Лариса Петровичева

Крылья ветров

© ЭИ «@элита»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Крылья ветров

Часть первая

Серые сны

Первым, что увидела Настя, была тень.

Чёрная, изломанная, болезненно неправильная, она падала от стола на стену и доску, и там, где она лежала, пространство будто собиралось жёсткими складками, морщилось и скулило.

– И что стоим? Кого дожидаемся?

Настя моргнула. Наваждение исчезло; она стояла на пороге аудитории, за окном было темно – первая пара в политехе начиналась в половине восьмого утра, а в феврале это ещё ночь. Однокурсники смотрели на неё с недоумением, и Насте казалось, что сон, приснившийся ей сегодня, продолжается.

Преподаватель демонстративно пощёлкал в воздухе пальцами.

– Спим не дышим, Ковалевская? – произнёс он с невыразимой едкостью. – Садитесь, не отнимайте время у группы.

Настя заняла привычное место в углу, вынула тетрадь из котомки, приготовилась записывать лекцию. Игорь Митько обернулся к ней и подмигнул.

– Опять до трёх в нете сидела? – прошептал он.

Голос преподавателя грянул над ними, словно удар колокола:

– Митько, вас не научили молчать, когда говорят старшие?

Игорь мигом сел ровно и принялся смотреть на доску, словно примерный ученик. Преподаватель скептически хмыкнул.

– Так-то лучше. Итак, структура длительного времени…

Тень всё-таки была, Настя в этом не сомневалась. Она придавливала собой стену и зелёное крыло доски, и пропала, когда преподаватель заговорил. Настя смотрела на него, чертящего схемы: чуть за тридцать, холёный, начинающий седеть брюнет, в дорогущем костюме, весь столичный, весь нездешний, от него веяло холодом, словно от снежной глыбы, и мелок в его длинных тонких пальцах будто жил своей жизнью, выплясывая по доске среди букв и линий. А тень была, и никуда не делась, просто соскользнула на пол и разлилась чёрной лужей вокруг изящных остроносых ботинок; потом она выплывет по их следам из аудитории и медленно потечёт, затапливая универ…

Надо всё-таки спать по ночам, а не жить в сети, болтая ни о чём с такими же совами и играя в немудрёные игры в социальных сетях. Надо ложиться если не в три, то хотя бы в полночь, и высыпаться к первой паре, тогда и мерещиться не будет… У Юльки Симакович новые сапожки на невообразимой шпильке, как же она в них будет добираться до своей общаги по заледеневшим ухабинам дороги? А сегодня ещё три пары, и надо пойти на кафедру по поводу курсовой, и поймать преподавателя по этике, чтобы договориться насчёт пересдачи на этой неделе…

Её с какой-то брезгливостью потыкали пальцем в плечо. Настя встрепенулась: аудитория была пуста, группа уже, оказывается, успела убежать на вторую пару, а она заснула, положив голову на тетрадь и не услышала звонка… И ведь никто не додумался разбудить…

– С добрым утром, – промолвил преподаватель. – Я буду вам искренне признателен, если спать вы будете дома.

– Простите… – пролепетала Настя, поднимаясь и пытаясь судорожно запихать тетрадку в котомку. Смятые листки были девственно чисты, а доска – исписана полностью; преподаватель презрительно скривил тонкие губы. – Я больше… Простите…

– Сборник упражнений, номера с пятого по восьмой, – процедил он. – Практикум послезавтра.

– Да… Конечно… Простите… – прошептала Настя, и, подхватив котомку, вылетела за дверь.

Тень дрогнула и потекла было за ней, но на полдороге остановилась.

* * *

«Юлия Симакович добавила Антона В. Зонненлихта»

Настя пролистывала новости от друзей по социальной сети. Друзей было сто сорок пять, новостей хватало. Не то что они были особенно серьёзными – так, забавляли Настю. Игорь постоянно выкладывал фотографии со своих соревнований по бальным танцам, Лучик Клим просто плевался заметками со стихами ни о чём, Лора Семеониди поражала афористичными статусами, меняя их со скоростью пулемётной очереди, а Юлька всё время находила новых друзей.

Новых комментариев за истёкший период не было, сообщений пока тоже не пришло. Зато обновились новости. «Игорь *Зубб* Митько добавил Антона В. Зонненлихта», «Лора Семеониди: Да сгинут водянка и ящур! Даёшь перерыв на обед!», «Лора Семеониди добавила Антона В. Зонненлихта».

Чисто из любопытства Настя щёлкнула по ссылке и увидела страничку преподавателя по английскому, у которого сегодня так сладко уснула на паре. С аватары – студийной чёрно-белой фотографии – Антон В. Зонненлихт смотрел немного устало и снисходительно: так мог смотреть Людовик какой-то-там, говоря: «Ну что же поделать, если нет в людях моего совершенства». Настя мельком пролистала страничку: не женат, образование и карьера скрыты, фотографий больше нет, зато аудио – немерено, и все классическая музыка, а на стене уже отметилась Юлька с бодрым «Добрый вечер, Антон Валерьевич!!!»

Зонненлихт был в сети. Повинуясь внезапному порыву, Настя добавила его в друзья и написала сообщение: «Здравствуйте, Антон Валерьевич! Упражнения я сделала и лекцию переписала. Простите ещё раз. Настя» – не надеясь, в общем, на ответ. Преподаватели сидят в интернете не ради того, чтобы общаться с нерадивыми студентками, особенно такие, как Зонненлихт, у которых идеальная стрижка, волосок к волоску, и галстук стоит дороже, чем получает Настина мама. Впрочем…

Сообщение от Игоря: «Ты тоже англичанина добавила? Он сухаридзе, но прикольный)))))))»

И сообщение от Зонненлихта: «Высыпайтесь всё-таки дома, хорошо?»

Настя улыбнулась и снова увидела тень. На фотографии преподавателя она закрывала почти весь задний план.

* * *

Откуда берутся тени? Не те, обычные, которые отбрасывают все предметы и которые, как говорят, исчезают в полдень, а другие, которые мы замечаем тогда, когда нам больно, страшно, когда мы устали или напряжены. Конечно, они маскируются под самые заурядные тени от привычных вещей, но краем глаза мы замечаем, что они двигаются и живут своей жизнью, словно животные, которые притворяются спящими, но между тем наблюдают за нами из-под век. Потому-то не хочется поворачиваться к ним спиной.

Настя поставила точку и нарисовала под написанным цветочек. Лекция по культурологии её не интересовала нисколько, а слайды, что показывала Лилия Сергеевна, навевали тоску. Однако на лекциях и практике по культурологи шёл строгий учёт, в конце семестра грозил экзамен, а Лилия славилась жёстким нравом, и потому в аудитории сидел практически весь поток, даже самые отъявленные прогульщики зевали на последнем ряду.

Настя смотрела в окно, чувствуя, что живёт на автопилоте. Вчера она таки легла спать в двенадцать, но проворочалась без сна до половины третьего, и утром, поглядев на себя в зеркало, поняла, что похожа на зомби.

По институтскому дворику шёл Зонненлихт. С утра сыпало снежными хлопьями, и его роскошное чёрное пальто пятнало белым. Тени не было, вернее, она плелась за ним – обыкновенная, серенькая, скучная, в ней не было ничего, что могло бы привлечь внимание.

В конце концов, что ты к нему привязалась, уныло подумала Настя. Спать надо больше и заниматься, а не страдать фигнёй. Скоро не то что тени – черти начнут мерещиться, а с Зонненлихтом халява не прокатит, с таким можно и из универа вылететь на раз-два. Из-за непрофильного английского. Так что заниматься, заниматься и ещё раз заниматься…

Словно уловив её мысль, Зонненлихт во дворе остановился и мазнул взглядом по окнам. Настя опустила голову к тетради.

* * *

В столовой на большой перемене было не протолкнуться, однако Настя умудрилась отвоевать себе чай, булочку и место на подоконнике – свободных столов-стульев не оказалось. В спину дуло, но Настя предпочитала игнорировать мелочи. На следующей паре предстояла пересдача, из-за неё пропуск английского, от стипендии оставались совершенно неприличные крохи, булочка кончилась как-то уж очень быстро, а на улице выла метель – в общем, поводов для радости было не особенно много.

Когда из шума вырвалось:

– Антон, и всё-таки я бы вам очень советовал исповедаться и причаститься, – то Настя будто пробудилась ото сна и посмотрела вокруг осмысленным взглядом. Неподалёку от неё, за столиком, расположились отец Даниил, священник университетской домовой церкви, и Зонненлихт, причём на лице преподавателя было настолько презрительное выражение, будто он в эту минуту брезговал всем миром, в том числе и отцом Даниилом, которого в универе все любили. Священник, впрочем, не испытывал дискомфорта – в его взгляде Настя видела искреннее сочувствие и понимание.

– И что мне это даст? – процедил Зонненлихт.

– Успокоение, – промолвил отец Даниил. – Вам действительно станет легче, Антон, можете мне поверить.

Зонненлихт скривился ещё сильнее и посмотрел на священника так, что Настя вздрогнула. Ей показалось, что преподаватель сейчас ударит отца Даниила, настолько жутким было выражение его лица.

Но этого, разумеется, не произошло. Напротив, Зонненлихт произнёс такое, чего Настя никак не ожидала.

– Простите, – сказал он. – Я ещё не могу совладать со своим отвращением.

Священник кивнул.

– Можете рассчитывать на мою помощь, Антон.

Студенты помаленьку начали тянуться на выход: через десять минут начиналась пара. В столовой образовались свободные места, стало потише, почти все лотки у поваров опустели. Настя сидела, не в силах пошевелиться.

Тень за спиной Зонненлихта клубилась и переливалась всеми тонами и оттенками чёрного. Отец Даниил смотрел прямо на неё, и Настя поняла, что он тоже её видит, но она его не пугает, наоборот, выглядит совершенно естественной, и священник был бы скорее испуган её отсутствием.

Теперь ей стало жутко.

– Я к вам обязательно зайду, – пообещал Зонненлихт, посмотрев на отца Даниила чуть ли не виновато. После высокомерного презрения такой взгляд был совершенно неожиданным; впрочем, Настя подумала, что теперь может ожидать чего угодно. – Думаю, наша встреча не случайна.

Священник ободряюще улыбнулся.

– В этом мире нет случайностей, – промолвил он.

Внезапно Зонненлихт посмотрел на Настю в упор, и его холодный взгляд был едва ли легче пощёчины. Настя сделала вид, что старательно изучает написанное в тетради и не замечает ничего кругом.

Её лизнуло ледяным снежным ветром. Настя вздрогнула, но головы от тетради не подняла, только отпила чаю.

Ударивший по ушам звонок стал для неё спасением. Когда Настя посмотрела по сторонам, Зонненлихта в столовой уже не было, а отец Даниил спокойно допивал чай.

Настя вздохнула, отнесла пустой стакан в окошко приёма посуды и пошла на пересдачу.

* * *

С пересдачей пришлось помучиться, однако в итоге пожилая преподавательница сменила гнев на милость и собственноручно начертала «зачтено» в Настиной зачётке. Настя отнесла допуск в деканат, и, потоптавшись у расписания – не узнав, впрочем, ничего нового – отправилась в читальный зал готовиться к практикуму по социологии: там препод был молодой аспирант, рьяный и фанатичный; короткой юбкой, как с прочими аспирантами, тут не обойтись. Занятия на её потоке уже закончились, однокурсники в большинстве своём разошлись по домам, впрочем, Игорь наверняка тоже кукует над толстенным «Введением в социологию» – вот и хорошо, не придётся скучать одной.

Возле читального зала Настя столкнулась с Зонненлихтом. И не просто столкнулась – влетела в него и застыла, окаменев и дыша через раз, воспринимая только хлёсткий серый взгляд и лёгкое облако дорогого одеколона. Если не везёт, то это надолго…

– Антон Владимирович… Простите… Я не прогуливала, у меня пересдача…

– Валерьевич, – поправил Зонненлихт, глядя на оцепеневшую Настю с таким омерзением, будто едва сдерживал подступающую тошноту. – Смотрите под ноги, Ковалевская. Это полезно.

Облако одеколона отплыло. Настя стояла неподвижно, сгорая со стыда. И занятие пропустила, и отчество перепутала, и вообще она дура, дура, неисправимая дура, неизвестно из какой дыры выползшая на белый свет!

Ей захотелось плакать. Не чувствуя собственных ног, Настя опустилась на ступеньку. Что вообще происходит? Почему у неё такое чувство, будто она угодила в глубокую вонючую яму и обречена находиться в ней до скончания века… Подумаешь, не грозит стипендия в новом семестре, не хватает денег, мелкие проблемы с новым преподом, пересдача эта чёртова, метель, холодная пустая комната, одиночество, нудные пары – по большому счёту нет повода расстраиваться и видеть подозрительные тени там, где их нет…

Тень лежала на площадке между этажами, антрацитово-непроницаемая и спокойная. Настя вытянула шею: Зонненлихт стоял на площадке, прямо под знаком «Курить запрещено» и щёлкал зажигалкой, в которой, судя по всему, кончился бензин. Настя шмыгнула носом, провела ладонью по щеке и полезла в карман.

– Антон Валерьевич…

Зонненлихт шагнул в сторону и посмотрел на неё. Тень не дрогнула.

– Что, Ковалевская?

Настя бросила ему зажигалку. Спонтанное решение, примерно такое же, как вчера, когда она открыла его страничку и нажала «Добавить в друзья».

Зонненлихт поймал зажигалку, и по его лицу скользнула тень улыбки, словно он действительно попытался быть непринуждённым и сердечным, хотя это ему совершенно не свойственно.

– Спасибо, – ответил он, закурил и швырнул зажигалку обратно. Она ударила Настю по лбу; Зонненлихт понимающе улыбнулся, словно и не ожидал ничего другого.

– Настоящее длительное время. Сборник упражнений, номера с одиннадцатого по семнадцатый, – произнёс он. – Практикум в понедельник.

* * *

Статус Лоры: «Е*анько, подай патрон».

Статус Игоря: «Не кормите сетевого тролля, покормите лучше Игорька».

Юлька добавила в друзья семерых студентов из артухи и одного из медколледжа.

Настя лениво перелистывала странички чужих судеб. На стене Васи нарисовали питона, Саша сменил семейное положение и встречается с Леркой со второго курса, у Володи новые фотографии с отдыха в Египте, похожие на тысячи других фотографий из тех же мест, Лучик пишет о любви в шкафу и новых панталонах с начёсом, Танечка взывает о помощи по термеху, Лена, Майя и Никита идут на концерт группы «Ехидный конь», причём лидер «Ехидного коня» Митяй с исторического туда вообще не собирается, и даже не в курсе, что концерт будет. Аватару Лёши по кличке «Жабонь», где он подбоченился в позе Дон-Жуана (хотя какой из него Дон-Жуан, понятно по прозвищу), все хвалят и советуют дарить девушкам с автографом, местечковый поэт Миньковский выпустил новый сборник, и фанатки хвалят его до небес, Катрин посеяла тетрадь с лекциями и плачет горькими слезами, а камрады её утешают, но ни один не предлагает конкретной помощи, а Антон Зонненлихт…

Антон Зонненлихт он-лайн. Только и всего.

Настя со вздохом покосилась в сторону своей стопки тетрадей. Упражнения по английскому она уже сделала, недаром в школе это был один из её любимых предметов, но что-то ей подсказывало, что на пару в понедельник она снова не попадёт. Обязательно что-то случится: консультация по курсовой, падение на льду, банальное «просплю»… А дело только в том, что ей не хочется туда идти. Вот не хочется, и всё.

«Что было на английском?» – написала она Игорю, и в ожидании ответа раскрыла приложение и принялась стрелять по разноцветным пузырям.

«Ну что… правила, упражнения… Потом запись слушали про Лондон. Ты этику пересдала?»

Настя расстреляла очередную гроздь пузырей и ответила:

«Конечно. Прикинь, наткнулась на Зонненлихта потом((((»

«Я так чую, халявы с ним не получится, – отписал Игорь. – Хотя Юлька с ним вроде подружилась… Ну да ты знаешь Юльку, без мыла в жопу влезет».

Юлька… Конечно. Весь арсенал женских уловок плюс нормальная голова на плечах. Убийственное сочетание, позволяющее очаровывать до потери памяти всех преподавателей мужского пола и дружить с преподавателями пола женского. Впрочем, насколько Настя успела заметить, Зонненлихта меньше всего интересуют любовные утехи с доступными студентками.

«И что, ей что-то там светит?» – спросила Настя, пытаясь вложить в сообщение весь ей доступный скепсис.

«Это же Юлька, – написал Игорь. – Ей всегда что-нибудь да светит».

Статус Славы: «Сегодня в зале на Новом Арбате – реггетон, бачата, медленный хастл!»

Статус Майки: «'Well, I'd rather not get involved. I never talk to my neighbour, I'd rather not get involved'.. It matters little to me now what people think about me.» Как обычно, умно и ни о чём.

Антон В. Зонненлихт. Офф-лайн.

* * *

В понедельник вошёл дождь. Небо нависло низко-низко, тёмно-серые тучи рвали животы об антенны, и было настолько мрачно, что казалось, будто вот-вот – и холодный ливень хлынет с потолка. Студенты ходили осунувшиеся, подавленные, словно после долгой болезни; Настя подумала, что отдала бы всё, что имеет, за один лучик солнца. Пусть бы оно выглянуло в прореху среди туч, скользнуло по лицам ласковыми лучами, хотя бы просто напомнило о себе, а то уже и не верится, что где-то за грязной, клокастой, истекающей водой серостью существует и солнце, и великолепная синева.

Солнце не появилось. Настя ещё немного постояла у окна, а затем начала спускаться по лестнице, задумчиво похлопывая ладонью по перилам. Её обогнал Сашка с пятого курса со стопкой книг в руках, зацепил сумкой, и даже…

Собственно, то, что она падает, Настя поняла уже постфактум – пролетев кувырком по лестнице и хлопнувшись на площадку. Левую ногу пронзила такая боль, что Настя заорала в голос. Всё, привет. Перелом или вывих, и, как заказано, на английский она не попадёт…

Вокруг неё собирался народ. Сашка, разроняв все книги, пытался её усадить, кто-то из девчонок натягивал куртку, чтобы бежать в соседний корпус за медсестрой, Настя смотрела на изуродованную ногу со смещённым суставом и выла от боли.

– Е-моё, Насть, ну как же ты так…

– Осторожней надо бегать…

– Иди ты, умная! Тут грязь, скользко…

– Насть, держись, ща медсестра придёт, держись!

Потом появилась тень. Коснулась её вытянутой искалеченной ноги, постояла, отступила. Сквозь слёзы Настя увидела Зонненлихта – как всегда изящного, холодного, с презрительно изогнутыми губами. Он смотрел на неё, словно на гусеницу, попавшую под каблук: грязь, которая всё портит… Ребята замолчали, кто-то даже отошёл в сторону. Где-то позади шмыгнул носом Сашка, совершенно по-детски.

Зонненлихт присел рядом на корточки, и, посмотрев на Сашу, коротко и хлёстко приказал ему:

– Держи.

Саша послушно обнял Настю, а Зонненлихт внезапно и резко дёрнул за пострадавшую ногу. Настя закричала, на мгновение пришла тьма, а когда она снова открыла глаза, то увидела, что сустав встал на законное место, а Зонненлихт с таким видом, будто ему пришлось полезть голыми руками в нужник, перевязывал ей колено чьими-то колготками. Неподалёку стояла Юлька и улыбалась понимающе и гордо; Настя поняла, чьи это колготки, но от усталости и боли не смогла даже кивнуть в знак благодарности.

– Всё, – проронил Зонненлихт и выпрямился. – Парни есть ещё?

Из толпы выступил Игорь, бледный до синевы. Казалось, ему сейчас тоже понадобится медицинская помощь. Зонненлихт смерил его тяжёлым взглядом и приказал:

– Поднимайте её и несите в травму. Митько, я вас освобождаю от занятия, можете не торопиться.

– Спасибо, Антон Валерьевич, – прошептал Игорь. Зонненлихт обернулся на Настю; она посмотрела ему в глаза и едва слышно промолвила:

– Спасибо…

Зонненлихт усмехнулся, подхватил свой небрежно оставленный у перил портфель, и стал спускаться по лестнице. Что будет дальше с Настей, его не интересовало. Игорь проводил преподавателя взглядом и подошёл к Саше и Насте.

– Ну что? – проговорил он. – Понесли?

У выхода им встретилась медсестра. Замотанная, заполошенная, она несла в руке аптечку, в которой, как достоверно было известно, находились вата, зелёнка и анальгин.

– Что? – закричала она. – У этой перелом?

– Вывих, – поправил Игорь, и Настя ощутила, как его повело на сторону. Однако он удержался. – Справимся.

* * *

В травматологии Насте наложили гипс, выдали больничный на две недели и отпустили с миром. Игорю всё-таки понадобился нашатырь; Настя и Саша сидели в приёмном покое на лавочках, обтянутых прохудившимся во многих местах дерматином, и ждали, пока третий товарищ окончательно придёт в себя.

– А я крови боюсь, – вдруг признался Саша. – Когда на анализы иду, то хоть святых выноси. Хорошо, что я не женщина, у вас каждый месяц кровь…

Настя не сдержала улыбки.

– Смешной ты.

Саша покраснел и отвёл глаза. Настя подумала, что по большому счёту ничего о нём не знает. Пятикурсник, вроде бы живёт в общаге, а так… Настя пристально посмотрела на него: высокий, светлые волосы с лёгкой волной, упрямое выражение лица и одежда из сток-магазина. Студент. Такой же, как и тысячи других.

Дальше она не додумала: в коридор вышел Игорь, уже с лёгким румянцем на щеках.

– Ну что, понесли? – сказал он. – Тут недалеко, всего три остановки.

– Ребят, я смогу идти, – попробовала встрять Настя, но парни только отмахнулись и сцепили руки в замок.

– Садись давай.

На улице было отвратительно. Дождь перестал, похолодало, и снежная каша под ногами стала подмерзать. Ботинки у ребят периодически скользили; тогда Настя вздрагивала и думала, что если её сейчас уронят, и она сломает или вывихнет что-нибудь ещё, то это будет достойным венцом её карьеры неудачницы.

– И ведь это же центральная панель… то есть улица, – бормотал Игорь.

На остановке было полно народу: закончились пары в педе и юридическом. Глядя, как студенты штурмом берут троллейбус и маршрутки, Саша прикинул и произнёс:

– Всё-таки пешком, Игорёк. Не влезем.

– Может, влезем? – попробовала предложить Настя, но мужская часть их компании хором заявила:

– Пешком!

Но пешком идти им не пришлось. Возле остановки затормозил тёмно-серый внедорожник, больше похожий на танк, чем на гражданскую машину. Дверь со стороны пассажира открылась, и оттуда выглянул отец Даниил.

– Здравствуйте! – дружно протянула троица, а отец Даниил улыбнулся и сказал:

– Здравствуйте, ребята. Усаживайте Настю, мы её подвезём.

То, что за рулём машины находится Зонненлихт, Настя поняла только тогда, когда Саша устроил её на заднем сиденье и примостился рядом. Игорь помахал им рукой и тотчас же умудрился ввинтиться в переполненный автобус, а Настя подумала, что сейчас больше всего хотела бы оказаться за километр отсюда. Зонненлихт покосился на неё через плечо, и процедил:

– Куда?

– До поворота на Пушкинскую, до остановки, – промолвила Настя. Отец Даниил ободряюще ей улыбнулся.

– Там же до жилых домов чуть ли не километр.

Зонненлихт вздохнул.

– Какой адрес, Ковалевская?

Настя назвала адрес, искренне и от всей души желая сейчас провалиться сквозь землю куда-нибудь в Австралию, или что там находится на другой стороне земли. Машина отъехала от остановки, и Настя вдруг обнаружила, что Саша держит её за руку.

Ей стало жарко.

– Настя, серьёзное что-то? – спросил отец Даниил.

– Вывих, – ответила Настя. – Две недели больничного.

Тень лежала, распластавшись по машине, придавливала обивку, текла по дороге. Но Саша держал её руку в своей, поэтому было не страшно, поэтому можно было не зажмуриваться и отступать, а противостоять.

– Упала?

– Я уронил, – признался Саша. – А Антон Валерьевич сустав вправил.

Отец Даниил обменялся с Зонненлихтом выразительными взглядами, будто хотел сказать: «Ну вот! Именно этого я и ожидал!», на что Зонненлихт будто бы ему ответил: «Так совпало, только и всего».

– Всё будет хорошо, Настя, – пообещал отец Даниил. – Я буду за тебя молиться.

– Спасибо, – ответила Настя и добавила: – И вам тоже, Антон Валерьевич.

– И Симакович за колготки, – хмыкнул тот. – Пожалуйста, Ковалевская. Если ещё вздумаете падать, то убедитесь заранее, что я неподалёку.

Саша покосился в сторону Зонненлихта весьма неприязненно, но промолчал, только сильнее сжал Настину руку. Машина свернула на Пушкинскую, миновала пустыри с торчащими из-под снега горбылями прошлогодних растений, проехала мимо заброшенной стройки, и наконец, свернула во дворы старых домов барачной постройки, в одном из которых Настя снимала квартиру.

– Спасибо, Антон Валерьевич, – сказала Настя, когда Саша выгрузил её возле подъезда. – И вам, отец Даниил.

Священник благословил её, а Зонненлихт только фыркнул, причём не совсем понятно было, к чему фырканье относится. Машина отъехала от дома и свернула в проулок; проводив её взглядом, Саша произнёс:

– А странный этот Антон. Очень странный.

* * *

С гипсом было ужасно неудобно. Пару дней Настя маялась, привыкая к тому, что едва ходит, и просыпается ночью всякий раз, когда надо перевернуться, а потом более-менее пообвыклась.

Четырнадцать дней казались бесконечными. За окном шёл мокрый снег, приятели писали сочувственные сообщения, Настя томилась от безделья, написав черновик курсовой за сутки и проделав вперёд упражнения по английскому. На второй неделе она от нечего делать прочитала по второму кругу все имевшиеся в наличии учебники, и даже – даже! – сборник стихов Марка Дубинского (кто знает, тот поймёт, остальным придётся верить на слово). В интернете были исхожены все ссылки, несколько раз пролистаны страницы друзей и друзей Настиных друзей, найдена пара свежих анекдотов и тотчас же забыта – в итоге время остановилось и идти вперёд категорически отказалось.

Думала ли Настя, что, сидя у окна с кружкой чая и положив загипсованную ногу на табуретку, будет скучать по универу, по лекциям, по гулким огромным аудиториям с запахом мела и тоски – словом, по всему, что раньше ругмя ругала и видеть не хотела… Она сидела на стуле, поставив чашку на подоконник, и смотрела, как едут по Пушкинской машины, как идут пешеходы, как собаки выгуливают хозяев, и ей было тоскливо так, что хотелось завыть.

Она написала Юльке смс-ку с просьбой купить коньяку – хотелось напиться и задавить меланхолию хотя бы временно. Юлька не ответила, и слава Богу: постфактум Настя поняла, что вполне могла бы впасть в запой. Прыгая по комнате и кухне, выискивая то, что можно сделать ещё, Настя нашла фотографии с первого курса, которые решила отсканировать и поместить в альбом: это развлекло её на вечер, вызвало лёгкую истерику у Виты, которая увидела себя пьяную в дымину и ненакрашенную, и, когда все обсуждения по поводу закончились, Настя поняла, что ночью умрёт от тоски.

Когда она писала тоскливо-ироничную заметку по поводу гипса в свой живой журнал, во всём квартале вырубили свет. Настя чертыхнулась, кое-как выбралась из-за компьютера, и, подсвечивая себе мобильником, отправилась в туалет – искать фонарик. В подъезде хлопали двери, на площадки выходили соседи, и кто-то уже ругался и звонил в аварийку; Настя вытянула фонарик с полки и сдвинула рычажок.

Её отражение в зеркале было странным и пугающим. И… везде была тень.

* * *

Настя вышла на занятия во вторник, как раз к концерту по поводу Дня защитника Отечества. Хохлова, замдекана по воспитательной, не к добру вспомнила, что Настя умеет танцевать, и втолковывать что-то ей было бесполезно. Стоя на большой перемене в деканате – где толпились студенты с документами и личными проблемами, беседовали преподаватели и декан, немолодая усталая тётка, говорила сразу по двум телефонам, – Настя показывала Хохловой больничный, тыкала пальцем в несгибающуюся ногу, в конце концов, даже пустила слезу, но Хохлова стояла как идол, и сдвинуть её сумел бы только танк, да и то вряд ли.

– Тебе трудно?

– Да, мне трудно! Я еле хожу, Анна Леонидовна! А вы хотите вальс!

– Между прочим, ты значилась в программе ещё с нового года! Я с пуста места народ не набираю!

Окружающие, знавшие манеру Хохловой работать на рывок, дружно хмыкнули.

– Ну Анна Леонидовна, миленькая, – принялась канючить Настя. – Разве ж я вам когда отказывала? И газету рисую (Хохлова кивнула), и песни придумываю (Хохлова снова кивнула), и выставку фотографий в том году одна устроила (и опять Хохлова кивнула), но теперь…

– И теперь не откажешь! – подытожила Хохлова. Настя едва не выругалась и огляделась по сторонам в поисках поддержки.

Поддержка таки пришла, но не с той стороны, откуда ожидала Настя, и не ей самой… Аспирант, ведущий у них социологию, странный и неприятный тип, всегда носивший чёрное, и чьё имя-отчество-фамилию Настя никак не могла запомнить, внимательно слушал перепалку, а потом всё же решил встрять:

– Анна Леонидовна, она станцует. Со мной.

Хохлова от такого содействия прямо расцвела, а Настя едва не заплакала. Чёрт, чёрт, ну почему!

– А вы танцевали раньше, Сергей Владиленович? – расплылась в улыбке Хохлова. «Сергей Владиленович, Сергей Владиленович», – повторяла Настя, чтобы не забыть. Вот почему, если не везёт, то это надолго и всерьёз? И покатятся со смеху сокурсницы, и подавятся поп-корном сокурсники, когда увидят эту чудную пару…

– Причём в профессионалах, – сказал аспирант таким тоном, что Настя покраснела от стыда за свою любительскую группу.

И в это время где-то позади рассмеялись, причём глумливо и от души. Настя обернулась и увидела, что в кресле в дальнем углу сидит Зонненлихт и смотрит прямо на неё, прикидывая, видимо, как она будет смотреться в паре с аспирантом, и его выводы явно были достойны всей возможной язвительности. Настя хотела сказать, что смеяться тут не над чем, но тут Зонненлихта заслонила секретарь с ворохом бумаг, а когда она отошла в сторону, Зонненлихт с абсолютно непробиваемым выражением лица читал деловой журнал на английском языке.

«У меня же практика завтра», – растерянно подумала Настя, а Хохлова завершила разговор:

– Вот и отлично, тренируйтесь, – и улыбнулась аспиранту настолько приторно, что Настю замутило.

Она снова покосилась на Зонненлихта. Тот равнодушно перелистывал страницы и не обращал на неё ни малейшего внимания. Тень тихонько лежала под креслом.

* * *

Настины туфли, в которых два года назад она ходила на занятия в студию бальных танцев, были ей категорически малы. Настя подумала и достала чешки, решив, что на самом концерте будет выступать в сапогах. Во-первых, они больше подходили для образа медсестры, танцующей с солдатом в лесу прифронтовом, а во-вторых, мучить каблуками больную ногу она не считала нужным.

Аспирант ждал её после занятий в пустом актовом зале: в хороших ботинках и профессиональной тренировочной одежде. Переобуваясь, Настя с тоской косилась в сторону разминающегося партнёра, и думала, что смотреть на танец притащится весь поток, а ей бы хотелось танцевать с Сашей, раз уж на то пошло, а завтра практика по английскому, на котором она месяц не была, и этот мокрый снег, кажется, будет вечным…

– Венский или медленный?

– Венский, – сказала Настя. Вряд ли солдат и медсестричка будут выписывать в минуты мирной передышки дикие связки медленного вальса. Аспирант включил музыку и подошёл к ней.

«Не хватает только 'пермете ву, мадмуазель'«, – думала Настя, кружась в его объятиях по сцене. Танцевал он действительно хорошо, а у Насти плохо работала больная нога, и хотелось Насте, чтобы всё оказалось сном, и она проснулась в далёком Богоявленске, дома, весной, и открыла окно, чтобы цветущие сливы заглянули в комнату, и чтобы было раннее утро, и солнце едва-едва выглядывало из-за горизонта…

– Тренируетесь?

«Нет, блин, сваи заколачиваем», – сердито подумала Настя. Хохлова стояла возле сцены и рассматривала их с интересом и удовольствием: так кот рассматривает новое блюдо, которое явно собирается быть вкусным. Аспирант выпустил Настю, та немедленно и демонстративно принялась растирать ногу.

– Тренируемся, Анна Леонидовна, – сказал он. – Всё получается.

«Оптимист хренов», – хмуро подумала Настя. В зал тем временем влетела стайка девчонок с её потока – судя по всему, им невероятно приспичило полюбоваться, как аспирант обнимается с Настей под видом вальса.

Настроение стало хуже некуда.

– Девки, вы чего? – спросила Настя. Леночек Васильева улыбнулась ей максимально широко и белозубо и ответила:

– А вы тут танцуете, да?

– Нет, мы тут сваи заколачиваем, – мрачно ответила Настя. Хохлова довольно улыбнулась и обернулась к студенткам:

– Девочки, идёмте! Поможете мне с плакатами.

Девчата, искренне ненавидевшие бесплатный труд после окончания пар, уныло поплелись за ней. Аспирант покосился на Настю и подмигнул:

– Ну что? Будем надеяться, делегаций сегодня больше не будет?

– Давайте танцевать, – устало предложила Настя.

Получалось, конечно, не ахти. Аспирант хмурился, сердился, в конце концов сказал, что устал считать Настины ошибки и ждёт её на тренировке завтра в это же время. «Будто бы за ночь что-то может измениться», – устало подумала Настя, спускаясь со сцены к своим вещам. Аспирант некоторое время пристально рассматривал её, по-птичьи склонив голову набок; Настя не выдержала и спросила:

– Что?

Аспирант усмехнулся.

– Завтра у тебя социология. Не забудь.

Насте стало неприятно.

В половине шестого корпус был практически пуст. Волоча за собой по полу мешок с чешками и гетрами, Настя шла по коридору, мимо запертых аудиторий, и думала, что вот и ещё один день прошёл, через десять дней наступит весна, а это уже хорошая новость. Откуда-то издалека доносилась неуловимо классическая музыка: спецкурс по мировой культуре у первокурсников, автоматически отметила Настя. Скучно. Тяжко.

В читальном зале она вытянула со стеллажа папку с заданиями для практических по социологии, взяла на выдаче учебник Батыгина и забилась в самый дальний угол. До закрытия оставалось около часа, ксерокс уже не работал, и, глядя на объём того, что надо законспектировать, Настя едва не расплакалась. Всё было не так, всё было плохо, нога болела; Настя села за стол, решив записать всё, что успеет, но, начав предложение, бросила на полпути и уронила голову на тетрадь.

