелье одной часовни с тремя, четырьмя или пятью монахинями, и живет весьма бедно. Эта женщина обыкновенно предсказывала будущее и никогда не страшилась ни царя, ни короля, но всегда говорила все то, что должно было по ее мнению случиться и что подчас сбывалось». Примечательно, что Борис Годунов во время войны с самозванцем обращался не только к юродивой Елене, но и к колдунам. Так, после смерти царя была допрошена ведунья Дарьица, которая, по ее словам, также нагадала, что «Борису Федоровичу бысть на царстве немногое время».

Нельзя не упомянуть и о московских нищих, чье существование также имело большое нравственное значение — нищелюбие и милосердие представлялись одними из важнейших добродетелей христианина. Нищих в Москве было очень много, они часто упоминаются даже в таких официальных документах, как переписи города. Нищие жили на дворах более состоятельных людей или в своих «келиях». Щедрая раздача милостыни сопровождала православные праздники, особенно Светлое Воскресенье — Пасху. Кормили и одаривали нищих и на похоронах. Пышные царские погребения сопровождались огромными денежными раздачами не только нищим, но и «всякого чину людям» — «рублев по 5, и по 3, и по 2, и по одному, смотря по человеку…»

В 1551 г. Стоглавый собор, рассуждая о тяжело больных нищих («прокаженных, и о клосных, и о престаревшихся, и по улицам в коробьех лежащих, и на телешках, и на санках возящих, и не имущих, где главы подклонити»), предложил организовать для них богадельни за государственный счет — «в каждом городе устроити богаделны, мужскии и женскии». Духовенство было готово взять на себя попечение о душах больных и заботу об их христианском погребении и поминовении. Реализация этой программы началась только в самом начале XVII в. В 1600 г. были «взяты изо Пскова к Москве из богадельны три старицы миряне, устраивати богадельны по псковскому благочинию». Одна из них была поставлена у храма Моисея Пророка в самом начале Тверской улицы, «а в ней нищие миряне» (в будущем — Моисеевский монастырь), другая — «против Пушечново двора, а в ней инокини», третья, на Кулишках, «а в ней нищие, женский пол».

И все же большинство нищих оставались предоставлены сами себе. Примерное число нищих на московских улицах можно представить по документам XVII в., уже после Смутного времени. Однако полагаю, что они вполне представительны и для рубежа XVI–XVII столетий. В 1655 г. патриарх Никон ходил в храм Василия Блаженного к обедне и раздал нищим рубль, 29 алтын и 4 деньги. Если считать обычной «таксой» 4 или 6 денег на человека (столько раздавали, например, на похоронах патриарха Иоасафа II в 1672 г.), то получается, что патриарх раздал милостыню более шести десяткам нищих, встреченным им на коротком отрезке пути от Патриаршего двора до храма Василия Блаженного. В 1667 г. патриарх вновь ходил к Василию Блаженному, и на этот раз раздал 13 рублей 17 алтын и 4 деньги. Раздача коснулась «успенских», «архангельских», «чудовских» и «покровских» нищих, сидевших соответственно у Успенского и Архангельского соборов, Чудова монастыря и собора Василия Блаженного, а также тех нищих, которые жили в патриаршей больнице. В 1677 г. в храмовый праздник Покрова Пресвятой Богородицы поход патриарха Иоакима в собор Василия Блаженного сопровождался раздачей милостыни не только нищим, но и колодникам, содержащимся в Большой тюрьме (3 рубля), на Земском дворе (1 рубль) и в нескольких приказах (всего — 2 рубля). Количество розданной милостыни существенно колеблется. Так, 23 июля 1655 г. патриарх Никон ходил к церкви Максима Исповедника на Варварке отпевать дьяка Дмитрия Васильева и раздал 10 алтын. 13 апреля 1675 г. патриарх Иоаким во время похода в Богоявленский монастырь раздал всего 4 алтына, а 10 июня того же года при тех же обстоятельствах — рубль (по 2 деньги на человека; итого — 100 нищим). В 1701 г., согласно указу Петра I, большинство московских нищих были определены в богадельни, где их насчитывалось 3–4 тысячи человек. Многим удалось от этого уклониться, и, видимо, общее число нищих в конце XVII — начале XVIII в. в Москве составляло около 5 тысяч человек. Вероятно, столетием раньше их было вдвое меньше, — считаем, что пропорционально количество нищих к основному числу горожан не изменилось, а число жителей Москвы на протяжении XVII в. выросло вдвое — от 100 до 200 тысяч.

Патриаршая и царская милость распространялась и на многочисленных «колодников» — заключенных, томившихся в московских тюрьмах. В русском уголовном праве, в отличие от западноевропейского, гораздо реже употреблялась смертная казнь, но гораздо чаще — пытки и физические наказания, вплоть до нанесения серьезных увечий. В ожидании своей очереди к палачу приговоренные томились в тюрьмах, а сердобольные москвичи навещали их, подавая денежную милостыню или продукты. В праздники и в дни радостных или печальных событий в царской семье колодники получали щедрую милостыню и угощение. Многим «для царской радости» или «по государьской скорби» даровалась свобода. Так, одним из первых указов царицы-инокини Александры, изданным 8 января 1598 г., был указ об освобождении колодников из тюрем по всему государству, который коснулся даже закоренелых преступников.

Представление о социальной пестроте населения Москвы дают подворные переписи города. До нас дошли данные только за XVII в., однако по сравнению с концом XVI — началом XVII в. в социальном облике Москвы мало что изменилось. Сведения переписи 1638 г. примечательны еще и тем, что она ставила целью собрать сведения и о военном потенциале населения на случай нападения врага, поэтому каждый дворовладелец и жители дворов отмечены с тем оружием, с которым они бы выступили во время нападения неприятеля и осады. Вот, например, отрывок из переписи, относящийся к району Покровки: «Двор мельника Филипа Ондреева сына, с ружьем, у нево же детей Ивашка да Пронка, з бердыши (с бердышами[14]. — С.Ш.). Двор денежного мастера Овдюшки Титова, с пищалью[15], да у него живет в соседях сапожник Ондрюшка, с ружьем. Двор боярина Ивана Никитича Романова на Покровке, а в нем живут дворовые люди Девятой Степанов, Захарей Зайцов, Овдей Щелкалов, Онтон Иванов, Шестак бочар, Василей Олександров, Безсон Васильев, с пищальми. Двор Левки Осипова сына квасника, с ружьем, да у него ж сын Фомка с пищалью. Двор Якова Омельянова сына Чорнова, с ружьем. Двор Богдана сапожника, с ружьем, у нево сын Митька с ружьем ж. Двор Баженка Левонтьева сына мясника, у него сын Гришка, с ружьями». В соседнем квартале располагались дворы подьячего Алексея Грибоедова (предка прославленного драматурга и музыканта А. С. Грибоедова), князя Льва Тимофеевича Селеховского, портного мастера Ивашка Глухого, купца Андрея Владимирова сына Смойлова, «торгового немчина» Ивана Иванова, скорняков Микитки Ермолаева и Сенки, орешника Ивашки Павлова сына, хлебника Якова Воинова сына, плотника Микитки Васильева и других представителей разных сословий, социальных групп и профессий.

Такими представляются декорации исторической драмы, которая развернулась в начале XVII в. в Москве. Особое положение Москвы как «царствующего града» сделало ее ареной многих трагических и судьбоносных событий. Многочисленное московское население, состав которого отражал практически все сословия и группы государства, приняло активное участие в происходивших событиях. По своим масштабам и пестроте Москва являлась слепком с облика всего государства, являлась квинтэссенцией российской средневековой идеи. Естественно, что начало общероссийскому кризису и гражданской войне — Смуте — положили события, разыгравшиеся в Москве.

Лжедмитрий I

Личность Лжедмитрия I уникальна. Первый русский Самозванец, он, по свидетельству современников, «счаровал» российский народ и занял престол под восторженные крики уличной толпы. Через год та же толпа надругалась над его обезображенным трупом посредине главной торговой площади Москвы. Кем был этот человек? Как он пришел к дерзкому замыслу посягнуть на трон? Эти вопросы, будоражившие умы людей начала XVII в., продолжают волновать и историков. Среди прочих версий, объясняющих личность первого Самозванца, как уже говорилось выше, существует небезынтересная гипотеза историка и археографа графа С. Д. Шереметева, считавшего Расстригу возможным истинным царевичем и доказывавшего это при помощи весьма длинной цепи рассуждений. Рассмотрим же факты, которые известны об этой удивительной личности.

После опалы царя Бориса Годунова на род Романовых в 1600 г. их обширная военная свита была распущена, и царский указ запрещал кому-либо из бояр принимать романовских холопов на службу. Однако некоторым из романовских слуг опала на их господ грозила более тяжелыми последствиями. Историки полагают, что именно угроза наказания заставила одного из боевых холопов Михаила Никитича Романова — молодого дворянина Юрия Отрепьева — спешно принять монашеский постриг.

Юрий Отрепьев происходил из дворянской семьи, владевшей поместьями в Галицком уезде. Вероятнее всего, он родился около 1581 г., т. е. был на год старше царевича Дмитрия Ивановича. Отец Юрия — стрелецкий сотник Богдан Иванович — был зарезан в пьяной драке в Иноземной слободе в Москве. Мальчик рос под присмотром матери и от нее обучился грамоте, проявив редкие способности. Потом он перебрался в Москву, где продолжил образование, научившись искусству каллиграфии. Затем Отрепьев поступил на службу к окольничему Михаилу Никитичу Романову в качестве боевого холопа — военного слуги. Не исключено, что именно во время службы у Романовых у Отрепьева возникла (или была ему внушена) идея принять имя царевича Дмитрия Углицкого. Эта идея для многих историков представлялась весьма привлекательной, однако она не имеет доказательств, кроме косвенных.

После ссылки господина, спасаясь от царского гнева, юноша удалился из столицы и постригся в монахи с именем Григорий в одном из провинциальных монастырей. Однако беспокойная натура инока Григория не дала ему надолго задержаться в провинции, где он принял постриг. Он поменял несколько обителей и вскоре оказался в московском Чудовом монастыре, а оттуда, за хороший почерк, был взят патриархом Иовом в штат переписчиков книг и вскоре стал одним из приближенных патриарха. Находясь на службе у Романовых и вращаясь в кругу патриарших придворных, Григорий Отрепьев хорошо изучил обстановку и правы двора. Многое узнал он и о трагической гибели царевича Дмитрия в Угличе. Еще в Чудовом монастыре Отрепьев решился на отчаянную попытку выдать себя за царевича. Юный инок не раз говорил своим товарищам: «Царь буду на Москве», — «они же ему плеваху и на смех претворяху».

Имея смелый план и приобретя необходимый опыт, Отрепьев в 1602 г. бежит в Литву, где после нескольких неудачных попыток открыть «тайну» своего «царственного» происхождения и «чудесного» спасения находит признание и поддержку у князя Адама Вишневецкого. Успех самозванца был вызван интересом к нему со стороны некоторых литовских и польских магнатов (вельмож), извечных противников России, стремившихся к войне с ней в надежде на территориальные приобретения и военную добычу. Сам Лжедмитрий, стараясь заручиться их поддержкой, не скупился на посулы — он обещал выделить часть русских земель королю Сигизмунду III и польскому магнату Юрию Мнишеку, у которого он просил руки его дочери.

Следует, однако, заметить, что, заняв престол, Лжедмитрий I не торопился исполнять эти обещания. Тайно приняв католичество (24 апреля 1604 г.), самозванец сделал еще один важный шаг к достижению своей цели[16]. Лжедмитрий I обещал за год распространить в Московии католическую веру, чем обеспечил себе деятельную поддержку папского нунция (представителя) в Польше Клавдия Рангони и иезуитов[17]. Тайную аудиенцию самозванцу дал и король Сигизмунд III, несмотря на то, что многие видные государственные деятели Полыни и Литвы были против поддержки «московита». Особенно едко высмеивал самозванческую авантюру канцлер Ян Замойский, сподвижник короля Стефана Батория во время Ливонской войны. «Господи, помилуй, не рассказывает ли нам этот господарчик комедию Плавта или Тернеция?! Значит, вместо него зарезали другого ребенка, убили младенца не глядя, лишь для того, чтобы убить? Так почему же не заменили этой жертвы каким-нибудь козлом или бараном?» Скептицизм вельмож был вполне оправдан. Если для России сама идея самозванчества еще была нова, то XVI и начало XVII столетий дали Европе немало примеров ложных претендентов — валашские (молдавские) господарчики, которых поддерживали запорожские казаки, ложный португальский королевич Себастьян (с ним чаще всего сравнивали Лжедмитрия) и другие.

Годунов, до которого в конце концов дошли тревожные слухи, пытался противостоять самозванческой интриге. После специально предпринятого расследования было установлено истинное имя самозванца. В Речь Посполитую были отправлены посланники (в том числе и родной дядя Отрепьева — Никита Елизарьевич Смирной), которые требовали выдачи самозванца. Помимо наглого присвоения царского имени Отрепьев был виновен в том, что самовольно снял с себя монашеское платье, нарушив обеты, дававшиеся при пострижении. Таких людей на Руси называли «расстригами» («ростригами») и презирали. Но, несмотря на все дипломатические усилия Бориса Годунова, поляки не собирались выдавать Лжедмитрия русским властям. Царского посланника стрелецкого голову Постника Григорьевича Огарева поляки изолировали от сношений с внешним миром и откладывали его выступление перед сеймом до тех пор, пока оно не потеряло свой смысл — Огарев выступил с обличением «расстриги» в феврале 1604 г., не зная о вступлении Лжедмитрия I на территорию России.

При тайном покровительстве короля самозванец довольно скоро собрал в Самборе армию в три тысячи человек из польской шляхты (дворянства), русских эмигрантов, донских и запорожских казаков.

13 октября 1604 г. небольшое войско самозванца перешло границу и вторглось в пределы России. Появление «царя Дмитрия», обещавшего народу «жаловати и в чести держати… и в покос, и во благоденственном житии», вызвало на охваченных недовольством и брожением землях эффект искры, попавшей в пороховой погреб. Приграничные города сдавались один за другим — народ хватал воевод и передавал их Лжедмитрию. Часть воевод сами переходили на сторону самозванца, признавая в нем «царевича». Ключевым событием начала войны стала сдача Чернигова, одной из главных крепостей Северской Украйны. Черниговские воеводы князь Иван Татев и князь Петр Шаховской целовали крест «царевичу», а голова Никифор Воронцов-Вельяминов предпочел верность присяге и был убит. Вопреки имеющемуся представлению, он не происходил из другого рода Вельяминовых, чем родичи Годунова.

Первое серьезное сопротивление самозванец встретил под Новгородом-Северским, второй воевода которого Петр Федорович Басманов смог организовать крепкую оборону. Войско Лжедмитрия приступило к осаде и застряло под Новгородом-Северским на несколько недель. Тем временем из Москвы навстречу неприятелю вышло войско в 25 тысяч человек во главе с первым боярином государства князем Федором Ивановичем Мстиславским. При этом ситуация, которая складывалась на «украйнах», была не в пользу Годунова. Приграничные города один за другим переходили на сторону самозванца. 18 ноября Лжедмитрий получил известие о сдаче Путивля — крупнейшей крепости, обладавшей хорошими каменными стенами. По словам Буссова, известие о падении Путивля потрясло Бориса Годунова, он «пришел в великий ужас, стал горько жаловаться на предательство и вероломство вельмож, князей и бояр, и сказал им в лицо, что это их рук дело и задумано оно, чтобы свергнуть его». Однако еще все можно было исправить на поле брани.

Плоды победы, одержанной Лжедмитрием в сражении 21 декабря под Новгородом-Северским благодаря лихой атаке польских гусар, были утеряны самозванцем после жестокого разгрома в сражении при селе Добрыничах 21 января 1605 г. Потери Лжедмитрия, согласно официальным данным, составили 11 500 человек, из которых 7000 составляли запорожские казаки. Остатки его войска были рассеяны, а сам претендент на русский престол, едва не попав в плен, бежал в Путивль. Самозванца спас князь Василий Михайлович Рубец Мосальский, подхвативший Лжедмитрия, когда его лошадь была ранена. Победителям достались богатые трофеи, и в том числе личное копье Лжедмитрия. Царь праздновал победу с большим торжеством. Вестника о разгроме самозванца — стольника Михаила Борисовича Шеина — он на радостях пожаловал в окольничьи. По всем церквям было велено петь благодарственные молебны. «Мы видели, как три тысячи несчастных пленных, семнадцать неприятельских знамен и одиннадцать барабанов были доставлены в Москву с торжественностью, превосходившей, однако ж, значение празднуемой победы», — свидетельствует английский посол Томас Смит.

Впрочем, этот успех царской армии оказался и последним. Продвижение ее остановилось под небольшим городком Кромы, оказавшим правительственным войскам неожиданно упорное сопротивление. Казаки вырыли в Кромах целый земляной город, успешно и задорно оборонялись от неповоротливых «московитов». Боевой дух в царской армии падал, в кромском лагере начались болезни. Самозванец же отсиживался в Путивле, где, согласно свидетельству П. Пирлинга, проводил время весьма любопытным образом. Пирлинг пишет, что Лжедмитрий, будучи фанатичным приверженцем научного знания, учредил в своей Ставке что-то вроде тайной школы, и брал уроки философии, грамматики и литературы у иезуитов, сопровождавших его войско. Однако весьма скоро он прекратил эти занятия, опасаясь подозрений в симпатиях к «латинству» со стороны соотечественников, и, вероятно, вовремя — со всех сторон в Путивль стекались все новые и новые толпы сторонников «царевича».

Причиной небывалой популярности Лжедмитрия было провозглашение им себя «истинным» царевичем и обещания богатых милостей. Каждое сословие Российского государства понимало эти «милости» по-своему. Дворяне ждали от претендента на престол земельных и денежных пожалований и освобождения от политических преследований со стороны Годунова. Купцы ожидали указов, направленных на их поддержку в противостоянии иностранным торговцам. Крестьянство надеялось, что «царь Дмитрий» восстановит их старинное право ухода от помещика. Вольные казаки мечтали о добыче, славе и наградах в виде государева пожалования оружием и порохом. Наконец, люди разных сословий неподдельно верили в возможность «чудесного спасения» истинного государя. Им представлялось, что в лице Лжедмитрия над узурпатором престола Годуновым, покушавшимся на пролитие царской крови, простерлась карающая десница Господа. Каждый, кто искренне верил в это, поднимался против властей, и вскоре весь юг России оказался охвачен восстанием.

Пока шла война на юге, воеводы Годунова сами способствовали пополнению армии противника бессмысленной жестокостью, направленной против населения территорий, поддержавших самозванца. Если исключить мысль об измене среди командования царским войском, следует признать, что действия бояр-полководцев были крайне неудачными. Армия Бориса Годунова под Кромами таяла из-за дезертирства дворян; в воинском стане начались болезни. Между тем Лжедмитрий вел из Путивля активную и весьма успешную агитацию, обращаясь к населению Северщины и южных крепостей, да и к царским воеводам. Чаша весов колебалась, и исход противостояния решила внезапная смерть царя.

13 апреля 1605 г., неожиданно для всех, скоропостижно скончался Борис Годунов. Летопись сообщает: «Случися царю Борису в царствующем граде сидети за столом в царском доме своем, обеднее кушание творяще по обычаю царскому и то отшествии стола того мало времени минувшю, царю же в постельной своей храмине седяще и внезапу случися ему смерть и, пад изше». Умирающего царя успели постричь в монахи с именем Боголеп, а на следующий день Москва принесла присягу царевичу Федору Борисовичу Годунову, единственному сыну покойного царя. Внезапная смерть государя вызвала множество слухов о том, что царь в ужасе и порыве раскаяния принял яд, однако более верным представляется известие, что причиной смерти Бориса Годунова стал апоплексический удар — паралич. Царь, хотя и не был стар, но в последние годы своего правления сильно хворал. Особенно тяжело дались царю месяцы упорной и, как оказалось, бесполезной борьбы с самозванцем, что и свело его в могилу. Годунов был похоронен в древней царской и великокняжеской усыпальнице — Архангельском соборе Московского Кремля.

Судьба царя Бориса связана с удивительным парадоксом — правитель, стремившийся оказать реальную помощь народу, повысить его благосостояние, укрепить военную мощь и внешнеполитическое положение державы, в народе не только не был популярен, но и наоборот, зачастую ненавидим. Причина подобного отношения к правителю крылась, вероятно, в том, что общество не могло простить ему стремительного возвышения до царского престола. В русских исторических повестях начала XVII в. Годунов часто называется «рабоцарем». Восхождение его на престол венчало процесс разрушения идеи незыблемости и недосягаемости царской власти, имеющей не земное, а небесное происхождение. «Первый, — писал о Годунове и Лжедмитрии I дьяк Иван Тимофеев, — был учителем для второго… а второй для третьего и для всех тех безымянных скотов, а не царей, которые были после них».

Избрание Годунова состоялось для большинства населения страны не вполне понятным образом — вряд ли выборным участникам Собора искренне доверяли, несмотря на то, что сама процедура была вполне честной. Если в мирное время вопрос о правах Годунова на трон не подвергался сомнению — никто особенно не задумывался об этом, — то в кризисные времена, которые наступили вместе с голодом, русские люди того времени справедливо задумались — а не карает ли Господь царство по грехам ложного царя? И поэтому появление самозванца, выдававшего себя за «истинного» царевича и наследника древней династии, правившей испокон века, оказалось очень своевременным, а его успехи — вполне ожидаемыми.

Современники оставили многочисленные характеристики царя Бориса: «Благолепием цветуще, образом своим множество людей превзошед… муж зело чюден, в расзуждении ума своего доволен и сладкоречив велми, благоверен и нищелюбив. И строителен зело о державе своей и многое попечение имея, и многое дивное особе творяше (всякие диковины создавал. — С.Ш.). Единое же имея неисправление, от Бога отлучение: ко врачем сердечное прилежание и ко властолюбию несытное желание, и на преждебывших царей ко убиению имея дерзновение, от сего же возмездие восприят», — так описывает Годунова князь И. М. Катырев-Ростовский, зять Федора Никитича (патриарха Филарета) Романова.

«Борис был дороден и коренаст, невысокого роста, лицо имел круглое, волосы и бороды — поседевшие, однако, ходил с трудом, но причине подагры… Он был весьма милостив и любезен к иноземцам, и у него была сильная память, и хотя он не умел ни читать, ни писать, тем не менее, знал все лучше тех, которые много писали… за время своего правления он украсил Москву, а также издал многие добрые законы и привилегии… Одним словом, он был искусен в управлении и любил возводить постройки… но он больше верил священникам и монахам, нежели своим самим преданным боярам, а также слишком доверял льстецам и наушникам и допустил совратить себя и сделался тираном, и повелел извести все знатнейшие роды… и главной к тому причиной было то, что он допустил этих негодяев, а также свою жестокую жену (имеется в виду Мария Григорьевна Годунова, урожденная Скуратова-Бельская, дочь Малюты Скуратова. — С.Ш.) совратить себя, ибо сам по себе он не был таким тираном», — пишет голландский купец Исаак Масса.

Наконец, английский посол Т. Смит отмечает, что царь «был рослый и дородный человек, своею представительностью напоминавший об обязательной для всех покорности его власти; с черными, хотя и редкими волосами, при правильных чертах лица, он обладал в упор смотрящим взглядом и крепким телосложением».

Трагическая фигура царя Бориса привлекала многих мыслителей, поэтов и драматургов. До сих пор историками не решен вопрос о том, виновен ли правитель в гибели царевича Дмитрия Углицкого. Свое видение событий Смутного времени и объяснение личной драмы царя предложили А. С. Пушкин в драме «Борис Годунов» и А. К. Толстой в драматической трилогии «Царь Федор Иоаннович» — произведениях, вошедших в сокровищницу русского театрального искусства.

В исторической науке одна из наиболее ярких характеристик Бориса Годунова принадлежит академику С. Ф. Платонову, решительному стороннику версии невиновности царя. Он писал: «Борис умирал, истомленный не борьбой с собственной совестью, на которой не лежало (по мерке того века) никаких особых грехов и преступлений, а борьбою с тяжелейшими условиями его государственной работы. Поставленный во главу правительства в эпоху сложнейшего кризиса, Борис был вынужден мирить непримиримое и соединять несочититаемое.

Он умиротворял общество, взволнованное террором Грозного, и в то же время он его крепостил для государственной пользы. Он давал льготу одним и жал других, тянул вверх третьих и принижал четвертых — все во имя той же государственной пользы. Он работал на государство и в то же время готовил трон для себя; он отказывался от сана монарха, когда был им уже фактически. Сложность и многогранность его деятельности обнаружили во всем блеске его правительственный талант и его хорошие качества — мягкость и доброту; но эти же свойства сделали его предметом не только удивления, восторга, похвал, но и зависти, ненависти и клеветы. По воле рока злословие и клевета оказались более правдоподобными для грубых умов и легковерных сердец и обратились в средство политической борьбы и интриги. Пока Борис был жив и силен, интриги не препятствовали ему править и царствовать. Но как только он в пылу борьбы и в полном напряжении труда окончил земное поприще, интрига и клевета восторжествовали над его семьей и погубили ее, а личную память Бориса омрачили тяжелыми обвинениями».

Юный царь Федор Борисович правил недолго. Его царствование — самое непродолжительное в истории России — было лишь слабой попыткой остановить крушение династии Годуновых. Москвичи целовали крест шестнадцатилетнему царю, грамоты с присягой были отправлены во все города Московского государства. 17 апреля под Кромы прибыли для приведения к присяге и смены главных воевод князя Ф. И. Мстиславского и князя В. И. Шуйского бояре князь Михаил Петрович Катырев-Ростовский и Петр Федорович Басманов. Басманов, обласканный царем Борисом, обещал верно служить наследнику, но в душе затаил обиду и злость. Согласно новому «разряду», он получил назначение ниже князя Андрея Андреевича Телятевского, приходившегося родственником Семену Никитичу Годунову, в руки которого перешла государственная власть после смерти Бориса.

С. Н. Годунов и ранее занимал выдающееся положение, заведуя тайным сыском, отчего современники называли его «правым ухом царевым». Местническая обида стала впоследствии одной из причин измены Басманова.

В кромском лагере царили упадок и шаткость. Басманов обнаружил в армии многих сторонников самозванца, как среди воевод (к нему примкнули братья-князья Василий и Иван Васильевичи Голицыны), так и среди дворян (в первую очередь, из северских и рязанских земель). Присяга в полках началась, но не успела завершиться. Утром 7 мая мятежники бросились на воевод, верных Годуновым, и схватили их. Князья Катырев-Ростовский и Телятевский и некоторые другие попытались оказать сопротивление, но были вынуждены бежать. Вместе с ними восставший лагерь покинули еще несколько сотен, верных царю Федору Борисовичу воинов. Мятежное войско соединилось с кромским гарнизоном и отправило посольство в Путивль с изъявлением покорности самозванцу. Участь царя Федора была решена. Воссоединившись с армией самозванца, войско двинулось на Москву, которая еще оставалась под контролем царской администрации.

Шествие Лжедмитрия I от Путивля до Тулы можно назвать триумфальным. Многочисленные толпы народа стекались отовсюду, чтобы приветствовать «истинного царевича». Из-под Тулы в Москву самозванец отправил гонцов Г. Г. Пушкина и Н. М. Плещеева с призывом к москвичам свергнуть царя Федора и его мать царицу Марию Григорьевну и признать его права на престол. 1 июня казаки атамана Андрея Корелы, прославившегося защитой Кром, доставили посланцев Лжедмитрия в Красное село[18], где они быстро сумели привлечь на свою сторону «мужиков красносельцов». В сопровождении большой толпы «мужиков» посланцы явились в Москву и на Красной площади при большом скоплении народа прочли грамоту самозванца.

Согласно разрядным записям, в этот момент перед народом выступил окольничий Б. Я. Вельский (возвращенный из ссылки Федором Годуновым) и подтвердил истину «царского» происхождения Лжедмитрия: «Яз за цареву Иванову милость ублюл царевича Дмитрия, за то я терпел от царя Бориса». Ненависть к Годунову оказалась у Вельского сильнее родственных чувств — ведь царица Мария Григорьевна приходилась ему двоюродной сестрой, а царь Федор — племянником.

Так 1 июня 1605 г. поднялось восстание. Вооруженная толпа бросилась в Кремль, Годуновы были арестованы, и начался грабеж их имущества, а также разгром дворов их родственников Сабуровых и Вельяминовых. Во время этого погрома была уничтожена золотая плащаница для храма Святая Святых. Патриарха Иова схватили в Успенском соборе, выволокли из храма и «по площади таская позориша многими позоры». Царь Федор Борисович, царица Мария Григорьевна и царевна Ксения были заточены на старом дворе Бориса Годунова в Кремле. Погребение царя Бориса в Архангельском соборе было вскрыто, а его прах брошен на кладбище Варсонофьевского монастыря[19], где хоронили бездомных и убогих. Москвичи присягнули Лжедмитрию I.

10 июня в Москву прибыли любимцы самозванца бояре Басманов, князья В. В. Голицын и В. М. Рубец-Мосальский, дворянин М. Л. Молчанов и дьяк А. В. Шерефединов. Они низложили и сослали из Москвы в Успенский Старицкий монастырь престарелого патриарха Иова, а затем в сопровождении трех стрельцов пришли к месту заключения Годуновых (Басманов уклонился от участия в этом грязном деле). Царицу Марию Григорьевну убийцы удавили достаточно быстро, но юный царь Федор оказал им отчаянное сопротивление — «царевича же многие часы давиша, яко не по младости дал Бог ему мужество», пока наконец не смогли его одолеть. Князь В. В. Голицын объявил народу, что царь и царица «от страстей» приняли яд. Красавицу царевну Ксению, несчастливую невесту иностранных принцев, убийцы пощадили. Ее ждала печальная участь наложницы самозванца, а затем — монашеский клобук.

Современники, даже те, кто не симпатизировал Борису, единодушны в описаниях царя Федора Годунова. «Отроча зело чюдно, благолепием цветуще, яко цвет дивный на селе, от Бога преукрашенный, яко крин в поле цветуще… Научен бе от отца своего книжному писанию, и во ответах дивен и сладкоречив велми. Пустотная же и гнило слово никогда из уст исхождаше. О вере и поучении книжными со усердием прилежащее», — пишет князь С. И. Шаховской. «Благородный и светлейший юноша образом же и саном, и словесен, и отеческим наказанием, и книжным почитанием искусен быв», — вторит ему любимец Лжедмитрия I князь И. А. Хворостинин. «Лицо он имел женственное, речь его отличалась приятностью и живостью, голос же у него был громкий и звучный, а сам он был высокого роста и крепкого телосложения; он был милосерд к бедным (каковым не был его отец) и благосклонен к знатным, умел нелицеприятно вознаграждать людей добродетельных и доблестных», — пишет Т. Смит. В народе сожалели о смерти царя Федора: «О нем же мнози от народа тайно в сердцах своих возрыдаша за непорочное его житие».

20 июня в Москву вступил «царь Дмитрий Иванович». Он обладал весьма примечательной, но непривлекательной внешностью: «Возрастом (ростом. — С.Ш.) мал, груди имея широки, мышцы имея толсты. Лице ж свое имея не царского достояния, препросто обличие имяху (имел самое простое обличие. — С.Ш.)». Другое описание дополняет: «Обличьем бел, волосом рус, нос широк, бородавка подле носа, уса и бороды не было, шея коротка». «Новый летописец» сообщает, что многие москвичи опознали беглого инока и «плакали о своем согрешении», но ничего не могли поделать. Итак, с первого же появления в Москве в качестве царя Отрепьев был узнан. Пока москвичи воочию не видели претендента на престол, они, охваченные общим порывом, верили в его «истинность». Драматизм ситуации заключался в том, что жители Москвы свергли царя, которому приносили присягу, целуя крест, — измена крестному целованию считалась одним из страшных грехов. Впрочем, в первые месяцы правления Лжедмитрия I сомнения в его царском происхождении овладевали лишь теми, кто знал когда-то Григория Отрепьева.

Лжедмитрий, казалось, не боялся разоблачения, более того, чуждый какого-то ни было такта, он с первых моментов своего вступления в столицу шел на конфликт с ее населением. Самозванца сопровождали польские и литовские роты, которые «сидяху и трубяху в трубы и бияху бубны» во время торжественного молебна на Красной площади. Самозванца это не смущало. После встречи на Красной площади он отправился в Успенский собор, где кланялся московским святыням, а затем — в Архангельский собор, где произнес патетическую речь над гробами Ивана Грозного и Федора Ивановича.

Важнейшим событием для самозванца стала его встреча с мнимой матерью — Марией Федоровной Нагой, в иночестве Марфой. Ее было приказано доставить из Никольского монастыря на Выксе, где опальная царица-инокиня находилась в ссылке. Встреча произошла в селе Тайнинском, куда Лжедмитрий выехал встречу Марфе. По свидетельству современников, они обнялись и плакали как мать с сыном. Что стояло за этой сценой и что творилось в душе царицы-инокини, мы никогда не узнаем. Не могли понять этого и современники. «Тово же убо не ведяше никто же, яко страха ли ради смертново, или для своего хотения назва себе его Гришку прямым сыном своим, царевичем Дмитрием», — пишет автор «Нового летописца». Впрочем, ранее он же утверждает, что самозванец послал к Марфе с угрозами ее родича Семена Шапкина: «Не скажет и быт ей убитой». Бывшую царицу поселили в Вознесенском монастыре, куда к ней на поклон не раз впоследствии приезжал самозванец. Нагие были возвращены из ссылки и получили богатые пожалования.

Самозванец торжествовал. Он сразу показал, что не собирается быть послушным орудием Боярской думы. Вскоре после вступления Лжедмитрия в Москву были обвинены в подготовке мятежа один из наиболее знатных бояр — князь Василий Иванович Шуйский и его братья. Только ходатайство царицы Марфы Нагой спасло боярина от смертного приговора, замененного ссылкой. Этим Лжедмитрий I нажил себе опаснейшего врага. Совершая одну ошибку за другой, новый царь и не собирался идти навстречу ни боярам, ни москвичам, ни своим польским друзьям и покровителям. В столкновение с послами польского короля Лжедмитрий I вступил сразу после своего воцарения, отказавшись принять грамоту, адресованную «великому князю всея Руси» (король не признавал царского титула московских государей). Вместо этого самозванец требовал от короля, чтобы тот именовал его «непобедимым цесарем», т. е. императором. Обещания территориальных уступок были забыты. Другой конфликт вскоре возник у Лжедмитрия с высшими иерархами. Предложенная им кандидатура нового патриарха — рязанского архиепископа, грека Игнатия, человека малоизвестного, с непонятным прошлым — прошла далеко не сразу. Однако самозванец настоял на своем. Игнатий, первым из иерархов признавший самозванца, был щедро награжден им и впоследствии оказал Лжедмитрию еще одну важную услугу.

Забегая вперед, отмстим, что взаимоотношения между Лжедмитрием I и духовенством долгое время считались враждебными. Ссылаясь на публицистические источники, историки писали, что Лжедмитрий I грабил монастыри и высказывал демонстративное пренебрежение православными обрядами. Однако, как установлено недавно В. И. Ульяновским, самозванец хотя и действительно брал у монастырей крупные суммы, но брал их для военных нужд — он готовился к войне с Турцией. Подобного рода займы были обычной практикой. Установлено, что новый царь подтвердил жалованные грамоты и льготы своих предшественников, данные иерархам и монастырям, и сам давал немалые вклады в различные обители. И все же, несмотря на проводившуюся Лжедмитрием традиционную политику по отношению к Церкви, духовенство приняло активное участие в подготовке переворота и свержении самозванца. Несомненно, ненависть духовного сословия к Лжедмитрию I была вызвана его личными качествами — беглый монах и расстрига, самозванец, пренебрегавший исполнением обрядов и симпатизировавший «поганым латинянам», — новый царь не имел шансов снискать симпатии ортодоксального московского духовенства.

Историками давно было высказано предположение, что Лжедмитрий I на самом деле являлся тем, за кого себя выдавал. В его действиях проглядывает непоколебимая уверенность в собственных царских правах. Предлагался и иной вариант объяснения: Лжедмитрий I был подготовлен к той роли, которую он сыграл. Подозрение здесь падало на бояр, и, в первую очередь, на Романовых. Для того чтобы расправиться с Годуновым, они якобы и подготовили самозванца. При этом вспоминают, что Юрий Отрепьев служил холопом у Романовых, и обращают внимание на поведение опального монаха Филарета Романова. В 1602 г. пристав при Филарете Б. Б. Воейков доносил, что старец в разговорах сетует на свою участь и с горечью вспоминает потерянную семью: «Милые де мои детки, маленкие две осталися[20]… а жена моя бедная, наудачу жива ли?… Лихо де на меня жена и дети, как де их помянешь, ино де что рогатиной в сердце толкнет;… Дай Господи слышать, чтобы де их Бог ранее прибрал, и яз бы де тому обрадовался… я бы де стал помышлять одною своею душою». Но в 1605 г. настроение опального резко меняется: «Живет де старец Филарет не по монастырскому чину, всегды смеется неведомо чему, и говорит про мирское житье, про птицы ловчие и про собаки, как он в мире жил… и говорит де старцом Филарет старец: „Увидят они, каков он впредь будет“». Не были ли причиной этой перемены дошедшие до Филарета слухи о появлении самозванца? Чаяния его подтвердились — при Лжедмитрии Филарет получил сан ростовского митрополита, а его брат Иван вернулся из ссылки. Вспомним, что царь Борис, узнав о появлении самозванца, заявил боярам, что это их рук дело. Однако наука не имеет точных свидетельств о причастности Романовых или каких-либо других бояр к самозванческой интриге. Остается лишь гадать, был ли Лжедмитрий авантюристом-одиночкой или имел тайных подстрекателей и помощников в Московском Кремле.

Никогда еще москвичи не видели в столице такого количества поляков и литовцев — приверженцев католичества, которых часто называли «погаными». Возмущала горожан и заносчивость казаков, которые чувствовали себя победителями и веселились в московских кабаках, пропивая государево жалованье. Однако более всего шокировало москвичей поведение самого царя. Новый царь разительно отличался от своих предшественников, разве что энергией, решительностью и сластолюбием он весьма походил на своего названого отца. Ночные похождения расстриги, к которому, согласно И. Массе, приводили красивых девиц, женщин и монахинь, также вскоре получили широкую известность, равно как и его насилие над Ксенией Годуновой. По-видимому, как и Грозный, Лжедмитрий не чуждался содомии, сурово осуждавшейся в московском обществе. Самозванец не боялся грубо ломать установившийся дворцовый церемониал, пренебрегал всеми правилами и установлениями, без которых немыслима была жизнь русских государей. Самодержец, например, не спал после обеда, как было принято, и не соблюдал постов.

Самозванец был щедр на раздачи и богатые подарки польскому и литовскому войску и в то же время занимал деньги у монастырей, но не торопился возвращать их. Он объявил о намерении вступить в войну с Крымом и начал отправлять артиллерию и войска в Елец (мечтая о славе Александра Македонского, Лжедмитрий намеревался возглавить новый крестовый поход против неверных и звал с собой короля и папу). В связи с этим поползли слухи о том, что самозванец собирается погубить всех православных христиан в войне с ханом. Наконец царь заявил о своем намерении жениться на католичке (но представлениям русского Средневековья — еретичке), полячке Марине Мнишек, что также вызвало в народе сильное недовольство.

Лжедмитрий готовился к свадьбе. Вскоре после своего воцарения он приказал сломать кремлевский каменный дворец Бориса Годунова, а на его месте построить новый дворец для себя и для будущей царицы. Дворец самозванца возвышался над кремлевской стеной так, что из него открывался вид на весь город. Из окон этого дворца Лжедмитрий мог наблюдать за потехами, которые устраивались по его велению на льду Москвы-реки. Так, зимой 1605/1606 г. на Москве-реке была построена деревянная крепость по типу традиционного для русской фортификации Гуляй-города[21]. По свидетельству И. Массы, эта крепость была «весьма искусно сделана и вся раскрашена; на дверях были изображены слоны, а окна подобны тому, как изображают врата ада, и они должны были извергать пламя, и внизу должны были быть окошки, подобные головам чертей, где были поставлены маленькие пушки». По мысли авторов этого сооружения, врата ада должны были поразить татар, но вместо этого ужаснули суеверных москвичей. Они прозвали эту крепость «Адом». Автор одной из русских повестей пишет, что «Ад» извергал огонь, грохотал железом, был разрисован осклабленными зубами и хищными когтями, готовыми ухватить человека. Склонные верить предзнаменованиям, русские люди впоследствии говорили, что самозванец воздвиг «Ад» в «знамение предвечного своего домовища», т. е. посмертного жилища. Для своего развлечения Лжедмитрий устроил маневры и приказал отряду польских всадников штурмовать эту крепость.

Самозванец вообще любил военные потехи, одна из которых чуть не закончилась для него плачевно — в подмосковном селе Большие Вяземы он приказал воздвигнуть ледяную крепость, посадил в ней обороняться бояр, а сам со своими телохранителями и поляками пошел на штурм. «Оружием с обеих сторон должны были быть только снежки… Воспользовавшись удобным случаем, немцы примешали к снегу другие твердые вещества и насажали русским синяков под глазами», — пишет К. Буссов. Когда же самозванец штурмом взял ледяную крепость и принялся на радостях пировать, к нему подошел один из бояр «и предостерег его и сказал, чтобы он эту игру прекратил, ибо многие бояре и князья очень злы на немцев… и чтобы он помнил, что среди них много изменников, и что у каждого князя и боярина есть длинный острый нож, тогда как он и его немцы сняли с себя верхнее и нижнее оружие и нападают только со снежками, ведь легко может случиться большое несчастье».

Довольно скоро самозванец понял, что у него есть основания опасаться за свою жизнь, и окружил себя внушительной охраной, в основном набранной из поляков и немцев, во главе с иноземными офицерами — французом Жаном Маржеретом, датчанином Матвеем Кнутсеном и шотландцем Альбертом Скотницким (Лаптопом). Охрана состояла из сотни стрелков и двух сотен алебардщиков[22]. Им полагалось носить дорогие кафтаны — одним из красного бархата с серебряной паволокой, другим — из фиолетового сукна, с отделкой красным и зеленым бархатом, богато украшенное оружие, выплачивалось значительное денежное жалование, многие получили поместья. Сверх того, во всех выездах царя сопровождала польская рота во главе с Матвеем Домарацким. «И в хождении и исхождении дома царского и по граду всегда со многим воинством ездяше. Спереди же и созади его во бронях текуще с протазаны[23]и алебарды и с иными многими оружии, един же он токмо по среде сих; вельможи же и бояре далече от него бяху. И бе страшно видети множество оружии блещащихся», — свидетельствовали озадаченные современники.

22 ноября 1605 г. посол Лжедмитрия думный дьяк Афанасий Иванович Власьев в Кракове, бывшем тогда столицей Речи Посполитой, представлял особу царя во время церемонии обручения с Мариной Мнишек. В марте 1606 г. нареченная царица московская двинулась из Самбора (города, где был воеводой ее отец) в путь и 1 мая въехала в Москву, торжественно встреченная войсками, придворными и народом. Марину Мнишек сопровождала большая свита, которую по приказу царя разместили на дворах бояр, купцов и посадских людей — «и в то время мятеж велик и крик и вопль, что из многих дворев добрых людей метаху вон, а запасы их всякие взимаху на себя, и насилье великое и обиды и позорство бысть всем добрым людем». Москвичи, по словам К. Буссова, были «очень опечалены тем, что у них появилось столько иноземных гостей, дивились закованным в латы конникам и спрашивали живущих у них в стране немцев, есть ли в их стране такой обычай, приезжать на свадьбу в полном вооружении и в латах».

Недовольство москвичей умело использовали враги царя — бояре князья Шуйские, давно готовившие заговор против самозванца. К Шуйским примкнули и другие бояре, дворяне и дьяки. Их ненависть к самозванцу вполне понятна — интриговавшие против Годунова, они тем более не желали подчиняться безродному выскочке. К. Буссов сообщает, что Лжедмитрий часто подшучивал над боярами и упрекал их в невежестве и тупости, так как благодаря своему острому уму мог с ходу решить проблему, над которой долго рассуждала Боярская дума. Впрочем, и бояре не оставались в долгу. Они часто ловили царя на лжи и прямо заявляли ему: «Великий князь царь государь всея Руси, ты солгал». Когда смущенный самозванец попросил бояр, ввиду приезда его невесты Марины со своим отцом Юрием Мнишеком, не говорить ему подобного, то бояре возразили в ответ: «Ну как же нам говорить тебе, государь царь и великий князь всея Руси, если ты солжешь». На это самозванец обещал, что лгать больше не будет. «Но мне кажется, — замечает поляк С. Немоевский, в дневнике которого описан этого эпизод, — что слова своего перед ними он не додержал».

Шуйские внушали своим сторонникам, а те распространяли по Москве слухи, что новый царь — еретик и самозванец, собирается при помощи немцев и поляков истребить всех бояр, уничтожить церкви и искоренить православную веру, а распространить на Руси «латинство», т. е. католичество. Эти внушения падали на благодатную почву.

Бояре, однако, не ограничивались агитацией. По их поручению посол к королю Иван Безобразов помимо явной миссии исполнил и тайную. По словам гетмана С. Жолкевского «он открыл поручение, данное ему от Шуйских и Голицыных, приносивших жалобу королю, что он дал им человека низкого и легкомысленного, жалуясь далее на жестокость, распутство и на роскошь его, и что он вовсе не достоин занимать Московского престола; и так они думают, каким бы образом свергнуть его, предпочитая ему королевича Владислава». В ответ король выразил сожаление, разговор о юном королевиче прекратил, но интересную мысль, несомненно, запомнил. Итак, в Польше знали о том, что трон Лжедмитрия I шаток, но о масштабах грядущей катастрофы не догадывались.

Между тем самозванец с упоением предавался развлечениям: в кремлевском дворце играла музыка и шли танцы. Балы чередовались с охотой, к которой бывший чернец весьма пристрастился и даже проявлял во время нее чудеса храбрости. На охоте в подмосковном селе Тайнинском Лжедмитрий бросился на медведя и с одного удара убил его, всадив рогатину с такой силой, что даже рукоятка сломалась, а затем саблей отсек зверю голову. Как можно видеть, силой и крепостью самозванец был не обижен.

Свадьба, состоявшаяся 8 мая 1606 г., еще больше вскружила голову самозванцу, а москвичей возмутила бесцеремонным нарушением православных канонов и традиций.

