Александр Звягинцев

Молчание посвященных. Эффект бумеранга (сборник)

© А. Звягинцев, 2010

© ЗАО «ОЛМА Медиа Групп», 2011

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Молчание посвященных

Пакистан. Пешавар

21 февраля 1990 года

Наступал тайный час.

Ранние утренние сумерки сползали с фиолетового неба, постепенно освобождая из ночного плена заснеженные вершины гор и затянутые перламутрово-сизым туманом каменистые каньоны и зеленые долины. И вот уже первый розовый отблеск занимающейся зари коснулся островерхих каменных исполинов. Самый высокий из них поначалу робко зарделся, а через несколько минут внезапно полыхнул, как алмаз, всеми своими ледяными гранями и запылал долгожданным маяком надежды.

Князь тьмы отступал.

Рассветный зефир, вдоволь наигравшись с туманом, стремительно ворвался в цветущий на склоне долины сад. Принеся с собой свежесть высокогорных ледников и весенний аромат соцветий, он, заглушив монотонный треск цикад, смело впорхнул сквозь открытое зарешеченное окно в крохотную каморку на втором этаже просторного дома. Обдав знобким холодком спящего на узкой металлической кровати бритоголового мужчину, заставил его протяжно застонать и шевельнуться. По обнаженному, покрытому рваными шрамами телу человека пробежала крупная дрожь, воспаленные веки стали медленно приоткрываться. Потрескавшимися губами он жадно втянул в себя свежий воздух и тут же зашелся в удушающем кашле. Когда через несколько минут приступ прекратился, его мутные, наполненные нечеловеческой болью глаза стали постепенно приобретать осмысленное выражение.

Несмотря на адскую боль в голове, страдалец уловил едва различимые голоса и далекий лай собак. В его глазах мелькнула неосознанная тревога. Он напрягся и, преодолевая почти парализующую слабость, спустил с кровати худые, высохшие ноги, попытался встать. Однако сделать это удалось только после нескольких попыток.

Опираясь на спинку стула, мужчина подтянул непослушное тело к железной решетке окна, и его удивленному взору открылись стены добротной каменной кладки с колючей проволокой поверху, охватывающие по периметру большой двор. За ними угадывалось восточное селение – с домами, спрятанными за высокими дувалами, с мечетью и шпилем минарета, над которыми нависали размытые молочным туманом пики заснеженных гор.

Вдыхая ароматы цветущих фруктовых деревьев, мужчина с жадностью взирал на открывшийся перед ним мир. Сквозь умиротворенный покой окутанного рассветной мглой сада он расслышал плеск воды, а потом и разглядел за деревьями выложенный диким камнем бассейн с фонтаном, вокруг которого, нахохлившись, дремали грациозные павлины. В глубине сада угадывалась ажурная, в мавританском стиле беседка.

Где-то совсем близко снова послышались голоса. Человек напрягся и, выглянув из окна, посмотрел вниз. Прямо под ним сидели на корточках двое вооруженных мужчин в тюрбанах – один грузный, с пышной седой бородой, другой совсем юный, почти подросток, и вели неторопливый разговор на гортанном наречии.

– Больше года колода колодой, хоть бы Аллах забрал его, – провел ладонями по седой бороде грузный. – Но, видно, у Аллаха и без него забот хватает…

– Керим-ага, от кого мы охраняем русского гяура? – опасливо оглянувшись по сторонам, спросил юноша.

– С чего ты взял, что гяур – русский? – рассердился седобородый.

– Хазареец Рахимджат на прошлой неделе слышал, как гяур выкрикивал в бреду грязные русские слова. Рахимджат говорит, что такие слова доносились из окопов шурави под Хостом.

– Тс-с-с!.. Без языков останетесь ты и твой хазареец!

– А я так думаю, уважаемый Керим-ага, – не унимался юноша, – если наш хозяин прячет гяура от чужих глаз и заставляет охранять его днем и ночью, как не охраняют даже гарем падишаха, значит, нечестивый гяур, да укоротит Аллах его дни, стоит того…

– Аллах ему судья, а не мы с тобой, глупец!

– Керим-ага, Саид хотел лишь сказать, что наш хозяин Айюб-хан и его братец Али-хан очень любят зеленые американские доллары…

– Все их любят, да не всем они к рукам липнут… Но к чему ты клонишь?

– К тому, что эти шакалы хотят вылечить гяура и получить за него с шурави большой выкуп.

– Молчи, молчи, ишак!.. – Керим-ага зажал рот молодому стражнику и бросил испуганный взгляд на раскрытое окно второго этажа, где, как ему показалось, мелькнула тень. – Молчи, если не хочешь заживо сгнить у них в зиндане!

Молодой стражник провел ладонями по лицу и простер к небу руки:

– О Аллах Всемогущий, защити глупого маленького Саида от гнева злых шакалов Айюб-хана и Али-хана!..

Из-за стены, с высоты минарета, донесся пронзительный крик муэдзина. Заполошно захлопав пестрыми крыльями, потревоженные павлины скрипуче заголосили ему в ответ. Охранники быстро расстелили коврики и, опустившись на колени, лицами к разгорающейся полосе зари, приступили к утреннему намазу.

Хотя пленник не знал языка, на котором разговаривали охранники, он почему-то не сомневался, что разговор шел о нем. Он еще раз с удивлением оглядел комнату, в которой, кроме кровати, стула, умывальника и трюмо, больше ничего не было.

Где это я? – преодолевая головную боль, подумал он. Что это за комната?.. Пахнет карболкой и лекарствами, как в… Попытался вспомнить, где так пахнет, но вспомнить почему-то не смог. Случайно взгляд его упал на трюмо, и он в испуге отшатнулся: на него смотрел незнакомый ему человек с бледным, перепаханным шрамами лицом, обрамленным жесткой полуседой щетиной, с запавшими мутными глазами. Ну и рожа! С таким типом надо быть осторожнее…

Мужчина поднял руку – и Тот тоже поднял руку. Он прикрыл лицо ладонью, продолжая сквозь пальцы следить за Тем, но и Тот, прикрывая ладонью лицо, настороженно следил сквозь пальцы за ним.

Зеркало!.. И эта омерзительная страхолюдина – я! – преодолевая нарастающий шум в ушах, попытался рассуждать он. – Но почему я не узнал своего лица?.. Если тот тип – я, то у меня должно быть имя, но почему я не помню его?.. Что это за комната и зачем на окне решетка?.. А те вооруженные люди под окном, кто они – друзья или враги?..

Держась за стену, он добрался до двери и осторожно приоткрыл ее. В тесном холле под настольной лампой горбился над книгой человек в белом халате, с растрепанным тюрбаном на голове. Услышав скрип двери, он вскочил, будто укушенный змеей, и выхватил пистолет, но, увидев бессильно привалившегося к дверному косяку мужчину, издал удивленный вопль.

– О Аллах, что видят мои глаза?! – затараторил он на фарси. – Невероятно!.. О Аллах Всемогущий!.. Чудо!.. Чудо из чудес!..

– Не понимаю твоего языка, – по-русски прохрипел мужчина, сползая по дверному косяку на пол. Человек в белом халате бережно подхватил его и довел до кровати.

– Кто ты? – Отдышавшись, он напряженно всмотрелся в черные, как ночь, глаза.

– Я лечащий врач сахиба, доктор Юсуф. – Ответ прозвучал по-русски, но с заметным акцентом. – Почти полтора года я провожу дни и ночи у твоей постели. Недостойный Юсуф всегда верил, что Всемогущий Аллах будет милостив к сахибу и продолжит его жизнь в подлунном мире.

– Где я нахожусь?

– В больнице, сахиб… В частной клинике доктора Айюб-хана, в Пешаваре.

– Что такое Пешавар?

– Милостью Аллаха, город в Исламской Республике Пакистан, – ответил доктор Юсуф и бросил на больного встревоженный взгляд.

– Какое сегодня число? – спросил тот.

– Двадцать первое февраля.

– А год?

– Тысяча девятьсот девяностый, – с нарастающей тревогой ответил врач. – Полтора года ты был между жизнью земной и жизнью вечной, но теперь сахиб будет жить, да продлит Аллах его дни и не оставит без своей защиты.

– Кто такой Аллах?

У доктора Юсуфа от удивления округлились глаза:

– Э… э… э… Бог… Создатель всего сущего на земле.

– А кто я? Как меня зовут?

– Э… э… э… Разве ты не помнишь, кто ты?

– Не помню… Как я попал в эту клинику?

– Сахиба привез Али-хан, да не оставит Аллах его без своего благословения.

– Кто этот Али-хан?..

– Али-хан, он… он очень большой набоб – начальник, по-русски. Сахиб находится под его покровительством.

– Откуда он привез меня?

– Откуда? – в замешательстве переспросил Юсуф. – Э… о, сахиб, я слишком маленький человек в клинике знаменитого профессора Айюб-хана, родного брата Али-хана, знать об этом мне не положено.

– Я ничего не понял из сказанного тобой, – прохрипел мужчина. – У меня болит голова…

Доктор Юсуф опрометью бросился в коридор и через минуту вернулся со шприцем, наполненным какой-то жидкостью. После укола больному стало легче – пришел в относительную норму пульс, с лица спала смертельная бледность.

– Спать!.. Спать!.. Спать!.. – глядя ему прямо в глаза, скомандовал врач.

Мужчина послушно закрыл глаза и сразу же провалился в засасывающую, как омут, черную бездну…

* * *

Распадаясь на части и наслаиваясь друг на друга, в его памяти возникли фрагменты каких-то событий. Лица действующих в них людей он хорошо знал, он даже вспомнил обрывки некоторых разговоров, но никак не мог понять смысл их поступков и вспомнить их имена. Неожиданно бездна загромыхала взрывами, пулеметными и автоматными очередями. Откуда-то возник восточный дом, он запылал и взлетел на воздух. Затем из мрака выплыли горящие глаза шакалов и их леденящий душу вой. Желтые глаза зверей сменили крутые пики заснеженных гор и нестерпимо яркое, раскачивающееся, как маятник, солнце, из объятий которого неожиданно вырвался грохочущий черный вертолет и, спикировав, как коршун на добычу, выпустил огненно-дымные стрелы. Пронзив его, они тут же превратились в тысячи прыгающих огненных шаров, сжигающих его плоть…

От острой боли мужчина рванулся и закричал, но какие-то люди навалились на него и привязали ремнями к кровати его руки и ноги. На борьбу с ними он истратил остатки сил, и, стоило ему закрыть глаза, как опять вплотную подступила ревущая и взрывающаяся бездна. Через некоторое время она замерцала мириадами ярких звезд. Самая яркая из них вдруг сорвалась со своей орбиты и устремилась к нему. Приблизившись вплотную, она окуталась мерцающим пламенем, из которого шагнула красивая молодая женщина с длинными белокурыми волосами…

– Что бы ни случилось с нами, помни, Сармат, – мы с тобой одной крови! Одной!.. Помни… помни… – шептали губы женщины, и тихим скорбным светом светились ее синие, как северное небо, заплаканные глаза.

Кто это? – попытался вспомнить мужчина, но, как ни старался, не смог.

Скоро лицо женщины поглотило мерцающее пламя, а ненасытная черная бездна окрасилась в кроваво-красный цвет, превратившись в кратер вулкана. Он быстро наполнялся клокочущей раскаленной магмой, которая обдала мужчину нестерпимым жаром.

Страдалец не слышал ни причитаний доктора Юсуфа, суетящегося со шприцем у его постели, ни разговора склонившихся над ним двух похожих друг на друга людей, удивительно похожих, несмотря на то что на одном из них был белый медицинский халат, а на другом – мундир офицера пакистанской армии.

– Говорил же я тебе, дорогой брат Айюб, что эти русские собаки фантастически выносливы и живучи, – с превосходством старшего произнес офицер. – Мне рассказывали, что они в их ледяной Сибири, выпив целую бутылку водки, могут без последствий для здоровья провести ночь в сугробе.

– Вынужден это признать, брат Али-хан. Я совершенно не рассчитывал, что гяур когда-нибудь выйдет из комы, но, как видишь, Аллах почему-то простер свою безграничную милость и на него.

– Я сегодня же сообщу об этом полковнику Метлоу, – радостно потер ладони Али-хан. – Хотя, признаться, мне непонятно горячее участие ЦРУ в судьбе этого русского.

– Янки – прагматики… Они не станут вкладывать деньги в курицу, от которой не рассчитывают получить золотые яйца.

– Ты хочешь сказать, что если он выздоровеет, то принесет им гораздо больше долларов, чем они потратили на его лечение?

– Вот именно…

– Хм-м… В таком случае стоит сообщить Метлоу новую цену за пребывание гяура в нашей клинике, – отозвался Али-хан и самодовольно хохотнул. – Я назову такую цену в его зеленых долларах, что он лопнет от злости!

– Не забудь включить в нее компенсацию за риск, которому мы подвергались из-за его русского целых полтора года, – заволновался Айюб-хан, и на его лоснящихся смуглых щеках заиграл густой румянец.

– Не забуду! – Али-хан снова хохотнул.

Когда братья выходили из комнаты, доктор Юсуф бросил им вслед презрительный взгляд и тут же спрятал его за густыми черными ресницами.

Пешавар

5 марта 1990 года

Прильнув к решетке, мужчина с жадностью вдохнул весенний воздух и подставил солнцу изможденное, обезображенное шрамами лицо. Охранники за окном, увидев его, приветливо заулыбались, а седобородый Керим-ага, встав на металлическую лестницу, просунул сквозь решетку руку и протянул ему щепотку какого-то бурого вещества. Больной подозрительно понюхал вещество, не понимая его назначения.

– Терьяк… Еще его называют гашишем, или чаре, – оглянувшись по сторонам, пояснил охранник. – Это снадобье шайтана на некоторое время дает блаженство душе и отдых телу… Похоже, гяур, ты сейчас нуждаешься как раз в этом…

Щепотку бурого вещества Керим-ага сунул себе под язык и, закатив глаза, с наслаждением зацокал языком. Мужчина последовал его примеру, но его едва не стошнило.

– Какая гадость! – он с отвращением плюнул.

– Гяур не знает вкуса терьяка. А вчера я дал ему кусочек шербета, но он и его выплюнул. – Саид презрительно засмеялся. – Неужели в его нечестивой стране люди не знают вкуса терьяка и шербета?

– Привратник Муса сказал мне по секрету, что гяур совсем потерял память, – вздохнул Керим-ага. – Он не помнит своего имени и даже имени своего бога. Я много думал, но так и не додумался, зачем Аллаху сохранять гяуру жизнь, если эта жизнь – без памяти. Человек без памяти – лишь оболочка человека. Любой может его пнуть ногой, как последнюю собаку.

– Может, Аллах взял память гяура потому, что в его жизни было что-то такое, о чем ему лучше не помнить, – предположил Саид.

– Смертным непостижимы поступки Творца. – Бросив сочувственный взгляд на изуродованного человека в окне, Керим-ага снова вздохнул.

– Говорят, что память иногда возвращается к таким людям…

– На все воля Аллаха! – провел ладонями по бороде Керим-ага. – Захочет Всемогущий, и нищего дервиша сделает падишахом, а падишаха в единый миг превратит в презренного погонщика верблюдов…

Увидев у подъезда клиники два джипа, он неодобрительно качнул тюрбаном. Из одной машины показались американские морские пехотинцы, из другой вышли крепкий широкоплечий европеец в элегантном светлом костюме и пакистанский офицер.

– Американец с Али-ханом опять прикатили! – проворчал Керим-ага. – Вах, вах, вах, опять будут мучить несчастного гяура и будить его уснувшую память!

* * *

– Эй, русский! – склонился над лежащим мужчиной европеец. – Ты помнишь меня, русский? – Тот наморщил от напряжения лоб и отрицательно покачал головой. – Не помнит! – с сожалением констатировал по-английски европеец и повернулся к Айюб-хану. – Док Айюб, есть хоть малая надежда, что память все же вернется к этому человеку?

– Сильнейшая контузия, сэр, задета центральная нервная система, – ответил тот. – Из памяти вычеркнуто все, что было с ним до момента травмы. Мы называем это ретроградной амнезией. Такие больные помнят лишь то, что случилось с ними после травмы, и могут ориентироваться только в настоящем. Иногда они еще помнят навыки своей профессии, а также родной язык и языки, которыми владели до контузии. Порой в их памяти всплывают разрозненные фрагменты прошлого, но составить из них целостную картину прежней жизни они не в силах. А вследствие этого не могут выстроить адекватного поведения в окружающем их мире и начинают стремительно деградировать. Боюсь, сэр, что вы напрасно потратились на его лечение.

– Док, разве я просил вас считать мои деньги? – резко прервал европеец Айюб-хана. – Я хочу услышать – есть ли у больного надежда?

– Дело в том, сэр, что при краткосрочной и долгосрочной памяти в человеческом мозге происходят разные процессы. – Врач явно смутился от его тона. – Так вот, процессы и связи, обеспечивающие долгосрочную память, у пациента полностью нарушены. Но все в руках Аллаха, сэр…

– Не понимаю, Метлоу, вашего интереса к этому русскому офицеру, – подал голос Али-хан.

– Приберегите красноречие, Али-хан, оно вам скоро пригодится! – Метлоу бесцеремонно повернулся к нему спиной и снова обратился к Айюб-хану: – Вы все еще не ответили на мой вопрос, док.

– Определенно сказать, восстановятся ли у нашего пациента нарушенные при травме мозга связи, я, увы, не могу, – развел руками тот.

– А кто может сказать определенно?

– Думаю – никто.

Внезапно больной дотронулся до руки европейца.

– Мне знакомо ваше лицо, но я не могу вспомнить, кто вы, – морща лоб, произнес он по-английски. – Еще я никак не могу вспомнить, кто – я. Может быть, вы это знаете?..

– Видите, Метлоу, он помнит английский, но совершенно не помнит, кто он, – вставил Али-хан. – Все за то, что возиться с ним дальше не имеет смысла…

Европеец смерил его ледяным взглядом и повернулся к больному:

– Имя Джордж Айвен Метлоу вам ничего не говорит? Метлоу. Слышите, Метлоу?.. Это меня зовут Джордж Метлоу… Помните меня?..

– Не помню…

Метлоу властным жестом показал братьям на дверь:

– Прошу прощения, господа, у меня конфиденциальные вопросы к больному. – Когда те вышли, он плотно закрыл дверь, пустил из крана умывальника шумную струю воды и спросил, перейдя на русский: – А имя Алан, Алан Хаутов тебе знакомо?

– Не знакомо, – тоже по-русски ответил больной.

– А Ваня Бурлак?.. Сашка Силин?..

– Не помню…

– А капитана Савелова помнишь?

– Савелова? – больной наморщил лоб и бессильно откинулся на подушку. – Нет… Не помню такого капитана…

– А Сармата, майора Игоря Сарматова, помнишь?

– Кто это?

– Ты!.. Ты русский майор Сарматов!

– Что такое – русский?

– Национальность. Майор Игорь Сарматов, русский по национальности. Это ты.

– Я не понимаю твоих слов!

– Ну, Сармат, вспомни! Ну же, вспомни свою Россию! Вспомни синее небо, белоствольные березы! Тихий Дон свой вспомни!

Но Сарматов, как ни пытался, вспомнить ничего не смог. Слабым от неимоверного напряжения голосом он прошептал:

– Я ничего не могу вспомнить. Даже того, как я сюда попал.

– Твоя страна Россия послала тебя воевать в другую страну.

– Воевать?.. Зачем?..

– Сложно объяснить… Но та война уже закончилась, и русские войска ушли в свою страну.

– Кишлак… Разрушенный кишлак помню… Стреляет что-то черное с неба – помню… Люди на тропе, падают – помню… Какую-то грязную пещеру – помню…

– А людей в пещере? – вскинулся Метлоу. – Пленного американского полковника помнишь?..

– Не помню! – прошептал Сарматов и, роняя со стоном отрывистые слова, сжал голову руками: – Какие-то обрывки… Очень яркое качающееся солнце… Огненный шар на струях воды помню… Белобородого старика… Еще одного старика. Но он в крови?.. Почему он в крови?.. Ответь же мне!

– Вспоминай, вспоминай сам, Игорь! – тряс его за плечи Метлоу. – Что тебе сказал белобородый старик? Ну, ну, вспоминай?

– Да, да, белобородый старик что-то такое сказал… Что-то очень важное. Не могу вспомнить, что… Шакалов в темноте помню… Шакальи глаза… Женщину с белыми волосами и синими глазами помню, но не помню, кто она, – с отчаянием прошептал Сарматов и бессильно упал на подушку.

Метлоу с состраданием провел ладонью по его отрастающим волосам, скрывающим следы страшных ран на голове.

– Оставьте меня, – прохрипел тот по-английски сквозь стиснутые зубы. – Пожалуйста, оставьте…

Не скрывая огорчения, Метлоу прошел в кабинет Айюб-хана, где, кроме самого доктора, находился и Али-хан.

– Док Айюб, есть ли смысл пациенту продолжать лечение в вашей клинике? – спросил он от порога. – Прошу ответить прямо.

– Мне жаль потраченных вами денег, Метлоу, но русский майор безнадежен, – ответил за брата Али-хан. – Разумеется, мы можем оставить его при клинике. Он будет выполнять какую-нибудь черную работу по хозяйству и тем самым отрабатывать свою миску чечевичной похлебки. Кстати, нашим собакам она очень нравится. – Он засмеялся. – Представь себе, полковник, они даже грызутся из-за нее.

– Это все, что вы можете ему предложить? – смерил его гневным взглядом Метлоу.

– Сочувствую, сэр, тем более что его дальнейшее лечение будет обходиться вам гораздо дороже, чем прежде. Кроме того, есть необходимость обговорить с вами другие проблемы…

– Яснее, пожалуйста, – поднял на него глаза Метлоу.

– Риск, которому мы с братом подвергались, скрывая русского офицера в нашей клинике, также должен быть вознагражден.

– Во сколько вы его оцениваете?

– Э-э-э… По крайней мере, сумма, разумеется, в долларах, должна быть не меньше той, которую мы от вас получили за прошедшие полтора года…

– Не меньше? – переспросил Метлоу и усмехнулся. – Это я могу понять, а вот радости по поводу того, что мой подопечный безнадежен, не понимаю.

– В Коране сказано: «Если Аллах хочет наказать грешника больнее, то отнимает у него память». – Тонкие губы Али-хана растянулись в злой улыбке. – Я не люблю русских, коллега.

– А вот в Библии сказано: «Если Бог хочет наказать грешника, то отнимает у него разум», – оборвал его Метлоу. – Разве пакистанской разведке неизвестно, что я тоже русский?

– О, полковник! – поплыли маслом глаза Али-хана. – Вы – другое дело, вы родились в Штатах, а я о русских из России – о красных русских.

– О красных русских мы поговорим позже, а сейчас я хочу услышать наконец от доктора Айюб-хана, есть ли у пациента хоть ничтожный шанс обрести память?

– Сожалею, сожалею, господин Метлоу, что не оправдал вашего доверия, – склонился в подобострастном поклоне Айюб-хан. – Однако уверяю в полном моем почтении к вам и к вашей великой стране…

– Отвечайте прямо, черт подери вашу восточную церемонность!

– Я всего лишь провинциальный врач, – смешался от резкого тона Метлоу Айюб-хан. – Но уверяю вас, что современная медицина в данном случае бессильна…

– В одном английском журнале я как-то прочитал, что японский профессор Осира добивается поразительных результатов с подобными пациентами. Вы не слышали о нем? – внимательно посмотрел на него Метлоу.

– Профессор Осира? – переспросил Айюб-хан. – Никогда не слышал о таком. Каковы же его методы?

– Психические и гипнотические воздействия на мозг больного и тайные восточные знахарства, не признаваемые европейской медициной.

– Восток всегда кишел шарлатанами, – отмахнулся пухлой ладошкой Айюб-хан. – Кстати, этот ваш Осира, он практикует в Японии?

– Советую и вам, док, стать его пациентом, – не удержался от саркастической усмешки полковник. – Как же можно было забыть, что пять лет назад вы два месяца стажировались у профессора Осиры в Гонконге? А ведь, по моим сведениям, он щедро делился с вами тайнами целителей Юго-Восточной Азии, не так ли?

– О-о, сэр!.. – Смуглое лицо Айюб-хана пошло красными пятнами. – Вот вы о ком!.. О том сумасшедшем… Я, признаться, думал, что старого самурая давно нет в живых.

Метлоу смерил его насмешливым взглядом и повернулся к Али-хану:

– Итак, коллега, не мог бы ваш забывчивый родственник совершить еще одно путешествие в Гонконг с интересующим меня пациентом? Разумеется, за хороший гонорар в долларах.

– Мы с братом обсудим эту проблему, – важно ответил Али-хан, пренебрегая протестующими знаками побледневшего Айюб-хана.

– Господин полковник! – панически выкрикнул тот. – У меня большая семья… На мне клиника… Больные… Ко всему прочему, я собираюсь баллотироваться в парламент нашей страны…

– Вы серьезно? – повернулся к нему американец.

– Вы должны меня понять! – умоляюще протянул к нему ладошки Айюб-хан. – Если моим соперникам по выборам станет известно, что я тайно связан с русским офицером, то я пропал…

– Согласно нашей договоренности, коллега, то, что пациент русский офицер, не должен был знать никто, – обратился полковник к Али-хану. – Откуда вашему родственнику известно, что он русский?

– Об этом доложил доктор Юсуф, – совершенно не смутился тот. – Он уже полтора года лечащий врач пациента. Можно сказать, дни и ночи проводит у его постели. А тот в бреду не раз кричал и матерился по-русски, извините, как грязная свинья.

– Понятно, – кивнул Метлоу. – Давайте начистоту: кто еще, кроме вас двоих и вашего Юсуфа, знает, что пациент – русский?

– Пуштуны-охранники знают, – пролепетал Айюб-хан. – Они тоже слышали его крики… Но, сэр, я готов поклясться на Коране, что они будут молчать как рыбы.

– Ой ли?..

– Зиндан на Востоке – не ваша американская тюрьма с телевизором и душем, – усмехнулся Али-хан. – Хвала Аллаху, дорогой полковник, в нашей стране пока не привились лживые химеры вашей демократии типа прав человека, неприкосновенности личности, свободы слова и прочей чепухи… Болтливые у меня в зиндане расстаются с языками раньше, чем надумают произнести лишнее слово…

О казематах пакистанской контрразведки полковник Метлоу имел полную и достоверную информацию, а дискутировать с самодовольным индюком Али-ханом о демократии не имело никакого смысла. Он снова обратился к Айюб-хану:

– Если не вы, док Айюб, то кто еще из врачей вашей клиники мог бы сопровождать больного в Гонконг, разумеется, на условиях неразглашения сведений о нем?

– В сложившейся ситуации только доктор Юсуф, – поспешил тот с ответом. – Судите сами: если доктор Юсуф молчал до сих пор, что наш тайный пациент – русский офицер, он будет молчать и дальше… Потом, как мне показалось, Юсуф симпатизирует русскому.

– Откуда ваш Юсуф знает русский язык?

– Тараки послал его учиться в Советский Союз. Он получил диплом врача в Москве, в институте для иностранцев. Могу свидетельствовать, что там неплохо учат некоторым медицинским специальностям, мистер Метлоу.

– О'кей! – подумав, кивнул полковник и обратился к Али-хану: – Мне нужна подробная информация о доке Юсуфе. Выкладывайте-ка, коллега, всю его подноготную.

– Юсуф из Мазари-Шарифа, это провинция на самом севере Афганистана, – неохотно начал Али-хан.

– Где и какая провинция в Афганистане, я знаю, – оборвал его американец. – Таджик он или узбек?

– Родился Юсуф в высокогорном кишлаке на границе с Советским Союзом, в таджикской семье. Шестой ребенок… Дед Юсуфа в тридцатые годы был известным на Памире и в Ферганской долине курбаши. Его расстреляли большевики…

– После защиты диплома в России Юсуф еще три года стажировался в Турции, – добавил Айюб-хан. – При Кармале, сразу, как только Юсуф возвратился из Турции в Афганистан, он был призван в нечестивую правительственную армию.

– Служил военврачом в главном госпитале афганской ХАД, – с непонятной усмешкой дополнил Али-хан.

– Как Юсуф оказался у вас?

– В восемьдесят шестом он попал в плен к одному из пуштунских полевых командиров, – небрежно бросил Али-хан. – Но, сэр, не много ли мы уделяем внимания этому ничтожному голодранцу Юсуфу? Он и без того сделает все, что мы ему прикажем.

– У вас плохо с ушами, коллега? – повысил голос Метлоу. – Я просил выложить о нем все.

Али-хан побагровел и демонстративно отвернулся к окну.

– Сэр, кровожадные пуштуны хотели Юсуфа расстрелять, но у моего брата доброе сердце – он выкупил у моджахедов его жизнь за большие деньги и тайными тропами переправил сюда, – поспешил разрядить ситуацию Айюб-хан. – В моей клинике доктор Юсуф проявил себя как талантливый нейрохирург, специализирующийся на черепно-мозговых травмах.

– Какой политической партии или движению он сочувствует?

– Доктор Юсуф, как истинно правоверный мусульманин, не интересуется политикой. Облегчая участь больных, дни и ночи он проводит в клинике или молится в соседней мечети.

– Так набожен?

– Как все горные таджики… Ни один намаз не пропустит, может часами распевать суры из Корана.

– Док Айюб, рекомендуя Юсуфа для поездки в Гонконг, вы теряете талантливого врача, я правильно понимаю?

– Да, это для нас большая потеря, – горестно всплеснул руками Айюб-хан.

– Но при определенной компенсации проблема вполне разрешима, – вновь взял на себя инициативу Али-хан. – Думаю, это не сильно обременит бюджет Лэнгли, полковник.

– О'кей! – кивнул Метлоу. – Разумеется, вы вправе рассчитывать на компенсацию, но тогда я должен буду указать в финансовом отчете, что деньги американских налогоплательщиков потрачены на выкуп… раба.

– Отдаете себе отчет, полковник? – вспыхнул Али-хан. – Как прикажете понимать ваши слова?

– Именно – раба! – повысил голос Метлоу. – Или, господа, вы будете отрицать статус доктора Юсуфа в вашей клинике?

– Не забывайтесь! – взорвался Али-хан. – На Востоке свои обычаи, и не американцам отменять их.

– Остыньте и оцените ситуацию, – смерил его насмешливым взглядом Метлоу. – Талантливый врач-нейрохирург выкуплен у афганских моджахедов из плена резидентом пакистанской разведки и передан в рабство своему брату – владельцу частной клиники, который, к тому же, баллотируется в парламент страны. Это ли не находка для журналистов? Я уж не говорю о соперниках дока Айюба на парламентских выборах. – На побледневшем лице Айюб-хана выступили капли холодного пота. – Кстати, замять такой скандал, даже за очень крупную взятку, руководству пакистанской разведки вряд ли удастся, – в упор посмотрел на Али-хана Метлоу.

Тот ответил ему взглядом, полным бессильной ярости.

– На жаргоне нью-йоркских клоак это, кажется, называется cheat, или, попросту говоря, надуть партнера по сделке, кинуть, – прошипел он. – Так с союзниками не поступают! Не докладывая полтора года моему руководству о русском офицере, разве я не оказал услугу вам лично?

– Кто кого кинул, мы выясним позже, – поднялся Метлоу. – О'кей, док Айюб!.. Готовьте пациента к путешествию в Гонконг и не забудьте дать доку Юсуфу рекомендательное письмо к профессору Осире.

– Непременно, непременно! – воскликнул Айюб-хан. – Но, сэр, могу ли я быть уверенным, что конфиденциальная информация о докторе Юсуфе не попадет к моим соперникам и на страницы газет?

– Не обещаю, – отрезал Метлоу и показал на Али-хана. – Все будет зависеть от умения вашего братца не делать резких движений.

Братья недоуменно переглянулись.

– Что вы имеете в виду? – пролепетал Айюб-хан.

– Только то, что он – законченный мерзавец.

– Не делайте из меня врага, полковник! – взорвался Али-хан. – Сожалею, что вы втравили меня в грязное дело с русским гяуром!

Смерив его презрительным взглядом и небрежно кивнув Айюб-хану, Метлоу стремительно покинул кабинет.

Братья вновь переглянулись.

– Говорил я тебе, что ни одному янки нельзя верить! – воскликнул потрясенный Айюб-хан. – Полтора года дрожать от страха – и такой результат!

– Какая муха его укусила? – пробормотал обескураженный Али-хан. – Ты пока сообщи Юсуфу о поездке в Гонконг, а я, несмотря на нанесенное мне оскорбление, попробую вызвать глупого янки на откровенность, – добавил он и, забыв о своей солидности, опрометью бросился вслед за Метлоу.

* * *

Башни древней мечети Махабат-хана неприступно возвышаются над пыльными и узкими улочками старого города. Просторную площадь перед входом в мечеть занимает восточный базар. Здесь можно купить все: от верблюда до грациозного арабского скакуна, от ржавого трактора марки «Беларусь» до сверкающего свежим лаком «Мерседеса», от обожаемого Востоком «калашникова» до американской зенитной ракеты «стингер».

По обочинам площади, за грязным арыком, оборванные и изможденные люди предлагают кустарные поделки, домашнюю снедь, зелень и какое-то тряпье, но мало-мальски состоятельных покупателей вокруг их жалких лотков почти не наблюдается, и продавцы с восточной отрешенностью лениво перебрасываются в нарды или, после очередной дозы гашиша, дремлют на корточках в тени деревьев.