Жить не хотелось. Вот не хотелось, и всё; попробовав понять, почему ей так не везёт с начала семестра, Настя едва не расплакалась. Пикировки с Зонненлихтом, отсутствие стипендии, вывих, танец этот проклятый, и аспирант, который сунулся, куда не просят! Отбрехалась бы она от Хохловой, не впервой, так нет же, влез сам, и завтра семь шкур спустит на занятии, к которому она не успеет подготовиться… И крупное, и мелочи – всё в кучу, всё на неё.

Кто-то проходил мимо, потом остановился. Настя физически ощутила взгляд, равнодушно-спокойный, скользящий по ней с каким-то привычным, что ли, любопытством. Настя подняла голову и не удивилась, увидев Зонненлихта.

– Что? – спросила она, краем сознания отметив, что голос дрожит.

– Ничего, – сказал он. – Вы слишком громко плачете, Ковалевская.

Настя провела ладонью по щекам: действительно. И сама не заметила, что ревёт белугой, обливая горючими слезами учебник. Всё в порядке, всё нормально, всё будет хорошо…

– Вам-то что? – спросила она. Какое-то лихое бесшабашное чувство, стучавшее в виски, говорило, что ей нечего терять. Можно и похамить слегка. А можно и не слегка. – Какое ваше дело, идите себе мимо…

Зонненлихт демонстративно выдернул из-за соседнего стола стул и сел в проходе. Бросил портфель на колени.

– Всем преподавателям так грубишь или это моё особенное счастье?

– Со всеми людьми такой гад или это мне так повезло?

Внутренний голос сказал, что дни Насти в институте сочтены. Сейчас Зонненлихт встанет, пойдёт в деканат и напишет докладную на имя декана, что студентка Ковалевская обхамила его с ног до головы. Дальше будет тройной завал зачёта, не сдача оного комиссии и отчисление. Она прекрасно понимала, что так и будет, даже видела себя пред декановыми очами в позе царевича Алексея с известного полотна, но остановиться не могла: Остапа понесло.

Зонненлихт откинулся на стуле и стал рассматривать Настю с чувством и расстановкой, неспешно, будто изучая неожиданно попавший в личное пользование раритет. У Насти шумело в ушах.

– Что, думаете, как дальше издеваться?

– Вы знаете, нет, – покачал головой Зонненлихт. – Над вами и так уже судьба поиздевалась. Упавших я не добиваю.

Настя закрыла глаза. «Этого не может быть, – опустошённо подумала она. – Я не могу так с ним разговаривать. И он не может так разговаривать со мной. Это неправильно».

– Но вот поднять упавшего, и бить, пока он снова не упадёт, – медленно проговорила Настя, – это совсем другое удовольствие, правда?

– Разве я вас бью?

– Не только меня, Антон Валерьевич.

Зонненлихт вопросительно вскинул бровь.

– Вы же всех ненавидите, – сказала Настя, глядя на него в упор. – Как же вы так живёте, словно мы все грязь… Грязь под вашими роскошными ботинками… С чего вы так решили, хотела бы я знать…

Зонненлихт отвёл взгляд, и по его лицу скользнуло что-то вроде печали. Настя испуганно подумала, что сейчас он её ударит, и будет совершенно прав, она это заслужила. Пощёчину, и за лохмы, и об стол.

– Первое чувство, которое испытываешь, попадая сюда, – раздумчиво произнёс он, будто разговаривал сам с собой, – это отвращение. Самое настоящее отвращение. Ко всем, в том числе и к себе. Представьте себе то, что вам не нравится, то, чем вы брезгуете, то, что никогда не взяли бы в руки…

«Точно ударит», – подумала Настя и испуганно предположила:

– Какашка?

Зонненлихт усмехнулся. Не язвительно, как раньше, а почти по-доброму.

– Лучше жаба или паук. Страшно?

– Противно, – призналась Настя, уже ничего не понимая.

– Представьте, что вы, с вашим человеческим разумом, опытом, талантами, вдруг превратились в паука, – всё так же раздумчиво продолжал Зонненлихт. – В существо, которое вам омерзительно. Вы вынуждены жить по паучьим законам, установкам общества, морали, которая вам чужда. Вся ваша человеческая суть, все возможности, все силы и навыки ограничены уродливым телом насекомого, и из-за этого огромного количества вещей вы в принципе сделать не можете, – он ещё раз посмотрел на Настю, и теперь в его взгляде не было ехидной язвительности – только глубокая подлинная печаль, и Насте стало действительно страшно. – Самое страшное то, что вы помните, чем были. И видите, чем стали. Поэтому не стоит удивляться. Всё предельно логично.

Настя кивнула, растерявшись совершенно от полной нереальности происходящего, и тут её ткнули в плечо. Она вздрогнула…

…и проснулась в читальном зале. Шея затекла от лежания в неудобной позе, на щеке отпечатался контур учебника, и нога болела так, что Настя засомневалась, сможет ли встать.

– Они закрываются, – процедил Зонненлихт.

Настя ойкнула, судорожно схватившись за книгу. Дура, дура! Проспала целый час вместо того, чтобы конспектировать, и что делать завтра на семинаре? Она физически ощутила, как внутри что-то оборвалось и упало.

Зонненлихт протянул руку и легко вытянул книгу из стиснутых Настиных пальцев. Сделал несколько шагов в сторону выдачи.

– Маша, я возьму Батыгина до завтра?

– Конечно, Антон Владимирович! – звонко крикнула библиотекарша, выпускница мехмата и такая набитая блондинка, что становилось страшно. Зонненлихт криво ухмыльнулся.

– Неужели так трудно запомнить, как меня зовут… – сказал он и бросил книгу Насте. – Учи.

* * *

Социология стояла первой парой, и не нужно быть предсказателем, чтобы иметь уверенность в том, что Настю обязательно спросят. Аспирант вызвал её сразу, по первому же вопросу, и изучающе рассматривал, пока она рассказывала о социальных проблемах распределительных отношений. Его улыбка, одновременно жёсткая и плотоядная, красноречиво говорила о том, что халява Насте не грозит, и всем бы неплохо это уяснить.

Группа уяснила. Настя вернулась на своё место на последнем ряду, бросила учебник в котомку и открыла лекции Юльки по философии. Философ был давнишний Юлькин ухажёр, но лекции она записывала безукоризненно, памятуя о прошлогоднем провале, когда весь курс провёл один человек, а на экзамены пришёл совсем другой, и Юлька едва выплыла на тройку. Игорь, сидевший рядом, сосредоточенно списывал у Насти английский.

– С грамматикой он дрючит нереально, – заметил Игорь. – Даже Юльку.

– Что значит «даже» Юльку? – спросила Настя. – Юлька такая же, как мы. И английский знает ненамного лучше.

– Её никто больше не дрючит, – сказал Игорь. Настя хмыкнула.

– Понятное дело.

Аспирант постучал ручкой по столу, призывая к тишине. Настя сделала вид, что усиленно слушает доклад Лоры.

– А Сашка ушёл на заочное, – прошептал Игорь и пояснил: – Николаев Сашка, пятый курс.

Настя натурально раскрыла рот. Сашка? На заочное? На пятом курсе, за полгода до диплома?

– Да ты что… – только и смогла вымолвить она. – Как же его перевели-то? Пятый же курс…

– Сказал, по личным обстоятельствам. Он вообще хотел уходить, декан еле отговорила.

– Последний ряд, тихо! – рявкнул аспирант.

* * *

Английский был на четвёртой паре. Зонненлихт сидел за столом над журналом и не поприветствовал группу даже кивком.

– Сборник упражнений, с тридцатого по тридцать восьмое, – сказал он, не поднимая головы. – Сделаете и можете идти домой.

По группе прошёл лёгкий ветер шёпота.

Копаясь с завершённым и простым прошедшим временем, Настя периодически поглядывала в сторону Зонненлихта. Выглядел он сегодня не очень: бледный, осунувшийся, какой-то опустошённый, он создавал впечатление тяжело больного либо потерявшего всё и смирившегося с потерей. Прежний глумливый и язвительный хлыщ куда-то подевался: за столом сидела его оболочка, не более.

Насте стало жутко.

Повинуясь уже знакомому чувству, она сгребла со стола тетрадь и учебник и подняла руку.

– Можно вопрос, Антон Валерьевич?

Зонненлихт скользнул по ней невидящим взглядом и кивнул. Настя выбралась из-за стола и подошла к преподавателю.

– Вот тут мне не очень понятно, – сказала она, указывая на пункт в упражнении. – По-моему, и так, и так получается…

Зонненлихт взял её тетрадь, просмотрел записи, а затем вынул ручку и написал правильный вариант – всё это, не произнеся ни звука.

– А почему? – спросила Настя. – Ведь по правилу на завершённое время похоже…

Зонненлихт вздохнул и закрыл тетрадь.

– Потому что здесь факт в прошлом, без привязки к настоящему времени, Ковалевская.

Настя издала невнятное «угу», ожидая, что получит знакомый презрительный взгляд, но этого не произошло: Зонненлихт потерял к ней даже минимум интереса и стал смотреть за окно. Сев на место, Настя снова занялась упражнениями: мало ли что у кого произошло? Не суй нос в чужой вопрос, дольше проживёшь: для неё сейчас важно то, что есть возможность уйти с занятия раньше и сходить в столовую перед тренировкой.

Почему же ей тогда не по себе, причём настолько, что она готова вскочить и убежать?

Настя вытянула шею и заглянула под преподавательский стол.

Тени не было.

Совсем.

Настя шлёпнулась на место, закусив губу, чтобы не вскрикнуть. Тень исчезла, а за это время Настя так привыкла к тому, что Зонненлихт с ней неразлучен, что теперь её отсутствие… Тьфу ты! Глупости! Не мог же он потерять тень!

Настя высунулась снова и принялась рассматривать пол под ботинками Зонненлихта. На сей раз это не осталось незамеченным: преподаватель поднял голову и спросил:

– Что-то потеряли, Ковалевская?

– Нет, – промямлила Настя. Тень, конечно, была, но серая и мелкая, чужая, не принадлежавшая Зонненлихту никогда. Он потерял тень и заболел?

– Тогда работайте, – скучно посоветовал Зонненлихт. – Это полезно.

Колкость не прозвучала. Насте снова стало страшно. Зонненлихт с пустыми глазами варёной рыбы пугал её гораздо больше, чем Зонненлихт с тенью; вот уж верно говорят, что чёрт знакомый лучше чёрта незнакомого… Ну и денёк выдался: Саша ушёл так, что это похоже на паническое бегство, Зонненлихт пугающе иной, да ещё и тренировка с аспирантом сегодня. Скорей бы уже прошёл этот дурацкий концерт… Но всё-таки, где же его тень? Неужели действительно ушла? Настя сама не ожидала, что будет рассуждать об этом настолько серьёзно, хотя жизнь и приучила её к тому, что нельзя всё отметать сразу и напрочь.

– Ковалевская, вы спите?

Настя встрепенулась и увидела, что за размышлениями и не заметила, что вся группа уже сдала работы и разошлась по домам. Зонненлихт откинулся на спинку стула и рассматривал её с ироничным любопытством – не злым, как раньше, а почти спокойным.

– Н-нет, – промолвила Настя, – нет… Я уже… Я почти дописала…, – и принялась строчить в тетради. – Сейчас…

– Да не спешите, – милостиво позволил Зонненлихт и снова отвернулся к окну. Настя скосила глаза к стеклу: что там можно рассматривать? Серый двор, пара в хлам пьяных первокурсниц плетутся к воротам, мокрый снег к вечеру застынет, и с плясок Настя поползёт враскоряку и со скоростью черепахи…

Что-то тёмное дрогнуло под её стулом. Настя посмотрела вниз и увидела тень. И никуда она не делась – лежала на полу, окутав её ноги, и ждала.

Словно ледяной палец скользнул по её позвоночнику. Настя взвизгнула и запрыгнула на стол. Страх, охвативший её, был настолько велик, что она на какое-то мгновение потеряла связь с реальностью, а когда обрела его снова, то обнаружила, что уткнулась лицом в плечо подбежавшему к ней Зонненлихту.

– Что там?

– Там… там она…

– Кто? Крыса?

Настю трясло так, что зубы стучали. Прикосновение тени было мягким и влажным, и оставляло ощущение старого склепа, в котором замурован живой человек и не имеет сил выбраться – и поэтому лежит в пыли у выхода, пытаясь ловить растрескавшимися губами струйки свежего воздуха. Зонненлихт заглянул под стол.

– Никого там нет.

Настя посмотрела под стол. Тени там не было – она уползла на своё законное место, к ботинкам Зонненлихта. Сыто чавкнула, присосалась, растянулась по полу за ним: Настя поняла, что не сможет больше ходить на английский. Никогда, ни за что, её теперь сюда на верёвке не затянуть. Пусть отчисление, пусть академ, пусть заочное – но если тень прикоснётся к ней снова, это кончится деревянным сюртуком.

– Никого там нет, – повторил Зонненлихт. Взял Настю за подбородок сухими прохладными пальцами и посмотрел в глаза. – Нет никого, а если и было, то ушло.

Настя впервые заметила, что глаза у него не серые, а зелёные; впрочем, она впервые находилась к нему настолько близко так долго, и ситуация была неудобной, неловкой, нарочито комедийной… На английский больше не пойдёт, и самого Зонненлихта будет десятой дорогой обходить.

– Крыса? – спросил он, и Настя услышала, что он хотел сказать на самом деле: «Я знаю, что ты видела мою тень, но для тебя будет лучше, если ты решишь, что тебя напугала крыса. Впрочем, я не настаиваю».

– Угу, – кивнула Настя и сползла на стул, молясь о том, чтобы не коснуться его тени снова. Зонненлихт улыбнулся, холодно и спокойно, теперь это был прежний холёный и язвительный хлыщ, для которого все окружающие были грязью под ногами. «Я с ума схожу», – подумала Настя.

– Никого там нет, – произнёс Зонненлихт. – Заканчивайте работу.

* * *

Возвращаясь домой с тренировки – нога сегодня почти не болела, и аспирант был доволен, а завтра предстояло собственно выступление, и Настя несла в пакете зелёную форму – Настя наткнулась на Сашу.

Он стоял в гулкой подворотне, которую студенты называли Пьяной дыркой – на большой перемене здесь во все времена года все поколения студиозусов пили пиво. В первую минуту Настя Сашу не узнала: тусклый свет фонаря выявил не студента-отличника, а опустившегося наркомана, мимо которого хотелось пройти побыстрее, и только когда тот окликнул:

– Настя, привет, – та поняла, что перед ней именно Саша. Грязный, без шапки, с немытыми волосами, свисающими сальными прядями – но именно Саша.

– Что с тобой? – спросила она. – Саш, ты что?

Сашу качнуло; он выбросил руку и схватился за её плечо.

– Ничего… Неважно, – хрипло произнёс он. – Как твоя нога?

– Уже пляшу, – ответила Настя. – Саш, что происходит?

Саша резко втянул ноздрями воздух, будто принюхивался, и его губы трагически дрогнули.

– Саш, ты пьяный? Или курил? Саш… Да что с тобой?

По его щеке пробежала слеза.

– Всё напрасно, Насть… Вот совсем всё. Ты только держись, ладно?

Он всхлипнул и выпустил её плечо.

– Пока.

И исчез. Отступил во мрак, слился со стеной; Настя застыла с раскрытым ртом, пытаясь уловить его шаги, но Пьяная дырка была пуста, лишь откуда-то с улицы доносился шум машин и голоса людей.

* * *

Выступление прошло на удивление хорошо. Настя с аспирантом открыли концерт, три минуты кружились по сцене под аплодисменты зрителей, и, когда танец закончился, и пара вышла на поклон, то, глядя на зрителей, Настя поняла, что случился триумф, а не позорище. За кулисами, когда она снимала гимнастёрку, к ней подошла Катя из отдела по воспитательной работе и спросила:

– У тебя приличное платье есть?

– А что? – поинтересовалась Настя, по новой перематывая колено эластичным бинтом. Аспирант, давно сменивший гимнастёрку на дорогую рубашку, косился в её сторону с интересом.

– Сегодня банкет, Светлана Сергеевна хочет, чтобы вы танцевали.

Светлана Сергеевна Небейбаба была проректором, и ей как-то ни разу и никто не отказывал. Настя вздохнула, подумала, что скорее всего ей придётся покупать новую ногу и ответила:

– Нету.

Катя чертыхнулась.

– Сергей Владиленович, а вы сможете в этой рубашке танцевать?

Аспирант кивнул и снисходительно ответил:

– Разумеется.

Катя подхватила Настю под локоть и потянула за собой.

– Пошли, подберём тебе чего-нибудь.

В костюмерной пахло пылью, потом, и чем-то ещё, чему Настя не сумела дать названия – может быть, отыгранными на студенческой сцене ролями, сбывшимися мечтами, аплодисментами, обманутыми надеждами… За полчаса Катя подобрала ей несколько платьев, и Настя выбрала тёмно-синее с поясом под грудь, по моде девятнадцатого столетия. Отличная была мода: можно быть беременной, можно бинтовать ногу – никто ничего не заметит. К платью полагался ещё пышный берет со стразами и перьями; Настя надела его, подошла к зеркалу и не узнала себя.

– Красавица, – заявила Катя со знанием дела. – Может, и Владиленыча приодеть? А ты пока глаза посильнее подведи, что ли.

Аспиранту достался белый офицерский мундир с эполетами. Настя посмотрела на него, и скептически подумала, что они прекрасная пара.

Корпоратив преподавателей ничем не отличается от всех остальных корпоративов. Столы, заставленные снедью и выпивкой, шумные разговоры, тамада, который традиционно упивается первым, но держится на ногах до конца вечера, шутки, тосты, аплодисменты и даже тривиальное «Пошли выйдем» – всё было в наличии. Настя и аспирант танцевали, дуэт с мехмата томными голосами пел итальянские песни, и все имели успех. К Насте подошла Хохлова с тарелкой мясной нарезки, и сказала:

– Ну вот, а ты отказывалась. Премию вам выпишем.

Настя натянуто улыбнулась. Нога болела, предстояло ещё несколько танцев, причём приходилось импровизировать – по счастью, гости уже хорошо приняли на грудь и не замечали ляпов – а Хохлова про премию даже не вспомнит. Аспирант во время передышки успел принять на грудь со своим научным руководителем, и его левая рука теперь лежала не на лопатке Насти, а на талии. В банкетном зале было жарко; берет Настя сняла и положила на свой стул – после того, как они вернулись с танца, обнаружилось, что берет исчез в неизвестном направлении. Настя только чертыхнулась.

Когда еды было ещё много, а спиртное принесли ещё, в зале обнаружился Зонненлихт. Настя почувствовала, как её охватило стужей среди банкетной духоты. Зонненлихт сидел в дальнем углу, перед ним стоял наполовину пустой бокал красного вина; судя по всему, он просто наблюдал за собравшимися с любопытством энтомолога, который рассматривает колонию муравьёв. Вот в муравейник бросили мармеладину: чем занялись муравьи? Сперва удивились, потом возрадовались, потом взмолились муравьиному богу, благодаря его за щедрый и незаслуженный грешниками дар, а потом принялись кушать, и процесс кушанья мы как раз и наблюдаем. Из остатков наверняка сделают что-то вроде камня Каабы.

– А давайте танцевать! – провозгласил проректор по учебной работе, и Настя порадовалась было, что сейчас под шумок возьмёт и уйдёт. Переоденется в костюмерной, где сиротливо брошены её свитер, джинсы и сапожки, и поползёт домой, стараясь не поскользнуться и не упасть.

Не тут-то было.

Сухие жёсткие пальцы придержали её за локоть. Настя обернулась: Зонненлихт. Холоден, спокоен, абсолютно трезв; тень съёжилась в крохотную лужицу возле ботинок.

– Позвольте вас пригласить, – сказал он, и, не дожидаясь отказа или согласия, взял Настю за руку. Аспирант, который опоздал к партнёрше, смерил соперника оценивающим взглядом и решил не связываться.

– Мальчик положил на вас глаз, – равнодушно прокомментировал Зонненлихт. Настя двигалась, повинуясь его ведению, и думала о том, что теперь в полной мере поняла смысл фразы «ни жива, ни мертва». Рассказать Игорю, с кем танцевала – не поверит. Такое даже Юльке не по плечу.

– Не может быть, – ответила она. Губы Зонненлихта дрогнули в ироничной улыбке.

– Мальчик бедовый. Сейчас дотанцуем, и вы пойдёте переодеваться. Он будет ждать в костюмерной. Ясно, зачем, или мне сказать?

Настя скривилась. Покосилась в сторону аспиранта, который сидел за столом и что-то обсуждал с Хохловой, а та расплывалась в улыбке. Сейчас Настя видела его будто бы впервые: типичный ботаник в очках с узкими стёклами, тощий, некрасивый и невероятно самоуверенный, с манерой держаться, которая явно была позаимствована у какого-нибудь знакомого доктора наук. Он будет ждать её в костюмерной, чтобы сделать предложение, от которого Настя, по его мнению, не откажется, потом натянет штаны и скажет, чтобы она не забыла подготовиться к практической.

Её замутило. Зонненлихт удовлетворённо кивнул.

– Собственно, вариантов два. Первый самый сложный: я сейчас дотанцую вас до выхода, и мы уйдём куда-нибудь. Например, курить. Мальчику надоест вас ждать, и он отправится домой, отложив всё на потом.

– Я не курю, – прошептала Настя. Не смотреть в сторону аспиранта, не смотреть…

– Напрасно.

Она ощущала спиной его взгляд – взгляд прилежного ученика, который сидел за книгами, когда однокурсники пили и гуляли, который решил, что от человека в зависимом положении отказа ждать не придётся – и это был тяжёлый, нехороший взгляд.

– А второй вариант?

Зонненлихт ухмыльнулся.

– А то вы не понимаете! Пойти и раздвинуть ноги, разумеется.

«Я открываю для себя много нового, – подумала Настя. – Например, физическое омерзение». И действительно, чувство было такое, будто её уронили в застарелую вонючую лужу, в которой начала зацветать вода и жидкая тёплая грязь обнимала с отвратительным чмоканьем.

– С чего вы взяли? – сказала Настя нарочито резко, только ради того, чтобы разогнать вязкий туман тошноты. – Сергей Владиленович порядочный человек.

Зонненлихт глумливо хмыкнул.

– Хотите в этом убедиться?

– Откуда вы знаете?

– Знаю.

– Глупости!

Песня закончилась. Зонненлихт улыбнулся. Настю передёрнуло от его улыбки, спокойной, всё понимающей: он просто смотрел на неё и прикидывал, как дальше развернутся события. Не потому, что ему жаль Настю, или он хочет ей помочь – нет, это всего лишь жизнь в муравейнике, за которой он наблюдает. Она вежливо улыбнулась Зонненлихту и выскользнула из его рук.

– Спасибо, Антон Валерьевич.

Он кивнул и в следующий миг растворился среди гуляющего народа.

Настя подхватила котомку и выбежала из банкетного зала. Гадко, мерзко – настолько противно она давно себя не чувствовала, да и не ожидала подобных намёков. Кто-кто, а Зонненлихт их не мог делать в принципе. Настя задумалась: а воспринимают ли его как мужчину? Есть ли у него дети, жёны, любовницы – или он только преподаватель, машина для приёма-передачи знаний, не настроенная на что-то, помимо основной задачи.

Вечернее здание университета, пустое и гулкое, нагоняло тихую тревогу. Настя сбежала по лестнице, подёргала дверь костюмерной – открыто – и вошла внутрь.

Всю огромную костюмерную освещала одна лампа в центре, и углы тонули во мраке. Платья, пиджаки, рубашки, блузы на длинных рядах вешалок казались трупами удавленников; Настя быстро пробежала мимо них к скамеечке, на которой оставила одежду. И никого здесь нет; сейчас она быстро натянет своё немудрящее барахло и пойдёт домой. Всё-таки дрянной человек этот Зонненлихт, наговорил гадостей, испортил настроение… Надо будет рассказать Игорю, хотя он и не поверит. Скажет, что Настя над ним потешается… А если она ещё и расскажет про тень, и то, что Зонненлихт наговорил про социолога, то Игорь точно решит, что Настя с глузду съехала. Особенно в том месте рассказа, где повествуется о том, что англичанин напророчил ей интим по принуждению с молодым аспирантом – вот тут Игорь точно будет хохотать в голос. И будет прав, потому что поверить такому – себя не уважать.

Когда знакомые ладони легли на её обнажённые плечи, то Настя даже не удивилась. Тебя предупреждали? Тебе говорили по-хорошему? Ты не послушала? Теперь нагибайся и раздвигай.

– Не бойся, – прошептали сзади. – Это я.

Чужое дыхание щекотало её ухо. Словно со стороны Настя увидела себя: дрожащие губы, огромные глаза на пол-лица, слезинка, стекающая по щеке… «Хотите в этом убедиться?» – спросил полумрак насмешливым голосом Зонненлихта. Что ж, возможность предоставлена.

– Сергей Владиленович, не надо, – только и смогла вымолвить Настя. «Мальчик бедовый… Мальчик положил на вас глаз…», – откликнулись тени из всех углов.

– Не бойся, – повторил аспирант, расстёгивая бюстгальтер. Лямки скатились по рукам; пальцы социолога накрыли Настину грудь, сжали. Настя поняла, что сейчас ничего не сможет поделать: ни закричать, ни банально дать в морду – абсолютно ничего, она оцепенела, как кролик перед змеёй, и даже дышать не может… Кровь бухала в ушах, чужие руки скользили по её коже, аспирант шептал что-то успокаивающее – наверно, так разговаривают с животными перед тем, как забить на мясо. Господи, если где-то там, в твоём недостижимом блаженстве тебе есть дело до того, что происходит в пыльной костюмерной провинциального университета, то пожалуйста, переиграй всё это…

Аспирант развернул её к себе. Впился в рот жадным горячим поцелуем. Не переиграли…Теперь сознание воспринимало всё тягуче-медленно, будто кто-то решил насладиться пыткой, имея возможность растянуть её в мельчайших деталях: каждый вздох, каждое прикосновение, каждое крохотное движение, каждый удар сердца. «Это происходит не со мной», – так думала Настя, когда аспирант спихнул одежду на пол и уложил её на скамейку. «Я не здесь», – говорила она себе, когда он расстёгивал рубашку. «Мне это снится», – уверяла она, когда его пальцы потянули за язычок молнии на её джинсах; надо же – она успела надеть джинсы…

За стойкой с одеждой кто-то громко чихнул. Забрякало, покатившись по полу, старое ведро для мытья полов. Время дрогнуло и потекло прежним, нормальным ходом; аспирант, как был, в рубашке нараспашку, бросился к выходу. За ним громко хлопнула дверь, эхо раскатилось по всему зданию, от чердака до подвала, и только тогда Настя смогла скорчиться на лавке и зареветь белугой.

Когда Зонненлихт вышел из-за стойки и сел на корточки возле лавки, то Настя не удивилась.

* * *

– Господи, да как же…

– Очень просто.

– Ну почему, я не понимаю… как он мог! И почему вот так, подло…

– Так приучен.

– Когда он… вот так, сзади… Я же испугалась до смерти, я пошевелиться не могла, сказала только «Не надо…», и как язык отнялся…

Настю трясло. Вовсе не фигурально: она смотрела на свои пальцы и видела, как их колотит мелкой дрожью, и никаким усилиям разума эта дрожь не поддаётся. А сперва она вообще не могла пошевелиться, и Зонненлихту пришлось застёгивать ей штаны, надевать свитер и практически нести в раздевалку.

Гардеробщица посмотрела на них с явным и неприкрытым неуважением, но, разумеется, промолчала. Настю вроде бы начало отпускать, она даже сумела влезть в куртку с первого раза. Но на улице возле ворот ей померещился силуэт аспиранта, и её снова сковало неподвижностью и страхом. Тогда Зонненлихт обнял её и повёл на стоянку.

А в машине Настю начало трясти. И прорвались слова.

– Что же теперь будет… Что же теперь будет, Господи… Мне же ему экзамен сдавать, как я на занятия буду ходить..?

Зонненлихт не смотрел в её сторону. Подчёркнуто внимательно следил за дорогой. Настю это почему-то радовало.

– Не подавая виду. Не было ничего.

– Как же не было?! – вспыхнула Настя.

– Поцелуи и объятия. А потом он трусливо покинул поле любовной брани. И сейчас думает, что это шляхетской чести обида.

Машина свернула на Пушкинскую и провалилась в бесфонарную тьму. Далеко впереди горели окна жилых домов; Настя подумала, что её никто не ждёт, и, войдя в прихожую своей крохотной квартирки, она тоже погрузится во мрак.

– И в этой обиде виновата я…

– О, разумеется.

Настя уронила лицо на руки. Потёрла щёки.

– Что же теперь делать…

– Ничего. Делайте вид, что ничего не случилось.

Машину слегка тряхнуло на колдобине. Громада заброшенной стройки нависла над дорогой, словно хотела посмотреть, кто это тут едет и как с этим кем-то можно позабавиться. Среди обнажённых рёбер этажей что-то двигалось, и Настя искренне понадеялась, что это местная шпана ищет приключений на филейные части.

– Надо мне было вас послушаться, – произнесла она. – Тогда бы ничего этого не случилось.

Зонненлихт усмехнулся.

– Я прекрасно знал, что вы этого не сделаете.

– Откуда вы знали, что сделает он?

Тот пожал плечами. Вывел машину во двор.

– Знал.

Возле подъезда слонялась дворовая собака, что-то вынюхивала в снегу. Настя подумала, что сейчас за ней захлопнется дверь, и она останется наедине со своим омерзением и одиночеством. Может быть, достанет из загашника бутылку вина, может быть, даже выпьет, чтобы забыться. Наверняка пойдёт в ванную, чтобы жёсткой мочалкой соскрести с тела отпечатки чужих пальцев. И наверняка уснёт в тёплой воде, и это станет финалом…

Может быть, тогда всё будет хорошо.

Машина остановилась. Зонненлихт перегнулся через кресло и взял с заднего сиденья высокий узкий пакет.

– Хотите коньяку? – предложил он.

В голове у Насти пролетела всклокоченная стая мыслей: дома вроде бы порядок (был вчера, а сегодня она опаздывала в институт и устроила привычный кавардак), в холодильнике мышь повесилась, и вообще – у неё дома Зонненлихт, и она будет с ним пить коньяк! Сказали бы ей об этом вчера – куда бы она предложила пойти сказавшему? А ещё ей придётся остаться одной в пустой тёмной квартире, и даже если она включит свет, то страх не уйдёт – если только не принять предложение.

– В медицинских целях?

– Сугубо, – кивнул Зонненлихт.

Первым делом Настя включила свет в комнате и на кухне. Мысли путались и перебивали дорогу друг другу. Зонненлихт разулся, нанизал на крючок петельку пальто и прошёл вслед за Настей в единственную комнату.

– Скромно, – заметил он. – Впрочем, скромность украшает.

– Присаживайтесь, я сейчас стаканы принесу, – Настя носилась по комнате, сгребая вещи в шкаф и создавая видимость порядка. Зонненлихт сел в кресло у стола, поддел указательным пальцем обложку одной из тетрадей и заглянул внутрь. Настя покосилась в его сторону: социология. В эту тетрадь с цветком на обложке она конспектировала социальные проблемы распределительных отношений.

– Не волнуйтесь за экзамен, – сказал Зонненлихт, когда Настя принесла с кухни рюмки и села на стул напротив. В марках коньяка она не разбиралась, но такие, как её гость, дешёвку не пьют. – Мальчик, конечно, будет куражиться, но в итоге поставит всё так, как надо. Помните об этом и ничего не бойтесь.

– Я не знаю, как ему в глаза смотреть, – проговорила Настя, разглядывая красно-коричневую жидкость в рюмке. Зонненлихт хмыкнул.

– Можно подумать, это вы снимали с него штаны. Ваше здоровье, кстати.

Звякнул хрусталь. Коньяк обжёг пищевод и ударил в желудок. Настя зажмурилась.

– Что, не пили раньше коньяка? – поинтересовался Зонненлихт. Настя помотала головой.

– Ни разу.

Зонненлихт усмехнулся. Обновил рюмки. В голове у Насти приятно шумело, а губы всё ещё жгло. Случай с аспирантом как-то отдалился, во всяком случае, руки уже не дрожали. Даже тень Зонненлихта, что сейчас притаилась под креслом, не казалась такой пугающей.

– Надо же, – раздумчиво произнёс Зонненлихт, – а я думал, студенты пьют всё, что горит.

– Я вообще почти не пью, – сказала Настя и лихо опустошила вторую рюмку. Зонненлихт посмотрел на неё с одобрением.

– Шустро вы в тему входите, – отметил он. – Впрочем, вам сейчас полезно.

– Мне мама всегда говорила, – вспомнила Настя, – что рюмка от нервов никогда не помешает. Но только рюмка!

Зонненлихт кивнул и навертел крышку обратно на горлышко бутылки.

– А мама где? – спросил он с небрежной прямолинейностью.

– Мама в Богоявленске, – ответила Настя. – Я же сама не из Турьевка, учусь только здесь. Потом поеду обратно, буду работать в социальной службе. По маминым стопам, так сказать…

Она поймала себя на мысли, что этого не может быть. Не может сухарь Зонненлихт, одно появление которого в конце коридора покрывает стены инеем, вот так непринуждённо сидеть в её кресле, не может она так запросто пить с ним коньяк, не может рассказывать про маму и планы на жизнь… Наверно, это снова сон, как тогда, в читальном зале, и сейчас она проснётся где-нибудь на лавочке в универе или даже на собственном диване. Пусть это будет сон, потому что тогда сном окажется и аспирант в гардеробной, и его ладони, скользящие по её коже, и собственный ужас и оцепенение, которое, казалось, будет вечным…

Потому что…

– Настя..! Настя, пойдём, у нас ещё один вальс.

Знакомая рука коснулась её плеча. Настя вскинула голову и увидела, что находится в углу банкетного зала, где полным ходом идёт веселье. Аспирант смотрел на неё, вопросительно изогнув левую бровь.

Этого не могло быть. И тем не менее, это было реальней, чем появление Зонненлихта в её квартире и две рюмки коньяку на столе.

Кружась в вальсе, Настя ни о чём не думала. Просто не могла. Стоило бы ей задуматься о том, что в её жизни смешались правда и вымысел, сон и явь, как она бы окончательно не сумела отличить одно от другого. Так что пусть всё объясняется логично: устала, задремала, а во сне, как известно, время движется быстрее, вспомнить хотя бы Пророка и его чашу. В любом случае только так она, Настя, сейчас сможет успокоиться.

– А давайте танцевать! – громогласно промолвил проректор по учебной работе, и Настя подумала, что сейчас надо огородами выбираться из зала и идти домой. На премию она уже наплясала, а колено болит.

Не тут-то было. Уйти ей не удалось, потому что, резко развернувшись, Настя вписалась аккуратно в Зонненлихта. Тот, судя по всему, танцевать вообще не собирался, но когда в руки влетает партнёрша, то почему бы и нет, как говорится? Аспирант обжёг их недобрым взглядом, но, оценив соперника, связываться не рискнул и затерялся среди веселящегося народа.

– Он положил на вас глаз, – холодно заметил Зонненлихт. Настя кивнула: события разворачивались в точности так же, как и в её сне.