Весь народ да весь пошел на службу на христианскую,

А Гришка да разстрижка со своею царицею Маришкой,

Мариной Ивановной, князя Литовского дочь,

Они не на службу христовскую пошли,

Пошли в парную баенку,

В чистую умывальню, —

говорит поздняя историческая песнь.

Противопоставление бани и храма — глубокий фольклорный мотив. Баня издревле считалась местом, связанным с нечистой силой, неслучайно в ней гадали и совершали кормление домашних духов. Действительная ситуация была не столь шокирующей, но не менее своеобразной. Дело в том, что венчание двух католиков должен был совершить православный владыка, по православному обряду. Еще в Польше самозванец просил папу разрешить ему причащаться Христовых Таин от православного епископа. Однако убедить Марину и ее патронов короля Сигизмунда III и римского папу принять православие оказалось невозможным. Помимо этого, родня Марины, согласно польской традиции, требовала совершения обряда ее коронации, в русской практике небывалого. Создавалась своеобразная коллизия, из которой патриарх Игнатий вышел со свойственной грекам ловкостью. По-видимому, активное участие принимал в этом и Лжедмитрий I, обладавший способностью к принятию быстрых и неожиданных решений. Традиционно обряд венчания на царство, равно как и обряд крещения, включали в себя миропомазание[24] и причащение Св. Таин (причастие совершается и после венчания). Патриарх предложил совершить все три обряда, которые должна была пройти Марина, в один, объединив их в длительный «венчальный чин». Сложная церемония состояла из обручения (оно прошло в Грановитой палате), коронации (ее совершил патриарх Игнатий в Успенском соборе по вновь разработанному «чину», и ее завершало миропомазание), и бракосочетания. Смысл обряда для его свидетелей, таким образом, мог быть различным. Поляки видели в нем желаемую ими коронацию, а русские — крещение «цесаревны» в православие. Обряд же венчания Марины и самозванца обе стороны понимали одинаково, и тем более чувствителен был для русского духовенства неожиданный удар, который нанесли ему Лжедмитрий и Марина, отступив от важнейшей части церемонии. Согласно свидетельству непосредственного участника венчания архиепископа Арсения Елассонского, самозванец и его супруга отказались от причастия. «Это сильно опечалило всех, не только патриарха и архиереев, но и всех видевших и слышавших. Итак, это была первая и великая печаль, и начало скандала и причина многих бед для всего народа московского и для всей Руси», — замечает владыка.

Арсений был совершенно прав. Отказавшись от причастия, самозванец и Марина бросили наглый вызов общественному мнению. Все усилия патриарха Игнатия прошли даром. Тщательно разработанная церемония псевдокрещения была сорвана Мариной, не пожелавшей принять Святые Дары от русского патриарха. С этого времени московское духовенство имело все основания утверждать, что новая царица — еретичка, а следовательно — и сам царь тоже еретик. Самозванец и Марина, совершенно не беспокоясь и этим, шаг за шагом ломали достигнутый компромисс, все более провоцируя подданных. Вскоре после церемонии венчания царица сняла русское платье и облачилось в польское. Вскоре к ней присоединился и Лжедмитрий I, одевшийся в иноземный костюм. Большей услуги заговорщикам самозванец не мог оказать. Пока в кремлевском дворце шли веселые балы и пиры, князья Шуйские тщательно готовили мятеж.

Утром 17 мая в городе загудел набат. С криками о пожаре в Кремль ворвались верные Шуйским дворяне. Стража самозванца во главе с П. Ф. Басмановым была перебита. Лжедмитрий пытался бежать, но был схвачен; его допрашивали и истязали, пока не убили. Мертвеца показали царице-инокине Марфе, спрашивая, ее ли это сын. По свидетельству иностранцев, вдова Грозного ответила уклончиво: «Нужно было спрашивать меня об этом, когда он был жив, а теперь, когда вы его убили, то он уже не мой сын».

Обезображенный труп самозванца был брошен на Лобное место, на живот ему положили скоморошью маску, на грудь — волынку, а в рот вставили дудку. Одновременно с этим по всему городу происходили страшные погромы. Народ расправлялся с многими поляками и другими иноземцами, приехавшими на царскую свадьбу: «…И толико множество побито, что на всех улицах, и по переулкам, и по площадям, и по всем дворам в трупе мертвых поганых человек пройтить никак не возможно». Во время погромов погибло около 500 человек. При этом многим полякам удалось отбиться, укрепившись на своих дворах, а затем к ним приставили охрану бояре, восстановившие порядок в городе. Под стражу взяли и Марину Мнишек и ее отца, который жил на старом дворе Годунова. Так бесславно закончилось правление Лжедмитрия I — первого в череде русских самозванцев, который был и единственным, кому удалось достичь престола.

Правление Лжедмитрия I было коротким. Одной из главных ошибок самозванца было откровенное пренебрежение православными обрядами и проявление симпатий ко всему иноземному, что являлось грубым вызовом общественному мнению. По словам И. Массы, москвичи, перечисляя грехи самозванца, за которые он был убит, заканчивали тем, что «когда бы он жил смирно, и взял бы себе в жены московскую княжну, и держался бы их религии, и следовал бы их законам, то вовек бы оставался царем».

Несомненно, не одно только недовольство поведением царя вызвало его свержение. Ошибочной была и внутренняя политика Лжедмитрия. Он не оправдал тех надежд, которые на него возлагались, и быстро восстановил против себя все слои русского общества — от бояр до крестьян, безуспешно надеявшихся на то, что добрый «царь Дмитрий» вернет им право ухода от помещика в Юрьев день. Пренебрежение интересами всех сословий и групп русского общества привело к всеобщему возмущению. Ко всему прочему, Лжедмитрий не был тем, за кого он себя выдавал. Недовольство царем способствовало усилению слухов о его самозванстве. Все эти причины привели Лжедмитрия I к столь драматической и бесславной кончине.

В то же время нельзя не отметить, что Лжедмитрий I обладал многими качествами хорошего правителя: самостоятельностью в решениях и стремлением к независимости (его отношение к требованиям короля Сигизмунда III показывает его твердость в судьбоносных для государства вопросах), быстрым умом и сравнительно широким кругозором, энергичностью и личной смелостью. Он имел богатый культурный кругозор, приобретенный в соприкосновении с западноевропейской культурой, почитал науку и высказывал идеи о создании в Москве высших учебных заведений, наподобие университетов.

Однако этим качествам самозванца так и не удалось проявиться. Ослепленный своим успехом и гордыней, он полагал, что его положение незыблемо, и не считался ни с людьми, ни с обстоятельствами. Политика Лжедмитрия не отражала интересы государства и общества и привела к общему возмущению, а затем и гибели самозванца. В череде московских государей он остался в памяти потомков своеобразным казусом — бывший монах, расстрига, еретик, чародей, обольстивший православных и обманом добывший царство. Неслучайно на одной из миниатюр XVII в. «Рострига Григорей» изображен с пустой дырой вместо лица, которая обращена к разверзнутой пропасти в полу царских палат — грядущем обиталище души самозванца, преисподней.

«Мужики и воры» под Москвой

19 мая 1606 г., через два дня после убийства самозванца, бояре — участники переворота — провозгласили царем князя Василия Ивановича Шуйского. Современники отмечают, что избрание нового царя было не делом всего народа, а результатом сговора узкой группы лиц: «Малыми некими от царских палат излюблен бысть царем князь Василий Иванович Шуйский… никем от вельмож не пререкован (никто из вельмож не оспаривал его прав. — C.Ш.), ни от прочего народу умолен, — пишет Авраамий Палицын. — И устройся Россия вся в двоемыслие: ови убо любяще его, ови же ненавидяще (одни любили его, другие — ненавидели. — С.Ш.)».

Между тем именно князь Василий Иванович Шуйский, согласно «лествичному порядку» наследования престола, имел наибольшие права на трон — князья Шуйские происходили от князя Андрея Ярославича, младшего брата Александра Невского, родоначальника московских князей. Таким образом, род Шуйских был, по генеалогическому старшинству, следующим за пресекшимся родом князей московских. Об этом помнили и в Польше. Ян Замойский в своей знаменитой речи, обращенной против самозванца, говорил, что московиты, желающие найти замену Годунову, могли бы обратиться «к истинным потомкам великого князя Владимира, к Шуйским».

Василий Шуйский долго шел к престолу. Его деятельная натура видна в самые острые моменты царствования Годунова и Лжедмитрия I. «Что же происходило на самом деле в глубине этой души?» — воскликнем мы вновь, вслед за Пирлингом. А поскольку ответить на этот вопрос опять-таки невозможно, рассмотрим внешнюю канву жизненного пути нового государя.

Князь Василий Иванович Шуйский к моменту своего воцарения был уже пожилым и многоопытным человеком. Род князей Шуйских (из суздальских Рюриковичей), из которого происходил князь Василий, появляется на службе у московских государей во второй половине XV в. и постепенно занимает одно из ведущих мест при дворе. Во время малолетства Ивана IV князья Шуйские боролись за власть с князьями Вельскими и дважды одолевали своих противников. Впервые князь Василий Иванович упоминается в источниках в 1574 г., когда был в числе голов в государевом полку в походе Ивана Грозного «на берег» против крымцев. В правление Грозного Шуйским везло. Казнив в юности князя А. М. Шуйского (1543 г.), царь как будто насытился кровью этого рода, и даже в страшные годы опричнины репрессии не коснулись этого знатнейшего рода. Кстати, царь Василий приходился внуком казненному. В 1580 г. он был дружкой на свадьбе Ивана Грозного и Марии Нагой. В 1584 г. князь получил боярство, затем, вместе с другими Шуйскими, попал в опалу, потерпев поражение в придворной борьбе с Годуновым. Годунов опасался Шуйского. Ему, как и главе Боярской думы князю Ф. И. Мстиславскому, было запрещено жениться, с тем чтобы их род пресекся. Но в 1591 г. князь Василий был назначен главой следственной комиссии, посланной в Углич для расследования смерти царевича Дмитрия и обстоятельств мятежа и возвратился с решением, выгодным для Годунова: царевич «самозаклался» из-за небрежения Нагих. Впоследствии при появлении Лжедмитрия I Василию Шуйскому пришлось для успокоения москвичей выходить на Лобное место и торжественно клясться, что царевич погиб в результате несчастного случая. При вступлении самозванца в Москву князь Василий вместе с другими боярами был вынужден признать «царевича» и целовал ему крест. Вскоре после этого он возглавил заговор против Лжедмитрия и говорил, что новый царь — самозванец, а царевич Дмитрий убит по приказу Годунова. Таким образом, князь Василий, по воле обстоятельств, три раза озвучивал противоположные версии о судьбе и гибели царевича Дмитрия. Вряд ли следует винить в этом Шуйского, он действовал так же, как и другие бояре, вовсе не стремившиеся к подвигам во имя истины. Однако и вера «не единожды солгавшему» не могла быть искренней.

За князем Василием Шуйским прочно утвердилась репутация человека бесчестного и склонного к интриге и обману. Говоря о воцарении Шуйского, князь И. Л. Хворостинин замечает, что царь Василий взошел на престол, «злые и лестные (лукавые. — C.Н.) поты свои утерев». Не менее сурово осуждает Хворостинин (а с ним и другие авторы) «лукавую» присягу, данную Василием Шуйским «всем, во царствии живущим». Тем не менее так называемая «Крестоцеловальная запись» Василия Шуйского является интереснейшим документом той эпохи. Она содержала обещание государя «всякого человека, не осудя судом с бояры своими, смерти не предать и вотчин и дворов и животов у братьи их и у жен не отъимати, будет которые с ними в мысли не были… да и доводов ложных мне великому государю не слушати, а сыскивати всякими сысками накрепко и ставити с очей на очи, чтоб в том православное христианство безвинно не гибло…» «Новый летописец» так передает слова присяги царя: «Что мне ни над кем ничево не зделати без собору, никакова дурна: отец виноват, и над сыном ничево не сделати; а будет сын виноват, отец тово не ведает, и отцу никакова дурна не сделати; а которая де была грубость при царе Борисе, никак никому не мстить». Бояре были крайне удивлены самой процедурой крестоцелования (впрочем, не обещаниями, в которых не содержалось ничего экстраординарного), и пытались отговорить царя «потому, что в Московском государстве тово не повелося». Однако Василий Шуйский настоял на своем.

Крестоцеловальная запись Василия Шуйского является первым в отечественной практике документом, дающим подданным гарантии и права. Обещание законного суда было первым шагом к правовому государству. Вероятно, царь исходил из тактических соображений — клятвенное подтверждение основ феодальной законности должно было сплотить общество и, в первую очередь, властную элиту и служилое сословие. Но при этом обозначалась и ценная перспектива. «Василий Шуйский превращался из государя холопов в правомерного царя подданных, правящего по законам», — замечал В. О. Ключевский. К сожалению, этой возможности не суждено было сбыться. И, прежде всего, из-за того, что сам Василий Шуйский часто отступал от данных им обещаний. В свидетельствах современников обвинение царя в том, что он «к единым же требище имея (проявлял интерес. — С.Ш.), которые во уши его ложное на люди шептаху», стало общим местом. Раскрывает атмосферу доносительства и неправого суда, процветавшего при этом государе, один уникальный документ — извет на сторонников Василия Шуйского, поданный королевичу Владиславу. Несмотря на явный характер доноса, он отражает существовавшие реалии. Согласно извету, думный дворянин В. Б. Сукин «сидел в Челобитной избе и людей в тайне сажал в воду по Шуйского велению и сам замышлял»; стольник В. И. Бутурлин «и на отца родного доводил»; стольники князья Г. Ф. Хворостинин, А. П. Львов, И. М. Одоевский и другие названы «шептунами» и «нанозщиками». Подтверждается этим документом и известие о пристрастии Шуйского к колдунам: спальник И. В. Измайлов «был у Шуйского у чародеев и кореньщиков. Ближе ево не было».

Современникам казалось, что в нарушении Шуйским своей присяга скрывается общая причина бедствий, постигших Московское государство при этом царе. Другие думали, что причиной наступивших смут является поспешное возведение Шуйского на трон узким кругом советников, без участия «всея земли». Как бы то ни было, в первые месяцы после смерти Лжедмитрия I его призрак обрел силу и значение, вновь стал знаменем для недовольных и мятежников. Царь Василий предпринял все меры, чтобы предотвратить развитие новой самозванческой авантюры. Труп Лжедмитрия I, извлеченный из скудельницы около Покровского монастыря, был сожжен, а царевич Дмитрий Углицкий признан святым мучеником, убиенным от злодея Бориса Годунова. Мощи царевича были перенесены из Углича в Архангельский собор в Москве, от них свершались чудеса и исцеления, подробные описания которых были разосланы по городам. Другие грамоты извещали о самозванчестве Гришки Отрепьева, который прельстил всех людей чернокнижеством и ведовством, о его злых умыслах искоренить православную веру и перебить бояр. Уверения в самозванчестве прежнего царя посылались от имени Василия Шуйского, Марфы Нагой и нового патриарха — Гермогена, ранее занимавшего епископскую кафедру в Казани.

Впрочем, все эти спешно предпринимавшиеся усилия по спасению положения оказались безрезультатными. Южные окраинные города восстали против царя Василия, называя его похитителем престола. «Царь Дмитрий», как утверждали его сторонники, уцелел во время переворота 17 мая и скрылся. Чем же было вызвано начало нового восстания? Социальные проблемы, копившиеся на протяжении предыдущих десятилетий, не были разрешены Лжедмитрием I. Но в то же время «царь Дмитрий» воплощал чаяния различных социальных групп и масс населения, воспринимавших его как «истинного» государя. Василий Шуйский, посаженный на трон московскими боярами, не воспринимался как народный, «праведный» государь. Обозначился и быстро углублялся разрыв между правящим сословием, вернее, правящей верхушкой и широкими массами населения. В восстании приняли участие не только холопы и крестьяне, страдавшие от крепостной зависимости, но также и городовое (провинциальное) дворянство, для которого московские бояре («сильные люди») также были притеснителями. Надежда на «праведного государя», исполнителя народных чаяний, заставляла верить в то, что изменники-бояре попытались, как и Годунов в свое время, убить царя, но тот снова спасся.

К возрождению призрака приложили руку любимцы Лжедмитрия — Михаил Андреевич Молчанов, бежавший в Самбор, где иногда представал в качестве чудесно спасшегося «царя Дмитрия», и князь Григорий Петрович Шаховской, которого на свою беду Шуйский сослал в Путивль, старинный оплот мятежа. Шаховской возмутил «украйны», а Молчанов вербовал польскую шляхту и казаков под знамена воскресшего самозванца идти воевать за московский престол. В Речи Посполитой зверское избиение соплеменников вызвало ярость, и многие рвались отомстить «московитам». Но у движения не было вождя, и вскоре он нашелся.

В новом движении, которое в честь его предводителя чаще всего именуется восстанием Болотникова, москвичи участия не принимали. Напротив, они твердо стояли против болотниковцев — ведь события, связанные с переворотом и убийством Лжедмитрия, были хорошо памятны жителям столицы. Они не верили в то, что Лжедмитрий мог спастись, и не сомневались в его самозванстве, в отличие от жителей южных и окраинных городов Российского государства.

Летом 1606 г. в Путивле появился человек, называвший себя «большим воеводой царя Дмитрия», — Иван Исаевич Болотников, который и возглавил движение против Шуйского. Его биография весьма примечательна. Он был боевым холопом боярина князя А. А. Телятевского и хорошо знал военное дело. Судьба принесла Болотникову немало испытаний — он попал в татарский, а затем и в турецкий плен, был рабом-гребцом на галере. В Средиземном море венецианцы напали на турецкий корабль и освободили всех пленных. В Россию Болотников возвращался через Венгрию и Польшу. В Самборе, в замке Мнишеков, Болотникова принял Молчанов, назвавшийся «царем Дмитрием», который пожаловал страннику 30 дукатов, саблю, бурку и письмо, по которому поручил ему командование войсками против Шуйского. Сам Болотников не сомневался, что перед ним царь, настолько сильна еще была магия царского сана. Вероятно, отсюда и происходит его твердость в борьбе против Василия Шуйского.

Историков давно волновал вопрос: каковы же были политические цели движения Болотникова? На основании пересказа в патриарших грамотах воззваний, рассылавшихся Болотниковым по городам, советские историки делали вывод о том, что основную массу участников восстания составляли холопы и крестьяне, которые желали не только свергнуть «неправедного» царя, но и, истребив правящий слой государства, отменить крепостное право. Болотниковское движение представлялось крестьянской войной, а его главной идеей — коренной общественный переворот, подобный революционному.

Новейшие исследования показывают, что армии Болотникова и его союзников отличает довольно сложный состав. В восстании участвовали провинциальные дворяне, казачество, боярские холопы, крестьяне и даже члены «государева двора». Движение Болотникова было одним из важнейших этапов гражданской войны, в котором проявился глубокий раскол между отдельными социальными группами. За Болотниковым, как и ранее под знаменами Лжедмитрия, шли различные общественные силы и социальные группы. Крестьяне боролись за свою волю против «боярского царя», казачество отстаивало свою независимость, дворянство воевало против «сильных» людей и стремилось показать свою верность «истинному» государю. Значительную часть армии Болотникова составляло рязанское дворянство, лидерами которого были веневский сын боярский Истома (Филипп Иванович) Пашков и рязанский дворянин Прокопий Петрович Ляпунов. В ходе войны царю удалось консолидировать вокруг себя дворянское сословие, многие сторонники Болотникова из числа дворян перешли в правительственный лагерь. Однако до самого конца восстания с Болотниковым оставались другие представители дворянского сословия, например его бывший господин князь Андрей Телятевский и боярин Лжедмитрия I князь Григорий Шаховской.

Наконец, не находит подтверждения тезис об антикрепостническом характере восстания Болотникова. В его подтверждение советские ученые приводили слова из грамоты патриарха Гермогена, в которой описывалось поведение восставших: «…И велят боярским холопем побивати своих бояр, и жены их и вотчины и поместья им сулят, и шпыням и безъименников вором велят гостей и всех торговых людей побивати и животы их грабите, и призывают воров к себе и хотят им давати боярство, и воеводство, и околничсство, и дьячество». Как можно видеть, болотниковцы вовсе не призывали к социальному перевороту, а попросту сулили своим сторонникам добро тех, кто верен Шуйскому. Помимо того очевидного факта, что дворянство не стало бы участвовать в движении с антикрепостническими лозунгами, против этого тезиса свидетельствуют документы о раздаче Болотниковым поместий от имени «царя Дмитрия». Некоторые из этих помещиков-болотниковцев продолжали владеть землями и в первой половине XVII в.

Восстание распространялось довольно быстро, и уже в октябре 1606 г. Болотников захватил Серпухов, из которого открывался прямой путь на Москву. В столице началась паника. Одновременно с Болотниковым к Москве двигалось войско, во главе которою стояли И. Пашков и П. П. Ляпунов. В 50 верстах от Москвы, на Коломенской дороге, у села Троицкого-Лобанова, Истома Пашков разгромил войска князя Ф. И. Мстиславского и 28 октября подошел к селу Коломенскому. Передовой отряд казаков армии Пашкова, подступив вплотную к столице, встал укрепленным лагерем у села Заборье перед Серпуховскими воротами Земляного города[25]. В Коломенском восставшие также поставили крепкий острог. Через несколько дней к Пашкову присоединилась армия Болотникова, который принял на себя верховное командование осадой Москвы. При этом Болотников, как старший воевода, занял хорошо укрепленное Коломенское, а Пашкову пришлось довольствоваться менее удобным местом для своего стана, и дворянин затаил обиду на Болотникова.

Положение столицы было критическим. Дворянская армия практически распалась, провинциальные служилые разъехались по городам. Ядро царской армии составляли дворяне «московского списка», носившие придворные чины стольников, жильцов, стряпчих, московских дворян; их количество вряд ли достигало более одной тысячи человек. На тысячу столичных дворян приходилось несколько тысяч боевых холопов, однако их надежность была сомнительной. На сторону восставших перешла и часть стрельцов московского гарнизона. Армия Болотникова и Пашкова насчитывала около 20–30 тысяч человек. В Москве не было ни достаточных запасов продовольствия, ни казны на жалованье ратным людям. Цены на хлеб в Москве выросли в два-три раза, подвоз продовольствия прекратился. Подмосковье было охвачено восстанием — казаки и другие «разбойники» взяли Боровск, Верею, Можайск, Волоколамск, Вязьму и другие подмосковные города.

Василий Шуйский предпринял решительные меры для того, чтобы укрепить боеспособность столицы. В Москве была организована перепись всех жителей старше шестнадцати лет, которым выдали оружие. Вооруженные пищалями, саблями, топорами, рогатинами москвичи были расписаны «в осаду», и, таким образом, число защитников города возросло не менее чем на десять тысяч человек. Одновременно с этим в города, еще не затронутые восстанием, были посланы грамоты с призывом к служилым людям собираться для обороны Москвы. В ноябре на выручку столице прибыли смоленские дворяне, служилые из Замосковных городов[26], Великого Новгорода, стрельцов из Поморья. Возглавил войско, сосредоточившееся в Замоскворечье, молодой талантливый воевода, родственник царя князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Ежедневно царские войска вступали с восставшими в бои под Даниловым монастырем и за Яузой.

Перед Серпуховскими воротами путь болотниковцам преграждал деревянный Гуляй-город.

Между тем в лагере восставших начались распри. 15 ноября 1606 г. на сторону Шуйского перешла часть рязанских дворян, стрельцов и казаков во главе с Прокопием Ляпуновым и Григорием Сунбуловыми. При подходе к Москве значительного подкрепления из Смоленска царские воеводы начали наступление. В решающем бою, произошедшем под Коломенским 2 декабря, Истома Пашков со значительной частью восставших перешел на сторону царя Василия. Болотников был разбит и с остатками своей армии бежал к Серпухову, а оттуда в Калугу. Царские воеводы потратили три дня на осаду казаков, засевших в укрепленном лагере в Заборье. Острог обстреливали из пушек, намереваясь зажечь его, но осажденные тушили ядра сырыми кожами, не давая разгореться огню. Наконец казаки сдались на милость победителя.

В руки Василия Шуйского попало несколько тысяч пленных — «убо на Москве ни в тюрьмы, ни в полаты не вместяхуся». Заборовских казаков царь приказал «поставити по дворам, повеле им давати кормы и не веле их ничем тронути, тех же воров, кои иманы на бою, повеле их посадити в воду». Исаак Масса пишет, что пленных «водили сотнями как агнцев на заклание, ставили в ряд и убивали дубиною по голове, словно быков, и спускали под лед в реку Яузу». Василий Шуйский стремился привлечь на свою сторону колебавшихся и вместе с тем жестоко карал тех, кто упорствовал в своей ненависти к «боярскому царю».

Болотников был осажден в Калуге. Одно из свидетельств тех событий сохранилось до нашего времени. В 1949 г. при строительстве школы в Георгиевском переулке[27] было найдено большое количество белокаменных надгробий с некрополя XVI–XVIII вв. при находившемся здесь Георгиевском монастыре. Одно из них — значительное по размерам и весьма массивное — было поставлено, как гласила надпись, над могилой стольника князя Юрия Юрьевича Мещерского, убитого «на государевой службе под Калугою» 8 марта 1607 г. Ныне эта плита находится в собрании Музея Москвы.

Болотников успешно отражал атаки царской армии в Калуге, а в мае 1607 г. перешел в Тулу, которую занимал с казаками самозванец Илейка Горчаков, выдававший себя за сына царя Федора Ивановича «царевича Петра Федоровича».

История этого нового самозванца весьма примечательна. Он был первым русским истинно народным самозванцем. В отличие от одиночки Лжедмитрия I Лжепетр стал «царевичем» не по своей воле. На эту роль он был избран терскими казаками[28] и только благодаря их поддержке мог изображать из себя особу царской крови. Из допросов Лжепетра, которым он был подвергнут вскоре после его пленения в октябре 1607 г., вырисовывается подлинная история Илейки Горчакова, описанная им самим довольно подробно. Его рассказ даст очень многое для понимания того, как складывался и трансформировался феномен самозванчества в народной среде на протяжении двух веков — с XVII но XIX.

На допросе, говоря о своем происхождении, самозванец поведал следующее: «Родился де он в Муроме, а прижил де его, с матерью с Ульянкою, Иваном звали Коровин, без венца; а имя ему Илейка; а матери ево муж был, Тихонком звали Юрьев торговый человек. А как Ивана не стало, и его мать Ульянку Иван велел после себя постричь в Муроме, в Воскресенском девичьем монастыре, и тое мать его постригли… (по завещанию истинного отца Илейки — Ивана Горчакова, после его смерти мать Илейки была пострижена в монахини. — С.Ш.). Оставшись почти сиротой, Илья нанялся в услужение к нижегородскому купцу Т. Грозильникову, затем был казаком, стрельцом, холопом у стрелецкого головы В. Елагина, наконец оказался у терских казаков. Зимой 1605–1606 гг. около трехсот казаков атамана Федора Болдырина „учали думать“. Они роптали на задержку жалования и голодную „нужу“, говоря: „Государь (Лжедмитрий I. — С.Ш.) нас хотел пожаловати, да лихи бояре: переводят жалованье бояря, да не дадут жалования“. Среди казаков возник план провозгласить одного из своих молодых товарищей „царевичем Петром“, сыном Федора Ивановича (никогда не существовавшим в действительности), и идти к Москве, искать милости государя». Выбор казаков пал на Илейку Горчакова, или Муромца, потому, что он бывал в Москве и был знаком со столичными обычаями.

Рожденная в казачьем кругу самозванческая легенда фантастическим образом сочетает в себе реальные имена и сказочные мотивы: царевич Петр якобы был сыном царя Федора Ивановича и царицы Ирины Годуновой, которая, опасаясь покушений брата на жизнь сына, подменила новорожденного девочкой, а Петра отдала на воспитание в надежные руки. Через несколько лет девочка умерла, а царевич странствовал, пока не попал к казакам и объявил о своих нравах. Интереснейшим образом эта легенда преломилась в Белоруссии, где рассказывали, что царица Ирина ответила Борису, что родила «полмедведка и полчеловека, в том часе тот Борис дал покой, больше о том непыталсе… (родила полумедведя-получеловека, в тот же час Борис оставил ее в покое, и больше о том не допытывался. — C.Ш.)». Сказка о «полумедведе-получеловеке», текстуально совпадающая с пушкинской «Сказкой о царе Салтане», была, по-видимому, широко распространена в Белоруссии, поскольку там за «царевичем Петром» укрепилось прозвище Петра Медведки.

Как можно видеть, терские казаки совершенно сознательно объявили молодого муромца «царевичем». Из первых сподвижников самозванца ему никто не верил — всем доподлинно было известно его происхождение. Мотивы казаков вполне ясны — задержки жалования, утеснения от бояр, стремление поживиться военной добычей и укрепить свое положение, воспользовавшись удобным моментом всеобщего нестроения, — все это, вместе взятое, подвигло их на самозванческую авантюру. В этом случае самозванчество не выражало глубоких надежд и не имело важного социального звучания, как легенда об «истинном царе Дмитрии» — заступнике всех обиженных и угнетенных. Самозваный царевич был нужен терским казакам исключительно для того, чтобы узаконить свое желание требовать царской милостыни и жалованья, а если получится, еще и безнаказанно пограбить. Возможно, впоследствии, когда Лжепетр появился на юге и в центре России, среди его сторонников были те, кто верил в его «царское происхождение». Однако дворян среди них было немного. Источники свидетельствуют, что Лжепетр слабо подходил на роль царского сына — простоватое обличие выдавало в нем человека из народа.

Смелому предприятию терских казаков сопутствовал успех. К казакам, сопровождавшим Лжепетра, присоединились новые отряды, и войско двинулось вверх по Волге. «Царевич» обратился к «дяде» Лжедмитрию I, который призвал его с казаками в Москву. Сложно объяснить мотивы подобного поведения Отрепьева, однако представляется вполне возможным, что в Москве Лжедмитрий казнил бы своего новоявленного родственника. В Свияжске казаки узнали, что Лжедмитрий убит, и повернули к Дону.

К этому времени юг России уже был охвачен восстанием, центром которого стал Путивль. Туда-то и пригласил его тамошний воевода, один из авторов новой самозванческой интрига, князь Г. П. Шаховской В ноябре 1606 г., когда Лжепетр («вор Петрушка») прибыл в Путивль, Болотников и Шаховской, как и другие руководители восстания против Шуйского, находились в тупике: их сторонников уже не удовлетворяли слова, что спасшийся Дмитрий скрывается в Литве. Они хотели видеть живого государя. Михаил Молчанов, иногда бравший на себя роль спасшегося царя, предпочитал отсиживаться в Самборе — резиденции Мнишков. И был прав, поскольку его внешний вид разительно отличался от обличья Лжедмитрия I. Молчанов был «возрастом не мал, рожеем смугол, но немного покляп (горбатый. — C.Ш.), брови черны, не малы, нависли, глаза невелики, волосы на голове черны курчеваты, ото лба вверх взглаживает, ус чорн, а бороду стрижет, на щеке бородавка с волосы». Тот, кто, хотя бы раз видел круглолицего Лжедмитрия с его характерным носом «картошкой», вряд ли согласится, что цыганистый брюнет Молчанов и прежний царь — это одно и то же лицо. Таким образом, венценосный вождь, хотя бы и не «царь Дмитрий», был для Шаховского как нельзя кстати.

Новый самозванец сильно отличался от своего предшественника. «Детина» (как его именуют официальные источники) даже не стремился быть похожим на царского сына. В отличие от Лжедмитрия I он был беспощаден к дворянам, попадавшим к нему в плен. Да и служилые люди по отношению к нему проявляли больше недоверия, отказывались присягать и обличали самозванца. В Путивле совершались жестокие казни, самозванец «иных метал з башен, и сажал по колью (сажал на кол. — C.Ш.), и по суставам резал (на части резал. — С.Ш..)». Были казнены многие бояре и воеводы, попавшие в плен к казакам — князья В. К. Черкасский, М. Б. Сабуров, ясельничий А. М. Воейков (посланник Василия Шуйского в Крым), князь Ю. Д. Приимков-Ростовский, князь А. И. Ростовский, князь Г. С. Коркодинов, Е. В. и М. В. Бутурлины и многие другие. Современники утверждали, что самозванец приказывал казнить в день «до семидесяти человек». Смута приобретала все более и более жестокий характер, кровопролитие усиливалось.

Однако самозванец вовсе не собирался уничтожить «господ» и отменить крепостное право. В его окружении было немало знатных дворян — князь Г. П. Шаховской, боярин князь Л. Л. Телятевский, князья Мосальские. Подобно Лжедмитрию I, Василию Шуйскому и Болотникову, Лжепетр жаловал своим сторонникам поместья, отобранные у казненных дворян.

Пока Лжепетр вершил суд и расправу в Путивле, мятежная армия во главе с воеводами Болотниковым и Пашковым подступила к Москве. После отхода Болотникова в Калугу, в начале 1607 г., Лжепетр выступил на помощь союзнику и перешел из Путивля в Тулу. В Калугу он послал отряд с продовольствием во главе с воеводой князем В. Ф. Мосальским, который, однако, потерпел поражение в бою с отрядом боярина И. Н. Романова. Немногие оставшиеся в живых «под собою бочки с зельем (порохом. — С.Ш.) зажгоша и злою смертью помроша». Другой отряд, посланный Лжепетром в село Серебряные Пруды, также был разбит царским воеводой князем Л. В. Хилковым.

В мае Лжепетр предпринял вторую попытку оказать помощь осажденной Калуге. Снаряженное им войско возглавил князь А. А. Телятевский. 3 мая 1607 г. он разбил на реке Пчельне боярина князя Б. П. Татева, но, опасаясь столкновения с основными силами Шуйского, возвратился в Тулу. Битва на Пчельне оказала деморализующее влияние на царскую армию, стоявшую под Калугой, и Болотников, воспользовавшись этим, предпринял успешную вылазку из осажденного города и ушел в Тулу, где существовал мощный кирпичный кремль. Обессиленная армия Болотникова влилась в войско Лжепетра, и Тула стала единым центром восстания.

Поход против Болотникова и Лжепетра возглавил сам царь. 21 мая он выступил во главе своего войска из Москвы на юг. Навстречу авангарду царской армии из Тулы выступили князь Телятевский и Болотников. Сражение между мятежниками и полками царских воевод князей А. В. Голицына и Б. М. Лыкова, разыгравшееся на реке Возме, было жестоким и продолжительным. Телятевский и Болотников потерпели поражение и бежали в Тулу, уцелевшие казаки засели в оврагах и соорудили острожек. На третий день противостояния Голицын приказал дворянской коннице спешиться и идти приступом на казачий острожек. Мятежники подверглись жестокому истреблению, до тысячи пленных были повешены на следующий день. 700 человек отправили в Серпухов, где стоял с основными войсками Василий Шуйский.

Осада началась 30 июня. Крепкие стены Тулы, выстроенной при Василии III для защиты от татарских набегов, позволяли осажденным успешно противостоять царским войскам. Армия Шуйского несла значительные потери. Воеводам Лжепетра удалось сделать несколько успешных вылазок. Как и в Путивле, в Туле ежедневно совершались казни пленных дворян. Темниковский мурза И. Барашев, бежавший из тульского плена, описывал в своей челобитной, как его «били кнутом, и медведем травили, и на башню возводили, и в тюрьму сажали, и голод и нужду терпел». Знаменитое рифмованное «Послание дворянина к дворянину» Ивана Фуникова, также красочно повествует о мучениях пленного: «А мне, государь, тульские воры выломали на пытках руки и нарядили, что крюки, да вкинули в тюрьму, а лавка, государь, была уска и взяла меня великая тоска… а мужики, что ляхи, дважды приводили к плахе, за старые шашни хотели скинуть з башни, а на пытках пытают, а правды не знают…»

Мятежники, ожесточенно обороняясь, сумели нанести значительный урон вражеской армии, но через несколько месяцев в городе начала сказываться нехватка съестных припасов, а затем наступил голод. «Жители поедали собак, кошек, падаль на улицах, бычьи и коровьи шкуры», — пишет участник тульской обороны К. Буссов. По совету муромского дворянина Фомы Кравкова осаждавшие преградили течение реки Упы, и Тулу начало затапливать — тульский кремль, в отличие от многих других русских крепостей, стоит не на возвышенном месте. Положение болотниковцев становилось отчаянным. Буссов описывает примечательный эпизод последних дней осады: «К князю Петру (Лжепетру. — С.Ш.) и Болотникову явился старый монах-чародей и вызвался за сто рублей нырнуть в воду и разрушить плотину, чтобы сошла вода. Когда монаху обещали эти деньги, он тотчас разделся догола и прыгнул в воду, и тут в воде поднялся такой свист и шум, как будто там было множество чертей. Монах не появлялся около часа, так, что все думали, что он отправился к черту, однако, он вернулся, но лицо и тело его были до такой степени исцарапаны, что места живого не видать было. Когда его спросили, где он так долго пропадал, он ответил: „Не удивляйтесь, что я так долго там оставался, у меня дела хватало.

Шуйский соорудил эту плотину и запрудил Упу с помощью 12 000 чертей, с ними-то я и боролся, как это видно по моему телу. Половину, то есть 6000 чертей я склонил на нашу сторону, а другие 6000 слишком сильны для меня, с ними мне не справиться, они крепко держат плотину“».

Вода залила остатки продовольствия, среди осажденных появились дезертиры, все громче раздавались голоса возмущения против руководителей обороны — Болотникова, князя Г. П. Шаховского и Лжепетра. Защитники крепости вынудили Болотникова вступить в переговоры с Шуйским и капитулировать. Город был сдан в октябре 1607 г.

Царь обещал пощадить главарей восстания, но не сдержал своего слова. Болотников сослан в Каргополь и там ослеплен и утоплен, другой видный воевода «царя Дмитрия» — князь Г. П. Шаховской сослан в островной Спасо-Каменный монастырь на Кубенском озере. О казни Лжепетра сохранились различные свидетельства. Согласно краткому летописцу начала XVII в., царь «пришед к Москве вора Петрушку велел повесить под Даниловским монастырем по Серьпуховской дороге»[29]. Поляк Немоевский сообщает, что царь «…приказал связанного Петрашка на кляче без шапки везти в Москву; здесь продержавши его несколько недель в тюрьме, вывели на площадь и убили ударом дубины в лоб».

Восстание Болотникова, более года сотрясавшее южные и центральные районы России, было одним из острейших периодов противостояния в гражданской войне начала XVII в. Выше уже говорилось, что интересы и стремления его участников были различными. Их объединяло недовольство своим положением, ненависть к «боярскому царю» Василию Шуйскому и вера в «доброго царя Дмитрия». В период наивысших успехов восставших в их среде обнаружился раскол. Значительное число дворян и казаков из южных городов перешли на сторону Василия Шуйского. Причин этому было несколько. Длительное отсутствие царственного предводителя — «царя Дмитрия» — лишало восставших веры в его чудесное спасение. «Царевич Петр» уже не мог в полной мере заменить «Дмитрия»: во-первых, слишком сказочной была его история; во-вторых, его выдавал простонародный облик.

В свою очередь, Василий Шуйский сделал все, чтобы привлечь к себе сторонников Болотникова из дворянского сословия и из числа боевых холопов. В марте 1607 г. был издан указ о холопах. Он восстанавливал принцип добровольности холопской службы, отмененный указом Годунова в 1597 г., и ограждал вольных дворянских слуг от попыток перевести их в состояние холопов. Этот указ имел выраженное политическое значение — он защищал интересы мелкого разоренного служилого люда, боевых холопов и прочих слуг, представлявших собой в силу своего неустойчивого и зависимого положения опору различных мятежей и восстаний. В том же месяце был издал и новый указ — о крестьянах. Он был нацелен на закрепление прав дворян над крестьянами, он предписывал возвращать беглых и карать тех, кто их укрывает, штрафами. Василий Шуйский выступал защитником дворянских интересов, поддерживая дворян в их борьбе за крестьянина против «сильных людей».

Мартовские указы 1607 г. были направлены на то, чтобы расколоть движение Болотникова по социальному признаку, оторвав от восставших провинциальных дворян и холопов. Они достигли своей цели и сыграли значительную роль в разгроме восстания.

Царь и патриарх прибегли и к иным мерам, направленным на консолидацию общества. На первой неделе Великого поста, 20 февраля 1607 г., в Успенском соборе состоялась торжественная церемония покаяния за нарушение крестного целования Годуновым. Москвичи «с великим плачем» просили прощения перед бывшим патриархом Иовом, свергнутым с престола по приказу Лжедмитрия I. Полуслепой старец произнес слова «прощения и разрешения», объявив о забвении измены. Ранее, осенью 1606 г., тела Годуновых были перенесены в Троице-Сергиев монастырь. За гробами шла царевна-инокиня Ольга и рыдала, причитая о своей несчастной судьбе. Царствование Лжедмитрия в очередной раз было объявлено нечестивым, и власти призвали всех отмежеваться от чародейского призрака.

Не вполне ясно, какое значение имели эти масштабные пропагандистские акции, но в конечном итоге главной причиной поражения движения Болотникова стала его социальная неоднородность, которая и привела к расколу. В военном отношении немалое значение имело численное превосходство дворянской армии Василия Шуйского при осаде Тулы.

Но восстание Болотникова не прошло бесследно. Это было первое открытое движение против царской власти, охватившее значительную территорию и большую массу населения. Восставшим удавалось одерживать решительные победы против царских воевод и оказывать им успешное сопротивление в осажденных городах. Твердость болотниковцев способствовала жизнестойкости легенды о «царе Дмитрии» и вселяла надежду в тех, кто с оружием в руках был готов отстаивать свои интересы в борьбе против власть имущих. Восстание Болотникова явилось прологом к новой фазе гражданской войны, окончательно расколовшей страну на два враждующих лагеря.

Тушинский вор

Затушив очаг смуты, полыхавший в Туле, царь мечтал вернуться к мирной жизни. Его занимали личные заботы. После своего вступления на престол Василий Шуйский не захотел жить во дворце, построенном Лжедмитрием I. Средств на возведение нового каменного дворца не было, и поэтому Шуйский приказал построить себе брусяные (деревянные. — C.Ш.) хоромы там же в Кремле, на месте дворца царя Федора Ивановича. Отделка их была закончена зимой 1607 г., однако строительство велось наспех, и вскоре «у тех хором подломились сени, а мост и бревна были новые и толстые. И все люди пришли в удивление о таком чюдеси». Суеверные москвичи восприняли это событие как дурное предзнаменование грядущего царствования. Однако царя Василия это не пугало. Престарелый вдовец решился обзавестись семьей. Его избранницей стала княжна Мария Петровна Буйносова-Ростовская, дочь убитого Лжепетром воеводы. Свадьба состоялась 17 января 1608 г. От этого брака у царя родились две дочери — Анна и Анастасия, скончавшиеся в младенчестве. Воистину над царем Василием довлел злой рок. Ему не удалось ни спокойно царствовать, ни создать свою династию.

В конце 1607 г. пламя мятежа разгорелось на окраинах государства. Терские казаки, создавшие Лжепетра, выдвинули нового самозванца — «царевича Ивана-Августа», «сына» Ивана Грозного от брака с Анной Колтовской. Этому самозванцу покорилась Астрахань и все Нижнее Поволжье. Вслед за ним появился «внук» Грозного, «сын» царевича Ивана Ивановича «царевич Лаврентий». В казачьих станицах самозванцы росли как грибы: явились «дети» царя Федора «царевичи» Симеон, Савелий, Василий, Клементий, Ерошка, Гаврилка, Мартынка. Впрочем, эти «царевичи» были не более чем предводители разбойничьих отрядов, главную опасность представлял появившийся в Литве зимой 1607 г. новый «царь Дмитрий», вошедший в историю как Лжедмитрий II или Тушинский вор. Именем «вора», присвоенным Лжедмитрию II, традиционно называли преступников и бунтовщиков. «Воры» — частое наименование всех участников мятежей и восстаний XVII в. Тушинским вором Лжедмитрий II был назван по месту своего стана — подмосковному селу Тушину; впоследствии, когда он перебрался в Калугу, в документах и исторических повестях его именуют Калужским вором.

В мае 1607 г. Лжедмитрий II перешел русско-польский рубеж, объявился в Стародубе и был признан населением. Войско Лжедмитрия II пополнялось настолько медленно, что только в сентябре он смог во главе отрядов польских наемников, казаков и русских «воров» двинуться на помощь Лжепетру и Болотникову. 8 октября он разбил под Козельском царского воеводу князя В. Ф. Мосальского, 16-го взял Белев, но, узнав о падении Тулы, бежал из-под Белева к Карачеву. Но царь Василий распустил войско, вместо того чтобы направить его против нового «вора», и полководцы Лжедмитрия II заставили его повернуть армию на Брянск. Город был осажден, но воевода князь В. Ф. Мосальский, посланный на выручку Брянску, воодушевил свой отряд, и храбрецы-воины, форсировав ледяную Десну вплавь, соединились с гарнизоном. Совместными усилиями Брянск удалось отстоять. Но мятежники никуда не исчезли — они собирались у Орла и Кром, и, видимо, тогда и родилась пословица «Орел да Кромы — первые воры». К самозванцу стекались и уцелевшие защитники Тулы, и новые отряды со всех «украин», и профессиональные вояки — шляхтичи и казаки.

Весной 1608 г. Лжедмитрий И двинулся к столице. Во главе войск самозванца встал литовский гетман князь Роман Ружинский (Рожинский). 30 апреля — 1 мая 1608 г. армия Лжедмитрия II разгромила под Белевом полки, которыми командовал брат царя князь Дмитрий Иванович Шуйский. В июне Лжедмитрий II появился под Москвой и обосновался станом в селе Тушине[30]. По названию своей резиденции самозванец и получил запоминающееся имя Тушинского вора.

Происхождение Тушинского вора окутано легендой. «Новый летописец» замечает: «Все же те воры, которые называлися царским коренем, знаеми от многих людей, кой откуду взяся. Тово же Вора Тушинского, которой назвался в Ростригино имя, отнюдь никто ж не знавше; неведомо откуды взяся. Многие убо, узнаваху, что он был не от служиваго корени (не из служилых людей. — С.Ш.); чаяху попова сына иль церковного дьячка, потому что круг весь церковный знал (думали, что он сын попа или дьячка, потому что знал церковный обиход. — C.Ш..)».