Едва Метлоу вырулил на примыкающую к базару улочку, как его джип оказался в плотном окружении юных оборванцев, тянущих худые, грязные руки за подаянием.

– Прочь, свинячье племя! – замахнулся на них Али-хан. – Дети афганских беженцев! – раздраженно пояснил он. – Русские ушли, но из-за грызни между моджахедами мы по-прежнему вынуждены терпеть этих голодранцев в нашей благословенной стране!

– Хватит болтать! – повысил голос Метлоу. – Напомню вам восточную мудрость: «Из щенков шакалов вырастают шакалы, а из детей обиженных народов отважные мамлюки».

– Увы, мистер Метлоу, – скрывая за улыбкой ярость, возвел руки к небу Али-хан. – Отважные мамлюки – это всего лишь блистательное прошлое Востока, и не более того…

– Вот как! – насмешливо отозвался американец. – А скажите-ка мне по секрету, коллега, когда натасканные вами афганские талибы-мамлюки установят угодный вам режим в ущельях Гиндукуша, в какую следующую страну вы направите их умирать под зелеными знаменами ислама?

– Аллах акбар! На все его воля! – усмехнулся Али-хан. – Но не на американские ли доллары вскормлены в Афганистане полчища мамлюков, и разве не ваши инструкторы который год натаскивают их?

– Недоумков и у нас хватает. Но я не получил ответа на свой вопрос.

– Интересуетесь, не пошлем ли мы афганских мамлюков в Россию? – бросил на него косой взгляд Али-хан. – Иншалла!.. Все, все в руках Аллаха, а смертным не дано знать его помыслы. Кстати, полковник, я же не спрашиваю, куда вы пошлете умирать под вашим полосатым флагом русского пехотного майора, если он когда-нибудь выздоровеет.

– Коллега, мы в ЦРУ не любим, когда суют нос в наши дела, – оборвал его Метлоу и, помолчав, добавил: – Но раз уж вам не терпится поговорить о русских – поговорим о них.

Али-хан пожал плечами.

– Что о них говорить… Аллаху было угодно, чтобы они ушли из Афганистана, – они ушли. Уползли в свои северные леса, как побитые собаки.

– Неужели вы не догадываетесь о сути нашего разговора?

– Нет. А в чем дело?

– В том, коллега, что в мае и июне позапрошлого года наши спутники почти каждый день фиксировали интенсивные радиообмены между ставкой Хекматиара и Лубянкой.

– Я всегда подозревал, что Хекматиар за моей спиной ведет тайные переговоры с русскими, – равнодушно отозвался Али-хан. – Шакалы ничем не лучше гиеновых собак, мистер Метлоу…

– Радиообмен шел на неизвестной нам аппаратуре моментального сброса огромного количества закодированной информации, – бросив на собеседника взгляд, продолжил Метлоу. – Наши парни в Лэнгли с год ломали мозги, расшифровывая беседы парней из КГБ с неким Каракуртом.

– Расшифровали?

– Признаться, было нелегко, но дело стоило потраченных на это долларов.

– Каракурт – псевдоним русского агента?

– И агентурная кличка, и его позывные.

– О чем они беседовали?

– Помимо прочего, о грызне полевых командиров моджахедов, о дислокации и численности их отрядов, о маршрутах караванов с нашими «стингерами», которые потом в пух и прах разносила русская авиация.

– Я помню это, – усмехнулся Али-хан. – Деньги американских налогоплательщиков летели тогда как в бездонную яму.

– Но самое интересное, коллега, – покосился на него Метлоу, – содержится в майских расшифровках восемьдесят восьмого года. Например, второго мая Каракурт сообщил Лубянке место и день сбора афганского коалиционного правительства. Того самого правительства, которое она ликвидировала до последнего министра девятого мая, ровно за день до его официального появления на политической сцене.

– А полковника ЦРУ Джорджа Метлоу, с таким трудом сколотившего это правительство, крутые парни из КГБ уволокли с собой на цепи, как шелудивого пса, – засмеялся Али-хан. – Примите, сэр, долг за «мерзавца»… – На лице Метлоу заиграли желваки. – Кошмарный провал вашей разведки, полковник, – продолжал веселиться Али-хан. – Но, хвала Аллаху, лично для вас, сэр, все тогда закончилось о'кей. И, как помните, не без моего участия.

– Не без вашего… Но продолжим о русских…

– Послушайте, мистер Метлоу, – бросил на американца косой взгляд Али-хан, – русские уползли к себе, так не пора ли всю информацию, связанную с ними, сдать в архив?

– И информацию о русском пехотном майоре, который помог шелудивому псу из ЦРУ вырваться из лап КГБ, тоже?..

– Иншалла!.. Не обижайтесь на мою шутку, Метлоу, но так будет лучше для всех…

– Лубянка приказала Каракурту немедленно ликвидировать того пехотного майора, но тот не выполнил приказ, – с трудом сдерживая гнев, продолжил Метлоу. – Что вы думаете об этом, коллега?

– Боялся разоблачения или что-то помешало, – равнодушно пожал плечами Али-хан.

– Или Каракурту за жизнь пехотного майора кто-то заплатил больше?

– Кто, в конце концов, этот сын шакала? – вскинул руки к небу Али-хан. – Скажите, я тут же вылечу к Хекматиару и сам выпотрошу из предателя всю информацию.

– Не торопитесь, коллега, – остудил его Метлоу. – Он, по моим сведениям, находится сейчас рядом, в вашем паршивом пыльном городишке.

На виске Али-хана тревожно запульсировала вена.

– Имя сукиного сына? – Он так и впился взглядом в американца.

– Имя сукиного сына – Али-хан. Помнится, такое имя дали вам родители.

– Шутите, сэр, или у меня в самом деле проблема с ушами? – выжал из себя смешок Али-хан.

– Вы не ослышались, – жестко подтвердил Метлоу. – Агент КГБ Каракурт и Али-хан, резидент пакистанской разведки и советник Хекматиара, – одно и то же лицо. Уразумели, почему полчаса назад я назвал вас мерзавцем?

– Остановите машину, – потребовал Али-хан.

Метлоу подогнал машину к берегу реки Бара. Неподалеку остановился открытый джип.

Али-хан сделал несколько шагов к береговой кромке и повернул к американцу искаженное злобой лицо.

– Шизофренический бред! Провокация ЦРУ! – выкрикнул он. – Для такого обвинения требуются доказательства!

– Плохо держите удар, Каракурт, – усмехнулся Метлоу. – А доказательства – извольте: единственным человеком, знавшим, что русский майор – именно пехотный майор, были тогда вы и никто другой.

Али-хан скривил побелевшие губы, и рука его непроизвольно потянулась к карману.

– Оглянитесь, Каракурт. – Метлоу кивнул на джип с морскими пехотинцами, прильнувшими к оптическим прицелам. – Еще одно движение – и мои парни всадят в вашу задницу хороший заряд свинца.

– Непростительная ошибка, что я тогда не пристрелил вас и вашего «пехотного майора»! – отдернув руку от кармана, прошипел тот.

– Разумеется, у Каракурта была возможность пристрелить меня и того майора, – бесцеремонно хлопнул его по плечу американец. – Однако за спасение жизни полковника ЦРУ он тогда бы не получил солидного вознаграждения и внеочередного звания. Но главное – он никогда бы не вошел в «круг избранных» вашей разведки. Или я ошибаюсь, Каракурт?

– На все воля Аллаха…

– Так вы все еще хотите получить с меня солидную компенсацию за риск? Или оспорить, что вы редкостный мерзавец?

– Проклятые янки, суете нос в дела, которые вас не касаются! – прошипел Али-хан. – В радиоигре с русскими из ставки Хекматиара я выполнял приказы своего правительства. У моей страны есть собственные национальные интересы, и они не всегда совпадают с вашими!

– Что ж, Каракурт, значит, вашему правительству придется объяснить моему госдепу, в чем ваши национальные интересы в Афганистане совпадали с национальными интересами русских…

– Полковник, никто вас в Карачи не услышит… – глотая, как рыба, раскаленный воздух, прохрипел Али-хан. – Зато там сразу услышат, что ЦРУ скрывает на территории Пакистана майора КГБ…

Метлоу хорошо понимал, что в словах Али-хана есть доля правды, поэтому решил сменить тактику.

– Интересно, Каракурт, услышат ли в Карачи, что некоторые пакистанские ядерные секреты выданы вами Лубянке?

– Как вы докажете это? – впился тот в Метлоу затравленным взглядом.

– О, наивный Каракурт! – не удержался от иронии американец. – Этого мне не придется доказывать… В связи со скоропостижной смертью подозреваемого от инфаркта или в автокатастрофе. Чему у вас в ИСИ отдается предпочтение, а?..

– О, мои несчастные дети! – сжав голову руками, простонал Али-хан. – Ваш бедный отец должен застрелиться!

– Мне вас не будет жаль, – бросил Метлоу. – Не будет, Каракурт, несмотря на то, что вы теперь относитесь к «кругу избранных» вашей разведки. Признаться, Лэнгли было нелегко ввести вас в этот круг.

– О Аллах, такой удар и быка собьет с ног!.. Так это с вашей подачи? – дошло до опешившего Али-хана.

– Вы бы предпочли – с подачи Лубянки?

Бледный Али-хан, тяжело дыша, смотрел на Метлоу в полном смятении. Тот протянул ему таблетку со словами:

– Проглотите, Каракурт, а то вас и впрямь инфаркт хватит.

Али-хан со злостью взял таблетку из его руки и прохрипел:

– Вы блефуете, Метлоу, что ввели меня в «круг»!

– Обычный ход разведок при вербовке, – пожал плечами тот.

– Что хочет от меня ЦРУ?

– Несмотря на мое жгучее желание утопить Каракурта в сортире, ЦРУ хочет, чтобы он, в ваших «национальных интересах», продолжал работать на русских, разумеется, под нашим контролем. – Али-хан бросил на Метлоу ошалелый взгляд. – Не прикидывайтесь идиотом, Каракурт! Работа на русских даст нам возможность постоянно держать вас, как шелудивого пса, в строгом ошейнике и на коротком поводке. Но это для нас не главное…

– Что, наконец, вам от меня нужно? – почти простонал Али-хан.

– Глупый вопрос для профессионала, – жестко сказал Метлоу. – Разумеется, информация о ваших национальных интересах. Особенно в части их несовпадения с нашими интересами…

– Конкретнее, полковник?

– Ваши игры с китайцами, например. Но в первую очередь нас интересует то же, что и русских, – информация о ваших успехах в создании ядерного оружия. А также точная и полная информация об иностранных фирмах, задействованных в вашем ядерном проекте.

– Для этого надо вращаться в правительственных сферах, а я лишь…

– А вы лишь сын разорившегося пенджабского набоба, с детства познавший запах и вкус нищеты. У меня могло бы вызвать сочувствие то, как вы всеми способами оберегаете от нее своих детей, но способы уж очень сомнительны. Продажа всех и вся… перепродажа наркоты и нашего оружия… и даже, как выяснилось, продажа людей в рабство. Напомнить, сколько вы содрали с родного брата за дока Юсуфа?

– У ЦРУ что, досье на меня? – искренне удивился Али-хан. – С каких пор?

– С тех пор, как русские накрыли вас с наркотой на их памирской границе. Но, признаться, тогда мы не придали этому факту особого значения, да и неопровержимых доказательств ваших контактов с русскими не было. Вначале досье было заведено по департаменту борьбы с наркомафией, это потом уж открылись и другие ваши пакости…

– В Афганистане многие мои коллеги грели руки на наркотиках, – раздраженно отмахнулся Али-хан. – Стояла задача дестабилизации политической ситуации в мусульманских республиках Советов…

– Согласен: наркотой в Афганистане зарабатывали многие офицеры пакистанской разведки. Но немногие согласились работать на КГБ, – грубо оборвал его Метлоу. – У вонючего паука Каракурта есть лишь два выхода: или он, сохраняя свою жизнь, работает на нас, или…

– Или?..

– Не позднее чем завтра пакистанский премьер-министр получит от нашего госдепа ноту протеста, и на его стол ляжет досье со всеми вашими пакостями. А о зиндане вашей контрразведки вы знаете не понаслышке…

– Вы не даете мне времени подумать, полковник, – обескураженно пробормотал Али-хан.

– Не рассчитывайте на мою сентиментальность, Каракурт.

– Понимаю, у меня нет выхода, но есть маленькое условие…

– Не вам, в полном дерьме, ставить условия.

– Отдайте мне вашего «пехотного майора».

– Вонючий паук хочет за него содрать с русских кругленькую сумму, – повысил голос американец. – Ну и мразь этот Каракурт!

Поняв, что русского майора ему не заполучить, Али-хан решил больше не испытывать судьбу и подавленно проговорил:

– Лубянка, по крайней мере, мне неплохо платила…

– Вам ли не знать, что стоящую информацию все разведки неплохо оплачивают.

– Ответьте, Метлоу, кто будет знать о…

– О том, что вы работаете на нас?

– Да, я это имел в виду.

– Мой шеф в Лэнгли и я.

– Какие гарантии, что…

– Что расшифровки радиосеансов Каракурта с Лубянкой не лягут на стол шефа ИСИ? Единственные гарантии – инициативная работа Каракурта на нас и его паучий инстинкт самосохранения.

– Иншалла!.. Значит, такова воля Аллаха! – вздохнул Али-хан и покосился на американца. – Вы сообщите Хекматиару об агенте КГБ в его ставке?

– Будет лучше, если ему сообщит об этом сам Али-хан и лично найдет Каракурта в его близком окружении, – не удержался от саркастической усмешки тот и добавил: – Причем ссылка на информацию, полученную от ЦРУ, необязательна…

– Спасибо! – прижал руку к сердцу Али-хан. – Вас будет интересовать тот, кто… кто…

– Кто в ставке Хекматиара окажется Каракуртом? – подсказал Метлоу. – Нет. «Умножая познания, мы умножаем скорбь».

– О Аллах Всемогущий! – провел ладонями по лицу Али-хан. – Вы выиграли и эту партию, полковник.

– Да, Али-хан. А проигравший, как известно, платит…

Али-хан вопросительно посмотрел на него.

– Твоя ИСИ обожает совать нос в наши операции, из-за чего у нас порой возникают проблемы.

– Какие на этот раз?

– Для начала: паспорт, водительские права, визы на имя подданного британской короны, уроженца Пакистана, предположим, Джона Ли Карпентера, законного отпрыска английского колониального чиновника или офицера. Кроме того, все необходимые документы рабу Юсуфу, включая и диплом врача.

Али-хан кивнул и потер друг о друга кончики пухлых пальцев.

– «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись!» – процитировал Метлоу Киплинга и, не скрывая брезгливости, протянул ему конверт с деньгами. – Признаться, я еще не встречал такой патологической алчности, как у вас, коллега!

– Зато документы будут вне подозрений, – не смутился тот.

– О'кей! В интересах Каракурта – чтобы документы были вне подозрений. И не забудьте оплатить Юсуфу все пять лет рабства, плюс командировочные и представительские расходы на год вперед.

– Но, сэр, это грабеж! – По лицу Али-хана пошли красные пятна. – Я выложил большие деньги за его выкуп из плена.

– Из вашего досье следует, что за Юсуфа не было выложено ни цента, – остудил его Метлоу. – И еще: Каракурт впредь должен быть целомудреннее жены самого Цезаря. Только при этом условии он может рассчитывать на доходное место в правительственных сферах своей страны…

В глазах Али-хана полыхнули алчные огоньки.

– На все воля Аллаха! – Он торопливо провел ладонями по лицу и вкрадчиво добавил: – В восемьдесят восьмом году я тоже сделал вам одолжение, полковник…

– Помню… За десять тысяч баксов.

– Я не о том… На приказ Лубянки ликвидировать пехотного майора Каракурт тогда сообщил, что тот умер от ран, не приходя в сознание.

– В КГБ работают не идиоты. Они перепроверили это сообщение.

– Шутите?..

– В октябре прошлого года наш резидент в Москве установил, что следствие по делу об измене этого майора Родине советской военной юстицией всего лишь приостановлено, за отсутствием достоверной информации о местонахождении лица.

– Вах, вах, вах! – закатил глаза Али-хан. – Теперь мне понятно участие американского полковника в судьбе русского майора.

– Пришло время и Каракурту принять участие в его судьбе, если, конечно, он не хочет, чтобы его собственной судьбой занялась служба внутренней безопасности ИСИ.

– Иншалла!.. – воздел руки к небу Али-хан. – Не беспокойтесь, сэр… Если Аллаху угодно, чтобы Али-хан служил Америке, он будет служить Америке. Вы будете довольны сотрудничеством со мной в деле продвижения на мусульманский Восток американских идеалов свободы и демократии.

– Иначе и быть не может, в противном случае я просто утоплю вас в сортире, – включая двигатель, пробормотал Метлоу.

– Какой смысл, полковник? – зло засмеялся Али-хан. – Жизнь и так зловонная выгребная яма. Ваши соплеменники в России однажды отважились откачать ее содержимое. И что? Перекачали в преисподнюю не один миллион жизней, а теперь их социализм дышит на ладан и смердит так же, как ваша хваленая американская демократия.

– Каракурт – философ? Это занятно! – усмехнулся Метлоу. – Почему же он согласился работать на Россию?

– Шакалы ничем не хуже гиеновых собак, мистер Метлоу, – ответил Али-хан и чему-то усмехнулся.

Пешавар – Гонконг

22 марта 1990 года

Серебристый микроавтобус «Тойота» с красными крестами на дверях выехал из ворот частной клиники доктора Айюб-хана. Охранники, увидев за стеклами одетого в европейский костюм доктора Юсуфа и бледное лицо Сарматова, также облаченного в добротный европейский наряд, махнули им на прощанье и наглухо закрыли ворота.

– Так мы и не узнали, Керим-ага, кем был наш гяур! – с сожалением протянул Саид. – И, видно, никогда уже не узнаем, вернет ли Аллах ему память или навсегда оставит его человеком без прошлого.

– Аллах акбар! – провел ладонями по бороде степенный Керим-ага. – Конечно, нам нет дела до несчастного гяура, но хотя бы порадуемся, юноша, за доктора Юсуфа, которого Аллах Всемогущий вырвал из рук нечестивых Айюб-хана и его братца Али-хана!

– Да, да, Керим-ага, – качнул тюрбаном Саид, – порадуемся. Ведь доктор Юсуф вылечил глаза моего отца от трахомы и даже не взял за это барана.

– Да не обойдет его Аллах своей милостью! – опять провел ладонями по седой бороде Керим-ага.

* * *

Навстречу микроавтобусу бежали узкие улочки Пешавара с их глухими глинобитными дувалами, как и тысячу лет назад скрывающими от чужих глаз гаремы и повседневные тайны правоверных мусульман. На противоположной стороне мутной Бары огромной каменной глыбой над городом нависала древняя крепость Бала-Хиссар, повидавшая под своими стенами многих завоевателей: от персидского Дария, Александра Македонского, орд монголов и хромоногого Тимура до колониальных полков английской короны.

Из-за поворота выплыла пыльная площадь перед мечетью Махабат-хана. К сверкающей свежей краской «Тойоте» потянулись за подаянием руки изможденных босоногих детей, но бдительные полицейские быстро отогнали их дубинками.

– О, мои несчастные соплеменники! – воскликнул доктор Юсуф. – Когда же Аллах Всемогущий обратит на вас свой взор и вы снова вернетесь к родным очагам!

– А где их очаги? – спросил Сарматов.

– В прекрасной стране, которую их предки называли «страной, где обитают феи»! – ответил Юсуф, и в его черных глазах сверкнули слезы. – Но в той стране, которую теперь зовут Афганистаном, более десяти лет все живое пожирает война.

– Говоришь, Афганистаном зовут ту страну? – морща лоб, переспросил Сарматов и огорченно вздохнул. – Нет, Юсуф, не помню я страны с таким названием.

– Я верю, ты когда-нибудь вспомнишь. – Юсуф сжал его руку и жарко зашептал на ухо: – К закату солнца мы будем в Исламабаде, затем несколько часов полета – и мы больше не рабы, сахиб. О Аллах, не дай сердцу глупого Юсуфа разорваться от счастья!

– Что такое раб?

– Это… э… э… человек, помещенный в клетку.

– Я не был в клетке…

– Разве твоя комната в клинике Айюб-хана не была клеткой, сахиб? Разве ты в ней не чувствовал себя птицей с перебитыми крыльями?

Сарматов недоуменно пожал плечами:

– Не понимаю, дорогой Юсуф, о чем ты…

– Придет время, и сахиб все поймет, – загадочно улыбнулся тот.

* * *

Поколесив по пыльным улочкам Пешавара, «Тойота» свернула на пустынное загородное шоссе, на котором ее поджидал в открытом армейском джипе Метлоу. Когда Сарматов и Юсуф по его приглашению перебрались в джип, здоровенный негр в форме морского пехотинца армии США погнал машину к селению, прилепившемуся к горному отрогу. Там над низкими глинобитными домами возвышалась мечеть с величественным минаретом.

– Сэр! – заволновался Юсуф. – Куда мы едем?.. Разве сахиб и Юсуф не летят в Гонконг?..

– Мы заедем в мечеть к моему другу мулле Нагматулле и там все решим, – неопределенно ответил Метлоу.

– Что такое мечеть? – спросил Сарматов.

– Дом Аллаха, в котором нельзя лгать, – кинув взгляд на Юсуфа, пояснил Метлоу.

– Лгать нельзя нигде! – еще больше заволновался Юсуф…

Седобородый мулла Нагматулла, ступая по ковру босыми ногами, вынес из бокового придела мечети испещренный затейливой арабской вязью старинный Коран и положил его на низкий столик перед опустившимся на колени Юсуфом.

Кивнув стоящему в стороне американцу, мулла простер над головой Юсуфа руки.

– Аллах акбар! – нараспев произнес он.

– Аллах акбар! – откликнулся Юсуф.

– Раскрываю тебе великую тайну, Юсуф, сын Рахмона, – торжественно сообщил старый мулла. – Этот Коран во времена завоевателя народов Тимура был привезен из Мекки, священного города пророка Мухаммеда, да благословит его Аллах и приветствует.

– Да благословит его Аллах и приветствует! – вторил ему Юсуф в величайшем волнении.

– Готов ли ты, Юсуф, как истинно правоверный мусульманин, поклясться на этой священной книге, что не оставишь в беде поручаемого тебе жаждущего исцеления человека?

– Да, да, я готов! – затряс головой тот.

– Что станешь его поводырем на суетном и нечестивом людском торжище до той поры, пока болезнь не покинет его тело и мозг?

– Буду его поводырем…

– Что не предашь этого человека и не воспользуешься его беспомощностью ему во зло, не воспользуешься его деньгами в своих корыстных целях?

– Не предам и не воспользуюсь его деньгами.

– Если Аллаху будет угодно прекратить земной путь его, то ты, Юсуф, как правоверный мусульманин, предашь ли земле его прах?

– Предам земле прах.

– Готов ли ты поклясться в этом на священной книге мусульман?

– Все сказанное тобой, уважаемый Нагматулла, почту за честь исполнить и готов подтвердить это клятвой на священном Коране из Мекки…

– Не спеши с ответом, Юсуф, сын Рахмона, – суровым взглядом смерил Юсуфа мулла. – Неторопливость в принятии ответственных решений свидетельствует о глубине и чистоте помыслов правоверного мусульманина. Помни заветы Востока: «Не спеши подниматься на вершину, пока не оценишь ее крутизну» и «Не торопись утолить жажду из священного источника, сначала очисть от скверны душу». Подумай, Юсуф, сын Рахмона, о тяжести груза, который ты возложишь на свои плечи.

Юсуф перевел взгляд на Метлоу и под его пристальным взглядом решительно положил ладонь на Коран.

– Аллах акбар! – торжественно произнес он. – На священном Коране, привезенном из Мекки во времена Тимура, именем пророка Мухаммеда, да благословит его Аллах и приветствует, все сказанное тобой, почтенный мулла Нагматулла, я, Юсуф, сын Рахмона, клянусь исполнить, как подобает истинно правоверному мусульманину, – громко, нараспев произнес он. – И если я нарушу клятву, данную на этой священной книге, пусть меня испепелит гнев Аллаха, пусть ляжет проклятье и позор на весь мой род.

– Аллах акбар! – помедлив несколько секунд, произнес мулла и, бережно взяв Коран, направился к боковому приделу мечети.

– Уважаемый Нагматулла, – остановил его Метлоу, – Юсуф – врач, а у людей этой профессии зачастую сложные отношения с религией. Но теперь у меня, пожалуй, не осталось сомнений в искренности его веры и намерений.

– Будем надеяться, что Аллах Всемогущий не оставит твоего друга без своей защиты и покровительства, – уклончиво ответил мулла.

На обратном пути джип долго кружил по городу. Сжавшись в комок на заднем сиденье, Юсуф сосредоточенно молчал. Когда автомобиль подъезжал к базарной площади, с мечети Махабат-хана донесся усиленный динамиками голос муэдзина, призывающего правоверных к очередному намазу. Юсуф, опомнившийся от своих дум, достал из саквояжа коврик и попросил водителя остановиться. Тот по кивку Метлоу выполнил его просьбу. Юсуф бросил в придорожную пыль коврик и, сев лицом к Востоку, погрузился в молитву.

Расстилающаяся внизу базарная площадь была сплошь покрыта стоящими на коленях бедно одетыми людьми. Согбенные спины, спины, спины…

– Фу-у, дикари! – выплюнув жвачку, фыркнул водитель. – Верят, что до их Аллаха молитвы доходят лучше, чем до христианского Бога.

– Бог един, – оборвал его Метлоу. – А что до дикарей, высокомерный сын Алабамы, то их культура на несколько тысячелетий старше твоей, американской.

– Оно и видно! – ухмыльнулся водитель. – По мне пляшущие масаи из африканских саванн или эскимосы Гренландии лучше, чем эти мусульманские святоши. Никогда не поймешь, что у них под чердаком. Улыбаются, сволочи, в лицо, а за пазухой всегда кривой кинжал держат.

Метлоу дождался конца намаза и, когда Юсуф убрал в саквояж коврик, протянул ему кипу бумаг.

– Документы, док! – сказал он. – Паспорта: на тебя и на Джона Ли Карпентера – англичанина, сына офицера английских колониальных войск, родившегося в Пакистане… Вот чек на сто пятьдесят тысяч американских долларов, счет – в китайском банке «Белый лотос» в Гонконге… Живите скромно, так как неизвестно, каковы будут расходы на лечение Джона…

– Понимаю, сэр! – с готовностью откликнулся Юсуф. – Я буду искать работу.

– Не сомневаюсь. – Метлоу протянул ему визитку с золотым тиснением: – Мои телефоны в Пешаваре и Оклахоме. Ставь меня в известность о состоянии больного, чтобы я мог вовремя прийти вам на помощь… Остальное, док, будем решать по результатам лечения… И еще: не советую тебе возвращаться назад в рабство к Айюб-хану. Мир огромен и прекрасен: найдется в нем место для тебя и для Джона, а он стоящий парень, поверь мне, док!..

– Юсуф верит, сэр! – прижал руку к груди Юсуф. – Спасибо, сэр, за свободу и крылья!..

– Крылья?..

– Те, что жизнь мне сломала и которые, милостью Аллаха, теперь непременно срастутся, сэр!..

Впереди показалась стоящая у дороги серебристая «Тойота» с красным крестом на двери.

– Удачи, док! – хлопнул Юсуфа по плечу Метлоу, когда джип остановился рядом с ней.

Юсуф торопливой ящерицей, будто боясь, что его остановят, выскользнул из автомобиля и, прижав ладони к груди, поклонился американцу.

– Да не оставит тебя Аллах без своей милости и защиты, великодушный мистер Метлоу!

Сарматова Метлоу задержал в джипе.

– Запомни, Сармат, тебя зовут теперь Джон Ли Карпентер.

– Запомнил, – без особого энтузиазма кивнул тот. – Джон так Джон… Какая мне разница, я же совсем не помню человека по имени Сармат.

– О том, что ты Сармат, никто не должен знать.

– Значит, никто не будет знать.

– Запомни главное: ты англичанин, родившийся в Пакистане. Твой отец – офицер английской колониальной армии, погиб в джунглях, охотясь на бенгальских тигров.

– Бенгальские тигры?

– Это такие полосатые дикие кошки. Большие и очень красивые. Когда их настигают пули охотников, они уползают в джунгли и там в полном одиночестве молча умирают. Смертным криком кричат лишь их глаза, Джон.

– Обещаю: когда мне будет плохо, я не буду кричать.

– Да хранит тебя наш казачий заступник Георгий Победоносец! – вырвалось у Метлоу.

– Попроси его вернуть мне память.

– Непременно попрошу и верю, что он поможет тебе. А теперь в добрый путь, старина!

Сжав в последний раз вялую, безжизненную руку Сарматова, полковник дождался, когда тот вышел из машины, и решительно захлопнул дверцу.

Странные все же кульбиты выделывает жизнь, глядя вслед «Тойоте», подумал он. Не так давно с майором КГБ Сарматовым мы были смертельными врагами, а сегодня я, полковник ЦРУ Соединенных Штатов, молю бога о его спасении. Старею, видно, теряю осторожность и беспощадность волка, которых требует моя профессия. А может, это моя русская кровь проделывает со мной такую непонятную штуку?.. Но как бы там ни было, мне хочется, чтобы этому парню повезло в Гонконге. Так ли уж важно, в чьих окопах он будет потом. Да и проклятая «холодная война», слава богу, кажется, заканчивается.

Летит под колеса дорога. Будто жалуясь на что-то, водитель гнусавым голосом тянет восточную песню, покачивая пестрым тюрбаном в такт однообразной тягучей мелодии. По обе стороны шоссе проплывают редкие селения с непременными узкими улочками, со скрытыми за дувалами двориками и устремленными ввысь острыми стрелами минаретов. С грохотом проносятся мимо встречные, исписанные арабской вязью грузовики, мелькают легковые «Форды» и «Тойоты». С презрительным безразличием ко всему шествуют тяжело груженные верблюды, семенят ушастые ослики.

Кидая частые взгляды на бледное лицо дремлющего Сарматова, доктор Юсуф озабоченно хмурит сросшиеся на переносице брови. Проверяет пульс на его безвольной руке, цокает языком и горестно качает головой.

Летит под колеса дорога.

А высоко-высоко, в выбеленном солнцем азиатском поднебесье, черными крестами кружат грифы…

На закате «Тойота» подкатила к автостоянке перед современным зданием аэропорта Исламабада. Сидящий в «Мерседесе» с затененными окнами Али-хан, увидев машину, что-то крикнул троим мужчинам в европейских костюмах, прохаживающимся неподалеку.

И те, когда доктор Юсуф и Сарматов сквозь толпу пассажиров направились к стеклянной коробке аэровокзала, последовали за ними на некотором расстоянии. Встречные удивленно оглядывались на высоченного европейца с изуродованным шрамами лицом и маленького азиата, бережно поддерживающего его под локоть.

Внезапно с закатного неба обрушился грохот и из-за стеклянной коробки вырвались два истребителя «Ф-16».

– Мордой в землю, славяне! – по-русски заорал высокий европеец и, сбив с ног, вжал азиата лицом в асфальт.

От его крика пассажиры шарахнулись в стороны. К распростертым на асфальте бросились несколько полицейских, но на пути у них встали трое мужчин в европейских костюмах. Они показали полицейским какие-то документы. Те с недовольным видом повернули назад.

– Тебе хочется попасть в пакистанскую тюрьму? – шипел на Сарматова Юсуф, увлекая его в здание аэровокзала. – Скорее, скорее с глаз нечестивых фараонов!

Скорее тот не мог. Часто дыша, как выброшенная на берег рыба, он еле передвигал непослушные ноги.

Офицер-пограничник внимательно перелистал их паспорта. Видимо, его что-то смущало в Сарматове, и он долго вглядывался в его заросшее бородой лицо. Но не найдя, к чему придраться, офицер нехотя поставил в паспорте штамп пограничного контроля:

– Приятного полета, мистер Карпентер! Приятного полета, господин… э… э… Рахмон ибн Юсуф!

– Юсуф ибн Рахмон, – поправил его тот.

– Очень хорошо, что вы помните свое имя, – ухмыльнулся офицер.

Через полчаса «Боинг-747» оторвался от взлетной полосы и круто ушел в тревожные всполохи закатного неба.

Один из троих мужчин, не дожидаясь, когда самолет скроется за красными закатными облаками, поднес к губам портативную рацию.

– Все прошло без осложнений, брат. Наши друзья уже в небе.

– Благодарю, брат! – откликнулся из «Мерседеса» Али-хан. – Когда мне снова понадобится ваша помощь, я найду вас, а пока живите в своих семьях и строго исполняйте предписания Корана.

– Располагайте нами в любое время, брат, – донеслось из рации. – Да свершится то, что должно свершиться!..

– Да свершится то, что должно свершиться! – откликнулся Али-хан и набрал номер на телефоне мобильной связи. – Караван с гуманитарным грузом ушел безопасной тропой, сэр, – почтительно произнес он по-английски. – Груз и сопровождающие его документы, хвала Всемогущему Аллаху, в полном порядке. Примите уверения в моем искреннем почтении… Всегда к вашим услугам, сэр!

* * *

Все время полета от Исламабада до Гонконга Сарматов спал. Перед посадкой Юсуф растолкал его и, не скрывая радости, кивнул на иллюминатор.