– Бедовый тип, – сказала она. Зонненлихт посмотрел на неё так, будто она сорвала слова у него с языка. – Знаете, я боюсь идти в костюмерную.

Зонненлихт понимающе кивнул. Настя огляделась: аспирант разговаривал с Хохловой – заурядный ботаник, примерный ученик, который в кои-то веки решил оторваться от книг и взять то, что находится в пределах досягаемости. Чем дольше Настя смотрела, тем неприятней он ей казался: с этим невозмутимым выражением лица, с аккуратно зализанными тёмными волосами, с этим тяжёлым взглядом…

– Не смотри в его сторону, – посоветовал Зонненлихт. – Он чувствует.

Настя послушно отвела глаза.

– Помогите мне, – прошептала она. – Антон Валерьевич, пожалуйста… Мне больше некого попросить.

Рука Зонненлихта на её лопатке дрогнула, усиливая ведение в танце. Настя подумала, что никому и никогда об этом не расскажет. Ни о том, что ей приснилось, ни о том, что она попросила о помощи самого жуткого препода на потоке. Всё равно никто не поверит.

– Хорошо, – произнёс, наконец, Зонненлихт. – Я тебя провожу.

Настя поняла, что фраза «гора с плеч» на самом деле не просто тривиальный фразеологизм. Ничего не будет. Сон останется сном и исчезнет там, куда уходят все сны.

Мелодия закончилась, и Зонненлихт с Настей направились к выходу. Стыдно признаться, но Настя считала шаги, отделявшие её от дурного сна. Шаг. Ещё один. Ещё… Сон отдалялся, терял краски, запахи и звуки. Шаг, ещё шаг…

– Антон Валерьич, на минутку.

Декан факультета иностранных языков. Непосредственный начальник её единственного спасителя. Смотрит иронично и понимающе, хотя понимает совсем не то, что есть на самом деле. Зонненлихт вздохнул, и, не обернувшись на Настю, подошёл к декану.

Настя почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

* * *

«Судьба существует. И она максимально коварная штука. Иногда её можно поменять, но, сколько ни просыпайся, ты не обойдёшь узловых моментов. И если тебе суждено закусывать губу от боли и плакать, то будет так».

Настя опустошила рюмку отвратительного коньяка, купленного в круглосуточном лабазе, и нажала на кнопку «Опубликовать заметку». Страница обновилась; сейчас те из друзей, кто в сети, напишут комментарии. Или не напишут. Неважно. Ты можешь знать развитие событий, но если не судьба, то Зонненлихта остановит декан. Если не судьба, то аспирант встретит на лестнице, натуральным образом сгребёт в охапку и уволочёт не в костюмерную, а в ближайшую аудиторию, глухую и тёмную, пахнущую пылью и мелом. Просто не судьба изменить будущее. И останется только купить гадкий дешёвый коньяк, влезть в горячую ванну и пробовать соскрести отпечатки его пальцев и губ с тела. И, разумеется, ничего не получится. Просто потому, что не судьба.

Статус Агнешки: «Разве ты не замечаешь, как Земля обливается слезами?»

Игорь Родионов добавил в друзья Клавдию Шифферман.

Артур Саркисян женился на Каринэ С***.

Настя перелистывала жизни друзей, как листают журнал в парикмахерской – не вчитываясь в содержание, просто убивая время. Это позволяло ей добиться лёгкой пустоты и звона в голове – тогда ощущение брезгливости и отвращения к самой себе отступало. Не исчезало совсем, но и не язвило.

«Как всегда классно написано, – отметилась Юлька. – Но снова довольно мрачно. Улыбнись, Настюш! Жизнь прекрасна!:-*»

«Это не тебя сегодня разложил на парте тип, который вызывает тошноту, – угрюмо подумала Настя, – впрочем, ты ничего не имеешь против». Пришло сообщение от Игоря:

«Слушай, ты чего такая смурная-то? Как станцевали?»

«Разве ты не замечаешь, Игорь, как я обливаюсь слезами…» – отстранённо подумала Настя, выплёскивая в рюмку остатки коньяка. Упиться в умат, уснуть и проснуться уже другой: умной, циничной и холодно-отстранённой, как та же Юлька… Наверно, это единственно возможный вариант.

«Да нормальная я. Устала просто. Нормально оттанцевали, больше не хочется, – Настя посмотрела на часы: пять минут первого ночи. – Ну и с праздником тебя, защищай отечество».

Листать страницы дальше, не задумываться о том, хорошо тебе или плохо, а знать, что, помимо добра и зла, на свете существует ещё и выгода. К экзамену по социологии можно приготовиться кое-как, например. Разве плохо? А можно побороть брезгливость и переспать с аспирантом ещё пару раз, а потом женить его на себе: никому ещё не мешал брак с молодым человеком из приличной семьи, особенно если ты приехала из крохотного городка и снимаешь комнату в бараке, построенном ещё пленными немцами.

Настя поняла, что ещё немного – и она наложит на себя руки. Слёзы струились по щекам, ей было невероятно мерзко, гадко, она ненавидела себя, аспиранта, свою жизнь, судьбу, что показала ей выход из плена, но не позволила этим выходом воспользоваться. В ушах звенели мелкие колокольчики, и комната начинала кружиться в вальсе. Теперь до скончания дней своих она будет ненавидеть танцы…

Всхлипнув, она обновила страницу – просто ради того, чтобы что-то сделать. И увидела сообщение от Зонненлихта.

«Всё кончилось по-плохому?»

Надо же, он спрашивает… Ему не всё равно, что ли? Сушёному хмырю с непроизносимой фамилией, для которого Настя – ничто, и даже меньше, чем ничто. Так, сталкивает их жизнь постоянно, только и всего. А тут он задаёт вопрос, надо же…

«Увы», – коротко ответила Настя. Что расписывать, и так всё понятно… Не судьбец, как говаривал, бывало, Саша. И где он теперь, как легли его карты… Она не знает, да и зачем ей знать?

«Мне жаль, – написал Зонненлихт. – В самом деле жаль. Я потом спускался вниз, даже в костюмерную заходил. Но тебя там не было, и я подумал, что ты успела уйти».

– Правда? – вымолвила Настя вслух. Голос перехватило, в горле вспух огромный влажный ком. – Правда?

Какое это теперь имеет значение?

«Не судьба, Антон Валерьевич, – отписала она. – Просто не судьба. Спасибо вам».

* * *

Ночью шёл дождь. Настя проснулась от стука капель по стеклу, села в постели и долго смотрела за окно. Чей-то голос сказал ей: началась весна. А ведь когда-то она боялась, что не сможет пережить эту зиму. И вот зима умирает, а Настя жива – будет шлёпать завтра по лужам в магазин за немудрёной снедью и дешёвыми сигаретами – Зонненлихт прав, и пора начинать курить… Жизнь продолжается.

– Весна, – сказала Настя и повторила: – Весна…

* * *

Праздники Настя провела в молчаливом спокойствии одиночества. Никто не звонил, никто никуда не звал, и впервые за долгое время Настя поняла, что ей некуда спешить. На улице шёл дождь, стремительно пожирающий грязные сугробы, по оттаявшему асфальту лилась вода, и Настя понимала, что единственный человек, с которым ей хотелось бы разделить своё одиночество, в последний раз встретился с ней в Пьяной дырке и попрощался навсегда.

Вечерами она сидела в кресле возле телевизора, который лениво перебирал каналы, но мысли её были далеко, и если бы Настю вдруг окликнули, то она наверняка бы не услышала, или не подумала, что обращаются именно к ней. Но о чём она думала – этого никто не сумел бы сказать.

В институт Настя вернулась спокойная, умиротворённая и умело накрашенная. Сев за последний стол, она раскрыла тетради и принялась списывать практическую по культурологии.

* * *

К середине дня обнаружилось, что третьей пары не будет: Зонненлихт пропал неведомо куда. Замдекана Симонянц, прозванная за вечную невозмутимость и сонное спокойствие Улиткой, сказала, что заменить его пока некем, так что группе предлагается позаниматься своими делами, но ни в коем случае не сбегать с последней пары, ибо это для них добром не кончится.

– Светлана Гариевна, а почему английского не будет? – спросила Юлька. Симонянц посмотрела на неё из-под очков мудро и понимающе.

– Потому что не будет, – ответила она грудным, хорошо поставленным голосом оперной певицы и неторопливо отправилась в деканат.

– На хрен, это знаете где? – сказал Игорь и адресовал деканату оттопыренный средний палец. – Вот и ступайте, не пойду я на социологию.

– Ну правильно, а кто пойдёт? – спросила Юлька. – Мне вообще сегодня надо в главный корпус, и допоздна.

Настя хмуро рассматривала доску объявлений. Сейчас выяснится, что у всех на последней паре находятся неотложные дела, и идти придётся ей одной. А аспирант потом застегнёт портки и скажет что-нибудь вроде: передайте группе, что к следующему занятию надо законспектировать весь учебник. В том, что будет именно так, она и не сомневалась.

– Я не пойду, – томно сказала Тати Крапивенцева. – Я в прошлый раз была, и в позапрошлый, надо же и пропустить когда… И потом, чего мне тут околачиваться, когда автобус через полчаса.

Рассудив так, Тати быстренько навострила лыжи в сторону автовокзала. Настя обернулась за помощью к Игорю.

– Блин, чувак! Это вообще не по-товарищески.

– Что именно? – деловито спросил Игорь, заматывая шею шарфом. Группа разбегалась, словно тараканы, выпущенные из банки: вниз, вверх, в разные стороны.

– Меня одну бросать.

Игорь хмыкнул.

– Кто тебя бросает? Иди домой, не отрывайся от коллектива.

С этими словами он закинул за спину рюкзак и был таков. «Вашу мать, – подумала Настя и поплелась на выход, искренне желая не попасться никому из преподавателей на глаза. Домой так домой.

На улице было тепло и сыро. Шёл дождь, под ногами хлюпало; Настя прыгала по лужам и думала, что, по большому счёту, жизнь не так уж и плоха. Всегда наступает весна, хотим мы этого или нет. Всегда за летом наступает осень, вне зависимости от наших желаний. И за всеми неприятностями непременно последует что-нибудь хорошее. Жизнь ведь как зебра: чёрная полоса сменяется белой…

А потом появляется задница, и её появление неминуемо. Настя прочувствовала это окончательно, когда свернула за угол, поскользнулась и влетела с ювелирной точностью… ну конечно, в Зонненлихта – и сшибла его прямо в вековую лужу.

Со стыда ей захотелось утонуть прямо тут, в грязной талой воде. Зонненлихт обжёг её мрачным взглядом, встал из лужи и спросил:

– Интересно, как же вы тормозите, когда меня нет?

Настя ощутила, что краснеет.

– Простите… Я не нарочно, тут просто…

– Тут просто побег с практики, вижу, – хмуро произнёс Зонненлихт, отряхивая полу дорогущего пальто. – Там уже никого, я так понимаю?

Настя шмыгнула носом и кивнула.

– Нам Симонянц сказала…

– Попутала всё ваша Симонянц, – проворчал Зонненлихт. – Как обычно, впрочем. Ну да ладно, шагайте.

Но отойти Настя уже не смогла. Потому что посмотрела в глаза Зонненлихту: бледно-зелёные, холодные, жёсткие, с крохотной точкой зрачка. Посмотрела и увидела…

Давит. Почему так тяжело, почему трудно дышать?

С невероятным усилием он открыл глаза. Было темно, и сперва он испугался, что ослеп. Впрочем, прошло немного времени, и он понял, что видит: просто в помещении, гулком и выстуженном, темно.

На грудь давило. Хотелось лежать во мраке и не шевелиться. Но он почему-то знал, что должен встать. Должен, хотя это и трудно настолько, что кажется тринадцатым подвигом Геракла. Встать, встать, встать…

Оказалось, что он лежал на чём-то металлическом – абсолютно голый и беззащитный перед мраком. Босые ступни коснулись ледяных плиток пола; его основательно качнуло, но он смог сделать шаг.

«Встань и иди, – тихо сказал ему кто-то. – Дальше будет легче».

* * *

Рабочий день в клубе «Двери в небо» – самом этническом заведении Турьевска – начался с того, что директор лично устроил администратору разнос. Администратор – худенькая блондинка с огромным ртом и растрёпанной косой, полгода как из культпросветучилища – боялась всего на свете, а уж перед директором, мужчиной громадного роста и широченными плечами, которого проще представить на ринге, чем в пафосном клубе, она просто-напросто трепетала. И вовсе не в фигуральном смысле: распекая её на все корки, директор с каким-то плотоядным удовольствием видел, как дрожат её губы и трясутся пальцы.

– И если ещё раз такое повторится, – грохотал директор над бедняжкой, – то я тебя…

Скрипнула дверь, и в прихожей, устеленной коврами и увешанной китайскими фонариками и «ловцами снов», прозвучал посторонний голос:

– День добрый.

Администратор сквозь слёзы разглядела сперва только силуэт мужчины в чёрном пальто. Моргнув, она увидела воистину удивительное зрелище. Директор, мгновение назад, казалось, способный сокрушить вселенную, внезапно стал тихим, робким, и вроде бы даже ниже ростом.

– А-а-а…, – только и смог промолвить он, и администратор могла бы поклясться, что директор готов рухнуть на колени и лобызать вошедшему острые носки лаковых туфель. Невероятно, но впечатление было именно таким.

– Добрый день, – повторил вошедший, будто снимал заклятие, и тут директора словно прорвало, потому что он закружился вихрем, снимая пальто с гостя, лопоча что-то невразумительное и делая в сторону администратора нервические жесты: сгинь, пропади, исчезни – и, разумеется, такой прыти никто не мог бы ожидать от его роста и комплекции.

Президента не встречали бы так. Воистину.

Едва ли не кланяясь, директор провёл гостя в свой кабинет, где тотчас же обнаружились закуски и кофе. Впрочем, от угощения гость вежливо отказался, предпочитая сразу переходить к делу. Если бы кто-то услышал их разговор, то не понял бы ни слова: говорили они на странном языке, изобилующем шипящими и придыханиями, и что-то подсказывало, что был этот язык в ходу давным-давно, но теперь уже не существует.

– Я смотрю, ты неплохо устроился, – произнёс гость, разглядывая впечатляющую коллекцию африканских резных фигурок байо в шкафчике директора. Фигурки якобы имели магическую ценность и должны были обеспечивать владельца деньгами, здоровьем и сексуальной силой – стоили, разумеется, целое состояние и были только деревяшками, не больше. Директор натянуто улыбнулся.

– Каждый устраивается, как может.

– Ну да, – гость задумчиво снял очки и, закрыв глаза, устало потёр переносицу. – Особенно здесь. У меня к тебе дело, Dahnie. Кстати, как тебя зовут тут и сейчас?

– Даниил… – промолвил директор и осмелился добавить: – Даниил Олегович.

– Меня зовут Антон, – представился гость. – Можно без отчества? Его тут постоянно путают.

– Тупые, – подобострастно ухмыльнулся директор. – Что я могу для тебя сделать?

Антон помолчал, размышляя. Директор чувствовал, как в роскошном кожаном кресле, сделанном в Германии по спецзаказу, появляются какие-то впадины и шишки, которых он раньше не замечал. Чернолицые байо с кривыми зубами скалились на него из-за стекла: что, попался, голубчик?

– Мне нужен… – и Антон произнёс то имя, которое директор больше всего боялся услышать. – У меня к нему разговор.

Директор не то что побледнел – посерел.

– Где же я… – пролепетал он. – Да как же… Он здесь?!

Антон кивнул.

– Здесь, в этом городе.

Ощущая струйку пота, катящуюся вдоль позвоночника, директор подумал о том, что дела его плохи. Начальство поднимает агентуру на местах и кидает на передовую, а каково…

– Если бы ты в своё время не струсил, – назидательно промолвил Антон, будто бы прочитав его мысли, – то сейчас бы тебе не пришлось искать… – он снова исторг трескуче-шипящее имя и добавил, чуть ли не извиняясь: – Сам понимаешь, есть те, кто выполняет приказы. А есть те, кто раздаёт.

– И я среди первых, а не вторых, – произнёс директор. – Ты видел его?

Антон состроил выразительную гримасу.

– Видел. Но он успел уйти раньше.

Директор хотел было добавить нечто по поводу тех, кто ловит хайлом мух, но предпочёл не то что промолчать – даже не додумывать мысль до конца.

– Я сегодня же подниму ребят, – сказал он. – Мы, конечно, всё сделаем, но хотя бы ориентировочно скажи, где его искать. Турьевск, область…

Антон устало прикрыл глаза.

– Турьевск, – сказал он, не глядя на директора. – И область. Причём самая грязь. Я знаю эту породу: при опасности они прячутся в самую глубокую нору, будто полагают, что мы боимся запачкать руки… Так что наркоманские притоны, бомжатники, стройки, заброшенные дома – в первую очередь. Что касается вознаграждения, то, учитывая всю сложность и тонкость вопроса…

– Амнистия..? – с глухой надеждой вымолвил директор, глядя на Антона с жалобной мольбой брошенной собаки.

– Амнистия вам положена только после Страшного суда, – осадил его Антон. – Но в данном конкретном случае я могу гарантировать перевод отсюда поближе к дому. Кидония. Условия, разумеется, получше, хотя… – он огляделся, окинув взглядом дорогую мебель, пластиковые окна и подлинник Куинджи на стене, – тебе и так недурно живётся, не правда ли?

– Ни в какое сравнение с Кидонией, – сказал директор. – Недели мне хватит, мы его выцепим. Как с тобой связаться?

Антон со спокойной небрежностью гадящей ласточки бросил на стол перед директором визитную карточку.

– В любое время, – он принюхался и спросил: – У тебя тут что, травой фарцуют?

Директор фыркнул и отвёл взгляд.

– Каждый крутится, как может… Ну да, фарцуют. Трава хорошая, скуратовская.

Особенно хорошо идёт во время концертов, подумал он. Эти придурки не отличают запах сандала от запаха конопли, зато потом приходят ещё и ещё; кстати, надо проверить аромалампы, мало ли что…

– Как мелко, – проронил Антон. – Думал ли ты тогда… Впрочем, ладно, не буду читать мораль. Итак, неделя?

– Неделя, – кивнул директор. – Я позвоню.

Антон утвердительно качнул головой, будто поставил точку в разговоре, и, поднявшись, направился к выходу, но на полпути остановился и обернулся.

– Послушай, Dahnie, – сказал он. – У вас тут часто встречаются прыгуны вариаций? А то я успел почти забыть о них.

Осторожно огибая Антона и почтительно открывая перед ним дверь, директор уточнил:

– Это те, кто засыпает в критические моменты, а, проснувшись, меняет свой мир? – Антон кивнул, и директор продолжал: – Тогда очень редко. Я за всё время встречал от силы двух… ну да, двух. А что?

– Да ничего особенного, – сказал уже по-русски Антон в прихожей, когда директор подавал ему пальто. Из-за одной из многочисленных пёстрых занавесей выглядывали администратор и официантка: дивились на невиданное зрелище и задавались вопросом: кто же этот гость? Раньше их директор даже мэру пальто не помогал надеть! – Они ведь долго не живут, не так ли?

– К сожалению, – подтвердил директор. – Организм моментально изнашивается, так что увы…

– Жаль, – вздохнул Антон. – Действительно жаль. Что ж, я жду звонка. И кстати, если найду его раньше, то вознаграждение остаётся в силе.

– Правда?

– Правда. Тебя так и так собирались переводить, – проронил Антон и исчез за дверью. Некоторое время директор тупо смотрел ему вслед, будто хотел спросить: а зачем же мне тогда стараться? – а затем поплёлся обратно в кабинет.

Там он долго стоял возле окна, и, выкуривая в три затяжки одну за другой убийственные чёрные «Житан», смотрел на оборудованный перед клубом сад камней в глыбинах тающего снега, будто на что-то решался. Затем директор энергично повёл коротко подстриженной крупной головой и плечами, словно сбрасывал невидимый покров, сел за стол и отстучал по кнопкам телефона короткий номер.

– Семён? Здравствуй, Сёма… Да, жив-здоров. Приедь через полчасика примерно, есть работа. Да. Да. Жду.

Он положил трубку и некоторое время сидел неподвижно, рассматривая невидимую обычным глазом заусеницу на пальце, а потом вынул из кармана мобильник. Когда ему ответили, директор заговорил на том же гортанно-шипящем языке, на котором недавно беседовал с Антоном. Разговор был недолгим, и после него директор смог позволить себе откинуться в кресле и блаженно прикрыть глаза.

* * *

Саша нажал на кнопку и убрал мобильник в карман. Стоя на мосту через Турью и глядя на разлив реки, он подумал, что его жизнь, как бы ни банально это звучало, ужасно похожа на весеннюю реку. Вроде бы что-то устраивается, устаканивается, ты вздыхаешь с облегчением, но потом приходит вода и смывает твою жизнь, словно мусор; вон он плывёт по течению Турьи – надежды, мысли, идеи, всё крутится в грязно-бурой воде.

Что ж, надо что-то делать, а не просто опускать руки и идти ко дну – мы ведь не сдаёмся и не сворачиваем с дороги. Мысленно Саша пересчитал свои основные, оборотные и запасные капиталы: на первое время хватит, а там разберёмся. Теперь надо решить, куда его противник сунется в последнюю очередь, и затаиться там…

Саша ещё немного постоял на мосту, а потом неторопливо побрёл в сторону жёлто-бурых домишек Нижнего Подьячева. Торопиться не имело смысла; если жизнь его чему-то и научила, так это тому, что никогда не нужно суетиться и спешить. А Нижнее Подьячево было именно тем местом, про которое говорили: «Когда ты украдёшь миллион долларов, то тебя найдут даже в заднице у дьявола – если только ты не спрячешься на улице Щорса». В конце присказки полагалось подмигивать со значением. Но улица Щорса и в самом деле была тем ещё местом: частный сектор, половина домов необитаема, в другой половине гнездятся алкаши, вконец опустившиеся наркоманы и им подобный элемент – что ж, Саша сможет найти тут себе место.

Он пересёк проезжую часть, миновал гулкие подворотни последних приличных зданий и очутился возле частного дома с заколоченными окнами. Хозяева покинули его не так давно – дом ещё не успел стать обиталищем жителей социального дна, и это Сашу вполне устраивало. Он легко перемахнул через низенький забор, прошёл через дворик и толкнул плечом покосившуюся дверь. Та открылась без труда, будто вовсе и не была заперта. Саша сделал шаг внутрь и провалился во мрак – густой, пыльный, изначальный. На мгновение Саша подумал, что ослеп, но потом глаза привыкли к темноте, и он начал различать слабые контуры предметов: вот плита, наверняка и однозначно сломанная, вот поваленный стул, который решили не забирать…

Ему вдруг подумалось: а кто же закрыл за ним дверь? Тут попросту не может быть настолько темно…

Он обернулся и наткнулся взглядом на знакомый мрак. Дверь закрыли, и даже тонкие лучики света не просачивались сквозь щели. Кругом была тьма.

– Тебе ли бояться темноты? – спросил насмешливый глухой голос. Казалось, он звучал откуда-то сверху и сбоку; Саша почувствовал, как что-то легко и бегло коснулось его лица и отпрянуло.

– Чтобы победить, герою нужно спуститься во мрак, – произнёс Саша. Глухой голос неприятно рассмеялся.

– Во мрак своего сердца, юноша, – добавил он. – Иногда этот мрак гуще тьмы внешней.

Снова прикосновение к лицу; Саша заметил, как непроницаемо чёрный сгусток соскользнул с потолка и переместился вдоль стены к плите.

– Моё сердце не нуждается в обвинениях и оправданиях, – твёрдо промолвил Саша. Сгусток содрогнулся в хриплом смехе.

– Значит, ты герой, – сказал он, отсмеявшись. – Давно же я не встречал героев…

Во тьме вспыхнула белая искра. Некоторое время она дрожала в воздухе, робкая и неуверенная, но потом принялась увеличиваться, разрастаться, и вскоре Саша смог увидеть собеседника.

На плите вольготно расположился чёрный паук с лохматым растрёпанным телом и множеством суставчатых лап, металлически отсвечивающих в полумраке. Гранатовые бусинки трёх пар глаз рассматривали Сашу с ироничным любопытством, а с одной из жвал спускалась тоненькая белая нить. В принципе, паук был невелик, размером с кулак, но Саша понимал, что просто так связываться с ним, по меньшей мере, неразумно. И подумалось: уж не от паука ли сбежали прежние жильцы? Сам бы Саша сбежал, не раздумывая…

– А за тобой охотятся, герой, – шевельнулись жвалы. – Что думаешь с этим делать?

Саша огляделся, поднял с пола стул и сел. Простые движения всегда помогали ему обрести душевное равновесие.

– Прятаться либо нападать, – сказал он. – Для нападения у меня недостаточно сил, поэтому пока я скрываюсь.

– Мы не отступаем, мы выравниваем линию фронта, – проскрипел паук и засучил лапами, вытягивая из брюха паутину, блестящую и отвратительно белёсую. Саша подумал, что его должно сейчас мутить, но нет – организм не реагирует никак. – Ты ведь не сможешь скрываться вечно, мальчик. Знаешь, что будет, когда он тебя найдёт?

Саша знал. Даже слишком хорошо знал. Паук не мог улыбаться, но почему-то Саше почудилось, что он ехидно ухмыляется несуществующими губами. Нить вилась, стекая на пол, подползая к Саше, словно паук собирался оплести его своей сетью. Лапы шевелились всё быстрее, издавая шуршащий колючий звук, словно невидимые рты шептали: добыча, добыча, добыча!

– Знаешь… Поэтому я думаю, герой, что нет смысла откладывать очевидное и максимально вероятное, – промолвил паук. – Тебе не будет больно, обещаю.

– Разумеется, – сказал Саша и вынул из кармана зажигалку. Мелькнула мысль, что сейчас он похож на Сэма в логове Шелоб; что ж, иногда классика реализуется в жизни так, что любо глянуть. – Жаль, что я не могу обещать тебе обратного.

И крутанул колёсико.

Он и сам не ожидал, что слабенький огонёк копеечной зажигалки обретёт во мраке такую силу. На какое-то мгновение ярчайший свет озарил дом; Саша увидел его насквозь – брошенные в спешке вещи, пыль, трещины в стенах, отовсюду свисающие с потолка неопрятные лохмы паутины, как рыболовные сети, заброшенные в море – а потом паутина вспыхнула, и кухню моментально объяло пламенем. Паук издал такой пронзительный визг, что у Саши на миг заложило уши, и бросился прочь, во тьму. По его лохматой шерсти уже бежал огонь, паук продолжал визжать, проклиная Сашу на дичайшей смеси языков, но тот его, разумеется, не слушал – входная дверь распахнулась, сметая отвратительные чары, и Саша увидел за ней серый весенний день.

Высшим шиком было бы прикурить от пожарища, но Саша не стал задерживаться ради такого пижонства, а выбежал на улицу и быстрым шагом двинулся в сторону реки, обдумывая неожиданную встречу. Да уж, интересные вещи тут творятся. Кем бы ни был этот паук – порождением изначального мрака или плодом извращённого сознания обитателей улицы Щорса – Саше не хотелось с ним встречаться вторично.

Набережная Турьи в этом месте когда-то была обустроена с непритязательной элегантностью и почти изяществом. Немного лет тому назад здесь гуляли парочки, от причала отходили шустрые катера, а на эстраде звучали песни и танцевали нарядные люди. Но это было давно, и теперь от былого великолепия не осталось и следа, лишь изрезанные и поломанные лавки напоминали о том, что когда-то Нижнее Подьячево было приличным местом. Саша присел на одну из лавочек и снова принялся смотреть на реку.

Когда через четверть часа он поднялся и пошёл назад, в город, в голове у него уже было готовое решение: не прятаться и не забиваться в нору, а напасть на охотника самому. Этого наверняка никто не ожидает.

* * *

– Четыре-раз-два-три, четыре-раз-два-три, четыре-рез-два-три, – с оттяжкой считал Максим, один из лучших тренеров по бальным танцам в Турьевске. Группа старалась изо всех сил, получалось не у каждого, однако и не так плохо, как могло бы быть. – Бёдра, бёдра! Не вихляем! Четыре-раз-два-три… Восьмёрка, народ! Восьмёрку пишем!

Народ пыжился и тужился так, будто восьмёрки в глаза не видел. Максим вспомнил своего друга Бо, тоже тренера, так вот Бо был изрядно вспыльчив, и на занятиях, не чинясь, обкладывал подопечных матами, если у них не получалось что-то с первого раза. Максим же всегда был уравновешен, словно эстонский покойник, потому и в группе царил комфорт и мир.

«Особенно если учесть, сколько они платят за танцы», – подумал он и вывел группу на итоговую разминку. Пора было закругляться, тем более что в зал уже заглядывали девицы в лифчиках и шароварах из класса танцев живота. Максим попрыгал вместе со своими подопечными, помахал им рукой и упругим шагом двинулся в раздевалку. Вечер обещал быть неплохим: сегодня приезжала Тая, и надо было всё приготовить. Мысленно Максим перебирал список дел: купить хорошего вина, поджарить курицу, не забыть о цветах… ой-ой, ещё передвинуть кресло, Тая всегда ударяется о него бедром…

Задумавшись, Максим натуральным манером влетел в какого-то парня, который, казалось, возник ниоткуда. Максим хотел извиниться и пойти своей дорогой, а потом вдруг понял, что это за парень, и почувствовал, что по позвоночнику скользнул ледяной палец.

Ему сразу же стало холодно, словно его швырнули в прорубь.

– Привет, – сказал парень. – Узнаёшь?

– Привет, Саш, – пролепетал Максим, озираясь и прикидывая, как бы лучше удрать. Саша взял его под руку и повёл в сторону раздевалки. Максим прикинул, что сейчас там никого нет, администратор уже ушла, а Майка, ведущая арабские танцы, только что пробежала к группе и ещё полтора часа не появится.

Чёрт! Надо же было так попасть!

– Ты не бойся, – сказал Саша, запирая дверь раздевалки изнутри. Максим сел на лавочку, ощущая, что ноги подгибаются. – Мы просто поговорим.

– Ладно… – прошептал Максим. Саша подхватил стул администратора, сел на него верхом и принялся рассматривать Максима в упор. – Ладно, поговорим.

Саша усмехнулся. С момента их последней встречи – а встретились они при обстоятельствах, которые лучше лишний раз не вспоминать, он совсем не изменился: всё тот же острый взгляд серых глаз, те же светлые волосы, вольными прядями спадающие на лоб, да и джинсы, кстати говоря, те же самые, только грязные. Ну и запах от него, конечно, тот ещё. Будто на свалке ночевал.

Максим понял, что ему страшно. Очень страшно.

– Лизу Голицынскую помнишь?

– Лизу? Н-ну да, помню… А что?

– Она в Турьевске сейчас? – спросил Саша. Максим помедлил с ответом, прикидывая, кого боится больше: этого психа на всю голову, или Лизу, которая явственно и чётко пообещала оторвать ему многое из ненужного, если он хоть с одной живой душой станет про неё разводить разговоры.

– С какой целью интересуешься? – ответил Максим вопросом на вопрос, собрав в кулак всю свою смелость. Саша смерил его презрительно-оценивающим взглядом и произнёс:

– Хочу её на танцы пригласить. Давно в свет не выбирался.

Максим шмыгнул носом.

– Саш, она меня убьёт.

Саша фыркнул. Каким-то краем сознания Максим уловил мелодию из зала, и подумал, что умирать под песню Таркана, по крайней мере нелепо. Однако почти сразу понял, что к восточным переливам примешивается что-то крайне западное – звонил его собственный мобильник, лежащий на краю стола. Саша улыбнулся и протянул руку.

– Не возражаешь?

Максим убедился на собственном опыте, что на ловца и зверь бежит: звонила Лиза Голицынская собственной персоной, он услышал её звонкий голос из трубки. Улыбка Саши стала ещё шире; Максим подумал, что его, может быть, сегодня и не убьют – а думать в этом направлении у него были основания, причём очень веские.

– Привет, дорогая…

* * *

Лиза Голицынская была примечательна несколькими вещами. Во-первых, рыже-красной кудрявой шевелюрой. Во-вторых, тем, что была вдовой Эльдара Поплавского, знаменитого турьевского бизнесмена, хозяина двух торговых центров. А в-третьих, о делах города она знала всё и даже немного больше. С первого взгляда она производила впечатление типичной гламурной стервочки, прожигающей жизнь в своё удовольствие и не думающей о завтрашнем дне – легкомысленная пустышка, не больше. Но судить так могли только те, кто не знал о том, что под маской светской львицы скрывается натура жёсткая, хитрая, и склонная к хорошо просчитанным авантюрам.

«Вообще-то мы забавно смотримся, – думал Саша, сидя рядом с ней за столиком скромного в обстановке, но очень дорогого по сути кафе. – Роскошная холёная красавица, которой деньги покойного мужа за много жизней не прожить, и я – нищий, грязный и ободранный». Он подумал, что не ел почти двое суток и с трудом подавил желание кинуться на полтушки цыплёнка табака и сожрать её вместе с костями. Лиза курила тонкую сигарету с ментолом и смотрела на него снисходительно.

– Всё понятно, – сказала она, когда Саша вкратце обрисовал ей ситуацию. – Какой детектив обходится без погони?

Саша согласно хмыкнул, расправляясь с мясным салатом. Лиза верно оценила его выражение лица при взгляде на меню и заказала уйму снеди. Не пожадничала: женское сердце штука нежная, даже если это сердце Лизы Голицынской…

– Теперь давай детали, – потребовала она. – Кто этот тип, имя-фамилия, откуда свалился на твою голову.

Саша кивнул и осторожно вытянул из заднего кармана джинсов сложенный вчетверо листок. Фотографию и несколько строчек мелким кеглем он скачал и распечатал днём в непритязательном интернет-кафе, бывшем игровом павильоне – там его нищебродский вид никого не насторожил. Лиза взяла листок с таким видом, словно в него была завёрнута коровья куча, и некоторое время изучала информацию, затем положила бумагу рядом с Сашиной тарелкой и промолвила:

– Никогда о нём не слышала, но есть где узнать. Едем дальше: зачем он тебя ищет?

Саша горько усмехнулся.

– Ну явно не за тем, чтобы звездой героя наградить.

Лиза хмыкнула, но не стала ставить его слова под сомнение.

– Ладно. И ты решил нанести упреждающий удар, верно?

Саша кивнул и принялся за цыплёнка. Лиза вынула новую сигарету, прикурила от украшающей стол свечи. В интимном полумраке кафе её кудри просвечивали алым; Саша вспомнил недавно пойманную сплетню о том, что вроде бы за ней ухаживает начальник следственного отдела Турьевской епархии – та ещё получалась парочка: служитель Господа и ведьмачая стерва…

– Теперь вопрос к тебе: ты хочешь его напугать или устранить?

Он только и смог, что пожать плечами. А в самом деле: чего он хочет? И более того, что он может сделать в этой ситуации?