Среди современников бытовало несколько версий относительно происхождения самозванца. Воевода Лжедмитрия II князь Д. Мосальский Горбатый «сказывал с пытки», что самозванец «с Москвы с Арбату из Законюшев попов сын Митька…» Другой бывший сторонник Лжедмитрия II, сын боярский А. Цыплятев, на допросе говорил, что «царевича Дмитрея называют литвином Ондрея Курбского сыном»[31]. Московский летописец и келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын называет самозванца выходцем из семьи стародубских детей боярских Веревкиных (на самом деле Веревкины были одними из первых, кто признал в самозванце «государя» в Стародубе, и смутили горожан). Свое расследование относительно личности Лжедмитрия II провели иезуиты. Они считали, что имя убитого царя принял крещеный еврей Богданко. Он был учителем в Шклове, затем перебрался в Могилев, где прислуживал нону, «а имел на собе одеянье плохое, кожух плохий, шлык баряный (баранью шапку. — C.Ш.), в лете в том ходил». За некие проступки шкловскому учителю грозила тюрьма. В этот момент его заприметил участник похода Лжедмитрия I на Москву поляк М. Меховский. Вероятнее всего, Меховский оказался в Белоруссии не случайно. По заданию Болотникова, Шаховского и Лжепетра он разыскивал подходящего человека на роль воскресшего «царя Дмитрия». Оборванный учитель показался ему похожим на Лжедмитрия L Но бродяга испугался сделанного ему предложения и бежал в Пронойск, где был пойман. Оказавшись перед выбором — понести наказание или взять на себя роль московского царя, он согласился на последнее.

Новый Лжедмитрий был похож на предшественника только внешне (на портретах того времени он изображается в виде Лжедмитрия I, единственное исключение — потрет странного субъекта в меховой шапке, с длинными волосами и всклокоченной растительностью на лице — также не может быть признан за достоверное изображение второго самозванца, принявшего имя «царя Дмитрия»). В остальном он представлял противоположность Отрепьеву. С. Ф. Платонов отмечал, что Лжедмитрий I был действительным руководителем поднятого им движения. «Вор же (Лжедмитрий II. — С.Ш.) вышел на свое дело из Пронойской тюрьмы, объявил себя царем под страхом побоев и пытки. — писал Платонов. — Не он руководил толпами своих сторонников и подданных, напротив, они его влекли за собою в стихийном брожении, мотивом которого был не интерес претендента, а собственные интересы его отрядов».

Версия о том, что Лжедмитрий II был подготовлен эмиссарами вождей московского восстания, вполне согласуется с его действиями. Лжедмитрий II, как и ранее Болотников и Лжепетр, активно призывали на свою сторону боевых холопов, обещая им дворянские поместья. Разгром гетманом С. Желкевским шляхетского рокота (мятежа) Зебжидовского привлек на сторону Лжедмитрия большое количество польских наемников. Одним из наиболее удачливых воевод нового самозванца стал изгнанник полковник Александр Иосиф (Юзеф) Лисовский (1576 или 1580–1616). В его отряды «лисовчиков» набирали всех, без различия звания и национальности, смотря лишь на боевые качества воинов. Но были в воинстве самозванца и те, кто воевал с позволения короля, стремясь отомстить московитам за гибель и плен польских рыцарей. Так, к Тушинскому вору присоединился полковник Ян Петр Сапега с восьмитысячным отрядом. Среди выходцев из Речи Посполитой было немало не только поляков и литовцев, но и жителей белорусских земель, исповедовавших православие.

Тушинский лагерь представлял собой собрание людей различных народностей (сюда сошлись русские, поляки, донские, запорожские и волжские казаки, татары), объединенных под знаменами нового самозванца ненавистью к Шуйскому и стремлением к наживе. Лагерь Лжедмитрия II был хорошо укреплен и окружен с западной стороны рвом и валом, с других сторон — реками Москвой и Сходней; внутри него находились деревянные строения и шатры.

В конце XIX в. при строительстве Рижской железной дороги было обнаружено множество вещей, принадлежавших обитателям Тушинского лагеря. Большая часть собранной в зоне строительства коллекции, насчитывавшей 500 предметов, была передана в Исторический музей. В основном это были предметы вооружения, бытовой и хозяйственный инвентарь, железные фрагменты деревянных строений. Из оружия были найдены стволы пищалей, снабженные кремневыми и фитильными замками, пулелейки (щипцы для отливки свинцовых нуль), бердыши и боевые топоры, рогатины (мощные копья), ударное холодное оружие — булавы и кистени. Среди прочего были найдены образцы своеобразного оружия, именовавшегося чесноком. Он имел вид железных «звездочек» с острыми краями или крючьями на концах и использовался против неприятельской конницы. Эти «звездочки» разбрасывали по земле, и во время атаки лошади тяжело ранили о них копыта. Из предметов хозяйственного инвентаря на месте Тушинского лагеря были обнаружены плотницкие топоры, рыболовные крючки, ножницы, серпы, косы, ножи, дверные замки, петли и скобы. По этим находкам территория Тушинского лагеря довольно четко определяется поймой реки Сходни при впадении се в Москву-реку, в районе современных улиц: Волоколамского шоссе, 1-го, 2-го и 3-го Тушинских проездов и участка Рижской железной дороги от станции «Тушино» до станции «Трикотажная».

Подступив к столице, самозванец попытался с ходу взять Москву, но натолкнулся на упорное сопротивление царского войска. Бои шли к запалу от Москвы, на речке Ходынке, неподалеку от Тушино. Тогда воеводы Лжедмитрия II решили блокировать город, перекрыв все дороги, по которым шло его снабжение и сообщение с окраинами. С этого времени тушинцы предпринимали регулярные походы на север и северо-восток, в замосковные города, стремясь отрезать Василия Шуйского от районов, традиционно его поддерживавших, — Поморья, Среднего Поволжья, Перми и Сибири.

С появлением Лжедмитрия II у стен Москвы начался длительный период жестокой междоусобицы. Страна оказалось расколотой на два враждебных лагеря. И в Москве, и в Тушине сидели царь и царица[32], патриарх (в Тушино был увезен захваченный в Ростове митрополит Филарет Романов). У обоих царей были Боярская дума, приказы, войска, оба жаловали своим сторонникам поместья и мобилизовали ратных людей. «Воровская» Боярская дума была достаточно представительной и состояла из различного рода оппозиционеров. Главой Думы был «боярин» князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой. При московском дворе он был всего лишь стольником, и перебежал к самозванцу одним из первых, 24 июля 1608 г., прямо во время боя («с дела»). Значительную силу в Думе представляли родственники «патриарха» Филарета — М. Г. Салтыков, князь Р. Ф. Троекуров, князь Л. Ю. Сицкий, князь Д. М. Черкасский; служили Лжедмитрию II и любимцы его предшественника — князь В. М. Мосальский-Рубец и другие Мосальские, князь Г. П. Шаховской, М. А. Молчанов, дьяки И. Т. Грамотин, П. А. Третьяков. Многие служилые люди перебегали от самозванца к Шуйскому и обратно, получая за новые измены все новые и новые пожалования. Авраамий Палицын метко именует их «перелетами». По словам троицкого келаря, бывало и так, что днем дворяне пировали в «царствующем граде», а «по веселии» одни отправлялись в царские палаты, а другие — «в Тушинские таборы перескакаху». Уровень нравственного падения современников, которые «царем же играху яко детищем» и совершали многочисленные клятвопреступления, ужасал Палицына.

Члены Избранной рады Ивана Грозного — Алексей Адашев и священник Сильвестр. Гравюра XIX в.

Казнь бояр при Иване Грозном. Гравюра XVI в.

Иван Грозный. Реконструкция М. М. Герасимова. 1963 г.

Царь Федор Иоаннович. Немецкая гравюра. 1602 г.

Убийство царевича Димитрия в Угличе. Фреска XVIII в.

Борис Годунов принимает царский сан. Художник А. Нидерман. XIX в.

План Москвы из издания Брауна и Хогенберга. 1572 г.

Москва при Иване Грозном. Художник А. М. Васнецов

Русские бояре XVI–XVII вв.

Московские стрельцы XVI–XVII веков. Литография. XIX в.

Сапожная лавка в Москве. С гравюры А. Олеария. XVII в.

Немцы в Москве. С гравюры А. Олеария. XVII в.

Чудов монастырь в Москве. Начало XX в.

Лжедмитрий I. Гравюра XVII в.

Смерть Бориса Годунова. Художник К. В. Лебедев. 1880-е гг.

Агенты Дмитрия Самозванца убивают сына Бориса Годунова. Художник К. Е. Маковский

Лжедмитрий I и царевна Ксения Годунова. Художник К. В. Лебедев. 1912 г.

Въезд Лжедмитрия в Москву 20 июня 1605 года. Художник К. В. Лебедев

Венчание Лжедмитрия и Марины Мнишек в Москве 8 мая 1606 года. Художник С. Богушевич

Смерть Самозванца. Гравюра 1870-х гг.

Царица Марфа обличает Лжедмитрия. Литография по эскизу В. Бабушкина. XIX в.

Царь В. И. Шуйский. Гравюра XIX в.

Болотников перед царем В. И. Шуйским. Гравюра XIX в.

Лжедмитрий II. Гравюра XVII в.

Ян Сапега. Гравюра XVII в.

В Смутное время (Лжедмитрий II и Тушинский лагерь). Художник С. В. Иванов. 1908 г.

Князь Михаил Скопин-Шуйский встречает шведского воеводу Делагарди близ Новгорода (1609 г.). Гравюра XIX в.

Василий Шуйский и его братья в качестве заложников на сейме в Варшаве в 1611 г. Гравюра конца XVII в.

Гетман С. Жолкевский. Гравюра XIX в.

Королевич Владислав. Гравюра XIX в.

Патриарх Гермоген отказывается подписать договор с поляками. Художник П. П. Чистяков. 1860 г.

Келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын в стане Трубецкого. Гравюра XIX в.

Воззвание Минина к нижегородцам. Художник А. Д. Кившенко. 1880 г.

Больной князь Дмитрий Пожарский принимает московских послов. Художник В. А. Котарбинский. 1882 г.

Оборона Троице-Сергиевой лавры. Художник С. Д. Милорадович. XIX в.

Во время осады Троице-Сергиева монастыря. Художник В. П. Верещагин. 1891 г.

Знамя князя Д. И. Пожарского

Изгнание польских интервентов из Московского Кремля. Художник Э. Э. Лисснер. XX в.

Избрание Михаила Федоровича Романова на царство. Художник А. Д. Кившенко. 1880 г.

Вход царя Михаила Федоровича в Москву в день коронации. Миниатюра к XVII в.

При этом наибольшей властью в лагере самозванца пользовались отнюдь не он сам, и не Дума, а главнокомандующий Роман Ружинский и другие полководцы из Речи Посполитой. С весны 1608 г. поляки и литовцы назначались воеводами в подвластные самозванцу войска; обычно было по двое воевод — русский и иноземец. Перелом в отношениях между тушинским режимом и подконтрольными ему районами Замосковья и Поморья произошел с появлением в стане тушинцев литовского магната Яна Петра Сапеги с наемниками инфляндской армии (эти солдаты воевали за короля Сигизмунда III в Прибалтике; недовольные задержками в выплате жалованья, они двинулись искать счастья на востоке). После жарких споров между Ружинским и Сапегой был произведен раздел. Ружинский остался в тушинском лагере и контролировал южные и западные земли, а Сапега встал лагерем под Троице-Сергиевым монастырем и взялся распространять власть самозванца в Замосковье, Поморье и Новгородской земле. На севере России тушинцы действовали еще наглее, чем на западе и юге: они беззастенчиво обирали население; польские и литовские полки и роты, разделив дворцовые волости и села на «приставства», под видом сбора налогов и кормов занимались грабежами. В обычное время сборщики собирали с каждой «сохи» (единица податного налогообложения) 20 рублей; тушинцы же выбивали по 80 рублей с сохи. Сохранились многочисленные челобитные Лжедмитрию II и Я. П. Сапеге крестьян, посадских, землевладельцев с жалобами на бесчинства иноземного войска. «Приезжают к нам ратные люди литовские, и татары, и русские люди, бьют нас и мучат и животы грабят. Пожалуй нас, сирот твоих, вели нам дать приставов!» — отчаянно взывали крестьяне.

Особый интерес у грабителей вызывали старинные русские города, центры епархий, в которых хранилась епископская казна и сокровищница. В октябре 1608 г. сапежинцы разграбили Ростов, захватив там в плен Филарета Романова. Жители были «присечены», город выжжен, а митрополита после издевательств и поругания привезли в Тушино. Были захвачены или добровольно «целовали крест вору» Суздаль, Переяславль-Залесский, Ярославль, Юрьев-Польской, Углич, Владимир, Вологда, Кострома, Галич, Муром, Касимов, Шацк, Алатырь, Арзамас, Рязань, Псков, Коломна… В Нижнем Новгороде отбивалось от тушинцев и восставших народов Поволжья ополчение во главе с князем А. А. Репниным и А. С. Алябьевым. Держались Шуйского Рязань (Переяславль-Рязанский), где сидел небезызвестный П. П. Ляпунов, Смоленск, в котором воеводствовал боярин М. Б. Шеин, Казань и Великий Новгород. В Нижнем Поволжье воевал с «воровскими людьми» — русскими тушинцами, татарами, чувашами, мари — боярин Ф. И. Шереметев. Осенью 1608 г. он двинулся вверх по Волге, собирая по дороге верные правительству силы, в том числе потомков ливонских немцев, сосланных Иваном Грозным.

Царь Василий посылал из Москвы против тушинцев отдельные отряды. Их важнейшей задачей было обеспечение подвоза продовольствия в Москву. Когда под Коломной — одним из немногих городов, сохранявших верность Шуйскому, — появились польские войска, царь послал против них стольника князя Дмитрия Михайловича Пожарского. Воевода разбил поляков в селе Высоцком на Коломенской дороге, в 30 верстах[33]от Коломны, и «языков многих захватил, и многую у них казну и запасы отнял». Однако такие успехи были нечастыми. Василий Шуйский понимал, что он не в силах справиться с самозванцем в одиночку, и решился прибегнуть к иностранной помощи. На протяжении всей своей военной истории Российское государство справлялось с врагами, сколь многочисленными они ни были, самостоятельно. Смута расколола общество, лишила людей веры в правительство и надежды на успех. Царские войска терпели поражения не только потому, что им противостояли не менее сильные неприятельские отряды, но также из-за упадка морального духа. Отчетливое осознание неспособности правительственных военных сил справиться с самозванцем и поляками, наводнившими страну, заставило царя обратиться за подмогой к Швеции.

Выбор в качестве союзника шведского короля Карла IX был не случайным. Карл IX был дядей и врагом польского короля Сигизмунда III. В свое время он отнял у племянника шведский престол. Польский король все активнее вмешивался в русские дела, негласно поддерживая обоих Лжедмитриев и польско-литовские отряды, воевавшие в России. Надвигалась война с Речью Посполитой, и Василий Шуйский стремился, опережая события, заручиться помощью северного соседа.

В Великий Новгород для переговоров со шведами был послан князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Это имя уже появлялось на страницах нашего повествования. Молодой (ему было в ту пору всего 22 года) родственник царя уже успел прославиться своими победами над отрядами Болотникова. В отличие от большинства аристократов того времени свой боярский чин Скопин-Шуйский действительно заслужил, проявив себя как талантливый и уверенный военачальник. В той обстановке, когда царские воеводы терпели одно поражение за другим и беспомощно отступали, успехи Скопина-Шуйского имели огромное моральное значение.

Скопин-Шуйский провел успешные переговоры. Ему удалось привлечь на русскую службу наемную армию в 12 тысяч шведов, немцев, шотландцев и других выходцев из Западной Европы и собрать в северных областях русское ополчение в 3 тысячи человек. Командовал иноземной частью армии Скопина-Шуйского шведский граф Якоб Понтус Делагарди.

10 мая 1609 г. князь Михаил Васильевич двинулся из Новгорода «на очищение Московского государства». Весной 1609 г. Север России был охвачен восстанием против Тушинского вора. Настрадавшись от грабежей, земские отряды нападали на тушинцев, убивали и изгоняли их. Совместно с ними действовали и воеводы Скопина-Шуйского, однако освобождение Русского Севера затянулось на несколько месяцев. Зато войско Скопина-Шуйского пополнилось отрядами местных ополчений. В обстановке хаоса и разрухи, восторжествовавшей при царе Василии, местные сообщества («земские миры») сами начали организовать оборону от хищных разбойников, грабивших под знаменами «царя Дмитрия». Постепенно эти отряды сливались в крупные соединения, пока наконец северное ополчение не примкнуло к армии Скопина-Шуйского.

Летом Скопин-Шуйский в нескольких боях разбил главные силы Тушинского вора, но дальнейшее продвижение к Москве задержалось из-за трений с шведскими наемниками, потребовавшими исполнения договора, и в частности — передачи короне русской крепости Корела. Лишь в октябре 1609 г., после новых побед над тушинцами Сапегой и Л. Зборовским, Скопин-Шуйский обосновался в Александровой слободе, где образовался своеобразный штаб освободительного движения. В ноябре с князем Михаилом Васильевичем соединился боярин и воевода Федор Иванович Шереметев, двигавшийся из-под Астрахани с ратью из «низовых городов» (т. е. городов Нижней и Средней Волги) и по дороге разгромивший восстание народов Поволжья и взявший отчаянно сопротивлявшийся город Касимов (в начале августа 1609 г.). Тушинский гетман Сапега, опасаясь наступающего русского войска, снял осаду с Троице-Сергиева монастыря.

Пока Скопин-Шуйский наводил порядок на Севере России и воевал в Верхнем Поволжье с тушинцами, в самой Москве было неспокойно. Измена и мятеж проникли уже и в сам «царствующий град», вера и верность царю ослабели. Видя беспрестанное кровопролитие, многие мечтали сменить несчастливого царя Василия. В феврале 1609 г. князь Роман Гагарин, сын известного опричника Тимофей Грязной и рязанский дворянин Григорий Сунбулов «и иные многие» поднялись против царя и стали убеждать бояр низложить Шуйского. Но их призывы поддержал только князь Василий Васильевич Голицын. «Шум» поднялся на Лобном месте, куда мятежники привели патриарха, но Гермоген твердо держал сторону Шуйского. Сам царь не побоялся появиться перед бунтовщиками на Лобном месте, и они отступились. Участники неудачной попытки переворота и сочувствовавшие им — целых триста человек — перебежали в Тушино. Вскоре был открыт и новый заговор. На одного из ближайших к Шуйскому бояр — Ивана Федоровича Крюка Колычева — поступил донос, что он замышляет убить царя на Вербное воскресенье 9 апреля. Царь, разгневанный этими покушениями, приказал пытать Колычева и его сообщников, а затем казнить «на Пожаре» (Красной площади). Но и после этого против Шуйского не раз поднималось возмущение. «Дети боярские и чорные всякие люди приходят к Шуйскому, с криком и вопом, а говорят, до чего им досидеть? — сообщает источник. — Хлеб дорогой, промыслов никаких нет, и ничего взяти негде и купити нечем. И он просит сроку до Николина дни, а начается де на Скопина, что будтось идет к нему Скопин с немецкими людьми». Действительно, князь Скопин-Шуйский был последней надеждой царя Василия, и эта надежда оправдалась.

12 марта 1610 г. князь М. В. Скопин-Шуйский во главе войска вступил в Москву и был встречен ликующим народом. Но среди торжествующей толпы был один человек, сердце которого переполняли злоба и ненависть. «…Князь Дмитрий Шуйский, стоя на валу и издали завидев Скопина, воскликнул: „Вот идет мой соперник!“», — повествует голландец Э. Геркман. У князя Д. И. Шуйского были причины опасаться молодого воеводы — в случае смерти бездетного государя он занимал трон, но огромная популярность Скопина-Шуйского внушала царскому брату опасения, что народ провозгласит его наследником, а затем и царем. Некоторые источники свидетельствуют, что и сам царь Василий побаивался стремительно набиравшего популярность и политический вес Скопина-Шуйского. Наиболее подробно излагает дальнейшие трагические события «Писание о преставлении (смерти. — C.Ш.) и погребении князя Скопина-Шуйского», согласно которому на крестинах княжича Алексея Воротынского крестная мать «злодеянница» княгиня Екатерина Шуйская (жена князя Дмитрия и дочь Малюты Скуратова) поднесла своему куму — князю М. В. Скопину-Шуйскому чашу с ядом. Молодой полководец проболел несколько дней и скончался 23 апреля 1610 г. С плачем и криками толпы народа проводили тело князя на погребение в царскую усыпальницу — Архангельский собор. Царя, и прежде не пользовавшегося особой любовью, со смертью Скопина-Шуйского стали ненавидеть как виновника его гибели.

Тушинский стал, узнав о кончине государева полководца, ободрился. Но Лжедмитрий II, как и Василий Шуйский, чувствовал себя неуютно в своей «столице» — Тушине. В сентябре 1609 г. король Сигизмунд III объявил войну России и осадил Смоленск. Среди поляков, окружавших самозванца, возник план передать его в руки короля, а самим выступить на стороне Сигизмунда III и добыть ему или его сыну Владиславу московскую корону. Поляки и некоторые русские тушинцы вступили с королем в переговоры, результатом которых стал договор тушинских бояр с королем (4 февраля 1610 г.) о призвании на московский престол королевича Владислава.

Еще в декабре 1609 г. самозванец был посажен под домашний арест, но сумел бежать из Тушина в Калугу, где вновь привлек к себе множество сторонников — казаков, русских и часть поляков — и повел войну уже с двумя государями: царем Василием и польским королем Сигизмундом. Тушинский стан опустел, сторонники короля — М. Г. Салтыков, князь В. М. Мосальский Рубец, князь Ю. Д. Хворостинин, М. А. Молчанов, И. Т. Грамотин — уехали к нему под Смоленск, а сторонники самозванца — в Калугу.

В калужский период своей авантюры Лжедмитрий II был наиболее самостоятелен в своих действиях. Убедившись в вероломстве польских наемников, самозванец взывал уже к русским людям, стращая их стремлением короля захватить Россию и установить католичество. Этот призыв нашел отклик у многих. Калужане с радостью приняли Лжедмитрия II. Вняв его призыву, в Калугу пробралась и Марина Мнишек, очутившаяся после бегства самозванца из Тушина в Дмитрове, у гетмана Яна Сапеги.

Тушинский лагерь распался, однако новый нарыв образовался теперь в Калуге. Часть русских сторонников Лжедмитрия II последовали за «цариком», образовав некое подобие «двора» и в Калуге. Самозванец агитировал против короля и поляков, но его патриотизм диктовался, прежде всего, эгоистическими соображениями. Сам же он был не уверен в своих силах и искал помощи у Сапеги, боялся покушения и окружил себя охраной из немцев и татар. В калужском лагере самозванца царила атмосфера подозрительности и жестокости. По ложному доносу Лжедмитрий II приказал казнить Альберта Скотницкого, бывшего ранее капитаном стражи Лжедмитрия I и калужским воеводой Болотникова, и обрушил свой гнев на всех немцев. В конце концов, безмерная жестокость и погубила самозванца.

Лишившись Скопина-Шуйского, Василий Шуйский отправил против поляков, наступавших на столицу, князя Д. И. Шуйского и иноземных наемников во главе со шведским полководцем графом Я. Делагарди. 24 июня 1610 г. Дмитрий Шуйский был разбит в битве с польским гетманом Станиславом Жолкевским у села Клушина под Можайском. Причиной поражения была измена иноземцев, которым князь Дмитрий не выплатил жалованье, отговариваясь отсутствием денег.

Бездарный и заносчивый князь Д. И. Шуйский погубил этим и царский трон брата, и свою судьбу. Покинув армию, главный воевода бежал в Москву, а победителям достались его сабля, булава, шишак и карета. Многих воинов московской рати поляки перебили во время бегства, а остальные разбрелись по лесам.

Клушинская катастрофа решила судьбу Василия Шуйского. 17 июля «на Москве на царя Василия пришло мнение великое». Вероятно, в заговоре против царя на этот раз участвовали и бояре, в том числе и старый недруг Шуйского князь В. В. Голицын. Мог быть замешан в заговор и Филарет Романов. В свое время Шуйский предпочел ему Гермогена, а «царик» навязал сан главы Церкви. Филарет участвовал в заключении договора о воцарении королевича Владислава, и считал этот выбор правильным.

События развивались бурно. Толпа заговорщиков во главе с рязанским дворянином Захарием Ляпуновым (братом Прокопия) ввалилась во дворец, и Ляпунов начал выговаривать царю: «Долго ль за тебя будет литься кровь христианская? Земля опустела, ничего доброго не делается в твое правление, сжалься над гибелью нашей, положи посох царский, а мы уже о себе как-нибудь помыслим». Царь, привыкший уже к таким сценам, отвечал Ляпунову матерной бранью и схватился за нож. Захарий, человек высокого роста и недюжинной силы, крикнул в ответ: «Не бросайся на меня, как возьму тебя в руки, так всего изомну!» Заговорщики вышли из дворца, но не затем, чтобы отступить, — у Арбатских ворот (по другим данным — у Серпуховских), собрались толпы народа, и здесь было решено бить челом царю, чтобы он оставил престол, потому что из-за него льется кровь христианская. Бояре вскоре отступились от Шуйского, а патриарха никто не слушал. Свояк Шуйского боярин князь И. М. Воротынский вместе со «смутьянами» низвел государя на его «старый двор», что являлось символом лишения царской власти.

Согласно «Новому летописцу», низложению Шуйского предшествовали переговоры между московскими заговорщиками и сторонниками Лжедмитрия II. Обе стороны якобы сговорились сбросить своих злосчастных царей и совместно избрать кого-то еще. Но когда москвичи прислали в Калугу известие о том, что «царя Василия с престола ссадили», сторонники самозванца лишь посмеялись над ними. Вероятно, именно тогда появилась идея возвращения Василию Шуйскому скипетра. Особенно рьяно ратовал за него патриарх Гермоген. Но заговорщики, понимавшие, что после возвращения Шуйского к власти им придется худо, решили постричь бывшего царя в монахи. Утром 19 июля они пришли на двор низложенного царя Василия и насильно заставили его и царицу Марию Петровну принять монашество. Шуйский отказался произносить слова отречения от мира, и это сделал за него князь Василий Тюфякин. Патриарх Гермоген не признал этого пострижения, а утверждал, что монахом должен быть Тюфякин, но с мнением владыки никто не считался.

Бывший государь и его супруга были заключены в Чудовом монастыре, а затем вместе с братьями царя Василия, Дмитрием и Иваном, выданы полякам после установления их власти в Москве. Шуйских перевезли в Польшу. В польском плену царь Василий и скончался в 1612 г. Над его могилой в Гостинском замке (ныне — г. Гостынин) поляки возвели пышную гробницу, украшенную надписями, восхваляющими торжество Речи Посполитой над Московией. Польские авторы подробно описывают королевскую аудиенцию, данную Шуйскому в Варшаве 29 октября 1611 г. После речи Жолкевского, восхвалявшего счастье и мужество короля, Шуйский низко поклонился и поцеловал королевскую руку, а братья его били челом до земли. Однако русские источники описывают то же событие совсем по-другому. Согласно «Новому летописцу» на требование поклониться королю царь Василий отвечал: «Не довлеет московскому царю поклонитися королю; то судьбами есть праведными Божиими, что приведен я в плен; не вашими руками взят, но от московских изменников, от своих рабов отдан бых». Даже в далекой Сибири слагали легенды о плене царя Василия и приписывали ему несвойственное мужество и никогда не свершавшийся подвиг. Царь Василий, как гласит Сибирский летописный свод, отвечал королю: «„Сам ты, король, поклонися мне, царю московскому, понеже глава тебе“. Король же, разъяряся, отослал его в Польшу… и тамо их нужною (мученической. — С.Ш.) смертию замориша».

Останки Василия Шуйского в 1635 г. были выданы поляками русскому послу князю А. М. Львову по настоятельному требованию царя Михаила Федоровича. Царский наказ предписывал отдать в качестве выкупа за тело царя Василия огромную сумму — до 10 000 рублей, но послам удалось ограничиться лишь богатыми подношениями польским панам, и дело было улажено. 10 июня гробы с телами Василия, Дмитрия и Екатерины Шуйских были торжественно встречены на подъезде к Москве, в Дорогомилове. Государь встретил тело своего предшественника у Успенского собора, а на другой день состоялось его погребение в Архангельском соборе Московского Кремля.

Правление Василия Шуйского ознаменовалось наивысшим подъемом гражданской войны — восстание Болотникова и война с Тушинским вором в течение трех лет сотрясали Россию, разрушая государственный порядок, уничтожая экономику и разоряя население. О причинах непопулярности царя уже говорилось выше — Василий Шуйский занял престол не по воле всего народа, а по замыслу узкой группы лиц. Несмотря на попытки консолидировать дворянство и облегчить положение холопов, Шуйскому так и не удалось снискать симпатии общества. Виной этому была и его внутренняя политика — нарушение обязательств, политические преследования, доверие к недостойным советникам. Крестьяне ненавидели «боярского царя», который действовал в интересах помещиков. Указ 1607 г. показал, что царь не собирается внимать крестьянским чаяниям о «вольном выходе». Однако эти меры уже не могли объединить дворянское сословие — от Шуйского отвернулись целые регионы, и, в первую очередь, юг, где было много мелких помещиков и служилых казаков, также владевших небольшими поместьями. Они видели в Шуйском новый вариант Годунова и по-прежнему «чаяли милости» от самозванца.

После того как при загадочных обстоятельствах, вызывающих серьезные подозрения в насильственной смерти, скончался популярный в народе царский воевода князь М. В. Скопин-Шуйский, Василий Шуйский окончательно потерял доверие подданных. Вторжение польского короля Сигизмунда III и военные поражения московского войска решили судьбу царя. Согласно представлениям того времени праведность царя была гарантией благосостояния государства. Василию Шуйскому, неоднократно обманывавшему народ, уже никто не верил. На его правление падает девальвация идеи святости монархической власти. Появились десятки самозваных «царей» и «царевичей», истинность которых могла быть лишь предметом шутки. Свержение и убийство Федора Годунова и Лжедмитрия I окончательно лишили царский трон ореола недосягаемости и сделали его игрушкой в руках дерзких заговорщиков. В результате легитимный монарх, который был венчан на царство патриархом и которому принесли присягу подданные, был низведен с престола и насильственно пострижен в монахи. Политический, экономический и идеологический кризис достиг своей кульминации. Правящая верхушка — боярство — оказалась не способной даже выдвинуть кандидатуру нового царя, поэтому власть перешла к совету из наиболее видных членов Боярской думы. Ослабленное Российское государство сделалось предметом притязаний со стороны соседних держав.

Польская оккупация

«Хронограф 1617 года» называет новых руководителей государства «седмочисленными боярами». Возможно, наименование Семибоярщина является символическим, что связано с сакральным значением числа «7», а может быть и так, что в составе боярского правительства за период с июля 1610 г. по октябрь 1612 г. происходили перемены. В любом случае, число бояр, которые входили в это правительство оказывается больше семи. Это — князь Федор Иванович Мстиславский, князь Иван Михайлович Воротынский, князь Андрей Васильевич Трубецкой, князь Василий Васильевич Голицын, князь Андрей Васильевич Голицын, Иван Никитич Романов, князь Борис Михайлович Лыков, Федор Иванович Шереметев, возможно, князь Иван Семенович Куракин и Михаил Александрович Нагой.

Пока в Москве происходило свержение Шуйского, Лжедмитрий II, мобилизовав в Калуге значительную армию, подступал к окраинам города с юга. С запада на столицу двигалась армия коронного гетмана Станислава Жолкевского, намеревавшегося, согласно договору тушинских бояр с Сигизмундом III, посадить на российский престол королевича Владислава. В этой ситуации в Москве усилилась партия, искавшая союза с Речью Посполитой. Ее сторонником был и глава Боярской думы князь Ф. И. Мстиславский. Наконец, бояре и собор «московских людей» (в него входили как дворяне разных уездов, собравшиеся в столице, так и представители московского посада), «не переславшись с городами», 17 августа 1610 г. заключили договор с С. Жолкевским о призвании на престол королевича Владислава. В общих чертах этот договор повторял договор тушинских бояр с Сигизмундом III. Для русских главным его пунктом было обязательство крещения королевича Владислава в православие и его царского венчания «по прежнему чину и достоянию». Правда, пункт о крещении был включен в число тех, которые мог решить только король. Однако другие статьи документа гарантировали сохранение религиозной и национальной самостоятельности и территориальной целостности Московского государства. Во время переговоров с Жолкевским особо оговаривалось обязательство короля снять осаду со Смоленска и вывести из Смоленского уезда свои войска. По просьбе московских «чинов» гетман обратился с этим предложением к королю сразу же по окончании переговоров.

В историографии призвание «седьмочисленными боярами» на русский трон королевича Владислава и размещение войска Жолкевского в Москве рассматривалось как предательство национальных интересов. Эта оценка не вполне справедлива; ведь историки исходили из знания о последствиях этого решения — оккупации Москвы и отторжения Смоленской земли от России. На тот момент выбор у боярского правительства был небольшим. Либо пойти на союз с гетманом и воплотить старинную идею династической унии с Речью Посполитой[34], либо попытаться самостоятельно противостоять Лжедмитрию II, наступавшему на Москву. Для отражения армии самозванца, состоявшей из казаков, холопов и татар, сил у Семибоярщины не было. А гетман Жолкевский обещал боярам защиту и помощь против самозванца, убеждая их, что польские войска наведут порядок в стране и избавят государство от многочисленных разбойничьих шаек. Наконец, следует еще раз подчеркнуть, что условия договора, подписанного с гетманом, не ущемляли национальной самобытности и интересов России. Сложнее оценить решение бояр разместить польско-литовское воинство в Москве (об этом — чуть ниже). В конечном итоге оно привело к тому, что сами члены Семибоярщины оказались заложниками в руках иноземцев. Однако такой ход событий боярам предсказать было сложно, они действовали исходя из тактических, а не стратегических соображений, — армия Жолкевского спасала Москву от войск самозванца, а фигура королевича Владислава должна была остановить политический кризис.

Результат, однако, оказался противоположным. Договор о призвании королевича на московский престол вызвал протесты в провинции. Над страной вновь воскресла тень «царя Дмитрия». Многие города, узнав о призвании королевича, начали «прямить» Лжедмитрию II. Они приносили самозванцу присягу и распахивали свои ворота перед его воеводами. Между тем под Москвой, благодаря Жолкевскому, удалось остановить наступление «царика». Гетман самозванца Ян Сапега предпочел договориться с Жолкевским. Было решено ходатайствовать перед королем о выплате жалованья войску и каком-нибудь уделе для Лжедмитрия II — Самборе или Гродно.

Когда опасность со стороны Калужского вора временно миновала, Жолкевский продолжил развивать свои дипломатические успехи. Было подготовлено большое и представительное посольство к королю, во главе которого встали князь В. В. Голицын и Филарет Романов. Случайно или нарочно из столицы были удалены два наиболее активных политических деятеля. Попал в состав посольства и еще один видный участник событий — Захарий Ляпунов.

Другим важнейшим событием осени 1610 г. стало вступление в Москву армии Жолкевского. По договору о призвании королевича на московский престол, польско-литовское воинство вступило в Москву. Согласно подсчетам польского историка Т. Бохуна, общая численность солдат гусарских и панцирных хоругвей, пехотинцев иноземного строя и гайдуков вместе с их прислугой, челядью, членами семей, купцами и прочими сопровождающими могла достигать почти 20 тысяч человек. Примерно столько же было и лошадей, как верховых, так и обозных.

Первоначально армию Жолкевского планировалось расположить в Новодевичьем монастыре и подмосковных слободах, но затем, объясняя это необходимостью подготовки к походу на Калугу, поляков все же ввели в город. В Кремле разместились полки Жолкевского и Александра Госевского, а также 800 пехотинцев иноземного строя и 400 гайдуков, полки других военачальников стояли в Китай-городе, Белом городе и Новодевичьем монастыре, так чтобы, по словам Жолкевского, «дабы одни другим на помощь в случае чего прийти могли». Против вступления армии Жолкевского в Москву резко выступал патриарх Гермоген, но бояре, опасаясь восстания москвичей, среди которых были и те, кто склонялся на сторону «вора», решили обезопасить себя иноземными саблями.

Обеспечение огромной массы ратников в Москве, а также соблюдение мирного порядка в отношениях между иноземным войском и москвичами стали первой заботой гетмана и членов боярского правительства. Поначалу Жолкевский строго следил за тем, чтобы солдаты «не заводили ссор с москвитянами». Совместно с боярами гетман создал военный трибунал, который должен был разбирать конфликты между войском и москвичами. Проблема снабжения была решена следующим образом: каждому полку был выделен определенный район в Замосковных уездах, откуда ему должно было поступать продовольствие. Эта система очень напоминала тушинские «кормления», также происходившие из польской практики обеспечения воинства, и ни к чему хорошему не привела. Офицеры и солдаты под предлогом обеспечения начали банально грабить подведомственные им районы, и тогда командование гарнизона переложило заботу о воинстве на московскую казну. Было решено установить квартальное жалованье в размере 30 злотых на одного солдата. Это решение способствовало восстановлению порядка, но стало причиной разорения царской казны и сокровищницы. Именно в это время погибли многие реликвии московских государей — тронные шапки, скипетры и другие произведения ювелирного искусства, — которые пошли на обеспечение польско-литовского гарнизона в Москве.

Как можно видеть, уже в первые дни после вступления «армии королевича Владислава» в Москву обозначилось множество проблем, связанных с ее обеспечением и поддержанием порядка. В дальнейшем ситуация только ухудшалась. Присутствие польско-литовского гарнизона в Кремле стало важным козырем в руках короля Сигизмунда III, стремившегося к укреплению личной власти над Россией. После провала переговоров о воцарении Владислава поляки и литовцы установили в Москве свою власть, опираясь на право силы. По словам С. Ф. Платонова, «не бояре стали владеть делами в Москве, а то войско, из которого они думали сделать себе опору и орудие. В Москву водворилась военная диктатура польских вождей, под тисками которой бояре, по их словам, „в то время все живы не были“. Это был естественный исход из того политического хаоса, в каком находилась тогда Москва».

Кризис в отношениях между Семибоярщиной и польской стороной проявился сразу же с началом переговоров с Сигизмундом III. Король в это время осаждал Смоленск, где успешно оборонялся боярин и воевода Михаил Борисович Шеин. Послы прибыли в королевский стал под Смоленском выяснилось, что Сигизмунд III не собирается соблюдать условия русско-польского договора и идти навстречу российской стороне. Вопреки требованию русских послов он не снял осады со Смоленска и отказался отпустить сына в Москву. Напротив, Сигизмунд III высказал намерение разгромить Лжедмитрия II в Калуге, успокоить Российское государство, а затем просить сейм согласиться на отъезд Владислава в Москву. Король также требовал сдачи Смоленска и принесения смолянами присяги лично ему. Требование крещения королевича в православие польские вельможи встретили со смехом, отвечая, что Владислав уже крещен и другого крещения ему не требуется. Переговоры зашли в тупик, и даже участие в них Жолкевского, являвшегося сторонником первоначальных условий, не помогло. Позицию Речи Посполитой четко выразил на подканцлер коронный Ф. Крыйский. Выступая на сейме 1611 г., он заявлял: «Государя у этого народа нет, он не является свободным, воспитан под властью тиранов». Так о чем же вести переговоры? «Если о Московском государстве и столице, то они уже у нас в руках, если о государе, то должны того принять, кого им дадут, и терпеть то, что прикажет победитель». Для многих в Речи Посполитой казалось, что настал наконец-то шанс сквитаться с «Москвой» за все прошлые обиды.

Король намеревался сам занять московский престол и создать русско-польскую унию. Пользуясь слабостью России, Сигизмунд III и его окружение полагали возможным захватить Российское государство, замаскировав это актом призвания короля на русский престол. По-видимому, в планах Сигизмунда III и его окружения была и католическая экспансия. Можно предположить, что в случае провозглашения Сигизмунда III московским государем Россию ожидала бы печальная судьба Украины, которая всю первую половину XVII в. подвергалась политическому, экономическому и религиозному гнету со стороны польских панов. В конце концов это вызвало восстание под руководством Богдана Хмельницкого, сопровождавшееся кровавыми расправами казаков над ненавистным им папством.

В то время как руководители московского посольства под Смоленском — Филарет Романов и князь В. В. Голицын — твердо отстаивали российские интересы, в самой Москве сложилась группа бояр и служилых людей, готовых идти навстречу требованиям короля. Ее главой был боярин М. Г. Салтыков, бывший тушинец. В числе ярых сторонников короля были и другие видные деятели Тушинского лагеря — боярин князь В. М. Мосальский, окольничий М. Л. Молчанов, окольничий князь Ф. Ф. Мещерский, окольничий Т. В. Грязной, окольничий князь Ю. Д. Хворостинин, окольничий И. Н. Ржевский (в Тушине он был боярином), И. М. и И. Н. Салтыковы, дьяки Ф. И. Андронов, И. Т. Грамотин, Л. И. Власьев, С. Соловецкий, В. Юдин, О. Витовтов. В числе сторонников короля были и те, кто верно служил Шуйскому, например, видные бояре и воеводы, представители знатнейших фамилий — Ф. И. Шереметев и князь И. С. Куракин. Симпатизировал «польской партии» и глава Боярской думы князь Ф. И. Мстиславский. Но, как и другие члены Семибоярщины, он был отстранен от управления, которое перешло в руки командующего гарнизоном Александра Госевского и его русских союзников. Госевский заседал на бывшем дворе Бориса Годунова, где принимал дьяков и решал дела. Особым влиянием при Госевском пользовался Федор Иванович Андронов[35], бывший «торговый детина». Выходец из низов («отец его в Погорелом городище лаптями торговал»), он стал членом Гостиной сотни при Борисе Годунове. Даже М. Г. Салтыков жаловался, что Госевский во всем Андронову «потакает, а меня безчестит и дел делати не дает». Со временем московские бояре и дьяки во всем подчинились Госевскому. По его воле они писали Филарету и Голицыну, чтобы не упорствовали в первоначальных договоренностях, а смоленскому воеводе Шеину, чтобы «во всем отдался на волю и ласку короля». Однако те отказывались признавать боярские наказы без подписи патриарха и одобрения всех «чинов».

Госевский от имени короля вел широкую раздачу земель своим сторонникам. При помощи Андронова и других изменников поляки грабили государственную казну и притесняли москвичей. Для содержания польского гарнизона на жителей столицы были возложены различные реквизиции и поборы. Иноземцы вели себя в Москве, как в захваченном городе, — нападали на жителей и силой отбирали у них все, что им нравилось. Вопиющий случай произошел вскоре после вступления армии Жолкевского в Москву — один из пьяных поляков выстрелил из ружья в икону Богоматери, висевшую над воротами. Гетман, пытавшийся избежать конфликтов с населением, выдал виновного, который был сожжен на костре. Но в дальнейшем столкновения между польско-литовским гарнизоном и москвичами продолжились.

Тем временем в калужском лагере происходили важные события. 22 ноября 1610 г. Лжедмитрий II приказал убить касимовского правителя[36]— хана Ураз-Мухаммеда (потомка правящей династии в Казахском ханстве), заподозрив того в измене. Но и самозванец недолго прожил после этого. Начальник его охраны ногайский князь Петр Урусов решил отомстить за смерть хана. У князя была и другая причина мстить самозванцу — тот приказал убить своего верного сторонника окольничего И. И. Годунова, приходившегося свояком Урусову.

11 декабря 1610 г. Лжедмитрий II выехал на санях на прогулку. Когда самозванец был в версте от города, князь Петр Урусов подъехал к его саням и выстрелил в него из ружья, а затем отсек саблей голову. Совершив убийство, татары, составлявшие охрану самозванца, бежали в Крым. С вестью о смерти «вора» прискакал в Калугу шут самозванца дворянин Петр Кошелев. Калужане похоронили тело убитого «государя» в Троицкой церкви. Через несколько дней после смерти самозванца Марина Мнишек родила сына, которого крестили по православному обычаю именем Ивана, в честь мнимого деда.

Смерть Лжедмитрия II имела огромное значение для дальнейшего развития событий. Движение, направленное против поляков и русских изменников, смогло освободиться от авантюристического элемента, связанного с личностью самозваного претендента. Теперь основным лозунгом противников польского владычества стало изгнание иноземцев из Москвы и созыв Земского собора для выборов нового законного царя. Лица, ранее поддерживавшие поляков из страха перед самозванцем, теперь стали переходить на сторону их противников. Вместе с тем анархические элементы потеряли свою главную опору; лишившись идеи поддержки «законного царя», они превратились в обыкновенных разбойников. Сын Марины Мнишек и Лжедмитрия II Иван, получивший в Москве прозвище «Воренок», был слитком мал, чтобы стать вождем движения. Согласно «Новому летописцу», сторонники самозванца в Калуге отказались присягнуть королевичу Владиславу и объявили, что примут присягу тому царю, который «будет на Московском государстве».

В городах (Рязани, Калуге, Владимире, Суздале, Ярославле, Костроме, Нижнем Новгороде и других) стало формироваться освободительное движение, которое принято называть Первым ополчением. В масштабах всей страны такое движение рождалось впервые. Историк Я. В. Леонтьев считает, что с масштабами формирования Первого ополчения вполне сравнима самоорганизация и организация северного ополчения князя М. В. Скопина-Шуйского, и, таким образом, Первое ополчение должно иметь иное наименование — Второе, а Нижегородское ополчение Минина и Пожарского следует именовать Третьим, а не Вторым. Эта точка зрения имеет свою аргументацию, но разделяется не всеми историками. Вне зависимости от того, насколько сходны или различны ополчения Скопина-Шуйского и Первое ополчение П. П. Ляпунова и его сподвижников, следует отмстить, что Первое (согласно традиционной терминологии) ополчение поднималось без какого-то либо участия царской власти. Ранее служилые люди шли в походы тогда, когда их призывал государь. Волею царя был послан в Новгород и Скопин-Шуйский, где он уже застал поднимающуюся волну противостояния тушинцам. После низложения Василия Шуйского, когда царский престол в Москве опустел, на борьбу с иноземцами, хозяйничавшими в Москве, патриоты поднялись самостоятельно. Испытав многочисленные бедствия от междоусобной войны и вражеских нашествий, люди пришли к идее объединения против захватчиков, разорявших страну под знаменами самозванцев и нового государя — «королевича Владислава». Главной политической идеей Первого, а затем и Второго ополчений было прекращение споров и вражды, совместная борьба с польско-литовским нашествием и избрание законного государя волей всего государства, «всей земли». Первому ополчению не удалось исполнить этой миссии, но его пример был очень важен как попытка народа объединиться ради восстановления государственного порядка. Нельзя также забывать и о том, что Первое ополчение, испытав внутренний кризис, не распалось окончательно, и наиболее организованные его части под командованием князя Д. Т. Трубецкого принимали участие в освобождении Москвы от польско-литовских захватчиков.