– Гонконг. Островок нечестивой британской короны в безбрежном китайском море. Мы наконец на свободе! – Сарматов принял это сообщение с полным равнодушием, а Юсуф напористо продолжал шептать ему на ухо: – Запомни, русских одинаково не любят в Европе и в Азии. Ты – англичанин. Понял?.. Иначе нам не избежать большой беды.

– Я все понял, Юсуф, но какая беда нам может угрожать, если мы никому не сделали ничего плохого?

– Ты же знаешь, что мы с тобой не те, за кого себя выдаем, а глаза и уши есть и у стен. Об этом никогда не забывай, Джон.

Сарматов в ответ только пожал плечами.

Гонконгский рассвет встретил их тяжелой влажной жарой. Одежда моментально стала мокрой, а по лицам заструился ручьями пот.

Через несколько минут Сарматову показалось, будто его голову стиснули сыромятными ремнями. Он, вероятно, грохнулся бы на мокрый бетон, если бы Юсуф вовремя не подхватил его. У таможенной стойки офицер-китаец с будто приклеенной к лицу улыбкой перелистал их документы, хотел было что-то спросить у Сарматова, но, увидев его состояние, проштамповал без единого слова паспорта и показал рукой на выход.

Через кишащий людской муравейник Юсуф и Сарматов кое-как добрались до выхода из здания аэропорта. В припаркованной поодаль машине, увидев их, напряглись четверо арабов.

– Он? – спросил средних лет араб в бурнусе с надвинутым на глаза капюшоном.

– Да, это брат Юсуф, – оскалив в хищной улыбке крепкие зубы, ответил его молодой сосед.

– Хвала божественной Кали – наконец-то тигр вырвался из капкана! – засмеялся араб в бурнусе и распахнул дверцу машины.

– Не торопись, брат Иса! – остановил его пожилой араб и показал на двух китайцев. – Пусть меня покарает Черная Кали, но у них на хвосте легавые из Королевской полиции!

– Прикажи, брат, и мы без труда переселим косоглазых в ад, – сверкнул глазами тот. – Да свершится то, что должно свершиться!..

– При первых каплях дождя лучше укрыться в пещере, брат Иса, чтобы выйти из нее сухим, когда дождь пройдет, – охладил его пыл араб в бурнусе. – Разумно ли из-за одного тигра наводить охотников на всю стаю?

Юсуф крутил во все стороны головой, но, убедившись, что их никто не встречает, замахал руками. Разбрызгивая лужи, подкатила машина с надписью «такси». Он втиснул Сарматова на заднее сиденье и сказал водителю-китайцу по-английски:

– В какой-нибудь недорогой отель.

Тот покосился на двух китайцев, которые с невозмутимыми физиономиями направлялись к припаркованной неподалеку машине, и бесстрастно кивнул.

В зеркале заднего обзора, сменяя друг друга, постоянно маячили две машины – одна с двумя китайцами, вторая с четырьмя арабами. На одном из поворотов машина с арабами попыталась прижать такси к обочине, но водитель, резко затормозив, избежал ловушки и тут же кому-то сообщил по рации о преследователях. Когда через несколько минут на трассе показалась полицейская машина, автомобиль с арабами свернул в ближайший переулок. Вторая машина, с китайцами, как привязанная следовала за такси, что явно выводило Юсуфа из себя.

Через час блуждания по рассветным улицам такси затормозило перед двухэтажным домом в викторианском стиле. Метрах в пятидесяти от него остановилась и машина с китайцами.

– Отель «Приют флибустьера», – сказал водитель и, получив плату, помог Юсуфу довести еле живого Сарматова до подъезда.

В крошечном номере отеля Игорь сразу погрузился в глубокий и черный, как ночь, и засасывающий, как омут, сон. И на него снова навалились бессвязные обрывки каких-то воспоминаний: взрывы в горящих джунглях, нестерпимо яркое солнце, качающиеся горы, извергающие огонь вертолеты. Наконец все это опять заслонило красивое лицо молодой женщины с распущенными по плечам белокурыми волосами и глазами, полными слез.

– Что бы ни случилось, Сармат, помни – мы с тобой одной крови. Помни об этом, помни! – шептали ее губы.

Юсуф внимательно вслушивался в бессвязную речь своего подопечного, и, когда бред и судорожные метания больного усилились, он достал из саквояжа шприц и сделал ему инъекцию в набухшую на руке вену. Скоро его дыхание стало глубоким и ровным. Бред отступил.

Гонконг

26 марта 1990 года

Несколько дней после приезда в Гонконг Сарматов провел в постели из-за чудовищных болей в затылке и слабости, сковывающей все тело. Находясь в полуобморочном состоянии, он не замечал ни частых исчезновений из номера Юсуфа, ни того, что у вернувшегося откуда-то доктора по нескольку раз на дню подозрительно менялось настроение – от состояния беспросветного уныния до бурной радости. Однако через неделю Сарматову стало несколько легче. Он уже мог самостоятельно передвигаться по номеру и даже пытался делать по утрам гимнастику. Еще через неделю он настолько окреп, что настоял на прогулке по городу.

В холле отеля «Приют флибустьера», принимая ключи от номера, пожилая китаянка-портье настойчиво рекомендовала им быть на улицах города внимательными, не вступать в разговоры с незнакомыми людьми, особенно с арабами и фараонами.

– Чем вам так не нравятся арабы? – завелся Юсуф.

– Нравятся, господин, – потупилась китаянка. – Но, к сожалению, среди них часто встречаются отпетые мошенники.

– Старая карга! – проворчал Юсуф. – Впрочем, она не так уж и не права…

Как только постояльцы скрылись за дверью, китаянка торопливо набрала телефонный номер:

– Мистер Корвилл, интересующие вас англичанин и магометанин только что покинули отель. Кажется, они хотят совершить прогулку в сторону порта.

Они действительно направились в сторону порта. Сразу же у порога отеля их подхватила разноязыкая уличная толпа Гонконга, по-китайски Сянгана, этого полуевропейского, полуазиатского города на берегу теплого Южно-Китайского моря, бывшего на протяжении нескольких веков прибежищем пиратов, авантюристов и прочего разномастного сброда из Старого и Нового Света.

Суперсовременные небоскребы-космополиты из стекла и бетона, облепленные рекламой крупнейших мировых фирм и банков, причудливо соседствуют здесь с готическими соборами. Изысканные здания позднего французского барокко красуются рядом с массивными домами-крепостями колониальной викторианской эпохи. Легкие дворцы мавританского типа конкурируют с вычурными особняками в стиле модерн. В эту архитектурную эклектику Европы, будто драгоценные жемчужины, вкраплены загадочные строения в стиле традиционной китайской архитектуры. И все это каким-то чудом гармонично уживается в едином пространстве удивительного города.

По его залитым жарким солнцем улицам и тенистым переулкам торжественно текут потоки шикарных автомобилей, среди которых – усердно крутящие педали велосипедов китайцы в белоснежных рубашках. Как и сто лет назад, бронзовые от загара рикши катят свои коляски, на которых восседают вальяжные господа, в основном – пожилые европейцы. Все это кипящее движение мастерски управляется английскими и китайскими полицейскими (в своей важной невозмутимости и в самом деле похожими на фараонов, как их назвала китаянка-портье из отеля «Приют флибустьера»).

Доктор Юсуф между тем настойчиво тянул оглушенного уличным столпотворением Сарматова за собой. Оба даже не приметили двух китайцев в кепках-бейсболках, маячивших за их спинами. Впрочем, выделить из толпы этих ничем не примечательных парней было невозможно, к тому же и Юсуфу, и Сарматову все китайцы пока казались на одно лицо.

Скоро они вышли к набережной, с которой открывалась изумительная панорама порта с белоснежными океанскими лайнерами на рейде и островками в проливе, будто слегка размытыми голубой дымкой.

– Джон, ты до этого видел море? – спросил Юсуф.

– Если я не удивился, значит, уже видел, – рассудительно ответил тот. – Попробую вспомнить, когда и где я его мог видеть.

Но попытка что-либо вспомнить и теперь ничего ему не дала, кроме очередного приступа мучительной головной боли.

Полюбовавшись на океанские корабли и надышавшись свежим бризом, Юсуф потянул Сарматова в узкий проход между рекламными щитами, за которыми им открылось заполненное сизым дымом, гомонящее на всех наречиях торжище рынка. У прилавков с грудами диковинных даров моря, у лавчонок с ювелирными украшениями, с поделками из слоновой кости и предметами буддийского культа и бог еще знает с чем толклись увешанные фотоаппаратами и видеокамерами туристы – европейцы, китайцы, японцы, индийцы, малайцы, негры… Толстые китаянки тут же варили на очагах янтарный рис, фасоль, кукурузу, в закопченных котлах жарились креветки, лангусты и какая-то коричневая масса из червей и экзотических насекомых.

Стоило им остановиться у одного из котлов, как продавец-китаец сунул в руку Сарматова пакет с необыкновенным кушаньем и тот без долгих раздумий принялся с аппетитом его поглощать.

– Попробуй, док, вкусно! – поймав испуганный взгляд Юсуфа, сказал Сарматов, протягивая ему пакет.

Но тот, зажав ладонью рот, опрометью бросился за лавчонку…

Через некоторое время он вернулся, расплатился и решительно потянул Сарматова прочь с рынка в сторону тесно прижавшихся друг к другу павильонов в китайском стиле. Далеко они не ушли, у первого же павильончика на Сарматове буквально повисли две сильно накрашенные, вызывающе ярко одетые китаянки.

– Что им надо, док? – растерялся Игорь.

Юсуф разразился бранью и стал пинками гнать жриц любви прочь. Обиженные девицы с пронзительным визгом бросились к павильону, из двери которого тут же выскочили несколько молодых китайцев. Выкрикивая угрозы, они попытались сбить Юсуфа с ног, но доктор с поразительным для его щуплого телосложения мастерством отразил все их удары. Получив отпор, рассвирепевшие не на шутку молодчики бросились к сильно озадаченному таким оборотом Сарматову. Откуда-то сбоку выскочила еще одна группа галдящих китайцев, вооруженных бамбуковыми палками и велосипедными цепями. Часть из них окружила Юсуфа, другие взяли в плотное кольцо Сарматова. Тот явно не понимал, что хотят от них эти маленькие свирепые люди.

Из-за рекламного щита на противоположной стороне улицы за происходящим с интересом наблюдали двое китайцев в бейсболках.

– Может, вмешаемся? – предложил один из них. – Как бы парни из триады не изуродовали наших подопечных.

– Зачем? – усмехнулся другой. – Нам с тобой платят за службу в полиции, а эти парни зарабатывают на жизнь, охраняя проституток.

Юсуф между тем сражался, как лев. От его молниеносных выпадов два китайца уже корчились на асфальте. Но силы были неравны, в конце концов одному из китайцев удалось нанести удар увесистой бамбуковой палкой по тюрбану Юсуфа, и тот как подкошенный рухнул на асфальт.

При виде поверженного Юсуфа в душе Сарматова словно сжатая пружина распрямилась. На его теле моментально взбугрились мышцы, брови сошлись в одну гневную линию. В несколько прыжков он оказался в гуще китайцев. Трое из них сразу легли снопами на асфальт. Один, пролетев по воздуху несколько метров, ткнулся головой в фонарный столб. Остальные, увидев обезображенное шрамами яростное лицо рослого европейца, в страхе попятились назад. Однако их главарь признавать поражения не захотел и выхватил нож. Его лезвие просвистело у самого уха уклонившегося Сарматова и вонзилось в предплечье одного из китайцев. Сарматов настиг главаря и, подняв его над головой, с яростью бросил на асфальт. Ошеломленные чудовищной силой европейца, китайцы в панике ретировались, оставив лежать на земле поверженного вожака.

– Бьюсь об заклад, что этот английский дылда об искусстве рукопашного боя знает не понаслышке, – изумился такому обороту дела один из китайцев в бейсболке. – Не хотел бы я оказаться против него на татами…

– Я тоже, – протянул второй. – Но не думаю, что триада просто так смирится со своим позорным поражением.

– Посмотрим…

Оставшись один на поле брани, Сарматов подошел к стонущему Юсуфу и, вытерев на его лице кровь, спросил:

– Док, что мы сделали плохого этим маленьким злым людям?

– Мы отвергли их продажных блудниц. Те китайские женщины – источник скверны и разврата! – прохрипел тот. – Как же я не заметил красных фонарей у дверей их домов, как не заметил?.. Мы должны обходить стороной все дома с красными фонарями. Запомни это!

Сарматов помог Юсуфу подняться на ноги. Они продолжили путь, но не успели пройти и десяти метров, как раздался нарастающий вой сирен. Три полицейских джипа на полной скорости вывернули из переулка и остановились рядом с ними.

– Кто эти люди? – встревожился Сарматов, когда из джипов, как горох, посыпались перетянутые белыми портупеями китайцы.

– Фараоны, – лязгая зубами, ответил Юсуф. – Они сейчас заберут нас в тюрьму.

– Что такое «в тюрьму»?

– Это… э… э… такая железная клетка.

– Я не хочу в клетку…

– Мы обязаны им подчиниться, иначе нас просто пристрелят.

Полицейские, не мешкая, защелкнули на руках Сарматова и Юсуфа металлические браслеты и грубо затолкали их в джипы.

– Все ясно, здесь парни из триады давно снюхались с полицией, – глядя вслед джипам, зло протянул китаец в бейсболке. – Я думаю, нашему шефу будет интересно узнать про это…

– Тебе-то какое дело, кто с кем снюхался! – раздраженно оборвал его напарник. – Нам было приказано установить контакты клиентов, а дела триады нас не касаются.

– Так не пойдет, сержант Сюй, – взялся за рацию первый китаец. – Ты, видно, забыл, что шеф приказал немедленно и напрямую докладывать ему о всех подозрительных контактах клиентов. Кроме того, сержант Сюй, я хочу содержать свою семью на сянганские доллары, честно заработанные в королевской полиции.

* * *

В полиции офицер-китаец внес фамилии Юсуфа и Сарматова в компьютер и торжественно, будто о монаршей милости, объявил по-английски:

– Гражданин Пакистана Юсуф ибн Рахмон за дебош в общественном месте подлежит штрафу в пять тысяч английских фунтов.

– Разве в Гонконге наказание определяют полицейские, а не судьи? – вырвалось у Юсуфа.

– Гони деньги, мусульманская собака, и не гавкай, иначе никогда не увидишь своего грязного Пакистана! – прошипел офицер.

– В-в-вы н-н-не с-с-сме-ете! – побледнел Юсуф. – Я б-бежал из-з-з р-р-раб-бс-ства в с-с-свободную с-стр-рану!.. Я т-требую ад-д-двоката!..

– Это ваши проблемы, мистер Юсуф ибн Рахмон! – ощерился офицер и повернулся к Сарматову: – Мистер Джон Ли Карпентер, подданный ее величества королевы Англии, за дебош в общественном месте и причинение тяжких телесных повреждений пяти полицейским при исполнении ими служебных обязанностей подлежит штрафу в пять тысяч английских фунтов и заключению в тюрьму сроком на полгода. Благодарите судьбу, мистер Карпентер, если бы вы не были подданным ее величества королевы Англии, наказание могло быть более суровым.

– Кто такая королева Англии? – спросил Сарматов. Офицер поднял брови и покрутил пальцем у виска. – Почему вы не хотите мне ответить? – гневно шагнул к нему Сарматов.

Тот в страхе попятился, а заполнившие комнату полицейские с остервенением обрушили на Сарматова и Юсуфа резиновые дубинки.

– Вы не смеете этого делать, кяфыры! – вырываясь из рук полицейских, отчаянно орал Юсуф. – Мистер Карпентер болен!.. Я буду жаловаться английскому губернатору!..

– Жалуйся, бешеный пакистанский пес! – ощерился офицер и ударил его в пах носком ботинка.

Юсуф как подкошенный рухнул на пол. И опять будто пружина сорвалась внутри Сарматова. Зарычав, словно разъяренный зверь, он разорвал наручники и бросился к закатившему глаза Юсуфу. Офицер выхватил пистолет, но Сарматов ногой выбил оружие из его руки и в несколько секунд разметал повисших на нем полицейских.

– Что за шум? – гаркнул стремительно появившийся в распахнутой двери рослый офицер-англичанин с орденской колодкой на щегольском мундире. Увидев разбросанных по углам комнаты стонущих китайцев, он присвистнул и бросил появившемуся за его плечами здоровенному рыжему детине: – Сержант Бейли, кажется, мы появились как раз вовремя.

Тот положил тяжелую, в рыжих веснушках лапищу на плечо Сарматова.

– Неплохо ты их отделал, парень. Совсем, можно сказать, неплохо, но, думаю, это удовольствие тебе обойдется года в три тюряги!..

– Что такое тюряга, кто-нибудь мне ответит наконец? – сбросил его руку Сарматов. – Почему мне все время ею угрожают?

– Ха-ха-ха!.. У тебя все дома, парень?..

– Сахиб, у мистера Карпентера в самом деле не все дома! – отдышавшись, произнес Юсуф.

– Что вы натворили? – строго спросил офицер-англичанин. – Надеюсь, не ограбили какой-нибудь гонконгский банк?

– Клянусь, мы не сделали ничего плохого, сахиб! – вскинул руки Юсуф. – Мы не захотели иметь дела с блудницами из домов с красными фонарями, только и всего.

– Будьте любезны рассказать о себе подробнее.

– Я доктор Юсуф, гражданин Афганистана. Меня захватили в плен и сделали в Пакистане рабом, сахиб. Клянусь Аллахом Всевидящим и Милосердным, я бежал из рабства!

– Почему в Гонконг?

– Я должен помочь мистеру Карпентеру определиться на лечение к практикующему здесь профессору Осире.

– Так ты англичанин, парень? – спросил рыжий сержант Сарматова. – Откуда родом?..

– Меня зовут Джон Карпентер. Я англичанин, родившийся в Пакистане. Мой отец был офицером английской колониальной армии. Он погиб, охотясь на бенгальских тигров, – заученно ответил Сарматов.

– Мой отец тоже был офицером английской колониальной армии! Его звали Эдуард Корвилл, а я, стало быть, Ричард Корвилл, комиссар королевской полиции Гонконга. – Дружески хлопнув его по плечу, офицер поинтересовался: – Кстати, а что за проблемы с вашим чердаком?..

– Мистер Карпентер воевал с русскими в Афганистане и получил контузию головы во время налета их авиации, – коверкая от волнения английские слова, торопливо пояснил Юсуф. – Он полностью потерял память и не может отвечать за свои поступки, да продлит Аллах его дни, уважаемый сахиб!

– Так вы прилетели в Гонконг, чтобы мистер Карпентер, воевавший с комми в Афганистане, смог пройти курс лечения у известного профессора Осиры, я правильно понял твой дрянной английский? – переспросил комиссар.

– Больше мистеру Карпентеру не на кого надеяться, сахиб. Тяжелая форма ретроградной амнезии…

Полицейские-китайцы со страхом и любопытством уставились на Сарматова.

– Ты сказал про это косоглазым? – кивнул на них Бейли.

– Сказал. Кроме того, в отобранных у нас документах есть история болезни мистера Карпентера. – Юсуф с трудом сглотнул комок в горле. – Но прочитав ее, нечестивые кяфыры почему-то долго смеялись, а потом стали бить мистера Карпентера дубинками по голове.

Полицейский комиссар смерил съежившегося офицера-китайца тяжелым взглядом и кивнул рыжему сержанту. Тот всей своей огромной тушей наклонился над офицером и прорычал, наливаясь яростью:

– Значит, ты, расфуфыренная обезьяна, приказал своим косоглазым ублюдкам избить больного англичанина, или я что-то не так понял? Ну, давай, Чен, вынимай язык из задницы!

– Но, мистер Бейли, они приставали к китаянкам. – Чен ткнул пальцем в Сарматова. – А этот горилла переломал ребра вступившимся за их честь пятерым юношам-китайцам!

– Где это произошло? – рыжий Бейли повернулся к Юсуфу.

– Там, где у каждого дома висят красные фонари, – пролепетал тот.

– Ха-ха-ха! – вдруг зашелся в хохоте комиссар Корвилл. – Это для меня что-то новое, мистер Чен.

– Что вы имеете в виду, сэр?

– Защиту чести гонконгских проституток…

– Для полиции не имеет значения род занятий подданных ее королевского…

– Сукин сын! – взорвался Корвилл. – Я лично позабочусь, чтобы ты сам сменил род занятий!

– Я действовал по инструкции…

– Да хоть бы мистер Карпентер переломал ребра всем проституткам Гонконга и их сутенерам из триады, ты, косоглазая обезьяна, пальцем не можешь дотронуться до подданных ее величества! – прорычал рыжий Бейли и вжал офицера в кресло. – Запомни, ублюдок, через семь лет, когда мы уйдем отсюда, будут ваши порядки, а пока они наши – колониальные…

– Я подам жалобу в Управление королевской колониальной полиции на ваши действия! – взвизгнул китаец.

– Сидеть, коли обделался, мерзавец! – рявкнул сержант, когда возмущенный Чен попытался освободиться от его лапищи.

– А ну-ка и вы, господа, потрудитесь объяснить, как все произошло? – официальным тоном обратился комиссар Корвилл к струхнувшим полицейским.

Но те лишь таращили глаза, демонстрируя, что не понимают вопроса. Бейли снова обратился к Юсуфу:

– Придется тебе, парень, объяснить, что к чему.

– У дома с красным фонарем к нам привязались две нечестивые китайские женщины, – заторопился Юсуф. – Согласно закону моей религии я отказался от их услуг, но из дома выбежали злые молодые люди и стали драться… Потом приехали эти кяфыры и…

– Вас вызвали сутенеры из бардака, не так ли? – Рыжий Бейли грозно завис над молодым китайцем-полицейским. – Ты тоже намерен держать язык в заднице, маленький Чжан?

– Нет, сэр, – смешался тот под его грозным взглядом.

– Сколько они вам заплатили?

– Они платят господину Чену в конце каждой недели, – пролепетал Чжан и по-собачьи заглянул рыжему Бейли в глаза. – Пожалуйста, сэр, не увольняйте меня со службы. На моих руках два младших брата. Они не смогут закончить колледж, если у меня не будет работы, мистер Бейли!

– Пожалуй, из этого гадюшника я тебя заберу в свою группу, Чжан, ты всегда казался мне толковым малым.

– Вы очень добры, сэр! – Раскосые глаза молодого полицейского сверкнули радостью.

– Мистер Чен, вам что, неизвестно, что королевская полиция не находится на содержании у китайской триады, контролирующей бордели Гонконга? – поинтересовался Корвилл у красного как рак офицера.

– Известно, сэр, – ответил тот.

– Сомневаюсь, мистер Чен. Я не только вынужден поставить вопрос о вашем соответствии занимаемой должности, но и непременно начну служебное расследование о ваших связях с преступным сообществом Гонконга.

– Как вы это докажете? – озлобился Чен.

– Легкомысленное заявление, – усмехнулся Корвилл. – Вы совершили слишком серьезные проступки, мистер Чен, чтобы они остались без последствий.

– Что такое проступки? – спросил Сарматов.

– Это когда косоглазые и черномазые много себе позволяют, – вполголоса проворчал рыжий Бейли.

– Кстати, вы до сих пор не принесли извинения и не вернули им документы, – напомнил Чену комиссар Корвилл. – А заодно, мистер Чен, сейчас же, при мне, уберите из компьютера их данные как полученные незаконным путем.

– Разрешите это сделать мне? – вызвался маленький Чжан и, получив разрешение Корвилла, стер с монитора данные на Юсуфа и Сарматова, за что удостоился презрительного взгляда Чена.

– Уважаемые господа, произошло досадное недоразумение. – Через силу улыбаясь, Чен протянул Юсуфу документы. – От имени королевской полиции Гонконга приношу вам извинения. Вы свободны, господа!

– О Всемогущий Аллах, ты услышал просьбу своего недостойного раба! – воскликнул Юсуф и припал губами к веснушчатой руке смутившегося Бейли.

– Слышал, ты свободен, парень! – подтолкнул тот Сарматова к выходу. – Да помогут тебе господь и старый японец Осира навести порядок на своем чердаке!

– Я надеюсь на них, сэр.

– У меня есть приятель Майкл Харви, американец, больше известный под прозвищем Крутой Крек, – задумчиво произнес комиссар Корвилл. – Так вот, под Данангом осколок вьетконговской мины здорово разворотил ему голову и вчистую отшиб память… Семь лет старина Майк был полным идиотом, но старый японец Осира снова сделал из него Крутого Крека…

– Сэр, вы хотите сказать, что память вернулась к вашему другу? – вскинулся Юсуф.

– И память ожила, и то, что между ног болтается! – захохотал рыжий Бейли. – С тех пор старина Майк, не пожелавший покинуть Гонконг, трахает смазливых китаянок по сотне в месяц.

– Что такое трахает?

– Да ты, смотрю, совсем плох, парень! – согнал с лица улыбку сержант Бейли.

– В знак братства тех, кто нюхал порох в боях с коммунистами, я как-нибудь навещу вас, Джон, – пожимая руку Сарматова, сказал на прощание комиссар Корвилл и склонился к его уху: – К тому же меня просили по возможности помогать вам с проблемами…

– Кто просил?

– Наш общий друг Джордж Метлоу.

– Вы знакомы с Джорджем? – обрадовался Сарматов.

– Еще со времен войны с Вьетконгом. Джордж был командиром роты болотных командос и, уверяю тебя, хорошим парнем. Ну а у меня там тоже были кое-какие дела… Однако сегодня вам здорово повезло, что мы успели вовремя.

– Но как вы узнали, что мы попали в лапы к кяфырам? – удивился Юсуф.

– Моя профессия, доктор Юсуф, своевременно узнавать обо всем, – усмехнулся Корвилл и повернулся к Сарматову: – Кстати, Джон, по просьбе Метлоу я уже связался с профессором Осирой. Он готов познакомиться с вами уже сегодня.

У доктора Юсуфа от удивления открылся рот.

– Старик Осира практикует за городом, в синтоистском монастыре, – подал голос сержант Бейли. – Чтобы вы снова не влипли в какую-нибудь историю, парни, рыжий Бейли – надеюсь, вы не против – прямо сейчас подбросит вас туда…

Покружив по крутым пригородным автострадам, полицейский «Форд» остановился перед металлическим забором, за которым среди цветущего сада проглядывали несколько строений в старом японском стиле, окруженных резными деревянными колоудтоннами, поддерживающими вздернутые углы темных черепичных крыш. От созерцания монастыря, будто сошедшего с картины средневекового японского художника, Сарматова оторвал рокочущий бас:

– Мистер Карпентер, сержант Патрик Бейли, по прозвищу Бешеный Патрик, будет рад когда-нибудь увидеть тебя в полном здравии. А если у тебя возникнут проблемы, спроси обо мне или о мистере Корвилле в любом китайском борделе или портовом притоне, и там всегда подскажут, где нас найти.

– Что такое притон?

– Это то место, где тусуются наркоманы, карточные шулера, проститутки, гомики, убийцы, воры и прочая пакость, мистер Карпентер.

– Я не помню, что означают эти слова, но, наверное, что-то очень нехорошее…

– Упаси тебя бог, парень, вляпаться в такую компанию, как когда-то вляпался в это дерьмо друг комиссара Корвилла по прозвищу Крутой Крек!.. – сжав веснушчатой лапой руку Сарматова, пробасил полицейский.

* * *

По лицу седого старика-японца, сидящего на циновке, блуждала загадочная, доброжелательная улыбка. Временами он бросал на сидящих напротив Сарматова и Юсуфа цепкие взгляды и тут же отводил раскосые глаза в сторону. Сарматов участия в разговоре не принимал. Он внимательно изучал такономе – нишу с икебаной, имеющуюся в каждом японском доме, и какомоно – картину с традиционным японским пейзажем.

Выслушав от Юсуфа историю злоключений Сарматова, старик вздохнул и отвернулся к окну, за которым опадали с отцветающей сакуры нежно-розовые лепестки.

– «Печальный, печальный мир! Даже когда расцветают вишни… Даже тогда…» – с грустью процитировал он средневекового японского поэта и, выдержав долгую паузу, добавил: – За долгие годы жизни бродячий самурай Осира сделал лишь один правильный вывод: нам не дано изменить мир, но мы можем ценой жертвенного служения долгу изменить себя, и тогда, возможно, в мире будет меньше горя и слез.

– Истинно так, – поспешил согласиться Юсуф.

– Нет сомнений, уважаемый коллега, – повернулся старик к нему, – ваш друг обладает очень сильным характером и твердой волей. Его лицо напоминает мне маску… Маску мицухире – японского героя-воина. В его жизни, вероятно, были страдания и проблемы при исполнении долга, но я вижу, что они не ожесточили его душу. Смирение, с каким он переносит выпавшие на его долю испытания, вызывает у старого Осиры восхищение, ведь смирение и покорность судьбе – отличительная черта моих соплеменников, коллега. Я рад убедиться, что эти качества свойственны и лучшим представителям других народов.

– Уважаемый сенсей, да продлит Аллах ваши дни, у моего друга есть надежда, что память когда-нибудь вернется к нему?

– Старый Осира не может пока ответить положительно на этот вопрос. Сознание пациента все еще полностью разъято с его подсознательной основой.

– Значит, ответ сенсея – отрицательный?

– Старый Осира не может дать и отрицательного ответа. – Бросив на Юсуфа короткий взгляд, японец скупо улыбнулся.

Не по-стариковски легко поднявшись с циновки, он кивком головы пригласил Юсуфа следовать за ним в ухоженный японский дворик. Углубившись в созерцание такономе, Сарматов не заметил их ухода и остался сидеть на циновке.

– «Печальный, печальный мир! Даже когда расцветают вишни… Даже тогда…» – глядя на деревце сакуры, повторил во дворике Осира-сан. – Ваш друг лишен памяти и вследствие этого – национальности, образования, тепла близких людей. Но главное, он лишен собственного «я». Он чистый лист бумаги, на котором теперь любой может написать иероглифы добра и, увы, иероглифы зла…

– Мне нечего возразить, – отозвался Юсуф. – Я лишь осмеливаюсь просить уважаемого сенсея начертать хотя бы несколько иероглифов добра на белом листе души несчастного, чтобы в последующей его жизни было меньше иероглифов зла…

– Вы угадываете извилистый путь моих мыслей! – улыбнулся Осира. – Однако осознать свое «я» он должен сам. Я могу лишь направить его по верному пути и предостеречь от соблазнов и ошибок, но только в том случае, если больной полностью доверится мне…

– Что вы имеете в виду, уважаемый Осира-сан?

– В моей клинике я помогаю пациентам постигать сущность бытия и избавляться от психических недугов при помощи древнего искусства японцев дзен в традициях школы Риндзай по методике коанов. Тренировки по этой системе и по методике дзадзен способствуют самососредоточению, наблюдательности, бдительности путем выключения рационального сознания. В процессе медитации и интенсивных тренировок больной может воссоединить свое сознание с подсознательной основой, но при условии полного доверия к своему учителю.

– Осмелюсь спросить, профессор, что такое методика коанов?

– Коаны – это задачи, решая которые в процессе медитации человек переходит к другому виду мышления, дающему возможность познавать тайны бытия и по-новому видеть события своей жизни. Решение коана сопровождается вспышками психической энергии в виде импульсов, высветляющих память, и приливами сверхчувствительности, которые можно назвать озарением. Японцы называют это состояние сатори. При сатори к человеку приходит понимание подлинной сути вещей и событий, а через это – осознание своего «я» в окружающем его мире. В процессе достижения сатори излечиваются многие хронические недуги и нарушения в центральной нервной системе, что ведет к общему улучшению памяти.

– Сколько времени займет такое лечение, уважаемый профессор? – скрывая тревогу, спросил Юсуф.

– На овладение искусством дзен европейцу требуются многие годы, а иногда и вся жизнь. Тренировки пациента проходят под руководством учителя и опытных наставников по борьбе карате, по стрельбе из лука кюдо, по фехтованию кендо и многому другому, – пояснил тот и, кинув на Юсуфа взгляд, усмехнулся. – Насколько я понимаю, коллегу интересует плата за лечение его друга?..

– Вы читаете мои мысли, уважаемый Осира-сан, – смутился Юсуф. – Мы располагаем некоторой суммой, но хватит ли ее на долгие годы пребывания мистера Карпентера в вашем монастыре?..

– К несчастью, финансовое положение моей клиники оставляет желать лучшего. Но давайте договоримся, что эту тему мы с вами обсудим через год, когда будут видны первые результаты лечения, – прервал Юсуфа старик и внимательно посмотрел в его черные глаза. – Однако есть более деликатный вопрос, коллега…

– Недостойный Юсуф весь внимание, уважаемый профессор!

– По неписаным правилам человек добровольно посвящает себя искусству дзен, но ваш друг недееспособен, и нам придется решать за него. Старый Осира спрашивает себя: имеет ли он на это право?..

– Да сделает Аллах счастливым каждый ваш день, Осира-сан! – с жаром воскликнул Юсуф. – Но если мы оставим его один на один с жестоким миром, зло может заполнить одними черными иероглифами белый лист его души!

– Почему вы принимаете такое участие в судьбе этого человека? – внимательно посмотрел на него старик.

– Я поклялся на древнем Коране, привезенном из Мекки, что не оставлю этого человека до часа его выздоровления или… или смерти! – несколько смутившись от его взгляда, ответил тот. – Юсуф не может нарушить клятвы, уважаемый Осира-сан.