– Я хочу, чтобы он и его товарищи оставили меня в покое, – Саша развёл руками и усмехнулся: – Видишь, на кого я похож? И в общагу вернуться не могу, потому что меня там наверняка поджидает пара-тройка мордоворотов…

Лиза озадаченно покачала головой и некоторое время возила окурком по пепельнице, размышляя. Саша доел курицу и блаженно откинулся на стуле. Хоть в чём-то, но жизнь была хороша, а уют и спокойствие кафе позволяли расслабиться, пусть и ненадолго.

– В общем, ты по колдырям больше не мечись, – посоветовала Лиза, вынимая из сумочки телефон последней модели. – Я тебя у Каширина пристрою, там-то точно никто не додумается искать. А если и додумаются, то ничего хорошего у них не выйдет.

Пару минут она щебетала в трубку, а потом сообщила, что начальник следственного отдела будет здесь через четверть часа, и они отправятся на конспиративную квартиру. Саша вздохнул с облегчением и подумал, что похож на Штирлица из анекдота, потому что больше всего сейчас хочет вымыться и выспаться.

– Едем дальше, – сказала Лиза, заказав вина и фруктов. – Ты знаешь тех, кто помогает этому твоему Антону?

– Даниил Харин. Он же меня и предупредил, кстати.

Лиза вопросительно изогнула левую бровь, потому что и в самом деле не поняла.

– Ну Харина я знаю, тот ещё долбоклюй… Но зачем ему тебя-то предупреждать?

Саша пожал плечами. У всех свои мотивы, тем более у таких, как премногоникемнеуважамый Dahnie. И разбирать эти мотивы – себе дороже, лучше работать с фактами. А по факту Харин уже поднял свою бригаду во главе с Сёмой Степанцом, который раньше держал Белолипецкий рынок, но вовремя решил сменить хозяев и вывеску. А Сёма Степанец – это Сёма Степанец, и этим всё сказано. Перекопает весь Турьевск и окрестности, но Сашу достанет. Конечно, потом сотню раз пожалеет, что связался, но достанет…

– Ладно, – сказала Лиза, пригубив вина. – По большому счёту он мелочь и шавка, разберёмся. Я помозгую, но примерно считаю так: тебя пока спрячем, незачем тебе отсвечивать и нервировать публику. А Хариным займёмся вплотную так, чтобы ему уже не до тебя стало.

– Спасибо, – произнёс Саша, и в это время в проходе между столиками показался новый персонаж: черноволосый и кудрявый мужчина, одетый на много тысяч, и всем своим видом: – осанкой, походкой, манерой смотреть – выдающий очень крупного чиновника, которому сам чёрт не брат. Саше подумалось, что когда черноволосый занимается по-настоящему серьёзными делами, то впереди него всё разбегается, а позади – рыдает и горит. Лиза улыбнулась и махнула ему рукой, и тут Каширин – а это был именно он – увидел Сашу, и с его лица начал сползать загар, уступая место болезненно-серой бледности. Он подошёл к столу вплотную, несколько минут рассматривал Сашу в упор, а потом обернулся к Лизе и негромко спросил:

– Это его мне прятать надо?

* * *

– Ты хоть представляешь, кто это?

– Представляю!

– Ты откуда его выкопала?

– Это старая история, неважно. Кирилл, пожалуйста!

Конспиративная квартира Каширина была типичным приютом холостяка. Разумеется, не будет же он водить баб в родовое гнездо; чиновник его ранга вполне может позволить себе такое вот уютное место для приятных встреч на несколько часов… Саша сидел в углу дивана и молчал, не подавая признаков жизни; Лиза и Каширин громогласно выясняли отношения, и всё сводилось к тому, что бабы дуры и вечно лезут в истории – вот не сидится им без приключений на мягкие места. Впрочем, ничего другого Саша и не ожидал…

– Лиза, его здесь не будет точно, – припечатал Каширин в итоге. – Сегодня пусть переночует-отмоется, а завтра чтоб духу тут не было, – длинный узловатый палец прошил воздух в Сашином направлении. – Понял?

Саша кивнул, а Лиза упёрла руки в бока и уставилась на Каширина, склонив голову набок – было видно, что того эта поза и взгляд бесят до невероятности.

– Почему?

– Раз ты знаешь, кто он, то почему спрашиваешь?

– Знаю. Ну и что?

Каширин натурально схватился за голову. Саша подумал, что больше всего начальник епархиального следственного отдела хочет сейчас убежать неведомо куда. Или надавать всем по мордасам. Что ж, всё правильно. На его месте Саша бы хотел того же.

– А то, что не надо лезть в такие разборки, – устало произнёс Каширин, и Саша понял, что тот однажды всё же влез – и жалеет об этом до сих пор. – Тебе что, больше нечем заняться?

Лиза некоторое время молчала, глядя в пол, а затем посмотрела Каширину в глаза и проговорила:

– Нечем. Кирилл, ну посмотри ты на него!

Ты прав, мысленно процитировал Саша. Невозможно увидеть его и не пожалеть.

Каширин некоторое время мрачно его рассматривал, и Саша впервые подумал, насколько вымотан морально этот стоящий перед ним чиновник. Не появлением Саши, не просьбой Лизы – даже далеко нет… И возможно, что дальнейшие события решились именно в эту минуту, когда лощёный тип при власти Каширин и измученный беглец Саша пожалели друг друга.

Но в тот момент никто из них этого не знал.

– Ну пускай, – вздохнул Каширин. – И кто его ищет?

Лиза требовательным жестом махнула в сторону Саши; тот извлёк из кармана знакомый листок и послушно протянул Каширину. Некоторое время изображение и информация изучались, потом Каширин произнёс:

– Впервые вижу, честно говоря.

Саша мысленно усмехнулся. Ощущение какой-то безнадёжности осторожно его царапнуло. Ему пришло в голову, что сейчас ни в коем случае нельзя опускать рук и сдаваться на милость победителя, иначе получится, что паук был прав; но Саше пришлось приложить значительное усилие, чтобы подавить наплывшую тоску. Видимо Каширин верно оценил выражение его лица, потому что устало вздохнул снова – дескать, ну что с вами поделаешь – и сказал:

– Ладно. Что-нибудь придумаем.

* * *

Если бы кто-то посмотрел на рыжеволосого крепыша в хорошем костюме и дорогих очках в тонкой оправе, который сидел за столиком небольшого, но вполне приличного кафе на окраине города, и внимательно изучал содержимое бурой бумажной папки на истрёпанных завязках, то вряд ли подумал бы, что это знаменитый Сёма Степанец, который вовремя сменил спортивные штаны и массивную «голду» на неброское одеяние менеджера среднего звена. Криминальные замашки, разумеется, никуда не делись, просто у Сёмы хватало ума не показывать их явно: имидж управленца нравился ему больше имиджа бандита, тем более что лихие девяностые были далеко, а тех, кто мог гнуть пальцы и махать пистолетом, сейчас хватало и без него. Харин, вовремя попавшийся ему на пути, доходчиво объяснил все преимущества человека разумного перед пушечным мясом; так что теперь Сёма только делегировал полномочия и не участвовал в силовых акциях лично.

Впрочем, полученное Степанцу дело предполагало именно персональное участие. Сёма поломал голову над тем, зачем Харину ни с того ни с сего понадобился какой-то паршивый студентишка, и почему его, Сёму, так настойчиво предупреждали о том, что в поимке означенного типа следует проявлять максимальную осторожность – но ничего не надумал и решил действовать сугубо по ситуации, не представляя добычу полным дурачком, но и не переоценивая её возможностей.

«Я потому и обращаюсь именно к тебе, – сказал тогда Харин, стоя у окна с неизменной сигаретой в руке и не глядя в сторону Степанца, – ты ведь ничего не боишься. Ни бога, ни чёрта, ни даже Советской власти».

«Мне что, его бояться надо?» – недоверчиво хмыкнул Степанец. Харин наконец обернулся в его сторону с однозначным выражением лица: да, надо. Хотя бы опасаться…

– Вот ещё, – пробормотал себе под нос Степанец, переворачивая очередную страничку. – Кого тут опасаться-то?

Искомый тип был явно не тем, кого стоит бояться. Николаев Александр Сергеевич, 1986 года рождения, коренной турьевец… так, что тут ещё: средняя школа номер девять с троечным аттестатом, в настоящее время студент Турьевского Государственного, пятый курс. Смотрите-ка, буквально вчера бегал в универ, переводился на заочное, интересно… Понял, что его ищут и решил не отсвечивать; шустрый парнишка-то, впрочем, долго не пробегает, нет… Степанец взял новый листок: ага, а наш студентик не такой тихий ангелочек, каким хочет казаться. Второй курс, академический отпуск – и не просто так, а по причине излечения в областной клинике трудотерапии и адаптации наркоманов. В то, что торчка со стажем можно излечить, Степанец не верил, справедливо основываясь на опыте друзей и знакомых, однако, пожалуйста, из академа Николаев вернулся здоровым и счастливым, снова начал хорошо учиться, но уже на другом факультете – сменил дизайн на социологию.

«Правильно, – подумал Степанец, – на старом-то месте, поди, несладко зажилось». Он представил, как бы вёл себя в подобной ситуации, и решил, что издевался бы над бывшим наркошей так, что мало бы не показалось.

Некоторое время Степанец перечитывал изученное, пытаясь понять, что именно его тревожит. Была будто какая-то зацепка, крючок в голове, который дрожал и дёргался, привлекая внимание: что-то с этим студентишкой было не так, но что именно? Степанец отхлебнул кофе из полупустой чашки, покосился на крутозадую официантку, которая вертелась возле бара и хохотала на всё заведение, и тут его осенило.

Троечный школьный аттестат.

Сплошные пересдачи до второго курса, до академа.

После клиники – отличник.

Скажите, пожалуйста, дорогие товарищи, бывает ли так? Весь жизненный опыт Степанца прямо-таки вопил о том, что не может случиться на свете такого перерождения. Из двоечника и торчка в молодые учёные – да Господь наш с его чудесами такого не сотворит при всём желании, ибо есть вещи заведомо невозможные. Степанец достал мобильник и набрал номер Харина.

– В общаге его нет, – сказал он, когда Харин взял трубку. – Друзей, знакомых, собутыльников, местных алкашей мы уже прошерстили, тоже глухо. В общем, мои начали методично прочёсывать город; на всякий случай пасём общагу и сокурсников, вдруг у кого объявится.

– Хорошо, – промолвил Харин, хотя хорошего, по большому счёту, было не так уж и много. – Что ещё, Сёма?

Степанец помедлил.

– Слушай… Чёрт, вот даже не знаю, как сказать… Паренёк-то наркоманом был, ты в курсе?

– Ну? – Харин был не в курсе, но информацию к сведению принял.

– Вот ты, Даниил Олегович, умный мужик. Как считаешь, может ли торчок, у которого дороги до подмышек, и колется он уже под язык, вылечиться и завязать?

Харин хмыкнул.

– Скорее всего, он может сдохнуть от передоза.

– Логично. Однако наш-то жив-здоров. Вылечился, завязал, отличником стал. За три года даже не закурил, и стакана красного не выпил, не то что колоться. Скажи мне по совести, бывает такое?

Харин помолчал.

– Всё бывает, Сёма. Ещё раз скажу: осторожней с ним. И своих по-новой предупреди.

Степанец перевернул очередную страницу.

– Смотри, что тут ещё. Как раз на втором курсе был задержан во время облавы: кладбищенский сторож дал сигнал ментам о сборе сатанистов на Всехсвятском. Из-за этого надо быть осторожней?

– Надо, Сёма, – кратко ответил Харин. – Надо. И поэтому тоже.

За сим последовал конец связи. Степанец убрал трубку в карман и допил кофе. Сатанисты, значит… Ну нет, какой из него сатанист: так, кантовался там, где тепло и есть лишний «баян»… Однако крючок в голове продолжал звенеть; Степанец вздохнул и понял, куда отправится после того, как уплатит по счёту.

* * *

Митю Ракова в своём кругу именовали двояко: по фамилии – Рак (со всеми возможными вариациями; например, поставить Рака раком: если Митя не отдавал взятого в долг и требовалось его проучить) и по поведению – Гуру-Дай: он любил проповедовать невнятные идеи, которые заканчивались всегда едино: просьбой подарить что-нибудь безвозмездно, то есть даром. Денег ему, разумеется, никто не давал, спичек и еды тоже, но Митя не падал духом и продолжал нести неведомую разуму чушь и клянчить, а то и утягивать потихоньку приглянувшуюся вещь. С виду это был подлинный философ: то есть не мыт, с жиденькой, почти бесцветной бородёнкой, и в настолько засаленной одежде, что изначального цвета и фасона не смог бы представить даже самый просвещённый разум.

«Да уж, – подумал Степанец, разглядывая Митю, и припечатал: – Гнус!»

Обитал он в хибаре такого отвратного вида, что видавший всякие виды Степанец брезгливо скривил губы и старался ни на что не наступать и ни к чему не прикасаться. Бытовой сифилис не дремлет, особенно в таких местах, в которых тряпка со шваброй появились в день заселения и ни разу не пригодились.

– А что я? А я ничего! А я не брал ничего, вот тебе крест святой! – голосил гнус, пытаясь одновременно креститься и скручивать Степанцу кукиш. Степанец не стал особо разбираться в лопотании немытого философа, и, не сильно задумываясь по вопросу, дал Мите по сопатке. С умниками, нищебродами и неадекватами у него испокон веков был короткий разговор.

Митя моментально осел на землю, перепугался и умолк. Степанец произвёл на него неописуемое впечатление; наверно и сам архангел Михаил, выступивший в полном облачении и с пламенным мечом из огненной тучи с треском и блеском, не выглядел бы для Мити столь колоссально.

– А я ничего… – повторил было он и прижух окончательно. «Вот и ладненько», – подумал Степанец и сказал:

– Николаев Александр. Лечился с тобой в одной богадельне. Выкладывай всё, что знаешь, мне очень интересно.

Далее последовал такой понос слов и запор мысли, что на полное описание и рассортировку всего, вываленного Митей на Степанца ушло бы не менее недели. Степанец пару раз встряхивал гнуса, призывая его к порядку и следованию теме беседы, но гнус не унимался и продолжал нести: наконец-то у него отыскался слушатель. Впрочем, Степанец где-то к середине Митиного монолога впал в крепчайшую уверенность, что ему пудрят мозги, причём внаглую и беззастенчиво.

Из сказанного выходило невесть что, сапоги всмятку, смесь ненаучной фантастики и научного коммунизма. Итак, Николаев Александр действительно лечился вместе с Дмитрием Раковым в областном центре наркотерапии, причём лежали они в одной палате, и помянутый Николаев соседа за человека не считал, и не разговаривал с ним иначе, чем матом. Понятное дело: Николаев к тому моменту был совсем пропащим, докололся до того, что распродал всё из имущества, и за дозу не брезговал абсолютно ничем. В клинику его положили товарищи по университету, которым надоели загулы и бесчинства однокашника.

«Чудны дела твои, Господи, – подумал на этом месте Степанец. – Ну тогда совсем ясно, почему он на факультет не вернулся. В глаза-то как людям глядеть?»

Далее реализм повествования иссяк, и началась фантастика. Выяснилось, что Митя Раков вовсе не Митя Раков, опустившийся охламон и отщепенец со дна общества, а великий философ и маг, который совершил чудо. Да-да, настоящее чудо, и прямо в клинике, чтоб, так сказать, далеко не ходить.

– Что за чудо? – нахмурился Степанец.

Самое настоящее, что бы вы думали! Он, Митя Раков, достоин того, чтобы имя его славили в веках, и поклонялись ему как великому гуру и заклинателю духов.

– Ты мне ваньку не валяй! – рявкнул Степанец.

О да, часто бывало, что толпа и быдло платили философам не почётом и уважением, а презрением и ненавистью, но кто по прошествии лет вспомнит эту толпу? А вот его, великого Митю, не забудут вовеки веков, ибо он, произведя ритуал особого рода, вычитанный им (тут Степанец не разобрал, но додумал, что гнус вычитал неведомую ересь где-нибудь в сортире, а потом употребил по назначению) в особых документах (ну да, пятьдесят четыре метра!), вступил в контакт с духом Великого Жука, и выпустил его в мир.

– Хреново тебя лечили! – заметил Степанец. – Нечего мне тут заливать, по делу давай говори!

По делу выяснилось то, что в ритуале Митя использовал соседа по палате. Как было замечено выше, Николаев Митю в грош не ставил, и первым делом послал по всем известному адресу, но затем увидел в руках заклинателя духов волшебный пакетик с белым порошком, и продался полностью и сразу. После отбоя на полу маркером была вычерчена неведомая разуму загогулина, в центре которой разместился Николаев, а Митя принялся читать заклинания, расположившись в благоразумном отдалении. А потом стряслось вполне ожидаемое: дух Великого Жука заговорил с Митей устами Николаева.

– И что сказал? – спросил Степанец, несколько уморившийся от передачи «В гостях у сказки». Тут гнус замялся и прогундел нечто неразборчивое, из чего Степанец сделал вывод, что дух попросту послал его на три весёлых буквы. Гораздо более интересным оказалось то, что Николаев в итоге потерял сознание и пребывал в состоянии клинической смерти семь минут. Что самое интересное: поправившись, Николаев стал совершенно другим человеком: не прежним буйным полудурком, а спокойным, рассудительным и вполне созревшим для общественной жизни человеком. Больше он не ругал Митю последними словами и вообще почти не разговаривал с соседом, а спустя месяц и вовсе выписался из клиники, и больше Митя его не встречал.

Одним словом, укрывище гнуса Степанец покидал весьма озадаченным. Хотя он и был искренне верующим человеком, как и все люди его круга, носил на шее золотой крест, по размерам впору какому-нибудь батюшке, и частенько жертвовал на храм, но всякие заклинатели духов, очистители чакр и очевидцы божественных чудес вызывали у него вполне обоснованное подозрение и брезгливость. Вот и сейчас Степанец шёл к машине, пребывая в некотором смятении чувств. Возникшая мистика среди насквозь прозаического дела неприятно его задевала.

Впрочем, обдумать окончательно услышанное от Мити Степанец не успел: на мобильник поступил звонок от Харина.

– Сёма, давай скорее сюда, – голос Харина ощутимо дрожал, что Степанца почти напугало. – У нас проблемы.

* * *

Проблем действительно было немало: Степанец понял это, когда увидел на двери клуба табличку «Закрыто», и это в шесть вечера, когда в клубе вовсю развлекался народ на уроках танца живота. В предбаннике, гардеробной, и первом, чайном зале не было ни души, даже податливых девчонок из обслуги. Степанец прошёл в зал славы, где устраивались концерты, и на стенах висели фотографии звёзд всероссийской величины, удостоивших вниманием «Двери в небо» – тоже никого. Клуб натуральным образом вымер. Степанцу подумалось, что он один во всём здании, и тотчас же уловил тоненький протяжный скрип, похожий на плач. От этого не страшного, в общем, звука, по спине Степанца пробежали мурашки, чего за ним раньше не водилось. Он в какой-то момент обнаружил, что держит в руке пистолет: оружие придаёт человеку уверенность даже в такой ситуации; Степанец понимал, что выглядит глупо, что не может позволять подобного поведения, но ничего с собой поделать не мог.

Наверняка Степанец выглядел забавно, когда прошёл через клуб, никого не обнаружил, и, выбив дверь кабинета Харина с ноги, вломился внутрь. В кабинете обнаружились: сам Харин, выглядевший так, будто получил только что пресловутую и легендарную клизму из скипидара вёдер на десять, бригада самого Степанца в полном составе, причём выражения лиц его хлопцев мало в чём отличались от физиономии хозяина клуба, и рыжая стервь Голицынская, покойного муженька которой Степанец знал ещё по делам в девяностые, и искренне жалел, что тот умер в собственной постели, своей смертью, а не будучи закатанным в асфальт. Но самым жутким в кабинете было то, что всё – стены, пол, рабочий стол хозяина – было затянуто отвратительной белёсой паутиной, и паутины этой вроде постоянно прибывало.

– Проходи, Сёма, – каким-то мёртвым голосом произнёс Харин. Он искренне старался держаться с достоинством, старался даже в такой ситуации оставаться хозяином положения; что ж, пока это у него более-менее выходило.

А вот Степанец испугался – потому что попросту не мог контролировать ситуацию. Она выходила за рамки здравого смысла и всего того, с чем Степанец привык иметь дело.

– Волыну-то опусти, – посоветовала Голицынская. – Не время сейчас ей махать.

Удивительно, но Степанец послушался. Мелькнула мысль, что с этой шалавой он ещё разберётся – потом. Обязательно. Давно пора.

Но паутина-то откуда?

– Ну что, раз все в сборе, то я начну, – сказала Голицынская и непринуждённо встала с кресла. Паутина скользнула по чёрному лаку её сапог, и – Степанец готов был поклясться всем, чем угодно – отпрянула. Зато по его собственным ботинкам она уже струилась совершенно вольготно. «Меня сейчас вырвет», – подумал Семён.

– Так вот, господа, – рыжая двигалась по загаженному кабинету легко и непринуждённо, словно и не замечала паутины, хотя любая на её месте давно бы вопила диким голосом. – К чему мы тут все собрались… Да к тому, что у меня к вам очень выгодное предложение.

Степанец подумал, что у него тоже есть предложение: разложить Голицынскую на столе, отодрать как следует, а потом пустить пулю в лоб. Самое то.

– Дело в том, что вы совершенно необоснованно преследуете моего хорошего знакомого. И не только моего, но и Кирилла Александровича. Сами понимаете, что нам это не нравится, да и вообще глупо. Ну согласитесь, на кой вам сдался Николаев? Что вам с ним делать?

Молчание было ей ответом.

– Денег с него не стрясёшь. Никаким другим манером не используешь. Так зачем? – Голицынская подошла к Харину вплотную и сняла с лацкана его пиджака почти незаметную паутинку, а затем продолжала совсем другим голосом, в котором не было мягкости и нарочитой вкрадчивости, а позвякивал металл. – Я не знаю мотивов заказчика. Сдаётся мне, что вы тоже не знаете. Тем не менее, прямо сегодня вы, Даниил Олегович, звоните ему и говорите, что отказываетесь от работы. Иначе информация о скуратовской конопле идёт прямиком в Госнаркоконтроль, документы на те сборы, которые вы проводите по средам – в следственный отдел епархии, а на закуску весь ваш клуб будет в этой паутине, чтоб санэпиднадзору не скучать. И не надейтесь, что отделаетесь, как обычно, барашком в бумажке.

– Даниил Олегович, да чего ты её слушаешь! – вспыхнул Степанец. Не бывало такого, чтобы какая-то дура-баба раздавала при нём ценные указания серьёзным людям. – Кто она такая, вообще? Да ты слово скажи, она отсюда не выйдет!

Харин и не взглянул в его сторону.

– Помолчи, Сёма… – пробормотал он. – Лиза, ладно… Мы поняли.

Голицынская ослепительно ему улыбнулась.

– Ну вот и славно. Приятно иметь дело с умными людьми.

И вышла модельной походочкой, дрянь такая.

Уже на улице, усевшись в машину, Лиза открыла сумку, и оттуда высунулся паук с улицы Щорса. Выглядел он неважно, хотя обгоревшая шерсть начала понемногу отрастать.

– А можно мне вернуться? – спросил он чуть не заискивающе. – Там добыча, вкусная добыча… Ни в какое сравнение с тем, что в Подьячево.

Лиза усмехнулась.

– Нет уж, – паук разочарованно вздохнул, и она добавила: – Рано ещё.

А в кабинете Харина всё будто пробудились от тягостного дурного сна. Бригада испуганно смотрела на Степанца, Степанец на Харина – словно хотели спросить: а что такое происходит? Харин, надо отдать ему должное, держался так спокойно, как возможно. И действительно: негоже подчинённым видеть на лице начальства что-то, кроме уравновешенной веры в хороший конец – даже если этот хороший конец основательно погребён под клейкой паутиной.

– Убрать тут надо… – произнёс, наконец, Харин. Никто не шевельнулся, и тогда он произнёс: – Всё в порядке, ребята. Охота продолжается.

* * *

Лёжа на огромной кровати-траходроме в конспиративной квартире Каширина, Саша спал и видел сны. Снов было много, они перемежались с реальностью, и наконец он уже не мог понять, снится ли ему или же происходит на самом деле.

Первый сон был самым страшным; после него Саша подпрыгнул на кровати и пробудился, покрытый липким ледяным потом. Отдышавшись, он огляделся: была пронизанная влагой и лунным светом ночь, за окном в бархатной черноте перемаргивались звёзды, и было так тихо, что он слышал биение собственного сердца.

Ему снилась боль.

Саднило разбитые колени и локти, зудела спина и резало глаза.

Свет…

Саша никогда не думал, что свет может причинить такое страдание. Свет бился в зрачках, просачивался под кожу, тёк по векам, растворяя, обесцвечивая, не позволяя дышать.

Белый диск в зените, пустыня – вот куда он попал во сне, и почему-то невероятно ясно понимал, что это финал, и теперь для него не будет ничего другого.

Он корчился на песке, словно полураздавленный червь. Безжалостный круг медленно, с каким-то садистским наслаждением вдавливал его в прах. Саше хотелось кричать, но растрескавшееся горло не в силах было выдавить ни звука.

Больно…

Ему хотелось плакать, но не только от боли. Смятая, изуродованная, искромсанная материя не имела значения, это только тело, а мучения тела, по большому счёту, неважны. В нём было пронзительно пусто. Измятый, вывернутый наизнанку, выпотрошенный дух зиял в нём антрацито-чёрной дырой с запахом крови. Лёжа на песке под палящим солнцем, он падал во тьму, в ночь абсолютного одиночества, бессилия и невозможности исправить, восполнить вырванное с такой жестокостью.

Выхода не будет.

Выхода не будет.

И осознав это, он, наконец, заплакал. И тогда, когда он катался в рыданиях по обжигающему песку, его трясущаяся ладонь загребла горсть пепла и пыли, в которой было ещё что-то.

Он поднял руку к глазам и с трудом разлепил веки. Свет ударил по зрачкам страшной многохвостовой плёткой с вплетёнными в кожу металлическими язычками, но ему удалось увидеть перо.

Грязное, замызганное перо, которое – ещё совсем недавно! – было прекрасным и белым.

…Саша смотрел в окно, в ночь утекающей зимы, и видел не тающий снег и размазанные во влажном воздухе огни фонарей, а иссушенную бесконечным зноем пустыню, и его ладонь чувствовала прикосновение пера.

Потом он понял, что заболел. Это случилось той же ночью, когда Саша сумел заснуть и снова увидел чужой сон, ещё похлеще первого. Саше снилось поле битвы, и это была самая страшная битва за всю историю человечества. Во сне он знал это совершенно точно, и знал, что на сей раз люди просто превзошли самих себя в желании убивать.

А ещё он был доволен, очень доволен. Стоя среди тел, Саша слушал стоны умирающих, жадно вдыхал дым от пожарищ и обводил взглядом поле боя. Безумие и смерть, смерть и безумие! Мерзость! Ни он, ни его товарищи никогда до такого не додумались бы: фантазия развязавших и эту битву, и войну, была восхитительной в своём уродстве и извращении.

– Ты видишь? – прокричал он низко висящему небу, покрытому клокастыми тучками. – Прелестно, правда?

Небо молчало. Ветер гнал на юг серые клубы дыма.

– Ты доволен, да? Теперь Ты видишь, на что променял нас?

Небо молчало. Саша действительно не понимал, почему и зачем вопит в тучи невесть что, но в то же время откуда-то твёрдо знал, что поступает правильно, и что его должны услышать.

– Всё, что ты им дал, все Твои дары… ОТВЕРГНУТЫ! – он задыхался от возбуждения и гнева, ветер застревал в горле и ершил волосы, в которых проскакивали суставчатые молнии. – Ты им не нужен! Им никто не нужен! Они плюют Тебе в лицо. Твои любимые дети! Посмотри на это! ПОСМОТРИ!

Небо молчало. Горький дым, пахнущий бедой и смертью, обвивал его ноги.

– Разве мы любили Тебя меньше?

Рваные тучи над ним неслись своей дорогой. Хрипло голосили вороны, слетавшие на добычу. «Кто – мы? – устало подумал Саша. – Кого – любили…»

– Разве мы были меньше благодарны?

Он уже не мог кричать и говорил шёпотом, но от его свистящего голоса вяла трава и замирал ветер.

– Ну… тогда убей меня.

Почему убить? За что?

И он рухнул на колени, но небо молчало. Ветер переменился, и ещё раз, и ещё. Мёртвые стали травой, трава скрылась под снегом, и вернулась, и умерла вновь, а он стоял и ждал.

Небо молчало…

Лёжа на огромной кровати в конспиративной квартире и глядя в потолок, который то уплывал далеко-далеко, то нависал совсем вплотную, грозя расплющить, Саша ощущал, что его сознание, его душа и разум словно раздваиваются на две разные личности, и страшные сны принадлежат именно Второму, а не ему. Потом он вдруг вспомнил о Насте, и ему стало легче. Почему-то он точно знал, что Настя его вспоминает, и в каждой светловолосой голове, мелькнувшей в толпе, узнаёт его. Саше подумалось, что, должно быть, Настя его любит, и он почувствовал что-то вроде гордости: его можно любить… С этими мыслями он заснул, и ему приснилась Лиза в пафосно обставленном кабинете; впрочем, всю обстановку портила паутина, состряпанная его старым знакомцем пауком с улицы Щорса. Саша прищурился, всматриваясь, и картинка тотчас изменилась: теперь Лиза ехала по Краснохолмскому проспекту и разговаривала по телефону с Кашириным. Сам же Каширин стоял возле кровати с мобильником в руке и смотрел на Сашу устало и замотанно: как же вы мне все надоели, говорил его взгляд.

– Первая часть сделана, – говорила Лиза. – На Сашку выйдут через тебя или меня уже не сегодня-завтра. Меня сейчас ведут, и не особо скрываются.

– Хреново, – проронил Каширин, и его холодная рука легла Саше на лоб. Прикосновение получилось отчего-то приятным. – Он заболел, чуть не бредит.

Саша хотел спросить у него, как получается, что он видит одновременно и Каширина и Лизу, но не смог: куда-то утекли силы, даже та малость, которая нужна для вопроса. Одеревеневший язык не ворочался.

– Хреново, – согласилась Лиза. – Но не так хреново, как могло быть. Прикинь, туда этот Степанец отмороженный влетел, пушкой махал у меня перед носом… Я только из-за наглости своей удержалась, чтобы в обморок не свалиться.

Каширин ухмыльнулся, и Саша его вполне понимал. Чтобы жена самого Эльдара Поплавского бледнела при виде оружия? Ха, не делайте мне смешно…

– Ты пока сюда не едь, – сказал Каширин. – Квартиру светить не время, нам надо, чтоб он хотя бы на своих ногах мог идти. А он не может…, – Каширин ещё раз склонился над Сашей, и, оттянув ему веко, попробовал посмотреть в глаз. – Точно не может, – он вздохнул и философски добавил: – Во что ты меня втянула, женщина…

Лиза улыбнулась, и Саша подумал, что за такую улыбку согласился бы втянуться во что угодно, даже в самую дикую и невероятную авантюру. И Каширин разделял его мнение.

– В экстремальные приключения, как обычно, – сказала Лиза. – И не говори, что тебе не нравится – не поверю.

* * *

Первого марта, ровно в час дня Саша появился на детской площадке возле одного из торговых центров города, сел на лавочку и закрыл глаза, слушая, как лепечут дети, скатываясь с разноцветных горок и седлая пёстрые качели, и как болтают их мамы, сидя на скамеечках и наблюдая за чадами. Точку выбирал лично Каширин: здесь, в людном месте, тем более рядом с детьми, даже самый серьёзно ушибленный на голову не затеет ни разборок, ни стрельбы. Сразу же набежит охрана торгового центра, да и до отделения милиции рукой подать.

«Сядешь и сиди, – сказал ему Каширин. – Не дёргайся. Тебя уже вычислили, до площадки доведут со всем трепетом и усердием и там сдадут с рук на руки заказчику».

Саше не хотелось шевелиться. Не хотелось вообще ничего, он слишком устал от болезни, и даже инстинкт самосохранения у него притупился. Впрочем, нужен ли такой инстинкт живцу, на которого ловят крокодила?

Открыв глаза, Саша увидел у входа в торговый центр коренастого рыжеволосого мужчину в тёмном дорогом пальто. Степанец. Звонит по телефону и рапортует Danie о том, что «я вижу ушлепка, сидит и не копнётся, и в ус не дует». Всё правильно: по логике вещей скоро зажужжит виброзвонком собственный Сашин мобильник: Харин его предупредит о том, что надо сматывать удочки с детской площадки, из Турьевска, и желательно с этой планеты вообще. Саша отвёл взгляд от торгового центра и стал рассматривать молодого папашу с коляской, который одной рукой укачивал чадо, а другой набирал смс-ку. Папашину физиономию украшал смачный синяк всех цветов побежалости под левым глазом и глубокие царапины на правой щеке; мамочки косились в его сторону и хихикали, что «пришёл невесть откуда в ночь с четверга на воскресенье, ну и получил горячих, так тебе и надо, кобелю. Вон, гуляет, отец-герой, грехи замаливает!» Папаша убрал телефон в карман, скользнул невидящим взглядом по Саше и принялся поправлять что-то внутри коляски с неописуемо умильным выражением на битой физиономии. Прошла мимо нетрадиционно ориентированная парочка, поглядела на Сашу, на детей, на синяк отца-героя, дружно вздёрнула носы и прошествовала к торговому центру – там голубки увидели огромный плакат, повествующий об открытии нового бутика, и застыли возле него в прострации навечно. Папаша и мамочки скорчили в их сторону совершенно одинаковые рожи: конечно, каждый сам хозяин своей ж…, то есть жизни, но своё мнение по вопросу мы скрывать не будем и на политкорректность заморскую плюём с самого высокого дерева. К Саше подбежала девчушка лет четырёх, внимательно на него поглядела, а потом протянула конфету, почти растаявшую в горячей маленькой ладошке.

– На!

– Это мне? – спросил Саша. Девочка кивнула и улыбнулась во весь рот.

– На!

– Спасибо… – сказал Саша и взял конфету, не совсем представляя, что с ней делать. Девчушка ускакала на горку и с весёлым гиканьем кинулась занимать очередь на покататься.

В кармане завибрировал телефон; вынув его, Саша взглянул на экран – так точно, Dahnie.

– Он будет через десять минут, – сказал Харин без всяких приветствий. – Не сиди, уноси оттуда ноги.

– Послушай, – произнёс Саша, – зачем ты мне это говоришь?

Харин хмыкнул.

– Низачем. Вернее, нет… мне приятно заставить его ещё побегать.

– Понятно, – ответил Саша и выключил телефон. Значит, десять минут; что ж, он успеет съесть конфету.

Охотник появился через четверть часа, когда в юридическом университете началась большая перемена, и будущие правоведы стройными рядами начали стекаться к дешёвым закусочным торгового центра. Саша увидел сперва его: стройный, подтянутый, с почти военной выправкой, невероятно спокойный и циничный, он шёл по тротуару, и ветер перебирал тёмные волосы, тронутые сединой. На лице охотника застыло странное выражение: он будто хотел завершить нудное и долгое дело, чтобы поскорее уйти от галдящих, бегающих, жующих, спешащих существ, которые ему глубоко, бесконечно противны – но в то же время у Саши создалось впечатление, что не сильно-то он и хочет заканчивать охоту.