Организацию Первого ополчения возглавил воевода думный дворянин Прокопий Петрович Ляпунов, имя которого не раз упоминалось ранее. Один из видных вождей болотниковского движения, Ляпунов был неформальным лидером мощной корпорации рязанских дворян и детей боярских. Во время декабрьских боев под Москвой Ляпунов перешел на сторону Василия Шуйского и до 1610 г. твердо поддерживал царя и боролся с шайками тушинцев и поляками. Во время наивысших успехов князя М. В. Скопина-Шуйского Ляпунов начал интриговать с тем, чтобы на престоле оказался этот молодой воевода. Князь Михаил Васильевич в гневе отказал Ляпунову, однако об этот донесли царю Василию, и, возможно, этот донос решил судьбу победоносного воеводы. После смерти князя Скопина-Шуйского Ляпунов выступил против царя Василия и поддержал планы его низвержения, которое и было осуществлено заговорщиками во главе с братом Ляпунова Захарием. После вступления польско-литовского гарнизона в Москву и последовавшей за этим смерти самозванца Ляпунов встал во главе освободительного движения.

Организация ополчения началась в Рязани, к которой вскоре присоединился и Нижний Новгород, на протяжении Смуты последовательно стоявший против различных «воров». По городам шла активная переписка, местные «миры» объединялись под началом городовых воевод, не признававших «королевича Владислава». География участников Первого ополчения весьма широка — Рязань, Калуга, Тула, Коломна, Михайлов, Шацк, Муром, Нижний Новгород, Владимир, Суздаль, Ярославль, Ростов, Устюг, Вологда, Кострома, Романов, Галич.

Своей целью Первое ополчение ставило избавление Московского государства от поляков. Действия ополчения поддерживал патриарх Гермоген, рассылавший по городам грамоты с призывом подниматься против иноземцев. Бояре, напротив, были напуганы ополчением. Они сообщали в Смоленский лагерь Сигизмунда III, что Ляпунов «воевод и голов с ратными людми от себя посылает, и городы и места заседает, и в городех дворян и детей боярских прельщает, а простых людей устращивает и своею смутою от вашей государской милости их отводит; а ваши государские денежные доходы и хлеб всякой сбирает себе».

Состав ополчения был неоднороден. Наряду с дворянскими полками значительную часть ополчения составляли казаки, находившиеся под командованием тушинских бояр: князя Д. Т. Трубецкого и атамана И. М. Заруцкого. Их участие в освободительном движении вполне закономерно. Со смертью Лжедмитрия II потух один из основных очагов Смуты. Противники «Вора», державшие сторону поляков из страха перед самозванцем, могли теперь подниматься против интервентов. Те сторонники самозванца, которых удерживала около него ненависть к полякам и боярам-изменникам, освободившись от авантюрной идеи, выступали теперь с объединяющей идеей созыва Собора и избрания нового царя. Уставшее от разрухи и войны общество смогло объединить свои усилия в борьбе против иноземных захватчиков.

Первое ополчение и приверженцы самозванца

Как уже говорилось выше, Калужский лагерь Лжедмитрия II послужил одной из составляющих Первого ополчения. Из ближайших советников самозванца вышли руководители ополчения князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой и атаман Иван Мартынович Заруцкий. Им принадлежит значительная роль в событиях Смутного времени. Дальнейшие события показывают, что далеко не все из бывших тушинцев прониклись патриотической идеей спасения Отечества от поляков. Многие из них настолько привыкли к вольной жизни при самозванцах, что не желали восстановления прежнего порядка, и вступили в борьбу с поляками, преследуя собственные цели, а не национальные интересы. Ярчайший тому пример — атаман Заруцкий. Этот недюжинный человек понимал, что после восстановления российской государственности в тех формах, в которых она была до Смуты, он потеряет свою власть и влияние. Это и привело его к противостоянию Второму ополчению, а затем и к борьбе против царских воевод под знаменами «царевича Ивана Дмитриевича», сына Марины Мнишек и Лжедмитрия II. Однако большинство участников Первого ополчения, вышедших из Калужского лагеря Лжедмитрия II, стояли за Россию прямо и твердо. Они ненавидели Шуйского за его лицемерие и преступления, воевали с Сигизмундом III потому, что он был захватчиком родной земли, а поддерживали самозванца, поскольку у них не было иного выбора. Когда после смерти Лжедмитрия II появилась альтернатива между навязанным России боярами иноземным королевичем и созывом Земского собора, многие из бывших тушинцев с готовностью примкнули к освободительному движению.

Князь Дмитрий Трубецкой происходил из древнего рода Трубецких, ветви Гедиминовичей[37], возвысившегося в конце XVI в. Его дядя боярин князь Никита Романович вместе с П. Ф. Басмановым руководил обороной Новгорода-Северского от войск Лжедмитрия I. К началу Смуты князь Дмитрий Тимофеевич был еще молодым человеком. В 1608 г. он служил в стольниках. В том году же он покинул царя Василия Шуйского и перебрался в Тушино. Как знатнейший из перебежчиков, Трубецкой получил не только чин боярина, но и звание главы тушинской Боярской думы. Наряду с этим вместе с дьяком И. Т. Сафоновым Трубецкой возглавлял в тушинском правительстве Разрядный приказ. После бегства самозванца в Калугу Трубецкой последовал за своим «государем» и занял при его дворе то же место, какое занимал ранее в Тушинском лагере. Несмотря на многочисленные интриги при «дворе» и подозрительность Лжедмитрия II, Трубецкому удалось сохранять значительное влияние как на самозванца, так и на его сторонников. Последнее стало причиной того, что калужские войска Лжедмитрия II после смерти самозванца признали над собой командование Трубецкого.

Польский шляхтич из Тарнополя, казачий атаман Иван Мартынович Заруцкий также носил в Тушине чин боярина. Он прошел через тяжелые испытания, которые выковали его характер, придали ему решимость и энергию. По своему характеру Заруцкий был искателем приключений, авантюристом, человеком смелым и жестоким, подобно другим предводителям разбойных дружин, наводнявших Российское государство. Поляк Н. Мархоцкий называет его «храбрым мужем, наружности красивой и статной».

Заруцкий еще в детстве попал в плен к татарам и вырос в неволе. Достигнув зрелого возраста, он бежал к донским казакам, сумел выдвинуться среди них и стал атаманом. Вместе с донцами Заруцкий участвовал в походе Лжедмитрия I, затем перешел к Болотникову и принял деятельное участие в зарождении самозванческой интриги Лжедмитрия II. У нового самозванца Заруцкий занял должность главы особого Казачьего приказа. Польский гетман С. Жолкевский в своих мемуарах о «московский войне» пишет, что Заруцкий был для Лжедмитрия II «великою помощью; как неугомонная голова, ему доставало сердца и смысла на все, особенно, если предстояло сделать что-либо злое… Если нужно было кого взять, убить или утопить, он исполнял это с довольно великим старанием. В станс Тушинском достаточно приметна была его неусыпность, ибо при всегдашней нетрезвости князя Рожинского (главнокомандующего польскими войсками. — C.Ш.) он заведовал караулами, подкреплениями и собраниями известий…»

Едва Тушинский лагерь распался, Заруцкий явился в стан Сигизмунда III под Смоленск, но, обиженный холодным приемом короля, вернулся к Лжедмитрию II в Калугу. Самозванец теперь уже не вполне доверял атаману и отправил его из Калуги на воеводство в Тулу. После кончины Лжедмитрия II Заруцкий быстро приобрел весьма могущественное положение, которое основывалось на его влиянии среди казаков.

Жизненный путь Заруцкого в дальнейшем складывался весьма извилисто — от участия в патриотическом движении он перешел к открытой борьбе против Второго ополчения, а затем и против правительственных войск, и наконец закончил свою жизнь на эшафоте — в 1614 г., в Москве.

Примечательны судьбы и других деятелей Тушинского и Калужского лагерей Лжедмитрия II. Члены «воровской думы» Иван Васильевич Глазун-Плещеев и Матвей Иванович Колодкин-Плещеев стали активными воеводами Первого ополчения. В 1612 г. И. В. Глазун-Плещеев находился в Пскове, где поначалу присягнул Лжедмитрию III, по затем арестовал самозванца и самолично привез его в Москву. Его подпись стоит под избирательной грамотой царя Михаила Романова, при котором Плещеев служил воеводой в Тюмени и Пскове. В Первом ополчении М. И. Колодкин-Плещеев «прославился» жестокими мерами против казаков — его попытка расправы над казаками, пойманными на грабеже, спровоцировала конфликт и распад ополчения. Впоследствии Матвей Колодкин-Плещеев присоединился ко Второму ополчению.

К освободительному движению примкнул и еще один представитель рода Плещеевых — Федор Кириллович Смердов, громивший в 1606–1608 гг. восстания земцев против самозванца в Суздальской округе. В 1613 г. Ф. К. Плещеев был послан против шведов в Тихвин, а при Михаиле Романове стал воеводой в Белгороде и Тобольске.

Полна превратностей судьба Михаила Матвеевича Бутурлина, одного из ближайших сподручников Тушинского вора. В 1610 г. он захватил для самозванца Калугу и собственноручно убил тамошнего воеводу И. И. Годунова. В том же году по приказу Лжедмитрия II Бутурлин лишил жизни касимовского царя Ураз-Мухаммеда. А в 1612 г. мы уже видим М. М. Бутурлина в составе Второго ополчения: он отбил от Переславля-Залесского казачий отряд Заруцкого. В 1614 г. вместе с князем Д. М. Черкасским Бутурлин воевал против польско-литовских отрядов на западной «украйне». При штурме крепости Белой на смоленском рубеже он был тяжело ранен — ядром ему вырвало часть головы — и, покинув войско, из-за увечья был вынужден отправиться на излечение в Москву. В 1618 г. он участвовал в обороне столицы от королевича Владислава.

С 1608 г. и вплоть до смерти самозванца его поддерживал князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский, впоследствии — один из видных воевод Второго ополчения. Племянник царицы Марии Темрюковны, второй супруги Ивана Грозного, и родич Романовых, он в 1610 г. захватил для «Вора» Шацк, бывший одним из ключевых крепостей на «ногайской украйне». В 1613–1615 гг. Черкасский воевал с поляками на западных рубежах. С 1619 г. — боярин и один из крупных государственных деятелей эпохи Михаила Романова.

Не менее запутанным был жизненный путь казачьего атамана Андрея Захаровича Просовецкого. Будучи одним из видных воевод Лжедмитрия И, он воеводствовал в Лухе, затем в Суздале, сражался с отрядами князя М. В. Скопина-Шуйского и ополченцев. В 1610 г. вместе со знаменитым А. Лисовским он грабил Калязин монастырь и сражался со шведами, затем поссорился с Лисовским, был им разбит и бежал к Лжедмитрию II. После смерти самозванца Просовецкий примкнул к Первому ополчению. Мархоцкий оценивает его силы в 30 тысяч человек, несомненно, преувеличивая их численность, однако помощь Просовецкого П. П. Ляпунову была существенной. Когда Первое ополчение распалось, Просовецкий, вновь вступив на путь авантюры, пытался бороться со Вторым ополчением. Уже при царе Михаиле Федоровиче в 1623 г. он был сослан с семьей в Томск и там, в очередной раз начав жизнь заново, постепенно сумел упрочить свое положение. В 1635 г. он возглавил поход против киргизов, едва не закончившийся полным истреблением его отряда. В конце жизни, в 1635–1640 гг., он служил в воеводой в окраинных городах.

В составе Первого и Второго ополчений сражались И. И. Волынский, Ю. Беззубцев, И. Ф. Наумов, князь Ф. И. Волконский Мерин и другие воеводы, бывшие активные сторонники Тушинского вора. Таким образом, пройдя через искушение самозванчеством в Тушине и Калуге, многие русские люди объединились в борьбе за судьбу державы. Некоторые из них затем сошли с этого пути и вновь уклонились в «смуту», но большинство твердо стояли за национальное возрождение и поддерживали освободительные движения.

Новой силой, влившейся в освободительное, а потому в сущности своей — созидательное движение и тем значительно укрепившей его, стало казачество, ранее приверженное одной только энергии разрушения. Казаки, жившие своим особым укладом и стремившиеся отстоять свою автономию от государственной власти, все же считали себя верными подданными российского царя. Крушение Российского государства и захват его иноземцами были для них столь же неприемлемы, как и для служилых и торговых людей. Общая приверженность к России и православию на время объединила их с дворянством, с опаской взиравшим на беспокойное казачество. Впрочем, как можно видеть в дальнейшем, именно противоречия между интересами дворян и казаков привели к распаду ополчения.

В то же время, как среди сторонников Шуйского, так и среди сторонников самозванца, немало было и тех, кто поддерживал короля и поляков. Одни искренне заблуждались, другие преследовали личные цели, стремясь удержать власть и богатство, доставшиеся им только потому, что они вовремя переметнулись на сторону Сигизмунда III. Лишь немногие с честью служили России, не поддаваясь на предательство национальных интересов в самые тяжелые периоды поражений и захвата Москвы польскими войсками. Среди этих твердых людей были — патриарх Гермоген, идейный вдохновитель Первого ополчения, воеводы: князь Д. М. Пожарский, Семен Васильевич Головин (шурин князя М. В. Скопина-Шуйского и участник его похода), Иван Бутурлин, князь Иван Троекуров, Иван Момот Колтовский, Михаил Дмитриев, Андрей Алябьев и другие.

ПОЖАР МОСКВЫ

Патриотическая деятельность патриарха Гермогена вызывала все возрастающие опасения и откровенную злобу у поляков и их русских приспешников. Боярин М. Г. Салтыков пришел требовать от патриарха, чтобы тот остановил движение ополчения к Москве. Однако владыка твердо стоял за то, чтобы не покоряться королю, а королевича принять только в случае крещения его в православии. «Новый летописец» сообщает, что Салтыков, угрожая Гермогену, выхватил нож, и в ответ на это патриарх проклял его. Вскоре патриарха Гермогена заключили в тюрьму. Были взяты под арест и некоторые из членов Семибоярщины — князья И. М. Воротынский и Л. В. Голицын.

17 марта 1611 г., в Вербное воскресенье[38], патриарха освободили из-под стражи для торжественного «шествия на осляти», символизировавшего вход Христа в Иерусалим. Однако в тот день никто из горожан не принял участия в процессии — все были напуганы слухами, что поляки во время нее начнут убивать православных. Тем временем поляки ожидали скорый приход Первого ополчения и спешно укрепляли город. Во вторник Страстной недели, 19 марта, они принялись втаскивать дополнительные пушки на стены Кремля и Китай-города и понуждали к тому же городских извозчиков. Те отказались, поднялись крик и ругань. Отряд немецких наемников, думая, что началось восстание, бросился на безоружных москвичей. Схватились за оружие и поляки. В Китай-городе началась страшная резня, во время которой погибло до 7000 человек. Был убит видный боярин князь Андрей Васильевич Голицын и многие другие дворяне и дети боярские. Солдаты начали грабеж в лавках Китай-города и нажились огромной добычей, состоявшей в основном из денег и драгоценностей.

Жители Белого города успели подготовиться к нападению и встретили врага саблями. К этому времени в столицу уже проникли передовые отряды Первого ополчения во главе с воеводами князем Дмитрием Михайловичем Пожарским, Иваном Матвеевичем Бутурлиным и Иваном Александровичем Колтовским. Возможно, что эти воеводы оказались в Москве накануне восстания — источники на этот счет молчат. Князь Пожарский отбил поляков на Сретенке и вместе с пушкарями с Пушкарского двора поставил укрепленный острожек у церкви Введения Богородицы во храм, на Лубянке, неподалеку от своего московского двора. Бутурлин укрепился у Яузских ворот, Колтовский — в Замоскворечье. Участник событий поляк Николай Мархоцкий пишет: «Страшный беспорядок начался вслед за тем в Белых степах (имеется в виду Белый город. — С.Ш.)., где стояли некоторые наши хоругви. Москвитяне сражались с ними так яростно, что те, опешив, вынуждены были отступить в Китай-город и Крым-город (Кремль. — С.Ш.). Волнение охватило все многолюдные места, всюду по тревоге звонили в колокола, а мы заперлись в двух крепостях: Крым-городе и Китай-городе. И мы решили применить то, что ранее испробовали в Осипове (Иосифо-Волоколамском монастыре. — С.Ш.): выкурить неприятеля огнем».

В тот же день поляки запалили Белый город. Согласно «Новому летописцу», первым запалил свой двор изменник боярин Михаил Салтыков. В то же время на улицах шли жестокие бои. Но словам Буссова, роты Якова Маржерета вернулись с боя на Никитской «похожие на мясников: рапиры, руки, одежда были в крови, и весь вид устрашающий». Возобновились бои и у Введенского острожка, который стойко оборонялся до тех пор, пока не был тяжело ранен и вывезен с поля боя воевода князь Дмитрий Пожарский. Тем временем огонь все более и более распространялся по деревянному городу. Благодаря этому, пишет Буссов, «наши и победили, ибо русским было не под силу обороняться от врага, тушить огонь и спасать оттуда своих, и им пришлось поэтому обратиться в бегство и уйти с женами и детьми из своих домов и дворов, оставив там все, что имели». На другой день немцы и поляки подожгли Чертолье и Замоскворечье, ранее уцелевшие от пожара. В это время к Москве подошел по Можайской дороге тысячный отряд пана Н. Струся. Его конники стали «рыскать по всему городу, где вздумается, жечь, убивать и грабить все, что попадалось».

Белый и Земляной города были выжжены, и люди побежали из столицы. «В тот день мороз был великий, они же шли не прямой дорогой, а так, что с Москвы до самой Яузы не видно было снега, все люди шли», — сообщает «Новый летописец». Пожар Москвы стал страшной катастрофой для столицы и ее жителей, полностью выгорели Белый и Земляной город, были уничтожена деревянно-земляные стены вокруг Москвы. Участник польской оккупации Маскевич писал: «До прихода нашего все три замка обнесены были деревянною оградою, в окружности, как сказывают, около 7 польских миль, а в вышину в 3 копья. Москва река пересекала се в двух местах. Ограда имела множество ворот, между коими по 2 и по 3 башни; а на каждой башне и на воротах стояло по 4 и по б орудий, кроме полевых пушек, коих так там много, что перечесть трудно. Вся ограда была из теса; башни и ворота весьма красивые, как видно, стоили трудов и времени. Церквей везде было множество и каменных и деревянных: в ушах гудело, когда трезвонили на всех колоколах. И все это мы в три дни обратили в пепел: пожар истребил всю красоту Москвы. Уцелели только Кремль и Китай-город, где мы сами укрывались от огня; а впоследствии русские сожгли и Китай-город; Кремль же мы сдали им в целости».

Вскоре после пожара Москвы к городу стали подтягиваться воеводы Первого ополчения, а 1 апреля подошли основные силы. Они двигались со стороны Рязани и Коломны, а часть сил направлялись к Москве отдельно от Ляпунова с востока и севера — из Ростова. Ярославля, Владимира, Суздаля и других городов. Воеводы плотно взяли в кольцо Белый город. П. П. Ляпунов встал напротив Яузских ворот, князь Д. Т. Трубецкой и И. М. Заруцкий — у Воронцова поля[39], князь Ф. И. Волконский, И. И. Волынский, П. Мансуров, князь Ф. Козловский с ярославцами, костромичами и романовцами — у Покровских, А. В. Измайлов — у Сретенских, М. Л. Вельяминов — у Тверских ворот, И. С. Погожий — у Петровских ворот.

Однако среди воевод не было единства — «была у них под Москвой между собой рознь великая, и дело ратное не спорилось. И начали всей ратью говорить, чтоб выбрать одних начальников, кому ими владеть, а им бы их одних и слушать». Наконец, всей ратью выбрали в начальники ополчения П. П. Ляпунова, князя Д. Т. Трубецкого и И. М. Заруцкого. Объединенное руководство ополчения стремилось опереться не только на военные силы, но и на все слои населения Российского государства. Сохранившийся приговор Первого ополчения от 11 апреля 1611 г. касался не только военных, но и земских дел. Он указывает на постановления не только воевод, но и «совета всей земли» — земского совета выборных, облеченных всеобщим доверием представителей городов, уполномоченных решать вопросы денежных сборов, городового и земского устройства.

Вскоре воеводы отбили у поляков большую часть Белого города — в руках неприятеля остались только пять ворот. Ежедневно шли бои, и вскоре осажденные стали ощущать недостаток в припасах: «Рыцарству на Москве теснота великая, сидят в Китае и в Кремле в осаде, ворота все отняты, пить, есть нечево», — писали они в Смоленск. В ночь с 21 на 22 мая русские пошли на штурм Китай-города и захватили ворота Белого города, ранее удерживавшиеся поляками. Вскоре поляки и немецкие наемники, укрывавшиеся за стенами Новодевичьего монастыря, были принуждены сдаться. Гетман Сапега пытался оказать помощь соотечественникам, запертым в Кремле, но был отбит с большим уроном и отправился грабить северные земли.

Несмотря на то что ополчение добилось значительных военных успехов, его социальная неоднородность стала причиной внутреннего кризиса и в конечном итоге — распада. Программный документ Первого ополчения — приговор от 30 июня 1611 г., содержавший план государственного устройства и направленный на решение важнейших вопросов социальной и экономической жизни — от наделения служилых людей поместьями и до устройства приказов, указывал и на основные противоречия внутри ополчения. Приговор, составленный в кругу сподвижников Ляпунова — дворян, довольно жестко относился к казачеству. «Старым казакам», т. е. тем, кто еще до Смуты был признан в этом звании, определялось земельное или денежное жалованье, прочие элементы казачества даже не назывались в приговоре казаками, они именовались «холопи боярские». Отменялись «приставства», служившие формальным прикрытием казачьих грабежей. Приговор стремился поставить казачество на службу государству, ограничить казачьи свободы и своеволие, от которых уже порядком натерпелись все сословия Московского государства. Относительно бывших боярских холопов приговор подтвердил крепостнические правила сыска беглых конца XVI в.: «Надлежит по сыску крестьян и людей отдавать назад старым помещикам». И хотя о бывших крепостных, ушедших в казаки, в приговоре конкретно не говорилось, несомненно, что для казаков многие статьи приговора были неприемлемы.

Дворянство, в свою очередь, было недовольно своеволием и разбойничьими вылазками казаков. Желая остановить грабежи, Ляпунов распорядился «воров казаков имать (ловить. — С.Ш.), и присылать под Москву, а иных воров, на кого приедут, с ними биться и от своих животов (имущества. — С.Ш.) побивать». Это привело к открытому конфликту. Воевода Матвей Плещеев схватил, вероятно, во время грабежа, 28 казаков и приказал их утопить. Подоспевшие на помощь казаки выручили своих собратьев, привели в стан ополчения, созвали круг и стали «шуметь», намереваясь убить Ляпунова. Тот уже собрался было бежать в Рязань, но поддался на уговоры и остановился в острожке у Никитских ворот. На следующий день казаки вызвали Ляпунова в круг[40], кричали на него, показывая грамоту якобы за его подписью с призывом убивать казаков, и, наконец, зарубили саблями. Как оказалось впоследствии, грамота, составленная от имени Ляпунова и призывавшая «казаков по городом избивать», была изготовлена в Кремле по приказу Госевского. Эта фальшивка и погубила Ляпунова. Глава Первого ополчения был похоронен в церкви Благовещения Пресвятой Богородицы на Воронцовом поле, а в 1613 г. его сын Владимир Прокопьевич перенес тело отца в Троице-Ссргиев монастырь.

После смерти Ляпунова дворяне стали уходить из подмосковного лагеря, опасаясь притеснений и убийств со стороны казаков. Под Москвой остались те, кто вышел из Тушинского и Калужского станов и не боялся казачьих угроз. Командующим над ними остался князь Д. Т. Трубецкой. Господствующая роль в подмосковных «таборах» перешла к казакам Заруцкого. «На казаков» собирались «кормы» с городов и волостей, продолжали функционировать институты управления, созданные Первым ополчением, — Разрядный, Поместный, Печатный и другие приказы. И хотя внешне политика ополчения оставалась прежней, оно было серьезно ослаблено. Вина за раскол ополчения лежала на обеих сторонах конфликта. Определенное значение имели и Приговор от 30 июня 1611 г., и жестокие меры Ляпунова против казаков.

После гибели Ляпунова полякам удалось одержать ряд побед. Воины Сапеги сумели прорваться в Кремль через Замоскворечье. Часть ворот Белого города полякам удалось отвоевать. В начале сентября на подмогу Госевскому прибыл из Польши видный полководец гетман Ян Карл Ходкевич. Последовали новые жестокие бои. Стало ясно, что быстро взять Москву не удастся. В ополчении начал чувствоваться недостаток припасов, ратные люди жаловались на голод, требовали награды, грозили дезертировать и дезертировали.

Несмотря на то что армия Трубецкого и Заруцкого продолжала вести борьбу против поляков, главная идея земского движения — объединение ради созыва Собора — стала забываться. Казаки Заруцкого все чаще вспоминали «царя Дмитрия» и обращали свои взгляды в сторону малолетнего Ивана Воренка. Власть ополчения признавали более 40 городов, однако «боярам» Трубецкому и Заруцкому было трудно наладить управление этими территориями и снабжение за счет них своих воинов. Многие регионы не признавали ни Владислава, ни ополчения. Так, в Казани захватил власть дьяк Никанор Шульгин, жестоко расправлявшийся со своими противниками. Его жертвой стал боярин Богдан Яковлевич Вельский. Он усиленно ратовал за присоединение казанцев к Первому ополчению, но Шульгин имел другие виды на город и, возмутив казанских «воров», приказал «сбросить с роскату» Вельского и его сторонников-дворян (7 марта 1611 г.). Конец жизни такого мастера политической интриги, как Вельский, оказался светлым — он пал в борьбе за право дело.

Дворянские и городские верхи были деморализованы. Поляки в Москве получили время передохнуть и восстановить силы, Сигизмунд III после долгой осады взял Смоленск, а шведы захватили Великий Новгород. В Пскове стремился закрепиться новый самозванец — Лжедмитрий III. Казалось, разрушение и упадок окончательно воцарились в России, одержав верх над здоровыми силами общества…

Патриарх Гермоген

После смерти П. П. Ляпунова знаменем освободительного движения стал патриарх Гермоген. Он был возведен на патриарший престол в 1606 г., и находился в то время в весьма почтенном возрасте — ему было более семидесяти лет.

О происхождении Гермогена нет точных данных, и мнения исследователей колеблются от причисления его к аристократическим родам до признания выходцем из казаков. Наиболее вероятно, что Ермолай (таково было мирское имя патриарха) происходил из посадского духовенства или из мелких служилых людей.

Ермолай начал службу клириком казанского Спасо-Преображенского монастыря, а в 1579 г. он уже был настоятелем казанской церкви Св. Николая на Гостином дворе. В том году произошло чудесное обретение чудотворной Казанской иконы Божией Матери, и Ермолай стал одним из участников этого события. Им же был составлен вариант «Сказания» о чудесах, совершавшихся у новоявленной иконы, а также посвященный ей тропарь[41] «Заступница усердная». В событиях Смутного времени чудотворная Казанская икона Божией Матери сыграла значительную роль. В 1587 г., вероятно после смерти жены, Ермолай принимает иночество в московском Чудовом монастыре и вскоре после этого становится игуменом, а затем и архимандритом казанского Спасо-Преображенского монастыря, откуда начинается его пастырский путь.

Служение Гермогена как в сане приходского священника, так и в сане архимандрита одного из крупнейших монастырей Казани по времени совпало с активной миссионерской и просветительской деятельностью первых казанских владык — архиепископов Гурия и Германа. Гермоген был лично знаком с обоими просветителями, тесно общался он и с основателем Спасо-Преображенского монастыря архимандритом Варсонофием, также очень много сделавшим для распространения православия в Поволжье. Будущего патриарха по праву можно считать учеником этих знаменитых миссионеров, причисленных за свои подвиги к лику святых. Таким образом, вполне закономерным было то, что после смерти казанского митрополита Иова в 1589 г. митрополитом Казанским и Астраханским был поставлен Гермоген.

Он продолжил труды по укреплению положения Церкви и распространению православия в Казанском крас. По инициативе Гермогена возобновилось почитание первых исповедников православия в Казанском крае — святых мучеников казанских Иоанна, Петра и Стефана, были основаны новые монастыри и храмы, один из которых — во имя Казанской иконы Божией Матери — был возведен на месте ее обретения. В 1592 г. владыка обратился к патриарху Иову с просьбой установить ежегодное почитание казанских мучеников за веру и русских героев, павших во время штурма Казани в 1552 г. В это время митрополит составляет пространную редакцию «Сказания» об обретении чудотворной Казанской иконы Божией Матери, житие казанских просветителей Гурия и Варсонофия и другие сочинения.

В 1605 г. Гермоген был одним из немногих русских иерархов, который выступил против женитьбы Лжедмитрия на католичке Марине Мнишек без предварительного принятия ею православия. Казанский митрополит, который, по словам современников, был «прекрут в словесех и воззрениях», в борьбе за православие не боялся царского гнева. Желая избавиться от упрямого иерарха, самозванец отправил его обратно в Казань.

После свержения Лжедмитрия I с патриаршего престола был сведен грек Игнатий (историки Русской церкви считают его лжепатриархом). Гермоген участвовал в деятельности собора епископов, низложившего Игнатия, а 3 июля 1606 г. тем же собором он был поставлен в сан всероссийского патриарха. Выбор этой кандидатуры был обусловлен несколькими причинами. Во-первых, казанский митрополит прославился как стойкий борец за чистоту православной веры, как человек, чуждый какой-либо «шатости» и измены, что было чрезвычайно важно в разгар гражданской войны, охватившей Россию. Во-вторых, Гермоген был далек от политических пристрастий и не принадлежал ни к одной из «партий» того времени. В дальнейшем он и доказал это, с твердью поддерживая царя Василия Шуйского как единственного законного правителя, хотя и не испытывал к нему приязненных чувств. Наконец, немаловажно было и то, что в Казани Гермоген проявил себя как талантливый и энергичный организатор, сумевший в весьма трудных условиях, когда Среднее Поволжье было охвачено восстаниями местных племен, продолжать начатую его предшественниками христианизацию инородческого Казанского края.

Деятельность Гермогена на патриаршем престоле была активной и разнообразной. Патриарх всячески стремился поддерживать легитимного царя Василия Шуйского и рассылал для этого по городам многочисленные грамоты с осуждением участников восстания Болотникова. Мятежники были обрисованы патриархом в самых резких выражениях как «разбойники и тати», «воры и хищники», сподвижники «сатаны» и отступники от православия. В грамотах говорится, что восставшие «велят целовать крест мертвому злодею и прелестнику ростриге, а сказывают его проклятова жива…» И только благодаря заступничеству Бога и святых «христолюбивому» войску «праведного» и «истинного крестьянского царя» Василия удастся одерживать победы над «супостатами». Патриарх призывал ради спасения православия и державы блюсти верность законному государю и бороться с «ворами».

Не ограничиваясь рассылкой грамот, Гермоген провел в Москве ряд важных церковных мероприятий, направленных на консолидацию народа вокруг правящего государя. Патриарх принял деятельное участие в церемонии перенесения мощей царевича Дмитрия из Углича в Архангельский собор Московского Кремля. По его велению было установлено троекратное празднование памяти святого царевича Дмитрия Угличского. Во время осады Москвы войсками Болотникова (октябрь 1606 г.) патриархом Гермогеном был объявлен шестидневный общенародный пост и моления, направленные на избавление столицы от врагов.

В феврале 1607 г. по инициативе Гермогена в Успенском соборе состоялось общенародное покаяние и церковное прощение многочисленных клятвопреступлений. Для этой церемонии в Москву был привезен престарелый и почти ослепший бывший патриарх Иов, сосланный Лжедмитрием I в Старицу. От имени народа была зачитана челобитная-исповедание, обращенная к Иову, с просьбой простить собравшимся измены Борису и Федору Годуновым, а также «ложное» крестоцелование самозванцу. Церемония завершилась чтением «разрешительной» грамоты от имени обоих патриархов.

При появлении Лжедмитрия II Гермоген обратил свой обличительный талант против нового «вора». Увещевательные грамоты патриарха посылались и в Тушинский стан, где они, к несчастью, не возымели никакого действия. У самозванца был свой «патриарх». Тушинцы захватили в Ростове Филарета Романова, которого привезли в ставку Лжедмитрия и провозгласили «патриархом». Волей или неволей, Филарету пришлось согласиться на эту роль. Впрочем, патриарх Гермоген в своих грамотах особо подчеркивал, что среди тушинцев есть и «без вины виноватые»-такие, как Филарет Романов и его товарищи, захваченные и удерживаемые насильно. Тем не менее истинное положение Филарета Романова в Тушинском лагере не вполне ясно. В какой степени он был заложником, а в какой — деятелем самозванческой авантюры, остается непонятным.

Во время первой попытки низложения Василия Шуйского, предпринятой 17 февраля 1609 г., патриарх резко выступил против. Заговорщики силой увели с собой Гермогена, ругали и толкали его, обсыпали песком и сором, но патриарх, «как крепкий адамант (алмаз. — С.Ш.), утверждал правду и заклинал их, не веля на такую дьявольскую прелесть прельщаться». Столь же твердо Гермоген протестовал против и насильственного пострижения царя Василия, вновь рассылая грамоты и пытаясь «паки (снова. — С.Ш.) возвести царя».

С приходом к власти Семибоярщины патриарх Гермоген оказался в политической изоляции. В вопросе о выборе кандидатов на престол он стоял за представителя одного из русских боярских родов (либо за М. Ф. Романова, сына ростовского митрополита Филарета, либо за князя В. В. Голицына), а после утверждения Боярской думой кандидатуры королевича Владислава настаивал на его обязательном крещении и заключении с поляками особого договора об охране православия.

Примечательный эпизод произошел вскоре после подхода гетмана Жолкевского к Москве, но еще до решения о вводе польских войск в пределы города. После службы в Успенском соборе бывшие тушинцы, а теперь сторонники поляков боярин Михаил Салтыков, князь Василий Рубец Мосальский и их товарищи подошли к патриарху за благословением. Однако Гермоген их не только не благословил их, но стал говорить: «Если пришли вы в соборную апостольскую церковь правдою, а не с ложью и если в вашем умысле нет разрушения православной христианской веры, то будет на вас благословение от всею вселенского собора и мое грешное; а если вы пришли с ложью и разрушение православной христианской вере будет в вашем умысле, то не будет на вас милость Божия и Пречистой Богородицы и будете вы прокляты от всего вселенского собора». Салтыков всячески убеждал владыку в чистоте своих намерений и «с ложью и слезами» уверял, что королевич будет «истинным» государем. После этого патриарх благословил тушинцев крестом, но, увидев среди них Михаила Молчанова — одного из убийц царя Федора Годунова, активного участника восстания Болотникова и сторонника поляков, — велел изгнать его из собора. «Новый летописец» сообщает, что предсказание патриарха сбылось — изменники умерли «злой» смертью: «У одного язык вытянулся до самой груди, у другого челюсти распались так, что и внутренности все видны, а иные живыми сгнили».

По мере того как сторонники короля Сигизмунда III захватывали власть в Москве, патриарх все с большей силой выступал против поляков. Патриарх отказался подписать договорную грамоту послам, отправленным под Смоленск к Сигизмунду III, запретил москвичам присягать королю и стал рассылать свои грамоты, призывая не целовать креста Владиславу и Сигизмунду, а «идти к Москве на литовских людей». Польский наместник Москвы Л. Госевский и боярин М. Г. Салтыков понимали, какую важную роль играют послания Гермогена в организации движения по освобождению Москвы. Пытаясь принудить Гермогена к тому, чтобы он остановил Первое ополчение, Салтыков даже угрожал патриарху ножом, но владыка проклял изменника и благословил патриотическое движение.

В январе 1611 г. патриарха посадили под домашний арест, патриаршие дьяки и подьячие были арестованы, а его двор разграблен. После мартовского пожара Москвы и боев с Первым ополчением поляки заточили Гермогена в темницу Чудова монастыря, а на патриарший престол возвели грека Игнатия, бывшего патриархом при Лжедмитрии I. Опальный патриарх постоянно находился под караулом, был ограничен в пище и питье.

Свое последнее воззвание Гермоген написал в августе 1611 г., вскоре после убийства П. П. Ляпунова. Оно было направлено с верными людьми Родионом Моисеевым и Ратманом Пахомовым в Нижний Новгород. Патриарх писал, чтобы русские люди «стояли крепко в вере, а бояром бы говорили и атаманье бесстрашно, чтоб отнюдь на царство проклятого Маринкина паньина сына не благословляю». Гермоген призывал писать и в другие города боярам и земским людям, «чтобы уняли грабеж, корчму, блядню, имели бы чистоту душевную и братство и промышляли б, как реклись души свои положити за Пречистыя дом и за чудотворцев и за веру».

Историки спорят о том, какое значение оказала эта грамота на зарождение освободительного движения в Нижнем Новгороде. Дала ли она первоначальный импульс патриотическому порыву, или призывы патриарха упали уже на готовую почву, освятив своим напутствием деятельность нижегородского старосты Кузьмы Минина, — неясно. В любом случае воззвание патриарха идти к Москве на освобождение Российского государства от иноземцев и изменников было мощнейшим стимулом для руководителей и участников как Первого, так и Второго ополчения. В своих грамотах они особо подчеркивали, что действуют «по благословению патриарха».

Последние месяцы своей жизни Гермоген провел в заточении. Его морили голодом, давая ему «на неделю сноп овса и мало воды». Вероятнее всего, именно от голода 17 февраля 1612 г. патриарх Гермоген скончался в темнице Чудова монастыря. В это время войска Второго ополчения двинулись в поход на Москву, освобождая по дороге поволжские города. В октябре 1612 г. Второе ополчение вступило в Кремль, и его участники поспешили припасть к могиле патриарха, положившего свою жизнь за освобождение страны от интервентов.

Первоначально патриарх Гермоген был погребен в Чудовом монастыре. В 1652 г. его мощи были обретены нетленными и перенесены в Успенский собор Кремля. После отступления Наполеона из Москвы в 1812 г. мощи патриарха были обнаружены выброшенными из гробницы и возвращены на прежнее место. В третий раз они были обретены нетленными во время реставрации Успенского собора перед коронацией Александра III. К лику святых патриарх Гермоген был причислен в 1913 г. Во время его прославления произошли многочисленные чудеса исцеления.

Современники высоко оценивали патриотическую и пастырскую деятельность Гермогена, называя его «столпом» Российского государства и «новым исповедником», который сражался словом, как боевым оружием. Весьма своеобразную оценку патриарха даст «Хронограф 1617 года». Его автор пишет, что Гермоген был «словесен муж и хитроречив, но не сладкогласен… Ко злым же и благим бысть не быстроразпрозрителен (злых от добрых не мог быстро отличить. — С.Ш.), но к льстивым паче и лукавым прилежа и слуховерствователен бысть (но к людям хитрым прислушивался. — С.Ш.)». Поэтому патриарх, повествует далее «Хронограф», уверовав сплетням «мужей змиеобразных» о Василии Шуйском, враждовал с царем и не всегда советовался с ним «отчелюбно», как то подобало. После низложения Шуйского патриарх хотел предстать «непоколебимым» пастырем, но «уже времени и часу ушедшу», и хотя «ярищуся ему на клятвовпреступныя мятежники и обличая християноборство», но был схвачен немилосердными руками и уморен голодом. Этот отзыв, несомненно, пристрастен и грешит преувеличениями. Очевидно, составитель «Хронографа» был чем-то обижен на патриарха. Вместе с тем из этого источника явствует твердость нрава Гермогена, отмеченная и другими авторами сочинений о Смуте, а также своеобразие его положения на патриаршем престоле.

Историк Смуты С. Ф. Платонов отмечает, что до 1611 г. патриарх не мог заметно влиять на события и вынужден был идти на компромиссы как с царем Василием, так и с различными общественными силами. Отчасти эти компромиссы были осознанными, а отчасти проистекали из бессилия Гермогена что-либо изменить в ситуации. Только после того как был убит Тушинский вор, а поляки окончательно обнаружили свои захватнические намерения, патриарх перешел к активным призывам к военному противостоянию интервентам. Именно тогда Гермоген и был арестован, но заточение не сломило его духа. В этом отношении оценка «Хронографа 1617 года» не грешит против истины. Твердость патриотической позиции Гермогена и его непримиримая борьба за православие поначалу не были поняты его современниками, погрязшими во вражде и метаниях между претендентами на престол. Только в самом конце жизни патриарха его пламенные призывы нашли отзвук в людских сердцах. Его обращения к народу вызвали к жизни Первое ополчение и оказали огромное влияние на зарождение Второго ополчения. Борьба патриарха за православие и Отечество не оказалась бесполезной.

Начало второго ополчения

К 1611 г. Смута охватила большую часть территории Российского государства. И хотя оставались области, которые не были затронуты крупномасштабными боевыми действиями с участием войск иностранных интервентов, они также были охвачены общим волнением и местными восстаниями. К их числу принадлежал один из крупнейших городов и торговых центров России — Нижний Новгород. Во время восстания Болотникова народы Поволжья — мордва, мари и удмурты, а также русские крестьяне поднялись против правительственной администрации и помещиков. Города Среднего Поволжья принесли присягу чудесно воскресшему во второй раз «царю Дмитрию», один только Нижний Новгород оставался верен царю Василию. Восставшие пошли на город приступом, но нижегородцы сумели отсидеться за крепкими стенами кремля, да и осада была недолгой — после разгрома Болотникова под Москвой 2 декабря 1606 г. восстание пошло на убыль.

Новый всплеск волнений начался осенью 1608 г., после того как объявился Тушинский вор. Во главе верных правительству сил встали нижегородские воеводы князь Александр Андреевич Репнин, Андрей Семенович Алябьев, дьяк Василий Семенов, архимандрит Иоиль и местный городовой совет — духовенство, дворянство и посадские. В это же самое время немало знатных дворян перешли на сторону самозванца и возглавили «воровские» отряды — воевода князь Семен Вяземский с литовскими людьми, мордвой и черемисой (марийцами) воевал в Нижегородском уезде, князь Роман Троекуров с чувашами собирался на приступ к Свияжску. По решению городового совета воевода Алябьев возглавил боевые действия в уезде и совершил ряд успешных походов против тушинцев. В январе 1609 г. он разгромил под Нижним князя Семена Вяземского и взял его в плен. Тушинский воевода был предан позорной казни — повешен. Ранее Алябьев освободил от «воров» Балахну. Весной 1609 г. Алябьев взял Муром, но, не имея достаточно сил, не мог идти далее на Владимир. На выручку нижегородцам двигался из Астрахани боярин Федор Иванович Шереметев с «понизовой ратью». Летом 1609 г. Шереметев вступил в Нижний. Нижегородцы приняли активное участие в борьбе с тушинцами и в соседних областях — воевали под Костромой, Арзамасом, Юрьевцем, Касимовым.

От широко развернувшихся военных действий неизбежно должны были пострадать торговые интересы нижегородского купечества. Согласно поздним податным документам, в 1609–1611 гг. платежеспособность нижегородцев существенно упала. Была разорена также и округа. Местное купечество, как одно из наиболее сильных в России, отчетливо осознавало всю губительность разрухи. Этим, вероятнее всего, и была вызвала активность Нижнего Новгорода в организации Первого ополчения. Уже в январе 1611 г. город открыто восстал против поляков. Отсюда рассылались грамоты в Кострому, Галич, Вологду, Рязань и другие города с призывами подниматься против «польских и литовских людей, заодин» «за православную крестьянскую веру». Примечательно, что во вступительной части этих грамот имена нижегородских воевод даже не упоминаются. Все обращения шли от лица «властей» (духовенства), воевод и дьяков, разных чинов служилых людей, старост, целовальников, посадских людей, т. е. самых широких слоев горожан, объединившихся ради освобождения Родины.

Но деятельность Первого ополчения пошла на убыль, и нижегородская рать возвратилась из «подмосковных таборов» домой. Несмотря на это, нижегородцы по-прежнему были убеждены в необходимости быть «в совете со всей землей» «и казаков в город не пущати», «выбирать на Московское государство государя всею землею», а «отнюдь на царство проклятого Маринкина сына не хотети». Противостоять стремлению Заруцкого и казаков навязать в качестве государя «воренка» призывала последняя грамота патриарха Гермогена, написанная уже из заключения. Она прибыла в Нижний 25 августа и явилась прологом к новому подъему освободительного движения.

1 сентября, с началом, согласно допетровскому календарю, нового года, обычно начинались выборы земских старост. Вероятнее всего, во время этих событий и начал свою агитацию один из новоизбранных старост — Кузьма Минин. Глубоко переживавший за судьбу Отечества, наделенный даром убедительного слова и мистическим видением событий, Минин сам впоследствии рассказывал, что подняться на проповедь организации нового ополчения его заставило явление во сне преподобного Сергия Радонежского — великого русского святого, глубоко почитавшегося как заступник всей Русской земли. Преподобный Сергий велел Минину «казну собирати, воинских людей наделяти и идти на очищение Московского государства».

Избрание в старосты положило конец колебаниям Минина. В этом событии он увидел «начало Божия промысла» и начал свою проповедь в «земской избе», где проходила деятельность земского старосты, а также на торгу, где у Минина была мясная лавка.

Происхождение Кузьмы Минина неизвестно. Согласно новейшим исследованиям, версия о том, что Кузьма был сыном посадского Мины Анкудинова, владевшего соляными варницами и торговавшего в Балахне, является несостоятельной. Ранее в исторической литературе долгое время бытовало ошибочное отождествление Кузьмы Минина с другим нижегородцем — торговым человеком Кузьмой Захарьевым-Сухоруком. К настоящему времени мы знаем о Кузьме Минине лишь его имя, вернее, имя и отчество — его прозвание, как и у большинства незнатных русских людей, было образовано от имени отца — Мины.