– Поистине: «Бог живет в честном сердце», – улыбнулся старый японец. – Лечение вашего друга будет происходить в филиале моей клиники – уединенном монастыре «Перелетных диких гусей». Это недалеко от города, на берегу моря. Там ваш друг под присмотром наставников – монахов, в совершенстве владеющих методикой дзен-тренировок, – обретет покой и душевное равновесие.

– Да продлит ваши дни Аллах! – вскинул руки Юсуф. – Я могу изредка навещать моего друга?

– Старый Осира просит коллегу об этом, – поклонился старик и, подумав, добавил: – В монастыре по ускоренной методике овладевают искусством дзен богатые европейские и американские бездельники… Коллега может оказывать им медицинскую помощь по европейским стандартам.

– О Аллах Всемогущий! – закатил глаза к небу Юсуф. – Значит, я смогу увидеть на практике то, о чем еще студентом читал у Юнга и Фромма!

Скупая улыбка тронула губы старика.

– Карл Юнг и Эрих Фромм большие путаники, но они кое-что сделали для сближения восточной и европейской медицины.

* * *

Когда Осира и Юсуф вернулись в дом, они застали Сарматова в той же расслабленной позе созерцающим такономе.

– Мне кажется, что я был там! – показал он на картину с изображением дерева, вцепившегося корнями в нависающую над рекой скалу. – Но никак не могу вспомнить, где это и когда я там был…

– Значит, этот пейзаж живет в твоей отзывчивой на красоту душе. Но душа твоя больна, потому ты и не можешь вспомнить, откуда он тебе знаком, – садясь напротив него на татами, мягко сказал Осира. – Согласен ли ты поехать в монастырь «Перелетных диких гусей», чтобы лечить там свою душу?

– Чтобы вылечиться, я согласен ехать куда угодно.

– Согласен ли ты, чтобы на трудном пути выздоровления у тебя был сенсей?

– Сенсей, кажется, это – учитель? – наморщил лоб Сарматов.

– Скорее, поводырь для тела и души воина. Согласен ли ты, Джон Ли Карпентер, чтобы твоим сенсеем стал старый японский самурай Осира, сидящий сейчас перед тобой?

– Согласен. Я буду во всем подчиняться требованиям моего сенсея.

– Чтобы скрасить твое одиночество в монастыре, магометанин Юсуф будет часто навещать тебя.

– Аригато дзондзимас, сенсей! – вытянув вперед руки и касаясь лбом циновки, благодарно воскликнул Сарматов.

– Что он сказал? – с удивлением спросил Юсуф.

– Он поблагодарил меня на старом японском языке! – ответил не менее удивленный Осира и пристально посмотрел на Сарматова. – Откуда ты знаешь эти слова?

– Не помню, сенсей.

– Странно! – задумчиво протянул старик. – Похоже, на листе его жизни кем-то уже написаны несколько красивых иероглифов дзен, древнего искусства самураев… Защищайся! – легко поднявшись с татами, вдруг отрывисто крикнул он и сделал выпад ногой в стоящего на коленях Сарматова.

Тот уклонился и, вскочив на ноги, встал в позу защиты. Последовал новый стремительный выпад старого самурая, и снова Сарматов ловко ушел в сторону. Следующая атака старика сопровождалась характерным для карате криком на выдохе. Сарматов и на сей раз удачно нейтрализовал ее, и сам с таким же криком неожиданно перешел в наступление, от которого не ожидавшему такого отпора японцу пришлось бы плохо, не перейди он к глухой обороне.

– Глаза не обманули Осиру, разглядевшего маску героя-воина мицухире на лице вашего друга, коллега! – удовлетворенно сказал японец, возвращаясь на циновку. – Когда-то он постигал искусство дзен по правилам школы Риндзай и достиг невероятных для европейца высот… Душа забыла о том, но его мышцы и тело все помнят. Старый самурай Осира не может гарантировать ему возврат памяти, но он может помочь его душе снова вернуться на путь воина – бусидо!

– Разве может быть воин без памяти?

– Память для воина – обоюдоострый самурайский меч, – задумчиво сказал старик. – Память о прожитой жизни может укрепить его дух в сражении, но может и смутить его, сделать нетвердой руку… Для лейтенанта Императорской армии Осиры такое когда-то закончилось шестью годами русского плена…

– Осира-сан хочет сказать, что воину не нужна память? – недоверчиво переспросил Юсуф.

– Я хочу сказать, что в бою память надо прятать как можно глубже, – склонил седую голову Осира. – В сорок пятом году на Сахалине на мою пулеметную роту обрушились русские парашютисты. В конце боя я не ко времени вспомнил, как в родном Нагасаки меня провожала на войну жена с двумя моими сыновьями на руках. Моя рука дрогнула от воспоминаний о близких и не успела выхватить самурайский меч, чтобы сделать харакири…

– Стали ли сыновья утешением вашей жизни? – осмелился спросить Юсуф.

– В Нагасаки по ним каждый день звонит колокол, – тихо ответил Осира и отвернулся, чтобы скрыть увлажнившиеся глаза. Вспоминая унесенную американским ядерным смерчем семью и свой горький плен на ледяных сибирских просторах, старик надолго замолчал. – Кто помогает больному, тот долго живет! – наконец решительно произнес он. – Оставляйте его на мое попечительство, коллега, и возвращайтесь к своим делам.

– О Аллах Всемогущий! – воскликнул Юсуф, скрывая за глубоким поклоном блеск слез на глазах. – Благодарю, благодарю вас, Осира-сан! Недостойный Юсуф запомнит все, что услышал от вас!..

Проводив его до резных ворот монастыря, старый Осира пристально посмотрел в его черные глаза и сказал:

– Запомните, у всех народов жизнь воина – дорога, у которой есть начало и нет конца, но это только в том случае, если воин, ступая по ней, никогда не расставался с честью, не ведал грехов корысти и предательства.

Юсуф в знак согласия затряс тюрбаном.

– В моем родном памирском кишлаке я часто слышал об этом от седобородых аксакалов, – сказал он. – Благодарю, благодарю, уважаемый профессор, за ваше желание исцелить моего друга!

Он даже преклонил колени, чтобы поцеловать у старика руку.

– Моя машина направляется сейчас в Сянган, – остановил его Осира. – Монах-водитель может завезти вас в отель, коллега.

– О нет! – с жаром воскликнул Юсуф. – Я пешком… Хочу вдоволь вдохнуть воздух свободы.

Осира долго провожал взглядом уходящую за изгиб дороги щуплую фигурку. Что-то в восторженном магометанине встревожило старого самурая, но он никак не мог понять, что… «Может, то, что за черными как ночь глазами магометанина я совершенно не рассмотрел его душу? – спросил он себя. – Ответ на мою тревогу даст время. Однако надо попросить старшего монаха Ямаситу внимательно присмотреться к нему».

* * *

В километре от монастыря дорогу беззаботно шагающему Юсуфу перегородила легковая машина с затененными стеклами. Из нее шумной толпой вывалились несколько арабов и с раскрытыми объятиями бросились к доктору.

– Удалось ли, уважаемый брат Юсуф, пристроить гяура к старому японцу? – когда стих радостный гул взаимных приветствий, спросил его араб в пестром бедуинском бурнусе.

– Вполне, брат Махмуд! – воскликнул тот. – Оказалось, что какой-то полицейский комиссар по фамилии Корвилл заранее договорился со старым самураем о лечении моего русского гяура.

– Значит, это люди комиссара сорвали нашу встречу в аэропорту, когда вы с гяуром прилетели из Исламабада? – вмиг сошла улыбка со смуглого лица Махмуда. – Плохой знак, брат Юсуф!.. Люди триады стараются держаться подальше от Корвилла и его помощника рыжего Бейли.

– Неужели фараоны засекли нас в аэропорту? – не на шутку встревожился молодой араб, скрывающий глаза за темными стеклами модных очков.

– Ха-ха-ха!.. У страха глаза велики! – смеясь, ответил Юсуф. – Не стоит волноваться, братья. Комиссар Корвилл и покровитель потерявшего память гяура в Пешаваре полковник ЦРУ Метлоу оказались сослуживцами по вьетнамской войне. Вот Метлоу и попросил Корвилла встретить нас в аэропорту.

– Азиатский тигр, – обратился к Юсуфу пожилой араб, – мы не знаем, что думать, ты две недели избегал встречи с нами.

– Метлоу не пронюхал о моем статусе в клинике Айюб-хана. – Юсуф опять засмеялся. – Но он мог попросить Корвилла сесть мне на хвост. Чтобы не засветить братьев перед его фараонами, я не стал сразу выходить с вами на связь. Однако времени даром я не терял – за эти две недели успел оформить лицензию на частную медицинскую практику и теперь могу даже пользовать богатых клиентов клиники сумасшедшего Осиры, предпочитающих сочетать его шарлатанство с достижениями европейской медицины.

– За русского гяура теперь в ответе японец Осира, а не ты… Не так ли, Азиатский тигр? – спросил его араб в бурнусе.

– Так, – насторожился тот, – но почему это интересует тебя, брат Махмуд?

– Чтобы гяур не достался ЦРУ, он должен исчезнуть, – провел рукой по горлу араб в бурнусе. – Наш дорогой брат Али-хан настаивает на этом.

– Али-хан настаивает! – В черных глазах Юсуфа полыхнула ярость. – Запомните все: гяур принадлежит мне, а не ЦРУ и Али-хану с его грязной пакистанской разведкой.

– Разве гяур не был его товаром? – закипел араб в черных очках. – У нас принято уважать собственность братьев.

– Гяур – мой! – крикнул Юсуф и, молниеносным движением выхватив из-за пояса араба в бурнусе кривой кинжал, прижал лезвие к его горлу. – Не для того я полтора года вырывал его из когтей смерти, чтобы отдать на растерзание Али-хану!

– Опомнись, Азиатский тигр! – выпучил от страха глаза араб. – Али-хан наш брат…

– Брат?! Брат?! – заклокотал Юсуф. – Жирная свинья втерлась к вам в доверие, чтобы его поганая ИСИ направляла разящие лезвия ваших кинжалов в нужную ей сторону. Глупцы, неужели вы этого не понимаете?

– Мы примем мнение Азиатского тигра к сведению, – отстраняя кинжал от своего горла, сухо сказал Махмуд. – Но как объяснить остальным братьям, зачем тебе гяур?

– Разве нам не нужны воины, брат Махмуд?

– Какой воин из человека без памяти? – удивился араб в темных очках.

– Старый самурай Осира уверяет, что люди, не помнящие прошлого, самые лучшие воины, – выкрикнул Юсуф. – Разве нам не пригодятся биороботы, не знающие страха и пощады к нашим врагам?

– Брат Юсуф, проведи нас по лабиринту твоих мыслей, – вежливо обратился к Юсуфу пожилой араб, еще не принимавший участия в разговоре.

– Рано, брат Энвер, – качнул тюрбаном Юсуф. – Пусть пока гяур постигает у старого Осиры самурайские науки, они ему очень пригодятся для исполнения наших планов.

– А если японский профессор сумеет вернуть ему память? – засомневался пожилой араб.

– Брат Энвер, – с раздражением бросил ему Юсуф, – ты забыл, что я – врач. Амнезию такой тяжести вылечить еще никому не удавалось.

– Да свершится то, что должно свершиться! – вслед за пожилым арабом в один голос повторили остальные его соплеменники и вместе с ними Юсуф.

Москва

Июнь 1990 года

Адъютант бросил сонный взгляд на вошедшего в приемную офицера и молча показал ему на дверь кабинета.

– Товарищ генерал-лейтенант, старший лейтенант Шальнов по вашему приказанию прибыл! – доложил офицер генералу Толмачеву.

– Садись! – кивнул тот на стул. – Значит, выздоровел?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант.

– Но, говоришь, погоны старшего лейтенанта на плечи давят?

– Так точно, давят.

– Давай, старлей, начистоту – чем вызван твой рапорт о переводе в резерв?

– Личными мотивами, товарищ генерал-лейтенант.

– Поясни.

– Зачем, товарищ генерал-лейтенант? Изменить уже ничего нельзя.

– О чем ты, старлей?

– О наказании невиновных и награждении непричастных, товарищ генерал-лейтенант.

– Вот ты о чем! – вскинул брови генерал. – Считаешь, что, наградив подполковника Савелова Золотой Звездой Героя, правительство неправильно оценило его вклад в выполнение задания особой государственной важности?

– Я не даю оценок действиям начальства, товарищ генерал-лейтенант, и не имею ничего против награждения кап… виноват, подполковника Савелова.

– Тогда в чем дело, черт возьми?

– Не могу согласиться с уголовным делом, возбужденным по факту измены Родине майором Сарматовым. Мои показания полностью игнорируются военной прокуратурой.

– Все шагают не в ногу, а старлей Шальнов – в ногу! – крутанул желваками генерал. – Что молчишь?..

– Майор Сарматов учил нас, что генеральские кабинеты не предназначены для дискуссий.

– Хочешь уйти в отставку без дискуссий?

– Так точно!

– А ты в курсе, что майору Сарматову не нужны ничьи показания? В живых твой майор больше не значится!

– Я еще значусь, товарищ генерал-лейтенант! И знаю, что в уголовном деле моего командира, светлой памяти майора Сарматова, все – неправда.

– Ишь ты! А гибель твоих товарищей по группе тоже неправда?

– Недавно я прочитал у одного писателя: есть медные пятаки многих правд, и есть чистое золото одной правды…

– Философ, понимаешь, а не старший лейтенант! А знаешь ли, философ, сколько дерьма надо перелопатить, чтоб добраться до твоего чистого золота? Что не только вымажешься в нем, но и вдоволь наглотаешься, пока доберешься. Знаешь, а?..

– «Успокойся, смертный, и не требуй правды той, что не нужна тебе!» – выдавил кривую улыбку Шальнов. – Следую этому совету, товарищ генерал-лейтенант. Прошу подписать мой рапорт.

– Ему про Фому, а он про Ерему! – усмехнулся генерал. – А скажи-ка, сокол ясный, на гражданке в милицию пойдешь служить или в ресторанные вышибалы?

– Отец у меня – мастером на заводе, учеником автослесаря к нему пойду.

Генерал побарабанил пальцами по столу, потом достал из ящика папку.

– Подполковник Савелов в приемной, товарищ генерал, – сообщил по внутренней связи адъютант. – Он только что из Берлина и просит срочно принять его по важному делу.

– Зови, – пробасил генерал и протянул папку Шальнову. – Заполни в приемной, правдоискатель хренов.

– Что заполнить, товарищ генерал?

– Анкету установленного образца. Нарисуй там подробную автобиографию и все такое… Но о тех афганских гастролях ни-ни, упаси бог!.. Не пришло еще время, понимаешь.

– Для увольнения в резерв анкеты не требуется.

– А для направления на учебу в Академию КГБ СССР требуется.

– Но, товарищ генерал…

– «Но» отставить, а про «чистое золото правды» как-нибудь на досуге еще потолкуем, философ.

– Но я…

– Готовиться к приемным экзаменам шагом марш!

– Есть готовиться к приемным экзаменам! – отчеканил Шальнов и, развернувшись, едва не наткнулся на вошедшего в кабинет подполковника Савелова.

– С возвращением в строй, Андрей! – протянул тот ему руку. – Не представляешь, как я рад тебя видеть в полном здравии…

Было видно, что Савелов действительно рад их нечаянной встрече. Но Шальнов, будто не заметив его протянутой руки, холодно отчеканил:

– Здравия желаю, товарищ подполковник! – и быстрым шагом вышел из генеральского кабинета.

– Зачем так, Андрей?! – крикнул ему в спину вспыхнувший Савелов, но Шальнов уже скрылся за дверью.

– Не бери в голову, Вадим, на каждый чих не накрестишься, – показал на стул генерал. – Какой-то мудозвон из военной прокуратуры познакомил его с некоторыми деталями по уголовному делу Сарматова. А порода-то казачья, вот и пошел вразнос сокол ясный. Рапорт об отставке, понимаешь ли, подал в знак протеста. Я этот его «протест» под сукно, а ему направление на учебу в Академию КГБ. Пусть в стольном граде двойню свою тетешкает да на наших глазах ума-разума набирается.

– С умом у него все в порядке, – хмуро заметил Савелов и, чтобы сменить тему неприятного разговора, протянул пачку фотографий. – Вот полюбуйтесь, Сергей Иванович…

Водрузив на нос очки, генерал принялся с интересом рассматривать снимки средневекового замка. Его увитые плющом и диким виноградом древние стены и башни угрюмо возвышались над уходящими к горизонту лесистыми холмами и долиной, которую прорезали извилистая лента реки и прямой, как штык, автобан, пронзивший небольшое селение с аккуратными немецкими домами и средневековой, в готическом стиле, кирхой.

– Цитадель! – хмыкнул Толмачев, отложив фотографии. – Во сколько она нам влетела?

– В пару миллионов дойчмарок. Турки работали день и ночь. Внешний вид привели в порядок в соответствии с немецкими требованиями. Министерство культуры Германии дало высокую оценку наружным реставрационным работам на памятнике немецкой культуры и истории.

– Немчура-а!.. Умеют рыбку съесть и не уколоться. Купите, мол, за одну марку, отреставрируйте за пару миллионов, а потом налоги да бешеные деньги за аренду земли платите. А про то, что земля их немецкая нашей русской кровью пропитана, про то молчок… Нам бы научиться такими хитрожопыми быть!

– Не научимся, – с улыбкой покачал головой Савелов. – Немцам, говорят, мозги бог на аптекарских весах отвешивает, а нам пригоршней, без весу, в башку бросает…

Генерал усмехнулся и положил руку на трубку телефона правительственной связи, но прежде чем снять ее, спросил с опаской:

– Наследники баронов фон Фриц сию цитадель назад не потребуют?

– «Проверено – мин нет», – успокоил его подполковник. – Наследники баронского гнезда погибли в Дрездене в сорок пятом под американскими авиабомбами. Оставался, правда, один, но… о нем в свое время позаботились люди из штази.

Генерал хмыкнул и набрал номер на телефонном диске:

– Алло!.. Это я, Павел… Не узнал брата родного?.. О-о-о, значит, богатым буду… Мне тут репродукции с картин старых немецких мастеров принесли, нет желания полюбоваться?.. Дело, говоришь, ко мне есть?.. На дачу?.. Добро, через два часа буду.

– Со мной поедешь, Вадим, – положив трубку, сказал генерал. – Сам «баронское гнездо» ему покажешь и объяснишь, что к чему, если вопросы возникнут…

Навстречу генеральской «Волге» в завесе дождя унылой чередой плыли подмосковные деревни с отцветающей сиренью, поля с ударившими в рост зеленями и задумчивые березовые перелески.

Генерал с переднего сиденья искоса посматривал в боковое зеркало, в котором отражалось хмурое лицо сидящего сзади Савелова.

Переживает… Умыл, умыл его старлей, подумал генерал, вспомнив, как Шальнов «не заметил» протянутой руки новоиспеченного подполковника. А что переживать-то? Золотую Звезду и подполковничьи погоны Савелов на паркетах не выпрашивал, принял то, что на него упало. На что уж майор Сарматов на дух его не переносил, однако в посмертном донесении из того проклятого афганского рейда собственноручно подтвердил, что капитан Савелов в бою труса не праздновал. Но не прост сынок академика, ой не прост… Сам-то академик большой говорун, половину Африки и Латинской Америки уговорил в социализм уверовать, зато сынок – молчун. А за его молчанием пойми, то ли он всех вокруг за быдло держит, то ли в своей интеллигентской душе совковой лопатой копается…

– Вадим, ты сам-то что думаешь об уголовном деле покойного Сарматова? – повернулся генерал к хмурому Савелову.

– Чушь собачья! – нехотя отозвался тот. – Из Сарматова изменник Родины, как из меня эфиопская принцесса. Но понять несложно, кому и зачем это «дело» понадобилось.

– Полегче, полегче, подполковник! – громыхнул генерал. – Группа-то ваша накрылась…

– На мертвых во все времена списывали грехи живых, – будто не услышав генеральского грома, продолжал Савелов. – Мертвые сраму не имут… А о близких, о детях их подумать у нас, как водится, всегда забывали. Расти, мол, юная поросль, не ведая, что все твои настоящие и будущие анкеты давно проштампованы черным клеймом за дела матерей и отцов, якобы изменников, шпионов и врагов народа.

Чтобы скрыть горькую усмешку, Савелов отвернулся к окну, по которому шариками серебристой ртути стекали дождевые капли.

«Эк его несет! – подумал генерал. – Как-нибудь на досуге вправлю ему мозги». Но в душе он вынужден был признать, что не так уж и не прав сынок академика. Сколько их, «детей врагов народа», проштампованных черным клеймом его Конторы, несмотря на образованные светлые головы, не поднялось выше прораба на стройке или эмэнэса в научном институте. Скольким номенклатурным чинушам эти проштампованные эмэнэсики сотворили кандидатских и докторских диссертаций – не сосчитать. Взять хотя бы тестя Савелова, атоммашевского Николая Степановича Пылаева. Пронырливый пермяк вряд ли отличит атомную бомбу от коровьей лепехи, а поди ж ты, доктором физических наук заделался и, говорят, теперь в академики метит. Проштампованных эмэнэсов на век пермяка хватит – любую научную тему по его заказу раскрутят, а когда на того ордена и премии посыпятся, эмэнэсы, памятуя о злой судьбе родителей, будут молчать в тряпочку и даже аплодировать.

– Лето в этом году опять гнилое, – отгоняя дурные мысли, вздохнул генерал. – Весь хлеб на корню пропадет.

– Так уж испокон, Сергей Иванович, – хмуро отозвался Савелов. – То понос у нас, то золотуха…

Генерал хотел было грубо осадить его, но сдержался и даже подстроился под его тон:

– Это точно, Вадим, то пьем, не зная меры, то с похмелья голову суем в прорубь. Такая она, Русь наша святая, да другой у нас нет.

Савелов лишь криво усмехнулся в ответ.

* * *

Дача Павла Ивановича Толмачева в номенклатурном дачном поселке стояла подальше от любопытных глаз, в лесу. Была она окружена высоким бетонным забором с колючей проволокой поверху и стеной из высоченных голубых елей.

Молчаливый офицер охраны, проверив документы, провел гостей на веранду, заставленную плетеной дачной мебелью и кадками с экзотическими растениями. Там их встретил сам хозяин.

Савелова поразила абсолютная непохожесть братьев. Если его шеф, Сергей Иванович Толмачев, кряжист, как дуб, с широкими татарскими скулами и темно-синими глазами, скрытыми под кустистыми бровями, то Павел Иванович Толмачев был высок и поджар, на мощной шее борца надменно покоилась крупная голова с коротким ежиком седых волос. Правильной формы нос, резко очерченные губы и волевой подбородок дополняли портрет старшего Толмачева. Похож на древнего римлянина, подумал Савелов. Но особенно его поразили лишенные ресниц немигающие стальные глаза небожителя. Казалось, их взгляд насквозь пронизывает все, на чем останавливается: и предметы, и людей. От этих глаз Савелову стало как-то не по себе.

Между тем Павел Иванович властным движением подбородка отослал офицера охраны и широким жестом пригласил гостей к столу. Несмотря на то, что он радушно улыбался, стальные глаза его оставались холодными и непроницаемыми.

– Говорят, в Германии ты славно потрудился, подполковник? – кинул он короткий взгляд на Савелова.

– Судить вам, Павел Иванович, – сдержанно ответил тот и протянул ему пакет с фотографиями. – Ознакомьтесь, пожалуйста.

Павел Иванович взглянул на фотографии и, не выказав своего отношения к немецкому замку, спросил:

– Сколько понадобится времени на начинку этой горы камней самыми современными средствами коммуникаций?

– Полгода, – ответил Савелов. – Я консультировался с инженерами и строителями.

– Нет у меня полгода! – Павел Иванович в упор посмотрел на брата. – Три месяца, Сергей, самое большее.

– Ты думаешь? – встревоженно вскинул брови тот и покосился на Савелова.

– Времени думать и гадать больше нет, брат, – усмехнулся Павел Иванович. – С отменой статьи шестой Конституции все покатилось к чертовой матери. Возможно развитие событий по румынскому варианту.

– Как вспомню трупы Чаушесок на снегу, мороз по коже! – зябко передернул плечами генерал. – Но у нас, слава богу, событий по румынскому варианту не предвидится.

– Ой ли?! – скривил губы Павел Иванович. – Но, как говорится, нет худа без добра! Трупы четы Чаушеску многих наших гробокопателей отрезвили и заставили форсировать эвакуацию…

– Эвакуация – упорядоченное отступление из зоны боевых действий…

– Упорядоченное отступление быстро перерастает в паническое бегство, – перебил генерала Павел Иванович. – Будто ты в своей «Конторе» не знаешь, какие деньги в последнее время потекли рекой из России на закодированные именные счета в английские и швейцарские банки?

– Опять ты о своем! – скривился, как от зубной боли, генерал и бросил выразительный взгляд на Савелова.

– Разрешите подождать в машине, товарищ генерал-лейтенант? – поднялся тот.

– Сиди, подполковник! – вперил в него взгляд Павел Иванович. – Сиди и мотай на ус… Я всегда считал, что в мерзкую харю реальности надо смотреть прямо. А при том, что грядет, ничего другого вам, чекистам, и не остается.

– Да что уж такого грядет-то?! – вскинул руки к потолку уязвленный генерал. – Бобик сдохнет, или небо, что ли, обрушится?

– Обрушится очередное пришествие Хама, – жестко ответил ему Павел Иванович. – Вселенский Хам скоро подпишет смертный приговор Империи по имени Союз Советских Социалистических Республик. Запомни, брат: приговор будет окончательный и обжалованию у богини истории Клио не подлежащий.

– Почто шаманишь, брат?! – громыхнул генерал.

– Все уже свершилось, Сергей, – тихо уронил Павел Иванович, и стальные его глаза будто лютая поземка замела. – Пусть так… Пусть через национальный позор и новый наш разор, но заканчивается наконец эпоха великого самообмана, – выдохнул он жестяными губами.

От его слов у Савелова огнем полыхнуло под лопатками. Воцарилась гробовая тишина.

– О каком деле ты по телефону толковал, брат? – первым нарушил тягостное молчание генерал. – Опять свербит втянуть меня в какое-нибудь дерьмо?

– Свербит… Есть дело, которое может принести народу примерно пять миллиардов в твердой валюте.

– Ты серьезно?..

– Вполне. Посол одной из ближневосточных нефтедобывающих стран на днях, на приеме в Кремле, завел со мной крайне любопытный разговор. Его страна готова платить за современное оружие и за срочность его поставки любые деньги, не торгуясь и сразу.

– Пусть посол обратится к Хозяину и решит вопрос, – пожал плечами генерал.

– Хозяин без консультаций с заморскими «партнерами», сколько бы мы ему ни пели в уши о наших национальных интересах, этот вопрос решать не станет. А что ему насоветуют заморские гости, мечтающие об уничтожении этой страны и ее лидеров, угадать несложно.

– А как я могу решить?

– Кое-что из того, что требуется послу, слышал я, законсервировано у вас на резервных складах.

– То – «НЗ». Я к нему отношения не имею.

– Так что там затырено на черный день? – не сдавался Павел Иванович. – Скажи брату по секрету!

– Мелочовка… На случай внутренних волнений…

– И все же?..

– Ну-у, стрелковое вооружение, гранатометы, амуниция…

– А артиллерийские установки залпового огня, зенитные комплексы на случай «внутренних волнений» у вас там случайно не завалялись?..

Генерал покосился на дверь.

– Есть, конечно, кое-что… На южных направлениях есть законсервированные танки, – вполголоса сказал он. – Но то давно устаревшая, как говорится, рухлядь. А вот в вотчине Егора Кузьмича, в Сибири, целые танковые армии из машин последнего поколения ржавеют под открытым небом…

– То, что послу требуется! – оживился Павел Иванович. – Да и убрать это железо из страны на случай реальных, а не гипотетических волнений не грех… Твоя служба отправку ее морем может обеспечить?

Генерал зябко повел плечами.

– Что молчишь, или клиент не кажется серьезным?..

– На клиента мне плевать. Цена его дюже серьезная…

– Пойми, Сергей, непримиримость того государства, назовем его «Z», к гегемонии Соединенных Штатов, пока готовится наша планомерная эвакуация, нам как подарок господа бога, и долго будет в нашем неясном будущем нам на руку. Или я не прав?..

Генерал Толмачев прошелся по веранде, потом со злостью грохнул кулаком по столу.

– Умеешь ты, Пашка, за горло брать, мать твою!

– Мать у нас, брат, общая! – напомнил тот. – Аппетиты князьков и царьков из братских республик на новоогаревских переговорах растут не по дням, а по часам. Из-за бесхребетности Хозяина теперь их уже не устраивают ранее достигнутые договоренности. Мы не можем остановить последний акт трагедии – распад Империи, но мы можем сделать распад менее болезненным для униженных и оскорбленных русских людей, а для этого нужны большие деньги. Я исхожу из сермяжной правды наших дней…

– Хм-м! Сегодня один старлей меня просветил, – хмыкнул генерал. – Говорит, мол, есть чистое золото правды, и есть медные пятаки разных правд. Из какого кармана твоя правда, Павел?..

– От философии твоего старлея в карманах у нищих медных пятаков не прибавится. – В стальных глазах Павла Ивановича сверкнул гнев. – А моя правда, изволь, такова: пользуясь тем, что партийные массы и голодный народ отчуждены от руководства партией и государством, обуржуазившиеся правители в союзе с коррумпированными чиновниками и организованным криминалом хищнически захватывают в частное владение созданную трудом многих поколений экономику страны и ее недра. Как это ни горько, но приходится признать, что казарменный коммунизм русского розлива на данном этапе исторического развития оказался несостоятельным. Вот моя правда, брат.

– Не поспоришь, – вздохнул генерал. – Но предлагаемая тобой операция требует тщательной подготовки и полнейшей секретности, не то выйдет боком, как с АНТом… Я не представляю, как тут обойтись без санкций заинтересованных лиц в правительстве.

– Санкции заинтересованных лиц в правительстве – моя забота. Но ты должен понимать, что в случае провала операции этих лиц днем с огнем не сыщешь. И ответ держать придется нам с тобой.

– Прежде всего – мне! – уточнил генерал. – С должности, как бобика, попрут, а то и в Лефортово закатают. А уж пишущая шваль об меня ноги вытрет…

– Что вы имеете в виду под провалом операции? – вдруг спросил Савелов.

– То, что многие чиновники живут по формуле: чем хуже стране – тем лучше для их шкурных интересов. – Стальные глаза Павла Ивановича впились в лицо подполковника. – Если жирный пирог проплывает мимо их рта, сразу начинаются уголовные дела, депутатские запросы и заказные газетные полоскания. А клиенту из страны «Z» засвечиваться к чему?.. И долго ждать он не будет. Купит оружие через «третьи страны» у тех же американцев. Вот это и будет провалом, со всеми вытекающими оргвыводами для генерала Толмачева…

– Дело даже не в том, что меня попрут, а главное… – начал было генерал, но, кинув опасливый взгляд на Савелова, замолчал.

– Накроется операция «Тамплиер»? – вперил в него взгляд Павел Иванович. – Риск огромен, согласен.

– Мои люди выявили сотни объектов собственности СССР за рубежом и уже занялись ее инвентаризацией…

– Разумеется, в расчете на ее прихватизацию?

– Чему смеешься? – уловил иронию в вопросе брата генерал. – Приватизация зарубежной собственности нашими людьми, пока до нее не дотянулись орды сановных прохиндеев, это шанс сохранить и эту собственность для государства, и наши профессиональные кадры, полезные для России при любом политическом раскладе. А ты – ха-ха-ха!

– Риск операции по поставкам бронетехники клиенту можно свести к минимуму, – заметил Савелов.

– Сладко поешь, подполковник, продолжай, – устремил на него пронизывающий взгляд Павел Иванович.

– Надо склишировать АНТовскую операцию…

– То есть?..

– Создать компанию, которая на законных основаниях получит лицензию на поставки за рубеж сельхозтехники или какой-то другой мирной рухляди… Руководителем компании поставить малоизвестного, но абсолютно преданного офицера из нашего Управления, который заключит договора с клиентом из страны «Z» и организует отправку бронетехники за рубеж морем, под видом комбайнов «Дон» или тракторов «ЧТЗ». В случае провала этот офицер признается, что воспользовался для аферы служебным положением, то есть переложит всю вину на себя.

– Второй раз наступить на грабли АНТа? – Генерал поморщился. – Я думал, у тебя что-то серьезное…

– Подожди, Сергей, – остановил его Павел Иванович и опять уперся немигающими глазами в Савелова.

– Дело АНТа у всех в зубах навязло и практически заглохло, – невозмутимо продолжил тот. – В случае провала эти два дела, наложившись друг на друга, сольются в одно «заглохшее» дело, и все, даже самые борзые журналисты, отмахнутся от него, как от надоевшей осенней мухи…

– А если в скандале, пусть и косвенно, будут замешаны члены правительства, то пожар раздувать никто не станет, а праведный гнев общественности можно опять направить на коммерсантов, готовых отечество с молотка пустить, что является сущей правдой, – развил мысль Савелова Павел Иванович. – Таков твой расчет, подполковник?

– Так точно. Генерала Толмачева тогда можно будет обвинить лишь в плохом подборе кадров на периферийные должности, а за это, как известно, погоны не снимают.