А потом Саша увидел её. И время на мгновение остановилось.

Настя держала охотника под руку, и видно было, что ей нехорошо. Казалось, она вот-вот упадёт в обморок, и если бы не спутник, то не прошла бы и метра. Сашу она не замечала, а вот он смотрел во все глаза, и в его памяти отпечатывались все, даже самые мелкие, детали: бледное Настино лицо, чуть размазанная тушь под левым глазом, волнистая прядь волос, выбившаяся из-под красно-зелёной вязаной шапки; Саша смотрел и думал, что никогда её не забудет. Любить вечно невозможно, но помнить вечно – вполне реально.

Он даже не понял, когда именно охотник его заметил: просто вдруг обнаружил, что колючие серые глаза смотрят на него в упор, и бежать некуда, да и не нужно. Настя тоже на него смотрела, но – Саша понял это с каким-то усталым опустошением – не узнавала его. Нисколечко. Сидящий на лавочке молодой человек с измождённым болезненным лицом, одетый в старое тряпьё и пальтецо с чужого плеча никак не мог быть тем Сашей Николаевым, которого она знала по университету. Охотник что-то произнёс, тихо-тихо, так, что услышала одна Настя, и неспешным шагом двинулся в сторону добычи. Он прекрасно знал, что спешить некуда, что измученный загнанный зверь никуда не денется – потому и не торопился.

Охотник не знал одного: что навстречу ему вальяжно и с ленцой огромного сытого животного поднимется побитый папаша, и, сунув под нос красную книжечку, скажет:

– Антон Зонненлихт? Меня зовут Кирилл Каширин, епархиальный следственный отдел. Вы арестованы за участие в создании деструктивной тоталитарной секты, – и добавил самое ключевое слово: – Пройдёмте.

Впервые в жизни Саша понял, что такое немая сцена.

Окаменели все.

Дети, съезжавшие с горки, казалось, застряли на полпути. Мамочки застыли с открытыми ртами, поражённые столь дивным превращением блудливого кота и хороняки в облечённую властью персону. Остолбенел и Саша: такого развития событий он никак не ожидал. Зонненлихт стоял в полном оцепенении и едва ли не тупо смотрел на Каширина: супротив милиции (ну и православной инквизиции, конечно) – никаких чудес! Разумеется, Настя затаила дыхание, натуральным образом раскрыв рот: ареста Зонненлихта средь бела дня она никак не могла вообразить.

И только голубая парочка оперативно спешила Каширину на помощь, на ходу вынимая из карманов удостоверения. Саша с истерической глумливостью подумал, что сейчас Каширин с подчинёнными похож на святую троицу во всей красе и славе.

Зонненлихт оценил обстановку, а потом сделал ошибку, которую можно объяснить только тем, что ситуация была для него максимально неожиданной и развивалась слишком быстро: он оказал сопротивление при аресте, натуральным манером отодвинув Каширина с дороги, словно того и близко не было, и шагнул в сторону Саши. Он успел сделать только один шаг – в следующий момент Каширин уже заворачивал ему руки за спину, приговаривая:

– Правильно, Антон, правильно. Добавляйте себе срок.

Зонненлихт зыркнул в его сторону испепеляющим взглядом, но промолчал, не выдав ничего сакраментального. Голубки приняли его из рук непосредственного начальства и повели в сторону неприметной серой «девятки», стоявшей поодаль. Саша взглянул на Настю, та стояла, зажав рот ладонями, чтобы не закричать, и в её глазах дрожали слёзы.

– Настя, расскажи всё отцу Даниилу! – крикнул Зонненлихт, и дверь машины закрылась за ним. Подчинённые Каширина заняли свои места, и вскоре машина выруливала на проспект. Настя судорожно всхлипнула и бросилась в сторону политеха; Саша поднялся, чтобы побежать за ней, но тотчас рухнул на лавку без сил – похоже, у него снова начинался жар. Когда он снова смог более-менее адекватно воспринимать происходящее, то обнаружил, что детская площадка пуста, а Каширин сидит рядом и оттирает белоснежным носовым платком грим с лица.

– Зачем раскрасились? – глухо спросил Саша. Каширин хмыкнул, посмотрел на сине-бурые разводы на платке, и убрал его в карман.

– Ты меня узнал?

– Нет…

– Степанец тоже, – довольно промолвил Каширин. – Мне ж не надо было, чтобы он раззвонил всем: п****ц, братва, тут епархия в засаде!

Помолчали. Каширин окончательно привёл физиономию в порядок, а вот Саша почувствовал, что ему совсем худо. Улица перед глазами плыла и танцевала, то сжимаясь в шар и пульсируя, то растекаясь бесформенными пятнами.

– Эге, хлопец, худо твоё дело, – устало сказал Каширин. – Идти-то сможешь?

– Попробую, – промолвил Саша. – Попытаюсь.

* * *

– А я вам говорю, отец Даниил, что арест совершенно законен, проведён с соблюдением всех процедур, и, разумеется, никто вашего друга никуда не отпустит.

Обстановка в кабинете Каширина близка была к взрывоопасной. Узнав от Насти об аресте Зонненлихта, отец Даниил бросился в епархию вызволять товарища из цепких лап правосудия. Каширин сперва говорил с ним спокойно и лениво, как и подобает чиновнику, уверенному в своих полномочиях, но когда беседа об одном и том же пошла на третий круг, начальник следственного отдела стал раздражаться не на шутку. Каширин вообще был человеком эмоциональным, хотя и старался держать себя в руках и особо не выпускать пара, но уж если у него не получалось, то самое лучшее, что могли сделать попавшие под раздачу – удирать на максимально возможной скорости.

Отец Даниил, однако, удирать вовсе не собирался, потому что пришёл с уверенностью, что сможет вызволить товарища, и в таком случае уволочь его из кабинета не смог бы даже паровоз.

– Кирилл Александрович, это невозможно. Антон атеист, причём полнейший, – говорил отец Даниил, придавая голосу максимальную степень убеждения. – В старые времена я бы назвал его еретиком. Мы много говорили с ним о вере, о православии, я уже начал думать, что у меня получается обратить его в христианина… И тут вы говорите, что он принимал участие в создании тоталитарной секты! Этого быть не может, это совершенно на него не похоже!

Каширин фыркнул. Больше всего ему сейчас хотелось двух вещей: выволочь настырного батюшку вон и запретить приближаться к собственной персоне минимум на пять километров, и устроить Лизе грандиозную головомойку, потому что именно она втянула его во всю эту белиберду.

– А создание секты, отец Даниил, это не вопрос веры или безверия, – припечатал он. – Это вопрос денег и власти, и не говорите мне, что вы этого не понимаете. Зонненлихт, к тому же, преподаватель, и нам сейчас предстоит проводить колоссальную работу в университете, и разбираться, сколько ребят он завербовал. Посмотрите сами, какая сейчас молодёжь, ни ума, ни духовности, психика расшатана у каждого второго – да их пачками можно окучивать и особо не напрягаться.

– Никого он не вербовал! – воскликнул отец Даниил. – Он честнейший, порядочнейший человек, вы просто не имеете права его хватать и заключать под стражу.

– Имеем, – сказал Каширин и добавил сакраментальное: – Что-что, а право мы имеем. Вот санкция прокурора, вот документы, подписанные патриархом Турьевским, – патриарх Турьевский Афанасий был скомпрометирован до мозга костей склонностью к половым излишествам, у Каширина в загашнике хранились подтверждающие сей факт документы, поэтому добыть подпись патриарха для него не составляло абсолютно никакого труда. – Всё официально и по закону. Так что я искренне советую вам, отец Даниил, идти домой, а вообще – больше заботиться о душах ваших подопечных и не допускать их вербовки неведомо кем.

Отец Даниил помолчал, будто на что-то решался, а потом сказал:

– Но… вы ведь не знаете, кто он на самом деле…

– Кто же? – устало спросил Каширин. Дело начинало его не на шутку раздражать. Отец Даниил подошёл к нему вплотную и зашептал на ухо. Каширин слушал, кивал, затем произнёс:

– Ну знаю я, в курсе. Давно в курсе.

Отец Даниил замер, не понимая.

– Тогда как же…

Каширин усмехнулся и припечатал:

– Вот потому и посидит.

Часть вторая

Крылья ветров

Ключ был самым обыкновенным. Не слишком маленький, не очень большой, из грязно-жёлтого металла, он покоился на ладони Кирилла Каширина, и, разумеется, не подозревал о собственной ценности.

– Вот потому и посидит, – повторил Каширин, подбросил ключ на ладони и убрал в карман. Дел хватало и без ареста Зонненлихта по липовому обвинению, однако он стал замечать, что участие в этой истории доставляет ему удовольствие: он начал чувствовать полузабытый вкус жизни.

Отец Даниил произвёл было некий жест рукой, будто хотел ухватить ключ, но, разумеется, ничего у него не вышло.

– Вы ведь наш человек? – промолвил он. – Воцерковленный?

Каширин улыбнулся ему той самой улыбкой, которую использовал во дни своей журналистской молодости для того, чтобы все блага жизни сыпались к его ногам.

– Вы видите, где я работаю?

– Но тогда как же…, – отец Даниил натурально развёл руками. – Я не понимаю. В самом деле, не понимаю.

– У меня свои мотивы, – скучным голосом произнёс Каширин. – Вы и не должны их понимать. Я бы вам сейчас советовал ехать в университет и готовиться к завтрашнему визиту следственного отдела: начнём раскрутку того, что заварил ваш друг.

– Но…

– До свидания, отец Даниил.

Когда дверь за священником закрылась, Каширин подошёл к окну и вынул из кармана пачку сигарет. Он почти не курил, так, по особенным случаям, и сейчас, видимо, наступил как раз такой случай. Щёлкнув тяжёлой зажигалкой, затянувшись и выпустив струйку дыма, Каширин посмотрел во двор: там отец Даниил, маленький, взлохмаченный и невероятно энергичный, с кем-то разговаривал по мобильнику, медленно шагая к воротам. По всей видимости, священник приехал на общественном транспорте, что заставило Каширина улыбнуться: бедных слуг Господа он почти не встречал, известное дело – святой дух зело калорийный…

Ну да бог с ним; у Каширина сейчас немало было и прочих забот, помимо размышлений о морали церковников. Задавив окурок в пепельнице, он взял со стола растрёпанный блокнот на пружине, чудом не терявший помятые листки и вышел из кабинета.

– Кирилл Александрович, патриарх на проводе, – подобострастно пролепетала секретарь – скучная старая дева в растянутой кофточке и юбке до пола. Каширин ею почти брезговал, но уволить и посадить за огромный стол какую-нибудь смазливую длинноножку не мог: его бы поняли не так, и задали бы немало лишних вопросов, чего он издавна терпеть не мог.

– Скажите, что я на совещании и обязательно перезвоню, – бросил он, покидая приёмную. Секретарь подчинилась, наверняка подумав в адрес начальника что-нибудь нелицеприятное.

«Например, что в аду мне нашпигуют язык отравленными иглами за обман, – весело думал Каширин, спускаясь по лестнице к камерам. – Интересно, чем тогда нашпигуют Афанасия в определённых местах?» Охранник, увидев его, почтительно козырнул и отрапортовал:

– Всё в порядке, Кирилл Александрович.

Каширин кивнул и подошёл к двери, за которой находился Зонненлихт. «Всё в порядке, – подумал он, извлекая из кармана ключ. – Знали бы вы все, чего стоит этот порядок…»

К чести Зонненлихта следует сказать, что он сохранял присутствие духа и нимало не ударился ни в панику, ни в истерику, ни в качание прав – даже глянец его обуви не утратил сияния. С таким холодным достоинством мог бы сидеть король в изгнании; на Каширина он взглянул как на пустое место – чего тот и ожидал.

– Как самочувствие, Антон Валерьевич? – спросил Каширин. Зонненлихт, обративший острый профиль к серому квадратику окошка, не удостоил начальника следственного отдела и поворотом головы.

– Жалобы на дурное обращение есть?

Молчание. Каширин удовлетворённо хмыкнул. Чего-то в этом роде он и ожидал.

– Тогда приступим к допросу, – сказал он, и в этот момент Зонненлихт повернулся, и с брезгливым презрением промолвил:

– Вы должны меня выпустить, Кирилл. Немедленно.

Возникла пауза, во время которой заключённый рассматривал Каширина – так какой-нибудь белый индийский слон взирал бы на моську, которая возомнила, что слон находится в её власти.

– Для кого-то я и Кирилл, – раздумчиво произнёс Каширин, – а вот для вас, гражданин, я Кирилл Александрович, и только так.

Зонненлихт высокомерно фыркнул и отвернулся.

– Много же вы на себя берёте, – проговорил он, – тяжело будет нести… Кирилл Александрович.

– Да я уж как-нибудь, – заверил его Каширин и раскрыл блокнот на чистом листе. – Хотя такое понтоломство вам как-то не очень идёт, честно говоря. Итак, несколько вопросов…

– Вы должны меня выпустить, – всё с тем же непробиваемым спокойствием человека высшей расы произнёс Зонненлихт. – Немедленно.

Каширин только усмехнулся. К подобным сценам за время работы в следственном отделе он привык настолько, что говорил, будто подобные заявления входят в стоимость обслуживания. Бывали тут и сектанты, голосившие, что посланы на Землю лично Великим и Ужасным Творцом Вселенной, который только что был тут и спрятался в унитазе, бывала и золотая молодёжь, которую от безделья занесло не в секс, наркотики и рок-н-ролл, а в поклонение какому-нибудь очередному Мессии – такие обычно плакали, звали папу и угрожали анальными карами, и тем, что «ты улицу будешь мести, лохматый, понял?!» В общем, по долгу службы в этой камере Каширин повидал немало, и удивить, а уж тем более запугать его такие речи могли примерно так же, как голая задница – ежа.

– Вы зачем студента ловили?

Зонненлихт вопросительно изогнул бровь.

– Студентов не ловил. Ловец человеков, – усмехнулся он краем рта, – это немного другая фигура. Сами знаете.

– А у меня есть показания Даниила Олеговича Харина, который клялся и божился, что вы подрядили его с помощниками ради поимки Николаева Александра Сергеевича, сроку дали неделю и посулили награду, от которой гражданин Харин не смог отказаться, – парировал Каширин. Выражение лица Зонненлихта не изменилось.

– Бросьте ломать комедию, – презрительно вымолвил он. – Вы прекрасно видите и знаете, кто я, поэтому мне непонятно, почему вы чините препятствия и городите чушь, вместо того, чтобы оказывать содействие.

«Да я просто время тяну, – подумал Каширин, – чтобы дать Саше возможность отлежаться после приступа и уехать из города как можно дальше. Потому что уже завтра к вечеру этого лощёного хмыря придётся отпустить под подписку о невыезде, и первым делом он ломанётся на мою конспиративную квартиру, благо Харин подскажет адресок… А квартиру придётся менять, а жаль; хорошая была квартира…»

– Ну и кто же вы? – спросил Каширин. – Назовитесь. Не для протокола, а так… для души. Кто вы, какая у вас миссия, зачем вам сдался бедный студент Николаев. Итак?

Зонненлихт фыркнул.

– Любите же вы, чтобы вам подтверждали очевидное… Поразительно, право. Поразительно. Давайте закончим этот фарс прямо сейчас: я встану и уйду, а вы снова поступите правильно. Согласны?

Каширин улыбнулся. Да, действительно – этот тонкий звон колокольчика в висках, тихая, но энергичная музыка, плывущая по венам и заставляющая подниматься, идти и делать – это в самом деле был вкус жизни; а ведь он был так уверен, что смог забыть его, усыплённый равнодушным спокойствием работы и рамками, в которые старательно загонял себя сам, просто ради того, чтобы не думать о том, за какую команду и как надо играть… Это был вкус жизни; казалось, вот-вот – и он раскатает его на языке и проглотит, словно таблетку.

– Ненавижу, когда мне говорят, что и как делать, – весело промолвил он, взглянув Зонненлихту в глаза. – Так и запишу: арестованный от дачи показаний отказался, на сотрудничество не пошёл. Если передумаете, обратитесь к охраннику, он меня позовёт.

«Интересно, что ему мешает встать и дать мне в рожу, – думал Каширин, запирая дверь, – Весовая категория у нас одна; заломил бы мне белы рученьки и на выход… Ан нет. Не по правилам. По правилам я должен был пасть на колени, открывая врата на свободу, и проводить его до ворот – опять же, на коленях. Или нет – по правилам я должен был бы скрутить в бараний рог Сашу и принести на блюдечке…»

В приёмной его ждали. На краешке стула жалась молоденькая миловидная блондинка, теребила в руках ужасную красно-зелёную вязаную шапку и едва не плакала. Секретарь, не пропускавшая ни одного сирого-убогого-несчастного, поила её чаем с крендельками. Каширин вспомнил, что видел эту шапку во время ареста Зонненлихта, вспомнил и девушку, которая шла с Антоном под руку, и мысленно чертыхнулся: ещё одна просительница, чтоб её…

– Кирилл Александрович, это к вам, – сказала секретарь, – по личному вопросу.

– По личным вопросам в приёмные дни, после часу, – наивно попробовал избавиться от девушки Каширин, но блондинка вскочила со стула и вцепилась в его руку мёртвой хваткой.

– Пожалуйста, – всхлипнула она. – Прошу вас…

– Хрена ли с вами поделать, – пробормотал Каширин себе под нос и добавил громче: – Проходите.

Оказавшись в кабинете, блондинка умеренно пустила слезу, впрочем, без всхлипов, и объяснила, что арест Антона Валерьевича – страшное недоразумение, несправедливость, и держать его за решёткой есть самая большая ошибка, которую только можно совершить. Каширин пару минут слушал о том, какой Зонненлихт прекрасный преподаватель и человек, и размышлял, что с такой характеристикой только в партию вступать, а потом раскрыл блокнот на новой странице и спросил:

– Так вы его студентка?

– Да, – закивала блондинка. – Меня Настя зовут… Анастасия Ковалевская. Он у нас английский ведёт, с начала семестра.

– Ага. Понятно, – больше всего Каширину сейчас хотелось выпить огромную чашку кофе и улететь километров на тысячу отсюда. – Строгий?

Настя утвердительно качнула головой.

– Ужасно строгий. Но вы не подумайте… он очень хороший, знания даёт… Всё по делу…

Далее Каширин ознакомился с интереснейшей историей о том, как Настя вывихнула ногу, а Зонненлихт от доброты нежного сердца не только вправил ей вывих, но и домой отвёз. Разумеется, это был сироп и карамель в огромном объёме, но услышав упоминание о Саше в контексте, Каширин насторожился. Получается, охотник и добыча встретились и разошлись без видимых последствий; не узнали друг друга, что ли?

– Настя, скажите, а этот молодой человек, Саша, – вы с ним хорошо знакомы?

Настя пожала плечами.

– В принципе, как и со всеми. Мы не такие уж и друзья, просто он хороший парень. Но мы давно не виделись, – торопливо добавила она, словно предупреждая следующий вопрос Каширина. – Я даже не знаю, где он и что с ним сейчас.

«Ты его видела сегодня днём, – с неудовольствием подумал Каширин, – неужто так изменился? Или просто у блондинок ума и вправду не палата?»

– Настя, ещё один вопрос. Вы никогда не замечали за гражданином Зонненлихтом чего-либо необычного, подозрительного?

И Настя изменилась в лице. В самом деле, изменилась – будто Каширин взял скальпель и стал её кромсать без наркоза. Но ответила она именно так, как и ожидал Каширин, когда увидел её мгновенно побледневшее лицо:

– Нет. Ничего такого. Кирилл Александрович! – взмолилась она, и в её глазах снова заблестели слёзы. – Да никакой он не сектант, правда! Мы бы на факультете точно знали, если бы была какая-то пропаганда или что-то вроде! Отпустите его, пожалуйста…

И слёзы хлынули сплошным потоком. Каширин горестно вздохнул, вышел из-за стола и протянул Насте салфетку.

– Хватит, Настя, успокойтесь. Если он невиновен, то вам не о чем беспокоиться…

– Он невиновен! – воскликнула Настя и схватила Каширина за руку. – Пожалуйста, поверьте мне! Снимите показания, я как свидетель пойду…

Каширин возвёл глаза в потолок. Желание выпить кофе и улететь неведомо куда стало нестерпимым. Бросить всё и уехать в Урюпинск, о святая и чистая мечта, подалее от этих хватов, от плачущих дев, от работы, от всего… Собственно, поэтому он и прозевал тот момент, когда Настя встала и положила руки ему на плечи.

– Давайте… договоримся… – прошептала она. Видно было, что договариваться о чём-то таким манером ей приходится в первый раз, она ужасно боится и Каширина, и себя, но более всего – отказа, более всего – того, что всемогущий, который может помочь, отвергнет её просьбу, и останется она наедине с собой и мыслями о том, что смогла перешагнуть через себя, но у неё ничего не вышло. Отвратные, надо сказать, мысли…

– Ты с ума сошла? – тоже прошептал Каширин. Для него и эта ситуация была не в новинку, не раз и не два в этом кабинете гламурные девки, взятые во время облавы в очередной секте, смотрели на него затуманенными глазами и предлагали решить вопрос по-хорошему – есть и деньги, и лучший в городе кокаин, и ещё не начинающее увядать тело. Однако ни разу под Каширина не собирались ложиться приличные девочки, тем более ради кого-то другого. – Перестань немедленно, тоже выдумала…

– Пожалуйста… – сказала Настя так тихо, что Каширин разобрал слово только по движению её губ. – Отпустите его. Он ни в чём не виноват.

И прильнула к нему всем телом.

Целоваться она умела; на какой-то момент у Каширина даже мелькнула мысль – да гори оно огнём всё, только дверь запереть. Он поднял Настю на руки, удивившись тому, какой тонкой и лёгкой она была, почувствовав охватившую её дрожь, ощутив горячую кожу под клетчатой рубашкой, а потом сделал несколько шагов через кабинет, толкнул дверь и вывалился в прихожую, где сгрузил Настю на пол и приказал, не глядя ей в глаза:

– Иди домой, не выдумывай.

Секретарь выронила чашку. Весь её вид прямо-таки вопил о том, что начальник из службы божией сотворил гнездо разврата и предаётся пороку среди бела дня. Настя смотрела на Каширина так, что он подумал: лучше бы ей снова заплакать – но она не проронила и слезинки. Но самым главным персонажем в приёмной оказалась Лиза, которая стояла поодаль, уперев руки в бока и чуть приоткрыв от удивления рот, и глаза её метали истинные молнии.

– Каширин, – сказала Лиза. – Ты что, охренел?!

Он вздохнул и произнёс самую банальную на свете фразу:

– Дорогая, ты всё не так поняла.

– Угу, – кивнула Лиза, и Каширин понял, что сейчас случится драка. – Ты объясняй, дорогой, объясняй. И в чистое переодевайся.

От неминуемого синяка под глазом Каширина спасло появление заполошенного охранника, который ворвался в приёмную с выпученными глазами и вскричал:

– Кирилл Александрович! Арестованный…

Каширин отодвинул Лизу, которая едва сдерживалась, чтобы не начистить ему физиономию за измену, которой не было, и спросил:

– Что с ним?

– Кажется, умирает… – выпалил охранник.

* * *

Сидя на драной клетчатой кушетке со стаканчиком дешёвого кофе в руке, Каширин думал так себе, ни о чём, и в то же время обо всём, что успело случиться с ним за день. О том, почему, например, хорошие скромные девочки из приличных семей настолько пафосно и неумело жертвуют своей честью ради… а ради чего, собственно? Неизвестно… Кофе горчил и пах размоченным картоном; Каширин думал о Саше, который сейчас метался в бреду на огромной кровати в конспиративной квартире – Сашу надо было любым способом ставить на ноги и отправлять прочь из города… а зачем? Какое ему, Каширину, дело до этого Саши, примерно такое же, как и Насте Ковалевской до Зонненлихта, а вот поди ж ты: оба мечутся, делают всё, что в их силах, и ничего толком сделать-то и не могут.

Но хотя бы в одном дела шли на лад: он получил долгожданный кофе, пусть и настолько дрянной. Вообще, забавное дело этот кофе в бумажном стаканчике из автомата: ты сидишь с ним где-нибудь под дождём или на ветру, а не в гламурном заведении, и вы вместе словно бы проходите часть жизни – как с лучшим другом, рука об руку, и когда жизнь захочет тебя ударить, ты дашь ей сдачи как раз той рукой, в которой держишь картонный коричневый стаканчик.

Мысль о кофе додумать не удалось: в коридор вышел доктор Мельников, старинный знакомец Каширина. По выражению его лица Каширин понял, что произошло нечто экстраординарное: просто так, абы чем, смутить доктора Мельникова, матерщинника, бабника и профессионала потребления алкоголя, не представлялось возможным. Мельников сел рядом с Кашириным и вынул из кармана сигареты – на знак о запрете курения ему было плевать с самого высокого дерева.

– Интересный тип, – сказал доктор, затягиваясь. – Где ты его откопал?

– Сектант, – кратко ответил Каширин. – Что с ним?

– Инфаркт, что.

Помолчали. Каширин терпеливо ждал, когда Мельников докурит и начнёт рассказывать – подобную манеру он давно знал за приятелем: оставлять самое главное напоследок, чем выбешивать нетерпеливо ожидающих до крайнего градуса. Каширин, впрочем, на такие фокусы уже много лет как не вёлся, Мельников об этом прекрасно знал, но привычек, нажитых годами тренировок, не оставлял.

– А чем интересный-то? – спросил Каширин, когда окурок доктора отправился в цветочный горшок к груде товарищей.

– А ты его грудь видел?

Каширин даже подавился последним глотком кофе.

– Честно говоря, нет, – признался он. – Не имею такой привычки, у мужиков грудь рассматривать.

– Напрасно, – заверил его Мельников с таким видом, что Каширин понял: большая часть его жизни пошла псу под хвост. – Вот ты помнишь известные классические стихи – «Не бывать тебе живым, со снегу не встать…»

– «Двадцать восемь штыковых, огнестрельных пять», – продолжил Каширин. – Ну и что?

– Огнестрельных нет, врать не буду, – сказал Мельников, – а вот штыковых, точнее, ножевых – девятнадцать. Несовместимых с жизнью. И если ты мне объяснишь, откуда берутся такие сектанты, которые с подобными ранениями выздоравливают и ходят по улице, то вся совейцкая медицина в моём лице тебе будет крайне благодарна. А пациент жив. И даже шрамов не чешет.

Новость, конечно, была интересной, но не шокирующей. Каширин посмотрел на мутные подонки в стаканчике и поставил его на подоконник.

– Всякое бывает, – сказал он. – Вон в войну люди с пробитым сердцем до окопа доходили.

Мельников полез за новой сигаретой.

– Я не видел, куда они доходили, а у пациента сердце пробито, судя по шрамам, в трёх местах. Печень пострадала, почки. Левое лёгкое тоже легко не отделалось, – он усмехнулся неожиданному каламбуру. – Так что он просто не может быть жив, таких не успевают спасти. А ведь живой, хороняка! На работу ходил?

– Ходил, – кивнул Каширин. – Студентов учил.

– В ближайшее время он никого учить не сможет, – заверил Мельников. – Но случай интересный, весьма, – он почесал нос и предложил: – А может, доведём дело до вскрытия?

– Я те дам вскрытие, – буркнул Каширин. – Он нужен живым и здоровым, ну, относительно здоровым.

– Вай, какие громкие слова, – нарочито скривился Мельников, затем почесал нос и полез за новой сигаретой. – Антон Валерьевич Зонненлихт, значит. Ты о его прошлом что, совсем не в курсе?

– Преподаватель английского языка. Кандидат наук, доцент. К нам из Рязани переехал в начале года.

– Не ближний свет, – промолвил Мельников. Каширин неопределённо пожал плечами и поднялся.

– Вечером тебе позвоню, ага?

* * *

Оставив Зонненлихта под опекой Мельникова (тот, разумеется, поворчал, что в его обязанности не входит сидеть над пациентом в реанимации днём и ночью, но подежурить лично и известить о любых изменениях в состоянии всё же согласился), Каширин поехал домой: предстояло ещё объясняться с Лизой. Покидая епархию, та одарила его таким взглядом, что у Каширина до сих пор всё чесалось; теперь оправдываться, клясться, падать на колени, и она не будет верить ни единому слову.

«А сам бы я поверил? – подумал Каширин, сворачивая с проспекта на одну из тихих улочек. – Что, мол, так и так, пришла студентка просить за преподавателя, да так рьяно, что сама прыгнула. Нет, не поверил бы, бредни. Тогда почему? И почему я об этом думаю?» Он вынул мобильник и набрал номер следственного отдела.

– Антонина, пробейте по нашей базе Анастасию Ковалевскую. Адрес проживания, телефон – и перезвоните мне.

– Хорошо, – процедила секретарь так, словно с ней разговаривал колдун, некромант и упырь, и только врождённая вежливость не позволяла ей послать его куда подальше, а ещё лучше – проткнуть осиновым колом. Каширин только хмыкнул.

Необходимая информация поступила через несколько минут. Набирая номер Насти, Каширин думал о том, что выглядит во всей этой истории форменным придурком.

– Настя? Епархиальный следственный отдел, Кирилл Каширин, – представился он, когда Настя подняла трубку. – Я, собственно, что звоню-то – извиниться хотел, сегодня не очень хорошо вышло всё…

– Как Антон Валерьевич? – спросила Настя; Каширин отметил, что она с ним даже не поздоровалась. – Где он вообще?

– У него сердечный приступ, пока не пришёл в сознание, – произнёс Каширин. Настя всхлипнула. Каширин вспомнил, как днём она рыдала у него в кабинете, и поёжился.

– Настя, можно личный вопрос?

Он ожидал, что сейчас в трубке запищат короткие гудки, но этого не случилось.

– Можно, – прошелестела Настя. Каширин вспомнил, как в былые времена журналистских расследований задавал и не такие вопросы, и не таким людям, и подумал: интересно, почему сейчас ему неловко? Может, из-за общей бредовости ситуации? Или из-за того, что под капельницами в областной больнице лежит оживший мертвец? Или потому, что поступок худенькой растрёпанной блондинки не выходит у него из головы, а пальцы не избавились от ощущения прикосновения к ней?

– Почему вы его боитесь? – спросил Каширин, и сам удивился тому, что сорвалось у него с языка. Ну и оговорочка, спросить-то хотел про другое!

Однако выстрел вслепую неожиданно поразил цель. Настя коротко ахнула и замолчала, словно едва удержала вопрос: «Откуда вы знаете?»

– А вы его боитесь, – подтвердил Каширин. – Причём ваш страх полностью иррационален и никак не объясняется. Отсюда ещё вопрос: зачем вы пришли просить освободить его, когда должны бы умолять наоборот, законопатить подальше и подольше.

Он услышал, как в квартире Насти позвонили в дверь. Мелькнула мысль о том, что на пороге непременно окажется Зонненлихт в окровавленной больничной рубашке, сквозь прорехи в которой видны толстые нити шрамов.

– Минутку, – выдохнула Настя, и трубка стукнула, опускаясь, должно быть, на тумбочку или подзеркальник. Каширин решил подождать, тем более до дому было ещё минут пятнадцать езды. Элитный коттеджный посёлок в дальних еменях – какому кретину пришло в голову и с какой радости он сам там поселился?

Щелчок открываемой двери.

– Саша? – услышал Каширин и вдарил по тормозам – он понял, какой именно Саша сейчас пришёл к Насте, он как-то сразу многое понял. – Саша, ты?

– Да, это я, – голос Николаева был слабым и едва различимым, но улавливалась в нём странная сила, наверное, именно та, которая и заставляла убитых бойцов доходить до окопов. – Мне нужно срочно уехать. Сегодня, сейчас. Настя, только одно слово, – ему было трудно говорить, и Каширин увидел как наяву, что Саша едва держится на ногах, и вцепился пальцами в косяк, чтобы не свалиться без сознания. – Ты со мной?

– С тобой, – ответила Настя без паузы. – Да, я с тобой.

Каширин не сразу понял, что произошло потом.

В глазах потемнело, а затылок отозвался такой болью, словно кто-то от души треснул по нему дубиной. Каширин откинулся на кресле, взвыв от боли и радуясь, что успел затормозить, иначе дело неминуемо закончилось бы аварией. Трубка, упавшая на колени, исходила противными короткими гудками. Радио заткнулось на полуслове и захрипело «белым шумом».

Через несколько минут всё кончилось. Радио и телефон умолкли, а серый занавес, сомкнувшийся перед глазами, развеялся, и Каширин увидел, что стоит на обочине в чистом поле и до коттеджного посёлка ему ещё ехать около десяти минут: вон, на горизонте возле леса теплятся огоньки вечерних окон.

– Твою-то мать… – проговорил Каширин просто для того, чтобы услышать голос. В зеркале он увидел красную полосу под носом, провёл по губам рукой – точно, кровь. Вроде рановато ему для инсультов, но, судя по внезапной и сильной головной боли, это он и есть. Так что вполне возможно, что придётся ему прилечь по соседству с Зонненлихтом.

Зонненлихт. Настя.

Поморщившись, Каширин взял телефон и выбрал повтор последнего вызова.

Гудки. Гудки.

Он прождал долго, но трубку Настя так и не сняла.

– Чёрт побери, – только и смог произнести Каширин.

Надо было ехать, но он не мог двинуться с места.

Мысли крутились в голове, словно мозаика, собираемая нетерпеливыми пальцами. Каширин откинулся на сиденье и отстегнул ремень безопасности. Казалось, ответ на все вопросы рядом – и надо всего лишь протянуть руку и взять.

А потом зазвонил телефон и вывел Каширина из состояния вязкого оцепенения. Он поднял вибрирующее тельце мобильника, и с удивлением увидел, что звонит доктор.

– Кирюха, это конец, – мёртвым голосом вымолвил врач, не затрудняя себя приветствиями. – Он сбежал.

– Кто сбежал? – спросил Каширин, уже зная ответ на вопрос, и не чувствуя ничего, кроме усталости и обречённого опустошения.

– Зонненлихт ваш, кто! Сам не знаю, как не доглядели. Нет его в палате.

* * *

Далеко сбежать ему, разумеется, не удалось.

Верхние этажи клиники проверять не стали: всем было ясно, что у умирающего просто не хватит сил подниматься по лестнице. Зонненлихта перехватили внизу, возле коридора, что вёл к моргу и запасному выходу; он двигался, хоть и покачиваясь, но весьма уверенно, и если бы санитар, увидевший высокого мужчину в больничной рубахе и босого, который брёл по коридору к моргу, слепо ведя рукой по стене, не завопил бы дурниной в ту же минуту, побег наверняка бы увенчался успехом. На крик сбежался народ во главе с доктором Мельниковым, и Зонненлихта перехватили, причём никакого сопротивления он не оказал, и, очутившись в руках двоих врачей, попросту потерял сознание.

Санитар продолжал визжать: он сполз по стене и забился в угол, закрывая лицо руками. Зонненлихта подняли, и, положив на каталку, отправили в палату, а Мельников со словами:

– Твою ж мать, Сёма! Заткнись! – отоварил визжащего крепкими оплеухами – вернейшим средством для прекращения истерик. День у доктора выдался не самый лучший, и церемонничать с психами он не собирался.