О судьбе Минина до начала его деятельности по организации Второго ополчения сведений имеется крайне мало. Известно, что он участвовал в походах нижегородского ополчения против тушинцев под командованием воеводы А. С. Алябьева в 1608–1609 гг. и, следовательно, имел определенный военный опыт. По, как показывает дальнейшая деятельность Минина, он был, прежде всего, торговцем и впоследствии умело распоряжался сбором и распределением денежных средств, а также земским «устроением».

Минин призывал нижегородцев жертвовать на создание ополчения и сам первым «мало что в дому своем оставив, а то все житье свое положив пред всеми на строение ратных людей». По свидетельству другого источника, Минин пожертвовал на нужды ополчения две трети своего имущества. Его примеру последовали и другие. «Торговые мужики» нижегородцы прекрасно осознавали необходимость установления твердого государственного порядка — анархия и разгул разбойничьих шаек поляков, литовцев, казаков и бывших тушинцев угрожали нормальной экономической жизни края. Сам Нижний, уцелевший в предыдущие годы от разграбления, был лакомой добычей для таких отрядов.

Согласно «Карамзинскому хронографу», политическая программа нового освободительного движения была такова: «И земской староста Кузма Минин советовав с нижегородцы со всякими людми, чтоб прося у Бога милости начать доброе дело помочи Московскому государству, собрався с ратными со всякими служилыми людми итти под Москву, как бы Московское государство от злодеев от поляков очистить и Москву доступить…»

Нижегородцы понимали, что на добровольные пожертвования создать значительное боеспособное войско невозможно. Был создан и утвержден «приговор всего града» о принудительном сборе средств на создание ополчения. Он определялся «по пожитком и по промыслам» с торгового и посадского сословия, с государственных крестьян, монастырей и монастырских вотчин. Вполне возможно, что с посадских взимали сборы в размере так называемой «пятой деньги», т. е. 1/5 от имущества и прибылей. Для того чтобы заставить платить скупых, было решено продавать их дворы, и даже, как свидетельствует летопись, закладывать их жен и детей. Впрочем, не исключено, что последнее свидетельство является преувеличением.

Итак, зарождение нового освободительного движения было делом земского совета Нижнего Новгорода. Его дальнейший успех был обусловлен тем, что идея объединения ради освобождения России и защиты православия возобладала над общественными противоречиями. Начало Второго ополчения было связано с деятельностью земского совета — объединения торговых людей. К ним примыкало и местное дворянство. Этот союз благословляло и поддерживало духовенство. Впервые после начала Смуты три главные общественных силы: «холопи государевы» — служилое сословие, «сироты» — земские люди, торговцы и ремесленники и «богомольцы» — духовенство, забыв старые счеты и ссоры, решили жертвовать своими интересами, имуществом и жизнями. Дальнейшая успешная деятельность этого движения зависела и от мудрости и распорядительности его руководителей.

Для организации раскладки и взимания этих сборов был избран Кузьма Минин, который впервые именуется «выборным человеком». Предыдущий опыт организации местного управления предполагал существование подобных «выборных» — они занимались сбором податей и организацией исполнения иных повинностей населения. Однако никогда прежде само население не создавало таковых должностей и никогда прежде в обязанности и права «выборных» не входило решение столь важных и масштабных задач, которые легли на плечи Кузьмы Минина. Поэтому вполне справедливо то наименование общественной должности Минина, которое он принял уже впоследствии, — «выборный человек всею землею».

На начальных этапах организации ополчения Минин действовал в рамках обычной практики взимания земских сборов и использовал все привычные средства для того, чтобы нагнать «страх на ленивых». Этими мерами была решена финансовая сторона дела, и тогда возник вопрос о военном руководстве движением. Нижегородский воевода окольничий князь Василий Андреевич Звенигородский, скорее всего, не вызывал у Кузьмы Минина и его соратников доверия. Он был родней известному тушинцу и стороннику поляков М. Г. Салтыкову, получил окольничество от Сигизмунда III, да и в Нижнем был человеком новым — Звенигородский приехал в город после 1 сентября 1611 г. Второй нижегородский воевода — Андрей Алябьев — прославился своей борьбой с тушинцами в 1609–1610 гг., но, вероятно, его избранию на пост главного воеводы ополчения препятствовало «худородство» Алябьева. Источники приписывают выбор единственно возможной кандидатуры именно Минину. Из его уст прозвучало имя князя Дмитрия Михайловича Пожарского, который был известен как твердый сторонник царя Василия и храбрый воевода Первого ополчения. В ту пору Пожарский лечился от раны, полученной в мартовских боях за Москву, в своей вотчине селе Мугрееве в Суздальском уезде.

Князь Дмитрий Михайлович Пожарский

Князь Дмитрий Михайлович Пожарский принадлежал к стародубской ветви Рюриковичей. Родоначальником князей Стародубских был сын Всеволода Большое Гнездо князь Иван Всеволодович (ум. около 1247 г.), получивший небольшой удел с центром в Стародубе на Клязьме (Стародуб Ряполовский). Правнук родоначальника князь Федор Иванович Стародубский Благоверный был убит в Орде в 1330 г. и даже почитался как местночтимый святой[42]. Его сын князь Андрей Федорович воевал с татарами на Куликовом поле под знаменами Дмитрия Донского. От первого сына князя Андрея Федоровича — Василия, владевшего волостью Пожар, пошел род князей Пожарских. В первой половине XV в. князь Даниил Васильевич Пожарский поменял это владение своему родичу князю Д. И. Ряполовскому на село Мугреево с деревнями. К этому Ряполовский выплатил еще весьма крупную сумму денег — 150 рублей и добавил коня и кунью шубу за 20 рублей.

Родовые вотчины[43] Пожарских располагались в XV–XVI вв. в Стародубском уезде, большая часть которого впоследствии вошла в Суздальский уезд. Князь Федор Иванович Третьяк-Пожарский (дед князя Д. М. Пожарского) совместно с братом Иваном владел селом Мугреевом и пятью соседними деревнями. Часть земель, как тогда это часто случалось, находилась в совместном владении князя Ф. И. Пожарского с более дальними родственниками — двоюродными и троюродными братьями. Во времена опричнины князья Пожарские лишились своих вотчин. Летом 1565 г. они, вместе с другими потомками удельных князей Северо-Восточной Руси, попали в опалу и были сосланы в Казанский край. Среди них был и князь Федор Иванович. Зачисленный в 1550 г. в «московский список» или «двор» (возможно, тогда же он и получил поместье в Ржевском уезде), он окончил свою карьеру в должности головы «на Низу» (т. е. в городах Нижнего и Среднего Поволжья), и впоследствии его внуку князю Дмитрию приходилось тяжело в местнических спорах с представителями более выслуженных родов. Часть родовых вотчин в конце концов была возвращена князю Федору Ивановичу, и в их числе — село Мугреево.

Сын князя Федора — князь Михаил Федорович Глухой — не сделал никакой карьеры, ему даже не удалось дослужиться до чина головы. Он упоминается в 1571 г., когда купил у своего родственника князя П. Т. Пожарского деревню Три Дворища «в Стародубе Ряполовском, в Мугреве» за 15 рублей и шубу беличью «хребтовую». В 1573 г. князь Михаил вместе с отцом отписали Троице-Сергиеву монастырю на поминание предков и своей души сельцо Калман Юрьевского уезда. За князем Михаилом также были вотчины и поместье за пределами Суздальской земли — село Медведково (Медведево) на Яузе в Московском уезде (старинная вотчина Пожарских, получившая свое наименование от князя Василия Федоровича Медведя или Медведки Пожарского, жившего в первой половине XVI в.) и поместье в Мещевском и Серпейском уездах, данное ему в 1586 г. Он был женат на представительнице старомосковского боярского рода Евфросинье (Марии) Федоровне Беклемишевой, от которой имел трех сыновей Козьму (родился в 1578 г.), Василия (родился в 1583 г., умер до 1611 г., в иночестве — Вассиан), Юрия (умер в детстве) и дочь Дарью (выдана замуж за князя Никиту Андреевича Хованского).

За супругой в приданое князь М. Ф. Пожарский получил земли в Клинском уезде — сельцо Берсенево с окрестными деревнями. Это село получило наименование от деда княгини Евфросиньи — Ивана Никитича Берсеня-Беклемишева, дипломата и члена Боярской думы при Иване III и Василии III. Прозвище «Берсень» (крыжовник) он получил, вероятно, за вздорный, колючий характер. Суровый нрав и резкий язык не довели Берсеня-Беклемишева до добра — он резко отзывался о разводе Василия III и ругал государя за неподобающие (по его мнению) методы управления. В результате Иван Никитич попал в заточение, а затем был казней. Возможно, что именно Берсенево стало местом рождения будущего «Спасителя Отечества». Были у князей Пожарский и другие подмосковные вотчины — земли по реке Ламе (также в Клинском уезде), а также село Марчуги с деревнями в Коломенском уезде (также бывшее имением Беклемишевых; ныне — в Воскресенском районе). Село Марчуги оспаривает у Берсенево честь быть местом рождения Дмитрия Пожарского. Однако никаких документов на этот счет не сохранилось, и с такой же степенью вероятности можно считать родиной героя Смутного времени Стародубский или Суздальский уезды.

Первый сын князя Михаила и Евфросиньи родился или был крещен 1 ноября, в день святых лекарей бессребреников Козьмы и Дамиана Месопотамских, и получил имя в честь первого из них — Козьма. Но при этом князь имел и мирское имя — Дмитрий, под которым он и вошел в историю. Князь Михаил Федорович скончался в 1587 г., и с этого времени его старший сын Дмитрий упоминается в источниках.

Сохранился подлинник грамоты 1586/87 г., по которой князь Д. М. Пожарский «по приказу отца» жаловал суздальскому Спасо-Евфимьеву монастырю деревню Три Дворища[44]. Возможно, отец князя Дмитрия в это время был еще жив, но из-за болезни не мог сам оформить акт дарения и поручил сделать это сыну. На это указывает то, что грамота содержит требование поминать «родители» вкладчика, но без упоминания имен. Если бы грамота была написана вскоре после смерти князя Михаила, то, скорее всего, его имя было бы в ней указано. Несмотря на то что в 1586/87 г. князю Дмитрию Михайловичу было не более девяти лет, грамота не только составлена от его имени, но и подписана им собственноручно.

В 1588 г. за князем Дмитрием и его братом Василием были закреплены Мещевское и Серпейское поместья отца в 405 четвертей[45] «с осьминою». Царская грамота указывала молодым князьям, «как к нашей службе поспеет и будет в пятнадцать лет, с того отца своего поместья учнут нашу службу служити», а также ставила им в обязанность «кормити» свою мать «до ее живота» и сестру княжну Дарью, «вскормив», выдать замуж.

Князь Дмитрий начал службу при дворе с чина стряпчего — низшей придворной должности, бывшей ступенью ниже, чем должность стольника. Впрочем, для того служебного положения, в котором находился Пожарский в начале своей карьеры, это было большим успехом. Архивные разыскания недавнего времени установили, что князь Д. М. Пожарский был родственником известных государственных деятелей того времени думных дьяков братьев Андрея и Василия Яковлевичей Щелкаловых (их имена уже упоминались на страницах этой книги). Возможно, благодаря этому родству князь Пожарский и был принят в государеву свиту.

В 1598 г. князь Дмитрий Михайлович подписал грамоту об избрании на царство Бориса Годунова. Однако около 1600 г. князь Дмитрий Михайлович и его мать, назначенная верховой боярыней при царевне Ксении, попали в опалу. Правда, опала была недолгой, и Пожарским вернули их вотчины, а князь Дмитрий получил также поместья в Московском, Мещерском, Рязанском и Серпейском уездах и подмосковное село Медведково (Медведево). После того как для Пожарского вновь, по его собственному выражению, «милость царская возсияла», он получил чин стольника, В 1602 г. молодой князь попадает в новую конфликтную ситуацию. Добиваясь для своей матери большей чести, Пожарский начал местнический спор с князем Борисом Михайловичем Лыковым (происходившим из черниговских Рюриковичей и впоследствии также ставшим видным деятелем Смутного времени), мать которого была назначена верховой боярыней царицы Марии Григорьевны. Этот спор тогда так и не был решен и позже возобновился еще раз. Не имея возможности опираться на заслуги своих прямых предков, служебное продвижение которых прервала опала в годы опричнины, князь Дмитрий Михайлович приводил в свою пользу «случаи» служб своих родичей князей Ромодановских, Татевых и Хилковых.

В апреле 1604 г. князь Дмитрий Михайлович получил годовое жалование в 20 рублей, и из этих денег приобрел боевого коня (12 рублей). Неясно, участвовал ли Пожарский в боевых действиях против Лжедмитрия I. Его имя не упоминается ни среди воевод, ни среди голов армии Годунова. Во всяком случае, благосклонность даря Бориса не повлияла на положение Пожарского при дворе самозванца. При Лжедмитрии I князь Дмитрий дважды упоминается в описаниях церемонии царских пиров — он «сидел за ествою» у воеводы Юрия Мнишека весной 1606 г. и у польских послов на царской свадьбе 8 мая 1606 г.

Падение Лжедмитрия I не принесло перемен в служебную карьеру Пожарского — он как был, так и оставался в чине стольника. Во время боев с войсками Болотникова у Данилова монастыря князь был головой в войске Скопина-Шуйского. В декабре 1608 г. ему было дано первое самостоятельное поручение — двигаться «с ратными людьми» к Коломне на выручку воеводе И. М. Пушкину, которого теснили тушинские отряды. Из-под Коломны князь Дмитрий выступил против тушинцев и «литовских людей», стоявших в селе Высоцком в 30 верстах от города. Пожарский со своим отрядом напал на врагов на утренней заре, «и их побил наголову, и языков многих захватил, и многую у них казну и запасы отнял». Радость от победы омрачило для князя Дмитрия местническое столкновение с Иваном Пушкиным. Пушкин отказался быть «меньше» князя Пожарского и затеял местнический спор, который так и не был решен.

Осенью 1609 г. на стратегически важной Владимирской дороге появился «хатунский мужик» Салков с отрядом разбойников. Салкову удалось разбить в нескольких сражениях царских воевод, и теперь он беспрепятственно занимался грабежами, наводя ужас на всех проезжих людей. Для осажденной тушинцами Москвы освобождение подъездных дорог было важнейшей задачей, и потому царь Василий неоднократно посылал против Салкова своих воевод, но только князь Дмитрий Пожарский, сойдясь с «воровским» атаманом на речке Пехорке, сумел в жаркой схватке разбить отряд Салкова. Предводитель разбойников бежал с остатками своей шайки, но вскоре явился с повинной к царю в Москву.

За военные подвиги и участие в московской осаде князь Дмитрий был пожалован вотчиной в Суздальском уезде — он получил село Нижний Ландех с двадцатью деревнями и семью «починками» (небольшими поселениями), располагавшееся неподалеку от Мугреева. Жалованная грамота отмечала, что князь Дмитрий Михайлович «против врагов стоял крепко и мужественно», царю Василию и Московскому государству «многую службу и дородство (воинскую силу и храбрость. — С.Ш.) показал», «на воровскую прелесть и смуту… не покусился, стоял в твердости разума своего крепко и непоколебимо».

Помимо Мугреева и Нижнего Ландеха и соседних с ними земель в Стародубе-Ряполовском князь Дмитрий Михайлович владел землями еще в нескольких уездах — Московском, Коломенском, Юрьевском, Рязанском, Серпейском и Мещерском, так что к 1610 г. за ним числилось более 3700 четвертей вотчины и поместья, что представляется весьма значительным состоянием. Согласно «Уложению о службе» 1555–1556 гг., князь был обязан выставить со своих владений 36 человек боевых холопов на конях и с вооружением. Естественно, в годы Смуты сделать это было невозможно. Земли Пожарского, как и владения тысяч других вотчинников и помещиков, были разорены поляками, казаками и русскими разбойниками. Добившись продвижения по службе, упрочив свое имущественное положение по сравнению с положением отца и деда, князь Дмитрий Михайлович, конечно, не мог не горевать, видя, как гибнут результаты его трудов и приобретений. Иначе и быть не могло, ведь князь был человеком своего времени, убежденным в том, что долг дворянина — с саблей в руке служить царю и Отечеству, долг крестьянина — кормить и обеспечивать дворянина, долг купца — торговать, священника и монаха — молиться обо всех них, а царя — справедливо управлять государством.

Весной 1610 г. князь Д. М. Пожарский был послан на воеводство в Зарайск. Согласно преданию, этот город получил свое наименование потому, что там совершила самоубийство рязанская княгиня Евпраксия — с сыном княжичем Иваном Федоровичем она бросилась с высокого терема и разбилась («заразилась»), чтобы не попасть в руки Батыя. Зарайск защищал Москву, Коломну и центральные области от крымских набегов. В 1528–1531 гг. для обороны города были возведены мощные кирпичные стены. Посад, примыкавший к ним, был окружен деревянным острогом. В конце XVI в. в Зарайске было 200 тяглых и 169 помещичьих дворов, 87 дворов в монастырских слободках, 400 лавок и торговых скамей. В городе находился постоянный гарнизон из стрельцов и городовых казаков. Это был крупный военно-административный и культурно-хозяйственный центр, один из ключевых пунктов обороны на «рязанской украйне».

Как и другие рязанские города, Зарайск не остался в стороне от событий Смуты. В 1606–1607 гг. он оказался в числе городов, поддерживавших Болотникова, а в 1608 г. подвергся нападению полковника Лисовского и был разграблен. Рязанский воевода Захарий Ляпунов выступил против Лисовского, но под Зарайском потерпел от него сокрушительное поражение. «Новый летописец» так описывает эту трагедию:

«Пришел под Зарайск полковник Лисовский с литовскими людьми и русскими ворами и город Зарайский взял. В Переславле же Рязанском услышали воеводы, что Зарайский город литовские люди взяли, и послали под Зарайский город ратных людей. Воевода же с ними был Захарий Ляпунов, и спьяну пришел под Зарайский город не в боевом порядке. Лисовский же вышел из Зарайска, московских людей побил наголову и многих живых взял, одних арзамасцев убили на том бою триста человек. Трупы же их Лисовский велел похоронить в одном месте, в яме, и сделал тут над ними для своей славы курган большой; и тот курган стоит и доныне».

Этот курган и поныне возвышается в ограде Благовещенской церкви. Там установлены памятники павшим воинам рязанского и арзамасского дворянских ополчений. Ныне — это одна из достопримечательностей Зарайска, между тем, автору этих строк возведение кургана отрядом Лисовского представляется маловероятным. Не имеем ли мы дело с отождествлением события Смутного времени с памятником более раннего периода? Эта загадка должна решиться путем специального исследования, возможно, с применением методов археологии, хотя бы — для визуального осмотра памятника.

Князь Пожарский прибыл на зарайское воеводство в нелегкое время. Рязанская земля была охвачена волнением. Оппозиционное Василию Шуйскому движение возглавил Прокопий Ляпунов. Еще при жизни князя М. В. Скопина-Шуйского он предлагал молодому воеводе составить заговор с тем, чтобы низложить престарелого и непопулярного царя и возвести на престол самого Скопина, но тот приказал схватить посланников Ляпунова, однако затем, сжалившись, отпустил их. После смерти Скопина-Шуйского Ляпунов стал пересылаться грамотами с Лжедмитрием II и воеводами в соседних городах, призывая «мстить» царю Василию за князя Михаила. В мае 1610 г. он отправил к Пожарскому с грамотой своего племянника Федора Григорьевича. Дмитрий Михайлович предложение Ляпунова отверг, посланника отпустил восвояси, грамоту переслал в Москву и запросил у царя помощи. Вскоре к нему прибыло подкрепление — воевода Семен Глебов и стрелецкий голова Михаил Рчинов. Узнав об усилении зарайского гарнизона, Ляпунов прекратил переписку с Лжедмитрием II и, видимо, оставил свои планы переворота.

Вскоре опасность нависла над Зарайском с другой стороны. Лжедмитрий II вышел из Калуги походом на Москву. Сторону самозванца приняли Коломна и Кашира. Горожане заставили своих воевод принести присягу Лжедмитрию II. Посланцы с «воровскими грамотами» прибыли и в Зарайск. Посадские люди восстали и двинулись «всем городом» на князя Дмитрия Михайловича. Воевода заперся с небольшим отрядом в кремле и объявил о своей твердой поддержке царя. Решимость воеводы и его соратников укреплял настоятель Никольской церкви — протопоп Дмитрий Леонтьев, пользовавшийся огромным авторитетом в городе. Видя, что взять крепость штурмом им не удастся, повстанцы вступили с князем в переговоры. Обе стороны сошлись на том, что будут держать сторону того царя, который «будет на Московском государстве» — «будет на Московском государстве по-старому царь Василий, ему и служить; а будет кто иной, и тому так же служить». Это решение было скреплено крестным целованием, и мир в городе восстановился.

Справившись со смутой во вверенном ему Зарайске, князь Дмитрий Михайлович предпринял походы против сторонников самозванца и вновь «обратил» к царю Василию отпавшую было Коломну. В зарайских событиях проявились твердая воля и решимость князя Пожарского. Он предстает человеком цельным и верным своей присяге, что в те годы повсеместного «шатанья» было большой редкостью. Как бы ни относился князь Дмитрий Михайлович к царю Василию, тот был единственным законным правителем, а служба истинному государю была равнозначна службе Отечеству.

С началом Первого ополчения князь Дмитрий Михайлович принял активное участие в его организации. Командование польско-литовского гарнизона отправило против Прокопия Ляпунова, ставшего вождем ополчения, отряд «черкасов» (запорожских казаков) и русских изменников во главе с воеводой Исаком Сумбуловым. Ляпунов был осажден в Пронске, и положение его было крайне тяжелым. Пожарский не замедлил отправиться ему на выручку. Собрав коломенские и рязанские отряды, он пошел на Пронск и снял осаду с города Из Пронска князь поспешил вернуться в Зарайск — и вовремя. Сумбулов уже приступил к городу и сумел взять острог. Пожарский совершил смелую вылазку из крепости и нанес противнику поражение — «черкасы» вернулись на Украину, а Сумбулов «побежал» к Москве. Попытка остановить земское движение провалилась.

Но в Москве такие люди, как Пожарский, считались изменниками и врагами государства. В 1611 г. дворянин Григорий Орлов бил челом Сигизмунду III и Владиславу с просьбой пожаловать его «изменничьим княж Дмитреевым поместьицем Пожарского» — селом Нижний Ландех в Суздальском уезде. На обороте этого прошения польский наместник Москвы Госевский написал, обращаясь к дьяку И. Т. Грамотину: «Милостивый пане Иван Тарасьевич!.. Прикгожо… дать грамоту асударскую жалованную». Правда, это и многие подобные решения Госевского оставались лишь на бумаге — ни у наместника Сигизмунда III, ни у его сторонников для их осуществления не было реальной власти.

После отражения нападения Сумбулова на Зарайск имя Пожарского исчезает из источников вплоть до марта 1611 г. Историки предполагают, что он мог тайно приехать в Москву с тем, чтобы начать подготовку восстания против интервентов. Как бы то ни было, известно, что во время московского восстания 19 марта 1611 г. Пожарский был в числе немногих воевод Первого ополчения, оказавшихся в столице и вступивших в бой с поляками. Основные силы ополчения во главе с Ляпуновым были еще на подступах к Москве.

Восстание вспыхнуло стихийно и, вероятно, застало князя в его доме на Сретенке, неподалеку от Лубянки. Князь Дмитрий Михайлович успел только собрать пушкарей с соседнего Пушечного двора и стрельцов из ближайшей слободы. Были у воеводы и пушки с того же Пушечного двора, и пушкари расстреливали с близкого расстояния поляков и немецкую пехоту. Воины Пожарского не только отбили врагов, но и «втоптали» их в Китай-город, а сами поставили на скорую руку острожек у церкви Введения на Лубянке — приходской церкви Пожарского.

Понимая, что им не справиться с вооруженным восстанием, поляки подожгли город, и огонь расчистил путь солдатам. Введенский острожек Пожарского оставался одним из последних центров сопротивления. К вечеру 20 марта полякам и немцам удалось прорвать оборону. Большинство защитников острожка пало в бою, а воевода получил тяжелую рану в голову. Его едва смогли вынести с поля битвы, укрыли в возке и привезли в Троице-Сергиев монастырь.

Такова была деятельность Пожарского до того, как он принял предложение возглавить нижегородское ополчение. Уже тогда он снискал себе широкую известность как патриот и твердый сторонник законной власти, храбрый воевода и талантливый организатор. С. Ф. Платонов так характеризовал личность князя Дмитрия Пожарского: «С высоким понятием о своей родовой чести и с консервативным настроением Пожарский, разумеется, не мог ни служить самозванщине, ни прислуживаться Сигизмунду. Он и в Тушине не бывал, и королю ни о чем не бил челом; напротив, крепко бился с тушинцами и первый пришел под Москву биться с поляками и изменниками… Все это вместе взятое создало Пожарскому определенную репутацию и остановило на нем выбор нижегородцев».

Рана Пожарского надолго вывела его из строя. Он находился в своей родовой вотчине в Мугрееве и там получил первые известия о начале освободительного движения в Нижнем Новгороде. За то время пока Пожарский приходил в себя после ранения, произошло много событий — Ляпунов был убит, а оставшиеся под Москвой Трубецкой и Заруцкий колебались, выбирая, чью сторону им принять. Заруцкий склонялся к поддержке Марины Мнишек и ее сына «воренка» Ивана. Были в ополчении и сторонники Лжедмитрия III — очередного «вора», появившегося в Пскове. Позднее, уже во время движения Второго ополчения к Москве, именно его кандидатура получила поддержку в «подмосковных таборах», и 2 марта 1612 г. ополченцы целовали крест самозванцу.

Пожарский далеко не сразу согласился на предложение возглавить ополчение. Нижегородцы ездили к нему в Мугреево несколько раз. Был у Пожарского и его тезка — Минин. Очевидно, тогда и сложился между ними дружеский союз единомышленников, во многом обеспечивший успехи Второго ополчения. Не случайно, решая, «кому быть с ним у такова велика дела и казну збирати», князь Дмитрий Михайлович одним из условий своего согласия выдвинул избрание Кузьмы Минина. Согласно «Новому летописцу», свое вступление в должность «выборного человека» Минин обусловил созданием нового приговора, обязывавшего горожан «во всем быти послушливыми и покорливыми» руководителям ополчения и «ратным людям давать деньги». Этот приговор с подписями нижегородцев был отправлен к Пожарскому. Получив это свидетельство твердости нижегородцев и условившись с Кузьмой Мининым и другими деятелями земского движения об основных принципах создания ополчения, Пожарский отправился в Нижний Новгород. С этого времени начинается новый этап в деятельности князя Дмитрия Пожарского, составившей ему бессмертную славу спасителя Отечества.

«Совет всей земли»

Вскоре после делегации нижегородцев к Пожарскому прибыли представители смоленских дворян, которые участвовали в Первом ополчении, а после его распада обосновались в Ярополческой дворцовой волости и под Арзамасом. Князь принял их уже как руководитель ополчения и приказал им собираться в Нижнем Новгороде.

В это же время произошло еще одно важное событие — для пополнения земской казны Кузьма Минин и земский совет составили приговор о принудительном займе у частных лиц, «покаместа нижегородские денежные доходы в зборе будут». В подписи под этим приговором Кузьма Минин уже назван «выборным человеком», подпись же князя Дмитрия Пожарского отсутствует, следовательно, он был составлен незадолго до приезда князя в Нижний.

По дороге туда Пожарский встретил дворянские отряды из Дорогобужа и Вязьмы и также призвал их в ополчение. В конце октября 1611 г. с первыми отрядами ополчения Пожарский прибыл в Нижний Новгород. Численность этих отрядов составила приблизительно 2000 человек. Вскоре вместе с Пожарским и Мининым в руководство земского совета вошли воевода Иван Иванович Биркин и дьяк Василий Юдин. В дальнейшем состав руководителей Второго ополчения расширялся, в нем появились и бояре, однако роль земских вождей — Пожарского и Минина — оставалась первенствующей до тех пор, пока ополчение не достигло своей цели.

Первейшей задачей, которую предстояло решить Пожарскому и Минину, была организационная, и решалась она в традиционных формах военной организации Российского государства. Основу ополчения составили дворянские отряды. Участникам полагались денежные оклады, которые были согласованы с прежними окладами служилых людей и даже с теми «придачами», которые были назначены легитимными правительствами, но так и не «справлены». Руководителям ополчения пришлось провести огромную работу по установлению размеров жалованья собравшихся в Нижнем ратных людей. В результате смоляне, дорогобужане и вязмичи были разделены на четыре «статьи» по 50, 45, 40 и 30 рублей годового жалованья. Это были весьма значительные оклады. Сам Пожарский в 1604 г., будучи стольником, получил, как мы помним, 20 рублей. Впрочем, есть указание, что в реальности часть дворян получала эти оклады не целиком, а наполовину. Однако и это было больше обычного жалования провинциального дворянина, не поднимавшегося выше 14 рублей. Помимо жалованья, участники ополчения получали «корм» себе и лошадям. Стрельцам и пушкарям были положены оклады в 25 рублей, новобранцам — в 20 рублей. Упомянем, что на рубеже XVI–XVII столетий жалованье стрельцов было существенно ниже, нежели оклады, назначенные Вторым ополчением. Узнав о щедрых раздачах денежного жалованья, в Нижний потянулись ратные люди, но в ополчение попадали далеко не все желающие — необходимо было пройти строгий отбор.

Расходы на первоначальную организацию ополчения исчерпали значительную часть собранной земской казны. Соседние Балахна и Городец также не могли доставить необходимых средств. Единственным выходом стало обращение к другим городам. Пожарский и Минин послали грамоты в «понизовые» города — Казань, Свияжск, Чебоксары и другие. Их жители отозвались на призывы руководителей ополчения, отправили в Нижний «многую казну» и начали снаряжать свои военные отряды. Вслед за этим грамоты были отправлены в Вологду и Соль Вычегодскую — богатые промышленные города, в свое время оказавшие большую поддержку как правительству Шуйского, так и Первому ополчению. В Нижний постепенно стали собираться служилые люди из различных областей государства — дворянские полки коломничей и рязанцев, стрельцы и казаки из «украинных городов», сидевшие в московской осаде при царе Василии. Сюда же стекались земские пожертвования и доходы. Нижегородское ополчение постепенно приобретало положение общеземского правительства, на которое ранее претендовали подмосковные полки Трубецкого и Заруцкого. В декабрьских документах ополчения упоминается «Совет всей земли», аналогичный такому же совету земских выборных при Первом ополчении.

Первоначально Пожарский предполагал идти прямо на столицу через Суздаль, однако, получив сведения о прибывшем к польскому гарнизону в Москве подкреплении и о враждебных действиях казаков Заруцкого против верхневолжских городов, воевода решил двигаться вверх по Волге. На выручку Ярославлю, в который Заруцкий послал казацкого атамана Андрея Просовецкого, бывшего участником Первого ополчения, князь Дмитрий Михайлович отправил своего родича — воеводу князя Дмитрия Петровича Лопату-Пожарского. Он успел занять Ярославль раньше Просовецкого, и план Заруцкого провалился.

В начале марта 1612 г. главные силы ополчения выступили из Нижнего Новгорода вверх по Волге. В Балахне, Юрьевце и Кинешме население встречало ратников «с великой честью». В Балахне к войску Пожарского присоединился Матвей Колодкин-Плещеев, активный участник Первого ополчения, с дворянами из разных городов, в Кинешме — отряд служилых татар. Костромской воевода Иван Петрович Шереметев, поддерживавший связи и с московскими боярами, и с «подмосковными таборами», попытался было не пустить ополченцев в город. Но костромичи «пришли на Ивана с шумом» и едва его не убили. Пожарскому еле удалось спасти Шереметева от расправы. По просьбе горожан Пожарский назначил новым воеводой в Кострому князя Романа Гагарина. Из Костромы Пожарский отправил к Суздалю против Просовецкого своего родича князя Романа Петровича Пожарского. Получив в Костроме «на подмету многую казну» и «прибрав» на службу костромских дворян, ополчение направилось в Ярославль.

В это время Пожарский получил от своего давнего соратника окольничего Артемия Измайлова, бывшего воеводой во Владимире, известие о том, что воеводы в «подмосковных таборах» принесли присягу Лжедмитрию III — Псковскому вору. Таким образом, Заруцкий и Трубецкой открыто заняли неприемлемую для лидеров Второго ополчения позицию. Правда, власти Троице-Сергиева монастыря в своем послании к Пожарскому доказывали, что Трубецкого и его дворян заставили целовать крест Псковскому вору насильно, но для Пожарского и его соратников это ничего не меняло. В грамоте Второго ополчения от 7 апреля 1612 г., посланной из Ярославля в Соль Вычегодскую, резко осуждались действия подмосковных воевод: «Как сатана омрачи очи их! При них Колужский их царь убит и безглавен лежал всем на видение шесть недель, и о том они из Колуги к Москве и по всем городом писали, что царь их убит, и про то всем православным христианом ведомо».

В этой же грамоте заявлена четкая политическая позиция Пожарского, Минина и их сподвижников: «И ныне, господа, мы все православные христиане общим советом, сослався со всею землею, обет Богу и души свои дали на том, что нам их воровскому царю Сидорку (Лжедмитрию III. — С.Ш.), и Марине, и сыну се не служити и против врагов и разорителей веры християнской, польских и литовских людей, стояти в крепости неподвижно». Грамота призывала вычегодцев «советовать со всякими людьми общим советом» об общеземском выборе царя — «кого нам милосердый Бог, по праведному своему человеколюбию, даст» — и писать по городам и в подмосковные таборы, чтобы «от вора, от Сидорка, отстали, и с нами и со всей землею тем розни не чинили, и крови в государстве не всчинали». Заканчивалось это обращение призывом скорее прислать казну, поскольку войско постоянно увеличивается и ратным людям уже нечем выплачивать денежные оклады.

Как следует из текста грамоты, предводители Второго ополчения решительно осуждали любые самозванческие авантюры и призывали к объединению ради изгнания поляков из Москвы и выбора государя «всей землею». Их программа во многом совпадала с идеями Первого ополчения, однако Пожарский и Минин, в отличие от Ляпунова, уделяли больше внимания деятельности местных городских объединений — земских советов. Ляпунов в свое время пытался создать совет земских выборных при Первом ополчении, но роль этого совета была существенно меньшей, чем во Втором ополчении. Кроме того, предводители Второго ополчения опирались именно на местные органы самоуправления, в то время как для Ляпунова «Совет всей земли» был лишь средством для укрепления авторитета движения. Отличает Второе ополчения от Первого и гораздо более тщательная подготовка как организационной, так и финансовой стороны дела.

Под грамотой в Соль Вычегодскую стоят подписи 50 человек, большинство из которых — дворяне. Открывает список имя боярина Василия Петровича Морозова, первым из «больших людей» присоединившегося ко Второму ополчению. За ним следуют боярин князь Владимир Тимофеевич Долгоруков, окольничий Семен Васильевич Головин (участник походов Скопина-Шуйского), князья Иван Никитич Одоевский, Петр Пронский, Федор Волконский и другие. Имя же настоящего лидера ополчения князя Пожарского стоит лишь на десятом месте, а на пятнадцатом — «в выборного человека всею землею, в Козьмино место Минина князь Дмитрей Пожарский руку приложил» (как видим, руководитель всего финансового обеспечения Второго ополчения был человеком неграмотным, что не мешало ему блестяще справляться со своими обязанностями). Такой порядок следования подписей, однако, не отражал истинного положения вещей, и это было всем хорошо известно. Предоставив «чиновным» и «родословным» людям первыми поставить свои подписи под грамотой, Пожарский и Минин никому не уступали реальной власти над ополчением, а лишь выполняли требования сословного этикета. Не случайно в начале грамоты говорится, что вычегодцам «бьют челом» «бояре и окольничьи, и князь Дмитрий Пожарский, и стольники, и дворяне большие, и стряпчие, и жильцы, и головы, и дворяне, и дети боярские всех городов, и Казанского государства князи и мурзы, и татаровя, и розных городов стрельцы и пушкари и всякие служивые и жилецкие люди». Имя Пожарского, как можно видеть, особо выделено в этом перечне. В других документах главенствующая роль князя выделена еще более четко, там его подпись выглядит следующим образом: «По избранию всее земли Московского государства всяких чинов людей у ратных и земских дел стольник и воевода князь Дмитрий Михайлович Пожарский».

В Ярославле Второе ополчение находилось четыре месяца. За это время Ярославль стал общеземским центром для поволжских, поморских и центральных, замосковных городов. Второе ополчение признала и Сибирь. Все большую силу приобретает «Совет всей земли», который пополняется новыми выборными от городов. Состав и функции ярославского «совета», по сравнению со всеми сходными с ним предыдущими, более всего приближались к Земскому собору. В «Совет» входили представители различных сословий и социальных групп из разных городов. Выборные обсуждали и решали важнейшие вопросы — от имени «Совета всей земли» велись переговоры с новгородцами о возможности призвания на русский престол королевича Карла-Филиппа, решались вопросы о борьбе с казаками, финансовом обеспечении, раздавались поместья, посылались воеводы и дозоры и т. д. С ярославского купечества, славившего своими «промыслами» по всей России, были взяты крупные суммы. С Г. Никитникова — 500 рублей, с В. и С. Лыткиных — 350 рублей, а с прославленных богачей Строгановых — целых 3000 рублей. Впрочем, ярославских толстосумов пришлось как следует попугать — поначалу они не желали подчиняться Минину и признали «свою неправду», лишь повидав «велику жестость» от князя Дмитрия Пожарского.

За время ярославского «стояния» были сформированы учреждения с государственными функциями — Разрядный приказ, Поместный приказ, вероятно, также и Посольский приказ и некоторые другие. Поместному приказу даже удавалось обеспечивать безземельных или обедневших дворян поместьями. В Ярославле был учрежден Денежный двор и начата чеканка монеты. Примечательно, что на ней чеканилось имя царя Федора Ивановича — последнего из государей, легитимность которого была вне всяких сомнений.

Первоначально все документы Второго ополчения скреплялись личной печатью князя Д. М. Пожарского. Она представляла собой следующую геральдическую композицию: два дерущихся льва, стоящих на задних лапах, с перекинутыми через бедро хвостами. Между задних лап львов лежала мертвая голова, которую клевала хищная птица — орел или сокол. По образцу этой печати была изготовлена печать для скрепления международных актов: в щите изображен орел, клюющий мертвую голову, щит держат два льва, над щитом — корона, под щитом — извивающийся дракон. По краям этой печати шла подпись: «Стольник и воевода и князь Дмитрий Михайловичь Пожарсково Стародубсково». После прихода под Москву Второе ополчение взяло «земскую» печать Первого ополчения: одноглавый орел с широко раскрытым клювом. Заметим, что до июня 1611 г. документы Первого ополчения также скреплялись личной печатью его главы — П. П. Ляпунова.

В ту пору, когда ополчение пришло в Ярославль, в городе находился список с чудотворной Казанской иконы Божией Матери, обретение которой происходило при участии патриарха Гермогена, бывшего тогда еще приходским священником. В 1611 г. казанские отряды во главе с боярином В. П. Морозовым прибыли в лагерь Первого ополчения со списком с чудотворного образа, специально выполненным для этой земской миссии. Появление иконы в ополчении вызвало новый конфликт. «Новый летописец» свидетельствует, что «все служилые люди поидоша пешие, тот же Заруцкий с казаками встретили икону на конех. Казаки же служилых людей лаяху и поносяху их (ругали и поносили. — С.Ш.). Они же в великой ужасти быша от них, ожидая от них себе такого же убийства, как убили Прокофия Ляпунова». И все же на другой день ополченцы взяли Новодевичий монастырь, что удалось, как верили, благодаря помощи чудотворной иконы. Зимой 1611/12 гг. этот список был отправлен обратно в Казань, но в Ярославле икона и Второе ополчение встретились. Событие это было воспринято как небесное знамение. Православная святыня, окруженная почетом, осталась в ополчении, а в Казань был отправлен новый список, выполненный уже со списка. В дальнейшем Казанская икона Божией Матери сопровождала Второе ополчение до Москвы, и се заступничеству приписывали успехи в штурме московских укреплений.

Существенно пополнились силы ополчения. В Ярославль съезжались служилые люди разного ранга. Численность войска возросла до 10–11 тысяч, что было уже весьма внушительным военным формированием. Из них было около 7–8 тысяч дворян и 3 тысяч казаков. Количество «даточных людей» — крестьян, осуществлявших перевозку орудий и другие подручные работы, не поддастся исчислению. Впрочем, и указанные выше цифры приблизительны.

Наряду с пополнением войска и организацией аппарата управления важной заботой руководителей ополчения было наведение порядка в Поморье и Поволжье, борьба с отдельными отрядами казаков и поляков, творивших бесчинства по всей Русской земле. В Пошехонье стояли казаки во главе со служилым человеком Василием Толстым и творили «многие пакости» по уездам, грабили и убивали дворян. Литоньев монастырь в Бежецком уезде заняли черкасы (запорожцы). Против Василия Толстого был отправлен князь Д. П. Пожарский Лопата. Он разбил казаков и двинулся на соединение с князем Д. М. Черкасским. Черкасский был послан против запорожцев в Литоньев монастырь, но те, узнав, что против них выступил воевода Второго ополчения, сами отошли на русско-литовскую границу. Воеводы соединились в Кашине и пошли против казаков на Углич. Перед сражением часть казацких атаманов перешла на сторону Второго ополчения, остальные были разбиты и рассеяны.

Просили о защите и переяславцы — к ним направился воевода И. Ф. Наумов, который «отогнал» казаков и укрепил город. Известно, что из Ярославля были посланы воеводы и дьяки также в Суздаль, Устюжну, Белоозеро, Ростов, Владимир, Кашин, Тверь, Касимов, Тобольск и «в иные города».

Сложными были отношения Второго ополчения с Великим Новгородом. Город, захваченный шведами, признал кандидатуру шведского королевича Карла-Филиппа в качестве российского государя. Новгородские власти во главе с митрополитом Исидором и боярином князем И. Н. Одоевским Большим, а следом за ними и все новгородцы скрепили этот выбор крестным целованием. После захвата Новгорода шведы продолжали расширять свои владения в Русской земле — ими были взяты Ивангород, Ям, Копорье, Орешек, Тихвин, Гдов, Старая Русса, Порхов, Ладога. Стоявшие в Тихвине шведские войска угрожали северным русским городам и представляли опасность для Второго ополчения. Было решено вступить с новгородцами в переговоры. Деятели Второго ополчения высказали на переговорах мнение, что избрание шведского королевича в цари возможно, но при условии, что он примет православие. По словам «Нового летописца», такой ответ был тактическим маневром руководителей Второго ополчения, однако автор летописи несколько исказил действительность. Кандидатуре Карла-Филиппа сочувствовал еще Ляпунов. Поддержали ее и во Втором ополчении, намереваясь вновь, как и при Шуйском, при помощи шведов справиться с поляками. Впрочем, переговоры с представителями «Новгородского государства» Пожарский и его соратники вели осторожно. Некоторые историки прямо утверждают, что Пожарский выступал за кандидатуру шведского королевича. Оснований для столь категоричных выводов источники не дают. Мы можем предполагать, что Пожарскому была симпатична идея выбора царя из соседней правящей династии, и что он, наблюдая падение авторитета боярства, настороженно относился к идее провозглашения государем кого-то из русских аристократов. Однако это — не более чем предположение.

Немало проблем было и внутри самого освободительного движения. Согласно «Новому летописцу», казанская рать воеводы Ивана Биркина, некогда стоявшего у истоков создания ополчения, еще по дороге в Ярославль «творила пакости» по городам и уездам. В Ярославле Биркин затеял новую «смуту», желая пробиться на руководящую роль, но, не достигнув успеха, покинул Ярославль с большей частью своих людей. Из казанцев к ополчению примкнули только татарский голова Лукьян Мясной и стрелецкий голова Постник Неелов с небольшими отрядами служилых татар и стрельцов. С уходом Биркина «смуты» и ссоры не прекратились. Вероятно, с главенствующим положением Пожарского не могли смириться более знатные участники ополчения. И только приезд в Ярославль ростовского митрополита Кирилла разрядил обстановку. Владыка сам решал споры между «начальниками», пастырски увещевал участников ополчения и сумел восстановить прежнее единство.

Опасность угрожала Пожарскому и с другой стороны — на его жизнь готовил покушение Заруцкий. Для исполнения этого замысла им были посланы в Ярославль два казака — Обрезка и Стенька. Непонятно, на что рассчитывали убийцы — покушение было совершено Стенькой при большом стечении народа, в съезжей избе. Казак попытался ударить воеводу ножом, но в толчее промахнулся и попал в ногу стоявшему рядом казаку Роману. Стенька был схвачен и выдал своих сообщников — смолян Ивана Доводчикова, стрельца Шанду и других. «Новый летописец» сообщает, что князь Дмитрий Михайлович не дал убить злоумышленников, и их заключили в тюрьмы.

После этого случая враждебные отношения между Вторым ополчением и подмосковными таборами выявились с полной отчетливостью. Присяга Лжедмитрию III оттолкнула от Трубецкого и Заруцкого тех немногих дворян, которые еще оставались под Москвой. В Ярославль приехали из таборов «многие» стольники, стряпчие, дети боярские, подьячие и торговые люди.

В то же время власти Троице-Сергиева монастыря предпринимали усилия для примирения враждующих движений. О той значительной роли, которую сыграл в событиях Смутного времени Троице-Сергиев монастырь, следует сказать особо, но прежде подведем некоторые итоги.

Второе ополчение, зародившееся в сентябре 1611 г. в Нижнем Новгороде, вскоре после распада Первого ополчения, было обязано своими успехами нескольким факторам. Во-первых, это единодушное объединение всех сословий и общественных слоев Нижнего Новгорода ради освобождения государства от иноземных захватчиков. Во-вторых, важно и то, что подобное единодушие проявили соседние города Среднего и Верхнего Поволжья, Поморья и даже Сибири, оказавшие нижегородцам существенную поддержку. В-третьих, руководители ополчения Пожарский и Минин проявили себя мудрыми и дальновидными деятелями, способными мыслить и тактически, и стратегически. Их организаторская и военная деятельность была успешной. Этому способствовали и личная честность и ответственность Пожарского и Минина, которые никогда не использовали имевшейся у них власти для личных выгод или «во зло» кому-либо. На пути от Нижнего до Ярославля и во время ярославского «стояния» новое освободительное движение увеличивалось численно, росла его казна и повышался авторитет, все новые и новые земли признавали над собой власть ополчения и оно приобретало значение общероссийского. Враждебные ополчению силы — разбойничьи шайки поляков, казаков и русских «воров» — изгонялись с территорий, подконтрольных ополчению, а на севере удавалось сдерживать агрессивные устремления шведов. Второе ополчение четко обозначило свою политическую программу, которая в то время была единственно верной, — борьба против иноземного вторжения и отказ от кандидатуры королевича Владислава, резкое осуждение любых самозванческих авантюр, созыв Земского собора и общероссийский выбор нового государя (при этом не исключалась и кандидатура иноземного принца). Эта позиция привлекала ко Второму ополчению всех тех, кто мечтал о восстановлении мира и порядка, устал от войны и болел душой за судьбу Отечества, и отталкивала от нового движения врагов России, авантюристов и изменников, которые в борьбе за власть и богатство были готовы на любую «шатость», «смуту» и предательство национальных интересов государства.