– А как быть с подбором преданного офицера на должность руководителя липовой компании? – криво усмехнулся генерал. – Дураки, добровольно сующие голову под гильотину, ныне перевелись, а приказать тут не прикажешь…

– Чтобы не привлекать к операции лишних людей, при определенных условиях этим офицером могу быть я, – уронил Савелов.

– При каких условиях? – оживился Павел Иванович.

– Жену с сыном заранее переправить за рубеж и обеспечивать их проживание там столько, сколько понадобится. А в случае моей гибели или… тюрьмы определить им содержание для достойной жизни, – ответил Савелов.

– И все? – удивился Павел Иванович.

– Все.

– Почему идешь на это?

– Как говорят французы: «Когда цель оправдывает средства, не приходится выбирать между гильотиной и Бастилией».

– Хороший ответ, – оценил Павел Иванович. – Что скажешь, брат?

– Боюсь я простых решений, – выдавил генерал. – Но если подполковник Савелов для себя все решил, то можно, думаю, приступить к разработке операции… Кстати, дадим ей кодовое название «Рухлядь».

– Есть приступить к разработке операции под кодовым названием «Рухлядь», – отчеканил Савелов и, чтобы дать пообщаться братьям наедине, попросил: – Разрешите подождать вас в машине, товарищ генерал?

– Валяй, – кивнул генерал и хмуро посмотрел ему вслед. – Предложение его дельное, и делу он предан, а все же чую я в нем какую-то червоточину, – вздохнул он. – Убей – чую, что какой-то не наш он. Потому и с согласием на твое предложение я ломался. Исполнителей, понимаешь, в башке прокручивал… Эх, был бы жив майор Сарматов!.. Но, как говорится, на безрыбье и рак рыба. Рискнуть можно…

– Да, есть в этом сынке академика что-то не наше, – согласился Павел Иванович. – Но с другой стороны, как без них, интеллигентов-головастиков, в нашем деле обойтись? Вон как он ситуацию быстро прокачал и результат выдал. Компьютер, да и только…

– До результата дожить еще надо. – Генерал криво усмехнулся. – И памятника нам с тобой за тот результат не поставят.

– Что не поставят, так это точно, – кивнул Павел Иванович и, потеплев глазами, спросил: – Как там родительница наша?

– Смотрит съезды депутатов и голову пеплом посыпает. Проведал бы ее, а то наступит скорбный час – и проститься не успеешь.

– Что, к тому идет?..

– Все под богом ходим, – уклонился от прямого ответа генерал. – В родной костромской деревне лежать наша матушка желает, и все тут…

– А где нам с тобой лежать придется, Сергей? – вырвалось у Павла Ивановича.

– На все воля божья. Куда-нибудь кривая кляча истории вывезет, – тряхнул сединой генерал. – Хотя на тюремном погосте все же не хотелось бы.

– Мы с тобой – люди казенные, брат. И присягали мы не шушере партийно-хозяйственной, а нашим русским мужикам и бабам.

– Было бы не так, не влезал бы я в твои авантюры, – перебил генерал и протянул руку для прощания. – Буду держать тебя в курсе операции. Бывай, брат!

– Бывай, Сергей. И обеспечь прикрытие подполковнику и… и полный контроль над его действиями.

– По мере моих возможностей, брат, – от порога бросил генерал. – Полагаешь, что академический сынок может обернуться двустволкой?

– Береженого бог бережет, – усмехнулся Павел Иванович.

* * *

И снова стелется под колеса генеральской «Волги» мокрое шоссе и занудливый дождь заливает лобовое стекло. Отделившись от водителя стеклянной перегородкой, генерал Толмачев и подполковник Савелов ведут на заднем сиденье нелегкий разговор.

– Вадим, ты хоть понимаешь, с чем столкнешься? – хмуро спросил генерал.

– Поначалу с трудностями по скрытым ночным перегонам эшелонов с танками из Сибири на ближние промежуточные склады, поближе к какому-нибудь портовому городу, например к Новороссийску.

– Это не трудности! – отмахнулся генерал. – Американские спутники враз засекут перегоны, но мы их оправдаем плановым ремонтом бронетехники и заменой устаревшего вооружения. Но почему ты предлагаешь Новороссийск?

– Кому придет в голову, что под носом у турок через Босфор и Дарданеллы мы решимся гнать корабли, набитые танками?

– А ежели придет?.. Ладно, Вадим, – вздохнул генерал, – турки турками, но меня больше беспокоят не они и даже не цэрэушники, а смежники из нашей родной Конторы. Это тебе не турецкие погранцы, на бакшиш не клюнут…

– Сергей Иванович, – наклонился к нему Савелов, – в Архангельске и Мурманске необходимо имитировать параллельные операции, отвлекающие от основной. Танки там надо перевооружать, подкрашивать, а потом, особо не таясь, грузить на корабли и по Севморпути гнать обратно на Дальний Восток. Исполнители, разумеется, об основной операции не должны догадываться.

– Подсадные утки? – хмыкнул генерал. – Это мысль, но надо подумать, надо подумать… Когда-то похожий трюк нам удался с переправкой ракет на Кубу. Но и ЦРУ с тех пор, не без нашей помощи, многому научилось…

* * *

Вся сознательная жизнь генерала Толмачева прошла в противоборстве с ЦРУ и разведками стран НАТО. Это было и его судьбой, и его служебным долгом. Во многих странах планеты, где насмерть схлестывались интересы США и СССР, тайно действовали боевые группы генерала. Они состояли из самых отборных бойцов, говорящих на нескольких языках, умеющих выполнять боевые задания против любого противника и любым оружием, на земле, в воздухе, на воде и под водой, в тропиках, пустынях и арктических льдах. Но главное, его люди в любых условиях умели умирать молча, унося с собой доверенные им тайны.

Даже высокопоставленные руководители КГБ в деталях не знали методов подготовки таких групп и особенностей проведения ими дерзких, порой граничащих с безумием, операций.

Людей в эти спецподразделения Толмачев отбирал лично – одного из тысячи безусых лейтенантов во всех родах войск. Предпочтение отдавал выходцам из устойчивых офицерских династий и потомственных казачьих семей, справедливо полагая, что они унаследовали от предков тысячелетний опыт жесточайших войн.

Фамилии отобранных сразу изымались из всех актов гражданского и военного состояния. Они навсегда переставали существовать для общества, а многие и для своих близких. Их последующая боевая, интеллектуальная и психологическая подготовка занимала пять-шесть лет, что служило залогом минимальных потерь при выполнении ими боевых заданий.

Быстрее шла подготовка тех групп, чей костяк составляли офицеры, уже успевшие вдохнуть трупный смрад и кислый тротиловый запах в ангольских и мозамбикских джунглях, в никарагуанских москитных болотах, в горах Ливана и пустынях Сирии. Но и их подготовка на засекреченных таежных и пустынных полигонах занимала не менее трех лет, после которых на долю таких групп выпадали самые неблагодарные и рисковые задания государства.

В прошлом году при выполнении задания особой государственной важности одна из таких групп – группа майора Сарматова – фактически была предана политическим руководством страны и вся, кроме капитана Савелова и старшего лейтенанта Шальнова, погибла в горах Гиндукуша. Это была самая тяжелая потеря за все годы существования тайного департамента генерала Толмачева. Тяжелым камнем лежала эта неудача на душе генерала. По строгой инструкции фамилии и боевые дела погибших при выполнении заданий не расшифровывались и уходили в полное небытие; таковы были правила их жестокой мужской работы во имя интересов государства.

В последние три года генерал Толмачев не хуже своего брата понял, что развал великой Империи под названием Советский Союз неотвратим, если срочно не принять экстраординарных спасительных мер. Но кремлевские стратеги, провозгласившие «новое мышление», высокомерно отмахивались от предупреждений руководителей Лубянки. В частности, и о том, что доллары ЦРУ, словно зараза, разлагают партийно-хозяйственную верхушку союзных республик, что в них, как на дрожжах, растет пробудившееся националистическое подполье, открыто провозгласившее своей целью выход из Союза, и почти столь же открыто – махровую русофобию.

Не менее тревожная обстановка, по его мнению, складывалась и в самой России. Тяжкий груз прошлых ошибок и преступлений, бессовестная демагогия, постоянное вранье и неспособность КПСС к самореформированию, полное отсутствие политической воли у руководителей государства предопределяли теперь трагическое развитие событий.

Заполнившие в последние годы кремлевские и министерские коридоры – под личиной экономических и иных советников – кадровые американские и английские разведчики, несмотря на протесты Лубянки, свободно перемещались по всей стране и даже получили неограниченный доступ к засекреченной оборонной и технологической информации. Уже не таясь, обещаниями о райской жизни «советники» переманивали в Штаты и в Европу ведущих ученых-оборонщиков, аспирантов технических вузов и даже подающих надежды студентов. С подачи «советников» телевидение и средства массовой информации, под прикрытием принятого Съездом народных депутатов закона о свободе слова, буквально культивировали ненависть к армии и к КГБ и в то же время совершенно замалчивали их роль в предотвращении многих событий, грозящих кровавыми последствиями не только нашей стране, но и всему миру. «Ослабленного болезнью льва стремится лягнуть даже облезлый осел», – читая прессу нового Смутного времени, с горечью вспоминал генерал восточную мудрость.

Понимая, что в поединке с ЦРУ счет теперь не в пользу КГБ, сам генерал Толмачев тем не менее сдаваться на милость «советников» не собирался. Он считал, что, каким бы ни было будущее России и какие бы идеи ни исповедовали ее вожди, выживать ей придется в жестоком мире, который с развалом последней Империи станет еще более безумным и непредсказуемым. Значит, России и впредь будут необходимы профессионалы, ставящие ее безопасность выше личных интересов и даже выше своей жизни.

И еще. Привыкший за многие годы работать на опережение противника, генерал Толмачев понимал, что на безопасность будущего государства надо начинать работать сейчас, немедленно, пользуясь грызней новой элиты за власть и собственность да неразберихой Смутного времени. Неожиданное предложение брата о тайной поставке оружия во враждебную Америке ближневосточную страну соответствовало собственным планам генерала. Привыкший тщательно обдумывать свои решения, он, хоть и не без колебаний, принял его, полагая, что в случае успеха будет заложен первый камень в здание безопасности будущего государства Российского. Кроме того, операция «Рухлядь» могла стать очередным раундом его личного поединка с ЦРУ. Поединка длиною в почти всю его сознательную жизнь.

* * *

Когда за окнами машины замелькали дома Кутузовского проспекта, генерал повернулся к молчащему Савелову.

– Главную линию операции, Вадим, считай, мы с тобой прокачали… Хоть нам и запрещено проводить акции на собственной территории, но без прикрытия ее нашими людьми тут не получится. Особенно на заключительной стадии. Учти это при разработке плана.

Савелов посмотрел на генерала с удивлением.

– Но, Сергей Иванович, тогда в случае провала вам будет невозможно доказать свою непричастность к ней.

– Раз идет такая пьянка, режь последний огурец! – зло усмехнулся генерал. И добавил: – Кроме того, слушай сюда, подполковник Савелов, руководство операцией «Тамплиер» я с тебя не снимаю. По тем же соображениям – чтобы не привлекать лишних людей. Через наших агентов в Германии параллельно форсируй отделку баронского гнезда, и пусть они там не жалеют денег на новейшие средства связи. Думаю, тебе стало понятным из нашего разговора с братом, что операции «Тамплиер» и «Рухлядь» можно считать вытекающими одна из другой?

– Я понял это, товарищ генерал. Если удастся сохранить голову, приложу все усилия…

– Думай, крепко думай, подполковник, как ее сохранить.

– У старлея Бурлакова из группы Сарматова поговорка была: «Рожденный быть повешенным не умрет от перепоя».

– Нет Сарматова! – резко вскинул голову генерал. – Приказываю вычеркнуть его из памяти.

– Не требуйте от меня, Сергей Иванович, большего, чем могу, – уронил Савелов и отвернулся к стеклу.

– Не заматерел ты еще! – покачал головой генерал. – В нашем с тобой поганом деле всех Сарматовых и Бурлаковых помнить – крест на душу брать. К земле тот крест придавит, не разогнешься!

Савелов лишь вздохнул в ответ.

Что и говорить, груз, который он на себя добровольно взваливает, не легче сарматовского, покосился на него генерал. Может, сказать ему о странной информации, поступившей из Юго-Восточной Азии, подумал он, но остановил себя: пусть пока спит спокойно…

Москва

29 сентября 1990 года

Недели две назад дешифровщики положили на стол генерал-лейтенанта Толмачева донесение от пакистанского агента Каракурта, отправленное по передатчику моментального сброса информации. Полтора года молчавший Каракурт вдруг ни с того ни с сего заговорил. Он сообщил, что год находился в служебной командировке и не мог без риска разоблачения выходить на связь. Агент информировал, что повышен по службе в пакистанской разведке ИСИ и отныне имеет доступ к ядерным секретам своего государства. В конце сообщения он доносил, что неким офицером ЦРУ, агентурная кличка Ястреб Востока, ведется активная разработка неизвестного, являющегося, предположительно, бывшим офицером КГБ. В настоящее время этот неизвестный под именем Джон Ли Карпентер находится на излечении в монастыре «Перелетных диких гусей» в пригороде Гонконга.

Чем болен неизвестный и каковы успехи Ястреба Востока в его вербовке, Каракурт не докладывал. Толмачев знал, что за последние годы до конца не выяснены судьбы лишь трех офицеров, и все они, как назло, из его, генерала Толмачева, Управления – старшего лейтенанта Бурлакова, капитана Хаутова и майора Сарматова. Есть веские основания считать всех троих погибшими в Афганистане.

Генерал хорошо понимал, что если кто-то из троицы чудом выжил в том афганском аду и попал в разработку к американцам, то это провал. Самый крупный провал за все время работы. Хоть все трое – народ не слабый, но в ЦРУ владеют самыми современными методами развязывания языков. Если так, то уже давно поднялся бы визг о грязных операциях КГБ за рубежом, но ЦРУ молчит, значит, не все там у них ладно.

Толмачев никогда не доверял своему агенту Каракурту, готовому работать за деньги на любую разведку мира. Мразь продажная, понимает, что мы ему не доверяем, но с какой-то паскудной целью настырно пытается возобновить контакты с нами. С какой целью? – спрашивал он себя.

Генерал интуитивно чувствовал, что выход агента на связь и его информация о вербовке бывшего офицера КГБ американской разведкой каким-то образом связаны между собой, но каким?.. И наконец, кто из троих офицеров его Управления Ястреб Востока? Ответы на эти вопросы найти было необходимо. Кроме того, сообщение, что Каракурт получил доступ к ядерной программе Пакистана, несмотря на недоверие к самому агенту, все же представляло исключительный интерес.

В тот же день из Москвы ушли две шифровки: одна резиденту в Пакистане с приказом проверить доступ Каракурта к ядерной программе его государства, другая резиденту в Гонконге с заданием – раздобыть всю возможную информацию о некоем Джоне Ли Карпентере. Помимо этого резиденту поручалось, по возможности, заполучить его фото и отпечатки пальцев.

Собрать какую-либо информацию о человеке по имени Джон Ли Карпентер, находящемся на лечении в монастыре «Перелетных диких гусей», резиденту не удалось, по причине полной закрытости монастыря от посторонних глаз и ушей и отсутствия сведений о нем в полиции Гонконга. Но, несмотря на это, его люди под видом бизнесменов из Европы, интересующихся методами традиционной восточной медицины, все же проникли в монастырь. Через неделю фотография и отпечатки пальцев фигуранта прибыли с дипломатической почтой в Москву.

На добротном цветном снимке, на фоне монастырских построек стоял в расслабленной позе мужчина-европеец в желтом монашеском кимоно, с самурайским мечом в руках. Обрамленное короткой бородой с сильной проседью лицо мужчины было изуродовано страшными шрамами.

– Что дала экспертиза? – вскинул генерал глаза на полковника – начальника криминалистического отдела.

– Лицо этого монаха так перепахано рубцами, будто он побывал в мясорубке, – ответил тот. – Шрамы на надбровных дугах, переходящие на щеки и виски, не дают нам возможности даже идентифицировать его национальность по разрезу глаз и строению ушных раковин. Но, в любом случае, это не Хаутов и не Бурлаков.

– Яснее?..

– Хаутов – ярко выраженный северокавказский тип, с черными как смоль глазами. Старший лейтенант Бурлаков – скуластый, тюркского типа, с выдвинутой вперед нижней челюстью. А этот, который на снимке, можно сказать, ариец, белокурая бестия…

– Остается майор Сарматов? – Генерал потер ладонью грудь в области сердца.

– Не могу сказать ничего определенного, – пожал плечами криминалист.

– А пальчики?

– Пока не поддаются идентификации, товарищ генерал. Или они у фигуранта специально стравлены, или побывали в огне. Но со временем они все равно восстановятся. Полной уверенности у меня нет, но есть еще довод против того, что это Сарматов, – возраст. Человеку на снимке не менее пятидесяти пяти – пятидесяти семи, а Сарматову под сорок.

– Думаешь, значит, что наш Федот – не тот? – с некоторым облегчением переспросил генерал.

Криминалист развел руками.

После его ухода генерал приказал адъютанту вызвать к нему подполковника Савелова и старшего лейтенанта Шальнова.

Шальнов явился в полдень.

– Набираешься ума-разума, старлей? – шутливым тоном спросил генерал.

– Ум, думаю, дается богом, товарищ генерал-лейтенант, – ответил тот и нахально добавил: – Если его нет, то никакая академия не поможет…

– Не ершись, не ершись, старлей, а взгляни-ка на этого человека, – осадил его генерал и протянул фото. – Похож этот гомо сапиенс на горячо любимого тобой майора Сарматова?

Шальнов впился глазами в фотографию, но через минуту разочарованно протянул ее назад:

– Разыгрываете, товарищ генерал-лейтенант? Ни малейшего сходства!..

– Разыгрываю, разыгрываю, – добродушно проворчал тот. – Вызвал, чтобы ты доложил про успехи в учебе.

– Вы хотели сказать – про успехи на колхозном поле?..

– Ах, да!.. Совсем забыл, что твою академию тоже на уборку картошки гоняют. Что скажешь про нынешний урожай?

– Плохой, товарищ генерал. Лето гнилое было.

– Ну, а как твоя двойня?

– Растет, как положено.

– Помощь с квартирой или еще с чем таким требуется?

– Никак нет, товарищ генерал-лейтенант.

– На нет и суда нет… Больше не задерживаю. Если что – заходи, потолкуем за жизнь, философ.

– Разрешите идти?

– Иди, иди, Андрюха два уха.

Подполковник Савелов явился ближе к вечеру.

– Вадим, тебе никого не напоминает этот человек? – положил перед ним фотографию генерал.

– Никого, – пожал плечами тот. – А в чем дело, Сергей Иванович?

– Один наш зарубежный информатор утверждает, что монах, изображенный на фотографии и проживающий в настоящее время в монастыре «Перелетных диких гусей» в Гонконге, находится в разработке у некоего неизвестного нам офицера ЦРУ по агентурной кличке Ястреб Востока.

– Не слышал о таком…

– Не о Ястребе речь. Есть мнение, что вот этот монах не кто иной, как наш майор Сарматов.

Савелов снова, до рези в глазах, всмотрелся в лицо человека на фотографии.

– Лапша на уши! – наконец разочарованно выдохнул он. – Во-первых, этот человек – не Сарматов. Во-вторых, в ЦРУ не идиоты – вербовать человека с такой вот… с такой исключительной внешностью!..

– Логично, – кивнул генерал. – Но почему ты уверен, что он – не Сарматов?

– Уменьшенную копию Игоря Сарматова я каждый день вижу у себя дома, – усмехнулся Савелов и отвел глаза в сторону.

– Не понял?..

– Я имею в виду его сына Платона, – нехотя пояснил он.

Толмачев поспешил переменить тему:

– Как развивается операция «Рухлядь»?

– Последний эшелон с танками без происшествий прибыл из Сибири на нашу ремонтную базу под Саратовом. Приступили к их перекраске и замене устаревшего вооружения и средств связи. Если с флотом будет порядок, недели через три начнем гнать эшелоны с модернизированной «рухлядью» в Новороссийск. Такая же картина в Мурманске и Архангельске. Туда под разными предлогами зачастили западные дипломаты и журналисты. Было бы полезно время от времени для тумана шугать их оттуда или, на худой конец, снабжать дезой.

– Подумаю, подумаю… А что сообщишь про «баронское гнездо»?

– Работы по его оснащению средствами связи будут закончены через две недели, и законный владелец может получить ключи от всех башен замка.

– Кстати, – спохватился генерал перед уходом Савелова, – мне фотографии этого мистера Карпентера размножили…

– Какого Карпентера?..

– Так якобы зовут того человека, что я тебе показывал, – пояснил генерал, вкладывая в руку Савелова фотографию. – Я слышал, жена у тебя пластической хирургией вроде бы занимается.

– Кандидатскую готовит…

– Вот пусть и прикинет на досуге, как из рожи такой страхолюдины сделать что-нибудь похожее на человеческое лицо. Но кто он и где обретается, знать ей, понимаешь, не положено. То – служебная тайна.

– Слушаюсь, товарищ генерал! – сухо кивнул Савелов, пряча в кейс фотографию. – Разрешите быть свободным?

– Будь свободным, – протянул ему руку Толмачев.

Козырнув, Савелов вышел из кабинета. Он не был в восторге от просьбы генерала показать фотографию Рите, хотя и понимал, что тот прав. В разведке мелочей не бывает, а за каждый твой, даже на первый взгляд незначительный, промах, спровоцированный умным противником, потом расплачиваются жизнями многие люди…

Злополучную фотографию Савелов как бы невзначай показал Рите после ужина, когда в детской угомонился маленький Тошка.

– Маргош, тут по твоей хирургическо-пластической части… Можно ли из лица этого Квазимоды сделать что-нибудь такое, чтобы люди от него не шарахались?

Рита взглянула на фотографию и пожала плечами:

– Случай интересный, но Алена Делона из него не получится… Присылайте его в нашу клинику, посмотрим, чем ему можно помочь.

– Не к спеху. Квазимодо обитает пока где-то за бугром, но сие есть тайна великая…

– Где его так разукрасили?

– И сия тайна мраком покрыта, – развел руками Савелов. – Кстати, он тебе случайно никого не напоминает?

– Мне? – удивилась Рита. – А кого он должен мне напоминать?

– Шучу! – засмеялся Савелов.

Забугорный информатор, выдавая какого-то изуродованного монаха за Сарматова, вешает нашей Конторе лапшу на уши, размышлял он, лежа в постели рядом с Ритой. Ну, в его-то играх, подполковник Савелов, без тебя разберутся, тебе в своих разобраться бы, в недобром предчувствии подумал он. Еще неизвестно, какие сюрпризы ждут тебя на последней стадии операции «Рухлядь», черт бы ее побрал!..

Не спала и Рита, вздыхала порой о чем-то своем, неведомом ему.

– Маргош, а ты готовишься к отъезду в неметчину? – поинтересовался он.

– Готовлюсь… – неохотно отозвалась жена. – Все хотела поговорить… Мне бы пока обойтись без неметчины, а, Вадим? На носу защита диссертации…

– Не получится, родная, – вздохнул Савелов и провел ладонью по ее шелковистой коже. – С работой по твоему пластическому профилю наши люди там уже договорились… Клиника известного профессора Хенке. Думаю, договоримся и о защите диссертации…

– «И да последует жена повсюду за мужем своим и не оставит его в горестях, нищете и болезнях», – пробормотала Рита, отворачиваясь.

Ты моя, и я тебя никому не отдам, с нежностью думал он. Никому другому, кто посмеет ворваться в нашу с тобой жизнь. Даже Сарматову, если он тогда не погиб… Но он погиб. Не подумай чего, родная, в том нет моей вины. Так распорядилась судьба-индейка. Сам Сарматов звал судьбу кошкой драной, вспомнилось вдруг Савелову.

– Бока у кошки драные, да зубы с когтями острые, – сказал тот однажды. – С кем-то она пушистым котенком играется, а на кого-то тигром лютым бросается…

* * *

Рите, делающей вид, что спит, в который раз вспоминался яростный ночной бой на берегах тропической реки, разделяющей два маленьких латиноамериканских государства. В глубине кофейных плантаций на одной стороне реки полыхали постройки, зловещие языки пламени лизали мешки с кофе, с трескучим грохотом рвались мины и гранаты. Черная стена сельвы на противоположном берегу озарялась яркими всполохами, трассирующие пулеметные и автоматные очереди, отражаясь в черной воде, кромсали огненными стрелами землю. Потом в звуки боя вплелись мощные раскаты грома, и скоро кофейные плантации скрылись за проливным тропическим ливнем, который сбил пламя на мешках с кофе и смыл кровь с лиц убитых бойцов. А над ними в скорбном молчании стояли с непокрытыми головами русские солдаты во главе с Сарматовым…

Она заснула, и ей приснилась дневная сельва и берег полноводной никарагуанской реки. К ней, такой же голой, как и ее подруги, вдруг шагнул из сумеречной сельвы кто-то высокий, в черном резиновом костюме, и, зажав ей рот, прокричал в ухо что-то по-мужицки грубое. С трудом она узнала в нем Сарматова, хотела было ответить грубостью на грубость, но когда увидела перед собой его печальные глаза, то какая-то доселе неведомая ей колдовская сила вдруг закружила ее, будто в водовороте, и увлекла в их бездонную глубину.

И странно: она совсем не чувствовала стыда за свою наготу. Напротив, ей нравилось, что он смотрит на нее и грубыми солдатскими ладонями касается трепещущего от сладкой истомы тела.

Потом он оторвал от нее руки, и десятка полтора человек в черных резиновых костюмах, как привидения появившиеся из сельвы, вслед за ним ушли в черную глубину реки, кишащей аллигаторами и прочей опасной тропической нечистью.

Всю ту ночь, терзаемая нехорошим предчувствием, она с подругами до боли в глазах всматривалась в сельву на противоположном берегу, озаряемую заревом далекого пожара. Подруги не смогли увести ее, даже когда на сельву обрушился стеной тропический ливень.

А на следующий полдень люди-привидения неожиданно появились из речных водоворотов и вытянули на болотистый берег чье-то безжизненное тело. Она сразу поняла, что беда случилась именно с тем, кто сжимал ее вчера в своих жестких ладонях, и закричала лютым криком, каким кричит в заснеженных русских лесах волчица перед разоренным охотниками, окровавленным логовом, в котором не увидеть ей больше своих щенков-несмышленышей. И проснулась…

От сдавленного вскрика жены проснулся и Савелов, приподнял от подушки голову, но она успокоила его прикосновением руки, и он снова погрузился в крепкий предутренний сон. Отгоняя тяжелые, удушливые воспоминания, Рита еще с полчаса металась по влажной от слез подушке и, боясь их повторения, накинула халат и направилась в ванную комнату.

В детстве Рита мечтала стать художником-портретистом или скульптором и даже закончила при одном из московских высших художественных училищ элитную детскую школу, в которой маститые педагоги прочили ей великое богемное будущее. Но ее номенклатурные родители сочли, что вольнодумная и расхристанная богема не место для их и без того не в меру строптивой дочери, и настояли на медицинском образовании. О чем, впрочем, Рита потом ни разу не пожалела.

На последних курсах медицинского института Рита неожиданно для всех и даже для себя увлеклась пластической хирургией. После защиты диплома она, по протекции отца, получила направление в строго засекреченную медицинскую лабораторию, которая была в исключительном ведении «боевого отряда партии». Немногие люди, которые знали о существовании сей лаборатории, шепотом называли ее между собой «Фабрикой грез», и для этого были все основания.

Здесь за несколько недель могли превратить крепкую деревенскую бабу в утонченную аристократку и светскую львицу, одарить девчонку с пыльных московских окраин внешностью знаменитой американской кинодивы, чтобы потом, при удобном случае, подложить ее в постель зарубежному дипломату или фирмачу. Светила сей лаборатории успешно «производили» двойников стареющих лидеров и своей родной, и «братских» партий. Кроме того, они умели до такой степени изменять внешность провалившимся за рубежом разведчикам, что тех потом можно было спокойно внедрять в разведслужбы государств, которые годами безуспешно разыскивали их по всему миру.

Провалов «Фабрика грез» за все свое долгое существование не знала. Имена и биографии ее клиентов были строжайшей государственной тайной. Сотрудникам «Фабрики» категорически запрещалось вступать с ними в личный контакт, а также разглашать медицинский профиль их лаборатории.

«Обработка» клиента начиналась с его фотографирования и портретных зарисовок, выполняемых профессионалами-рисовальщиками. Затем эти материалы утверждались где-то «в сферах», по ним-то и работали хирурги-пластики «Фабрики грез».

Так что природный дар Риты к рисованию, полученные ею в художественной школе навыки скульптора пригодились на «Фабрике грез» не меньше, чем медицинское образование. Услуги штатных художников-профессионалов ей не требовались – после ряда удачно проведенных ею операций, отмеченных «в сферах», она работала исключительно по собственным портретным наброскам.

Выйдя после холодного душа на кухню, Рита несколько минут постояла перед раскрытым окном, вслушиваясь в звуки просыпающегося города и сонное переругивание дворников, вылизывающих до блеска двор их элитного дома. Потом взгляд ее упал на фотографию человека с изуродованной внешностью, оставленную вчера мужем на кухонном столе.

Интересно, в каких жерновах побывал этот бедолага? – подумала она. Судя по выправке – военный. Может, в танке горел или в самолете. А может, просто пьяный заснул в постели с сигаретой?

Приготовив кофе, она уселась в кресло-качалку перед раскрытой дверью балкона и попыталась читать газету с речами депутатов на очередном съезде. Трескучая болтовня и апломб скоро надоели, и она стала наблюдать за хлопотами ласточек, то и дело подлетавших к гнезду, прилепившемуся под потолком лоджии. Из гнезда несся отчаянный писк голодных птенцов.

Однако человек на фотографии снова и снова притягивал ее внимание. Она еще раз вгляделась в снимок. И чем больше всматривалась в изуродованное лицо человека, тем больше ей хотелось увидеть это лицо без ужасающих шрамов, в его природном виде.

Не в силах бороться с искушением, Рита принесла из кабинета карандаши, краски, рабочий блокнот и, десятым чувством ощущая, что вступает на заминированную полосу, принялась за работу. Подобно реставратору, освобождающему от наслоений чужой краски полотно великого мастера, она штрих за штрихом восстанавливала облик неизвестного мужчины – избавляя его от шрамов и глубоких морщин, возрождая в соответствии с характером мышц лица скулы и надбровные дуги, разрез глаз и губы.

Когда через час работа была закончена, Рита прислонила полученный портрет к спинке стула и, отойдя на несколько шагов, с трудом подавила вырвавшийся из груди крик. С листа белого ватмана на нее смотрел Игорь Сарматов, но не тот, которого она знала пять лет назад, а другой, со скорбными складками по краям жестких губ и с беспомощным взглядом то ли ребенка, то ли смертельно больного человека. И был он так похож на спящего сейчас в детской комнате сына, что она в суеверном страхе перекрестилась.

Дуреха! – придя в себя, разозлилась она. С того света не возвращаются, а он тебе, как живой, мерещится в метро, в подземных переходах, в окнах троллейбусов… Вот почему ты его выписала, психопатка несчастная. Чем психовать, лучше повтори рисунок, приказала она себе и, стараясь как можно точнее следовать анатомическому строению лица и головы человека с фотографии, снова лихорадочно погрузилась в работу. Однако, как ни старалась Рита абстрагироваться от воспоминаний, они снова навалились на нее. Снова из потаенных закоулков памяти выплыла их ливневая никарагуанская ночь со страстными объятиями и жаркими поцелуями. И почему-то вспомнился ей на сей раз рассказанный Игорем той грозовой ночью странный эпизод из его станичного детства.

* * *

Деда его, Платона Григорьевича, однажды по студеному ноябрьскому чернотропу просквозил в степи разбойный улан – ветер. Скрутила старого казака в одночасье поясничная лихоманка, а тут как назло не вернулась к ночи на баз щедрая их кормилица, безрогая пятнистая корова Комолка. Пьяница-пастух, из тамбовских переселенцев, что-то мыкал-икал, но объяснить толком пропажу коровы не мог.

– Эхма, растуды его, пьянчугу, в качель, сгинет добрая животина! – кряхтел на печи дед. – Чи зеленей объестся, чи таборное цыганье зараз нашу кормилицу обратает, аль, не ровен час, в степу лютую смерть от бирюков примет.

Не сказав ничего деду, бросился тогда восьмилетний пацаненок Игореша к колхозному конюху Кондрату Евграфычу и, размазывая по мордахе слезы с соплями вперемешку, выпросил у него председательского аргамака Чертушку, с которым на ночных табунных выпасах дружбу сердечную водил, последним сиротским сухарем делился.

Той ветреной, промозглой ночью обскакал Игореша на Чертушке всю окрестную озимь, прибрежные левады и овраги, но комолая корова как сквозь землю провалилась. Порой ему казалось, что она вон за тем бугром, вон ее силуэт у замета соломы маячит, а то блазнилось, будто порывистый низовой ветер доносит ее мычание из мелового лога, и он гнал Чертушку к тому замету и к тому логу. Но все было напрасно.

А в полночь-заполночь огляделся он по сторонам с вершины древнего скифского кургана и, не увидев нигде огоньков человечьего жилья, понял, что заблудился в промозглой степной глухомани.

– Куда ж нам теперь, Чертушка? – в страхе спросил он коня.