– Увольняюсь на хрен… – прошептал санитар, дыша так, словно только что пробежал пару километров. – Увольняюсь… Мертвяки ходят.

– Сём, ты дурканулся? – поинтересовался Мельников. – Какие мертвяки? Опять, что ли, нарезался?

На ночных дежурствах Сёма действительно любил пропустить стаканчик-другой, но сейчас спиртным от него не пахло. Сейчас от него пахло только страхом: доктор Мельников отлично знал этот острый запах, режущий скорее не обоняние, а мозг.

– Ни хрена я не нарезался, – промолвил санитар. – Он обернулся на меня, смотрю – а рожа трупными пятнами уже пошла. Был бы я бухой, так ладно, да я ж трезвый, как стекло. Трупак по коридору вышагивает. Зеленеет уже! И это бы ещё что!

Он кое-как поднялся, утёр сопли рукавом халата, а затем выдал:

– Не один он тут был. Идёт себе, за стенку держится. А рядом с ним такой же в точности шагает, только такой, – Сёма перебрал пальцами по воздуху, пытаясь подобрать подходящие слова, – полупрозрачный. Через него стену видно. И вот тут страх так страх: мохнатый какой-то, тощий.

– Ага, с копытами, – буркнул Мельников. Слушать бредни ему не хотелось, тем более надо было спешить к беглецу, проводить осмотры и звонить Каширину. – До белки ты допился, Сёма. До зелёных чертей.

* * *

Каширин добрался в больницу только к часу ночи. Несколько раз он останавливался на обочинах, когда головная боль становилась совсем уж нестерпимой, отдыхал, а затем ехал дальше. Во время одной из таких остановок он позвонил Лизе – это была уже не давешняя фурия, а встревоженная отсутствием мужа женщина: он кое-как успокоил её, сказав, что едет в больницу к Мельникову по поводу арестованного сектанта, а Лиза сказала, что уже три часа не может дозвониться до Саши.

– Я знаю, – ответил Каширин. – Он уехал из города со своей девушкой.

– У него есть девушка? – голос Лизы звучал с искренним удивлением.

– Я так понял, что да, – сказал Каширин. – Так что это приключение для нас закончено.

Мельников стоял на пороге больницы и курил: судя по всему, это была далеко не первая сигарета после побега пациента из-под капельницы. Каширин встал рядом и тоже вынул пачку сигарет.

– Не советую, – произнёс Мельников. – Вид у тебя что-то неважный.

– Меня, кажется, кондратий приобнял, – вздохнул Каширин. – Хреново, если честно.

– Сейчас посмотрим, – сказал Мельников и загасил окурок в выбоинке в стене. – Нашёлся беглец-то. Лежит в палате, глазами лупает. Даже разговаривать изволит: мол, кто я, да где я, да что случилось. Тихий да смиренный – и не скажешь, что ваш фигурант.

– Это Зонненлихт тихий и смиренный? – Каширин вопросительно изогнул бровь: уж больно такое описание не состыковывалось с тем Зонненлихтом, которого он допрашивал несколько часов назад. Однако Мельников кивнул.

– Именно.

Несмотря на общую усталость и разбитость, Мельников не мог уснуть.

По большому счёту, дежурный врач и не должен спать, однако на практике Мельников любил прикорнуть в ординаторской до рассвета. Но сегодня, хотя тело взывало о сне и покое, мозг лихорадочно работал, не позволяя даже задремать. В конце концов доктор перестал бороться с собой, встал с диванчика, и, налив в свою кружку с отколотым краем кофе покрепче, включил компьютер.

Каширин, которому дали несколько таблеток и в целях профилактики оставили на ночь в ВИП-палате, явно чего-то недоговаривал. Мельников прекрасно знал, что епархиальный следственный отдел всегда обладает самой подробной информацией о фигурантах собственных расследований. В конце концов, доктором двигало врачебное любопытство: интересный пациент по всем законам природы должен был быть мёртв, причём довольно давно; однако он лежал в палате и даже разговаривал.

К тому же Мельников, несмотря на показной атеизм и гусарскую браваду, верил в ряд вещей, которые не объяснялись научным материализмом. Врачи народ жёсткий и циничный: профессия накладывает отпечаток, знаете ли; но Мельников на своём веку повидал такого, что научился не отметать сразу самые странные и невероятные версии. В молодости, работая в детской больнице, он не раз, будучи абсолютно трезвым, слышал ночью детские шаги в коридоре, что вёл из реанимации к моргу. Топ-топ-топ – шаги раздавались чётко и ясно, словно настоящие дети шли из жизни в смерть, но коридор был пуст – как-то чересчур пуст. Все реаниматологи попадают в ад, думал тогда Мельников, и уволился из больницы, однако ему пришлось и повидать и услышать ещё и не такого.

Итак, Антон Валерьевич Зонненлихт. Рязань. Мельников решил взять за основу сентябрь прошлого года: как раз тогда доцент Зонненлихт променял родные пенаты на турьевские хлеба. Тоже мне, выбор, думал Мельников, что Турьевск наш – болото болотом, что Рязань. Первое упоминание о преподавателе он нашёл на сайте одного из рязанских университетов: кандидат наук, доцент, автор таких-то и таких-то монографий – однако информация там не обновлялась уже три года. По следующей ссылке Мельников нашёл научные труды Зонненлихта, которых, кстати, было немало: преподаватель в самом деле вёл научную работу, а не просиживал штаны на кафедре, ожидая окончания рабочего дня. Далее были ещё какие-то публикации в прессе, упоминания в списках прочих преподавателей, и Мельников уже начал скучать, когда наткнулся на газету «Мещера» со статьёй «Жестокое убийство преподавателя».

Антон Зонненлихт возвращался домой, имея при себе крупную сумму денег. В шесть часов вечера в собственном подъезде на него напали трое подростков и нанесли ножевые ранения, не совместимые с жизнью. Причиной нападения было, разумеется, ограбление; преподавателя нашли возле лифта в луже крови, и он скончался по пути в больницу, не приходя в сознание. Статью украшала фотография Зонненлихта: обаятельный тёмноволосый мужчина смотрел с неё с доброй и лукавой улыбкой; также был снимок с места преступления – грязный подъезд, лифт, небрежно затёртая кровь на заплёванном полу.

Значит, в палате на втором этаже лежит мертвец, подумал Мельников, если только убийство не было инсценировкой и преподаватель не скрывается от кого-то. По большому счёту, всё объясняется вполне реально: решил Зонненлихт исчезнуть, причём так, чтоб концы в воду, и инсценировал собственную смерть на глазах у свидетелей, строго задокументированную, и с трупом.

Труп обнаружился ещё и по следующей ссылке: «Рязанские вести» в крохотной статье сообщали, что тело убитого преподавателя иностранного языка исчезло из морга. Ведётся следствие.

Что и требовалось доказать, подумал Мельников, закрывая вкладки. Не укладывается в вариант концов в воду только то, что раны пациента были настоящими. Ножевыми, нанесёнными очень глубоко, и не оставлявшими несчастному преподавателю никаких шансов выжить. Он в самом деле умер в родном подъезде возле лифтов, только и успев, наверно, что удивиться: за что это случилось с ним. Мельников плеснул в чашку уже остывший кофе и откинулся в кресле.

Итак, Зонненлихт действительно умер. Скорая помощь довезла его тело до больницы, и там, подтвердив факт смерти, его отправили в морг. А дальше в дело вступает тот факт, что у патологоанатомов есть неписаное правило: не проводить вскрытие в течение трёх часов после смерти. Патологоанатомы народ суеверный, и утверждают с совершенно серьёзными лицами, что, пока тело не остыло, резать его нельзя: может случиться всякое. Знакомый Мельникова однажды нарушил правило, и в морге погас свет, а дверь неведомо как оказалась запертой намертво, и долго в помещении раздавались стуки, шорохи и шаги. Поэтому вскрытие Зонненлихта отложили до утра, а ночью мёртвый преподаватель встал и нетвёрдыми шагами покинул морг.

Кофе стал горчить.

Мельников никогда не считал себя суеверным, но сейчас встал и включил верхний свет: одной настольной лампы ему вдруг показалось мало. Заодно он открыл дверь и высунулся в коридор: больница спала, и тишина казалась непроницаемой, как обычно и бывает в три часа ночи. В такой тишине и раздавались детские шаги в памятной Мельникову больнице: вначале коридора звонкие, а потом всё тише, тише… Он поёжился и закрыл дверь.

Будем рассуждать логически, подумал Мельников, выливая остатки кофе в горшок с кактусом и закуривая бог весть какую за сегодня сигарету. Мог ли он выжить? Судя по всему, нет. Там сердце и печень – как дуршлаг. Огромная потеря крови. Когда его привезли в больницу, он был мёртв. Совершенно и окончательно мёртв.

От этой мысли Мельникову стало холодно. Он загасил окурок и подумал вдруг, что чудеса случаются, но не всегда это хорошие и добрые чудеса. Преподаватель спокойно возвращается домой, планируя провести вечер с кем-то из близких, и не знает, что через считанные минуты умрёт на полу возле лифта, а малолетние ублюдки обшарят его карманы и убегут. Впрочем, для Антона Валерьевича всё только начинается. Скорая привезёт его мёртвое тело в больницу, и он окажется в морге, а там и случится чудо: неведомая сила поднимет мертвеца, войдя в его искромсанную оболочку, и Зонненлихт, вернее уже не совсем тот человек, который утром шёл на лекции в университет, отправится прочь.

Наверно, он пошёл домой. Постоял возле лифта, глядя на небрежно замытые пятна крови – его крови – и начал подниматься по лестнице пешком. Открыв дверь, он вошёл в квартиру и какое-то время бродил по комнатам, не узнавая ни комнат, ни вещей. А потом власть, которой он был воскрешён, отдала приказ, и Зонненлихт стал собираться в дорогу. Если поначалу его движения были неуверенными и дёргаными, словно их совершала кукла, руководимая неумелым кукольником, то дальше дело пошло как надо. Он покинул дом на рассвете, когда все спали, поймал такси и отправился на вокзал.

Так, руководимый кем-то, Зонненлихт приехал в Турьевск и до сегодняшнего дня исправно выполнял получаемые приказы. А потом его искромсанное сердце таки не выдержало, и нечто, обитавшее в мертвеце, покинуло его. Однако какие-то позывы и тени мыслей в нём ещё сохранились – и тогда мёртвый и никому не нужный Зонненлихт снова встал и пошёл по коридору, сверхъестественным чутьём определяя то единственное место, где должен был найти покой – морг.

Мельников считал себя смелым человеком, но сейчас ему стало страшно чуть не до икоты, и когда в дверь осторожно постучали, он подпрыгнул на стуле, чувствуя, что обливается потом от ужаса. Однако в ординаторскую заглянул взлохмаченный и угрюмый Каширин.

– Не спится мне что-то, – пожаловался он. – Давай покалякаем, что ли?

– Садись, дело есть, – произнёс Мельников, и выложил ему все свои невероятные догадки как на духу. Он ожидал какой угодно реакции, кроме спокойного:

– Ну да, ты прав.

Мельников натурально раскрыл рот. Каширин потёр кончик носа и добавил:

– Я знаю. Всё так и есть.

* * *

Чудеса не обязаны быть добрыми.

Чудеса не обязаны быть вообще.

Сидя на последнем ряду лектория и слушая занудную лекцию по праву, Настя размышляла о том, что чудо всё-таки произошло.

Никто не заметил её двухмесячного отсутствия в институте. Ни единая живая душа. Со стороны всё выглядело так, словно Настя старательно посещала занятия. Она подглядела в журнале посещений: ни одной пометки о пропуске. Должно быть, если сунуть руку в сумку и вынуть тетради, то там обнаружатся все записанные лекции.

Например, как эти, по праву.

Настя хотела окликнуть Игоря, дремавшего над тетрадью с плеером в ушах, или Юльку, чей горделивый профиль чётко выделялся на фоне окна, но не стала. Незачем пугать людей странными вопросами. Скоро сессия, всем и так хватает странностей. Лучше попытаться делать вид, что ничего не случилось, и вспомнить, что за пары им сегодня ещё предстоят. Настя раскрыла блокнот и увидела запись собственным почерком: английский, практикум речи.

Ещё не легче.

Саша боялся Зонненлихта и предпочёл бы самую мучительную смерть встрече с ним. Наверно, смерть была намного лучше, и в чём-то Настя могла с ним согласиться. Однако потом она вспоминала март, и всё становилось гораздо сложнее.

Официантка скользнула по ним довольно равнодушным взглядом. Видимо в это полуподвальное кафе забредали и не такие типы, хотя они сейчас представляли собой довольно странную пару: холёный седеющий мужчина в мокром пальто, чем-то похожий на актёра или телеведущего, и бедно одетая девчонка с размазанным макияжем и кровоточащим носом.

– Два коньяка, – холодно приказал Зонненлихт, и официантка удалилась, томно покачивая бёдрами. Когда она скрылась за барной стойкой, то он произнёс: – Тебе сейчас нужно успокоиться.

Настя провела пальцами по носу и некоторое время растерянно смотрела на кровь. Зонненлихт устало покачал головой и протянул салфетку.

– Ну, ну, – успокаивающе сказал он. – Будет тебе. Не бойся.

– Это дурка, – прошептала Настя, разглядывая алые пятна на салфетке. Мелькнула ассоциация с первой брачной ночью, и погасла. – Это всё.

Официантка поставила перед ними напёрстки коньяка. Некоторое время Настя таращилась на свою рюмку, словно не понимала, что с этим делают.

– Не надо делать вид, что ты пьёшь коньяк из пивных кружек, – произнёс Зонненлихт. – В твоём состоянии это сейчас самая нормальная доза. Давай-ка, выпей.

Настя подчинилась. Зонненлихт удовлетворённо кивнул.

– Ничего страшного с тобой не произошло, – продолжал он. – Не стоит накручивать, ты совершенно адекватный человек со здравым рассудком, просто видишь немного больше, чем видят остальные.

– Морг, – прошептала Настя. – Восставшего мертвеца.

– И такое тоже бывает, – сказал Зонненлихт с такой интонацией, словно расхаживающие по моргу мертвецы – самое обыкновенное дело. Как снег зимой. – Мир немного больше и шире, чем его привыкли видеть. Иногда в нём появляются уникумы, вроде тебя, которые умеют заглянуть за то слепое пятно, что заслоняет зрение всем прочим. К сожалению, такие уникумы живут недолго, а умирают страшно. Впрочем, это не твой случай, можешь мне поверить.

На английский Настя не пошла. Просто села на подоконник и раскрыла первую попавшуюся тетрадь с лекциями, старательно изображая прилежную студентку, которая учится даже на перемене. В любом случае, это не имеет значения: раз все считают, что она не прогуляла эти два месяца, то отсутствие ещё на двух парах погоды не сделает. Краем глаза она увидела в конце коридора сухощавую фигуру Зонненлихта: тот вошёл в аудиторию и закрыл за собой дверь. Вот и славно.

Тихонько пиликнул мобильник – Саша.

– Привет, – сказала Настя. – Как ты?

– Нормально, – Саша сейчас был в другом корпусе – сдавал курсовую работу на своём заочном отделении. Защита диплома ждала его осенью, когда Зонненлихта, возможно уже не будет в универе. – Курсовик защитил, всё в порядке. Пойдём кофе попьём?

– Я его видела, – промолвила Настя. – И сейчас должна быть у него на паре.

Саша помолчал, а потом повторил:

– Пойдём кофе попьём.

Наверное, это единственное, что им оставалось.

Они устроились в небольшом уличном кафе под полосатыми зонтиками, и некоторое время молчали. Жужжала кофе-машина, разливая кофе тонкими ароматными струйками по чашкам. Фартук официантки был грязным. Почти все столики были заняты студентами, которые бурно обсуждали грядущую сессию, курсовые и первые зачёты.

– Поедем в Богоявленск? – предложила Настя, когда официантка принесла кофе и круасаны. – Сдадим сессию и поедем. Поживём у мамы, я скажу, что…

Она сделала паузу, с трудом представляя, что действительно скажет маме. Едва увидев Сашу, она поспешит сделать однозначные и далеко идущие выводы.

– Что я твой жених, – просто промолвил Саша, и было в этом что-то искреннее до боли. – А правда, Насть. Давай поженимся?

Настя опустила голову, пытаясь скрыть наивно-глупую улыбку. Как же всё хорошо и просто, как же легко всё получается – лишь бы никто не оборвал натянутую между ними нить.

Ей было страшно подумать, что она спит, и сон в любую минуту может закончиться.

– Ох, Сашка…, – вздохнула Настя. – Неужели это правда?

Саша улыбнулся – широко и невероятно обаятельно.

– Правда. А потом, если захочешь, мы снова уедем в Питер.

Два месяца в Северной столице, прожитые с Сашей, сейчас казались Насте тихим серым сном, сквозь который едва доносится стук дождевых капель по оконному стеклу и карнизу. По Неве плыли огромные грязно-белые льдины, и город казался нарисованным акварелью на небе. Заневский проспект, на котором они снимали маленькую квартирку, выглядел улицей, не принадлежащей этому миру, и чудилось, что всё будет хорошо – потому что иначе просто невозможно.

– Наверно, захочу, – улыбнулась Настя и сжала его руку.

Этот жест стал финальной точкой, завершившей спокойное течение их жизни. Небрежно придвинув ещё один пластиковый стул, к ним подсел Зонненлихт.

За два месяца он нисколько не изменился, хотя вряд ли это достаточный срок для кардинальных перемен. Всё тот же брезгливый взгляд, отличный костюм и идеальная стрижка – охотник был готов нанести решающий удар. Настя почувствовала, что всё в ней замерло: так дичь застывает в присутствии ловчего и молит о том, чтобы он её не заметил, чтобы опасность миновала, чтобы…

Всё. Выстрел.

– Ну здравствуй, – спокойный голос Зонненлихта прозвучал откуда-то издалека; Настя ощутила шум в ушах, словно её окружило незримое море. Она прислушалась: нет, это не море, это огромное ополчение, и до неё доносится звон оружия и шелест знамён. – Не устал бегать?

Саша сел поудобнее и совершенно небрежно ответил:

– Ты знаешь, нет. Живому всё хорошо.

Зонненлихт посмотрел по сторонам, скользнул взглядом по Насте, словно не узнал её. Потом светло-зелёные глаза потеплели; теперь он глядел почто душевно, хотя это было ему отнюдь не свойственно.

– Оставьте его, Антон Валерьевич, – прошептала Настя. – Пожалуйста, оставьте.

Он грустно усмехнулся и перевёл взгляд на Сашу.

– А ты молодец, – уважительно произнёс Зонненлихт. – И курсовую сдал, и с Хариным договорился. Думаешь, его стрелок снимет меня?

Саша нахмурился и опустил глаза. Настя сидела ни жива ни мертва.

– Расстояние довольно приличное. И я сижу в стороне от линии огня.

Саша натянуто улыбнулся.

– Ничего страшного, – произнёс он. – Важно окончательно вывести из строя оболочку, она и так уже на ладан дышит. Я вообще удивляюсь, как ты до сих пор двигаешься.

Было в этих словах что-то такое, что Настя закусила губу от страха. Значит, где-то на крыше сидит снайпер, который в любой момент спустит курок – и снайпера позвал Саша. Её Саша.

Впрочем, сейчас это был совершенно другой человек. Спокойный, собранный и жёсткий, скрывающий усталость и внутреннее опустошение даже от себя, знающий, что ему придётся умереть, но готовый бороться за себя до конца – было в этом отчаяние и жажда, что сильнее смерти, что поднимают мёртвых из гробов.

– О какой оболочке идёт речь? – спросила Настя, и не услышала своих слов. Зонненлихт улыбнулся и поправил безупречно завязанный галстук.

– Настя, – сказал он заботливо. – Ты иди лучше, погуляй. Не надо тебе этого видеть и слышать.

Настя хотела ответить, но Саша её опередил:

– Отчего же не надо? – с ядовитым цинизмом поинтересовался он. – Настя, а ты знаешь, что такие, как он, делают с подобными мне? Разбирают на части. И не дают умереть. Старательно поддерживают жизнь в обезумевшем от боли полутрупе и наслаждаются его агонией. Недурно, правда?

Настя коротко вскрикнула и закрыла лицо ладонями.

– Господи, – прошептала она. – Это неправда. Антон Валерьевич, скажите, что это неправда. Ради бога, скажите, что это неправда!

Он промолчал – и это было красноречивее любого ответа. Насте показалось, что она разучилась дышать.

– Я убиваю первенцев на глазах их матерей и превращаю землю в соль, – наконец устало промолвил Зонненлихт. – Я славлю того, кто сотворил и соль, и землю. Покажи ей правду, раз уж ты настолько алчешь правды.

В эту минуту земля под Турьевском пришла в движение.

Кофе-машина содрогнулась, и кофейные струйки веером брызнули на передник официантки.

Где-то на перекрёстке машины столкнулись и истерически заверещали.

С неба на асфальт перед кафе рухнули обгорелые комочки – то, что прежде было голубями.

Снайпер Харина, поймавший в прицел бледное лицо Зонненлихта, вдруг увидел белое пятно на месте лица жертвы, а потом солнечный зайчик прошёл сквозь линзу и расцвёл в его мозгу. Последним, что он ощутил, был шелест огромных невидимых крыльев.

– Пусть так, – промолвил Саша. – Пусть так.

Столы и стулья пританцовывали на асфальте, выстукивая ножками неуловимо знакомый мотив. Со стороны перекрёстка донёсся женский визг и звон разбитого стекла.

– Зеркала рассыпаются, и из них выходят страшные сны, – совершенно спокойно произнёс Зонненлихт, удерживая пляшущую чашку. – Засыпая в одном мире, ты просыпаешься в другом, выбирая вариации будущего без своего желания. А я вижу все сны всех людей на свете, и знаю конец истории во всех возможностях развития сюжета. Проснись!

И Настя проснулась.

* * *

Дойти до кафе она не успела.

Настя увидела Сашу с чашкой дешёвого кофе в руке, и Зонненлихта, который садился за его стол, и поняла, что всё закончилось. Они скрывались долго, но окончательно скрыться так и не сумели.

И что теперь делать?

Саша поймал её взгляд и отрицательно помотал головой. Зонненлихт обернулся, некоторое время пристально рассматривал Настю, а потом что-то небрежно проронил Саше и поманил её.

Казалось, кроссовки липнут к асфальту. Настя шла медленно, будто повиновалась чужой давящей воле. Однако Зонненлихт смотрел на неё ласково и устало, и, насколько она успела его узнать, такой взгляд был для него несвойственен.

– Ты помнишь свой прошлый сон? – поинтересовался Зонненлихт, не утруждая себя приветствиями.

– Да, – кивнула Настя. – Началось землетрясение, и снайпер на крыше погиб.

– Он и сейчас там, – мрачно заметил Саша. – Настя, слушай… тебе лучше погулять где-нибудь. Не надо тебе в этом участвовать.

Зонненлихт усмехнулся и отодвинул от стола свободный стул.

– Садись. В ногах правды нет.

Некоторое время они сидели молча. Официантка за барной стойкой силилась оттереть пятна с фартука, не понимая, где её угораздило так измазаться. Бродячий кот с невероятно наглой рыжей физиономией принюхивался к двум горелым комочкам на асфальте.

– У тебя оружие с собой? – безразличным голосом поинтересовался Саша. Зонненлихт криво ухмыльнулся и провёл ладонью над столом. Повеяло озоном, и на грязном пластике возникла серебристая катана с тонким рисунком по лезвию. Настя не удержала вскрика.

– Хочешь устроить дуэль? – мягко осведомился Зонненлихт.

– Ни в коем случае, – произнёс Саша. – Просто хочу посмотреть, как именно меня будут убивать.

Настя почувствовала, как дрогнула земля под ногами.

– Дурак, – слово выстрелило, словно щелчок кнута, словно пощёчина. – Я принёс тебе весть.

Саша насторожённо смотрел на Зонненлихта. Катана медленно растаяла в воздухе, и Зонненлихт промолвил:

– Тебя прощают. Ты прощён, дурак, и можешь вернуться на небо. В любой момент.

– На небо? – испуганно и недоумевающее переспросил Саша. Впрочем… это был уже не он: за привычным и родным лицом Настя вдруг увидела иные черты – когда-то прекрасные, но теперь опалённые огнём.

– На небо? – прошептала она.

Зонненлихт посмотрел на них с привычным брезгливым недоумением.

– Да. Чего тут непонятного? Тебя простили. Ты снова равен нам в чести и в славе.

Воцарилась тишина. Настя смотрела на Зонненлихта и видела совершенно другого человека – хотя к человеку это существо имело очень отдалённое отношение. Оно сияло золотом и насыщенной лазурью, а за его спиной трепетали огромные белые крылья, и это было настолько прекрасно и страшно, что Настя зажмурилась – а когда открыла глаза, то удивительное видение исчезло, и за столом сидел прежний Зонненлихт. В пальцах он крутил невесть откуда взявшуюся лилию на тонком стебельке; однако Настя уже ничему не удивлялась.

– А если я откажусь? – спросил Саша каким-то мёртвым голосом. – Если я скажу «спасибо» и не приму предложения?

Зонненлихт вопросительно изогнул бровь.

– У вас, Падших, всегда был интересный подход к делу, – проговорил он. – Один бунт против Самого чего стоит. Знаешь, чего-то в этом роде я и ожидал.

Саша улыбнулся – и теперь это была настоящая, живая улыбка.

– Пока есть такие, как ты, – сказал он, – должны существовать такие, как я. Равновесие мира чего-нибудь да стоит.

– Пожалуй, так, – кивнул Зонненлихт и, обернувшись к Насте, протянул ей цветок. – Вы знаете, Ковалевская… Я бы вам советовал найти другого парня.

Лилия была ослепительно белой. Настя склонила к ней голову и почувствовала едва уловимый холодный аромат далёкого весеннего моря. Золотистая пыльца тычинок сияла россыпью звёзд, целой вселенной.

– Пора просыпаться, – тихо сказала Настя. – Пора.

Эпилог

Иногда чудеса всё-таки случаются, правда мы не всегда можем их заметить.

Преподаватель английского языка Антон Валерьевич Зонненлихт весь день чувствовал себя отвратительно. Наверно, виной тому был сон: долгий, муторный и тяжкий. Ему снилось, будто он умер: убит местными гопниками за сущую мелочь в кошельке – а затем пришёл в себя в морге, но это была не жизнь, а странное посмертное существование в одном теле с непостижимо мощным и властным духом.

Проснувшись, Антон долго умывался холодной водой, потом выпил кофе и впервые за долгое время закурил, однако наваждение не проходило.

Рабочий день тянулся густой смолой. Антон составил планирование для третьего и четвёртого курсов и сдал его завкафедрой на подпись, потом написал несколько конспектов и набросал «скелет» статьи по староанглийской ономастике, но так и не смог избавиться от мрачного настроения. Приснится же такое, а ты потом ходи весь день, как в воду опущенный!

Возле дома он остановился и сел на скамью. Был обычный августовский вечер, около шести – люди шли с работы и из магазинов, и некоторое время Антон рассматривал их: весёлых, грустных, задумчивых, угрюмых, сердитых – так, словно видел людей впервые. Идти домой не хотелось: он поудобнее устроился на скамье и прикрыл глаза.

Сон, нахлынувший на него, был коротким и ярким – он увидел молоденькую блондинку с лилией в руке: хрупкая, испуганная девушка, казалось, собирается перевернуть мир или изменить прошлое.

– Пора просыпаться, – сказала девушка. – Пора.

Антон открыл глаза: из подъезда выходили соседские подростки. Те ещё оторвы – он не раз и не два гонял их с лестничной площадки, устав от диких воплей и пьяных песен по вечерам. Обычно подростки огрызались и матерно посылали его в такие дали, о которых он, лингвист с высшим образованием, мог только догадываться. Антон подумал, что сейчас эта троица пацанов с повадками молодых волчат не упустит случая крикнуть в его адрес что-то гадкое, однако подростки прошли своей дорогой и не посмотрели в его сторону.

Сон не сбылся.

Антон облегчённо вздохнул, и, поднявшись с лавки, вошёл в пустой подъезд.

За его спиной рассыпались перьями белые крылья.

Колодец

Эдуард не помнил, как забрёл в этот полубогемный клуб в чёрно-красных тонах – был слишком пьян, несчастен и раздавлен. Помнил только, как упал за один из столиков, помнил алые кружевные салфетки и свечку-пловунок, помнил томительно-страстные переливы саксофона на небольшой сцене: седой негр в белоснежной жилетке играл «Блюз сломанных шей».

– Тёмного пива, – сказал он официанту, вопросительно изогнувшемуся возле стола. По лицу официанта скользнула тень, и Эдуард понял, что ляпнул что-то не то – как, впрочем, и всегда. Потому-то и Ирэн предпочла ему другого: тот был красноречив и не порол чушь.

– У нас нет пива, сэр, – проронил официант. – Это вне концепции заведения. Могу посоветовать «Шато Грюйон» пятьдесят шестого года.

Эдуард кивнул. Сознание начало проясняться: он понял, что занесло его в достаточно снобистское место, где он в его курсантской форме смотрится нелепо – такие клубы посещали люди искусства и студенты невоенных специальностей. Надо бы встать и уйти, но Эдуард почувствовал, что слишком устал для этого.

– Что-то к вину? Советую даландье и фрукты.

– Хорошо, – сказал Эдуард.

– Прекрасный выбор, сэр, – официант качнул головой и уплыл в сторону бара.

Некоторое время Эдуард сидел, уронив лицо на ладони и стараясь не расплакаться. В клуб прибывал народ, негра на сцене сменила танцующая пара, и официант принёс заказ. Даландье оказалось миниатюрным кусочком мяса с овощами и полностью поместилось бы на вилке, зато подали его на таком блюде, что впору сервировать обед на всю Эдуардову группу. Зато фрукты были хороши: Эдуард оторвал виноградинку и подумал, что, может быть, всё не настолько и плохо.

Потом ему ещё сильнее захотелось напиться. Он бы неминуемо выхлебал бутылку заказанного вина, выполз бы из клуба и отправился в какую-нибудь дешёвую тошниловку, где укушался бы до потери сознания, но тут на сцену вышел конферансье в полосатом костюме и с идеальным пробором в волосах, и проворковал:

– Дамы и господа, я рад вас приветствовать на сегодняшнем поэтическом вечере.

Эдуард обрадовался. Сам он не писал ни стихов, ни прозы (те вирши, которые они складывали с Максом на первом курсе, в трезвом виде и шляхетской компании читать не следовало), однако очень любил и поэзию и прозу, особенно поэзию, и частенько бывал на таких поэтических вечерах в городской библиотеке. История его несчастной любви наверняка бы растрогала любого стихотворца; впрочем, занятый своим неудачным романом, он давно не думал ни о стихах, ни о поэтических вечерах. И сейчас это было очень кстати: он посидит в приличном обществе (мужчины в дорогих костюмах, дамы в вечерних платьях, он – даже не в парадном, а в заношенной форме), послушает приятные вирши, и хоть немного, но отвлечётся от тягостных мыслей.

А потом он увидел её.

Кудрявая рыжеволосая девушка в чёрном платье (среди студенток в этом году была повальная мода на чёрный цвет и поясок под грудью) поднялась на сцену и встала возле микрофона, и некоторое время Эдуард видел только её зелёные глаза, кудри и россыпь веснушек на высоких скулах. Он не сразу понял, что она уже читает:

Любви и веры пламя укротив, я выбрал гнев и ярость многих битв,

И труб сраженья грозовой мотив мне был любезен.

Струною обращалась тетива – во славу огневого божества

Звучали умирающих слова, слагая песни.

Стихи были совсем не женские, Эдуард ожидал услышать от неё всё, что угодно, но только не касыду о войне. Он сидел и смотрел: светлая кожа, тонкие руки и фигура-гитара никак не сочетались с тем, что она читала:

И спотыкались кони о тела, и улетала в синеву стрела,

И, моего пугаясь ремесла, погасло солнце.

Когда ж луна взошла на небосвод, то, отразясь в кровавом мраке вод,

Увидела: копьё моё вот-вот её коснётся.

Колени ни пред кем не преклоня, я брёл босым по острой кромке дня

И бейты, рассыпаясь и звеня, в закат срывались.

Но, обратясь к насмешнице судьбе, я понял вдруг, что заперт сам в себе

И смысла нет в отчаянной борьбе, где мир – лишь малость.

Эдуард смотрел в бокал и слушал. Ему казалось, что стихи написаны именно о нём – суровом неулыбчивом парне, который в самом деле заперт в какой-то тёмной душной комнате, потому что попробовал любить, и у него ничего не вышло: война – единственное, чему его учили, и больше он, к сожалению, не умеет ничего, а война и любовь хоть и похожи, да всё же разные… Ему стало грустно.

Я бросил меч, взял нищего суму и погрузился с головой во тьму,

В отчаяньи надеясь, что уйму в пути терзанье.

А ночь в крови тонула и звала туда, где со стены лилась смола,

Зола летела, и звенел булат на поле брани.

Но отступили демоны беды, когда я встретил серебро звезды —

Среди пустыни кружево воды, что сердце лечит.

И путь закончен, стала ночь тиха, и мир поплыл в объятиях стиха,

И разлетелась боль, как шелуха, и стало легче…

Он не сразу понял, что стихотворение закончилось, и удивлённо вскинул голову, не сразу поняв, почему аплодируют, а девушка улыбается. Какой-то лощёный хмырь преподнёс ей букет маленьких роз; Эдуард с неудовольствием подумал, что такие выродки в дорогих шмотках и папашиных машинах уводят лучших девушек; вот и Ирэн предпочла такого же…

– Прекрасная Ив с «Касыдой язычника», – представил её конферансье, – открывает наш вечер. Отличное начало, тем более хорошее, что наши доблестные войска сегодня выбили противника из долины Ганды, а в нашем зале присутствуют достойные представители славной молодёжи, что приведёт нашу Родину к полной и окончательной победе.

Снова аплодисменты; Эдуарду захотелось спрятаться за бутылку: он не любил, когда на него обращали такое пристальное и массовое внимание, тем более сейчас, когда он пьян, расстроен и в общем-то жалок: нисколько не похож на отважных братьев по оружию. Ив спустилась со сцены и села за свой столик: она была одна, и Эдуард отчего-то этому обрадовался. Он сделал знак официанту, и, когда тот приблизился, спросил, ткнув пальцем в свою бутылку:

– Это ваше лучшее вино?

– Нет, сэр, – ответил официант, – это средняя ценовая категория.

– А какое лучшее?

– «Бёлль Вью», три тысячи, – произнёс официант, скептически разглядывая его форму, будто сомневался, сможет ли он оплатить хотя бы то, что уже заказано. Эдуард хотел было сказать, что полгода не тратил свою повышенную стипендию и сумеет купить всё меню четырежды, но не стал.

– Пошлите от меня «Бёлль Вью» вон той девушке, – он кивнул в сторону Ив, изучавшей какую-то книжицу за чашкой чаю и куском пирога. Официант проследил направление его взгляда и сочувственно промолвил:

– Для дамы лучше шампанское, сэр.