Обитель святого Сергия в годы смуты

23 сентября 1608 г. под стенами Троице-Сергиева монастыря появилось войско тушинского гетмана Яна Петра Сапеги. Началась длительная осада монастыря, ставшая одной из героических страниц в истории Смутного времени. Эти события подробно описаны монастырским келарем Авраамием Палицыным, составившим «Сказание», посвященное троицкой осаде. Палицын, хотя и не находился в это время в монастыре, черпал свои сведения из уст непосредственных участников событий.

Под стенами монастыря собралось войско в 30 тысяч человек. Помимо сапежинцев, здесь были и отчаянные «лисовчики» знаменитого полковника Александра Лисовского, численностью до 5 тысяч конников. Вскоре Сапега отправил часть своего войска в соседние города и области, вследствие чего численность его уменьшилась до 10 тысяч. Впрочем, это число не было постоянным, к осаждавшим подходили новые отряды, другие из-под Троицы отправлялись в замосковные города — Троицкий лагерь Сапеги стал одним из опорных центров польско-литовских и казачьих разбойничьих шаек, грабивших и убивавших во имя «царя Дмитрия». Под монастырем были поставлены укрепления — «туры», выставлена артиллерия. Нападавшие чередовали артиллерийские обстрелы с приступами, но встречали твердое сопротивление.

В осажденном монастыре собралось до двух с половиной тысяч дворян, стрельцов, казаков и монахов, способных держать в руках оружие. Помимо них в монастыре находились крестьяне окрестных селений со своими семьями и монастырские слуги — «и толика теснота бысть во обители, яко не бе места праздна (свободного. — С.Ш.), — пишет Авраамий Палицын, — и жены чада рождаху пред всеми человеки. И не бе никому с срамотою своею нигде же съкрытися».

Во главе обороны встали воеводы окольничий князь Григорий Борисович Роща-Долгоруков, Алексей Иванович Голохвастов. Духовными лидерами обороны был архимандрит Иосиф и монастырские власти — «соборные старцы». Воеводы расставили воинских людей по стенам и башням, определили место для артиллерии и назначили при ней командиров, выделили отряды для вылазки[46]. Организация обороны сопровождалась принесением присяги на гробе святого Сергия Радонежского. Духовное единение среди осажденных сыграло важнейшую роль в «крепкостоятельстве» обители. На протяжении всей обороны осажденные неоднократно видели чудесные знамения, укреплявшие их веру и мужество. Являлся защитникам обители и се основатель — преподобный Сергий Радонежский, почитавшийся как покровитель и заступник русских людей в годы тяжких испытаний.

Наряду со служилыми людьми активное участие в обороне приняли и монахи. Одни сражались на стенах и ходили на вылазки, некоторые из них даже начальствовали над воинскими отрядами, другие готовили пищу для ратных людей, третьи молились и укрепляли воинский дух в осажденных. Сапега и Лисовский писали братии монастыря: «А вы беззаконники… забыли есте… царя Дмитриа Ивановича, князю Василию Шуйскому доброхотствуете и учите во граде Троицком воинство и народ весь сопротив стояти государя царя Дмитрия Ивановича и его позорити и псовати неподобно, и царицу Марину Юрьевну и нас…» Сапега и Лисовский грозили «сидельцам» смертью, но троицкие власти отвечали им грамотами, в которых выражали твердую волю к сопротивлению: «Да весте (знайте. — С.Ш.) ваше темное державство, гордии начальницы Сапега и Лисовский и прочаа ваша дружина, вскую (напрасно. — С.Ш.) нас прельщаете, христово стадо православных христиан, богоборцы, мерзость запустениа; да весте, яко и десяти лет христианское отроча (дитя. — С.Ш.) в Троицком Сергиеве монастыре посмеется вашему безумству и совету…» Таков был боевой дух осажденных, однако и за долгое время осады он, к несчастью, не раз омрачался раздорами. Но, несмотря на эти конфликты и тяготы, защитники Святой Троицы были едины в своем стремлении положить жизнь на эту общерусскую святыню, и совершили этот великий подвиг, пожертвовав своими жизнями, — большинство защитников Троице-Сергиева монастыря погибли во время осады.

Поначалу Сапега и Лисовский пытались захватить монастырь во время решительного штурма, но, потерпев неудачу, приступили к долговременной осаде и приказали готовить подкопы. Против подкопов осажденные делали вылазки, и в ноябре 1608 г. во время жестокого боя уничтожили вражеские укрепления, взорвали подкоп и захватили пушки. Эта победа далась дорогой ценой — 174 защитника монастыря были убиты и 66 ранены. Отличился в этом «деле» отряд старца Нифонта Змеева, состоявший из 30 монахов и 200 воинов. Новые ожесточенные бои развернулись в декабре и унесли жизни 325 защитников монастыря. Силы «троицких сидельцев» постепенно таяли, а помощи ждать было неоткуда. Сапежинцы начали охоту на тех, кого посылали из монастыря за водой (в обители замерз водопровод) и дровами, и положение осажденных резко ухудшилось. Внутри монастыря сожгли большинство деревянных построек, забили весь скот и многих боевых лошадей. Начались повальные болезни от голода и холода.

Далеко не все защитники монастыря оказались способны выдержать эти жестокие испытания. Нашлись перебежчики, которые переметнулись на сторону неприятеля. Тогда же начались конфликты и между начальствующими, посыпались взаимные обвинения в измене. По приказу князя Долгорукого был схвачен монастырский казначей Иосиф Девочкин. Воевода приказал его пытать, что вызвало недовольство среди братии. Воевода писал в Москву Палицыну, что монахи «после Осифова дела всякую смуту начали и мир возмутили». За казначея вступились архимандрит Иосиф и старица Мария Владимировна, племянница Ивана Грозного. Когда же казначей умер от ран и болезней, его с честью погребли в обители. Обвиняли в измене и второго воеводу — Алексея Голохвастова, страдавшего от жестокой цинги, однако его вина не была ничем подтверждена.

Не только в измене, но и в несправедливости обвиняли друг друга «троицкие сидельцы». Стрельцы и монастырские слуги жаловались царю Василию, что не получают достаточного «корма», монастырские власти, наоборот, обвиняли их в жадности и непослушании. Тяжко было раненым — не получая награды за пролитую кровь, они не имели возможности прибегнуть к лекарственной помощи и нормально питаться. «А иные, государь, мы, холопи твои, лежим ранены, а от лечения и на зелье дати нечево ж», — жаловались они государю. Более-менее справедливое распределение припасов ввел в осажденной обители только воевода Давыд Васильевич Жеребцов, прорвавшийся в монастырь уже в конце осады и взявший на себя заботу об обеспечении нуждающихся. С этого времени больным и раненым стали давать «на всяк день: из хлебни мяхкой хлеб, да ис поварни шти да каша брацкая, а из келарские по звену рыбы на день человеку». Однако к этому времени большинство защитников монастыря уже умерли от ран, болезней и истощения.

Об измене (мнимой или реальной — неясно) сообщает и письмо несчастной царевны Ксении Годуновой, в иночестве Ольги, находившейся вместе с другими монахинями в осаде, адресованное ее тетке княгине Домне Ноготковой: «И я у Живоначалные Троицы в осаде, марта по 29 день, в своих бедах чуть жива, конечно болна (смертельно больна. — С.Ш.); и впредь, государыня, никако не чаем себе живота (жизни. — С.Ш.), с часу на час ожидаем смерти, потому что у нас в осаде шатость и измена великая. Да у нас же, за грех за наш, моровая поветрея (эпидемия. — С.Ш.): всяких людей изняли скорби великия смертныя, на всякий день хоронят мертвых человек по двадцати и по тридцати и болши; а которые людя посяместо ходят, и те собою не владеют, все обезножили».

О море среди осажденных красноречивые свидетельства содержит «Сказание» Палицына. Он пишет о цинге, возникшей из-за тесноты и скученности людей, отсутствия санитарных условий и нормального питания. В феврале 1609 г. ежедневно умирали по 15–20 человек, а в иные дни и до 100. Люди умирали в страшных мучениях, «распухневаху от ног даже и до главы; и зубы тем исторгахуся…» Осажденным было некуда деваться: «…внеюду — мечь, внутрь же юду — смерть (снаружи — меч, внутри же — смерть. — С.Ш.). И не ведуще же, что сотворити: или мертвых погребати, или стен градских соблюдати…»

В мае 1609 г. из монастыря перебежал в лагерь Сапеги крестьянин Иван Дмитриев. Его «роспросные речи» являются ярким свидетельством не только катастрофического положения осажденных, но и их стойкости, несмотря на внутренние конфликты и внешние бедствия: «А дума и мысль у воевод, которые сидят в монастыре: „Кому Москва здастся — тому и монастырь“, а на вылоску не выходят часто для тово, что все больны, а болезнь цынга, по чем починах, то ни мерт. А воевода Олексей Голохвастов неможет — ноги у нево отнелися цынгою. А из дворян много же неможет, и стригутца в чернецы и помирают, а хто имянем и того не ведает… А стрельцов нету и двадцати, и те все не могут. А воинских людей боярских сто з два. А казаков, которые пришли с Сухим Останковым, и тех осталось всего сорок, а те все померли… А пороху и запасу, сказывают много (слышал своей братьи), а сам про все подлинно не ведает… А мор великой: на худой день похоронят человек пятьдесят, а на иной — положат и сто. А лошади де мрут же, потому что сена нету. А старых братьев осталось всево братов сорок, а те все померли».

Письмо из осажденного монастыря Соломониды Ржевской, служительницы инокини Ольги Годуновой, сообщает, что к июлю 1609 г. мор утих, а в живых осталось не более трети осажденных. Всего же за время осады в боях, от ран и своей смертью умерли, согласно Палицыну, 2125 человек, «кроме женска полу и недорослей и маломощных и старых».

Обессилевшие защитники обители представлялись Сапеге легкой добычей. В конце июня 1609 г. он собрал около 3 тысяч солдат и до 5 тысяч «даточных» крестьян и предпринял штурм монастыря. Но троицкие пушкари умелыми выстрелами расстроили ряды нападавших. Сапежинцы понесли большие потери и во время штурма, и во время последовавшей за ним вылазки осажденных. «Даточные», да и многие дворяне, служившие в войске Сапеги, разбежались, видя в этом поражении небесное наказание нечестивцам, посягнувшим на святыню. Разъяренный гетман, пополнив свое войско до 12 тысяч, ночью 28 июля бросил эту громаду людей на монастырские стены. Казалось, что гибель монастыря неминуема, но осажденных спасло чудо — в темноте отряды тушинцев смешались, возникла неразбериха, и, приняв своих за врагов, иноземцы бросились на русских. Под стенами монастыря развернулась кровавая сеча, атака захлебнулась, а войско Сапеги понесло большие потери. «Мы рассчитывали вместе с Сапегой, а значит с большими силами, пойти на Скопина, но вместо этого, только потеряли людей, загубив их на штурмах», — вспоминали участники осады Троице-Сергиева монастыря. Защитники обители, напротив, усмотрели в этом яркое свидетельство того, что Господь помогает верным в борьбе против иноземцев и «воров». В лагере Сапеги, напротив, воцарилось уныние — с севера к монастырю приближалась армия князя М. В. Скопина-Шуйского.

В октябре 1609 г. на помощь Троице-Сергиеву монастырю прибыл воевода Давыд Жеребцов с отрядом в 400 человек, посланный Скопиным-Шуйским. Гетман Сапега вновь попытался захватить обитель, что вызвало ответные вылазки осажденных. В начале января 1610 г. войско защитников монастыря пополнилось отрядом воеводы Григория Валуева в 500 ратников, также посланного Скопиным-Шуйским. Воеводы «втопташа» неприятеля в таборы «и станищя их около табор зажгоша. И милостию пребезначальной Троица литовских людей многих побили и языки поимали… На польских же и литовских людей и руских изменников тогда страх велик нападе и в недоумении быша…» Это были последние дни обороны. Распался Тушинский лагерь, а из Александровой слободы к Москве двигался Скопин-Шуйский. 12 января Сапега снял осаду с отступил в Дмитров, где спустя некоторое время гетман был разбит и ушел к Волоколамску.

Троицкий монастырь был разорен — казна оскудела, стены, башни и строения были разрушены. Обитель наполняли больные и умирающие. Преодоление разрухи и восстановление монастыря легло на плечи нового архимандрита — Дионисия (Зобниновского). Он происходил из Старицы, где был архимандритом Успенского монастыря. Дионисий был известен своей праведной жизнью, красноречием и образованностью. Позднее, при царе Михаиле Федоровиче, Дионисий был приглашен в Москву для работы над исправлением богослужебных книг. Труды Дионисия на этом поприще навлекли на него обвинения в ереси, и лишь благодаря заступничеству иерусалимского патриарха Феофана он был освобожден из ссылки и вновь занял место архимандрита. После кончины Дионисия было составлено его житие, а в Троице-Сергиевом монастыре возникло его местное почитание. Ближайшим сотрудником Дионисия стал келарь Авраамий Палицын, возвратившийся в обитель вскоре после се освобождения от осады.

Приняв на себя заботы о восстановлении монастыря, троицкие власти также активно вступили в борьбу за освобождение государства. В течение 1610–1612 гг. грамоты с призывами подниматься на борьбу с поляками и «ворами» от имени архимандрита, келаря и всей братии рассылались в различные города. Дионисий и Авраамий поддержали Первое ополчение и призывали помогать ему «ратными людьми и казною». После мартовского пожара Москвы Троице-Сергиев монастырь стал пристанищем для многих раненых и лишившихся крова. К Троице был привезен и тяжело раненный князь Дмитрий Пожарский. После распада Первого ополчения троицкие власти продолжали поддерживать Трубецкого и Заруцкого и в октябре 1611 г. обращались ко всем русским людям: «Бога ради, положите подвиг своего страдания, чтобы вам всему общему народу, молите служилых людей, чтобы всем православным христианам быти в соединении, и служилые бы люди однолично, безо всякого мешкания, поспешили под Москву в сход, ко всем боярам и воеводам и всему множеству народа всего православного крестьянства».

Но до желаемого единения было еще далеко. Второе ополчение с первых дней своего существования с недоверием смотрело на «подмосковные таборы». Со временем это недоверие перешло в открытую вражду. Напрасно Дионисий и Авраамий призывали Пожарского спешить из Ярославля в Москву на помощь Трубецкому и Заруцкому. Глава Второго ополчения, по словам самого Палицына, послание троицких властей «в презрение положи» и «пребысть в Ярославле многое время».

Палицын безуспешно убеждал руководителей Второго ополчения в том, что Трубецкой целовал крест Лжедмитрию III «неволею», а сам «радееет соединения» с земскими воеводами. В Ярославле плохо верили в искренность бывшего тушинского боярина. Пожарский и Минин также понимали, что Трубецкой лишь формально именовался вождем «подмосковных таборов», гораздо большую власть имел атаман Заруцкий — явный враг Второго ополчения. Поэтому Пожарский не спешил с походом к Москве, укрепляя возглавляемое им движение, распространяя свой контроль на все большие территории, пополняя войско и казну.

К лету 1612 г. позиции Заруцкого были уже существенно ослаблены. Весь север, северо-восток и восток от Твери до Рязани и Касимова был занят отрядами земских воевод. Казаки еще сохраняли свою власть на юге, но и там было немало городов, поддерживавших Второе ополчение, — Калуга, Серпухов, Тула, Коломна. Присяга Лжедмитрию III еще более ухудшила положение Заруцкого. Его попытки бороться со Вторым ополчением потерпели поражение. Провалился и организованный им план убийства Пожарского. Начался отток служилых людей из подмосковных таборов в Ярославль. В их числе были не только дворяне, но и казаки — июньская грамота Пожарского называет имена 17 атаманов, пришедших к нему из-под Москвы.

В июне 1612 г. Трубецкой и Заруцкий отправили к Пожарскому и Минину посольство с повинной грамотой, в которой признавали, что Лжедмитрий III оказался «прямым вором» и руководители подмосковных таборов целовали крест в том, чтобы «тому вору не служити» и «Марины и сына се на Московское государство не хотети». Пожарский принял это посольство весьма холодно, но вскоре, 24 июля, отправил к Москве первые отряды ополчения общей численностью в 400 человек, во главе с воеводами Михаилом Самсоновичем Дмитриевым и Федором Левашовым. Основной причиной, по которой Пожарский принял решение об отправке авангарда, а затем и всего войска к Москве, стали известия о приближении к столице польского гетмана Карла Ходкевича, двигавшегося на помощь осажденному польскому гарнизону. Войско гетмана насчитывало 10 тысяч человек, не считая значительного обоза. Перед лицом этой угрозы внутренние распри должны были утихнуть. Промедление грозило похоронить результаты долгой осады польско-литовского гарнизона казаками и служилыми людьми подмосковных «таборов», и Пожарский начал действовать активно. 2 августа вслед за Дмитриевым к Москве был послан и второй отряд — князя Д. П. Лопаты-Пожарского, численностью в 700 всадников.

Бой за Москву

Отряды М. С. Дмитриева и князя Д. П. Лопаты-Пожарского встали под Москвой отдельно от таборов Трубецкого и Заруцкого в особых «острожках» у Петровских и Тверских ворот Белого города[47]. Их появление спасло дворян «украинных городов» — они укрылись в острожке Дмитриева, спасаясь от казаков Заруцкого, намеревавшихся их перебить.

Через несколько дней в подмосковных таборах произошел раскол. Заруцкий понимал, что с приходом ополчения он может лишиться не только своего влияния, но даже и жизни. 28 июля, увлекши за собой значительную часть казаков (вероятно, около двух с половиной тысяч человек), он отступил из-под Москвы к Коломне, где находились Марина Мнишек и ее «царенок» со своим «двором», а затем, ограбив город, двинулся к Рязанской земле и занял Михайлов. Атаман окончательно раскрыл свои замыслы, объявив себя слугой «царицы Марии Юрьевны и царевича Ивана Дмитриевича». Современники свидетельствуют, что между Заруцким и Мариной Мнишек возникла личная привязанность. Согласно «Пискаревскому летописцу», Заруцкий «жену свою постриг, а сына своево послал на Коломну к ней, Маринке, в стольники, а хотел на ней женитца, и сести на Московское государство, и быти царем и великим князем». По словам Палицына, Заруцкий «припряжеся законом сатанинским» к Марине Мнишек. «Лукавая мысль» посадить Ивана «Воренка» на царство возникла у Заруцкого еще в 1611 г., но он тогда не решился ее воплотить — дальнейший поход на Рязанскую землю и Астрахань был попыткой исполнения этого плана.

Одновременно с уходом Заруцкого из-под Москвы из Ярославля во главе основных сил Второго ополчения выступил князь Д. М. Пожарский. По дороге он поручил командование своему родичу князю Никите Андреевичу Хованскому и К Минину, а сам отправился в суздальский Спасо-Евфимьев монастырь — по обычаю того времени, поклониться гробам родителей и предков перед началом великого дела. В Ростове Пожарский догнал ополчение, и 14 августа войско прибыло в Троице-Сергиев монастырь. Под Троицей Пожарский попытался вступить в переговоры с Трубецким, но согласие между ними так и не было достигнуто. Получив известия о приближении Ходкевича, Пожарский отправил к Москве отряд князя Василия Туренина, а вслед за ним двинулся и сам.

Туренин со своим отрядом встал у Чертольских ворот[48]. 20 августа к Москве подошло основное войско во главе с Пожарским. Князь приказал строить острог и укрепляться у Арбатских ворот[49]. Уже на следующий день разведчики сообщили, что Ходкевич прошел село Большие Вяземы, в 40 верстах от Москвы. К вечеру 21 августа гетман подошел к столице и остановился на Поклонной горе.

Сразу после подхода к Москве Второго ополчения Трубецкой неоднократно предлагал Пожарскому остановиться в его укрепленном лагере. Князь Дмитрий Тимофеевич сам выезжал на встречу с Пожарским, приглашая его объединить силы. Но деятели Второго ополчения по-прежнему не доверяли казацкому вождю. Кроме того, концентрация всех русских сил на юго-западе, где располагался лагерь Трубецкого, открывала Ходкевичу путь к Кремлю с запада. Свои войска Пожарский расставил от Арбата до Остоженки, вдоль самого берега реки. Этим князь перекрыл путь к Чертольским и Арбатским воротам Белого города и Боровицким воротам Кремля.

На другой день, 22 августа, Ходкевич перешел реку у Новодевичьего монастыря и всеми силами обрушился на войска Второго ополчения в районе Арбатских и Чертольских ворот. Князь Д. Т. Трубецкой стоял за Москвой-рекой у Крымского двора[50]. Он просил у Пожарского подкрепления для того, чтобы напасть на поляков. Пожарский отправил к Трубецкому пять конных сотен, но боярин так и не вступил в бой. Казаки подмосковных таборов отказались сражаться: «Богатые пришли из Ярославля и сами одни отстоятся от гетмана».

Ратникам Второго ополчения пришлось тяжело. По словам «Нового летописца», на улицах они не могли сражаться в конном строю и спешились. В бою русские «едва за руки не брались между собой». Одновременно с напором со стороны Ходкевича в тыл ополчению ударили поляки кремлевского гарнизона, выступившие на вылазку. Неожиданно на помощь ополченцам, зажатым между рекой и стенами Белого города, устремились конные сотни, посланные Пожарским к Трубецкому еще до начала сражения. Вслед за ними, увлеченные общим порывом, переправились через реку и вступили в бой четыре казачьих атамана — Филат Межаков, Афанасий Коломна, Дружина Романов и Марк Козлов. Внезапный удар свежих сил во фланг польского войска ошеломил нападавших. Ходкевич отступил к Поклонной горе. Обе стороны понесли значительные потери, но урон гетманского войска был более серьезным.

Следующий удар гетман намеревался нанести со стороны Замоскворечья, где у русских не было сильных укрепленных позиций — стены Земляного города были разрушены еще во время мартовских боев 1611 г. Накануне ночью русский изменник Григорий Орлов сумел провести шесть сотен гайдуков в Москву. Наутро 23 августа они захватили острог у церкви Георгия в Ендове у Москвы-реки[51]. Гетман выдвинулся к Донскому монастырю и сосредоточил все свои силы против таборов Трубецкого.

В помощь Трубецкому князь Дмитрий Пожарский отправил полки князей Лопаты-Пожарского и Василия Туренина. Они встали вдоль рва, по линии бывшего Земляного города. Там же расположились стрельцы и часть казаков. Острог Пожарского находился на левом берегу Москвы-реки, у церкви Ильи Обыденного[52]. Сам воевода переправился через реку и разместился со значительными силами в Замоскворечье. Трубецкой стоял у Лужников. Другой казацкий острожек был поставлен у церкви Климента Папы Римского на Пятницкой[53].

Утром 24 августа гетман начал общее наступление. Удар поляков был столь силен, что они сбили русские полки с линии рвов Земляного города. Под натиском неприятеля не устоял и Пожарский — он был вынужден отступить со своими полками к реке. В этом бою князя ранило. Был вытеснен за реку к своим таборам и Трубецкой. Поляки вступили в Замоскворечье, укрепились у церкви Святой Екатерины на Ордынке[54]и захватили Климентовский острожек. Гетман, считая свою победу решенной, двинул к Кремлю обозы с продовольствием, но казаки, выбитые из острожка, встретили обоз огнем из пищалей, а затем вернули острожек.

Авраамий Палицын, бывший свидетелем августовских боев за Москву, сообщает, что казаки, заняв Климентовский острожек, вскоре же и оставили его, в обиде на дворян, которые якобы не оказали им помощи. Как и 22 августа, они заявили, что не будут сражаться. Положение сделалось критическим. Русские люди были в «великом ужасе» и просили казаков не оставлять поля боя, но помощи не получили. Тогда по просьбе Пожарского к казакам отправился Авраамий Палицын — часть казаков он застал у Климентовского острожка, других — у переправы через Москву-реку, третьих — в их таборах. Расположившись там, казаки пьянствовали и играли в зернь, не обращая внимания на бои, идущие в Замоскворечье. Троицкий келарь воздействовал на казаков не только пламенной проповедью: по сообщению «Нового летописца», Палицын посулил им монастырскую казну.

Вняв призывам Авраамия, казаки с криком: «Сергиев! Сергиев!» — переправились через реку и вступили в бой. В церквях зазвонили в колокола. Дворянские полки и казаки у Климентовского острожка перешли в наступление. Острожек был вновь отбит у поляков. В жестоком бою русские перебили до 700 воинов венгерской пехоты. Русские пехотинцы залегли по «ямам и крапивам». Решающим моментом в наступлении стала вылазка, которую возглавил Кузьма Минин. Взяв три дворянские сотни и роту поляка П. Хмелевского, воевавшего на стороне Второго ополчения, он напал на польские отряды, караулившие брод у Крымского двора, и обратил неприятеля в бегство. Поляки бежали, преследуемые Мининым, вплоть до своего стана, увлекая за собой и другие части. Замешательство противника стало сигналом к общему наступлению. Пехота выступила из «ям» и напала на польские укрепления на рву Земляного города. Пожарский выступил со стороны «государевых садов»[55], Трубецкой с казаками — со стороны Лужников. Поляки были выбиты из укреплений возле церкви Святой Екатерины. По словам Палицына, казаки нападали на них «ови (одни. — C.Ш.) убо боси (босые. — C.Ш.), инии же нази (нагие. — C.Ш.), токмо оружие имуще в руках и побивающе их немилостиво». Потеряв до пятисот человек, гетман отступил к Донскому монастырю, а на следующий день — к Воробьевым горам.

25 августа гетман покинул окрестности Москвы и отступил к Можайску, а затем к Вязьме, на соединение с королем Сигизмундом III. Оказать помощь польскому гарнизону в Москве он был уже не в силах из-за огромных потерь. Победителям достались и 400 возов с продовольствием, которые Ходкевич пытался доставить в Кремль.

Испытания огнем и кровью сблизили оба ополчения. Прежние ссоры были преданы забвению, и оба князя Дмитрия сумели договориться между собой. Военное руководство и правительственные учреждения Второго ополчения и подмосковных таборов были объединены. Для встреч и совместного решения различных вопросов была выбрана местность, располагавшаяся примерно в равном удалении от лагеря Пожарского и таборов Трубецкого, — Труба[56]. С этого времени грамоты рассылались уже от имени обоих воевод, причем имя Трубецкого как боярина и представителя более знатного рода стояло первым. Руководители объединенных земских сил начали приступы к Китай-городу и Кремлю, запятым поляками. Началась бомбардировка Кремля из Замоскворечья, с Пушечного двора, с Кулишек и с Дмитровки. Одновременно было укреплено Замоскворечье — прорыт ров, поставлены плетни и выставлены караулы. Новый приступ поляков к Москве обошелся бы нападающим еще большими жертвами, чем поход Ходкевича.

Положение польского гарнизона было отчаянным. Поляки, литовцы, белорусы, запорожские казаки, венгры, немцы-наемники и все находившиеся в Кремле — деятели Семибоярщины, их семьи, высшее духовенство, дьяки и другие — страдали от голода. Архиепископ Арсений Елассонский, переживший ту осаду, пишет: «…В течение многих дней они [поляки] израсходовали всю пищу, и многие умирали каждый день от голода, и ели все скверное и нечистое и дикорастущие травы; выкапывали из могил тела мертвых и ели. Один сильный поедал другого». Сам архиепископ изнемогал от голода и боялся «сделаться пищею воинов». О людоедстве вспоминали и поляки, уцелевшие после московской осады: отцы ели своих детей, один гайдук съел сына, другой — мать; ротмистр, назначенный судить виновных, убежал с судилища, боясь, как бы обвиненные не съели его. «Пехота сама себя съела и ела других, ловя людей», — читаем в дневнике одного из руководителей польского гарнизона полковника Будило (Будзило).

Еще один из выживших в осаде, киевский купец Богдан Балыко, писал в дневнике: «Октобря 16 дня выпал снег великий, же всю траву покрыл и кореня, силный и неслыханый нас голод змогл: гужи и попруги, поясы и ножны и леда костища и здохлину (падаль. — C.Ш.) мы сдали; у Китайгороде, у церкви Богоявления, где и греки бывают, там семо и травою живилися, а що были пред снегом наготовали травы, з лоем свечаным (свечным салом. — C.Ш.) тое ели; свечку лоевую куповали по пол золотого. Сын мытника Петриковского з нами ув осаде был, того без ведома порвали и изели, и иных людей и хлопят без личбы поели; пришли до одной избы, тамже найшли килка кадок мяса человеческого солоного; одну кадку Жуковский, товарищ Колонтаев, взял; той-же Жуковский за четвертую часть стегна человечого дал 5 золотых, кварта горелки в той час была по 40 золотых; мыш по золотому куповали; за кошку пап Рачинский дал 8 золотых; папа Будилов товарищ за пса дал 15 золотых, и того было трудно достать; голову чоловечую куповали по 3 золотых; за ногу чоловечую, одно по костки, дано гайдуку два золотых и пол фута пороху — и не дал за тое; всех людей болше двох сот пехоты и товарищов поели». Осажденные также ловили зазевавшихся вражеских ратников — съесть врага было не так ужасно, как своего… По некоторым данным, во время московской осады в Кремле было съедено более 200 человек.

Зная о катастрофическом положении осажденных, Пожарский предложил полякам капитуляцию. Но те продолжали надеяться на помощь короля и соотечественников и отвечали отказом. При этом защитники Кремля и Китай-города были крайне истощены, упадок дисциплина достиг своего апогея. Нашелся в рядах польско-литовского гарнизона изменник, который пытался открыть ворота русским ратникам, но был схвачен и казнен. Другие бежали с тем, чтобы сдаться в плен, но не всем это удавалось — большинство дезертиров погибли от русских сабель. По крепости велся постоянный артиллерийский огонь с башен («тур»), установленных «у Пушечного двора и в Егорьевском девиче монастыре и у Всех Святых на Кулишках». 22 октября казаки выбили поляков из Китай-города. Прорыв был совершен со стороны Кулишек, «от Всех Святых с Ыванова лужку». Присутствие в этот момент в обозе ополчения списка с чудотворной Казанской иконой Божией Матери придало руководителям и участникам ополчения уверенность в том, что именно благодаря помощи иконы была одержана эта победа. Именно в этот день, как уже говорилось выше, было установлено торжественное празднование в честь чудотворной иконы, которое ныне мы отмечаем как День народного единства (4 ноября).

Наконец доведенные до отчаяния поляки вступили в переговоры, требуя сохранить им жизнь, что и было обещано.

26 октября из Кремля были выпущены бояре — князь Федор Иванович Мстиславский, князь Иван Михайлович Воротынский, Иван Никитич Романов с племянником Михаилом Федоровичем и другие. Последние дни обороны они находились под охраной, на положении заложников (Мстиславский едва не стал жертвой грабителей, ворвавшихся в его палаты). Завидев выходящих бояр, казаки подняли крик, намереваясь казнить их как изменников, но воеводы и дворяне отстояли бояр и привели их в стан русских войск.

На другой день, 27 октября, сдались и поляки — глава гарнизона полковник Николай Струсь со своими воинами сдался казакам Трубецкого, а полковник Будило — отряду Пожарского. Пленники, попавшие к казакам, почти все были перебиты, те же, которые сдались Пожарскому, были отправлены в заточение в разные города. В Галиче пленные поляки были убиты, а в Нижнем Новгороде их едва смогла защитить от самосуда толпы мать Пожарского, княгиня Евфросинья Федоровна. Впоследствии поляки, сосланные в Нижний, вошли в состав местного гарнизона, женились на нижегородках и поселились особыми Панскими слободами. В отношении к поверженным врагам проявилось еще одно важное качество Пожарского — личная храбрость и воинский талант сочетались в его характере с рыцарским благородством и высоким понятием о чести. Он не мог допустить убийства и грабежа беззащитных пленников, несмотря на то, что они были повинны в многочисленных бедствиях государства и народа. Руководители ополчения проявили великодушие далеко не ко всем — Ф. Андронов и другие русские изменники, способствовавшие разграблению казны, были арестованы и дали ответ за свои преступления. Под пытками они выдали местонахождение тайников с драгоценностями из казны. Позднее Андронов пытался бежать, но был пойман и казнен.

Ополчение торжественно, с крестами и иконами, вступило в Кремль. Возглавляло процессию духовенство с троицким архимандритом Дионисием. Впереди несли Казанскую икону Божией Матери. Из Кремля навстречу освободителям вышли кремлевские «сидельцы» из духовенства во главе с архиепископом Арсением Елассонским. Они несли Владимирскую икону Божией Матери. Освобождение Москвы осознавалось как знак чудесного покровительства Божией Матери Русской земле. В этом участники боев за Москву видели залог грядущего возрождения государства.

Ужасная картина предстала взору русских людей — кремлевские церкви были осквернены и разграблены, образа рассечены, престолы выломаны; в чанах заготовлено человеческое мясо…

Нижегородское ополчение решило свою задачу. Москва была освобождена, власть оккупантов рухнула. На пути к достижению этой цели освободителям пришлось пройти через кровавые бои с поляками и вражду с союзниками-казаками. Раздоры сопровождали решающее сражение за столицу и первые мероприятия по наведению порядка в городе и стране. До тех пор пока не был решен главный вопрос — избрание царя, — ссоры между военачальниками и участниками московских сражений были неизбежны. Поэтому одной из самых важных задач руководители ополчения считали созыв Земского собора для решения судьбы государства.

Земский собор 1613 г.

Уже в ноябре 1612 г. руководители Второго ополчения разослали по городам грамоты с призывом собираться на Земский собор «для царского обирания». Период ожидания выборных растянулся на долгое время, и, вероятнее всего, работа собора началась только в январе 1613 г. Посланцы прибыли от 50 городов, кроме того, в работе Собора участвовало высшее духовенство, бояре, участники «Совета всей земли», дворцовые чины, дьяки, представители дворянства и казачества. Среди выборных были и служилые люди «по прибору» — стрельцы, пушкари, посадские люди и даже черносошные крестьяне. Всего в работе собора приняли участие около 500 человек. Земский собор 1613 г. был наиболее многочисленным и представительным во всей соборной практике XVI–XVII вв.

Работа Собора началась с принятия знаменательного решения: «Литовского и свийского короля и их детей, за их многие неправды, и иных никоторых земель людей на Московское государство не обирать… и Маринки с сыном не хотеть». Отклонены были также кандидатуры «царевичей, которые служат в Московском государстве», т. е. сибирских царевичей, потомков хана Кучума и касимовского правителя. Таким образом, Собор сразу определил круг кандидатов — «великие» роды Московского государства, крупное боярство. По различным источникам известны имена, называвшиеся на Соборе, — князь Федор Иванович Мстиславский, князь Иван Михайлович Воротынский, князь Иван Васильевич Голицын, князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, Иван Никитич Романов, князь Иван Борисович Черкасский, князь Петр Иванович Пронский, Федор Иванович Шереметев. Сохранилось сомнительное известие, что выставлял свою кандидатуру и князь Д. М. Пожарский. В пылу местнического спора дворянин Сумин упрекал Пожарского в том, что он «государился и воцарялся» и это «стало ему в двадцать тысяч». Вероятнее всего, это не более чем навет. Впоследствии сам же Сумин отрекся от этих слов, да и у вождя Второго ополчения просто не было и не могло быть таких денег.

Кандидатура Мстиславского, несомненно, одного из наиболее знатных претендентов по происхождению от Гедимина и родству с династией московских царей (он доводился праправнуком Ивану III), не могла быть принята к серьезному рассмотрению, поскольку он еще в 1610 г. заявлял, что пострижется в монахи, если его будут принуждать принять трон. Не пользовался он симпатиями и за свою откровенно пропольскую позицию. Были также отведены кандидатуры бояр, входивших в Семибоярщину, — И. Н. Романова и Ф. И. Шереметева. Наибольшие шансы были у кандидатов, входивших в ополчение, — князей Д. Т. Трубецкого, И. Б. Черкассого и П. И. Пронского.

Наиболее активную предвыборную деятельность развил Трубецкой: «Учреждаша трапезы и столы честныя и пиры многия на казаков и в полтора месяца всех казаков, сорок тысяч, зазывая толпами к себе на двор по вся дни, честь им получая, кормя и поя честно и моля их, чтоб быти ему на Росии царем…» Вскоре после освобождения Кремля от поляков Трубецкой расположился на бывшем дворе царя Бориса Годунова, подчеркивая этим свои претензии. Была подготовлена и грамота на пожалование Трубецкого огромной по территории волостью Вага (на Двине), владение которой было своеобразной ступенькой к царской власти — Вагой владел в свое время Борис Годунов. Под этой грамотой поставили свои подписи высшие иерархи и руководители объединенного ополчения — князья Д. М. Пожарский и П. И. Пронский, однако рядовые участники собора отказались подписать грамоту. Они хорошо знали о колебаниях бывшего тушинского боярина во время боев за Москву, и, возможно, не могли простить ему присягу Псковскому вору. Вероятно, были и другие претензии к Трубецкому, и его кандидатура не смогла набрать достаточного количества голосов.

Борьба развернулась по второму кругу, и тогда возникли новые имена: стольник Михаил Федорович Романов, князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский, князь Иван Иванович Шуйский. Вспомнили и о шведском королевиче Карле-Филиппе. Наконец одержала верх кандидатура Михаила Федоровича Романова, достоинствами которого были его родство с прежней династией (он был племянником царя Федора Ивановича) и незапятнанность в изменах и усобицах Смуты.

Выбор Михаила Романова был близок сразу нескольким политическим группировкам. Земские и дворянские деятели вспоминали о симпатиях к Михаилу патриарха Гермогена и трагической судьбе этой семьи при Годунове. Имя Романова пользовалось большой популярностью среди казаков, решающая роль которых в избрании юного царя отмечена в особом литературном памятнике — «Повести о земском соборе 1613 года». Для казаков Михаил был сыном тушинского «патриарха» Филарета. Юный претендент унаследовал и популярность среди москвичей, которой пользовались его дед Никита Романович и отец Федор Никитич.

Немало сторонников нашлось у Михаила Романова и среди бояр. Это был уже не тот сплоченный родственный романовский клан, против которого направлял свои репрессии Годунов, а стихийно сложившийся на Соборе кружок лиц из разгромленных боярских группировок. В основном это были молодые, не имевшие достаточного веса среди боярства представители известных родов — Шереметевы (исключение — боярин Федора Ивановича[57]), князь И. Ф. Троекуров, Головины, М. М. и Б. М. Салтыковы, князь П. И. Пронский, А. М. и А. А. Нагие, князь П. А. Репнин и другие. Одни были родней новому царю, другие через Тушинский лагерь были связаны с отцом Михаила — Филаретом Романовым, третьи ранее поддерживали кандидатуру Трубецкого, но вовремя переориентировались. Однако и для «старых» бояр, членов Семибоярщины, Михаил Романов также был своим — И,Н. Романову он приходился родным племянником, князю Б. М. Лыкову — племянником по жене, Ф. И. Шереметев был женат на двоюродной сестре Михаила. В родстве с ним состояли князья Ф. И. Мстиславский и И. М. Воротынский.

Правда, и кандидатура Михаила Романова «прошла» далеко не сразу. В середине февраля Собор сделал перерыв в заседаниях — начался Великий пост, — и политические споры на некоторое время были оставлены. Видимо, переговоры с «избирателями» (многие из участников собора на время разъехались из столицы, а затем вернулись) позволили достигнуть желаемого компромисса. В первый же день начала работы, 21 февраля, Собор принял окончательное решение об избрании Михаила Федоровича. Согласно «Повести о земском соборе 1613 года», на это решение выборных повлиял решительный призыв казачьих атаманов, поддержанный московским «миром»: «По Божии воле на царствующем граде Москве и всеа России да будет царь государь и великий князь Михайло Федорович и всеа России!»

В это время Михаил вместе со своей матерью инокиней Марфой находился в костромском Ипатьевом монастыре, родовой обители Годуновых, богато украшенной и одаренной этим родом. 2 марта 1613 г. в Кострому было отправлено посольство во главе с рязанским архиепископом Феодоритом, боярами Ф. И. Шереметевым, князем В. И. Бахтеяровым-Ростовским и окольничим Ф. В. Головиным. Послы еще готовились к выезду из столицы, а по всей России уже были разосланы грамоты с извещением об избрании на престол Михаила Федоровича и началась присяга новому царю.

Посольство достигло Костромы 13 марта. На следующий день к Ипатьеву монастырю направился крестный ход с чудотворными образами московских святителей Петра, Алексия и Ионы и особо чтимой костромичами чудотворной Федоровской иконой Божией Матери. Его участники молили Михаила принять престол, так же как и пятнадцать лет назад уговаривали Годунова. Однако ситуация, хотя и сходная внешне, была в корне иной. Поэтому резкий отказ Михаила Романова и его матери от предложенного царского венца не имеет ничего общего с политическими маневрами Годунова. И сам претендент, и его мать действительно страшились того, что открылось перед ними. Старица Марфа убеждала выборных, что у ее сына «и в мыслях нет на таких великих преславных государствах быть царем…» Говорила она и о тех опасностях, которые подстерегают се сына на этом пути: «Московского государства всяких чинов люди по грехам измалодушествовались. Дав души свои прежним государям прямо не служили…» К этому прибавлялось и тяжелое положение в стране, с которым, по словам Марфы, се сын по своему малолетству не сможет справиться.

Посланцы от Собора долго уговаривали Михаила и Марфу, пока наконец «умоление» святынями не принесло свои плоды. Оно должно было доказать юному Михаилу, что людское «хотение» выражает Божественную волю. Михаил Романов и его мать дали свое согласие. 19 марта юный царь двинулся к Москве из Костромы, но в пути не торопился, давая возможность Земскому собору и боярам подготовиться к его приезду. Сам Михаил Федорович тем временем также готовился к новой для себя роли — он вел переписку с московскими властями, принимал челобитные и делегации. Таким образом, за полтора месяца своего «шествия» от Костромы до Москвы Михаил Романов освоился со своим положением, собрал вокруг себя верных людей и наладил удобные для себя отношения с Земским собором и Боярской думой.

Избрание Михаила Романова было результатом достигнутого наконец единения всех слоев русского общества. Пожалуй, впервые в русской истории общественное мнение решило важнейшую проблему государственной жизни. Неисчислимые бедствия и падение авторитета правящих слоев привели к тому, что судьба государства перешла в руки «земли» — совета представителей всех сословий. В работе Земского собора 1613 г. не участвовали только крепостные крестьяне и холопы. По-иному и быть не могло — Российское государство продолжало оставаться феодальной монархией, при которой целые категории населения были лишены политических прав. Общественная структура России XVII в. заключала в себе истоки социальных противоречий, взрывавшихся восстаниями на протяжении всего столетия. Не случайно XVII век образно именуется «бунташным». Однако с точки зрения феодальной законности избрание Михаила Романова было единственным правомочным актом на протяжении всего периода Смуты начиная с 1598 г., а новый государь — истинным.

Таким образом, избрание Михаила Федоровича прекратило политический кризис. Не отличавшийся ни государственными талантами, ни опытом, ни энергией, юный царь обладал одним важным для людей той эпохи качеством — он был глубоко религиозен, всегда находился в стороне от вражды и интриг, стремился к достижению истины, проявлял искреннюю доброту и щедрость.

Историки сходятся в том, что основой государственной деятельности Михаила Романова было стремление к примирению общества на консервативных началах. Перед царем Михаилом Федоровичем встали задачи преодоления последствий Смуты. Король Сигизмунд не мог смириться с крушением своих планов: заняв Смоленск и огромную территорию на западе и юго-западе России, он намеревался пойти в наступление на Москву и взять столицу Российского государства. Новгородская земля была захвачена шведами, которые угрожали северным уездам. По всей территории государства бродили шайки казаков, черкас, поляков и русских разбойников. В Поволжье волновались мордва, татары, мари и чуваши, в Башкирии — башкиры, на Оби — ханты и манси, в Сибири — местные племена. В окрестностях Рязани и Тулы воевал атаман Заруцкий. Государство находилось в глубочайшем экономическом и политическом кризисе. Для борьбы с многочисленными врагами России и государственного порядка, для успокоения и устроения страны необходимо было единение всех здоровых сил государства. Царь Михаил Федорович на протяжении всего своего правления стремился к достижению этой цели. Деятели земского движения 1612 г. были твердой опорой царя в борьбе с внешними врагами, наведении порядка внутри государства и восстановлении разрушенной экономики и культуры.

Итоги смуты

Осмысление Смуты началось уже современниками событий. Взоры летописцев и авторов исторических повестей в первую очередь обращались к событиям 15 мая 1591 г. — загадочной смерти царевича Дмитрия Углицкого, младшего сына Ивана Грозного. В убийстве царевича по умыслу правителя Бориса Годунова историки XVII в. видели причину несчастий, постигших Россию. «Если бы с самого начала нашим молчанием мы не послабляли преступлениям Бориса, то он не искоренил бы на земле все благородные и благословенные семена без остатка… тогда Гришка Расстрига, видевший нашу слабость и трусость всех нас, не вскочил бы бесстыдно на престол Богом помазанных царей… Первый был учителем для второго, дав ему пример своим похищением, а второй для третьего и для всех тех безымянных скотов, а не царей, которые были после них», — писал в своем сочинении «Временник» новгородский дьяк Иван Тимофеев.