Чертушка лишь виновато покосился лиловым глазом, в котором отражались луна и раздерганные, зловещие облака.

После долгих бесплодных блужданий по ночной степи бросил Игореша повод на луку седла и залился горькими слезами. Не представлял он, как с дедом теперь выживать будут без комолой кормилицы. Работать в колхозе дед не мог, потому что шел ему уже девятый десяток, да и на колхозные трудодни-палочки как прокормиться?.. Надеяться на обычную для казаков заботу о стариках, вдовах и сиротах теперь не приходилось – почитай половину куреней в станице, взамен сосланных в Сибирь да сгинувших в войну казачьих семей, занимали ныне злыдни-переселенцы с Украины, Рязанщины и Тамбовщины – от них особой помощи не жди! Колхозное начальство само в голодранцах ходит, а к коммунистам на поклон дед не пойдет… По сей день он для них – царский золотопогонник и контра белогвардейская. Давно бы они схарчили его в подвалах НКВД, но из-за авторитета есаула Платона Сарматова власти опасались бунта казачьего. А перед войной сам Сталин стал заигрывать с казаками, даже отдельные воинские части казачьи учредил. Пять сыновей есаула Сарматова призваны были в те части, и все пять головы свои буйные на войне геройски сложили. Младший, отец Игорешки, пройдя всю Вторую германскую от звонка до звонка, сложил голову на чужой, на корейской войне. Подумал пацаненок об отце, которого никогда не видел, и еще сильнее полились из его глаз слезы.

Между тем, предоставленный самому себе конь вынес его к какому-то жнивью с длинными скирдами соломы.

– Куда нас занесло, Чертушка? – всхлипнул Игореша.

А конь в ответ тревожно заржал и закрутился на месте. Из чернеющего за скирдами оврага порыв ветра донес хриплое коровье мычание. Привстав на стременах, вгляделся пацаненок в ту сторону – и захолонула душонка его от липкого страха: между скирдами пластались над жнивьем стремительные тени…

– Волки! – понял он. – Комолку обкладывают, бирюки проклятущие! Выручай, Чертушка! – заорал Игореша, направляя коня к оврагу.

Аргамак, словно забыв вековечный лошадиный страх перед серыми хищниками, без понуканий застелился в бешеном намете им наперерез.

Тем временем волчье семейство прижало в овраге безрогую корову к сплошной стене колючего терновника, и молодые волки в охотничьем азарте разбойными наскоками полосовали ее бока. Отец семейства, матерый подпалый волк, уже готовился к последнему, роковому прыжку, чтобы показать молодняку, как надо одним махом резать коровье горло. Услышав нарастающий конский топот, подпалый отступил от коровы и злобно оскалил клыки для схватки с человеком.

Он уже спружинил сильное свое тело для прыжка, чтобы пластануть на лету клыками по сонной артерии на конской шее, но, увидев в седле ребенка, всего лишь на секунду помедлил с прыжком, однако ее хватило Чертушке, чтобы на полном скаку крутануться и садануть задними копытами в волчий бок. Подпалый отлетел в терновник и захрипел, выталкивая из разбитой грудины пенистую кровь.

С рыком метнулась к шее Чертушки мать-волчица, но аргамак взвился в свечку и с такой чудовищной силой опустил копыто в ее хребтину, что та враз хрустнула и переломилась, как сухостойная осина. Пацаненок перелетел через голову коня и повис на кусте терновника рядом с хрипящим подпалым. Бросились было к легкой добыче два молодых поярковых волка, но и им пришлось отведать копыт разъяренного Чертушки. Оставляя на колючках шерсть, молодые поярковые волки с тремя еще не заматеревшими прибылыми волчатами метнулись наверх. Там они, враз лишившиеся обоих родителей, сбились в полукруг и застыли на фоне раздерганных, подсвеченных луной облаков черными пнями-обрубками.

Поначалу Игореша принял в темноте глаза подпалого волка за сизо-черные терновые плоды, но когда облака открыли луну и овраг озарился зыбким зеленым светом, он, помертвев от страха, будто завороженный, не мог отвести своих глаз от подернутых кровавой мутью глаз издыхающего зверя. Ему показалось вдруг, в этой мути заметались сполохами две церковные свечки, и подпалый, прежде чем испустить дух, хочет сказать ему своим мутным взглядом что-то очень важное, самое важное из того, что он, вожак стаи, постиг за всю свою волчью жизнь. Десятым чувством пацаненок понимал, что надо немедленно отвести глаза от проникающих в самую его душу волчьих глаз, но сил на это почему-то не было. Глаза волка гипнотизировали его и лишали воли к действию. Но вот из пасти подпалого вырвался тяжелый предсмертный стон, и зверь, обнажив клыки, вывалил наружу окровавленный, подрагивающий язык. Полыхнув в последний раз ярким светом, угасли в его глазах мерцающие свечки, а зрачки, устремленные прямо в захолонувшую душу пацаненка, стали покрываться белесым налетом. Рванулся пацаненок, как чумной, от мертвых волчьих глаз и даже не почувствовал, как разодрал наискось левое надбровье об острый терновый шип.

Стараясь не смотреть в сторону мертвого подпалого, он один конец веревки, догадливо сунутой дедом Кондратом в переметную суму, накинул на коровью шею, другой привязал к луке седла, но вскарабкаться потом на высоченного коня так и не смог. Ноги и руки от пережитого страха стали ватными, кружилась голова, к тому же из разодранного надбровья хлестала кровь, застилая темной пеленой глаза. Содрогаясь от жалости к самому себе, Игореша без сил опустился к конским копытам. Он знал, что если сейчас потеряет сознание, то молодые волки, сторожащие с овражьего угора каждое его движение, враз сведут с ним счеты за своих мертвых родителей.

– Боженька, спаси и помилуй меня грешного! Спаси и помилуй! Спаси и помилуй! – прижимаясь к нависающей конской голове, взмолился он, вспомнив слова, с которыми в трудную минуту обращалась к богу умершая по весне его бабушка Фекла.

С верха оврага долетел протяжный вой – это молодые волки, задрав к лунному диску острые морды, завели по родителям поминальную волчью песню. От надсадного воя задрожала осиновым листом комолая корова, и даже по захрапевшему Чертушке волнами побежала знобкая дрожь.

И тут свершилось чудо… Уняв дрожь, Чертушка ткнулся теплыми мягкими губами в шею пацаненка и, встав перед ним на передние колени, наклонил к земле косматую гриву.

– С-с-спасибо!.. Ты услышал меня, боженька! – всхлипывал пацаненок, перекатываясь с конской гривы в седло.

Овраг остался далеко позади, но протяжный, с тоскливыми переливами вой осиротевшей волчьей стаи колотился то совсем рядом, за спиной, то впереди, то звучал из темноты откуда-то сбоку. По следу идут, проклятущие! – понял пацаненок. Не отстанут, пока своего не добьются.

Перепуганную корову волчий вой подстегивал, как пастух кнутом, она бежала во всю коровью прыть и, если вой раздавался рядом, жалась к Чертушке вздрагивающим боком и путалась у него под копытами.

Пацаненок время от времени собирался с силами и, привстав на стременах, в надежде увидеть огоньки жилья, до рези в глазах вглядывался в темень. Но вокруг простиралась лишь глухая степь, освещенная тусклым лунным светом. Скоро на лунный диск наползла рваная черная туча, стеной повалил мокрый снег. Косые полосы снежных зарядов в считаные секунды одели в белый саван степь, корову, лошадь и маленького всадника.

Чтобы не вылететь из седла от порывов ураганного ветра, пришлось Игореше завязать повод на луке седла и вцепиться двумя руками в конскую гриву, полностью вручив свою судьбу Чертушке.

Почувствовав свободу, конь трепещущими ноздрями втянул в себя воздух и крутанулся на месте, вслушиваясь в завывания ветра. Потом, круто изменив направление движения, уверенно шагнул навстречу борею и постепенно перешел на размашистую рысь. Корова старалась не отставать от него.

Уткнувшийся в конскую гриву закоченевший пацаненок догадывался, что ему надо полностью довериться умному животному. И еще он понимал, что если сейчас заснет, то свалится с коня и неминуемо погибнет в этой ревущей ураганной ночи.

А под утро, когда силы совсем уже оставили его и перед глазами поплыли цветные круги, Чертушка вдруг резко осадил на месте и призывно заржал. Из снежной круговерти донеслось еле слышное ответное ржание. Ошалелым мычанием откликнулась на него корова и, оборвав веревку, бросилась в ту сторону. Скоро из занимающихся предрассветных сумерек показались несколько всадников с дымными факелами в руках.

Позже пацаненок узнал, что это конюх Кондрат Евграфыч, встревоженный его долгим отсутствием, сгуртовал молодых казаков на его поиски.

При виде всадников цветные круги перед глазами пацаненка закрутились с бешеной скоростью и вдруг рассыпались на множество полыхающих осколков. А потом, в наступившем сразу же беспамятстве, похожем на падение в глубокий черный колодец, опять в упор смотрели на него собравшиеся из этих осколков желтые глаза издыхающего подпалого, и не было у него более сил уклониться от них…

Подскочившие казаки растерли его снегом, влили в рот какую-то обжигающую жидкость и завернули с головой в мохнатую горскую бурку.

– Гли-ка, у коровы шкура лоскутьями!.. Не иначе как с бирюками комолая встренулась… – слышались удивленные возгласы спасителей.

– Казаки, выходит, сарматовский малец отбил безрогую у волков-то, а?!

– Выходит, отбил… Добрый казак из пацана получится!

– В сарматовскую, крепкую породу, в сарматовскую! – одобрительно заметил Кондрат Евграфыч и, словно очнувшись, ударил себя по коленям: – Чем я думал, старый пень, когда в ночь искать скотину мальца наладил. Бог дал, обошлось, а зарезали б волки его аль жеребца колхозного – опять бы шкандыбать старому Кондрату по колымскому этапу…

– Все путем теперича, Кондрат Евграфыч, не причитай дюже! – ощерился калмыцкой стати молодой казак.

– Дюже не дюже, казаче, а нагайка Платона Григорьевича по моей дубленой шкуре, чую, зараз погуляет.

Так и вышло. Когда казаки внесли бредящего пацаненка к Платону Григорьевичу в курень, тот выслушал Кондрата Евграфыча и наотмашь полоснул по его горбатой спине нагайкой.

– Эх, мать твою! – сквозь зубы выругался он. – Коммунячьи тюрьмы, видать, научили тебя, Кондрат, кровь людскую дешевше коровьей ставить?..

– Ох, научили! – зло ухмыльнулся в прокуренные усы конюх. – Шаг вправо, шаг влево, Платон Григорьевич, и красная юшка зараз хлестанет из лба и из всех твоих остальных дырок… Итит в их партию мать! – люто скрипнул он гнилыми зубами.

Однако под застолье с самогоном, устроенное Платоном Григорьевичем по случаю спасения внука, конфликт между стариками был полностью исчерпан.

В тот же день Кондрат Евграфович привез на санях из тернового оврага двух матерых мертвых волков – подпалого с вываленным наружу языком и рыжую с проседью волчицу.

– Выдублю шкуры, Платон Григорьевич, и кожушок тебе из них сроблю, – пообещал он. – Волчья шерсть страсть как от позвоночного скрыпу помогает.

– Не кличь беду на мой курень, Кондрат, увози бирюков с база! – решительно потребовал Платон Григорьевич.

– Тю-ю, старый казачня, неужли волчачьей мести испужался! – удивился Кондрат Евграфович. – Теперича без папки и мамки бирючата зараз к калмыцким кочевьям подадутся…

– Плохо ты волчью породу знаешь, Кондрат! – оборвал его старый есаул и для острастки хлестнул нагайкой по сапогу. – Увози, не доводи меня до греха! Чем языком молоть, вези с конюшни на мой баз теплого конского навозу, а на ночь глядя накрой Чертушку кошмой и гоняй его до белой пены. Как кошма конским потом пропитается, не мешкая вези ее сюда.

– Знамо дело, – закивал Кондрат Евграфович, – обложить навозом, опосля завернуть в кошму, конским потом пропитанную, – первое лекарство при лихоманке.

Всю неделю, пока внук не пришел в сознание, Платон Григорьевич не отходил от его постели. Обкладывал его теплыми лошадиными «яблоками», два раза на дню заворачивал в пропитанную конским потом кошму, вливал сквозь стиснутые зубы горькие степные настои. А когда тот оклемался малость, старик потрогал красную полосу на его рассеченном надбровье и первым делом спросил:

– Ты это в беспамятстве про какие-то глаза все гуторил, внуче… А ну сказывай, как на духу, что там между тобой и бирюком стряслось?

– Когда бирюк умирал, он мне все в глаза смотрел, деду, – обкусав коросту на губах, ответил тот.

– А ты ему? – вскинулся дед.

– И я ему в глаза смотрел…

– От-то, беда на долю сиротскую – хуже полыни горькой! – затосковал сразу дед. – Отвести очи-то надо было, да тебе ли, несмышленышу, ведать о том…

– О чем ты, деду?

– Истинную правду тебе скажу, Игореха, а ты во все уши слушай. – Платон Григорьевич перекрестился на передний угол. – В старину, когда, значит, на войну казаки шли, то походного атамана себе выбирали. «Любо», стал быть, на майдане ему кричали. Опосля, если воля на то его атаманская была, молодые казаки затравливали в степу матерого бирюка. Пока тот бирюк кончался, атаман в глаза его неотрывно смотрел…

– Зачем?

– Стал быть, по древнему казачьему поверью, кончаясь, бирюк душу свою волчью передает тому, кто последний раз в его очи глянет.

– Брехня то, дедуня!..

– Брехня не брехня, а тот атаман царю-батюшке победу на конце клинка подносил. Нахрапом в бою он брал, хитростью волчьей да коварством, а первей всего, внуче, тем, что ни к своим братьям-казакам, ни к супротивнику-басурману пощады и жалости он не ведал. Война тому атаману – что мать родна делалась. Худо в том, внуче, что для жизни станишной, мирной он потом совсем пропащий был, хуже каторжанина. Потому по возврату с войны на том же самом майдане, стал быть, казаки зарубали таких атаманов, а потом в мешке в Дон с крутояри бросали.

– З-з-зачем?.. – округлил глаза пацаненок.

– Штоб они опосля одной войны на другую войну и всяческие безобразия народ станишный не баламутили, как зимовейские атаманы Стенька Разин да Емелька Пугачев, да еще атаман бахмутский Кондрашка Булавин.

– З-з-значит, когда я вырасту, у меня душа будет в-в-волчья?! – залился горючими слезами пацаненок. – Тогда мне жить не мож-ж-жно, дедуня!

– Про душу волчью, може, и впрямь брешут, – провел натруженными пальцами по его рассеченному надбровью дед и тихо добавил: – Все ж наказ мой тебе таков: что в овраге промеж вас с волком сгоношилось, при станишниках языком не мели, а вот про то, что зараз я тебе тут гуторил, как в года войдешь, чаще вспоминай, внуче.

– З-з-зачем?..

– Штоб никогда над твоей человечьей душой волчья душа верха взять не смогла, – вздохнул дед и, подойдя к переднему углу, стал истово молиться иконе Святого Георгия.

– Святой Егорий, казачий заступник, спаси и сохрани внука моего, Игоря Сарматова, на путях-дорогах его земных… – доносился до потрясенного пацаненка сбивчивый шепот старика. – Не дай ему одиноким волком прожить средь людей. Не дай ему быть волком к детям своим и чужим и к жене, богом ему данной… А коли выпадет на долю ему труд кровавый, ратный, не дай, Святой Егорий, сердцу его озлобиться злобой волчьей к врагам его смертным и супротивникам.

Через месяц Платон Григорьевич достал из сундука траченный молью, выцветший от времени есаульский мундир. Облачившись в него, после некоторого размышления надел он все свои Георгиевские кресты и повез пацаненка в город Тверь, где и постучался в высокие кованые ворота суворовского училища. Генерал – начальник училища – с уважением отнесся к его «егориям» и его есаульскому мундиру. Через два часа пацаненка вывели к Петру Григорьевичу в полной суворовской форме с алыми погонами на плечах. Обратный путь в свою степную станицу старый есаул проделал на подножке товарного вагона по причине полного отсутствия денег на билет. Через месяц простудившийся в дороге Платон Григорьевич умер на руках Кондрата Евграфыча. Так что не довелось больше Игорехе Сарматову свидеться с дедом. Но он, как бы ни ломала его потом судьба, никогда не забывал деда и того дедовского наказа…

* * *

Рита хорошо помнила горизонтальный шрам над левой бровью Игоря Сарматова, полученный им в детстве в ночном, заросшем терновником овраге. Вот он, этот шрам, на фотографии. Правда, теперь его прерывает свежая глубокая борозда, но он снова пробивается через нее и круто уходит к виску. Не доверяя глазам, она взяла лупу. Да, это был тот шрам, который душными никарагуанскими ночами гладила она своими дрожащими от неутолимого желания пальцами. А вот и начало второго шрама, уходящего под обводом желтого монашеского халата от шеи к ключице. Ей ли не помнить этот шрам?..

Когда люди в аквалангах вытащили полуживого Сарматова из кишащей аллигаторами тропической реки, она сама сделала скальпелем надрез, чтобы достать застрявший под ключицей осколок, потому что военврач отряда погиб накануне и сделать это больше было некому. И потом она много раз разглаживала и заклеивала пластырем этот затягивающийся шрам.

Между тем штрих за штрихом ложился на лист бумаги, и будто на проявляющейся фотографии снова появлялось лицо Сарматова… Поделать с этим Рита ничего не могла, как и не могла поверить, что это он, ее похороненный всеми Сармат. Он и никто другой.

Рисунок был почти готов, осталось лишь усилить растушевкой светотени, когда на кухню вошел проснувшийся Савелов. Как у застигнутой врасплох нашкодившей школьницы, первой ее реакцией было спрятать рисунок за спину, но Вадим, успев бросить взгляд на него, остановил ее руку.

– Глазам не верю!.. Не может быть, Маргоша!.. – изумленно воскликнул он. – Этот Квазимодо – Сарматов?

– Ничего не понимаю, Вадим, – растерянно сказала она. – Вероятно, со мной произошло то, что в психиатрии зовется фантомной памятью. Наваждение какое-то, мистика…

Он поставил рисунок жены рядом с фотографией человека со шрамами и, не найдя между ними ни малейшего сходства, облегченно рассмеялся.

– Да, дорогая, в Германии тебе действительно стоит показаться психиатру. Без очков видно, что у человека на фотографии нет и малейшего сходства с твоими рисунками. Кстати, наши эксперты тоже не идентифицировали его с Сарматовым, а они народ дотошный… и не склонный к наваждениям.

– Я ничего не утверждаю, Вадим…

– Ну и хорошо! Давай пить кофе…

Больше на эту тему не было сказано ни слова. Они молча выпили кофе, и Савелов отправился на службу.

В машине, на подъезде к Ясеневу, у него вдруг возникли сомнения в том, что карандашом Риты водила исключительно ее «фантомная память», но усилием воли он подавил их. Хоть она и профессионал, но, если трезво смотреть, выжить в том аду у Сарматова шанса не было. Ни одного, даже малого шанса, подумал он, но сердце сжалось от другой, пронзившей его мысли: господи, она ждет его и будет ждать всю жизнь!.. Тебе, подполковник Савелов, придется смириться с этим, как смиряются люди со стихийными бедствиями или болезнями.

В полдень его вызвал к себе генерал Толмачев. На вопросительный взгляд генерала Савелов положил на стол фотографию человека со шрамами и покачал головой:

– Моя жена сделала с этой фотографии несколько карандашных набросков по методике, принятой на ее «Фабрике грез», – все результаты отрицательные, товарищ генерал.

Тот, как показалось Савелову, удовлетворенно кивнул и убрал фотографию в стол.

– О нашем эксперименте никому ни-ни…

– Есть, товарищ генерал.

– Тебя интересовал флот под «рухлядь» в Новороссийске? – резко поменял начальник тему разговора.

– Пора определяться с деталями операции.

– Знаю, знаю. Корабли будут через десять дней. Я уже отдал приказ о командировании туда групп прикрытия. Народ в них все огни и медные трубы прошел. А ты завтра выезжай в Саратов и начинай грузить «рухлядь» на эшелоны.

– К заключительной стадии операции на отправных документах должны быть визы людей из правительства, – напомнил Савелов.

– Павел Толмачев человек точный и слов на ветер не бросает, – отрезал генерал. – Визы получены, но не обольщайся, Вадим, – цена им копейка в базарный день. Коли запахнет жареным, «люди из правительства» не то что от своей визы, от матери родной отрекутся.

Россия

Октябрь 1990 года

Глухомань ночи вспугнули быстро приближающиеся размытые косым осенним дождем прожектора тепловоза. Тусклые лучи скользнули по виткам колючей проволоки, натянутой по верху высокого бетонного забора, и уперлись в металлические ворота с белой надписью: «Не приближаться – запретная зона. Стреляем без предупреждения!» Тепловоз три раза простуженно просипел, ворота разошлись и пропустили длинный железнодорожный состав.

– Сорок восемь платформ, Эдди, – прислушиваясь к затихающему за забором шуму вагонных колесных пар, сказал худосочный молодой человек в дождевике, подойдя к раскрытой двери стоящей за кустами белой «Нивы». – Я снял, как он входил в ворота. Клевый снимок для разворота…

– Мы не знат, Аркашья, откуда есть поезд и что на него будут грузит, – остудил его из машины голос с сильным акцентом.

– Фома Неверующий!.. Говорю же тебе – танки…

– Один раз видет, а не сто раз слышат…

– Рассветет – через дырки в заборе увидишь.

– Рассветет – я должен быт очен далеко отсюда… Я не имей разрешения на выезд из Москва в Саратов…

– Тогда остается мой вариант, Эд. – Худосочный почему-то хохотнул. – Отсюда рукой подать, а дождь нам лишь на руку…

– О'кэй, Аркашья!

Мазнув фарами ближнего света по белым березовым стволам, «Нива» углубилась в лесополосу и скоро остановилась под раскидистым кустом орешника неподалеку от бетонного забора. Худосочный, укрыв дождевиком висевшие на груди фотоаппараты и видеокамеру, вылез из-за баранки и прислушался к реву танковых двигателей за забором. – Как пить дать, керосинки грузят!.. «Трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете…» – пропел он и показал на щель в заборе: – Мы пацанами вон через ту дыру лазили на их долбаный объект и яблони у них подчистую обтрясали.

– Аркашья, ти уверен проникат за забор? – с сомнением спросил пассажир – высокий белобрысый мужчина в кожаной куртке с надвинутым на глаза капюшоном. – Часовой пиф-паф, Лубянка международный скандал делает…

– Не дрейфь, Эд! – снисходительно усмехнулся худосочный. – Даже если они там видюшники поставили, все равно в таком дожде хрен что заметят.

– О'кэй! – кивнул пассажир и, приготовив фотоаппарат к съемке, вслед за худосочным шагнул к дыре в заборе…

Струи дождя заливали линзы прожекторов на вышках, высвечивающих площадку с двумя мощными погрузочными кранами «КАТО». Из подземных ангаров в сизом выхлопном дыму один за другим выползали окрашенные в желто-коричневые цвета пустыни приземистые танки и на полном ходу подкатывали к кранам. Такелажники сноровисто цепляли их крюками и давали крановщикам отмашку:

– Мало-помалу вира!..

Повисев несколько минут на тросах, танки с лязгом опускались в полувагоны с металлическими бортами, которые бригада плотников тут же наращивала досками-горбылинами. После этой операции промокшие до нитки солдаты-танкисты укрывали вагоны полотнищами мокрого каляного брезента. Громыхнув буферами, состав осаживал назад, и очередные пустые вагоны скрывали за своими бортами все новые и новые грозные приземистые машины…

– Охота тебе, командир, ночь торчать под дождем! – крикнул в ухо наблюдающему за погрузкой Савелову полный человек в брезентовом плаще, катающийся, как шар, по погрузочной площадке. – Я технику по всей форме сдал, ты по всей форме принял, подписи и печати на месте, так что иди в мой кабинет и придави до утра.

– Ничего, Иван Митрофанович, к дождям и морозам я привычный, – улыбнулся Савелов. – Чего не интересуешься, куда твоя техника предназначена?

– А мне зачем?.. Мне чтоб подписи и печати были, а там хоть в Африку ее, хоть в переплавку.

– Успеть бы загрузить до утра…

– Чин-чинарем погрузим и соломкой укроем, чтоб не простудились… Ха-ха-ха!.. На запасных путях подержим до вечера, а там забирай ее куда тебе надо. Сколько этих цыплят желтобрюхих мои орелики отсюда к вам в Афган отгрузили, не упомнить!

– Там она до сих пор по ущельям разбросана…

Договорить Савелов не успел – со стороны ангаров донесся резкий вой сирены, потом, совсем близко, раздался топот солдатских сапог и отчаянный крик:

– Стой!.. Стой!.. Стрелять буду!.. – Темноту в стороне забора разорвали стрелы трассирующей автоматной очереди, и скоро появился наряд солдат, толкающих перед собой человека в дождевике, с нахлобученным на глаза капюшоном.

– В кустах, сука, сидел, тащ полковник. Фотографировал, тащ полковник. По вспышке засекли, – доложил старший наряда, скуластый сержант. – Мы ему «Стой!», а он, мол, не имеете права и слова еще разные… Совки, мол, вы зачуханные, тащ полковник…

– Двое их было, – добавил второй солдат. – Второй, как козел, через забор сиганул и в лесополосу, а этот в кустах запутался…

– Обыскать! – рявкнул толстый полковник.

Из-под дождевика задержанного солдаты извлекли два фотоаппарата со вспышками и любительскую видеокамеру. Полковник, передавая Савелову аппаратуру, наткнулся на его хмурый взгляд.

– Отродясь в «запретку» никто не проникал! – виновато пробормотал он. – Мне, блин, перед пенсией «несоответствия должности», блин, как раз не хватало…

Из нагрудного кармана задержанного солдаты вытянули паспорт и журналистское удостоверение. Проглядев документы, Савелов резко спросил:

– С какой целью вы оказались в запретной зоне?

– Я фоторепортер Аркадий Колышкин! – с апломбом выкрикнул задержанный. – У меня задание редакции!

– Какой редакции?

– В командировочном удостоверении сказано какой!.. Столичной!

– Мать его, мне для полного счастья полосканья в его сраной газете недоставало! – Полковник чертыхнулся. – Ты уж полегче с ним, – попросил он Савелова, – а то распишет семь верст до небес, не отмоешься…

– Кто был второй? – шагнул тот к задержанному.

– Отказываюсь отвечать! Я буду жаловаться на самоуправство! Общественность имеет право знать, куда вы отсюда военную технику гоните. Цензура отменена. Не слыхали: гласность теперь в Совдепии…

– Хорошо подумал… про гласность и общественность? – приблизившись к нему вплотную, с закипающей злостью спросил Савелов. – Кто был второй, ну-у, говнюк?..

– Отвечу в милиции! – сорвался на истерику задержанный. – Требую милицию! Милицию!.. Милицию!..

– Ах, ты милицию захотел?! – Савелов показал на гусеницы разворачивающегося на месте танка. – Сейчас куском мяса станешь, не понял еще, придурок, а для милиции будет составлен акт о том, что фоторепортер Тютькин, выполняя задание редакции, при погрузке военной техники в запретной для гражданских лиц зоне проявил неосторожность, и все такое…

– Я Колышкин… А что «все такое»?

– А такое: заказывайте, коллеги, венки от месткома и парткома и про духовой оркестр не забудьте… Кто был второй, отвечай?

– А этого не видел! – фоторепортер кинул к носу Савелова согнутую в локте руку. – Аркаша Колышкин не какой-нибудь лох, а лауреат международных премий.

Савелов подмигнул полковнику.

– Под танк его, орелики! – сообразил старый служака.

Сержант с солдатом заломили руки отчаянно сопротивляющемуся репортеру и толкнули его к гусеницам, выворачивающим пласты чернозема.

– Что вы делаете! – заорал он и повернул бледное лицо к Савелову. – Эй, как вас там, вы в своем уме?!

– Прикажешь с тобой как с торбой писаной носиться? – усмехнулся тот. – Засунь лауреатский апломб в задницу и отвечай, кто с тобой был? – Тут крутанувшиеся в клубах сизого дыма гусеницы танка очень кстати бросили в лицо фоторепортера шмотья жирной грязи. – Говори!

– Я снимал для агентства «Рейтер»! – глотая слова, заторопился репортер. – Со мной был один американец. Оч-ч-чень хор-роший мужик, их м-м-московский корреспондент.

Полковник от его слов охнул и схватился за сердце.

– Имя американца? – заорал Савелов.

– Эдди Клосс. Его визитка в паспорте.

Савелов бросил взгляд на визитку и, не сбавляя напора, спросил съежившегося репортера:

– Давно его знаешь?

– Пять… Четыре дня.

– Как познакомились?

– Главный редактор газеты меня ему порекомендовал. Мне деньги позарез нужны.

– Где в Саратове остановился американец?

– Он не получил разрешения на поездку в Саратов. Мы из Москвы на машине и сразу после съемки должны были вернуться.

– Марка и номер машины?

– Иномарка. Номер не помню, кажется, дипломатический.

– Что нужно было американцу на объекте?

– Хотел убедиться, что танки отсюда идут в переплавку по договору о сокращении обычных вооружений в Европе.

– Понимаешь, лауреат, что тебе светит статья за измену Родине?

– Статья за измену? – вытаращился репортер. – Ну-у, вы крутые ребята, нашли лоха!..

– Лох взят сотрудниками КГБ на месте с поличным в момент совершения преступления, а в его фотобебихах все доказательства этого. Кроме того, лох помог агенту зарубежной разведки проникнуть на оборонный объект повышенной секретности.

Репортер, покрываясь смертельной бледностью, лихорадочно переводил затравленный взгляд с одного лица на другое.

– Разыгрываете, да?.. Кто ж знал, что он агент!..

– Номер машины американца, быстро, придурок! – потерял терпение Савелов.

– Не помню я.

– Сейчас вспомнишь…

По кивку Савелова солдаты снова толкнули репортера к танковым гусеницам.

– Машина моя, – глотнув едкого солярочного дыма, просипел тот. – Белая «Нива», МТ 68–39! Подарок тестя к свадьбе… Ее конфискуют, да?

– Как выглядит американец, во что одет?

– Белобрысый, высокий… Одет в кожаную куртку с капюшоном.

– Как в запретную зону проникли? – встрял с вопросом полковник.

– Я из этих мест, с детства все дырки в вашем заборе знаю.

– Кухарчук, сгною! – покрывая танковый грохот, заорал полковник. – Заткнуть, твою мать, все дырки в заборе!

– Есть заткнуть, твою мать, дырки в заборе! – кинул руку к фуражке подскочивший прапорщик и с двумя солдатами скрылся за пеленой дождя.

– Ох, неспроста этот щенок и американец в зону проникли, – предчувствуя неприятности по службе, кряхтел, как от радикулитной боли, полковник. – Навел кто-то, мать-перемать, с их перестройкой и гласностью!

– Иван Митрофанович, закончите погрузку, эшелон тщательно замаскируйте и под усиленной охраной отгоните на запасную ветку. Держите там на парах до дальнейших указаний из Москвы! – протянул ему руку Савелов.

– Понял, не дурак. А вы куда в дождь-то?

– В нее, Первопрестольную!

– Эх, жалкую! – вырвалось у полковника. – Моя Настась Терентьевна, поди, пельмешки накатала да ушицу сподобила.

– В другой раз, Иван Митрофанович, – садясь за руль серой «Волги», пообещал Савелов и кивнул на репортера: – Документы и его бебихи я забираю – проверим, что он там нащелкал… Самого, под мою ответственность, спрячь у себя так, чтоб никто о нем недели три не пронюхал. Повторяю, никто.

– Нешто не понимаю! – козырнул полковник и поднес к губам рацию: – Первый пост, выпусти с территории серую «Волгу».

– Эхма! – глядя вслед рванувшей с места машине, вздохнул он. – И ночь, и дождь, а службу казенную справляй, не сачкуй! Эй, Фролов, мать-перемать, легче стрелой майнуй, легче – троса порвешь! – вскинулся полковник, увидев закрутившуюся на стропах стальную громадину.

– А что мне будет, батя? – подал голос репортер. – Я неделю назад женился!..

– Он женился, говнюк мокрогубый!.. Родину за доллары!.. – сорвался полковник и по-мужицки, ударом в ухо опрокинул его в грязь. – Дырка в заборе!.. Обосрал перед пенсией на все войска! Мать-перемать, ты у меня еще пожалеешь, что на свет родился!.. Прапорщик Чернуха, в подвал второго ангара его, и чтоб о нем глухо было, как в танке!

– Есть как в танке! – козырнул подскочивший двухметровый прапорщик и, схватив за шкирку, поставил репортера на ноги. – Шире шаг, чмо позорное, а то откоммуниздю так, что твоя голощелка мимо пройдет – не узнает…

С трудом справляясь с заносами на разбитой грунтовке, Савелов гнал «Волгу» к перемещающимся по горизонту огням трассы. Перед самым шоссе он остановился на обочине и поменял у машины номерной знак. Старый знак забросил в затянутое мазутом озерцо.

Вспарывая фарами исходящую проливным дождем ночную темень, серая «Волга» на бешеной скорости выскочила на трассу Москва – Саратов и понеслась мимо спящих деревень и небольших городков, обдавая на обгонах веерами грязной воды попутные машины, заставляя шарахаться к обочине встречные грузовики и легковушки.