Эдуард кивнул и протянул ему банковскую карточку. Пока долговязый юноша с расчёсанным прыщом на скуле читал сонет о белом лебеде, зовущем погибшую подругу, заказ был выполнен. Ив удивлённо улыбнулась, пожала плечами, а потом посмотрела в сторону Эдуарда и благодарно кивнула, улыбнувшись уже ему. Пару минут он сидел неподвижно, изучая красные блики в бокале, а потом решительным залпом осушил его и направился к девушке.

– Эдуард Газоян, курсант Военной Академии, – представился он, коротко по-офицерски тряхнув головой. – У вас хорошие стихи.

– Спасибо, – улыбнулась Ив. – И за комплимент, и за шампанское. Составите мне компанию?

– С удовольствием, – смущённо ответил Эдуард, обрадовавшись тому, что она сама предложила, и больше не надо стоять столбом среди зала. А если бы она так не сказала… ну тогда бы он вернулся за свой столик, допил вино и ушёл бы куролесить дальше, а завтра в казарме сказал бы майору Террану: «Да, майор… я потратил увольнение на брагу, поэзию и шлюх», а Терран бы ответил с изумлённо-восторженной интонацией: «Это ж сколько надо пить, чтоб до поэзии допиться?!» и отправил бы его на губу – но отнёсся бы с уважением.

– Любите поэзию?

Официант принёс ещё один бокал и открыл шампанское. Эдуард смотрел, как оно весело шипит в бокалах, и чувствовал, что почему-то ему очень спокойно – видимо, он уже допился до философской умозрительности, за которую майор Терран дал бы ему день карцера: он не любил философов и спокойствия.

– Очень люблю, – признался Эдуард, – но сам писать не умею.

– Зато вы отлично слушаете, – заметила Ив. – Я видела, как вы слушали, это редкость.

– Было неожиданно, – сказал Эдуард, – потому что девушки не пишут про войну. И будто про меня написано. Будто вы очень хорошо меня знали, и написали такое… и именно так. Только я сейчас застрял где-то на середине касыды…

Ив вопросительно изогнула бровь.

– Почему?

– Думаю, вам не слишком захочется услышать ещё одну историю несчастной любви, – Эдуард уже пожалел о том, что вообще стал отвечать на вопрос. Какое ей дело до того, кто кого бросил, тем более в случае человека, которого она знает всего несколько минут. Однако Ив ободряюще улыбнулась:

– Не поверите, у меня сейчас в точности такая же история. Так что давайте выпьем, Эдуард, за то, чтобы всё наладилось.

– И за поэзию, – добавил Эдуард.

– И за знакомство, – сказала Ив, и бокалы мелодично звякнули.

Всего два месяца назад Ив рассталась с мужем, знаменитым танцором, которого Эдуард видел пару раз на городских патриотических концертах, поэтому вполне понимала состояние нового знакомого. Впрочем, он не заметил, чтобы Ив как-то переживала или мучилась по поводу своего развода – она вообще производила впечатление оптимистичного человека, и Эдуард заметил, что впервые чувствует себя рядом с девушкой спокойно и непринуждённо, и не думает о том, куда деть руки и что сказать. Шампанское пилось легко, словно газировка, и Эдуард почувствовал, что его развезло только тогда, когда поэты уступили место танцорам, и несколько пар вышли из-за столиков для медленного танца. По всем законам вежества следовало пригласить Ив, однако Эдуард чувствовал, что сейчас танцор из него никудышный. Да и вообще он танцевал из рук вон плохо – в Академии был курс хореографии, чтобы господа офицеры не чувствовали себя не в своей тарелке на официальных приёмах, однако как ни бился танцмейстер над Эдуардом, ничего у него не выходило. Знал бы он, что через два года будет этот вечер с Ив, то не вылезал бы из танцзала, чтобы сейчас лихо закружить девушку в самых невероятных фигурах и па. Знал бы он, что вообще её встретит, нарядился бы сегодня в парадное, так ведь нет, собирался нынче вечером упиться в доску и валяться в канаве, потому и надел затрапез; вот и сидит теперь вахлак вахлаком и не знает, как справиться со внезапным смущением. Да и потом, танцевать с пьяным вряд ли понравится барышне…

– Я не люблю танцевать, – сказала Ив, будто прочитав его мысли. – Мой муж сумел отбить мне всю охоту.

– Честно говоря, я никогда не танцевал, – признался Эдуард. Что ещё он успел рассказать ей сегодня? Про своё разбитое сердце, про стихи, про то, что он неуклюжий и неловкий… Ив снова ему улыбнулась; отчего-то Эдуард подумал, что на самом деле она улыбается очень редко, просто сегодня такой день.

– Думаю, ещё будет возможность, – сказала она.

– Хотелось бы…, – Эдуард представил, как, одетый в белый парадный мундир, будет танцевать в сияющем зале, держа в объятиях партнёршу – да, это было бы очень неплохо. А партнёршей вполне могла стать и Ив – ей пришлось бы к лицу голубое бальное платье и россыпь бриллиантов по шее и груди. И они скользили бы по паркету, и звучала бы удивительно красивая музыка, и все бы сказали: прекрасная пара…

Он замечтался так, что прослушал слова Ив и очнулся только когда она тронула его за руку.

– Задумался?

– А… прости, – Эдуард потёр висок и повторил: – Прости. Замечтался. Представил, как можно было бы потанцевать.

– Романтично, – сказала Ив, – и вообще вечер замечательный, но мне пора.

Эдуард расплатился по счёту, и они вышли на улицу. Была яркая звёздная ночь, подморозило, и мостовую покрыл ледок; чтобы не упасть, Ив взяла Эдуарда под руку, а тот думал только об одном: что ноги рвутся повыписывать вензеля, и надо как-то не шлёпнуться. Он в красках представил себе майора Террана на завтрашнем построении – тот, не щадя лексики, рассуждал о делах воспитуемых.

«И что же ты, Газоян, напился, как свинья?»

«Так точно, напился», – отвечал Эдуард, глядя в пустоту.

«А потом пошёл провожать бабу?»

«Никак нет, господин майор, барышню». Терран ткнул его стеком в грудь.

«Даже так! Барышню! Слышите, вы, выкидыши природы, – обратился он к строю, – он пошёл с барышней. И что потом, Газоян?»

«Было скользко, господин майор, и я упал», – сказал Эдуард, желая провалиться куда-нибудь на экватор.

«Упал! Он упал! И уронил честь Гвардии, ибо что?»

«Гвардеец падает только мёртвым!» – рявкнули сорок глоток курса, и Эдуарду захотелось плакать.

– Всё в порядке? – спросила Ив.

Сергей завозился в кровати и перевернулся к Лене. До этого он демонстративно храпел, а теперь смотрел сердито и обиженно.

– Лён, два часа ночи. Я спать хочу вообще-то.

– Спи, – Лена улыбнулась и попыталась его поцеловать, но он отстранился. Ну да, Сергей не любил спать при свете, и даже слабенький ночник с Лениной стороны кровати его раздражал и лишал покоя.

– Ленка, блин! Ты с этой макулатурой весь вечер возишься! – брезгливо фыркнул он, будто Лена возилась в мусорном ящике.

– Серёж, это не макулатура, а черновики Божанского, – заметила она. – И между прочим, я ему многим обязана. И между прочим, если я всё разберу и подготовлю к печати, то издательство мне заплатит. И между прочим, немало.

О том, что они уже два месяца живут за счёт её зарплаты в «А-принте», Лена предпочла промолчать: не стоит наступать на больную мозоль, да к тому же тогда и скандала до утра не избежать. Сергей был отличным парнем, но поиски работы его успели измотать, и потому малейшей искры было достаточно для того, чтобы прозвучал взрыв.

– Ладно, – сказала Лена и улыбнулась так ласково, как только могла. – Спим.

Она отложила листки на тумбочку, щёлкнула кнопкой ночника и снова потянулась к Сергею – и на сей раз он не отстранился от поцелуя.

* * *

Артур Андреевич Божанский был легендой литературы. С семидесятых его читали все, и это не было журналистской метафорой: в романах и повестях Божанского был и лихо закрученный сюжет, и правильный русский язык, и искромётный юмор, и проблемы, действительно волновавшие каждого. «Материк Альбы» получил несколько престижных премий в области детской литературы, и был включён в школьную программу, «Арфу под яблоней» несколько раз экранизировали и у нас и на Западе, причём фильм принёс создателям «Оскара», а «Мальчик и рай» был любимой книгой Лены Княжичевой: на двенадцать лет мама подарила ей этот роман о Корчаке, и Лена пережила подлинный эмоциональный прорыв: её словно вынули из кокона, и она, посмотрев вокруг обновлённым зрением, увидела и жизнь, и любовь, и одиночество, и творение, и жертву.

С двенадцати она начала писать сама – рассказы, стихи, какие-то бытописательские заметки, писала почти постоянно' это было для неё сродни дыханию. Отец, глядя на кипу бумаг и тетрадей на столе, скептически ухмылялся: дескать, незачем тратить время на писанину, поучилась бы лучше стряпать да шить, а вот мама была не столь прямолинейна и отвела дочь в детскую библиотеку, где располагался литературный кружок. И если «Мальчик и рай» пробудил её ото сна, то занятия в кружке дали направление и отточили мастерство: статьи Лены стали появляться в детских газетах и журналах, а когда ей исполнилось семнадцать, то рассказ «Крестоносцы» опубликовали в «Юности», и судьба Лены была прописана окончательно: в литературу и только туда!

Однако, закончив Литинститут, она с удивлением обнаружила, что рынок перенасыщен молодыми и талантливыми, стать постоянным автором толстых журналов примерно так же легко, как слетать в космос на пинке, а в издательствах к ней относятся не слишком благосклонно. Писать с псевдоэлитной заумью ни о чём она не умела, кропать погонные метры текста про драконов и баронов на потребу массовой незатейливой публике не хотела, а кушать было надо – так Лена оказалась на должности корректора в «А-Принте», где тратила зрение на вычитку рукописей, а силы души – на язвительность по поводу хлыщеватых авторов, которым романы-опупеи про драконов и баронов приносили многотысячные тиражи и многотысячные же гонорары. Чем бы всё закончилось, предсказать нетрудно: Лена бы превратилась в ворчливую и всем недовольную старую деву, однако её судьба снова сделала поворот.

В «А-Принт» пришёл Божанский.

Раньше он сотрудничал с крупнейшим российским издательством «Книгомир», но отчего-то не поладил с новым владельцем – вероятнее всего, из-за гонораров и прав, пресса смущённо именовала разрыв Божанского и издательства «конфликтом интересов»; как бы то ни было, но в один прекрасный день Божанский – огромный, седой, громогласный – возник на пороге «А-Принта» и поинтересовался с места в карьер:

– А можно у вас роман напечатать?

Говорят, генерального от счастья едва не приобнял брат Кондрат – конечно, не каждый день среднее издательство вытягивает такой билет, как сам Артур Божанский. Живой классик получил все мыслимые и немыслимые условия договора – издание полного собрания в нескольких видах, подарочные варианты, избранное, и в качестве бонуса – ежеквартальный журнал под патронажем легенды. Именно туда, дрожа и робея, Лена отнесла свою повесть «Чудотворная».

И повесть Божанскому очень понравилась. Настолько, что карьера Лены сделала рывок из корректорской в отдел развития: редактор счёл, что перспективному автору престижного журнала негоже ломать глаза над чужой графоманией, и Лена стала менеджером по продвижению, начала носить чёрные юбки-карандаши и лодочки на высоченных каблуках, и хотя иной раз сама не могла объяснить, чем занимается, но её деятельность была намного ближе к литературе, чем раньше. Божанский здоровался с ней в коридорах, несколько раз они вместе обедали, и очередной рассказ Лены вышел в «Яблочной Арфе» в разделе «Постоянные авторы».

А потом…

Всё случилось на выходных. Лена с Сергеем валялись на диване, спасаясь от безумной жары 2010 в кондиционированном раю квартиры, и смотрели новости, когда на экране вдруг выплыл портрет Божанского, и изящная дикторша произнесла:

– Только что к нам поступила информация о том, что скоропостижно скончался известный писатель Артур Божанский.

Далее пошло перечисление титулов, регалий и самых знаменитых произведений, а Лена некоторое время молчала и слова не могла произнести. В свои шестьдесят пять Божанский отличался крепким здоровьем, аномальную жару, что подкашивала молодых, переносил со спокойным безразличием («Это вы ещё в Ташкенте не были, а я там и детство, и юность провёл»), да что там – Лена вообще не могла представить его мёртвым. Ещё вчера энергичный классик сообщил редактору о том, что через два месяца закончит роман, и это будет бомба. Всё это никак не вязалось со смертью, с подчёркнуто печальным голосом дикторши, с траурной лентой на портрете. Этого не могло быть.

И это было.

* * *

– Княжичева, ты же умная баба, – Кириленко сделал очередную затяжку и выпустил в потолок струю дыма. Куча окурков в пепельнице живо напоминала гору черепов на великом полотне. – Ты ведь умная баба?

Лена никогда не спорила с начальством, тем более в вопросах положительной оценки собственных способностей.

– Да, – сказала она и повторила: – Да, я умная баба.

– Тогда что тебе непонятно, раз ты такая умная?

– Почему я? – спросила Лена. Кириленко закатил глаза. Весь его вид говорил о том, насколько он не любит, когда его приказы обсуждаются, а не выполняются тройным аллюром, переходящим в галоп.

Редактор любил конный спорт. Сравнения шли из этой области.

– Видишь ли, ты общалась с Божанским. Он тебя отличал, причём в хорошем смысле. У тебя есть несомненный талант, тебя можно назвать его ученицей, ты была постоянным автором журнала…

– Почему «была»? – нахмурилась Лена.

– «Будешь ли» зависит от того, насколько хорошо ты всё сделаешь, – ответил Кириленко, как отрезал. – А ещё ты умная баба. И неболтливая. И это, наверное, главное.

Как обычно, всё упиралось в деньги. Слухи о последнем романе великого Божанского бродили по городу, уже начали звучать осторожные вопросы о том, увидит ли роман свет, а бездарный отпрыск знаменитого режиссёра изъявил желание на экранизацию вершины творчества любимого автора. На вспашке такой целины можно наварить огромное состояние – следовательно, дело за малым: в кратчайшие сроки проработать все черновики Божанского, провести корректорскую правку и выдать жаждущим искомое. Если роман не доведён до конца, то на Лену возлагалась задача его дописать на основании черновиков и дневниковых записей Божанского.

– А кому ещё это доверить? Неужели сама не понимаешь, что тут чем тише, тем лучше? Не Пейсателя же звать! – Кириленко с усилием утопил окурок в пепельнице и уже спокойнее добавил: – Сама понимаешь, роман нужен. Генеральный завтра объявит о том, что он выходит через два месяца, значит уже сегодня тебе надо приниматься за дело.

– Но это же… – Лена развела руками, впервые в жизни не находя подходящих к случаю слов.

– Что? Нехорошо? Неприлично? Княжичева, не будь такой дурой. Или тебе денег не надо?

Дурой Лена быть не хотела. Спорить с начальником – тоже. Она прекрасно знала его финальный аргумент: не хочешь, так пакуй вещи, а разбрасываться работой и карьерой в кризис по меньшей мере неумно. Так что Лена кивнула и получила неплохой аванс за работу, а также флешку с текстовыми файлами из ноутбука Божанского и коробку с бумагами.

* * *

Ив называла их отношения Субботним Романом.

Каждое утро в субботу Эдуард, наглаженный, выбритый, с идеальной стрижкой, уходил в увольнение, и дребезжащий вагон метро привозил его на окраину, к дому Ив. Он устраивался на лавочке у подъезда, и ровно в десять открывалась тяжёлая скрипучая дверь, и Ив выходила на улицу. В приталенном чёрном пальто и берете она походила на школьницу; Эдуард целовал её в щёку, она брала его под руку, и пара отправлялась на прогулку в Парк Согласия. В такой час осенние аллеи были ещё пусты, только дворники шаркали мётлами по влажному асфальту, да где-то в глубине сжигали опавшие буковые листья. Ноябрьская тишина казалась физически ощутимой величиной; Эдуард целовал Ив и думал о том, что мир ещё не родился, и они вдвоём застыли где-то в самом начале бытия.

Потом, в маленькой квартирке Ив, когда они лежали, обнявшись, на узкой кровати, похожей на койку в каюте корабля, Эдуард думал о том, что Ив ждёт от него трёх самых простых слов – и не знал, сможет ли сказать их кому-то вообще. Он вспоминал Ирэн: завершив акт их любви, та обычно вставала сразу и теряла к Эдуарду всяческий интерес; от этого он распалялся ещё больше – зная, что принадлежит она другому и через несколько минут уйдёт к нему, вспыхивал и всем сердцем желал воспламенить своим огнём и Ирэн: чтобы она увидела всю силу его любви, и осталась. Ив тихо дышала на его плече; может, это мне и надо? – думал Эдуард. – Я отслужу положенные два года и вернусь, получу муниципальное жильё, и мы с Ив поженимся. Надо только сказать ей три простых слова, которые она так хочет услышать… Но он молчал и делал вид, что спит, а Ив ни о чём не спрашивала.

Потом они обедали и шли куда-нибудь в кино или на выставку; Эдуард мало что понимал в современном искусстве и предпочитал отшучиваться, если Ив о чём-то спрашивала. Наступал вечер, и тот же вагон метро привозил их обратно: Эдуард целовал Ив у подъезда, и она скрывалась за дверью, а он отправлялся в казарму, насвистывая какой-то незатейливый мотивчик и вспоминая о том, как однажды они с Ирэн катались по каналам на маленьком прогулочном катере. Вспоминать было почти не больно: если Ив была лекарством, то по силе воздействия его можно было сравнить с морфием.

В субботу пошёл снег – и не жалкие белые крошки, которые тают, не долетая до асфальта, нет, это была настоящая метель. Вбежав в подъезд, Эдуард несколько минут отряхивался, как собака, вылезшая из воды. Когда он нажал на кнопку звонка в квартиру Ив, его словно что-то ударило: именно сегодня он должен сказать. Сегодня. Сейчас. И когда Ив открыла ему, то он произнёс с порога:

– Ты знаешь… Я тебя люблю.

И добавил:

– Привет.

Кириленко перевернул страничку, затем отложил рукопись и воззрился на Лену так, будто перед ним откуда ни возьмись появился анекдотический негр с двумя головами.

– Что это? – спросил он. Лена поняла, что шеф едва сдерживает ярость.

– Рукопись последнего романа Божанского, – сказала Лена. Кириленко стал опасного красного цвета: Лена испугалась, что редактора сейчас хватит удар.

– Княжичева, ты что, охренела? Какой Божанский?!

– Тот самый, – ответила Лена, пытаясь говорить максимально спокойно. – Это есть и в распечатке, и на флешке. И это – его последний роман.

Кириленко помолчал, потом пошёл к кулеру и выхлебал пару стаканов воды. Лена сидела с опущенной головой, понимая, что втягивает её в странную и не слишком хорошую историю.

– Максим Петрович, я и сама вижу, что это не он. Стиль не его, лексика не его… я же не слепая.

Кириленко вынул из кармана смятый носовой платок и вытер лоб. Интересно, если бы можно было вернуть всё назад, он бы вернул? – ни с того ни с сего подумала Лена. Вернул бы, разумеется, наплевав на обещанные деньги, потому что скандал получался грандиозный. Читатели ждут обещанной книги, киношники рвут друг друга за право на экранизацию – а книги-то и нет! Но раз так, то почему Божанский заявил о том, что взорвёт литературу своим романом, и причём так скоро? Через два месяца… значит, у него всё уже на мази, всё готово, осталось только сделать вычитки и итоговые правки да нести в печать.

Тогда где роман?

– Не его… – проворчал Кириленко. – А где тогда его?

Лена успела бегло просмотреть полученные бумаги – ничего похожего на крупный роман там не было. Черновики, разрозненные обрывки, распечатки для вычиток, путевые заметки, но – неизвестного большого романа не имелось.

Пришедшее к ней решение было законченным и безрассудным, настоящим прыжком в тёмную воду. Лена точно знала, что надо делать.

– Мне нужны ключи от квартиры Божанского, – сказала она. – Наследников у него нет, правильно? А музей там издательство ещё делать не начало. Я покопаюсь в компьютере, просмотрю диски, какие есть… Если он говорил про такой короткий срок, значит, роман уже готов, и остаётся его найти.

Кириленко хмыкнул. Такой вариант ему понравился: даже если всё сложится плохо, он позволял во всех неудачах обвинить именно Лену: подпустили дурёху к наследию великого писателя, а она обошлась с ним недостойным образом: не заметила, потеряла… в любом случае это даёт издательству отсрочку, за время которой о романе смогут и позабыть.

– Ну давай, Княжичева, ищи, – сказал он и полез в сейф. – От твоих поисков зависит не только будущее литературы, но и личная карьера.

Лена это прекрасно понимала. Не стоило и добавлять.

* * *

За окном шёл снег. Эдуард бы никогда не подумал, что первый снег может быть таким: плотным, непроницаемым, тяжёлым, ложащимся сразу и навсегда.

Ив сидела в кресле и не смотрела в его сторону. На столе лежали письма – два от Ирэн, десять Эдуардовых, которые она ему вернула, расставаясь навсегда. Стопку украшала фотография Ирэн – единственная, которая была у Эдуарда и не самая хорошая: лицо молодой женщины на нём было хмурым и зловещим.

Действительно, зачем дарить ему хорошую фотографию? Чтобы она вместе с письмами вылетела из кармана, когда он снимал мундир? Чтобы она упала перед Ив, а та изумлённо подняла её и спросила: кто это?

– Ты всё ещё любишь её? – спросила Ив. Это были её первые слова за четверть часа, первое, что она сказала после Эдуардова монолога о том, что с ним случилось, как он любил эту женщину и как она ушла к другому.

Эдуарду было не по себе. Такой смеси досады, злости на себя и гнева он давно не испытывал. Ещё он чувствовал себя виноватым перед Ив – и вдобавок в душе поднимался какой-то детский протест: ну зачем она устраивает сцену после того, как он всё ей честно рассказал? В конце концов, она прекрасно знала, что он любил и был отвергнут, знала с первого их вечера в клубе, да и сама замужем была. Они же взрослые люди, зачем это долгое молчание, зачем вопросы…

– Ив, послушай…

– Я всё понимаю, – она пыталась говорить ровно, но её голос дрожал: Эдуард понял, что сейчас она заплачет. – Но я не знаю, как так… как можно… говорить о том, что любишь, и носить возле сердца письма к другой женщине.

– Это моё прошлое, – твёрдо сказал Эдуард. – Оно было, и я не собираюсь его как-то зачёркивать.

– Я думала, мы начнём с чистого листа.

Тут Эдуард вспыхнул.

– Да брось ты! – воскликнул он. – Ив, ты сама развелась не так давно. И развелась с любимым мужем. Хочешь сказать, что всё забыла? Прости, не поверю.

Ив болезненно усмехнулась.

– Вот только не надо переводить стрелки. Я не таскаю при себе его фотографию. И я поверила тебе.

Божанский жил в центре города, в бывшем доходном доме генерала Мосальского; особняк прошёл полную реконструкцию, и от созданного по указанию графа здания остались только стены: прочая начинка была ультрасовременной и очень качественной. Лена подумала, что пластиковые окна как-то не очень к лицу дому из позапрошлого века, но делать с этим, разумеется, было нечего.

За стойкой дремала консьержка. Лена махнула красным удостоверением члена Союза Писателей и стала подниматься на второй этаж. Думал ли генерал Мосальский, что в его доме будет бесшумно работать кондиционер и следить за входящими камеры видеонаблюдения…

Вот и квартира Божанского. Лена никогда здесь не была – не пошла на похороны и поминки. Ей было стыдно признаваться, но она до суеверной паники боялась мертвецов: с детства, когда в одночасье похоронила обоих родителей. Потом ей долго снились страшные сны о двух любимых людях, которые стояли на пороге её комнаты и звали тихими и отвратительно вкрадчивыми голосами: доченька… пойдём, доченька… – а в их глазницах извивалось и копошилось что-то белое, и спальню наполнял тошнотворно-сладкий запах гниющей плоти. Поэтому и от прощания с Божанским она сумела отбояриться.

Квартира встретила её горячим воздухом и тишиной. Лена закрыла дверь, некоторое время думала, разуваться или нет, а затем прошла в гостиную в туфлях. Здесь было чисто и аккуратно прибрано: ничто не говорило о том, что хозяин квартиры недавно умер: так, возможно, отлучился куда-нибудь в отпуск или командировку.

Лена осмотрелась: в гостиной явно искать было нечего – и толкнула одну из дверей.

И едва удержала вопль ужаса – потому что прямо на неё вывалился мёртвый Божанский в чёрном костюме.

Лена отшатнулась, вскинув руку с ключами в защитном жесте, будто ключи могли ей чем-то помочь против ожившего мертвеца – и поняла, что никто на неё не бросился: это всего лишь вывешенный из шкафа костюм: видимо, выбирали, во что обряжать покойного, а в шкаф не вернули. Но впечатлений хватило – или это от жары мерещиться стало?

– Уф, – выдохнула Лена, оглядывая спальню. – Так и с глузду съехать не долго. Артур Андреевич, надеюсь, вы не будете против.

Она быстро осмотрела шкаф – ничего, кроме одежды и обуви в коробках. Прикроватная тумбочка заключала в себе пачку презервативов, белую пуговицу неизвестной таблетки и пустой корпус дешёвой шариковой ручки. Под стулом лежала газета: Лена поворошила её носком туфли – ничего особенного. Вздохнув, Лена отправилась в кабинет.

Даже беглого обзора было достаточно для того, чтобы понять: из черновиков Божанского ей выдали долю малую. Шкаф и стол ломились от бумаг и тетрадей; решив, что посмотрит это богатство чуть позже, Лена включила ноутбук писателя, чтобы ещё раз скопировать текстовые файлы. Впрочем, компьютер не подарил ей ничего нового: Кириленко или его помощники взяли оттуда всё.

Увлёкшись документами в ноутбуке, Лена не сразу заметила, что в комнате стало прохладнее, будто кто-то включил кондиционер. Она поёжилась, потёрла плечи: ведь тут было жарко, как в доменном цеху, она ещё подумывала открыть окно, да не стала. Лена выключила компьютер, опустила крышку и только теперь заметила то, что не привлекло её внимания раньше.

На столе за ноутбуком стояло старинное зеркало. Перед таким – тяжёлым, в потемневшей оправе с завитушками – могла гадать пушкинская Татьяна на святках. Однако теперь ни погадать, ни просто посмотреться ни у кого бы не вышло: зеркало было разбито, и Лена задумалась, почему все, побывавшие в квартире после смерти Божанского, не убрали осколков – они так и красовались на столе. Повинуясь какому-то тёмному глухому чувству, Лена протянула руку и дотронулась до одного из осколков. Она и самой себе не сумела бы объяснить, зачем это сделала, но прикосновение словно включило незримый механизм: моментально вспотевшей кожей Лена ощутила, что в квартире, кроме неё, есть ещё кто-то, и вряд ли он попал сюда с добрыми намерениями.

Не дёргайся, сказала себе Лена. Не выпуская из поля зрения открытую дверь, кусок гостиной и коридор, она взяла из стопки тетрадей самую верхнюю и новую. На первой странице изящным летучим почерком было выведено: 2010.

Дневник Божанского.

Стараясь не поддаваться панике – а ощущение присутствия усиливалось, Лене даже слышался какой-то сухой травяной запах, – она убрала тетрадь в сумку и потянулась к другим. Внутренний голос вопил, что делать этого не следует, однако растрёпанная тетрадь на пружинке была подписана 1998, а следующая просто – 91. Лена не стала листать тетради дальше, и сгребла в сумку всю стопку.

В гостиной что-то протяжно скрипнуло, и Лена вскочила со стула. Конечно, тут работы непочатый край, но лучше в следующий раз прийти сюда с Сергеем, который не верит ни в нюх, ни в чох, а сейчас – сматывать удочки, и как можно скорее. Потому что в квартире в самом деле кто-то есть. Лена знала это совершенно точно.

Выбежав из кабинета, она невероятным образом зацепилась каблучком за ворс ковра и растянулась на полу. Тетради веером вылетели из раскрывшейся сумки; Лене подумалось, что пахнущий травами некто не желает её отсюда выпускать вместе с дневниками. Божанский умер от сердечного приступа, вспомнила она. Что-то напугало его так, что совершенно здоровое сердце остановилось, причём напугало неправильно, средь бела дня, а не в сумерках. Может быть, и Лену найдут в этой квартире распластавшейся на полу, с искажённым от смертного ужаса лицом…

И в это момент её сотовый разразился «Red Tape» – мелодией, которая наверняка заставила вздрогнуть весь дом. Наваждение исчезло: нажав на кнопку ответа, Лена судорожно запихала дневники обратно в сумку и кинулась из квартиры прочь.

– Ленка, ты где? – голос Сергея был взволнованным. – Я тебя уже час в пиццерии жду, всё остыло давно…

– Ох, Серёженька… – в подъезде Лена привалилась к прохладной стене и закрыла глаза. Где-то далеко-далеко, за сотни километров, захлопнулась дверь в нехорошую квартиру – захлопнулась с разочарованным вздохом по упущенной жертве.

– Лён, а Лён. Точно всё в порядке? – муж говорил так, будто готов был в любой момент сорваться и разгромить моргенштерном любого, кто покусился бы на неё. – Ты где вообще?

– Еду, – произнесла Лена. Чары оборвались окончательно, теперь она снова была собой. – Уже в пути.

* * *

Эдуард и не предполагал, что на перроне будет столько народу.

Возле поезда словно разлилось бурное кипящее море. Цветы, воздушные шарики, шляпки, фуражки, флаги, девушки в лёгких летних платьях, молодые офицеры нового выпуска, родители, штатские друзья – всё слилось в мешанину красок, звуков и цветов, так что Эдуард выхватывал только какие-то фрагменты мозаики, а не общую картину. Вот на шее у его однокурсника Стива рыдает коротко стриженная блондинка в пёстром сарафанчике, а Стив гладит её по обнажённой спине и что-то успокаивающе шепчет на ухо – известное дело, говорит, что вернётся в орденах и славе, поступит в политех, и всё у них будет хорошо. Вот стоят непривычно сосредоточенные близнецы Бау, знаменитые баламуты и хулиганы Академии, которых несколько раз чуть не отчислили – стоят с матерью и подругами, удивительно нежные и заботливые, будто и не они. Вот Мария надевает на шею мужу, старосте курса Антону, какой-то амулет на цепочке, а их двухлетний белобрысый пацан стоит рядом, пытается засунуть кулак в рот, и размышляет: не зареветь ли для порядка…

Эдуарда никто не провожал.

Всё правильно, думал он. Так и должно быть. Он одинок, холоден и спокоен, и создан только для войны. Любовь, семья, дети – всё это не для него, к сожалению или к счастью, а он рождён для того, чтобы воевать. Такова миссия, и не надо этому мешать или пытаться исправить. И вот он стоит возле вагона: в офицерском мундире с иголочки, уверенный в себе, истинный воин, и нет ничего, что удерживало бы его от выполнения поставленной командованием перед ним задачи. Первым делом – тяжёлая бронетехника, а с женским полом он разберётся через два года. Если ему тогда захочется, конечно.

Но всё-таки Эдуарду было грустно. Одиночество и свобода означали только одно – ты никому не нужен, парень. Он слышал, что Ирэн уже родила мужу сына, а Ив то ли обручена, то ли помолвлена с какой-то банковской шишкой. Для обеих угрюмый молодой человек остался в прошлом; ну что ж, значит, так тому и быть. Война – самое лучшее лекарство от разбитого сердца: пора принять очередную порцию. Он постоял ещё немного, а затем поднялся в вагон и зашёл в своё купе.

Возле окна сидела девушка в скромном светлом платье и шляпке. Её руки в тонких кружевных перчатках покоились на небольшом свёртке. Эдуард хотел было сказать, что она перепутала поезд, но тут девушка обернулась, и он увидел Ив.

Эдуард закрыл глаза. Открыл. Действительно, Ив.

За полгода она нисколько не изменилась, только рыжие кудри были убраны в аккуратную причёску. Эдуард покосился на её правую руку: обручального кольца не было. Тогда он закрыл дверь и сел напротив.

– Я не ожидал, что ты придёшь, – произнёс Эдуард просто для того, чтобы нарушить тишину. С перрона летела музыка, шум, голоса, но все звуки словно разбивались о пространство купе. Их не существовало.

– И тем не менее, – улыбнулась Ив. Едва-едва, уголками губ: глаза остались серьёзными. – Как ты?

– Еду на войну.

– Страшно?

Эдуард усмехнулся.

– Нет. Нисколько, – и спросил в свою очередь: – А ты как? Слышал, что ты замужем…

Ив отрицательно качнула головой.

– Ты слышал больше, чем говорили.

Помолчали. Эдуард словно аршин проглотил: сидел и боялся пошевелиться. Он знал, что нужно сказать ей что-то хорошее, попросить прощения за неудавшийся роман, за первый зимний вечер, когда он ушёл, а она осталась одна, за то, что сейчас они не стоят, обнявшись, на перроне, не будут ждать друг друга, не будут писать, да и просто не будут…. Ему так много хотелось сказать, но он не мог подобрать слов. Совсем не мог.

По вагону пронёсся призывный гудок. Люди на перроне пришли в движение. Эдуард понял, что прозвучал сигнал к отправлению. За стеной его сокурсники с шутками и прибаутками размещались на местах и готовились пить всю дорогу.

– Что ж, удачи тебе, – промолвила Ив. – Постарайся вернуться живым. Не подумай: не ко мне. Просто постарайся. Я тебя простила, Эдуард, и не держу зла.

В купе сунулся было его сосед Мик, но, увидев девушку, закрыл дверь. Эдуард с невероятной отчётливостью ощущал, что его прежняя жизнь утекает, словно вода из пригоршни – не остановить, не удержать.

– Это тебе, – Ив протянула ему свёрток. – Книга моих стихов. Больше нечего подарить… так, на память.

Эдуард принял книгу и взял Ив за руку. Без всякого дружеского или любовного подтекста, просто для того, чтобы ощутить живое. Девушка взглянула ему в глаза, но тотчас опустила голову.

– Прощай, Эдуард, – сказала она. – Выживи.

– Прощай, Ив, – произнёс Эдуард, и рука выскользнула из его ладони.

Спалось Лене отвратительно.

Она долго не могла заснуть, ворочалась, сопела, пытаясь угнездиться поудобнее, пока Сергей не принялся ворчать, что он так больше не может, и вообще: даст она ему покой или нет? Лена хотела сказать, что безработные могут отоспаться и днём, но не стала, пихнула мужа задницей и закрыла глаза.

Снился ей далёкий-далёкий город, выжженный солнцем до белизны. Лена спускалась по узенькой улочке и думала: и наяву жарко, и во сне жарко… Тугой горячий ветер обдавал её тяжёлыми волнами духоты, но почему-то особо тяжко ей не было. Лена шла и замечала, что при её появлении стайки смуглых детей разбегаются по подворотням, две женщины в пёстрых восточных халатах и платках шарахнулись в сторону, делая знаки, отгоняющие нечистого, и даже шелудивая дворняга, заскулив, кинулась прочь.