Однако не одно только «заклание» ребенка стало причиной катастрофы. Бедствия Смутного времени являлись, по мнению их очевидцев, наказанием за грехи царей и народа, допустившего свершиться преступлениям властителей. Тот же Тимофеев перечисляет весьма внушительный список пороков не только властителей, но и народа — «бессловесное молчание», «дерзость клятвопреступления», «потеря между собой общего любовного союза», «ненасытное сребролюбие», «самолюбивая ненависть к братьям», «самовольное оскорбление каждым при ссорах лица ближнего». «Земля, не терпящая такого зла, стонет из-за этого, — заключает Тимофеев, — … оскорбляется и отвращает от нас лицо свое». Пути к выходу из глубокого кризиса виделись в покаянии и примирении, прекращении раздоров и вражды, наконец, в избрании «всей землей» праведного и боголюбивого государя.

Преступления Годунова (убийство царевича, опала на Романовых и других бояр), а также «премногиа и тмочисленыя грехи нашя и безакониа и неправды» — представлялись Авраамию Палицыну причиной страшного голода и последовавших за ним бедствий Смутного времени. Эти грехи и беззакония Авраамий Палицын подробно не разъясняет, но, очевидно, имеет в виду как личные грехи каждого, так и грехи всего общества. Преступления Годунова не только не встречали осуждения, но, напротив, он сам пользовался популярностью в народе, — сообщает Палицын. После гибели Годунова русские люди приняли Расстригу, а затем вверглись в хаос гражданской войны, убивая друг друга и преступая крестное целование. И если бы Господь не сжалился на Россией, то ее народ мог бы погибнуть. Перечисляя бедствия Смутного времени («от колика нечислимаго множества во всей Росии избиенных православных христиан от язык иноверных и в междоусобии, и колико гладом и мразом, огнем и мечем потреблени бышя и прочими нужными смертми помрошя православнии нам в наказание»), Авраамий Палицын призывает своих современников — «да покаемся и внидем в страх Божий и престанем от злоб своих».

Эти идеи воспринял от летописцев Средневековья и развил великий русский историк Николай Михайлович Карамзин (1766–1826). Вместе с тем Карамзин первым начал искать истоки Смуты в политике Ивана Грозного.

Вслед за ним к вопросу о причинах Смуты обратился Сергей Михайлович Соловьев (1820–1879), выводивший их из «состояния нравственности в Московском государстве» и враждебной государственному порядку деятельности «пограничного населения» южных рубежей, т. е. казачества. Необыкновенно важно для понимания причин Смуты замечание Соловьева о том, что в результате деятельности московских государей по созданию Российской державы «водворилась страшная привычка не уважать жизни, чести, имущества ближнего». По мнению Соловьева, Смута представляет собой борьбу между «общественным и противообщественным элементом», борьбу земских людей с «казаками». Соловьев полагал, что казачество состояло из «бродячих» людей, недовольных порядком, вольницы, беспрестанно действовавшей против интересов государства. В период роста Русского государства эти элементы «выдавливались» на окраины, но в начале XVII в. «дурные соки» прорвались внутрь и вызвали болезнь всего государственного организма. К степным казакам примкнули «люди с казацким характером» — те, кто тяготились своим положением и стремились «пожить за чужой счет». Победа над внешними и внутренними врагами, согласно мнению Соловьева, была достигнута благодаря «нравственному очищению» общества и патриотическому подъему, в основе которого лежало стремление защитить православие и восстановить истинную монархию.

Особый взгляд на события Смуты высказал Николай Иванович Костомаров (1817–1885), считавший причиной «московского разорения» агрессию католической Польши. Он полагал, что именно поэтому Смутное время, сотрясая основы государства, так и не оказало никакого влияния на дальнейшее историческое развитие России. Российское государство оказалось столь крепким, что Польша сама «больно зашиблась от него своим, уже нездоровым, телом и усилила тем свою болезнь», что в конце концов привело к падению польской государственности в XVIII в. Значение Смуты, согласно Костомарову, состояло в том, что в эту эпоху проявилась крепость «внутренней жизни народа».

Современником Н. И. Костомарова был Иван Егорович Забелин (1820–1908). Он неоднократно выступал в печати против многих положений Костомарова. По мнению Забелина, главным виновником Смуты была правящая среда, которая «вся изолгалась, перессорилась, потянула в разные стороны, завела себе особых государей, кто иноземных, кто доморощенных, преследуя, от первого до последнего человека, лишь одни цели — захват власти, захват владения». Источником боярского властолюбия была древние дружинные традиции, которые боярство унаследовало от своих предков, — стремление властвовать над землею — народом, а не служить ему. Устав от боярских ссор и иноземных вторжений, народ сам поднялся на очищение государства. Второе ополчение, освободившее Москву, было воистину общенародным движением, что и позволило ему добиться успеха.

Согласно мнению Василия Осиповича Ключевского (1841–1911), причины Смуты заключались в деспотическом характере власти московских царей и социальном устройстве государства. Боярство стремилось освободиться от власти государя и восстановить свои прежние политические права. Самодержавие угнетало и низшие сословия: широкие массы городского и сельского населения поднялись на борьбу под знаменами самозванцев, желая избавиться от тяжких обязанностей перед государством. Политическая идея оказалась не способной объединить общество и восстановить порядок, однако ощущение национального и религиозного единства спасло Россию от распада.

В конце XIX в. ученик Ключевского академик Сергей Федорович Платонов (1860–1933) в своем капитальном труде «Очерки истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв» указал на связь между социальным и экономическим развитием России перед Смутой и последующими событиями.

С. Ф. Платонов четко представил прямую последовательность между опричниной и наступившим в начале XVII в. лихолетьем. Он показал, что Смута является «историческим узлом, связывающим старую Русь с новой Россией». Платонов выделял три периода Смутного времени: династический (1584–1606 гг.), который он также называл боярской смутой; социальный (1606–1611 гг.) и национальный (1611–1613 гг.). В первый период основным содержанием событий была борьба за престол между претендентами. Второй период характеризуется участием широких масс населения и жестокой борьбой уже не лиц, а социальных групп. Он завершается победой иноземцев, вмешавшихся в ход войны. Третий период включает в себя национальный подъем, объединение общества для борьбы с оккупационным польским правительством и завершается избранием Михаила Романова. Согласно Платонову, главной действующей силой в преодолении смуты явились консервативные общественные слои — служилые землевладельцы и торгово-промышленное сословие. С победой Второго ополчения проиграли боярская аристократия и казачество — верхний и нижний слои общества, а выиграли «средние» слои, в интересах которых и проводило свою внутреннюю политику правительство Михаила Федоровича.

После Платонова тема Смуты — одно из самых плодотворных направлений исторической науки. Особенно много было сделано для изучения Смуты, начиная с 1970-х гг. Работы А. А. Зимина, В. И. Корецкого, Р. Г. Скрынникова и других исследователей были посвящены социально-политической борьбе в Смутное время, экономическому кризису и процессу крестьянского закрепощения, борьбе против иностранной интервенции. Оригинальную трактовку событий Смуты предложил В. Б. Кобрин. Ученый был убежден в «альтернативности исторического развития, возможности разных вариантов хода истории» и рассматривал перипетии Смуты как цепь упущенных возможностей для развития России по пути становления правовых и более цивилизованных отношений, нежели царившие в XVII–XVIII в. Ученый показал, что правление Бориса Годунова, Лжедмитрия I, Василия Шуйского и даже русско-польский договор о призвании на престол королевича Владислава содержали перспективы установления в России правового, а не авторитарного государства и открывали возможности культурного взаимодействия с Западной Европой. Избрание царя Михаила Романова было возвращением к прежнему идеалу самодержавного царства, шагом, отметающим перспективы модернизации государства и общества. Исследования А. Л. Станиславского детально раскрыли ту важнейшую роль, которую сыграло в событиях гражданской войны начала XVII в. казачество. В последние десятилетия были опубликованы интереснейшие исследования о Смутном времени — А. П. Павлова — о «государевом дворе» и политической борьбе при Борисе Годунове, И. О. Тюменцева — о Лжедмитрии II и так называемом «архиве» гетмана Я. П. Сапеги, В. И. Ульяновского — о роли Церкви в событиях Смуты, Ю. М. Эскина — о биографии князя Д. М. Пожарского, В. Н. Козлякова — о деятелях той эпохи и Смутном времени в целом. Изучение Смутного времени в настоящее время является одним из важнейших направлений исторической науки. Особенно оживились исследования, посвященные Смуте, в юбилейном, 2012 г. В Москве, Санкт-Петербурге, Ярославле, Рязани, Иваново, Галиче и в других городах прошли общероссийские международные научные конференции, посвященные Смутному времени. Год 400-летия преодоления Смуты принес много новых открытий и научных достижений в исследовании этого сложнейшего периода отечественной истории.

Наряду с исследованием причин и хода событий в Смутное время не менее активно изучается вопрос о его последствиях, своеобразных «уроках» Смуты. Глубокие общественные потрясения, через которые прошла Россия в начале XVII в., не разрушили общественного и государственного устройства страны, хотя и поставили его существование под угрозу. Между самодержавием Ивана Грозного и самодержавием царей XVII в. больше общего, нежели различного.

Историки сходятся в том, что политическим ориентиром для деятелей Второго ополчения и той общественной группы, которая оказалась во главе управления государством после освобождения Москвы от поляков, были времена «прежних царей». Освободители ориентировались даже не на конкретную эпоху или правителя, они стояли за «старину», представлявшуюся идеалом. Им виделась традиционная схема «Святорусского государства», во главе которого стоит «богоизбранный» и «богобоязненный» царь, который правит с «правдой» и щедростью по отношению к верным слугам и с «грозой» — к преступникам. В реальности подобная политическая идеология вела к восстановлению прежних самодержавных форм управления.

Между тем политические последствия Смуты сказывались не только в правление царя Михаила Федоровича, но ощущались еще и во времена cm преемника Алексея Михайловича. В первые десять лет царствования Михаила Романова практически не распускался Земский собор 1613 г. Причин этого было несколько. Во-первых, в событиях Смутного времени роль Соборов и земских советов существенно возросла. Преодоление разрушительных последствий Смуты не могло быть успешным без тесного союза царя с представителями «земли». Соборам приходилось принимать решения о весьма непопулярных мерах — введении экстренных налогов и сборов для ведения войны с поляками, шведами, казаками, атаманом Заруцким и другими врагами. Авторитет Соборов способствовал скорейшему воплощению этих решений в жизнь. Была и другая причина активности Соборов — царь Михаил был молод и неопытен, до тех пор пока из польского плена не возвратился Филарет Романов, земские выборные были верными советниками государя и оказывали значительное влияние на дела управления.

Другим, уже отрицательным, политическим следствием Смуты явилось распространение самозванчества. Вплоть до середины XVII и. в народе еще жила вера в «доброго царя Дмитрия». Несмотря на то что претендентов на это имя в правление Михаила и Алексея Романовых не появлялось, тень «царя Дмитрия» объединяла недовольных, наводя угнетенных на мысли о возмездии. При царе Михаиле появились три самозванца — двое из них принимали имя «царевича Ивана Дмитриевича», несчастного «Воренка», казненного в Москве в 1614 г., а еще один назвался именем никогда не существовавшего «царевича» Семена Шуйского, якобы сына царя Василия. Один из «Иванов» и «Семен Шуйский» действовали в Речи Посполитой, а другой «царевич» (казачий сын Иван Вергуненок) — в Крыму. Об их приключениях можно узнать лить из дипломатических документов, внутри страны новые самозванцы не были известны. Гораздо опаснее для царя было явление «царевича Алексея Алексеевича» на стругах Степана Разина в 1670 г. Вместе с лжецаревичем на стороне казачьего атамана выступал и лжепатриарх — «Никон». Наконец, наиболее масштабным было восстание Емельяна Пугачева, принявшего имя «императора Петра Федоровича» и в течении трех лет сотрясавшего основы государства. XVIII в. породил большое число самозванцев, принимавших имя Петра III и действовавших на огромных пространствах от Сибири до Черногории.

В сфере внешней политики Смута имела своими последствиями неизбежные территориальные потери и упадок престижа России. Длительное время Москве пришлось обороняться от претензий польского королевича Владислава на русский престол. Русско-польские войны первой четверти XVII в. повлекли за собой новые жертвы, но так и не решили главной задачи — возвращения Смоленска и западных русских земель. Попытка отвоевать Смоленск в 1632–1634 гг. также не удалась — сказывалась военная и экономическая отсталость России, вызванная разрухой Смутного времени. Мир с Польшей и Швецией был достигнут ценой русских земель, отданных противникам. И если Смоленск и Северская земля были возвращены во время русско-польской войны 1654–1667 гг., то за северные русские земли, в том числе за выход к Балтийскому морю, изнурительную Северную войну вел уже Петр I.

В то же время польское и шведское вторжения объективно способствовали расширению дипломатических контактов Российского государства. Правительство Михаила Федоровича в поисках посредников для примирения с соседними державами было вынуждено обратиться не только к Англии, торговые и внешнеполитические отношения с которой были установлены еще при Иване Грозном, но и к таким европейским странам, как Голландские штаты, Дания и Франция. С целью найти союзника в борьбе с Польшей было отправлено посольство в Турцию.

Тяжелыми были и экономические последствия Смуты — хозяйственное разорение и запустение городов и сельскохозяйственных угодий, обнищание торгово-ремесленного сословия. Правительству царя Михаила Федоровича пришлось вести долгую и тщательную работу по возрождению российской экономики. Восстановление народного хозяйства шло тем успешнее, что в стране наконец воцарились долгожданный мир и спокойствие. В результате уже в конце 1620-х гг. Россия настолько укрепила свою экономику, что вышла на мировой рынок как крупнейший поставщик хлеба. Русское зерно покупали сотнями тысяч пудов крупнейшие европейские державы — Дания, Швеция, Англия, Голландия, Голштиния и Франция.

События Смуты и активное участие в них иностранцев привели к неожиданным последствиям в культурной сфере. В русском обществе появились первые «западники». Причем это движение порой приобретало весьма крайние формы. Приближенный Лжедмитрия I, не раз заявлявший о себе в годы Смуты князь Иван Андреевич Хворостинин настолько проникся симпатиями к католическому Западу, что «впал в ересь и в вере пошатнулся, православную веру хулил, постов и христианского обычая не хранил… образа римского письма почитал наравне с образами греческими письма., говорил, что молиться не для чего и воскресенья мертвых не будет…» Резко критиковал Хворостинин не только веру, но и внутренний строй Российского государства, говоря, «будто на Москве людей нет, все люд глупый… будто же московские люди сеют землю рожью, а живут все ложью…» Ссылка в Кирилло-Белозерский монастырь остудила обличительный пыл князя, он принес покаяние и даже составил два вполне ортодоксальных сочинения — «Словеса дней и царей, и святителей московских» (история Смутного времени, восхваляющая династию Романовых) и «Изложение на еретики-злохульники» (трактат, направленный против католичества). Такой человек вполне пришелся бы к месту в эпоху бурных преобразований Петра I, но в спокойное царствование царя Михаила его талант остался невостребованным. Кто знает, сколько еще таких сторонников преобразований, ощущавших возможности перемен и модернизации России, открывшиеся в Смуту, оказались не у дел.

Однако далеко не всегда западнические симпатии принимали столь резкие формы. В эпоху Михаила Федоровича западное влияние значительно усиливается по сравнению с концом XVI в. Оно заметно проявлялось в бытовой сфере — в Россию завозятся инструменты, книги, карты, картины, гравюры, оружие, одежда и предметы роскоши из стран Западной Европы. Свои последствия имело и расширение практики приглашения на русскую службу иностранных наемников. Несмотря на то что в Смуту и во время Смоленского похода 1632–1634 гг. иностранцы-наемники проявили себя не самым лучшим образом, на протяжении всего царствования Михаила Романова, и особенно при его преемниках Алексее Михайловиче и Федоре Алексеевиче, их число постоянно увеличивалось. В связи с этим росло влияние западноевропейской культуры в военно-технической сфере, в области литературы и искусства. Московская Иноземная слобода при Алексее Михайловиче сделалась центром европейского просвещения и в конце XVII в. оказала значительное влияние на зарождение преобразовательской деятельности Петра I.

Социальные катаклизмы и перемены, происходившие в Смутное время, повлияли и на внутреннее развитие русской культуры. Результатом роста личного начала стало освобождение литературы от трафаретности и безымянности Средневековья. Появляются новые литературные жанры, обращенные к проблемам личности, обычного человека. Литература в значительной степени выходит из-под церковного контроля (происходит секуляризация литературы), возникают сочинения, носящие светский характер. В произведениях демократической сатиры находят свое выражение социальные противоречия.

Непосредственно сами события Смуты вызвали расцвет жанра исторической повести. Русские люди начала XVII в. были поражены тем, что им довелось вершить судьбу государства. Отсюда и стремление современников осознать и изложить последовательность и значение Смуты. До нас дошли более 30 русских сочинений о Смуте. Большинство авторов осознавали, что на их глазах происходили удивительные события, подобных которым не было и, вероятно, не будет в Московском государстве. Один из авторов исторических повестей о Смутном времени князь С. И. Шаховской в виршах, венчающих его сочинение, писал:

Изложена сия летописная книга

О похождениях чудовского мниха,

Понеже он бысть убогий чернец

И возложил на ся царский венец,

Царство великия России возмутил

И диодему царскую на плещах носил.

Есть бо того во очию нашею дивно,

Предложив, что писанием во веки незабытно.

Стремление передать «дивные» происшествия, происходившие «во очию» у современников, с тем, чтобы это было «незабытно» вовеки, двигало авторами многочисленных повестей о Смутном времени и развивало русскую историческую мысль, заставляя задуматься о причинах гибели монархов и правильном устройстве общества.

Последствия Смутного времени сказались во всех областях внутренней жизни России и оказали большое влияние на ее взаимоотношения с другими государствами. Они носили как негативный, так и позитивный характер, проявлялись как в судьбоносных вопросах, так и в частностях. Но самым важным итогом Смуты для Российского государства стало проявление внутренней силы русского народа, целительного действия православия, народного единства и инициативы, благодаря которым стране удалось выйти из глубокого кризиса и справиться с иноземной агрессией. Именно народ, но вовсе не властная верхушка (она, напротив, всячески способствовала усугублению кризиса), вытащил страну из кризиса. Причем «народ» не в марксистском понимании, ограничивавшем его границы «трудящимися» в лице крестьян и чернослободцев. «Народ» эпохи Смуты — это служилые люди, духовенство, купцы, посадские, крестьяне, — именно «все чины» «Московского государства», которые, лишившись вертикали власти, создали ее самостоятельно, горизонтально, обрели единство — и победили. А как же правители? Властная элита, без которой тоже не мог существовать общественный миропорядок? Аристократия понесла тяжелые потери за свое стремление к власти. Один за другим жернова политической борьбы в предсмутное время и в Смуту перемололи знатнейшие роды XV–XVI вв. — Шуйских, Мстиславских, Годуновых… Едва не были уничтожены и Романовы, представитель которых занял престол. Воистину, тут было над чем задуматься тем, кто мнил себя «большим человеком», «столпом»…. И все же, пройдя сквозь горнило Смуты, бояре вернулись к изначальной идее верной службы. При первых Романовых это уже другая Боярская дума. Ее состав сильно обновился по сравнению с концом XVI в., однако ее лучшие представители — князь Д. М. Пожарский, князь Д. М. Черкасский, князь Б. М. Лыков, князь И. Н. Одоевский и другие — возглавили борьбу с иноземцами и многочисленными шайками «воров», преодоление последствий Смуты.

К несчастью, достигнутая в правление царя Михаила Федоровича стабилизация оказалась непрочной, и XVII в. вошел в историю как «бунташный». Почему же это произошло? Историк И. Л. Андреев выделяет несколько важнейших «уроков» Смуты — опасность социального эгоизма элиты, ценность законной власти и порядка, большое значение «земли», «мира» в спасении и возрождении страны. К сожалению, эти уроки не были учтены. «Но у самодержавия окажется короткая память. — пишет Андреев. — Земские соборы канули в Лету. Вместо трудного и не всегда приятного „диалога“ власть предпочла выстроить изощренную систему бюрократического управления, не приспособленную к определению „градуса“ народного самочувствия. Эта была куда более удобная дорога. К тому же с односторонним движением. Вот только она не спасала от новых „изданий“ Смут, будь то кровавые народные бунты или разрушительные крестьянские войны. Случилось так, что драматичные события начала XVII в. мало чему научили и власть, и русское общество. Возможно, в этом и заключается главный урок первой российской Смуты — не забывать уроки прошлого ради настоящего и будущего».

Очищение государства

11 июля 1613 г. состоялось венчание на царство Михаила Федоровича Романова. Во время церемонии «царскую шапку» держал И. Н. Романов, а скипетр — князь Д. Т. Трубецкой. Ранее «по царский сан» на Казенный двор ходили князь Д. М. Пожарский и казначей Н. В. Траханиотов. После венчания во время литургии в Успенском соборе приняли от царя регалии и держали их до конца церковной службы: царский венец — И. Н. Романов, скипетр — князь Д. Т. Трубецкой, яблоко (державу) — князь Д. М. Пожарский[58]. Это было новшеством в обряде венчания на царство. Юный государь стремился подчеркнуть этим заслуги полководцев, освободивших Москву. В этот же день после церемонии князь Пожарский был возведен в сан боярина, а Кузьма Минин пожалован чином думного дворянина.

Некоторые историки считали, что ни Пожарский, ни Минин не получили достойного вознаграждения за свои подвиги. Наравне с ними, а порою и более щедро, были награждены бояре, входившие в Семибоярщину и проявившие себя как сторонники польской оккупации. Однако не стоит забывать, что при сложившейся четкой иерархии выслуженных родов не отличавшийся особой знатностью князь Дмитрий Пожарский, ни тем более худородный Минин не могли быть пожалованы более, чем аристократы князь Ф. И. Мстиславский, Ф. И. Шереметев, князья И. Б. Черкасский и Д. Т. Трубецкой. Кроме того, герои освободительного движения на самом деле были награждены достаточно щедро: Пожарский получил боярство, шагнув на высшую ступеньку в Думе через чин окольничего прямо из стольников, что делалось только для представителей родовитых фамилий. Помимо этого за князем Дмитрием Михайловичем было закреплено село Ландех, а в придачу он получил богатое село Холуй, знаменитое своими соляными промыслами и мастерством иконописцев, и другие земли в Суздальском уезде (всего вотчины и поместья — 2500 четвертей; итого владения князя в 1613 г. насчитывали 4350 четвертей)[59]. Кузьма Минин поднялся сразу на несколько ступенек сословной лестницы, вошел в Боярскую думу и получил крупное поместье в Нижегородском уезде — село Богородское с пятью деревнями и двумя пустошами. Если бы не огромные заслуги в деле освобождения Москвы от поляков, нижегородский торговец никогда не смог бы достичь подобного.

И. Е. Забелин указывает также, что награды Пожарскому и Минину были пожалованы в соответствии со «стариной», прежними порядками Московского государства, восстановить которые стремились сами же руководители ополчения. Историк пишет, что «если б Смута была перестройкой и переделкой государства, тогда явились бы и новые места для людей, в числе которых одно из главных и первых мест принадлежало бы и Пожарскому… Но так как все дело заключалось в восстановлении прежних порядков, а, стало быть, и прежних мест, то наши герои из предводителей тотчас попали в рядовые, какими были прежде». Пожарский не мог занять место первого боярина — бесцветного Мстиславского, потому, что Мстиславский был знатнее. Минин не мог получить боярского сана потому, что был торговцем и сыном торговца. Столь стремительные возвышения были характерны для Смутного времени, а при восстановлении государственного порядка они были недопустимы.

В дальнейшем обоих руководителей Второго ополчения царь неоднократно привлекал для решения важнейших государственных и военных задач. Таким образом, говорить о том, что правительство Михаила Романова проявило неблагодарность по отношению к вождям освободительного движения, несправедливо.

Главной внешнеполитической проблемой, стоявшей перед правительством царя Михаила Федоровича, было отражение польской и шведской агрессии и возвращение русских земель, занятых интервентами. Не менее важной представлялась и борьба с Заруцким. Против мятежного атамана на Рязанщине и в Тульской земле успешно действовал воевода Второго ополчения Мирон Андреевич Вельяминов. В помощь к нему были посланы воеводы из других городов, в том числе из Суздаля — князь Роман Пожарский. Авантюра Заруцкого закончилась в южных степях. Ему удалось ненадолго захватить Астрахань, но, преследуемый московскими войсками, Заруцкий бежал на Яик, где был взят в плен. Заруцкого и малолетнего самозваного царевича казнили в Москве в 1614 г., а Марина Мнишек умерла в заточении.

Война на западных рубежах шла менее успешно. Воевода князь Д. М. Черкасский был послан на Смоленск, но осада захваченной поляками крепости была неудачной. Русские войска несли большие потери. С юга войску Черкасского начал угрожать А. Лисовский, объявившийся под Карачевым. Против Лисовского и был послан князь Дмитрий Михайлович Пожарский.

Столкновение этих выдающихся деятелей Смуты было знаменательным. Отчаянный храбрец и авантюрист, Александр Иосиф Лисовский был антиполом Пожарского — удаль, стремительность, жестокость и сила разрушения всегда были на его стороне. Он воевал и грабил под знаменами Лжедмитрия II, королевича Владислава, короля Сигизмунда и сам по себе. Лисовский был столь знаменит, что его отряд, получивший имя «лисовчиков», прославился и в Западной Европе. Поход Лисовского на Россию в 1615 г. был одним из наиболее удачных его военных предприятий. Против неуловимого полковника успешно действовал лишь князь Дмитрий Пожарский, умевший сражаться с тем же напором и отчаянностью.

Согласно росписи, боярин должен был выступить в поход с семитысячным войском, однако в Москве едва нашлась тысяча ратников. Остальных воеводе предстояло набрать по дороге, мобилизовав местных служилых людей. В Белове и Волхове отряд Пожарского пополнился дворянскими, татарскими и казацкими отрядами.

Лисовский не стал ждать встречи с прославленным полководцем, сжег Карачев и двинулся на Орел. Пожарский поспешил наперерез Лисовскому, к Орлу, и нагнал его. Согласно реляции самого Лисовского, войско Пожарского неожиданно обрушилось на его лагерь рано утром 30 августа. Воевода ертоулыюго полка (авангарда) Иван Гаврилович Пушкин, которому было поручено начать сражение, не смог удержать своих людей от грабежа и боевой порядок рассыпался. «Лисовчики» сумели не только выстроиться в боевой порядок, но и отбросили русских, которые обратились в бегство. Следом за людьми Пушкина дрогнул и побежал отряд второго воеводы Степана Исленьева. Один только Пожарский, собрав в кулак наиболее боеспособные части, стойко сражался с неприятелем. «Новый летописец» сообщает слова князя: «Лучше желаю тут же умереть, нежели бежать!» Шестьсот человек стояли против двухтысячного отряда поляков. Русские окружили себя телегами и сражались под защитой обоза до темноты. Тогда же укрепился в новом лагере и Лисовский.

Ночью к главному воеводе вернулся Степан Исленьев и бежавшие ратники. Взбешенный князь приказал наказывать дезертиров, сорвавших план разгрома противника. На другой день Лисовский, не возобновляя сражения, ушел к Кромам. От Кром он двинулся на Волхов, а оттуда решил идти к Калуге. Однако Пожарский сумел разгадать маневр противника и опередил его, послав к Калуге дворянские сотни. К Пожарскому подошло подкрепление из казанских дворян, и он двинулся против Лисовского к Перемышлю, но полковник опять уклонился от боя и ушел на север, пройдя между Можайском и Вязьмой. Затем он совершил дерзкий рейд, описав петлю вокруг Москвы на расстоянии 200–300 км от столицы — через Ржев, Кашин, Углич, Ярославский, Костромской, Суздальский, Владимирский, Муромский, Коломенский, Рязанский и Тульский уезды, и опять вернулся на Северщину. Ни один из посланных воевод не смог догнать и разгромить Лисовского, только князь Федор Куракин нагнал «лисовчиков» в Алексинском уезде, но сам потерпел больший урон, нежели поляки.

Когда же Лисовский вновь вернулся на юг, там его уже поджидал князь Дмитрий Михайлович. Правда, состояние войска Пожарского оставляло желать лучшего. В его отряд входили дворяне, казаки, служилые татары, мордва, мари; все они не очень хотели воевать, а старались при любой возможности дезертировать. Возможно, Пожарскому повезло, что Лисовский у Лихвина не вступил с ним в бой, а ушел к границе. Вскоре князь тяжело заболел; едва живого, воеводу увезли в Калугу.

В то время когда Пожарский сражался с врагами Отечества на поле брани, Кузьма Минин нес привычную ему службу в Москве — он ведал сбором «пятой деньги» (чрезвычайного налога) с купцов Гостиной и Суконной сотен и черных слобод. За верную службу ему было передано в вотчину село Богородское. К этим владениям были прибавлены «в пашню» еще две пустоши. В мае 1615 г. во время поездки царя Михаила Федоровича на богомолье в Троице-Сергиев монастырь Кузьма Минин в числе других доверенных лиц был оставлен «ведать государством». В июне того же 1615 г. он был отправлен проводить розыск по делу восставших татар и черемисов (мари). По дороге из Поволжья в Москву Кузьма Минин скончался и был похоронен на погосте своей приходской церкви Похвалы Пресвятой Богородицы.

Поместья Минина перешли к его сыну Нефеду, служившему при дворе в чине стряпчего. Он умер около 1632/33 г. Вдовы Кузьмы и Нсфеда Мининых надолго пережили своих мужей. Существуют документы об отдаче вдовьей части поместья «на прожиток» Татьяне Мининой, вдове Кузьмы, и Анне Мининой, вдове Нефеда. Татьяна Минина скончалась около 1640 г., а Анна вышла вторым браком за Андрея Ивановича Зиновьева и умерла уже после 1644/45 г. Род Мининых продолжился от братьев Кузьмы, остававшихся посадскими в Нижнем Новгороде. Его генеалогия прослеживается вплоть до XIX в.

Князь Дмитрий Михайлович быстро оправился от тяжкой болезни. Ему, как и Минину, пришлось заниматься сбором «пятой деньги», но уже в пределах всего государства. Наряду с этим Пожарский действовал и на дипломатическом поприще. В июне 1616 г. он в чине наместника коломенского участвовал в переговорах с английским послом Д. Мериком, выступавшим посредником во взаимоотношениях между Россией и Швецией. В конечном итоге эти переговоры завершились в 1617 г. заключением Столбовского мира, согласно которому Новгород, Старая Русса и Ладога возвращались России, но Ивангород, Ям, Копорье, Орешек и Корела переходили к Швеции.

В 1617 г. с запада в Россию пришла новая беда. Возмужавший королевич Владислав решил завоевать обещанный ему русский трон и отправился походом на Москву. Русские войска при приближении поляков бежали из-под Смоленска и Дорогобужа. Дорогобужский воевода И. Г. Ододуров открыл ворота города перед королевичем; Вязьму, покинутую воеводами, поляки также заняли без боя. Изменники сдали Козельск, за ним был взят Мещовск. Повторялся сценарий страшных 1610–1611 гг. В страхе перед поляками жители Калуги отправили посольство в Москву с просьбой защитить их. Калужане ждали с подмогой именно Пожарского, подвит которого были им хорошо известны.

Царский наказ воеводе гласил: «А о всем боярину и воеводе князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому государевым и ратным и всяким земским делом промышлять с великим радением, смотря по тамошнему делу, как его Бог вразумит; положил государь то свое государево дело на нем…» Царь мог быть спокоен. Пожарский приложит все силы, чтобы оправдать его доверие. Сложная обстановка, в которой оказался Пожарский, действительно требовала самостоятельных и решительных действий. Собранные в Калуге служилые люди и небольшой отряд самого воеводы не могли противостоять армии королевича. Пожарский сумел привлечь на свою сторону казаков, стоявших за рекой Угрой. Он положил казакам «государево жалованье», равное дворянскому, и казаки оказали воеводе существенную помощь. Были мобилизованы посадские люди. Еще тысячу стрельцов и казаков с «огненным боем» (с ружьями и пищалями) воевода отозвал в свое войско из южных крепостей, пользуясь тем, что в это время крымские набеги не так угрожали «украйнам».

Эти меры оказались как нельзя более своевременными. Вскоре под городом показались отряды полковников П. Опалинского и С. Чаплинского (последний командовал «лисовчиками» после внезапной смерти их знаменитого предводителя в Комарицкой волости). После нескольких неудачных приступов к Калуге поляки отступили от города на 15 верст и обосновались станом в селе Товаркове. Противники вели между собой постоянные бои. Наконец Опалинский, «видя утеснение», отошел к Вязьме, соединившись там с войском королевича.

Польская армия осадила Можайск, который оборонял князь Борис Михайлович Лыков. На помощь ему были посланы князь Д. М. Черкасский из Волока-Ламского и князь Д. М. Пожарский из Калуга. Даже объединив свои силы, они не решались вступать в сражение с превосходящей их по численности армией противника. По царскому наказу воеводы принялись укрепляться в Рузе и Боровске. Отряды Пожарского поставили острог в Пафнутьеве-Боровском монастыре. Вскоре к ним подошло подкрепление — астраханский мурза Курмыш со служилыми татарами и астраханские стрельцы. Укрепившись в Боровске, ратники «посылали много отрядов под королевичевы таборы и литовских людей убивали, языков брали и утеснение им делали великое».

Тем временем поляки усилили натиск на Можайск. Во время артиллерийского обстрела был ранен князь Д. М. Черкасский. Можайский гарнизон оказался блокирован, в городе начался голод. Князю Пожарскому было поручено вывести из Можайска основные силы, что он успешно выполнил. Защитники Можайска отошли к Боровску, оставив в городе небольшой по численности отряд пехоты во главе с Федором Васильевичем Волынским.

Выведенные из Можайска полки встали на Оке, перекрывая дорогу на Москву гетману П. К. Сагайдачному, который шел на столицу из Ельца. Пожарский и посланный к нему на помощь князь Григорий Константинович Волконский стояли в Боровске. В это время союзники королевича казаки и черкасы начали «воровать» под Серпуховом. Пожарскому и Волконскому было указано идти против казаков, но в Серпухове князь Дмитрий Михайлович тяжело заболел и был отозван в Москву.

В сентябре 1618 г. под стенами Москвы появилась армия королевича Владислава. Едва оправившись от болезни, князь Д. М. Пожарский принял деятельное участие в защите столицы. Царская жалованная грамота Пожарскому отмечает, что князь «на боех и на приступах бился, не щадя головы своей». Приступы польского войска к Москве и Троице-Сергиеву монастырю потерпели неудачу. Поляки вступили в переговоры, которые закончились подписанием 1 декабря 1618 г. Деулинского перемирия, согласно которому Смоленск и Северская земля переходили к Польше, но Россия получала наконец долгожданный мир. Согласно условиям перемирия, из польского плена возвращались многие русские люди, и в их числе отец царя Филарет Романов.

Филарета торжественно встречали уже на польском рубеже на речке Поляновке. В Можайске навстречу старцу вышли рязанский архиепископ Иосиф, князь Д. М. Пожарский и окольничий князь Г. К. Волконский. В Москве, на Пресне, митрополита встретил сам царь и поклонился ему в ноги. Вскоре после прибытия в столицу Филарет был возведен в сан патриарха и занял положение соправителя при сыне.

Государство вернулось к мирной жизни, и, хотя шайки разбойников и народные волнения еще продолжали его тревожить, главным стало восстановление разрушенной экономики и государственного порядка. Дальнейшая служба князя Дмитрия Михайловича проходила на этом поприще. В 1619–1620 гг. он был воеводой в Твери, в 1621–1628 it. возглавлял Ямской приказ, а в 1628–1630 гг. был на воеводстве в Великом Новгороде. Во время царского богомолья в 1624 г. князь Пожарский с боярином Ф. И. Шереметевым и окольничим князем Г. К. Волконским были оставлены «ведать Москву». На двух свадьбах царя — в 1624 г. с княжной Марией Владимировной Долгоруковой и в 1626 г. с Евдокией Лукьяновной Стрешневой — князь Пожарский был дружкой жениха, а во второй свадебной церемонии принимала участие и его жена — княгиня Прасковья Варфоломеевна, она была свахой со стороны царя.

В 1632 г. с трудом достигнутый мир был нарушен. Воспользовавшись благоприятными внешнеполитическими обстоятельствами, русское правительство начало новую войну с Польшей за Смоленск. Командование войсками было поручено боярину Михаилу Борисовичу Шеину, прославившемуся героической обороной Смоленска от войск короля Сигизмунда III, и князю Пожарскому. Однако у Пожарского отрылась тяжелая болезнь, и он был освобожден от командования. Князю был поручен сбор средств наведение войны. Сам Дмитрий Михайлович также жертвовал на военные нужды. Бояре и служилые люди были обязаны доставить на своих подводах к Смоленску хлебные припасы. Больше всех пожертвовал дядя царя И. Н. Романов — 300 четвертей сухарей[60], князья И. Б. Черкасский и Д. М. Пожарский доставили по 200 четвертей, остальные бояре — меньше.

Однако боевые действия под Смоленском шли неудачно. Неожиданно для Шеина король Владислав сумел быстро провести мобилизацию и выступил на защиту Смоленска. Осада города превратилась в блокаду русского войска. В помощь Шеину были назначены в поход князья Д. М. Пожарский и Д. М. Черкасский, но дворянское ополчение собиралось крайне медленно, и они опоздали. В феврале 1634 г. русская армия под Смоленском капитулировала. Начались мирные переговоры, на которых было поручено присутствовать князю Дмитрию Михайловичу. Историки отмечают, что сам Пожарский переговоров не вел, но его присутствие должно было оказать психологическое давление на послов — прославленный полководец и победитель королевских войск был олицетворением силы и могущества России.

После Смоленской войны Пожарский продолжал службу несмотря на то, что находился уже в весьма преклонном по меркам того времени возрасте — в 1634 г. ему исполнилось пятьдесят шесть лет. В 1634–1640 гг. (с некоторыми перерывами) он возглавлял московский Судный приказ, разбиравший судебные тяжбы, в том числе и между столичным дворянством. В 1637 г. руководил земляными работами на Яузе при возведении оборонительных сооружений на случай нападения на Москву крымского хана. В 1638 г. «но крымским вестям» князь Дмитрий Михайлович был послан в Переяславль-Рязанский. Весной 1640 г. он участвовал в переговорах с польскими послами с титулом наместника коломенского. Это была последняя служба Пожарского.

Князь Дмитрий Михайлович скончался 20 апреля 1642 г. и был похоронен на родовом некрополе в Спасо-Евфимьевом монастыре в Суздале. В этот монастырь князь Дмитрий Михайлович неоднократно делал многочисленные вклады. Среди его пожертвований — огромный колокол в 355 пудов, паникадило на 28 свеч, серебряное золоченое кадило, икона Преображения Господня, несколько богослужебных книг. Кроме того, Пожарский сделал в Спасо-Евфимьев монастырь вклады по душам своих родственников — зятя князя Никиты Андреевича Хованского, брата Василия, в монашестве Вассиана, сына Федора (умер в 1633 г.), первой жены княгини Прасковьи Варфоломеевны и матери Марии Федоровны. Но этим благочестие князя Дмитрия Михайловича не исчерпывалось — на свои средства он возобновил Макарьевский Желтоводский монастырь под Нижним Новгородом, разрушенный в середине XV в. Небольшой монастырь находился и в родовой вотчине Пожарского — неподалеку от Мугреева.

Князь был владельцем большой библиотеки. Из его книг известны тома Четьих-Миней, изготовленных еще для царя Ивана Грозного, «Общая Минея», пожертвованные им в Спасо-Евфимьев монастырь книги — «Толкования на деяния апостольские», Четьи-Минеи (12 томов), Псалтырь, «О иконном поклонении» и другие.

Нельзя не упомянуть и еще об одной важной черте, отличавшей князя Д. М. Пожарского. Академик С. Ф. Платонов отмечал, что Пожарский обладал «высоким понятием о своей родовой чести». Естественно, он не мог избежать и многочисленных местнических столкновений. Далеко не все из них великий полководец сумел выиграть, однако, исходя из сложившихся традиций местнического ритуала и счета, ни царь, ни боярский суд не могли решать эти споры иначе. За свою долгую службу князь Дмитрий Михайлович «местничался» 22 раза. Из них 7 споров было решено в пользу Пожарского, 3 спора он проиграл, а остальные дела либо остались нерешенными, либо — что происходило чаще — заканчивались приговором «быть без мест», что обычно означало правоту обеих сторон или какие-то особые обстоятельства службы одного из спорящих. Вопреки мнению некоторых историков о том, что при царе Михаиле Федоровиче князя Д. М. Пожарского не ценили и не награждали, эта ситуация представляется в ином свете: преобладание приговоров «быть без мест» означает защиту Пожарского со стороны верховной власти от других служилых людей. Не имея заслуженных предков — ни отец, ни дед Пожарского, как мы уже говорили, не носили даже воеводских чипов, — князь Дмитрий Михайлович не мог рассчитывать на победы в местнических спорах, и царь, таким образом, принимал в них сторону спасителя Отечества.

Помимо местничеств еще один случай из жизни князя Д. М. Пожарского свидетельствует о чрезвычайно развитом у него осознании родовой чести и связанном с ним чувстве собственного достоинства. В 1634 г. князь Дмитрий Михайлович вместе с двоюродным братом князем Дмитрием Петровичем Лопатой Пожарским подали царю весьма примечательную челобитную. «Племянник наш, — писали Пожарские, — Федька Пожарский у нас на государевой службе в Можайске заворовался, пьет беспрестанно, ворует, по кабакам ходит, пропился донага и стал без ума, а нас не слушает. Мы, холопи твои, всякими мерами его унимали: били, на цепь и в железа сажали; поместьице свое, твое царское жалование, давно запустошил, пропил все, и теперь в Можайске из кабаков нейдет, спился с ума, а унять не умеем. Вели, государь, его из Можайска взять и послать под начал в монастырь, чтоб нам от его воровства впредь в опале не быть». Перепробовав все домашние средства усмирения беспутного племянника, старшие Пожарские были вынуждены просить царя жестоко наказать их родственника — ссылка в монастырь могла быть и пожизненной. Однако, по мысли князя Дмитрия Михайловича, пусть уж лучше племянник окончит жизнь в монастырской тюрьме, чем будет позорить славное имя Пожарских.

Пожарский был женат дважды. Девичья фамилия его первой супруги Прасковьи Варфоломеевны неизвестна. После ее кончины в августе 1635 г. князь женился на княжне Феодоре Андреевне Голицыной (умерла в 1651 г.). От первого брака у Пожарского было шестеро детей: сыновья Петр, Федор и Иван и дочери Ксения, Анастасия и Елена.

Сыновья князя Дмитрия Михайловича ничем не проявили себя. Князь Федор скончался в юности. В дворцовых разрядах он упоминается в чине рынды — одного из четырех оруженосцев, стоявших в белом платье с золотыми топорами возле трона. Старший сын Пожарского — Петр Дмитриевич, — по-видимому, был настолько бесталанным человеком, что держался при дворе лишь благодаря влиянию отца. До 1642 г. он упоминается в дворцовых разрядах, но после кончины князя Дмитрия Михайловича и вплоть до смерти самого князя Петра в 1647 г. о нем нет никаких известий. Думного чина он так и не получил, а служил в стольниках. Князь Иван Дмитриевич в 1658 г. получил чин окольничего. Его служба в основном проходила при дворе. В 1660 г. он был воеводой в Тамбове, а в 1659 и 1667 гг. возглавлял Челобитенный приказ. Со смертью в 1685 г. сына Ивана Дмитриевича — стольника князя Юрия Ивановича Пожарского — мужская линия рода Пожарских пресеклась[61].

Женское поколение рода Пожарских — дочери и внучки князя Дмитрия Михайловича — по своим бракам достигли большего значения, чем их братья. Дочери полководца вышли замуж за видных бояр того времени: Ксения — за князя Василия Семеновича Куракина, Анастасия — за князя Ивана Петровича Пронского, Елена — за князя Федора Ивановича Лыкова. Внучки Д. М. Пожарского составили себе не менее выгодные партии. Княжна Аграфена Ивановна вышла замуж за князя Дмитрия Алексеевича Голицына, ее сестра Анна — за окольничего князя Юрия Даниловича Милославского, младшая сестра княжна Евдокия — за известного деятеля конца XVII — начала XVIII в. боярина князя Михаила Алегуковича Черкасского. Их двоюродные сестры, дочери князя Петра Дмитриевича, также вышли замуж весьма удачно: Анна в первом браке была за князем Афанасием Борисовичем Репниным, во втором — за царским родственником Иваном Андреевичем Милославским; Евдокия — в первом браке за Иваном Петровичем Шереметевым, во втором — за знаменитым полководцем князем Юрием Алексеевичем Долгоруковым, победителем поляков и Степана Разина. От этих браков потомство князя Дмитрия Михайловича продолжается до сих пор.

Кроме князя Дмитрия Михайловича в военной истории России XVII в. проявил себя только князь Семен Романович Пожарский, сын воеводы Второго ополчения князя Р. П. Пожарского. Он служил воеводой и окольничим. В 1659 г. в бою с татарами под Конотопом князь Семен Романович Пожарский так увлекся преследованием неприятеля, что попал в западню и был схвачен. За отказ принять мусульманство хан велел жестоко казнить воеводу. В народной памяти князь Семен Пожарский остался мучеником. Ему посвящена народная песня. Сохранился также тропарь князю Семену Пожарскому, воспевающий его как нового святого. Однако о каком-либо местном почитании князя С. Р. Пожарского неизвестно.

Философ и священник П. А. Флоренский писал: «Род стремится к выражению своей идеи, перед ним стоит заданная ему историческая задача, которую он должен выполнить». Выполнившие эту задачу члены рода — «это благоухающие цветы или вкусные плоды данного рода… Будет ли от них потомство — вопрос уже не существенный, по крайней мере, в жизни данного рода…» Это рассуждение П. А. Флоренского вполне применимо к истории рода князей Пожарских. Со смертью князя Дмитрия Михайловича род Пожарских еще продолжал свое существование, но его энергия была уже исчерпана, поэтому потомки освободителя России ничем себя не проявили, а потомство его продлилось лишь до третьего колена.

Память о героях

Самым известным монументом в честь освобождения Москвы в 1612 г. является памятник К. Минину и князю Д. М. Пожарскому на Красной площади. Идея установления этого памятника была выдвинута в самом начале XIX в. одним из членов Вольного общества любителей словесности, наук и художеств при Московском университете В. В. Попугаевым.