Савелов понимал, что американец такой же журналист, как сам он – папа римский. Обычный прием спецслужб всего мира: разведчик-профессионал действует под крышей информационного агентства. Однако для профессионала их агент сработал почему-то очень уж грубо, недоумевал Савелов. Почему?.. По-видимому, в ЦРУ все же заподозрили, что идущая ни шатко ни валко модернизация бронетехники в Архангельске и Мурманске – отвлекающий маневр от основной операции. Про Саратов они пронюхали, по-видимому, слишком поздно, вот и решились действовать внаглую, ковбойским наскоком… Черт нас еще дернул красить танки в цвета пустыни! Савелов скрипнул зубами. Тут не надо быть разведчиком-профи, чтобы понять, куда и кому они предназначены.

Он хорошо понимал: если американцу удастся добраться до филиала своего агентства в Москве, до американского или какого-либо другого западного посольства, то тщательно подготовленная и далеко зашедшая операция «Рухлядь» провалится с треском, похоронив под собой не только братьев Толмачевых и подполковника Савелова, но и многих других, чьих имен и чинов он, слава богу, не знает и, по-видимому, никогда уже не узнает. А визг, который поднимут на съезде Верховного Совета доморощенные демократы из Межрегиональной группы, представить нетрудно – дело кооператоров из АНТа всем покажется просто детским лепетом.

Устав от монотонного движения щеток и секущих лобовое стекло дождевых потоков, Савелов нажал на панель магнитофона. Салон заполнился стрекотаньем автоматных очередей, рокочущим грозным басом ДШК, отзвуками дальних снарядных разрывов… Неожиданно в звуки боя вплелись звон стаканов, смех и грубоватые голоса мужского застолья. Потом сквозь них пробились переборы гитарных струн и негромкий, но выразительный голос майора Сарматова:

…За хребтом Гиндукуш обняла нас война,

Свой отмерила каждому срок.

Там, на знойных отрогах и в ущельях без дна,

Пробивалась трава сквозь горячий песок.

Впереди замаячила в дожде светлая «Нива». У Савелова, как перед боем, застучало в висках. Включив дальний свет фар и увеличив скорость, он попытался прочитать ее забрызганный грязью номер, но, поняв, что это не удастся, решительно пошел на обгон. «Волга» на бешеной скорости настигла «Ниву» и, с размаху ухнувшись в дорожную лужу, обдала ее грязью до самой крыши. Из «Нивы» высунулись рассвирепевшие от такой наглости сыны Кавказа. Размахивая кулаками, они устремились в погоню, но откуда им было знать, что под капотом серийной на вид «Волги» работал двухсотсильный двигатель от «Мерседеса». Поняв, впрочем, тщетность своих усилий, преследователи быстро отстали.

Летела навстречу дорога, смахивая дождевые потоки и грязь. Ритмично ходили перед глазами Савелова, всматривающегося в черноту ночи, автомобильные щетки. Звучал из магнитофона голос Сарматова:

Пробивалась трава и чиста и горька,

Уносила в Россию солдатские сны.

Пробивалась трава и чиста и горька,

Чтоб пожарищем лечь под колеса войны.

И вдруг в лобовом стекле, в струях дождя померещилось Савелову лицо самого майора Сарматова. Тот смотрел на него из промозглой черноты печальными и мудрыми глазами, как смотрят старики-ветераны на зеленых лейтенантов, впервые примеряющих к мальчишеским плечам золотые погоны.

Хлестнувшие по стеклу брызги от колес встречной машины размыли изображение Сарматова, но по-прежнему продолжал звучать из магнитофона его голос:

Военный приказ, офицерская честь

Нас позвали в жестокий бой.

О бесстрашии нашем весть

К вам придет с той полынь-травой…

С той полынь-травой и травой-бедой,

С той печаль-травой.

С травой памяти и забвения.

Отзвучали последние аккорды гитары. Щетки справились с грязью на лобовом стекле, и вновь за ним померещился Савелову майор Сарматов.

– Ты был на войне, как у себя дома, Сармат, – боясь, что он исчезнет, заторопился Савелов. – Ты знал, как на ней остаться человеком?

– Знал от своего деда, казачьего есаула, – ответил из дождевых струй Сарматов. – Если в бою есть хоть малая возможность не убивать – не убивай, – учил меня дед. – И тем неубиением ты спасешь не только чужую жизнь, но и свою человечью душу.

– А если нет этой малой возможности?

– Тогда… Тогда не я судья тебе, капитан Савелов.

– А кто тогда мне судья?

– Ты сам!

– Ты вовремя погиб, Сармат… Ты не познал позора безоговорочной капитуляции нашей державы перед Западом. Тебе не пришлось служить мародерам и политическим прохвостам, подло, без боя сдающим ее теперь на погибель заклятым врагам.

– Вина за то на живых и на мертвых.

– Мертвые сраму не имут.

– Имут, Савелов. Живые – перед живыми. Мертвые – перед Историей, а История всегда пишется большой кровью, и всегда так было: виноваты у нее – подло преданные и побежденные.

– Что нам, преданным и побежденным, до Истории, Сармат!.. Мы каждый день видим ветеранов Второй мировой, копающихся в мусорных баках в поисках куска хлеба, искалеченных солдат-афганцев, под бренчание гитар выпрашивающих милостыню в грязных подземных переходах.

– Предъявите счет за них тем, кто на их крови и увечьях сделал себе карьеру и баснословные деньги.

– У таких власть, они раздавят любого, кто осмелится пойти против них… А мне надо еще успеть воспитать сына – твоего сына, Сармат…

– Суров удел русского воина, Савелов, – самой жизнью, израненным, искалеченным телом, унижающей нищетой оплачивать настоящее и будущее многострадального Отечества, не получая от него ничего взамен. Так было всегда и так есть… Я не о подонках и трусах, капитан, я о тех, кого женщины для сохранения рода и государства нашего еще рожают мужчинами.

– А надо ли, командир, отдавая наши жизни, сохранять то, что, может, сохранять не следует?.. В конце концов, чем мы с тобой обязаны этому государству?

– Это каждый решает для себя сам…

Снова грязный веер воды хлестнул по лобовому стеклу машины и смыл изображение Сарматова.

Кажется, я схожу с ума от того, что мне предстоит сделать!.. – подумал Савелов. Опять начались галлюцинации… До рези в глазах всматривался он в исходящую проливным дождем темень, но Сарматов из нее больше не появился.

Жаль, подумал Савелов, мне о многом еще надо было спросить тебя, командир!.. Черт, куда же запропастилась паскудная белая «Нива» с блондинистым американцем! – про себя чертыхнулся он. Хорошо, если янки сейчас кормит клопов в какой-нибудь оставшейся позади захолустной гостинице, а если, путая след, прорывается в Москву неведомыми проселками, то лучшим способом отмыться от дерьма для тебя, новоиспеченный подполковник Савелов, будет пуля в лоб. В этом случае хоть похоронят по-людски…

Дождь закончился под утро. Стали видны беспредельные степные перекаты со стогами сена и золотистой соломы, ровные квадраты защитных лесополос. С речных пойм, заросших камышом и красноталом, потянулись на дорогу ватными хлопьями туманы. Разрывая их, серая «Волга» продолжала упрямо наматывать на колеса бесконечные русские версты.

Когда стали слипаться от усталости глаза, Савелов остановил машину на обочине и достал термос. Он приготовился к долгому ожиданию, но едва успел сделать глоток горячего кофе, как сзади из тумана выскочила белая «Нива» и, не сбавляя скорости, пронеслась мимо. Номера Савелов не успел прочитать, но рассмотрел сидящего за рулем – это был белобрысый мужчина в кожаной куртке с капюшоном.

Янки! – понял он. Где-то в кустах или в стогу сена до рассвета отсиживался. Побоялся мистер-твистер гнать скифской дождливой ночью по жуткому рашенбану!

Оставив на обочине смазанные следы протекторов, серая «Волга» устремилась в погоню.

Промелькнули за окном встречные грузовики, доверху наполненные сизыми вилками капусты, потом группа доярок на велосипедах, направляющаяся к утопающей в бурьянах молочной ферме. Как назло, выполз на дорогу трактор «Кировец», тянущий прицеп с силосом, и Савелову, чтобы уклониться от лобового столкновения с ним, пришлось нырнуть в кювет, а потом с трудом выбираться из него по раскисшему чернозему… Но вот через час бешеной гонки впереди наконец снова замаячила белая «Нива». Савелов выжал из своей «Волги» все, что можно было из нее выжать, и скоро уже смог прочитать номерной знак: МТ 68–39.

«Сам я, конечно, таких пакостных дел не делал, но знаю: главное в них – не наматывать сопли на кулак, не думать о последствиях, а на чистом голубом глазу просечь, в какой момент дело сделать», – вспомнил Савелов совет бывалого капитана Бардака, инструктора из дивизии ОМСДОН, в которой они с Сарматовым начинали тянуть лейтенантскую лямку. Последую твоему совету, Иван Лукич, решил Савелов и, сбавив скорость, пристроился «Ниве» в хвост. Километров через пять показался мост через затянутую молочным туманом довольно широкую реку. По обе стороны моста тянулся невысокий металлический парапет.

В самый раз, решил Савелов. Трасса пустая, населенных пунктов не просматривается… «Волга» взревела двигателем и пошла на обгон. Когда она поравнялась с «Нивой», Савелов разглядел за ее рулем удивленное лицо заросшего щетиной белобрысого мужчины. Пропуская «Волгу», тот покрутил пальцем у виска и бросил свою машину на крайнюю правую полосу.

На середине моста «Волга», корпуса на четыре обогнавшая «Ниву», нырнула вправо и резко тормознула. Раздался визг тормозов… В зеркале заднего обзора Савелов видел, как «Ниву» крутануло на мокром асфальте и с размаху швырнуло на ограждение моста. Проломив его, она перевернулась и боком рухнула в реку, взметнув над мостом каскад брызг. Выскочивший из машины Савелов бросился к пролому…

Место падения «Нивы» обозначилось мутным масляным пятном, шлейфом крови и пузырями воздуха. Можешь поздравить себя, Савелов, без особой радости подумал он. Пуля в лоб пока откладывается… Хотел было уже отойти от пролома, но, к его удивлению, среди пузырей воздуха показалась голова человека. Оглянувшись по сторонам, выплывший из глубины человек, загребая одной рукой, медленно поплыл к склонившимся над рекой прибрежным ивам. Савелов оцепенело наблюдал за ним с моста. Он понял, что ему сейчас надо решиться на самое страшное…

Сняв с предохранителя пистолет, он прицелился было, но вовремя вспомнил еще один совет бывалого капитана Бардака: «Сам я, конечно, таких пакостных дел отродясь не делал, но знаю, что следов в них в виде пули или ножа оставлять никак нельзя. Руки-то нашему брату для чего дадены?»

Сбросив оцепенение и больше не раздумывая, как ему поступить, Савелов сбросил на асфальт пальто и прыгнул в реку. Обжигающего холода воды он сразу не почувствовал, но зато вскоре почувствовал на своем горле пальцы пловца.

Янки – не промах! После такого полета и сразу – за горло, отрывая его сильные пальцы, подумал Савелов. Но нас тоже кой-чему учил бывалый капитан Бардак. Посмотрим, мистер-твистер, кто кого…

В своих силах он был уверен, так как много лет занимался водным поло. Почувствовав серьезность противника, о нападении американец больше не помышлял. Вынырнув на поверхность, он устремился к берегу. Савелов обогнал его и, набрав полные легкие воздуха, снова нырнул. Когда перед его глазами мелькнули ноги пловца, он вцепился в них мертвой хваткой и увлек их хозяина в роковую глубину. Белобрысый отчаянно вырывался, но Савелов тянул его за собой до тех пор, пока не прижал голову своей жертвы к илистому дну реки.

Американец еще с десяток секунд отчаянно пытался вырваться из его рук, но скоро сопротивление стало ослабевать. Зажав в скрюченных руках пучки водорослей, он несколько раз дернулся и затих. Савелов вынырнул на поверхность и поплыл к склонившимся над берегом ветлам. Со ствола ближнего дерева огляделся по сторонам, прислушался. С трассы не доносилось ни звука, лишь где-то далеко-далеко в полях стучал с перебоями движок трактора. Из лощин и от реки на окрестные поля ползли клочья сизого тумана.

С трудом он заставил себя взглянуть на реку: над местом, где упокоился на дне американец, кружились, похожие на золотых рыбок, желтые ивовые листья. И вдруг Савелов вспомнил другую реку – великую северную, по которой на белой льдине, раскинув руки, уплывал в океан застреленный им человек в зэковской одежде.

Он был похож на черный крест, вспомнилось Савелову. Тогда Сарматов, Алан Хаутов и Ваня Бурлак смотрели на меня, как на прокаженного, будто они не знали, что зэк так и так был приговорен к «вышке». Не мог же я сказать им тогда, что мне, интеллигенту в нескольких поколениях, сыну известного академика, мне, вопреки всем семейным традициям выбравшему военную карьеру, необходимо было понять: для меня ли она. Ведь предназначение офицера – война, значит – убийство… Я тогда не понял, почему для ребят сразу стал изгоем. Лишь теперь, лишив жизни человека в этой реке, название которой мне неведомо, я, кажется, начинаю понимать, как они тогда были правы…

Бесшумно падали с ветел узкие, как рыбки-уклейки, золотые листья и кружились в розоватом шлейфе, поднимающемся с речного дна. И Савелову вдруг показалось, что тот черный северный крест, раскручиваясь в речном омуте, вдруг становится золотым. Ему хотелось, чтобы пучина быстрее поглотила его, но крест продолжал с методичностью заезженной пластинки кружиться по краям воронки.

Тот мой крест уплыл в Ледовитый океан, куда уплывет этот? – с тоской думал Савелов. Где начало и конец этой реки, в какое море уносит она своих утопленников?

Прогрохотавший по шоссе грузовик привел Савелова в чувство. Хватит наматывать на кулак сопли! – разозлился он. Янки вором пробрался на твою среднерусскую равнину, и убил ты его в бою. Это был тот самый случай, когда выбора нет.

От вида крови, поднимаемой течением из глубины, Савелова передернуло. Он отвернулся и бросился на мост, схватил пальто и уселся за баранку «Волги».

Километра через два от моста трасса круто уходила на бугор. На самом его верху Савелов остановился и снова огляделся – в обе стороны до самого горизонта дорога была все еще пустынна.

– Теперь быстрее дранг нах Москау! – лязгая зубами от сковывающего его холода, вслух скомандовал себе Савелов.

Километров через десять попалась деревня с подслеповатыми домами под соломенными крышами, заросшая бузиной и древними ветлами. На ее узких проулках гоготали стаи гусей, крякали утки, бормотали индюшки, а на площадках колхозных мастерских заспанные механизаторы в промасленных телогрейках, лениво переругиваясь, готовили трактора к осенней вспашке зяби. Беззлобно матерясь и щелкая кнутом, пастух гнал на выпас стадо. Согнав коров к обочине, чтобы дать проехать «Волге», он приподнял мятую кепчонку и приветливо улыбнулся Савелову щербатым ртом.

– Здоровьичка, человек хороший!.. Зорька, Зорька, туды тебя растуды, ты чо в чужой огород, как в колхозный клуб, прешься!

Шкодливая пегая корова, смешно подбрасывая зад, выскочила откуда-то сбоку и заплясала прямо перед «Волгой», пока пастуший кнут не заставил ее убраться с дороги.

Живут люди! – с завистью подумал Савелов. Свое святое место на земле знают… Живут, как исстари жили, и нет им дела до хитроумно-могильных игр циничных политиков и их развращенных лакеев, таких, как ты, Савелов…

За деревней он ощутил, что онемевшие от холода руки, скованные мокрой одеждой, отказываются держать баранку, а ноги не чувствуют педали управления. Разобьюсь, подумал Савелов. Надо от греха свернуть в первый же проселок и добраться до какого-нибудь леска, чтобы просушить одежду…

Дым костра поднимался вертикально вверх, к голым веткам берез, и в их переплетении смешивался с наползающим из лесной чащобы туманом. Трещали сучья, исходила паром развешанная над костром мокрая одежда. Завернувшись по горло в пальто, Савелов отрешенно смотрел на огонь. Если бы кто-то из знакомых сейчас его увидел, то не узнал бы – у костра сидел не самоуверенный, полный жизненных сил подполковник Савелов, а горбатящийся, заросший седой щетиной старик с провалившимися воспаленными глазами.

Но вот Савелов вскинулся, будто бы кого-то увидел, и, лязгая зубами, хрипло спросил:

– Ты опять явился, Сармат?

– Не зови, тогда не буду являться к тебе ни наяву, ни в твоих снах, – ответил тот, и Савелов удивился, что был Сарматов почему-то в одежде, изодранной на гиндукушских скалистых отрогах, и при полном боевом снаряжении.

– Я не звал…

– Не обманывай себя.

– Неужели ты живой?..

– Спроси об этом у своей жены…

– Она не знает.

– Знает… Мы с ней одной крови…

– Твои портреты, написанные ею, – лишь ее фантомная память…

– Не лукавь, ты же знаешь, что это не так…

– Знаю… Объясни мне, Сармат: после того, что сегодня произошло в реке, как мне теперь не бояться самого себя?

– Не я властен над твоими страхами и совестью…

– Совесть, как говорят умные философы, это химера и не более того…

– Коли она для тебя – химера, значит, Савелов, говорить мне с тобой не о чем. – Сарматов решительно поднялся и, привычно закинув за плечо «калашников», направился к затянутой туманом чащобе, не оставляя на заблестевшей от первых лучей солнца росной траве следов.

– Подожди, командир!.. Подожди!!! – боясь, что он сейчас исчезнет, громко закричал Савелов. – Где мне искать тебя?

Сарматов остановился и показал рукой на небо, по которому, между подсвеченных низким солнцем розовых облаков, с тоскливыми криками плыли к югу дикие гуси.

– Там, куда улетают на зиму дикие гуси? – догадался Савелов и хотел еще спросить его о чем-то, но туман уже поглотил Сарматова, растворил в белоствольно-золотой кипени осенних берез.

Проводив взглядом улетающих птиц, Савелов надолго застыл, отрешенно глядя в огонь костра. Очнулся он, когда солнце уже поднялось над чащобой. Натянув на себя кое-как просохшую одежду, он сразу бросился за руль машины. И снова его серая «Волга» пошла на бешеной скорости наматывать на колеса бесконечные русские версты, пока не замелькали за ее окном московские пригороды. Но прежде чем въехать в город, Савелов еще раз поменял у машины номерные знаки.

* * *

Трое парней в невзрачном бежевом «жигуле», припаркованном у чахлых кустов пыльного сквера, не сводили глаз с обшарпанного жилого дома постройки начала века. Через некоторое время они увидели, как к дому подкатила черная «Волга». Из нее выскочили два человека и внимательно осмотрелись по сторонам, заглянули в оба подъезда и только после этого сделали отмашку в сторону машины. Генерал Толмачев неторопливо вышел из нее и проследовал в один из подъездов.

– «…Все смешалось в доме Облонских!» – выключая видеокамеру, вздохнул в бежевом «жигуленке» один из парней. – Своих генералов пасем, как когда-то прыщавую фарцу выгуливали.

– Ныне та фарца в хозяева жизни выбилась. Бизнесмены-кооператоры, мать их, доллары лопатами гребут!.. – скрипнул зубами второй парень. – А мы как были топтунами, так и остались. Пивка бы щас, да в кармане блоха на аркане.

– Времена не выбирают, – меланхолично изрек его сосед. – Дадут команду «фас» – за пару дней всю эту сволочь передушим.

В подъезде генерала Толмачева встретили двое молодых людей, отменную офицерскую выправку которых не могли скрыть штатские костюмы. Они провели генерала на третий этаж и показали на облезлую дверь.

– Здесь.

– Гость, говорите, оклемался малость? – кивнул на дверь Толмачев.

– Оклемался, – кивнул один из них.

– Когда появился на явке, лица на нем не было, – вставил другой. – Мы вначале даже не узнали его – за два дня состарился лет на двадцать.

Раздевшись в прихожей, Толмачев проследовал в комнату.

– Товарищ генерал, разрешите доложить… – шагнул к нему не совсем скинувший с себя сон Савелов.

– Ну и видок у тебя, Вадим, краше в гроб кладут, – остановил его Толмачев и, прикрыв за собой дверь в прихожую, махнул рукой: – Ладно тянуться, как салажонок!.. Присядем вот тут рядком и поговорим о твоих делах ладком.

– О наших делах, – уточнил Савелов.

– О наших, наших, – согласился Толмачев.

Один из парней в бежевых «Жигулях», пощелкав тумблерами на панели усилителя, со злостью сорвал с головы наушники. Из них несся лишь беспорядочный треск.

– Сделали они нас, как пацанов!.. Защиту от прослушки поставили, козлы!

– А ты думал, что они – валенки сибирские? – вновь меланхолично пожал плечами парень за рулем. – Там народ ушлый, по заграницам тертый-протертый. Это у нас одни старперы сидят.

– Не получим прослушку – шеф, как два пальца об асфальт, раком на ковре поставит, – обреченно уронил радист.

– Похоже, не успеет! – покачал головой меланхолик и показал на две «Волги», вынырнувшие из переулка.

– Давай назад в переулок! – заорал радист. – Рвем когти!

– Не-е, не успеем! – бросив взгляд в зеркало заднего обзора, констатировал меланхолик.

И в самом деле: сзади раздался визг тормозов – микроавтобус «РАФ» с затененными окнами отрезал «жигулю» путь к переулку, а в его передний бампер целилась никелированная морда «Волги».

– Во-о, что я говорил, – констатировал меланхолик. – Увидят эту бандуру, – кивнул он на видеокамеру, – оттрахают с оттягом и фамилию не спросят. И правильно сделают: мыслимо ли, самому генералу Толмачеву на хвост садиться.

– Ха-ха, чего икру метать, мужики, – ворон ворону глаз не выклюет! – захорохорился радист, но, оценив вышедших из «Волги» здоровенных парней, разом скукожился и затих.

– Глаз-то, может, не выклюют, – подал голос с заднего сиденья оператор, не знающий, куда спрятать злополучную видеокамеру. – А если в деревянный бушлат оденут и выбросят на какой-нибудь подмосковной свалке?

Радист, выдав зубами чечетку, потянулся было к рации, но распахнувший дверь «жигуленка» хмурый бугай профессионально вырубил его кулаком под дых.

– Стволы, ребята, – кинув взгляд на видеокамеру и аппаратуру прослушки, сказал он остальным.

– Ребята, может, договоримся – из одной кастрюли щи хлебаем? – предложил меланхолик обступившим «жигуленок» мужикам в одинаковых темно-серых пиджаках.

– Зато в сортиры разные ходим, – ответил кто-то из них.

Под дулами пистолетов топтуны не стали искушать судьбу и послушно расстались со служебными «пээмами».

Генерал Толмачев из окна третьего этажа проводил взглядом отъехавший от сквера микроавтобус и повернулся к Савелову:

– По всему выходит: цэрэушники, коли журналюгу своего не пожалели и в запретную зону направили, пронюхали что-то про нашу «Рухлядь».

– Выходит, пронюхали, Сергей Иванович… Я ушам не поверил, когда фотограф брякнул про американца. Кроме того, он утверждал, что его самого рекомендовал американскому журналисту не кто иной, как главный редактор самой принципиальной коммунистической газеты… Они там в газете с ума посходили, что ли, – наводить американцев на наши секретные склады?..

– Это-то как раз понятно, – криво усмехнулся генерал. – Налицо совпадение шкурных интересов. Для американцев политика политикой, а бизнес бизнесом. Они, через третьих лиц, сами мылятся поставить оружие в ту страну, хоть она им – кость в горле. А у наших коммунистов свой… предвыборный интерес. Общенародную собственность, мол, бяки-кооператоры толкают за границу с молотка… Ату бяк-кооператоров, ату гидру частной собственности, а мы, мол, единственные, кто стоит на страже государственных интересов, потому и голосуйте только за нас.

– Одним махом семерых побивахом.

– Вот-вот, мы с тобой в дерьме, а они, понимаешь, в белом фраке… Кстати, как зовут того американца? – спохватился генерал.

– Эдди Клосс, судя по визитке.

Толмачев потянулся к телефону.

– Ты, Иван Павлович? – пробасил он в трубку. – Толмачев на проводе… Да-да, заверну я к тебе как-нибудь, заверну, а пока ответь-ка мне по старой дружбе: корреспондент Эдди Клосс из «Рейтер» случайно не под колпаком у тебя ходит? Что ты мне об этой птице скажешь? Так, говоришь, дюже серьезная птица?.. Вот еще что, Иван Павлович: я тебя о нем не спрашивал, а ты мне ничего о нем не говорил, лады? Ну, бывай здоров, старина.

Закончив телефонный разговор, генерал поднял на Савелова хмурый взгляд.

– Крути не крути, а придется свертывать операцию «Рухлядь», – скрипнул он зубами. – Клосс, как и следовало ожидать, матерый цэрэушник. Пакостил нам под журналистской крышей в ГДР и Польше, а теперь вот и в России объявился. Контрразведка давно на хвосте у него сидит, да схватить с поличным за этот хвост никак не может. Боятся…

– С каких пор они пугливыми стали?

– Этот техасский сучонок во все наши верхи вхож…

– Теперь им нечего бояться, Сергей Иванович. – Генерал удивленно вскинул брови. – Каким бы матерым техасским волком ни был тот Клосс – со дна реки ему не выплыть…

– Какой реки?

– Названия, к сожалению, не запомнил. Его «Нива» улетела с моста как раз над ее серединой…

– Выплыл?

– Выплыл, – кивнул Савелов. – А вот доплыть до берега пришлось ему помешать. Сожалею, но выбора просто не было…

– Хм-м, это меняет дело! – оживился генерал. – Где, говоришь, это произошло?

– Километров сто до Воронежа оставалось…

– Свидетели были?

– Свидетелей не наблюдалось… Мокрое шоссе… После ночного дождя, густой туман…

– Я-то думаю, чего это так скрутило тебя, а оно вон в чем дело! Переживаешь, стал быть?

– У техасских ковбоев кровь того же цвета, что и у нас с вами…

– Не лезь в бутылку! – отмахнулся генерал и прошелся по комнате. – Худо, понимаешь, то, что смежники через день-другой тебя вычислят.

– Не сомневаюсь.

– Хм-м, для них прекрасный случай на законных основаниях пошарить у соседа за пазухой.

– Вы имеете в виду шантаж с целью выяснения деталей операции?

– Угу. Языки развязывать они умеют.

– А американцы, конечно, визг поднимут.

– Запрос в МИД направят, но визга особого не будет – рыло у них в пуху. Их человек без спроса сунулся туда, куда соваться ему было не положено.

– Но еще остается фотограф…

– Этого-то паренька нашим, скажем так, оппонентам раскрутить раз плюнуть. Щенок мокрогубый, жить бы ему и жить…

– Как жить бы и жить? – вырвалось у Савелова. – Совсем же пацан…

– Пацан, а петлю сам себе намылил, – отрезал генерал, но, взглянув на Савелова, смягчил тон. – Я, понимаешь, не говорю, что ему жить противопоказано… Но, как ты сам выражаешься, тут как раз тот случай, когда выбор у нас лишь между гильотиной и Бастилией…

– Это так, – вынужден был согласиться Савелов. – Сергей Иванович, вы, помнится, как-то назвали майора Сарматова любовником войны?..

– Было. Сармат с этой б… как говорится, на «ты» был. Она его из самых немыслимых передряг почему-то живым отпускала…

– Просто он знал, что на любой войне нужно оставаться человеком.

– Нельзя в нашем поганом деле остаться в полном смысле человеком, Вадим. Лично я не знаю, кому это удалось… Мутации происходят с мозгами, с психикой, но главное – понижается порог восприятия чужой боли.

– Если есть хоть малая возможность не убивать – не убивай, – будто не слыша генерала, тусклым голосом продолжал Савелов. – И не только чужую жизнь тем спасешь, а и свою душу, сказал мне однажды майор Сарматов.

– Сарматов, Сарматов!.. Смотрю, Вадим, он в тебе, как заноза, сидит.

– А в вас? – посмотрел на генерала Савелов.

– Ну не до такой же степени, – нехотя кивнул тот и бросил на Вадима встревоженный взгляд.

– Нет, психика у меня в норме! – по-своему истолковал его взгляд Савелов. – Просто с Сарматовым из моей жизни ушло что-то такое… И дело не в том, что так тесно переплелись наши судьбы… Дело в другом, более важном, чего я никак не могу сформулировать.

– Я, кажется, смог, – сумрачно глянул на него генерал. – Понимаешь, с Сарматовым, будь он неладен, от меня ушло понимание правоты и необходимости дела, которому я всю жизнь служил.

– И как же вы теперь? – спросил Савелов, не ожидавший от генерала подобного признания. – Как без такого понимания, Сергей Иванович?

И тот не ожидал от подполковника такого вопроса.

– Теперь личные судьбы не в счет, – помедлив, уронил генерал. – Наша с тобой страна смертельно больна, Вадим. Свернуть сейчас операцию «Рухлядь» – все равно что умирающей матери перед ее последним вздохом не подать стакана воды.

Савелов кивнул и перевел разговор в другое русло:

– Корабли будут ждать эшелоны из Саратова, как определено планом операции, в Новороссийске? – спросил он.

– Коллеги по цеху, черт бы их побрал, будут их ждать там же, – вздохнул генерал.

– Думаете, операция ими раскрыта?

– Если информация об операции есть у редактора коммунистической газеты, значит, она есть и у них. Но деталей операции они, судя по всему, пока не знают, а это для нас – шанс…

– Не понимаю…

– Береженого бог бережет, – подмигнул генерал. – Слушай сюда, Вадим, – шепотом сказал он в ухо Савелову. – Пару эшелонов мы на днях погрузим на корабли в Архангельске, пару – в Мурманске, еще пару с «рухлядью» Второй мировой погрузим на корабли в Новороссийске. Дальше Севастополя они не уйдут… Там смежники, понимаешь, кооператоров за руку крепко схватят, а журналисты всего мира такой шум поднимут, хоть святых выноси… Но то дело – не твое… Твое – пока шум да гам, в славном городе Феодосии швырять танки в трюмы кораблей, синхронно подваливающих к пирсу. Прямо с колес саратовских эшелонов швырять.

– А турки? – так же шепотом спросил Савелов. – Где гарантии, что после шума и гама на весь мир они пропустят наш груз через Босфор и Дарданеллы?..

– Турки есть турки, – усмехнулся генерал. – За хороший бакшиш они что хочешь сделают. А за очень хороший – ослепнут и оглохнут, но то тоже дело не твое, а заказчика.

– Разрешите отбыть в Феодосию, товарищ генерал? – с некоторым облегчением спросил Савелов.

Генерал кинул на него хмурый взгляд.

– После погрузки тебе нельзя появляться в Москве, Вадим, – произнес он. – В Феодосии получишь ключи от зарегистрированного в Германии «Мерседеса». Гони на нем под видом путешествующего бюргера, гони, не задерживаясь, прямо в Мюнхен. Наши люди обеспечат тебя документами и всем остальным. Они же прикроют до польской границы, а там до Германии рукой подать. Яволь?..

– Яволь! – кивнул Савелов. – А жена с… сыном?

– Должны отбыть завтра же, от греха подальше. О них позаботятся, ты на них, понимаешь, не отвлекайся. Сейчас тебя отвезут домой: выспись, подготовь к отъезду супругу, а с рассветом – за баранку.

– Есть с рассветом за баранку! – Савелов шагнул к двери, но какая-то сила заставила его остановиться и спросить: – Сергей Иванович, мы когда-нибудь встретимся?

– Хочешь знать, вернешься ли ты когда-нибудь в Россию? – поднял на него сумрачный взгляд генерал. – В ближайшие годы вряд ли… Если тебе подфартит добраться до Гамбурга живым и невредимым, будешь продолжать операцию «Тамплиер».

– А что будет с вами лично?

– Не знаю! – помедлив, уронил генерал. – Потому что не знаю, куда ведут наше государство его слепые поводыри.

– Спасибо за честный ответ, Сергей Иванович!

– Удачи, подполковник! И… и не суди себя слишком строго за техасского янки. Уж он-то и его хозяева знали, на что шли.

* * *

Прислушиваясь к звукам лифта на лестничной клетке, Савелов кидал без разбора в большой кожаный чемодан носильные вещи. Скоро в шифоньере остался висеть лишь один парадный мундир с погонами подполковника и Золотой Звездой на груди. Там, куда ему надлежало отправиться завтра утром, мундир был совсем неуместен. Под руки попался семейный фотоальбом, и Вадим, бросив его в чемодан, направился в детскую комнату. К его удивлению, в ней царил непривычный беспорядок: игрушки разбросаны, шкаф с Тошкиными вещами пуст. Маргоша готовится к отъезду, подумал он. Умница.

Взгляд Савелова упал на стену, и увиденное там заставило забиться его сердце в тревожном предчувствии: на стене, рядом с цветным фотопортретом Тошки, висел обрамленный портрет Игоря Сарматова. Тот самый, написанный Ритой с фотографии изуродованного человека из синтоистского монастыря. И были отец и сын так похожи друг на друга, что у Савелова невольно вырвался стон.