Наконец Лена остановилась возле маленького домика в конце улицы и постучала. Ей открыл темнолицый скрюченный человечек в видавшем виды тряпье – настолько старый, что и представить трудно. Однако выцветшие бледно-голубые глаза смотрели весело, жёстко и молодо. Среди жары Лену вдруг пробрало январским холодом, и она едва не бросилась бежать.

– Точно решил? – спросил старик, обращаясь к Лене. – Не передумаешь?

– Не передумаю, – твёрдо сказала Лена.

Старик усмехнулся и отступил, пропуская Лену внутрь.

В низеньком домике было тесно так, что любое движение могло произвести катастрофу: все банки, пучки трав, разноцветные стёкла, какие-то корни, связки свечей, мешки, рухнули бы на пол, смешались, и последствия были бы ужасны. Старик смахнул с низенькой скамеечки вчерашнюю газету и жестом велел Лене усаживаться, а сам прошёл к столу, на котором горела, оплывая, толстая свеча, и принялся перебирать узловатыми пальцами светло-серые травяные стебли.

– Вазир-Мухтар не был гением, – говорил старик, – но он был великим человеком. А великим всегда чего-то не хватает, – отобрав нужные стебли, он потянулся к заваленной хламом полке и извлёк старое тёмное зеркало. Лена едва не вскрикнула: именно это зеркало она видела сегодня днём в квартире Божанского. – Джамил сделал для него зелье, Вазир-Мухтар выпил, и в кратчайший срок написал свою книгу. Он был великим, а стал бессмертным. Ты тоже хочешь бессмертия? Или тебе нужна просто пригоршня леденцов?

– Ты и так знаешь, чего я хочу, – проронила Лена. – Зачем объяснять снова?

Старик усмехнулся.

– Вазир-Мухтар всё сделал сам. А ты хочешь стать бессмертным за чужой счёт. Подумай ещё раз… не лучше ли отпустить того, кого ты хочешь использовать, и подарить ему покой?

Лена отрицательно качнула головой, и старик, хоть и стоял к ней спиной, увидел это. Чёрное грязное стекло зеркала стало наливаться огнём и светом, в воздухе запахло озоном, словно после сильной грозы, и в зеркальной поверхности мелькнуло чьё-то искажённое страхом лицо.

Лена открыла глаза: ровно четыре утра. Сергей уткнулся ей в плечо и храпел прямо на ухо: ему не снились настолько мутные сны. Осторожно, чтобы не разбудить мужа, Лена поднялась и отправилась на кухню – после таких видений надо покурить, чтоб успокоиться.

Несколько затяжек вишнёвой сигариллой привели её в себя, хотя курить в такую жару… и без того дышать нечем. А её сон имеет вполне логическое объяснение: Божанский жил в Ташкенте, потому и приснился восточный город, ну а зеркало есть зеркало – тоже запало в память.

– Я обманываю сама себя, – еле слышно произнесла Лена, потому что откуда-то совершенно точно знала: ей приснился не набор искажённых фактов действительности – она каким-то образом сумела заглянуть в прошлое.

Среди жаркой июльской ночи ей стало холодно. Как в квартире Божанского; кстати, кто же там был? Уж не тот ли, кого ташкентский колдун заточил в старинном зеркале? Зеркало разбилось, заключённый обрёл свободу, и первым делом рассчитался за своё пленение с Божанским, а потом, когда Лена дотронулась до осколков, решил полакомиться и ей. А что, версия неплохая и по-своему логичная.

У писателей слишком много воображения, подумала Лена, выбрасывая окурок в форточку. Особенно ночью. Ночью вообще слишком много таинственного; ты возвращаешься из туалета, обходя извивающиеся на полу тени, и, прыгнув под одеяло, радуешься, что тебя никто не съел. Но приходит утро и обнаруживается, что тени отбрасывала штора, колеблемая ночным ветром… И привязывать события сна к действительности так же разумно, как приклеивать к рыбе крылья: авось полетит.

Но как Лена ни уговаривала себя, чувство уверенности в увиденном прошлом не исчезало.

* * *

С утра Лена занялась дневниками Божанского. Первая же запись была следующего рода:

«25 июня. Витя разбился на мотоцикле. А ведь говорили ему – не гоняй, так ведь нет. Словно в голове что-то перемкнуло. И из-за какой-то дурацкой ссоры… Да взял бы я его в долю, взял! И всё было бы нормально, жил бы да не тужил. И что теперь будет? Что теперь со мной будет?»

Лена пожала плечами. Короткая запись дышала отчаянием и горечью потери, причём потери не помянутого Вити, а каких-то пока неизвестных ей возможностей. И о какой доле шла речь?

«25 июня. Вечер. Получил авторские экземпляры «Полудня». Ходил к Витьке – там воет мать, ей несколько раз вызывали скорую помощь. На обратном пути свернул в Косой переулок и прошёл мимо дома Джаныбая. Хотел зайти и уже занёс руку, чтобы постучать, но тут Джаныбай сам вышел на улицу и спросил:

– Твой друг умер. Вы занавесили зеркала?

Я кивнул. Мать Витьки строго блюла все приметы. Джаныбай усмехнулся и сказал:

– Сойдёт даже полированный стол. Пойдём, поговорим.

Мы прошли во внутренний дворик. У Джаныбая, оказывается, там сад и собственный колодец. Старик усадил меня на лавку и качнул головой в сторону колодца:

– Он глубокий. Мои дураки соседи болтают, что этот колодец – вход в преисподнюю, и по ночам можно услышать, как там воют согрешившие перед Аллахом, у которых демоны выгрызают кишки. Но хотя он и глубокий, но не до такой сте…»

Следующая страница была вырвана. Лена потрогала торчащий корешок, подумав о том, что же содержал уничтоженный лист, и чем закончилась беседа Божанского и Джаныбая.

«Ты знаешь, – заметил внутренний голос. – Ты сама зашла во сне в дом колдуна и прекрасно видела всё, что он сделал». Лена помотала головой, отгоняя наваждение, и принялась читать дальше.

«1 июля. Кричит. Постоянно кричит. И эти вопли не звучат в моей голове, я не сошёл с ума. Они реальны, их слышат соседи, и сегодня пожаловал участковый. Ничего не нашёл, разумеется, но осмотрел всё, даже в сортир заглянул. Но как же он вопит…»

«15 июля. Две недели ничего не записывал. Он, кажется, смирился со своей участью – во всяком случае, крики прекратились, и он задал несколько вопросов о том, какой сегодня день и что происходит на свете. «Полдень» дико популярен, весь тираж уже раскуплен и будет допечатка. У меня спрашивают, когда ждать второго романа, но что я могу ответить, если все душевные и физические силы направлены на то, чтобы держать себя в руках и не сорваться».

Дальше семь страниц были исписаны арабской вязью. Лена хмыкнула и отправилась за чашкой кофе, размышляя по дороге: уж не черновик ли это? На дневник нормального адекватного человека не тянет – а Божанский был кем угодно, но только не психом. Может, вписывал наброски в дневник, а со временем разделил: путевые заметки туда-то, афоризмы сюда-то, бытовые зарисовки – в третье место.

Отхлёбывая кофе, она принялась читать дальше.

«25 августа. Это уже не он.

Тот, кого я знал, сорвался в бездонный колодец Джаныбая и сгорел в адском пламени. Сказал бы мне кто-нибудь, что я, атеист, комсомолец, буду заниматься подобными вещами – куда бы я его послал? Вестимо, что очень далеко.

Он задаёт мне множество вопросов. Я читаю ему газеты и журналы, а сегодня он попросил мифологический словарь и потребовал зачитать раздел про древнегреческих богов и героев. Я спросил, к чему это, и он ответил:

– А ты знаешь, что Эвридика шла впереди Орфея?

Тогда я впервые подумал, что это не он. Совсем не он. Потому что не вязалась с ним эта хищная безумная ухмылка.

– Откуда бы ему знать, где выход из царства Аида? – продолжал он. – Орфей был живым. А живым такие вещи знать не положено. Поэтому Эвридика и пошла впереди, но он обернулся. И она вспыхнула и рассыпалась пеплом по лугам асфоделей.

Меня морозом пробрало. Я бы убежал, да ноги отнялись.

– Почему Орфей обернулся? – спросил я. Он тихо рассмеялся и ответил:

– А вот это нам и предстоит выяснить».

Кофе закончился как-то уж очень быстро. Прикинув по срокам, Лена поняла, что знаменитая «Арфа под яблоней» вышла спустя всего три месяца после этой записи.

Ей не верилось, что это настоящий дневник Божанского. Скорее уж фантастический роман на основе реальных событий. Ну не вязалось никак написанное со всем образом Божанского – циника и умницы, который ни о чём не жалел и никого не боялся. Лена почесала нос: а что, если настоящий Божанский был совсем другим? И все они знали совершенно иного человека…

Лена налила ещё кофе и погрузилась в чтение.

* * *

Вечером в лазарете был концерт.

Это были, конечно, не столичные артисты, простая странствующая труппа, но для раненых музыка, песни и стихи, пусть и не слишком профессиональные, стали воистину радостным событием. Эдуард сидел на подоконнике и думал о том, что почти забыл свою прежнюю мирную жизнь – сейчас она добралась до него прохладным дуновением. Слушая незатейливую джазовую песенку, он будто воочию увидел родной город, сияющие улицы, богатые витрины магазинов, гуляющий вечерний народ – ему не было грустно, так, лёгкий укол тихой печали.

В операции «Сирокко» погиб весь его отряд. Налетевшая авиация противника смешала с землёй и танки, и пехоту. Врачи в лазарете удивлялись: по всему прошлому опыту и физическим законам никого из наступавших не могло остаться в живых, настолько всё было перепахано, а вот Эдуарда нашли: оглушённого, раненного в руку, но живого. И теперь он был в лазарете, довольно быстро шёл на поправку, и планировал через несколько дней покинуть богоугодное заведение.

Кстати, когда он пришёл в себя, то врач – немолодой, сухощавый, в пенсне из чистого золота, явно подарке какого-нибудь важного пациента – принёс ему книгу Ив, которая раньше была у Эдуарда в нагрудном кармане. В двух местах книга была пробита осколками.

– Она вас спасла, – заметил доктор. – Интересная книга… всего один экземпляр. Спасла, капрал Газоян, можете её поблагодарить…

Джазовую песню сменили забористые частушки, приправленные лёгкой матерщиной. Больные хохотали от души; Эдуард вынул книгу из кармана больничного халата и раскрыл на странице с выходными данными – действительно, один экземпляр… Наверно, простая опечатка, хотя вдруг Ив издала её только для того, чтобы подарить ему? Ив…

Эдуард раскрыл книгу впервые – до сих пор он не прочёл из неё ни строчки и сейчас медленно перелистывал страницы. Какие-то стихотворения он слышал в исполнении Ив раньше, какие-то были для него новыми, но с каждой строфой в его душе поднималось странное, неведомое прежде чувство. Эдуард не мог его описать, но оно пугало; он закрыл книгу и убрал её. Не хотелось думать, не хотелось вспоминать…

Он опустил веки и стал слушать, как актёры пародируют «Комедийный квартет». А в лазарете пахло дешёвыми лекарствами, болью и смертью, и смех казался здесь чуждым и неуместным.

– Ленка! Ленка, горим!

Лена с визгом выскочила из ванной в чём мать родила. К чести Сергея, он не поддался панике, хотя испугаться было от чего.

Горели дневники Божанского. От стола в потолок бил столб ярко-оранжевого пламени; Сергей успел набрать воды в ведро и выплеснуть в огонь, но пожар не унимался, и Лена откуда-то знала, что он не остановится, пока не погибнут тетради. Наверно, если наклониться над колодцем Джаныбая, то можно увидеть на стенах отблески именно этого огня, идущего из невообразимых глубин, о которых лучше не думать.

– Твою мать! – и Сергей вылил на горящие тетради ещё воды. – Да твою же мать!

То ли вода сыграла свою роль, то ли тетради сгорели окончательно, однако пламя потеряло силу, и вскоре о пожаре напоминала только куча пепла на столе да мерзкий запах гари. Сергей стоял, опустив руки, и вид у него был крайне ошарашенный.

– Слушай, мать, – сказал он. – Ты что такое в дом-то притащила?

* * *

– Пожар, значит, – сказал Кириленко.

– Пожар, – кивнула Лена. – Погибли дневники Божанского, мои личные вещи…

– Два магнитофона отечественных, две куртки замшевые импортные, – перебил её Кириленко. – Эта рукопись про сопли с сахаром цела?

– Цела. Я её сбросила на свою флешку и ксерокопии сняла.

Сегодня пепельница Кириленко была пустой и чистой; шеф повозил в ней окурком и сообщил:

– Издавать будут именно её. Так что тебе два месяца на окончательную вычитку, корректуру и финал. Не бог весть что, но отдел развития уже думает, под каким соусом это подать, чтобы все облизнулись да добавки попросили. Какой там объём, говоришь?

– Пятнадцать авторских листов, – сказала Лена.

– Отлично. «Война и мир», написанная в двадцать первом веке, плюс немного Онегина. Любовь, танковые атаки, ковровые бомбардировки, диалектика души… понравится и мальчикам, и девочкам, ну а стиль… Имеет, в конце концов, писатель право на эксперименты?

Писатель такое право, разумеется, имел. Лена и не собиралась спорить.

– Я не буду этим заниматься, Максим Петрович.

Кириленко аж поперхнулся. С таким видом он мог бы смотреть, к примеру, на свой компьютер, если бы тот вдруг сказал: а иди-ка ты к чёрту, не буду я с тобой работать. Или бы ложка в ресторане внезапно заявила: нет уж, не буду я суп черпать да в рот носить. Надоело.

– Чего? – спросил он чуть ли не ласково. – Не будешь?

Лена вздохнула.

– Максим Петрович, в моём доме на пустом месте случился пожар. В квартире Божанского – только не смейтесь – я подверглась нападению. Дневники не должны были попасть в чужие руки, но попали и были уничтожены. Я думаю, что и Артур Андреевич не умер, а был убит.

Она выпалила всё это на одном дыхании, не понимая, откровенно говоря, откуда что берётся.

– Он же был совершенно здоров, – жалобно закончила Лена. – И… мне страшно, Максим Петрович. Как хотите, но я больше не буду работать над этим романом.

Кириленко склонил голову набок и внимательно её рассматривал. Примерно так же вы будете изучать говорящую кошку, курьёз природы. Лена опустила глаза и принялась рассматривать туфли. Что ж, наверно придётся возвращаться обратно в корректорскую, а Сергей до сих пор не нашёл работу, и вдвоём на тот мизер, что платят за вычитку и исправление ошибок, явно не проживёшь.

– Мне, в конце концов, муж не разрешает…

– И что ты хочешь сказать? Что Божанский продал душу дьяволу? И дьявол пришёл, забрал своё, да ещё и тебя походя за жёппь схватил? – Кириленко хмыкнул. – Ладно, допустим, я тебе поверю. Говоря откровенно, я в жизни видел такое, что будет похлеще незримых и незваных гостей, которые тебе подножки ставят. И что ты предлагаешь? Мы с тобой пойдём на пару к генеральному, и на голубом глазу заявим, что уже запущенная рекламная кампания, в которую вкачиваются средства, очень скоро потерпит крах. А почему? А потому, что в литературу вмешалась нечистая сила! И перспективная Княжичева, которая и умная и неболтливая баба, едва не писается с перепугу. Вот генеральный рад-то будет таким новостям! Мало-мало не лопнет от счастья. Думаю, работу тогда будет искать не только твой охламон, но и мы с тобой. Оба-двое…

Лене захотелось плакать, но она прекрасно понимала, что Кириленко прав, и слезами дела не решить. Надо работать – и она пойдёт домой, и сядет за компьютер, а потом в доме снова что-нибудь вспыхнет, и дай Бог, чтоб не она сама.

– Вопросы есть? – спросил Кириленко, прекрасно зная, что спрашивать Лена ничего не будет. Итоговый аргумент о возможной потере работы, как последний довод королей, не оставлял места для манёвра.

– Нету, – хмуро сказала Лена, и Кириленко улыбнулся ей самой широкой своей улыбкой.

– А тогда вперёд. Время – деньги.

* * *

Дома Лена села за стол, включила компьютер и раскрыла файл романа, но работать не смогла. Когда она в третий раз пошла на кухню за кофе, то Сергей, которому наконец-то дали заказ на написание какой-то статьи для глянцевого журнала, не вытерпел и сказал:

– Лён, без фанатизма.

Лена фыркнула.

– Ага. Непременно, – откинувшись в кресле, она достала сигариллу. Чёрт с ним, что дышать нечем, так она хотя бы отвлечётся от тягостных мыслей.

– Слушай, давай решим, что конкретно тебя напрягает, – произнёс Сергей, закрывая ноутбук. Журналистское вдохновение явно с него сошло.

Лена посмотрела на него, как на дурачка. Человек, который был в курсе всех событий, не должен задавать вопросы подобного рода.

– Меня то напрягает, Серёженька, что кирпичи летят отсюда до пруда, – фразу про кирпичи она подцепила от институтской приятельницы и поминала в случае действительного страха, переходящего в панику. – С этим романом, да и вообще с Божанским, дело нечисто. Я прочитала его дневники – это какой-то мистический триллер. То, как они сгорели, ты сам видел…

– И не просто видел, а принимал активное участие в эпизоде пожаротушения, – сказал Сергей. – Но допустим следующее. Дневники сгорели – туда им и дорога. В квартиру к Божанскому, где ходит невидимый некто, ты больше не пойдёшь. Твоя конкретная задача: сделать правку этого романа про капрала с армянской фамилией. Ну вот и делай её! И не думай о том, что там кропал старик в своих мемуарах, может это вообще выдумки.

– Тогда и пожар выдумки, – нахмурилась Лена, признавая, впрочем, что Сергей прав. Надо побыстрее разобраться с конкретной работой, сдать проект и забыть о нём. А что там крутится рядом – это дело десятое.

– Не выдумки, – покачал головой Сергей. – Я тебе верю в истории о нехорошей квартире, сне про колдуна, и том, что ты читала в тех тетрадях. Ну да, всё это реальность – и что теперь? Сложить ручки и ждать, когда придёт чертовщина, а начальник уволит? Или разделаться и забыть?

– Второй вариант, – кивнула Лена и вернулась к компьютеру. Однако заниматься романом ей всё-таки не хотелось, и в поисках вдохновения она принялась копаться в содержимом флешки, которую ей дал Короленко. Все эти файлы Лена вкратце уже просмотрела, и теперь подумала, что надо бы познакомиться с ними поподробнее.

Впрочем, особо интересных вещей ей не попалось. Обрывки, заметки, черновики уже изданных рассказов, даже ведомости – всё это было почти скучно. Лена уже собиралась закрывать флешку и приниматься за вычитку черновика, но напоследок решила поглядеть ещё и графические файлы в отдельной папке.

Фотографий там не оказалось, только отсканированные статьи. Покосившись на Сергея, который набивал историю о голливудской водной диете со скоростью профессиональной машинистки, Лена принялась за чтение.

Первая статья, грубо оторванная от основного листа, называлась «Слово молодым», и сообщала о талантливом студенте Ташкентского политехнического института Викторе Винокурове, рассказ которого о тружениках тыла был издан в республиканском сборнике. Автор выражал надежду на то, что скоро молодой талант расцветёт пышным цветом на благо всего советского народа, а на фотографии был изображён худенький лопоухий паренёк, которого словно что-то перепугало до смерти – например, сам факт статьи о нём в «Ташкентском вечере».

Подписана статья была, между прочим, А.Божанским. Лена потёрла висок: ей словно что-то мешало. Какая-то часть головоломки отсутствовала, либо не желала становиться на нужное место.

– Серёж, посмотри, – позвала она мужа, и когда Сергей подошёл, ткнула пальцем в экран. – Друг Божанского.

Сергей со скептической улыбкой изучил фотографию, прочитал статью и вынес краткий и ёмкий вердикт:

– Задрот какой-то. Сейчас бы эльфов до восьмидесятого уровня прокачивал.

Следующая статья была некрологом. Читателям сообщалось, что молодой инженер Виктор Винокуров трагически погиб, выезжая вечером на мотоцикле из города. Видимость из-за дождя была нулевая, и Винокуров на полной скорости влетел в столб. Классическая авария в чистом виде; редакция выражает соболезнования родным и близким погибшего.

Лена зажмурилась, пытаясь не упустить мысль. 25 июня Божанский и Винокуров поссорились, причём настолько, что Виктор, не помня себя и забыв обо всех правилах осторожности, понёсся неведомо куда по дороге навстречу гибели. Словно ему жить не хотелось, словно он махнул на всё рукой. Что же такое они не поделили?

Он словно утратил смысл жизни, подумала Лена. Будто его оскорбили, унизили и предали, а ещё хуже – использовали. И причём сделал это Божанский, который, по всей видимости, был ему другом.

– Серёж, – позвала Лена. – Ты вот говоришь, что Винокуров на задрота похож?

Сергей поднял голову от ноутбука, желая, видимо, сказать, что не любит, когда его постоянно отрывают от работы какой-то чушью столетней давности, но наткнулся на взгляд жены и качать права не стал.

– Вылитый, – сказал он спокойно. – Просто вылитый и классический. Сферический задрот в вакууме.

– Серёж, а по каким причинам такой человек может покончить с собой?

– Да по любым абсолютно, – по образованию Сергей был психологом, и хотя давным-давно забросил работу по специальности, но, почувствовав простор для манёвра, сел поудобнее. – Такие люди, как правило, обладают массой комплексов на фоне внешности, привычек, манеры говорить. Над ними смеются, большинство их не уважает, и даже если такой человек талантлив в своей сфере, полностью развернуться он не может. Они гиперсенситивны, много переживают по пустякам… ну, ты сама знаешь, идёт такой мимо компании, а там взяли да засмеялись. Ему и кажется, что над ним, и он начинает накручивать себя, да так, как его бы другие ни в жизнь не накрутили. А в компании кто-то анекдот рассказал про Петьку и Чапая. Только и всего.

– То есть, если такой поругается с другом, то вполне может что-то учудить? – спросила Лена. Сергей кивнул.

– Вполне.

Лене казалось, что она бредёт по туманному лесу и вот-вот выйдет на открытое пространство. Не хватало самой малости, детали. Она встала из-за компьютера и пошла к книжному шкафу.

В прошлом году на день рождения Божанский презентовал ей полное собрание сочинений в подарочном тёмно-вишнёвом с золотом издании. Лена открыла первый том: «Полдень», «Арфа под яблоней», «Девочка Mёdchen» На свободном месте Божанский оставил надпись: «Милой Елене от друга и коллеги с самыми тёплыми пожеланиями и светлыми надеждами». Лена вспомнила, как плакала над «Девочкой…» – повестью о любви немецкого подростка и угнанной в Германию девочки из Смоленской области – плакала, будучи взрослой, и если присмотреться, то можно увидеть, где бумага покоробилась от упавших на неё слезинок.

– Он украл у него роман, – вдруг сказала Лена. Сергей от удивления аж икнул.

– Так, стоп. Ещё раз. Кто у кого, переобоснуй.

– «Полдень» написал не Божанский, – промолвила Лена. Ей было невероятно стыдно и мерзко, словно она голыми руками полезла в выгребную яму. – «Полдень» написал Винокуров. И дал прочитать рукопись лучшему другу. А Божанский оценил потенциал и отправил её в издательство под своим именем. Книга была издана, Винокуров об этом узнал, и они разругались так, что он выбежал из дому и поехал куда глаза глядят. Божанский собирался с ним делиться гонораром, но получилось так, что делиться стало не с кем. И никто ни о чём не узнал.

Выговорившись, она села рядом с Сергеем и уткнулась лбом в его плечо. Ей хотелось заплакать: было стыдно так, словно это она совершила плагиат, а не Божанский.

В конце концов, какая теперь разница? Они оба мертвы. Её версия не выдерживает никакой критики и в принципе недоказуема и похожа на клеветнические измышления – наподобие тех, что ходят о «Тихом Доне». Божанский был великим при жизни, им и останется… Может, она просто перегрелась на этой двухмесячной жаре и бредит, а на самом деле никто никакого романа не присваивал, и Винокуров разбился по глупости, а Божанский написал «Полдень» сам. Какая разница?

Она всё-таки заплакала. Отрывисто и горько, как потерявшийся ребёнок.

* * *

В ночь перед наступлением Эдуард не спал.

Выбравшись из блиндажа, он неторопливо побрёл в сторону небольшой берёзовой рощицы, в которой истекали влажными томными трелями соловьи. Щёлканья и переливы их хрустальных голосов были настолько нежными, настолько мирными, настолько далёкими от войны, что Эдуард ощутил давно забытое теснение в груди, от которого хочется смеяться и любить. А ведь уже через несколько часов начнётся бой, и вполне вероятно, что эта рощица будет сметена с лица земли, а соловьи погибнут или улетят. Но пока они были здесь, пока пели вечный гимн любви и жизни, и Эдуард сел прямо в траву, и, привалившись спиной к дереву, закрыл глаза.

Он получил то, что хотел получить, отправляясь на войну. Ему было как никогда спокойно: отныне и навсегда Эдуард точно знал, что должен делать и как добиться необходимого. Возможно, он попросту стал идеальным инструментом для выполнения поставленных командованием задач – и это ему нравилось. Не надо мучиться сомнениями, не надо думать, прав ты или нет: ты всегда прав и ни в чём не виноват, и солдатом быть хорошо. Соловьи пели, не желая и знать о войне и крови, над рощицей стояла полная луна, и светло было почти как днём. Эдуард полез было в карман за трубкой и кисетом, но вместо них извлёк потрёпанную книжку Ив, которую за два года так и не дочитал до конца. Он вообще не открывал её с лазарета – может, теперь как раз нужный момент, чтобы посвятить время творчеству? Эдуард открыл книгу посередине, наугад и прочёл:

Когда за край апрельских туч

Уходит мартовская кома,

И запылённый воздух дома

Пронзает одинокий луч,

Когда теряют зеркала

Моё лицо на острых гранях,

Когда любовь уже не ранит

И вдаль летит её стрела,

Когда сонеты в облаках

Рисует ангельская стая

И, получив билет до рая,

Над городом ликует птах —

Тогда я верю: в небесах

Нас ждут. Нас помнят. Нас узнают.

Некоторое время он сидел молча, не отнимая ладони от лица. Всё было не напрасно, всё в мире было на своём месте: и эта ночь, и влюблённые соловьи, славящие мир и жизнь, и путь, который он прошёл от дома до этой рощи по крови и грязи фронтовых дорог, теряя друзей и надежды, и его чувство-наваждение к Ирэн… В этот миг Эдуард с невероятной пронзительной точностью ощутил, что завтра его убьют – и почему-то это было не страшным и правильным. А ещё он понял, что не позволяло ему открыть эту книгу раньше и прочесть её до конца.

С первой встречи и до сегодняшней ночи он любил Ив. И был перед ней виноват.

Как только Эдуард смог сказать себе об этом, ему стало легче, и он смог глубоко вздохнуть. Затем он достал из капральского планшета, который носил с собой постоянно, лист бумаги и карандаш и написал:

«Дорогая Ив!

Завтра, вернее, уже сегодня, нас отправляют в наступление. Мне совершенно точно известно, что меня убьют…»

Он сделал паузу, почесал карандашом переносицу. Прошло два года, наверняка Ив и думать о нём забыла.

«Я хочу тебе сказать, что всё это время любил тебя одну. Знаю, что это прозвучит странно и смешно, подумаешь, выискался романтический герой с сожалениями. И тем не менее… Ив, когда мы прощались, ты сказала, что простила меня. Дело за малым: осталось мне простить себя самому. За то, что так поступил с тобой и с твоей любовью ко мне.

Я тебя люблю, Ив. И буду любить, сколько бы мне ни осталось.

Не поминай лихом.

Искренне твой, Гвардии капрал Эдуард Газоян».

Эдуард сложил письмо военным треугольником и отправился к блиндажам.

На этом роман заканчивался.

Стоя на смотровой площадке над речкой, Лена делала из листов распечатки голубей и запускала над Турьей. Было душно, в воздухе висел дым лесных пожаров, а сама Турья понизилась на несколько метров. Лене следовало бы идти на работу, чтобы пообщаться с Кириленко по поводу того, какой финал он хочет видеть, однако она продолжала складывать голубей и отпускать их в полёт.

Ей было пусто. И ничего не хотелось.

«Представь, что ты верил человеку, – сказала она мужу вчера. – Представь, что ты любил и уважал его. А затем выяснилось, что он безбожно врал. И обманул не только тебя, но и всех. И обманывал так долго, что забыл о том, что лжёт, и сам начал считать своё враньё правдой. Я не следователь. Все мои улики – это запись в сгоревшем дневнике, и чувство уверенности в том, что всё было так, как я говорю. Никаких документальных оснований. Но… но ты верил. А тебя обманули, и ты разоблачил обман. И теперь тебе предстоит с этим жить».

Последний лист стал птицей и отправился в полёт. Лена смотрела ему вслед: сперва он начал терять высоту, но потом поймал восходящий поток воздуха и лёг на крыло.

– Все мы хотим одного, – сказали сзади. – Остаться.

Лена обернулась. На смотровой площадке стоял дряхлый узбек, опираясь на витую палку. Его голову украшала вышитая тюбетейка, а старый бежевый пиджак – два ордена.

– И всё, что мы на самом деле творим в жизни, посвящено этой цели, – из-под седых кустистых бровей сверкнули светло-голубые глаза, дерзкие и молодые. – Потому что никто не хочет умирать навсегда.

Он встал рядом с Леной и плавно провёл иссохшей ладонью по воздуху. Выпущенные Леной голуби слетелись со всех сторон, развернулись и осыпались на площадку аккуратной бумажной стопкой.

– Знаешь, когда Вазир-Мухтар захотел бессмертия, великий маг Джамил спросил у него: «Дать ли тебе помощника?», – старик усмехнулся, но Лена почувствовала в усмешке уважение. – На что русский ответил, что не к лицу ему загребать жар чужими руками, и воистину, это был благородный и искренний ответ. Вазир-Мухтар достойно жил и достойно принял страшную смерть… он один из немногих, кто заслужил бессмертие. Он действительно остался бы, и помощь Джамила была бы ни к чему. Знаешь, маг даже не взял платы… есть люди, помочь которым – честь.

Лена молчала. Ощущение пустоты не исчезало; Джаныбай мог говорить что угодно: оно бы осталось на прежнем месте.

– А какую плату вы взяли с Божанского? – спросила она, не глядя на старика. Джаныбай улыбнулся с лукавым прищуром: так дедушка мог бы смотреть на внучку, что задаёт ему хорошие вопросы.

– Никогда и ничего не писать самому, – ответил старик. – Когда погиб его друг, Артур очень испугался, что его счастливая звезда закатится, едва поднявшись над горизонтом. И он пришёл ко мне за помощью. Ему не хотелось одного бессмертного романа, как Вазир-Мухтару – комедии. Он хотел долгой жизни, полной славы и почёта, но если великий русский не нуждался в подпорках, то Артур был не настолько благороден. И по его просьбе я поймал душу его бедного друга, которая три дня после смерти скиталась по земле, и заточил в зеркале.

Потому-то Виктор и кричал, подумала Лена, глядя на серую воду. Растоптанный, пленённый, униженный и обманутый, он был способен только на это: метаться в заточении и молить о помощи, а помощь не приходила… Ей попросту неоткуда было взяться. И со временем он смирился.

– Но Винокуров был настоящим писателем, – сказала Лена. – А настоящий писатель не может не творить, и всё вернулось на круги своя. Виктор писал, а Божанский издавал под своим именем. И получил деньги и мировую славу…

– Умница, – похвалил Джаныбай. – Я не ошибся в тебе. Но на старости лет ему всё же захотелось доказать самому себе, что он чего-то стоит. Это, – старик указал на стопку бумаги под ногами, – первый и последний роман, написанный им самим. Затем зеркало раскололось, и пленник наконец-то обрёл свободу, но перед тем, как уйти туда, где судить и миловать его будет Аллах, он взял долг со своего тюремщика… Видишь, каждому своё – одним долгожданный покой, другим – бессмертие и слава, третьим – правда, – он улыбнулся и дотронулся до Лениной руки, и вопреки ожиданиям, прикосновение не было противным: так, словно листом бумаги коснулись. – А вот что делать с этой правдой – решать уже тебе.

Помолчали. Теперь Лена понимала, что спит: сквозь сон она слышала, как капает на кухне вода, как сопит муж – впервые за неделю он перестал храпеть, и боялась, что сон оборвётся, а главного она так и не успеет ни сказать, ни сделать.

– Я знаю, чего точно не хочу, – сказала она. – Не хочу быть ручкой, которая допишет чужую книгу. Утром пойду в издательство и откажусь, а если будут давить – напишу заявление и пойду куда глаза глядят. Авось не пропаду. Но знаете…, – Лена вздохнула и произнесла: – Я бы очень хотела увидеть, чем всё закончится. Вот и всё.

– Так я и думал, – сказал Джаныбай, и, повинуясь его жесту, на ладони Лены опустился исписанный лист.

Приглашение на губернаторский бал стало для Ив неожиданностью.

Вынув из почтового ящика плотный белый конверт с гербовой печатью, она сперва решила, что это чья-то шутка или ошибка, и убрала приглашение в стол. Однако за день до праздника ей позвонил организатор и напомнил, что бальное платье обязательно.

Ив узнала организатора по голосу: пару месяцев назад брала у него интервью для газеты. Что ж, значит, не шутка. В шкафу, зачехлённое, висело её платье с институтского выпускного вечера: голубое со шлейфом, открытой спиной и россыпью страз на лифе. Ив с удовольствием примерила его, отметила, что нисколько не поправилась за несколько лет, и позвонила знакомой парикмахерше: заказать причёску.

В назначенный час Ив вошла в сияющий огнями бальный зал, и на мгновение застыла, удивлённая и счастливая. Восторженно и радостно гремела музыка, мелодичным облаком висела звенящая речь гостей, обнажённые плечи дам словно отражали сверкание множества свечей, искрились бриллианты на шеях и в запонках, а по паркету скользили лёгкие, невесомые пары, напоминавшие ярких тропических бабочек. Казалось, ещё немного – и они оторвутся от пола и взлетят, чтобы продолжить танец под прозрачным потолком, где уже видны первые звёзды. Я словно ребёнок, который попал в сказочный дворец, подумала Ив, и мой праздник только начинается.

– Мадемуазель, – обратились к ней.

Ив обернулась. К ней обращался молодой военный в белом парадном мундире – сильный, стройный, подтянутый. На груди у него красовались ордена; Ив подумала, что такого Эдуарда она не знала – за два военных года юнец исчез, остался мужчина, и может быть, ей стоит его узнать получше.

– У вас замечательные стихи, – сказал Эдуард, но не удержал строгого форса и улыбнулся. – Ив… Знаешь, я хотел тебе сказать…

– Не говори ничего, – ответила она, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. – Давай потанцуем.

И взяла его за руку.

Content

Лариса Петровичева
Крылья ветров

Крылья ветров

Часть первая Серые сны

Часть вторая Крылья ветров

Эпилог

Колодец