В 1804 г. знаменитый петербургский и московский скульптор академик Иван Петрович Мартос (1754–1835) приступил к работе над памятником. Патриотический подъем, охвативший русское общество во время Отечественной войны 1812 г., сыграл значительную роль в судьбе этого памятника. Он стал первым в Москве монументом, возведенным на народные средства. О широте круга дарителей свидетельствует специально изданная книга их имен, в которой перечислены все лица, жертвовавшие на памятник, — от первых богачей России до сибирских крестьян.

В своей работе Мартос использовал источники XVII в. и на основе летописного рассказа создал монумент, выдержанный в тоне высокого гражданского пафоса. Патриотические идеи нашли воплощение в двухфигурной композиции и бронзовых рельефах, установленных на гранитном постаменте («Сбор пожертвований К. Мининым», «Изгнание Д. Пожарским поляков из Москвы»). Торжественная в своей простоте надпись на постаменте гласит: «Гражданину Минину и князю Пожарскому благодарная Россия. Лета 1818».

Скульптор изобразил сцену призвания Пожарского Мининым для руководства ополчением. Минин вручает Пожарскому боевой меч, указывая ему рукой на Москву. Опираясь на щит, князь поднимается со своего ложа, на котором возлежал после ранения. Соединив динамичную фигуру Минина с более спокойной, задумчивой фигурой Пожарского, Мартос придал своему произведению элемент драматичности. Зритель становится свидетелем исторического диалога между двумя вождями народного ополчения, в котором решалась судьба России. Вся композиция памятника сочетает динамизм и торжественную монументальность.

Следуя традициям классицизма, Мартос изобразил героев в античных одеяниях, а не в русской одежде XVII в. Несомненно, Мартос не мог изменить эстетическим правилам той эпохи, однако не менее важно и то, что в первой четверти XIX в. был широко распространен культ античной героики. Изображая исторических лиц русского Средневековья в одежде и с оружием римских воинов, Мартос апеллировал к чувствам зрителей, воодушевлявшихся античной доблестью, гражданственностью и патриотизмом. Героический пафос Древней Греции и Рима питал чувства и подвиги выдающихся деятелей той эпохи — участников Отечественной войны 1812 г. и декабристского движения.

Историческую связь между освободительными движениями 1612 и 1812 гг. Мартос подчеркнул, изобразив в барельефе «Сбор пожертвований К. Мининым» самого себя, благословляющего двух сыновей-юношей, отправляющихся на войну с Наполеоном.

Вероятно, еще в 1812 г., во время своего пребывания в Москве по случаю открытия памятника Екатерине II, Мартос наметил место для монумента Минину и Пожарскому — Красную площадь, помнившую вступление полков Второго ополчения во главе с Мининым и Пожарским в Кремль в октябре 1612 г.

В 1818 г. памятник был завершен и доставлен в Москву водным путем. Вопреки мнению Александра I, скульптор настоял на его размещении на Красной площади, лицом к Кремлевской стене, но ближе к зданию Торговых рядов, чтобы скульптура выделялась на фоне его главного портика. На этом месте памятник довершил общую градостроительную композицию Красной площади. Памятник не только удачно вписался в уже сложившийся ансамбль, но и был установлен с учетом его исторического и архитектурного окружения. Жест Минина был обращен на Кремль и его соборы, бывшие свидетелями подвига Второго ополчения. Пропорции и силуэт монумента были рассчитаны на то, что его основной смысл становится понятным даже издалека.

В 1930-е гг. в связи с проведением военных и иных парадов на Красной площади памятник Минину и Пожарскому был перемещен на новое место — ныне он установлен перед храмом Василия Блаженного (Покровский собор). Однако это не ослабило общего впечатления от произведения. Новое архитектурное окружение — собор XVI в. и Лобное место — даже усиливают исторические ассоциации, которые вызывает скульптура Мартоса.

Собранные на возведения московского монумента средства позволили начать работу и по установлению памятника Минину и Пожарскому в Нижнем Новгороде. Был объявлен конкурс, на котором победил проект И. П. Мартоса и архитектора А. И. Мельникова, представлявший памятник в виде обелиска с двумя барельефными портретами героев Второго ополчения. Он был установлен в 1828 г. в Нижегородском кремле напротив Успенского военного собора, построенного по проекту того же Мельникова.

В середине XIX в. к образам К. Минина и князя Д. М. Пожарского обратились авторы известного монумента «Тысячелетие России» Михаил Осипович Микешин (1836–1896) и Иван Николаевич Шредер (1836–1908), установленного в Великом Новгороде в 1862 г. в честь юбилея летописного известия о призвании варягов на княжение в Новгород, считавшегося тогда началом древнерусской государственности. Как и памятник Минину и Пожарскому в Москве, монумент «Тысячелетие России» был возведен на народные пожертвования, недостающую часть средств выделила казна.

Пожарский и Минин изображены в составе многофигурной композиции, собравшей выдающихся государственных, военных деятелей и деятелей культуры России за тысячу лет с IX по XIX в. Рядом с Пожарским и Мининым изображены и другие герои той эпохи — князь М. В. Скопин-Шуйский, И. Сусанин, Авраамий Палицын; на других барельефах — царь Михаил Федорович, патриархи Гермоген и Филарет.

Судьба этого монумента символично перекликается с судьбой и подвигами многих его героев, в том числе и Пожарского и Минина. В 1944 г. памятник «Тысячелетие России» был разрушен немецко-фашистскими войсками. Фашисты намеревались отправить памятник на переплавку в Германию, но стремительное наступление Советской армии сорвало эти планы. Освободители города нашли монумент поверженным на землю и разломанным на части. Началась долгая работа по его восстановлению. Возрождение памятника, установленного в честь русской государственности, побед русского оружия и достижений отечественной культуры, в годы борьбы с иноземными захватчиками было важнейшим символическим актом.

2 ноября 1944 г., спустя девять месяцев после освобождения Новгорода, состоялось торжественное открытие памятника.

Русские люди XVII в. в честь выдающихся событий строили храмы. Главным памятником освобождению Москвы был храм в честь чудотворной Казанской иконы Божией Матери — Казанский собор на Красной площади. Выше уже говорилось о том, что именно заступничеству Казанской иконы Божией Матери приписывалось взятие крепостных стен Китай-города 22 октября 1612 г. После взятия Кремля Пожарский поместил икону в своем приходском храме Введения на Лубянке, где для нее на средства князя был выстроен специальный придел. Позднее, по инициативе патриарха Филарета при активном участии Пожарского, на Красной площади был построен деревянный Казанский собор в честь чудотворной иконы. По велению царя Михаила Федоровича и благословению патриарха Филарета князь Д. М. Пожарский украсил этот образ «многой утварью».

«Новый летописец» сообщает, что царь Михаил Федорович, узнав о чудесах, происходивших от иконы во время боев с гетманом Ходкевичем и взятия Москвы в октябре 1612 г., повелел установить празднование чудотворного образа и крестные ходы из Кремля в новопостроенную церковь. Первый ход совершался в день обретения иконы в Казани — 8 июля, второй — в день взятия Китай-города — 22 октября. Крестные ходы «к Пречистой Казанской» с самого их установления считались большими, т. е. в них принимал участие не только патриарх, но и царь. Крестный ход шел из Успенского собора через Спасские ворота к Лобному месту и далее — к Казанскому собору. У Лобного места от большого крестного хода отделялись малые и шли «по градам», т. е. по стенам Китай-города, Белого и Земляного города. Священники кропили святой водой стены городских укреплений, чем подчеркивалось охранительное значение Казанской иконы Божией Матери. Местные крестные ходы продолжались вплоть до 1765 г., когда они были отменены из-за того, что стены к тому времени частично были разобраны, а частично развалились так, что ходить по ним стало опасно.

В 1632 г. деревянный храм во имя Казанской иконы Божией Матери сгорел, и на его месте в 1635–1636 гг. подмастерьем каменных дел Обросимом Максимовым был выстроен каменный собор. На протяжении XVIII–XIX вв. он подвергся переделкам, исказившим первоначальный облик этого архитектурного сооружения. В 1923–1933 гг. под руководством выдающегося архитектора и реставратора Петра Дмитриевича Барановского (1892–1984) собор был отреставрирован. Но в 1936 г. храм снесли. Но так же, как и памятнику «Тысячелетию России», Казанскому собору суждено было возродиться. В 1990 г. началось его восстановление по чертежам и обмерам, сделанным П. Д. Барановским, и к 1993 г. собор был заново отстроен.

Каменный Казанский собор возводился уже на средства казны, но до нас дошла другая церковь, выстроенная князем Дмитрием Михайловичем. В 1634–1635 гг. в подмосковной вотчине Пожарского Медведкове (Медведеве) развернулось строительство каменной церкви в честь праздника Покрова Пресвятой Богородицы. Ранее, в 1623 г., там же была возведена деревянная церковь с тем же посвящением.

Праздник Покрова Пресвятой Богородицы — 1 октября — был одним из наиболее почитаемых праздников на Руси. Чудесное явление Божией Матери, защитившей своим Покровом Константинополь во время нападения врагов, считали символом Ее заступничества и русские люди.

Особое значение приобрел праздник Покрова в эпоху царя Михаила. В этот день 1 октября 1618 г. от стен Москвы был отбит приступ гетмана П. К. Сагайдачного. В ознаменование чудесного заступничества Божией Матери за Москву по велению царя Михаила Федоровича в дворцовом селе Рубцове была возведена в 1619–1626 гг. церковь Покрова. Точно не известно, но, возможно, в честь этого же события возвел церковь Покрова в подмосковном Медведкове и князь Д. М. Пожарский, бывший защитником Москвы от поляков в 1618 г.

Храм Покрова в Медведкове выстроен в традициях редкой для XVII в. шатровой архитектуры на возвышенности при впадении в Яузу речки Чермянки. Оно эффектно смотрится и ныне со стороны широкой, еще не застроенной поймы Яузы, а в XVII в. производило издалека еще более внушительное впечатление. Документы той эпохи сообщают, что при князе Д. М. Пожарском и его сыновьях в Медведкове, кроме каменной церкви, стоял двор вотчинника, 11 дворов служителей, 5 дворов причта и только 4 крестьянских двора. На берегах Яузы стояли 2 мельницы «на боярский обиход». В полях были устроены четыре копанных пруда, «а рыба в них всякая». Крестьянской пашни при селе не было. В общем, Медведково являлось типичной загородной боярской усадьбой, в которой князь Дмитрий Михайлович отдыхал, когда не мог надолго покинуть царскую службу и уехать в свое любимое суздальское имение.

Пожарский строил церкви и в своих суздальских и нижегородских вотчинах. Каменный Спасо-Преображенский храм в селе Пурех, построенный князем Дмитрием Михайловичем, к XIX в. обветшал, и в 1876 г. был сильно перестроен. В этом храме хранилось боевое знамя Пожарского, на котором с одной стороны было изображено явление архангела Михаила Иисусу Навину перед штурмом Иерихона, а с другой — образ Спасителя. В 1812 г. владелец Пуреха граф М. А. Дмитриев-Мамонов[62]создал на свои средства полк, с которым успешно воевал вплоть до окончания Отечественной войны. Главной святыней этого полка была копия с боевого знамени князя Пожарского. В другой вотчине Пожарского, Вершилове, были срублены деревянный Воскресенский собор и деревянная же Никольская церковь. В XIX в. на их месте была построена каменная Спасо-Преображенская церковь.

До наших дней не дошла московская приходская церковь Пожарского — Введения на Лубянке. Она была снесена в 1925 г. Согласно преданию, на церковном кладбище была погребена первая жена Пожарского княгиня Прасковья Варфоломеевна. В память о ней князь Дмитрий Михайлович пристроил к Введенской церкви придел во имя Пятницы Параскевы. До революции в храме сохранялась Казанская икона Божией Матери — список с чудотворной, переданной в Казанский собор. В храме хранилась также икона Знамения, перенесенная туда с ворот ограды 3-й мужской гимназии, занявшей часть бывшего владения Пожарского. Икона Знамения пользовалась особым почитанием в честь того, что во время опустошительного Троицкого пожара 1737 г. огонь остановился перед этим образом.

Усадьба Пожарского после кончины полководца была разделена на две части между его наследниками. Ближняя к центру часть перешла во владение братьев второй жены князя Д. М. Пожарского — князей Голицыных. Во второй половине XVIII в. в усадьбе Голицыных был возведен дворец в классическом стиле. Предполагают, что автором проекта мог быть знаменитый зодчий М. Ф. Казаков или кто-либо из его учеников. В 1807 г. дом Голицыных перешел в казну, а с 1843 г. в нем разместилась 3-я московская мужская гимназия, при которой был создан под наблюдением профессора К. Ф. Рулье уникальный минералогический кабинет. В 1613 г. во время торжеств, посвященных 300-летию дома Романовых возле церкви Введения на Лубянке, на углу владений 3-й гимназии была установлена мраморная доска в память о князе Д. М. Пожарском.

В 1920-х обветшавшее здание гимназии было снесено, а на его месте выстроен по проекту классика советской архитектура академика И. А. Фомина в 1928–1929 гг. жилой дом общества «Динамо». И. А. Фомин был основателем нового архитектурного стиля, который называл «пролетарской классикой». Этот стиль сочетал традиции классицизма с новым размахом и монументальностью. Ярким образцом «пролетарской классики» и является дом «Динамо» (улица Большая Лубянка, 12).

Другая часть дворовладения Пожарского перешла к князьям Хованским, а в начале XIX в. усадьбой владел московский генерал-губернатор Федор Васильевич Ростопчин (1763–1826). Дом Ростопчина был свидетелем многих драматических событий войны 1812 г. Перед усадьбой московского губернатора толпой был убит купеческий сын Михаил Верещагин, которого Ростопчин обвинил в измене. Вскоре после Бородинской битвы в доме Ростопчина находился смертельно раненный герой Отечественной войны 1812 г. князь П. И. Багратион. Главный дом усадьбы Ростопчина сохранился до нашего времени (Большая Лубянка, 14). Это — редкий для Москвы дворец эпохи петровского барокко. Во время реставрационных работ 1970-х гг. было установлено, что в здание дворца включены стены и фундамент палат князя Д. М. Пожарского. Его фасад пышно украшен ордерной декорацией, подражающей западноевропейским формам, однако в них чувствуется и влияние стилистики московского (нарышкинского) барокко. На уровне второго этажа, над и под окнами, расположены великолепные резные панно с растительным орнаментом. Первоначально, в центре здания располагалась проездная арка, впоследствии, заложенная. Позднее также к дому были пристроены сильно выступающие ризалиты; во второй половине XIX в. дом получил новый подъезд с балконом, парапет и аттик, флигели и ограду.

В 1817–1821 гг. в одном из флигелей ростопчинского дома жил будущий историк М. П. Погодин. С 1858 г. усадьбой владело Страховое от огня общества, а после 1917 г. оно перешло в ведение ВЧК-ОГПУ. В конце 1990-х гг. в связи с банкротством арендатора здания, «Инкомбанка», дом Ростопчина пришел в упадок. Какое-то время велась реставрация этого памятника, но ныне он находится в запустении. Москвоведы, историки и почитатели памяти князя Д. М. Пожарского неоднократно предлагали создать в этом доме музей, посвященный великому полководцу и эпохе Смутного времени. Но, пока, к сожалению, эти призывы не находят отклика у властей города.

Князь Дмитрий Михайлович был погребен в своей родовой усыпальнице в Спасо-Евфимьевом монастыре. За два столетия могила великого полководца была утеряна, и в начале XIX в. историки спорили о месте его погребения, предполагая, что Пожарский мог быть похоронен в Троице-Сергиевом монастыре. В 1852 г. археолог и историк граф Алексей Сергеевич Уваров (1825–1884) предпринял раскопки в Спасо-Евфимьевом монастыре. На месте монастырского сада им было обнаружено родовое кладбище князей Пожарских и Хованских. Было найдено и погребение князя Дмитрия Михайловича[63]. При вскрытии гробницы обнаружили, что Пожарский был похоронен в пышном боярском одеянии, его тело скутано шелковым узорчатым саваном, а голова увенчана венчиком из той же ткани, что и саван.

24 февраля 1852 г. состоялось торжественное перезахоронение праха князя Д. М. Пожарского. Совершал заупокойную литургию и панихиду епископ Владимирский и Суздальский Иустин. Во время службы были употреблены богослужебные предметы, пожертвованные Пожарским в Спасо-Евфимьев монастырь: митра, епитрахиль и фелонь, сшитая из погребального покрова князя. По обычаю XVII в. покровом послужила боярская шуба — также вклад Пожарского в монастырь. Церковь была полна людьми, которые пришли поклониться освободителю Москвы.

В том же 1852 г. была объявлена всенародная подписка на сбор средств на возведение часовни над могилой Пожарского в Спасо-Евфимьевом монастыре у алтаря Покровского собора.

В конкурсе на проект часовни приняли участие видные архитекторы той эпохи — К. Л. Тон, Л. П. Брюллов, Л. И. Штакеншнейдер, Н. Л. Бенуа. В 1860 г. был утвержден проект Алексея Максимовича Горностаева (1808–1862), но строительство затянулось, и часовню освятили только в 1885 г.

После революции Спасо-Евфимьев монастырь был обращен в политический лагерь, В 1933 г. усыпальницу над могилой Пожарского разобрали. Но совсем скоро — с началом Великой Отечественной войны — о прославленном полководце вновь вспомнили. В 1955 г. у стен монастыря был поставлен скульптурный бюст Д. М. Пожарского работы скульптора З. И. Азгура, располагающийся в небольшом сквере перед входом в монастырь. Спустя еще восемь лет, в 1963 г., благодаря усилиями владимирских музейщиков на месте разрушенной усыпальницы был поставлен еще один памятник в честь князя, работы архитектора О. Г. Гусевой. В 1974 г. его сменил более монументальный памятник скульптора Н. Л. Щербакова и архитектора И. А. Гунста. В начале 2007 г. было принято решение о восстановлении усыпальницы и начат сбор средств, а летом 2008 г. на родовом некрополе князей Пожарских и Хованских вновь были проведены археологические раскопки. Эти работы позволили уточнить топографию погребений и биографический состав усыпальницы, детали погребального обряда, а также выявили остатки усыпальницы, выстроенной по проекту Л. М. Горностаева. Само погребение князя Д. М. Пожарского во время этих работ не вскрывалось. После завершения археологических работ началось восстановление усыпальницы, которая была торжественно освящена 12 июля 2009 г. архиепископом Владимирским и Суздальским Евлогием.

Хранят память о подвигах Пожарского и в подмосковном Зарайске. На главных воротах кремля установлена памятная доска, на которой начертано, что в этой крепости князь Дмитрий Михайлович возглавил сопротивление тушинцам и полякам в 1610 г. Летом 2003 г. неподалеку от зарайского кремля, на площади, носящей имя Пожарского, был открыт памятник князю, авторы которого — скульптор Ю. Ф. Иванов и архитектор С. В. Киреев.

В 1672 г. с погоста Верхнепосадской церкви Похвалы Богородицы в Нижнем Новгороде прах Кузьмы Минина и его сына Нефеда был перенесен и торжественно захоронен в Спасо-Преображенском соборе нижегородского кремля. В честь подвигов Второго ополчения и его руководителей в соборе было устроено три придела — Казанской иконы Божией Матери, преподобного Дмитрия Солунского и святых Кузьмы и Дамиана-святых покровителей руководителей Второго ополчения. В 1960–1962 гг. во время археологических работ в Спасо-Преображенском соборе, которыми руководил выдающийся советский археолог и историк Н. Н. Воронин, прах К. Минина был вновь перенесен — в Михайло-Архангельский собор, выстроенный в 1628–1631 гг. в намять об очищении России от поляков.

В 1943 г. в центре Нижнего Новгорода был установлен выполненный из железобетона памятник К. Минину. Не столь примечательный по своим художественным достоинствам, этот монумент важен как свидетельство обращения народа к образу героя в самый тяжелый год Великой Отечественной войны.

В 2000-е гг. во многих городах России началось возведение монументов, памятников и памятных крестов в честь других героев и событий Смутного времени. 29 августа 2009 г. в городе Калязине рядом с Вознесенским храмом был открыт памятник герою Смутного времени князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому (скульптор Е. Антонов). Большая заслуга в том, что этот монумент был открыт на Калязинской земле, принадлежит участникам общественной межрегиональной программы «Под княжеским стягом», которое с 2002 г. в память о деятельности ополчения Скопина-Шуйского и его сподвижников осуществляет научные, просветительские и общественные мероприятия с участием исторических клубов реконструкторов. Активисты движения «Под княжеским стягом», представляющие Москву, Калязин, Кашин, Александров и другие города, прошли маршрутами ополчения Скопина-Шуйского и почтили память князя и его соратников установлением памятного знака и поклонного креста на месте битвы на Каринском поле, поклонных крестов в память воеводы Давида Жеребцова (на Монастырском острове близ Калязина и Шумаровском острове неподалеку от затопленной Мологи), других мемориальных памятников в Кашине, под Ярославлем, близ Тороица и Торжка и в других местах.

В 2010 г. был открыт памятник «Защитникам Отечества» в Сергиевом Посаде. Он посвящен памяти защитников Троице-Сергиева монастыря, павших во время жестокой осады обители Сапегой и Лисовским в 1608–1610 гг. 4 августа 1911 г. в день 400-летия со дня гибели воеводы П. П. Ляпунова на месте его первоначального захоронения, в ограде церкви Ильи Пророка на Воронцовом поле, был установлен памятный крест. Особенно богат был на памятники юбилейный, 2012-й год:

3 марта в Александровском саду патриарх Московский и всея Руси Кирилл освятил камень на месте будущего памятника священномученику патриарху Гермогену; в селе Большое Терюшово Дальнеконстантиновского района Нижегородской области установлен памятный знак в честь участников ополчения Минина и Пожарского (1 сентября); на месте битвы у деревни Рахманцево (ныне — Пушкинский район Московской области) был установлен поклонный крест (22 сентября); в селе Щелково освятили камень на месте будущего памятника князю Д. Т. Трубецкому и казакам героям Смуты (22 сентября)… Чтобы учесть все мемориальные инициативы 2012 года, по-видимому, потребуется особое исследование. Очевидно одно — народный подвиг, совершенный русскими людьми в Смутное время, — как прежде, так и сейчас остается в народной памяти.

Заключение

На протяжении своей многовековой истории Москва видела у своих стен многих неприятелей — войска Бату и Тохтамыша, польско-литовские отряды, Великую армию Наполеона, полчища гитлеровской Германии. Тяжелые бедствия выпадали на долю столицы России — гибли ее жители, она горела в огне пожаров и подвергалась разграблению, уничтожались храмы и дома. И каждый раз бедствия Москвы — символа и гордости России — отзывались болью в сердце всех россиян.

Захват Москвы польско-литовским войском в 1611 г. и установление в ней власти иноземцев потрясло русских людей. С этого времена! началось объединение различных слоев общества во имя освобождения столицы, очищения государства от вражеских отрядов и восстановления порядка. Эта цель была достигнута далеко не сразу — слишком глубоким кризисом стала для России Смута, потрясавшая основы самого существования страны.

Российское общество на рубеже XVI–XVII вв. раздиралось множеством противоречий: дворян ущемляли «сильные люди» — бояре и большие начальники в приказах; крестьяне страдали и от тех и от других; в городах белослободцам завидовали менее счастливые чернослободцы-налогоплательщики, кто-то был обижен соседним монастырем, другого разорил компаньон-торговец, в Поволжье ждали случая поквитаться с русскими колонистами татары, мордва, мари и другие народы, которых изгоняли с родовых земель…. Обид было много, и Смута стала поводом к тому, чтобы их выплеснуть. Но в этой кровавой каше вскоре пришло осознание, что под угрозой гибели само царство. Этому способствовали, конечно, интервенция и постоянные грабежи польских и русских «воров». И вот когда хаос уже охватил всю Европейскую часть страны, разрушились вертикальные связи, народ сам начал подниматься на освобождение государства от «поляков, литовцев и русских воров». Дворяне, купцы, духовенство, крестьяне — без самого царя — начали восстанавливать традиционную конструкцию управления страной. И это восстановление шло за счет горизонтальных связей — действий земского «мира». Таких подъемов народного единения было три — северное ополчение Скопина-Шуйского, Первое ополчение Ляпунова и Второе ополчение Минина и Пожарского. Последнее и представляет собой подлинный пример народного единства. В его составе были все сословные группы Московского государства, самоорганизовавшиеся для исполнения своего долга, — бояре и дьяки управляли, дворяне сражались, купец, посадский и крестьянин его обеспечивали, иереи — призывали, благословляли, молились. Важно отметить, что в составе Второго ополчения были и иноземцы — те же литовцы, казаки, служилые татары, мордва, служилые «немцы». И Второе ополчение победило. Победило потому, что в отличие от Первого не поддалось внутренней розни, а достигло согласия, которое было рождено осознанием неминуемой гибели страны.

Самоотверженные усилия патриотов России — патриарха Гермогена, князя Дмитрия Пожарского и купца Кузьмы Минина — подняли людей на освобождение столицы Российского государства от захватчиков. В Смутное время решалась судьба независимости и целостности Российского государства. Ценой больших потерь Москва и Россия были спасены. После длительной гражданской войны наступило примирение, и вражеское нашествие было отражено.

Современники выделяли несколько основных причин Смуты — тирания верховной власти, социальный эгоизм власть имущих[64] и апатия широких слоев населения. Подвиг руководителей и участников Второго ополчения заключался не только в ратоборстве с иноземными захватчиками, но и в победе над этими пороками. Своим примером они показали торжество общественных добродетелей — верность присяге и слову, честность и искренность, уважение к «младшей братии», милосердие к поверженным. Обществу, которое устало от потрясений, оказались нужны правила высокой морали, которые проповедовали делами и словами Пожарский и Минин. Но освобождение Москвы и возрождение государственного порядка были связаны не только с деятельность руководителей Второго ополчения. Победа освободительного движения была достигнута благодаря усилиям «всей земли». Земское движение в городах, объединившее местное духовенство, дворянские корпорации, купечество и посадских людей, стало основой возрождения российской государственности. Голос «земли» был громок и на Земском соборе 1613 г. Пожалуй, впервые в отечественной истории судьба страны решалась се гражданами, а не властной верхушкой. Великий подвиг участников Второго ополчения показал силу народного духа, сокрушающего неприятеля и преодолевающего внутреннюю вражду. Но не только восхищение народным подвигом в Смуту, но и тяжкие уроки того времени — это необходимо помнить, понимать и осознавать современному обществу.

Литература

День народного единства: Биография праздника / И. Л. Андреев, В. Н. Козляков, Н. Михайлов, В. А. Токарев, Ю. М. Эскин; вступ. ст. В. А. Никонова. М., 2009.

Забелин И. Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. М., 1999.

Зимин А. А. В канун грозных потрясений. Предпосылки первой крестьянской войны в России. М., 1986.

История Москвы с древнейших времен до наших дней. Т. 1. XII–XVII вв. М., 1997.

Каргалов B. B. Полководцы XVII в. М., 1990.

Кобрин В. Б. Смутное время — утраченные возможности // История Отечества: люди, идеи, решения. Очерки истории России IX — начала XX в. М., 1991.

Козляков В. Л. Борис Годунов: Трагедия о добром царе. М., 2011 (ЖЗЛ).

Козляков B. Н. Василий Шуйский. М., 2007 (ЖЗЛ).

Козляков B. Н. Герои Смуты. М., 2012 (ЖЗЛ).

Козляков B. Н. Лжедмитрий I. М., 2009 (ЖЗЛ).

Козляков B. Н. Марина Мнишек. М., 2005 (ЖЗЛ).

Козляков B. Н. Михаил Федорович. М., 2004 (ЖЗЛ).

Козляков В. Н. Смута в России. XVII век. М., 2007.

Костомаров Н. И. Повесть об освобождении Москвы от поляков в 1612 году и избрание царя Михаила // Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования. М., 1989. С. 68–88.

Костомаров Н. И. Смутное время Московского государства в начале XVII столетия. М., 1994.

Любомиров П. Г. Очерки истории Нижегородского ополчения 1611–1613 гг. М., 1939.

Пирлинг П. Дмитрий Самозванец. Ростов-на-Дону, 1998.

Платонов С. Ф. Борис Годунов. М., 1999.

Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. Опыт изучения общественного строя и сословных отношений в Смутное время. М., 1995.

Платонов С. Ф. Смутное время. Очерк истории внутреннего кризиса и общественной борьбы в Московском государстве XVI и XVII веков. М., 2007.

Родина М. Е. Д. М. Пожарский: вечная память и трава забвения. Владимир, 2007.

Скрынников Р. Г. Борис Годунов. М., 1983.

Скрынников Р. Г. Лихолетье: Москва в XVI–XVII веках. М., 1988.

Скрынников Р. Г. Минин и Пожарский. Хроника Смутного времени. М., 1981.

Скрынников Р. Г. Самозванцы в России в начале XVII века. Григорий Отрепьев. Новосибирск, 1987.

Соловьев С. М. Сочинения. Кн. IV. История России с древнейших времен. Т. 7–8. М., 1989.

Станиславский А. Л. Гражданская война в России XVII в.: Казачество на переломе истории. М., 1990.

Станиславский А. Л. Труды по истории государева двора в России XVI–XVII веков. М., 2004.

Тюменцев И. О. Смута в России в начале XVII столетия: Движение Лжедмитрия II. Волгоград, 1999.

Ульяновский В. И. Смутное время. М., 2006.

Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России и русское общество. М., 2005.

Шокарев С. Ю. Повседневная жизнь Средневековой Москвы. М., 2012.

Примечания

1

Имеются в виду — вассал московского даря касимовский хан, потомки сибирской ханской династии — сибирские царевичи, — служившие при дворе, выходцы из «государских родов» Западной Европы — валашские царевичи, мутьянские воеводы и др.

2

Жильцы — младший придворный чин; жильцами царевича Дмитрия были ровесники.

3

Особняком стоит мнение археографа и историка графа С. Д. Шереметева (1844–1918), который считал, что царевича укрыли во время покушения, переправили на Север и воспитали, и, возможно, именно он и занял в 1605 г. московский трон.

4

Земские соборы — важный элемент социальной структуры Московского государства XVI–XVII вв. Их значение и функции менялись на протяжении всего периода их существования. Первые Соборы созывались по инициативе государя для решения важнейших государственных задач и имели значение совещания правительства с представителями сословий. После смерти Ивана Грозного значение Соборов существенно возрастает. Центральную проблему политической жизни России — избрание царя — пришлось решать Соборам 1598 г. и 1613 г. Избирательный собор 1613 г. практически не распускался до 1622 г., участвуя в обсуждении важнейших государственных дел. В дальнейшем правительство неоднократно созывало Соборы для обсуждения и решения различных вопросов, связанных с внешней политикой и финансами. На Соборах были представлены различные социальные группы; таким образом, Земской собор был сословным органом, принимавшим участие в управлении страной.

5

В житиях святых инок, избранный игуменом, также поначалу решительно отказывается от власти, и дает согласие лишь «умоленный братией». Также долго отказывался от трона и юный царь Михаила Федорович Романов.

6

В средневековой России считали начало нового года с 1 сентября, а летоисчисление от Сотворения мира, различающееся с летоисчислением от Рождества Христова на 5508 лет.

7

Антоньев-Сийский монастырь был основан около 1520 г. преподобным Антонием Сийским во имя Святой Троицы. Расположен в Холмогорском районе Архангельской области, на острове Михайловского озера, через который протекает река Сия, приток Северной Двины.

8

Сажень — русская мера длины, равнявшаяся трем аршинам или, в переводе на современные меры весов, 216 см.

9

Занеглименье — район Москвы, располагавшийся к западу и северо-западу от Кремля, за рекой Неглинной.

10

Наименования этих районов однотипны и происходят от названия рек, отделявших их от центра Москвы: Занеглименье находилось за рекой Неглинной, Заяузье — за Яузой, Замоскворечье — за рекой Москвой.

11

Квадратная сажень представляет собой квадрат со сторонами, равными 216 см, т. е. одной сажени.

12

Голова — младшая офицерская должность в российской армии XVI–XVII вв.

13

Ногай или ногайцы — кочевой народ поволжских, казахстанских и кубанских степей, население выделившейся из Золотой Орды Ногайской Орды (XV–XVII вв.). В XVI–XVII вв. они поддерживали постоянные дипломатические отношения с Российским государством, вели торговлю, а также совершали частые набеги на южную окраину России. Ныне — жители Северного Кавказа, Астраханской области и Крыма.

14

Бердыш — холодное оружие, разновидность боевого топора, обладавшее, помимо лезвия, острым граненым верхним концом, предназначавшимся для нанесения колющих ударов.

15

Пищаль — общее название русских ружей с фитильным или кремневым замком.

16

Традиционно переход Лжедмитрия I в католичество трактовался как средство получить помощь короля и римского папы. Отец Павел Пирлинг, работавший в ватиканских архивах, считал обращение самозванца искренним. «Что же происходило на самом деле в глубине этой души? — восклицает Пирлинг. — Внутренняя жизнь „царевича“ была гораздо сложнее, чем это обыкновенно думают. При встрече с новым миром он попал в сферу сильных влияний, сразу и всецело его захвативших. Стоя на коленях перед нунцием, он преклонялся перед верой Марины, любовь которой была для него так дорога, перед верой своих друзей и защитников, поляков, перед верой папы, соединительного звена между ним и Европой. Было от чего потерять голову. Что же оставалось позади? Опровергнутое иезуитами вероучение, ненавистные православные монахи, ничего великого, ничего утешительного, ничего, что могло бы привлечь его..» Самое любопытное заключается в том, что на вопрос «Что же происходило на самом деле в глубине этой души?», — который весьма часто хочется адресовать главный действующим лицам Смуты, практически нет ответа. Ведь, вопреки мнению Пирлинга, самозванец мог в душе надсмехаться и над католичеством, и над папой, изображать любовь к Марине ради того, чтобы получить поддержку ее отца магната Ю. Мнишка и т. д., и т. п.

17

Иезуиты — монашеский орден, основанный в 1539 г. для распространения католичества среди язычников и еретиков (к числу которых католики того времени относили и православных). Вскоре выдвинулся в число ведущих религиозных организаций Западной Европы и сыграл значительную роль в политических событиях той эпохи. Во многих католических странах иезуитам удавалось контролировать не только церковную, но и политическую власть. Россия привлекала к себе внимание иезуитов как огромное поле для приложения сил в области миссионерства и распространения католичества. Отсюда происходил большой интерес иезуитов к авантюре Лжедмитрия I и дальнейшим событиям Смутного времени в России.

18

Красное село — богатое торговое село на северо-востоке от Москвы, располагалось на дороге в Переславль-Залесский. Известно с 1423 г. Ныне — район станции метро «Красносельская».

19

Варсонофьевский монастырь находился в районе современной улицы Рождественка. Он был основал в начале XVI в., а разрушен в 1930-е гг. От его названия происходи наименование современного Варсонофьевского переулка, проходящего между Рождественкой и Лубянкой. При нем находилось особое кладбище для убогих и бездомных, называвшееся «скудельничьим». На нем тела хоронились в общей могиле, без надгробных плит и индивидуального отпевания.

20

Татьяна Федоровна (ок. 1593–1611), впоследствии вышедшая за князя Ивана Михайловича Катырева-Ростовского, и Михаил Федорович (1596–1645), будущий царь.

21

Гуляй-город — деревянная крепость на колесах, которая перевозилась или разбиралась, а затем собиралась на месте. Использовалась обычно в отражении татарских набегов в «поле» — на открытых местах, в степи.

22

Алебардщики — конная стража, вооруженная алебардами — рубяще-колющим оружием на длинном древке, состоящим из копья, топора с широким лезвием и крюка с другой стороны.

23

Протазан — холодное колющее оружие на длинном древке, боевая часть которого выполнена в виде широкого и плоского копья с основанием в форме полумесяца.

24

Помазание священным маслом — миром.

25

Ныне — район Серпуховской площади, около станций метро «Добрынинская» и «Серпуховская».

26

Так именовались города, расположенные на северо-восток от Москвы.

27

Располагается между улицами Тверская и Большая Дмитровка.

28

Терские казаки поселяются во в конце XVI в. на реке Терек на Северном Кавказе. В их составе, помимо русских, было немало представителей кавказских народов. На протяжении XVII–XIX вв. на Терек неоднократно переводили русских крестьян, стрельцов и казаков из других регионов России — с Дона и Волги. В 1860 г. сформировано Терское казачье войско, которое было упразднено в 1920 г., а в 1990-х гг. восстановлено.

29

В районе современного метро «Тульская».

30

Первоначально Лжедмитрий II попытался обосноваться в подмосковном селе Тайнинском (Талибском), но затем перешел в более удобное место — Тушино, расположенное еще ближе к Москве.

31

Возможно, об этой версии знал А. С. Пушкин, который ввел «сына Курбского» как действующее лицо и сторонника Лжедмитрия I в трагедию «Борис Годунов».

32

Марина Мнишек и ее отец, Юрий Мнишек, освобожденные из ссылки в Ярославле, оказались в Тушине летом 1608 г. Инициатива «воссоединения семьи» исходила от Ю. Мнишка, в то время как самозванец побаивался встречи со своей «супругой», ведь она, в отличие от Лжедмитрия II, не восставала из мертвых. Сама же Марина Мнишек, по-видимому, поначалу пребывала в заблуждении, думая, что ее супруг остался жив. Когда же Марина увидела «тушинского царя», то поначалу не смогла скрыть жестокого разочарования. У заложницы в большой политической игре оставался только один выход — тайно венчаться с самозванцем и изображать радость по поводу «чудесного спасения» мужа. Признание Лжедмитрия II Мариной Мнишек было очень важно для самозванца, с этого времени число его русских сторонников существенно возросло.

33

Верста — русская мера длины, равнявшаяся 1,080 км.

34

Московские государи неоднократно роднились с литовско-польской правящей династией Гедиминовичей, а Иван Грозный и царь Федор Иванович рассматривались как претенденты на трон Речи Посполитой.

35

Архиепископ Арсений Елассонский со своеобразным юмором именовал в своих мемуарах его «Афедроновым».

36

В XV–XVII вв. город Касимов (ныне — в Рязанской области) был центром особого государства — Касимовского ханства, вассального московскому государю. Его население составляли татары, которые активно участвовали во всех военных мероприятиях России. До середины XVI в. Касимовское ханство и его правители были нужны московским государям для борьбы с Казанью — из них назначались послушные Москве казанские ханы. После падения Казани Касимовское ханство являлось военно-территориальным объединением служилых татар, но к концу XVII в. утратило свое значение и было упразднено.

37

Гедиминовичи — княжеский род и литовская и литовско-польская королевская династия. Ее родоначальником был великий князь литовский Гедимин (ум. 1341). По имени его сына Ягайло, первого из этого рода ставшего польским королем, правящая династия в Речи Посполитой именовалась Ягеллонами. Многие из Гедиминовичей начиная с XV в. переходили на службу к московским государям. Постепенно в России появились ветви этого рода, прославившиеся на военном, политическом и культурном поприще: князья Голицыны, Куракины, Хованские, Трубецкие и другие.

38

Вербное воскресенье — церковный праздник, отмечающийся за неделю до Пасхи. Во время него вспоминается вход Иисуса Христа в Иерусалим. Согласно евангельскому преданию, Христос въехал в город на осле, а горожане встречали его с пальмовыми ветвями в руках, которые бросали перед Ним на дорогу. В России XVI–XVII вв. этот праздник почитался особо, и во время празднования совершалась своеобразная инсценировка евангельских событий, так называемое «шествие на осляти». Патриарх ехал на лошади, которую вел под уздцы сам царь. Горожане встречали процессию с ветками вербы в руках, на которой как раз в это время года появляются пушистые почки. Из-за вербы, как одного из важных атрибутов празднования, этот праздник и носит обиходное название Вербного воскресенья.

39

Воронцово поле — древняя московская местность, расположенная в районе современных улиц Обуха, Чкалова и Покровского бульвара. Свое название получила по селу Воронцову на Яузе, в XIV в. принадлежавшему боярину Федору Васильевичу Воронцову-Вельяминову.

40

Круг — собрание казаков для решения важнейших вопросов.

41

Тропарь — церковное песнопение, посвященное празднику, иконе или святому.

42

Православная церковь наряду с общероссийскими святыми признает святых, почитание которых распространено в отдельных местностях. Они не включены в общий круг церковных празднований, но воспоминание об их святой жизни и подвигах является делом духовенства и мирян в тех краях, где они прославились.

43

В Московской Руси XV–XVII вв. выделяли две формы земельного владения — поместье и вотчина. Поместье — земельный надел, предоставляемый дворянам во временное, неотчуждаемое владение, обусловленное несением военной службы. Размер поместья регулировался в зависимости от заслуг и происхождения дворянина, помещика. В свою очередь, от размера поместья зависело число вооруженных всадников из числа боевых холопов, выезжавших с помещиком на службу. Вотчина была наследственным земельным владением дворянина, которое он получал от предков. Впрочем, вотчина, так же как и поместье, обязывала к несению военной службы.

44

В XV–XVII вв. были широко распространим дарения в монастыри, так называемые «вклады». Они давались на «помин души» — церковную службу об упокоении душ умерших родственников дарителя. Вклады могли состоять из земельной собственности, церковно-служебных предметов, утвари и даже одежды и скота.

45

Четверть — мера площади, равная 5540 м^2. В зависимости от качества земли («худая», «добрая», «средняя») и владельческой принадлежности (государева, монастырская или владельческая) четверть имела различные размеры.

46

Монастырь защищали мощные стены, выстроенные в 1540-1550-х гг. Они достигали в высоту 8-14 метров, имели толщину — 1 м. На стенах и 12 башнях находилось 90 пушек и многочисленные приспособления для обороны. Подходы к стенам защищали ров, рогатки и надолбы.

47

Район современных улиц: площадь Петровские ворота и Пушкинская площадь.

48

Район современной улицы площадь Пречистенские ворота.

49

Ныне — площадь Арбатские ворота.

50

В настоящее время на месте Крымского двора располагается Центральный парк культуры и отдыха им. М. Горького. От западной части города эту местность отделяла река, через которую, по линии стен Земляного города, шел брод, называемый Крымским, — ныне на этом месте находится Крымский мост, соединяющий Крымский вал с Зубовским бульваром.

51

Церковь сохранилась в перестроенном виде (построена в 1653 г.) и находится по адресу: Садовническая ул., 6.

52

Церковь была сожжена во время боев и вскоре восстановлена. Ныне существующее здание (Обыденский пер., 6) построено в 1702–1706 гг., предположительно по проекту известного архитектора И. П. Зарудного.

53

Церковь со столь редким для Москвы посвящением — в честь св. Климента папы римского, ученика свв. апостолов Петра и Павла (I в. н. э.), — также сохранилась в перестроенном виде. Современное здание (Пятницкая ул., 26/7) возведено в 1762–1769 гг. и представляет собой выдающийся памятник московского барокко.

54

Современное здание построено в 1766–1775 гг. (Большая Ордынка ул., 60/2).

55

Фруктовые и аптекарские царские сады располагались у Москвы-реки, напротив Кремля. Ныне это часть Софийского острова между Большим Каменным и Большим Москворецким мостами, район Средней Садовнической улицы. Рядом с садами располагались Садовнические слободы, давшие наименование церкви Св. Николая в Верхних Садовниках (известен также как храм Николы на Берсеневке), Садовнической улице и набережной, Нижней Садовнической улице.

56

Ныне Трубная площадь в районе станции метро «Цветной бульвар», получившая это название по водостоку («трубе») в стене Белого города, через который протекала река Неглинная.

57

Существует легендарная цитата из письма, якобы адресованная Ф. И. Шереметевым князю В. В. Голицыну, находившемуся в это время в польском плену: «Князь не чини смуты! Помиримся на Мише Романове. Миша-де Романов молод, разумом еще не дошел и нам будет поваден». Оригинал этого документа неизвестен, и, вполне вероятно, боярское письмо является мистификацией. Настораживает уже обращение Ф. И. Шереметева к В. В. Голицыну, томившемуся в польском плену, с призывом, «не чинить смуты», — вряд ли князь мог сыграть хотя бы какую-то роль в событиях, связанных с выбором царя в Москве.

58

Эти назначения вызвали весьма бурную реакцию всех участников церемонии. Трубецкому казалось, что держать всего лить скипетр ниже его чести; Траханиотов пытался местничаться с Пожарским и т. д. В отличие от юного государя аристократия никак не хотела отстать от различных «затеек» Смуты, и, несмотря на распоряжение «быть без мест» затевала склоки в торжественный день начала нового царствования.

59

К концу жизни князь Дмитрий Михайлович владел 34 селениями в 12 уездах; площадь вотчин составляла 8641 четверть, а поместий — 967 четвертей.

60

Четверть как мера веса была равна 4 пудам, или 64 кг.

61

В 2005 г. опубликована книга протоиерея А. Соколова «Князья Пожарские и Нижегородское ополчение» (Нижний Новгород; Саранск), в которой автор утверждает, что род владимирских дворян Пожарских происходит от внебрачного сына князя Ю. И. Пожарского, внука полководца. И хотя А. Соколовым подробно восстановлена генеалогия дворян Пожарских, их связь с князьями Пожарскими никак не доказывается, а лишь декларируется.

62

Сын екатерининского фаворита, философ и богач граф Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов был основателем преддекабристского тайного общества «Орден русских рыцарей». Потомок Рюрика, он считал ниже своего достоинства подчиняться «худородным» Романовым и отказался принести присягу Николаю I, за что был объявлен сумасшедшим и взят под опеку. Дмитриев-Мамонов послужил одним из прототипов Пьера Безухова в «Войне и мире» Л. Н. Толстого.

63

Его гроб не имел эпитафии, и поэтому при определении А. С. Уваров ориентировался на внешние признаки — возраст погребенного и погребальный инвентарь.

64

В современной терминологии этот слой чаще всего именуется «элитой», вероятно, не вполне корректно.

Content

Сергей Юрьевич Шокарев

Смутное время в Москве

Введение

Российское государство к концу XVI в. Причины смуты

В преддверии смуты

Москва в конце XVI — начале XVII вв.

Жители «царствующего града»

Лжедмитрий I

«Мужики и воры» под Москвой

Тушинский вор

Польская оккупация

Первое ополчение и приверженцы самозванца

ПОЖАР МОСКВЫ

Патриарх Гермоген

Начало второго ополчения

Князь Дмитрий Михайлович Пожарский

«Совет всей земли»

Обитель святого Сергия в годы смуты

Бой за Москву

Земский собор 1613 г.

Итоги смуты

Очищение государства

Память о героях

Заключение

Литература

Примечания