Неужели Маргоша открыла ребенку, кто его отец? – подумал он, но тут же прогнал эту мысль: не дура же набитая она… Если Сарматов жив, то для Конторы он – предатель и невозвращенец, работающий на американскую разведку. Зная характер Маргоши, можно предположить, что она кинется искать по белу свету несчастного страдальца Сарматова. Найдет, предположим, а что дальше?.. Связав себя с таким человеком, изломает не только свою жизнь, но и судьбу ни в чем не повинного ребенка. Не может она не понимать и то, как отразилась бы такая «история с географией» на карьере ее отца, небожителя из Атоммаша. Впрочем, тот – номенклатурный хитрован, каких поискать, – нажал бы на все тайные и явные пружины, чтобы тень предателя и невозвращенца не коснулась ни его самого, ни членов его семьи…

От невеселых мыслей Савелова отвлек телефонный звонок.

– Алло. А-а, мама… Все нормально, мамуля. Хотел сегодня заехать, но, видно, не получится… Да, да, опять командировка… Свитер и теплое белье взял, не беспокойся. Есть, есть у меня деньги!.. Пламенный привет папе!

Обдумывая ситуацию, складывающуюся в его семье, Савелов постепенно приободрился. По здравом размышлении она выглядела не так безнадежно. Главное сейчас – увезти Риту и Платона в Германию. Новая обстановка, новые знакомства и забота об обустройстве их нового дома отодвинут все остальные проблемы на задний план. Главное – увезти их в Германию…

Как только на лестничной клетке остановился лифт, Савелов бросился в прихожую.

– Маргоша, заждался, наконец-то! А где Тошка?

– У родителей, – уклонилась она от поцелуя. – Ты рано вернулся, что-то случилось?

– Случилось, Маргошенька! Переодевайся, поговорим за столом.

Войдя через некоторое время в столовую и увидев празднично сервированный стол, Рита рассеянно спросила:

– По какому поводу торжество?

– По поводу прощания с нашим домом, – ответил он, разливая в хрустальные бокалы ее любимое «Киндзмараули». – Должен сказать тебе, майне либе Маргоша, что это был не самый худший дом в Москве. Но, увы, – рога трубят…

– Хочешь сказать, что надо срочно уезжать в Германию?

– Срочно, родная… Завтра в полдень за тобой и Тошкой приедут вежливые и аккуратные люди. Без всяких досмотров и формальностей они подвезут вас прямо к трапу самолета на Мюнхен. Там тебя ждет шикарная квартира в самом-пресамом буржуйском районе. А сюда мы, судя по всему, в ближайшие несколько лет не вернемся. За этой квартирой пока присмотрят мои старики, а потом видно будет.

Сообщение о срочном отъезде в Германию не вызвало у Риты особых эмоций. Она поднесла бокал к торшеру и долго смотрела на вспыхивающее багровыми отблесками вино.

– Оно похоже на кровь. На густую, липкую кровь, – вздохнула она и, не пригубив, поставила бокал на стол.

– На кровь?.. – смешался Савелов. – При чем тут густая и липкая кровь?

Вскинув голову, Рита посмотрела ему в глаза.

– Вадим, ответь честно: тебе надо от кого-то или от чего-то срочно скрыться за границей, ведь так?

– Почему скрыться? – отвел он глаза. – Обычное дело в нашем Управлении – откомандировали на ответственную работу в Германию.

– Но почему такая спешка?

– На этот вопрос, майне либе Маргоша, может ответить лишь мое начальство, но у нас не принято задавать ему частные вопросы. Сознавайся, ты сегодня чем-то расстроена?

– Устала.

– Если за мое отсутствие у тебя возникли проблемы с защитой диссертации, то теперь они не имеют никакого значения… – Рита неопределенно пожала плечами и усмехнулась чему-то своему. – Не журись, майне либе, с защитой твоей ужасно умной диссертации в неметчине мы в два счета все уладим, – сбитый с толку ее настроением, заторопился Савелов. – Там у тебя будет неизмеримо больше возможностей по части исследований в пластической хирургии. А главное – Платоша получит образование в классической немецкой гимназии. Он способный мальчик, вот увидишь, через год будет шпрехать не хуже немчиков…

– Не хуже немчиков, – отчужденно повторила Рита и решительно тряхнула головой. – Не знаю, поймешь ли ты, Вадим, но мы с Тошкой ни в какую Германию не поедем. И дело не в моей диссертации.

– Не поедете? – шепотом переспросил он и сразу сорвался на крик: – Черт подери, почему не поедете? Порученец генерала Толмачева уже привез вам билеты, паспорта, деньги…

– Не кричи! – повысила голос и она. – Так будет лучше… Тебе будет лучше, Вадим. Мне давно надо было поставить все точки над «i», но после Афганистана ты постоянно находился в стрессовом состоянии, и я долго не решалась пойти на это…

– На что пойти, скажи же наконец? – выдохнул он.

Она опустила голову и отвернулась к окну. Он посмотрел на ее напряженную спину и понял вдруг, какие слова он сейчас от нее услышит – они будут означать приговор их семье и всей их совместной жизни. Приговор, не подлежащий пересмотру и обжалованию.

– Я подала на развод, – глухо, будто издалека, донесся ее голос.

– На развод?

– Вчера подала… Думала, наберусь смелости и сообщу тебе через несколько дней, когда ты вернешься из командировки, но ты вернулся раньше и застал меня врасплох.

– Ты в своем уме, Маргоша? Почему сразу – на развод?

– Можно было бы и не сразу, но тебе надо уезжать…

– В чем, в чем, черт побери, дело, объясни мне наконец?

– Не догадываешься?..

– Не верю, что у тебя появился другой мужчина.

– Другой мужчина, конечно, не появился, но я теперь точно знаю, что из всех одиночеств самое страшное – одиночество вдвоем. В Германии, среди чужих людей, оно просто раздавит нас. Пожалуйста, пойми это и не удерживай меня!

– Маргоша, ты подумала, что ждет тебя и Платона в богом проклятой России? – справившись с комом в горле, хрипло спросил он. – Хаос, распад государства… Теперь уже и слепому ясно, что социализм казарменного образца не выдержал проверку историей. Те, кто придет через год-другой к власти, спустят на твоего номенклатурного отца, а заодно и на вас с Платоном, всех бешеных собак. Спившийся «гегемон» и нищая интеллигенция, думаешь, простят вам былое благополучие?

– Я не думала об этом, Вадим. Но… наверное, ты прав – в том, что грядет, может быть, нам не найдется места и придется пройти через такое, о чем сейчас страшно думать… Но что это меняет в наших с тобой отношениях? Даже если ты сейчас уговоришь меня, а я – баба слабая… Ну, не состоялась у нас любовь, Вадим, не случилась, и тут хоть ты волком вой, а я реви белугой.

Савелов сжал руками голову и с горечью вытолкнул сквозь стиснутые зубы:

– Господи, господи, за что нам такое?

– Одна я во всем виновата, Вадим.

– Никому не отдам Тошку! – опрокинув стул, резко вскочил он. – Не отдам – и все!.. Там, на Гиндукуше, мы с Игорем перед боем договорились, что Тошку воспитает тот, кому выпадет жить. Я тогда ему все сказал про нас с тобой и про то, что Тошка его сын.

– Сказал? – еле слышно переспросила Рита, чувствуя, что у нее подкашиваются ноги. – Но скрывал от меня это?

– Ты не можешь мне простить, что он погиб, а я остался жить, да?! Всем святым, что было у нас с тобой, всем святым клянусь, не виновен я в его гибели!

– Вадим, кто винит тебя? Еще встретится тебе та, для которой ты будешь единственным, а меня больше не неволь. И закончим этот разговор.

Он схватил жену за плечи и затряс, срываясь на крик:

– Не виноват я, что жить выпало мне, а не ему. Можешь ты, кукла бессердечная, понять это?!

– Игорь жив! – крикнула Рита. – Не ведаю, что с ним случилось, но знаю: случилось что-то ужасное. Еще знаю, что сейчас ему нужна моя помощь.

– Господи! – схватился за голову Савелов. – Живой он стоял между нами и мертвый стоит! Пойми – мертвый он, мертвый!

– Мертвый? – шепотом переспросила она, и в ее глазах сверкнул гнев. – А зачем против мертвого возбуждать уголовное дело, ответь мне?.. Затем, что доказательств его гибели нет. Нет, понял ты, не-е-ет доказательств!!!

– Какое, к черту, дело?.. Оно давно военной прокуратурой приостановлено…

– «За неустановлением местонахождения обвиняемого», так мне ответил на прошлой неделе следователь военной прокуратуры.

– Ты там была?

– Я имею право знать о судьбе отца моего ребенка.

– Имеешь, – согласился Савелов и опять схватил ее за плечи. – Пойми, Маргошенька, этим уголовным делом они гибель группы на него, на мертвого, списывают, и не более того.

– Игорь жив! – с гневом выкрикнула Рита и оттолкнула мужа от себя. – Не трать время, Савелов, тебе и твоему генералу Толмачеву не удастся убедить меня в обратном!

– Ну, предположим, что он жив, а как ты сможешь связать с ним свою жизнь, ты подумала?..

– Главное, чтобы он был жив.

– Ха-ха! Твой папочка будет счастлив допустить такого… такого в свое семейство!

– Договаривай: какого такого?

– А ты подумала, какое клеймо с самого детства будет лежать на Платоне? Сын невозвращенца и предателя, он даже не сможет получить высшего образования.

Ладонь вспыхнувшей от гнева Риты с размаху впечаталась в щеку Вадима, оставив на ней косой багровый след.

– Быстро же ты, Савелов, забыл, что носишь на своей груди золотую цацку, облитую его кровью. Платон – сын русского офицера, а не предателя или холопа, как некоторые в вашей Конторе.

Савелов, побелев, как мел, отшатнулся от нее к черному провалу окна.

– Не забыл… Я знаю истинную цену той золотой цацке, – выдохнул он. – Но почему ты так жестока ко мне, Маргоша?

– А ты ко мне?.. – Он не нашелся с ответом и предпочел отвернуться от ее гневных глаз. – Игорь жив, – услышал Вадим за спиной. – Запомни, Савелов: он жив – без твоего пакостного «предположим».

В ее голосе была такая уверенность, что у Савелова зашлось сердце. Вдруг она права, подумал он. Что бы там ни говорили, но мертвым Сарматова и в самом деле никто не видел. Даже генерал Толмачев, похоже, до конца не уверен в его смерти, иначе не подсунул бы мне ту проклятую фотографию.

Прижавшись щекой к холодному стеклу окна, он долго и молча смотрел на заваленный мокрой листвой переулок. На память пришли строчки, прочитанные им у какого-то поэта:

…Разве в этом кто-то виноват,

Что с деревьев листья облетели?

С большим трудом подавив боль и душившую его обиду, Савелов попытался посмотреть на внезапно обрушившуюся на него беду как бы со стороны. Ничего не поделаешь – Рита права, вынужден был он признать. Одиночество вдвоем раздавит нас в Германии… Она права и еще в одном: жив или нет Сарматов, в наших с ней семейных отношениях это ничего не может изменить.

– Что ж, вольному – воля, спасенному – рай, – с горечью уронил Вадим и, не глядя на Риту, вышел из столовой. – И ничего тут не поделаешь – не стерпелось, не слюбилось! – меряя шагами гостиную, бормотал вполголоса Савелов. «…В мерзкую харю реальности надо смотреть прямо», – вспомнились ему слова Павла Толмачева. – Что ж, если смотреть прямо, то придется признать, что рано или поздно это все равно бы случилось. Все равно бы случилось! – Он скрипнул зубами, сел за стол и после минутного размышления склонился над листом бумаги.

Закончив писать, Савелов кинул в чемодан несколько фотографий из семейного альбома, затем подошел к шкафу и решительно облачился в мундир с Золотой Звездой. Когда он снова появился в столовой, то застал Риту в той же отрешенной позе, у плачущего осенним дождем окна. От любви и жалости к ней опять зашлось сердце. Вадим бережно развернул ее за плечи и кивнул на дверь в гостиную:

– Я там оставил согласие на развод. И еще… Хоть и не имею на то права, но я выдам тебе служебную тайну, потому что очень хочу, чтобы счастье не обошло тебя и Платошу стороной. Умные люди говорят, Маргошенька, что счастье хоть и редко, но все еще встречается на земле…

– О чем ты, Вадим? – подняла она заплаканные глаза и, увидев его в форме, удивилась и хотела что-то спросить, но Савелов перебил ее:

– Тот изуродованный мужчина с фотографии… в настоящее время находится на лечении в Гонконге, в каком-то синтоистском монастыре. Кажется, он называется монастырем «Перелетных диких гусей». Есть подозрения, что тот человек – невозвращенец, служивший когда-то в нашей Конторе. Сарматов это или не Сарматов, чем он болен, клянусь, не знаю. Но если он действительно окажется Сарматовым, то я хочу предостеречь тебя от еще большей беды для… в первую очередь для него – большей. Понимаю, как трудно будет пойти на это, но пока тебе надо набраться терпения и воздержаться от его поисков. Если в нашей Конторе каким-то образом получат информацию, что тот человек не кто иной, как Игорь Сарматов, сто шансов из ста – его немедленно ликвидируют. У Конторы, Маргошенька, очень длинные руки, очень…

– Игорь совершил преступление против государства? – сжавшись в комок, спросила она, ошеломленная его словами. – Ответь же, Вадим!

Савелов зло усмехнулся.

– Его преступление в том, что он родился на век позже… В наше подлое время его архаичные понятия об офицерской чести и долге перед Отечеством, вкупе с его казачьей доблестью, некоторым генералам от сохи могут помешать спрятать концы в воду, то есть помешают скрыть обстоятельства, связанные с гибелью нашей спецгруппы по их вине. Несмотря на то, что афганская война закончилась, начальство боится, что он выставит его в истинном обличье. Надеюсь, Маргоша, что ты примешь всерьез мою информацию и не сделаешь непоправимых для вас троих поступков.

– Спасибо, Вадим, за совет, – Рита повернула к нему полыхнувшее жаром лицо. – Во всяком случае, я не использую его тебе во вред.

– Что ж, – криво улыбнулся Савелов, – коли так, прости меня за все. «За все, в чем был и не был виноват». Как умел, так и любил… Всегда буду помнить Платошку и тебя. Не поминайте и вы меня лихом…

– Ночь же за окном, Вадим, – сказала она сквозь слезы. – Куда ты теперь?

– Долг, – усмехнулся он и добавил с горечью: – Знать бы только – перед прошлым или перед будущим Отечеством мой долг…

– Ты сообщишь, куда тебе писать, звонить?..

Не ответив, он поцеловал ее руку и, подхватив чемодан, четким шагом направился к выходу. Прежде чем закрыть за собой дверь, будто подводя черту под их совместной жизнью, он оставил в прихожей свои ключи от квартиры. После его ухода Рита машинально погасила в столовой свет и распахнула балконную дверь. Под балконом, заливая переулок мертвенно-синим светом, раскачивался уличный фонарь. Разбойный ветер бросил ей под ноги охапку мокрых кленовых листьев. Скоро донесся звук заработавшего мотора. Когда красные габаритные огни, мигнув в последний раз, скрылись в переулке, Рита, зажав ладонью рвущийся из горла крик, упала на пол, на буро-коричневые пятна мокрых кленовых листьев, и зашлась в рыданиях.

* * *

Летели навстречу серой «Волге» московские улицы, пустынные площади и переулки. Бешеной скоростью Савелов пытался успокоить себя, но это плохо у него получалось. Вот и все… – с горечью думал он. Прав тот поэт, который написал: «…Разве в этом кто-то виноват, что с деревьев листья облетели…» Листья облетели… Господи, не помню имени того поэта, но он прав. Повторилась в мире неизбежность…

Сквозь ритмичную маету щеток, смахивающих с лобового стекла капли дождя и мокрые листья, перед ним вдруг снова возникло лицо Сарматова.

– Опять ты! – со злостью крикнул Савелов. – Сегодня я не звал тебя!

– Я пришел без твоего зова.

– Не верит она, что тебя больше нет…

– А ты сам веришь в это, Савелов?

– Для меня было бы лучше, чтобы ты был жив, а я остался там, за Гиндукушем.

– Опять кривишь душой, – усмехнулся Сарматов. – К тому же грех свой на земле ты еще не искупил.

– О чем ты?

– Помнишь зэка, того, что уплыл в Ледовитый океан на белой льдине, как черный крест?

– Помню…

– То навсегда твой крест, Савелов.

– Знаю… И всех ребят, погребенных под памирской лавиной, тоже на свою душу принимаю.

– А американца, которому ты не дал шанса доплыть до берега?..

– У меня не было выбора.

– Выбор всегда есть, – откликнулся Сарматов и скрылся за листьями на лобовом стекле машины.

– Выбор между гильотиной и Бастилией? – крикнул Савелов.

– Не самый худший выбор, – донеслось в ответ.

За своими горькими мыслями Савелов не сразу заметил, что сбоку к его машине пристроился милицейский «жигуль», в просторечии – «раковая шейка». Усиленный мегафоном властный голос привел его в себя:

– Серая «Волга», немедленно прижмись к тротуару! Прижмись к тротуару, оглох, что ли!!!

– В чем дело, начальник? – остановив машину, раздраженно спросил Савелов подошедшего вальяжной барской походкой красномордого гаишника.

– Прохреначил на красный, скорость – за сто с гаком, а ишо, мудила, спрашивать, в чем дело?! – заорал гаишник и схватил его за плечо. – Выходь из машины, мать твою! Я те покажу, в чем дело!.. Документ гони!

– Руки и мат отставить! – налился вдруг злобой вылезший из машины Савелов. – Ты у меня, хамло тамбовское, завтра же отправишься в свой колхоз коровам хвосты крутить…

Опешивший милиционер, не привычный к такому отпору, отступил на шаг. Его спрятанные под низким лбом глаза округлились от удивления, а свисающие на воротник щеки стали наливаться свекольным цветом.

– На кого дрочишь? – прошипел он. – На советскую власть дрочишь, вша поганая… Ишо, выходит, в ментовке раком не стоял, пидарас… Гони, говорю, документ! – схватился он за белую кобуру на боку.

Савелов распахнул плащ, чтобы достать из бокового кармана удостоверение. Увидев блеснувшую у него на мундире Золотую Звезду и погоны подполковника, милиционер из пунцового в один миг стал серым. Глотая воздух, как вытащенный из воды карп, он кинул дрожащую руку к козырьку фуражки и с выпученными оловянными глазами застыл по стойке «смирно».

– Лопух деревенский!..

– Виноват, тащ Герой Советского Союза.

– Ладно, будем считать, что инцидент исчерпан, – заставил подавить в себе злость Савелов.

Поняв, что гроза миновала, милиционер ловко натянул на свою толстую морду привычную холуйскую маску.

– Просим прощеньица, тащ Герой Советского Союза! Вы уж поосторожнее, поберегли бы себя. Колдобины на дороге и листьями все завалило – закрутит на повороте, не приведи бог!..

– Спасибо за совет! – кивнул Савелов, садясь за руль.

– А те мужики, значит, охрана ваша? – наклонившись к окошку, кивнул милиционер на прижатую к тротуару черную «Волгу», с водителем которой направлялись выяснять отношения два его напарника.

– С чего ты взял?

– Они, тащ подполковник, от Цветного бульвара за вами как привязанные!

Савелов вгляделся в троих пассажиров в салоне черной «Волги» и подмигнул милиционеру.

– То муж одной бабенки с приятелями… Хочет, видно, выяснить у меня, почему у него рога на лбу выросли… – Милиционер угодливо прыснул в кулак. – Вот что, лейтенант, задержи-ка эту компанию минуток на пяток? – Савелов вложил в его перчатку зеленую купюру.

– Бу сделано, тащ подполковник! – оценив по достоинству величину и цвет купюры, козырнул тот и, забыв о своей вальяжности, бегом бросился к черной «Волге».

Однако топтуны плотно сидят у меня на хвосте. Главное, не навести их теперь на Феодосию, направляя машину на Садовое кольцо, подумал Савелов. С Садового он повернул на Старый Арбат, с него юркнул в какой-то переулок и, убедившись, что черная «Волга» больше позади не маячит, свернул во двор неприметного обшарпанного дома. Поставив машину в тени кустов, проходными дворами он вышел к облицованному гранитными плитами угрюмому зданию с множеством мемориальных барельефов по фронтону.

– Вы к кому на ночь глядя? – преградил ему путь в подъезде дома дежурный милиционер.

– К академику Савелову. – Вадим махнул красной книжицей перед его глазами. – Он ждет!

На его звонок массивную, обитую кожей дверь открыл одетый в стеганый домашний халат полный старик со склеротическими жилками на фиолетовом носу и с прядями седых волос на мощном черепе.

– Вадька! – радостно воскликнул он. – Вот так уважил родителя!

– Мама спит? – спросил Савелов, снимая в прихожей плащ.

– Говорит, на дачу поеду, гладиолусы, мол, к зиме готовить. Сдались они ей, эти гладиолусы, как же! К адмиральше Кашехлебовой укатила на всю ночь наша Дора Донатовна. Будет с артистами и торгашами-аферистами до утра в преферанс резаться! – Увидев на парадном мундире сына Звезду Героя, старик растянул в насмешливой улыбке губы. – А ну-ка, покажись отцу, покажись, сынку… Первый раз тебя в форме вижу. Ба-а, який ты гарный лыцарь, сынку!.. Жалкую, однако, что по презренному жандармскому ведомству лыцарь, – съехидничал он.

– Твой любимый Тургенев по тому же «презренному ведомству» числился, – напомнил уязвленный Вадим. – Поэт Волошин и художник Рерих-старший, говорят, тоже по нему отметились…

– Чушь собачья! – возмущенно хлопнул руками по бедрам старик. – Бредни русофобов и некрофилов, и ты, мой сын, туда же!

– Пошутил, папа!

– Шутки у вас, товарищ Герой Советского Союза! – сердито ткнул тот сына в спину. – Не стой пнем, проходи в кабинет. «Гертруду» мою в честь твоего прибытия позволь великодушно не надевать – от двух героев в глазах рябить будет.

– Изволь, – улыбнулся сын.

Антикварные резной работы шкафы в огромном кабинете академика Савелова были заполнены старинными фолиантами в кожаных переплетах и книгами по всем отраслям знаний. Затянутые китайским шелком стены украшали средневековые пейзажи в дорогих рамах, портреты знаменитых ученых и государственных деятелей всех времен и народов. В просветах между картинами умещалась обширная коллекция холодного оружия, от кривых турецких ятаганов до тяжелых мечей крестоносцев. Но центром и украшением кабинета был оправленный в кованую бронзу камин.

Вадим устало опустился на лежащую перед камином шкуру снежного барса и сразу погрузился в зыбкое и тревожное забытье. Сполохи от жаркого огня в камине тревожными бликами высветили его осунувшееся за эти два дня лицо.

– Что будем пить, сынку? – спросил академик, появляясь с подносом, уставленным бутылками и графинчиками.

– Я пас, папа, – через пару часов за баранку, – сбрасывая сонливость, ответил тот.

– Жизнь у академика Савелова: выпить и то не с кем! – проворчал старик. – Куда тебя несет на этот раз, если не секрет?

– В Крым, но это – секрет.

– Когда обратно ждать?

– Лет через пять-десять.

– Шутишь над родителем, сынок?

– Нет, папа. Из Крыма я прямиком в Германию, в славный город Мюнхен. Заехал сказать тебе с мамой последнее прости.

– А ты нас с Дорой Донатовной раньше времени не хорони, не хорони! – сверкнул глазами старик. – Прощать нам тебя не за что – ты всегда был хорошим сыном, не то что я, охламон, по отношению к твоему деду. Сноха с внуком сразу отбывают с тобой или потом?

– У тебя, папа, больше нет снохи и внука, – отвел глаза в сторону сын.

Савелов-отец задрожавшей рукой опрокинул на поднос лафитник с водкой.

– На машине разбились, на самолете? Ну, не тяни, пощади меня, старого!..

– Они, слава богу, живы-здоровы. Просто мы разошлись с Маргошей, папа.

– Просто, видите ли, они разошлись! С женами расходятся, а с сыновьями – такого не бывает! – выкрикнул старик и с силой стукнул лафитником по столу. – Что значит, у меня больше нет внука?

– Только то, что отец Платона, родной его отец, – не я…

– Ха-ха! Не ты отец Платошки, окстись!

– Не будем об этом, папа!

– Вот как!.. Приперся в полночь-заполночь, оглоушил отца и «не будем об этом»! – разозлился тот и снова приложился к лафитнику. – Совесть-то у тебя есть, сын?

– Пока есть, но обсуждать эту тему не хочется, не обижайся…

– «…Какая скучная забота пусканье мыльных пузырей!» – насмешливо процитировал старик своего любимого Гумилева.

– «…Ну так и кажется, что кто-то нам карты сдал без козырей», – не отводя взгляда от огня в камине, подхватил сын.

– Кто его отец? – грозно сверкнул глазами старик. – Кто тот подлец?

– Тот, кто в Афганистане во второй раз подарил жизнь твоему сыну, папа. И… и эта Золотая Звезда должна была принадлежать не мне, а майору Сарматову, родному отцу Платоши.

– Почему же она принадлежит тебе?

– Потому что он не вернулся из Афганистана.

– Как на духу, Вадька, – на тебе его крови нет?

– С ума сошел! – вскинул голову сын. – Как ты мог такое подумать?..

– Э-э-э, сынку, я породу нашу савеловскую знаю. Хотим-то мы, Савеловы, всегда по-божески, да все выходит у нас через задницу!

– Ты, как всегда, преувеличиваешь, папа.

– Как бы не так! – стукнул тот себя по черепу. – Твой дед, марксист ленинского розлива, и твой отец, то бишь я, академик Савелов, живота не щадя, всю жизнь подводили теорию под Царство Вселенского Хама, презрев свое старинное столбовое дворянство, а что вышло? Преувеличиваю… – Сын, стараясь не встречаться с ним взглядом, пожал плечами. – А ведь понимали, Вадька, еще как понимали, что добром Царство Хама не кончится. Аз воздам! Ха-ха-ха! – саркастически хохотнул старик и, оборвав смех, погрозил кулаком в черноту окна. – Аз воздам, сукины дети!..

– Нехорошо как-то смеешься ты, папа…

– Смеюсь нехорошо? – вскинулся тот. – А угадай, Вадька, над кем смеюсь и чему радуюсь? – Сын опять неопределенно пожал плечами. – Я, Вадька, всю жизнь доказывал преимущество нашего образа жизни. Внедрял его чуть ли не силком и в Африке, и в Азии, даже до Латинской Америки добрался. Вот и смеюсь, сынку, потому, что внедрять его больше некому. И негры, и азиаты, и чумазые латиносы – все, как по команде, вдруг поумнели и социализма на дух не хотят. Каково, а? Аз воздам! Ха-ха-ха!

– Что верно, то верно…

– Нет на тебе, сынку, крови того майора – и слава богу, – круто поменял тему разговора отец и потянулся к лафитнику. – Царство ему, как говорится, небесное. Скажи лучше, зачем тебя к немцам посылают – капитализм их изучать или шпионить?

– Просто работать.

– Легалом, значит?

– Легалом…

– Поезжай, коли так. А с Маргошкой твоей – дело житейское, образуется. Как здесь вселенский бардак разверзнется, а из ее папашки огородное пугало сделают, сама, цаца, к тебе приползет и в ножки бухнется. Ты сто раз тогда подумай, прежде чем назад ее принять.

– Не приползет и не бухнется, – криво усмехнулся сын и тоже поменял тему разговора. – И все же не понимаю твоей хандры, папа. Твой личный итог дай бог каждому: депутат Верховного Совета, лауреат всех премий, Герой соцтруда. Наконец, ты – всемирно известный академик.

– А-а, брось, Вадька! – отмахнулся отец. – Все мы незаменимые, да хрен нам цена в базарный день. Не из меня – так из кого другого свадебного генерала сделали бы.

– И академика из другого сделали бы?..

– Сомневаешься?.. Да у нас в Академии наук есть «академики» с церковно-приходской школой.

– Я не о них, а о тебе!

– Как я дошел до жизни такой, что ли? – щелкнул себя по горлу отец. – Потом как-нибудь обсудим эту тему.

– Прости, но может так случиться, что разговор этот у нас – последний…

– Коли так, изволь! – нахмурился отец. – Как до бутылки академик Савелов дошел?.. А так дошел, что своим бутербродом с икрой он еще смолоду делиться ни с кем не хотел. А от кого и за что его получать, думал, на празднике жизни принципиального значения не имеет – жизнь-то дается один раз.

– О чем ты, папа?

– Пока я социализм толкал по всему миру и свой бутерброд жевал, не замечал как-то, что меж родных осин творится.

– А что меж них творится такого уж?

– «У лучших заветных сокровищ, что предки сокрыли для нас, стоят легионы чудовищ с горящей веселостью глаз…» – процитировал отец. – Вот ты, Вадька, свой бутерброд получаешь от презренного жандармского ведомства, я – от Академии наук, а наш мордатый сосед, милицейский полковник, – от воровского общака! Ха-ха-ха!

– Каждому по делам его.

– По мордасам, сынок, по мордасам! И отцу твоему по мордасам потому, что «всемирно известный академик» лишь под старость лет понял копеечную истину: нынешних-то чудовищ «с горящей веселостью глаз» он сам породил и воспитал. Воспитал без бога, без морали и любви. Уж они-то, детки мои развеселые, дом родительский по бревнышку раскатают – сомневаться не приходится. Как же мне не радоваться приходу своих-то деточек ненаглядных? От радости полны штаны.

– Не ты, папа… Невежество наше вечное их породило.

Савелов-старший усмехнулся и потянулся к графину с водкой.

– Хватит, папа! – попытался остановить его сын.

Тот отмахнулся с пьяной обидой:

– Думаешь, полоумный у тебя родитель?

– Не думаю. Своего отца я знаю…

– А я, представь, всегда подозревал в себе коктейль из этакого паяца Смердякова с Ванькой Каином. Ха-ха-ха!

– Зачем ты так, папа?

– Кстати, по моему наблюдению, сей коктейль присутствует у многих теоретиков научного коммунизма, что уж говорить об их деточках, этих, «с горящей веселостью глаз». А ты в себе такой пакостной смеси не замечал?

– Не время об этом, папа…

– Другого времени у нас может не быть, Вадька. Смекаю, что ты по прошлой весне в Афганистан напросился, чтобы сжечь там свои наследные комплексы, а?

– Возможно, – смутился сын.

– Я так и подумал, когда твоя мамаша Дора Донатовна расписала мне в красках подробности твоего вояжа на Гималаи!

– На Гиндукуш.

– Один хрен! – отмахнулся отец. – Прошел там «чистилище»?

– Пожалуй, да…

– Значит, могу быть за тебя спокойным – ты с обрыва не прыгнешь?

– С обрыва?

– Мы-то, марксисты, давно уже всех в свинячье стадо сбили, а эти, «с горящей веселостью глаз», ныне стадо к обрыву кнутом гонят – прыгайте, мать вашу, прыгайте! Прыгнут, куда денутся… Сами-то они, попомни, на берегу останутся и новых «с горящей веселостью глаз» деточек себе нарожают. И все опять пойдет по кругу… Грустно, сын!

– Грустно, папа.

– И не потому грустно, что жизнь прошла в доказывании, что дважды два – восемь, не в том дело. Оскотинил нас Вселенский Хам дальше некуда. И мы, грешные, а с нами деточки «с горящей веселостью глаз» не скоро еще облик человеческий примем.

– Мне кажется, что дела не так уж плохи, папа… В конце концов, мы страна поголовной грамотности, у нас мощная наука, древняя культура. Наша интеллигенция не даст…

– Даст! Эта грязная шлюха кому угодно даст! – стукнул кулаком по столу отец. – Ленин когда еще подметил, что русская интеллигенция – говно! Настоящая интеллигенция, она столетиями из всех сословий прорастает. Без сеятеля, сама, как редкостная ковыль-трава. Ее и так крохи на Руси были, а к тридцать седьмому под корень эти крохи выкосили, чтоб они, не дай бог, непредсказуемо в народе не проросли. А та, о которой ты толкуешь, рабоче-крестьянская, она… Сурепка она скороспелая в поле ржи, сорняк зловредный. Сначала в ЧК друг на дружку стучали, потом в КПСС наперегонки перли, а нынче, глянь-ка, кульбит без разбегу – и доллару осанну хором выводят. А чтоб люди добрые не унюхали, как смердят оне, так про «общечеловеческие ценности» туману подпустили.

– Что в них плохого?

– А-а! – отмахнулся старик. – Под кисло-сладким соусом все тот же «Интернационал» бесовский… Вчера мы его штыками да тюрьмами навязывали, сегодня – этими самыми «ценностями». А смысл, сынку, все тот же – не дать русскому человеку с коленей подняться и начать своим умом жить. Знаешь, почему у нас с социализмом пшик вышел? – спросил он свистящим шепотом.

– Хотелось бы услышать от академика Савелова.

– Рецепт социализма наша интеллигенция списала у Европы. Списать-то списала, а съедобного блюда по нему сварганить не сумела. Уж как старалась, а все отдает прелыми щами. У той старой, разночинной, интеллигенции и у твоей, рабоче-крестьянской, один родовой признак имеется: как вглядится она в лик своей Отчизны, так от него, аки черт от ладана. Боится она лика России и духом ее животворящим брезгует. Светом в окошке для нас со времен царя Петра был немецкий бюргер, потом французский буржуа, а теперь вот американский ковбой, у которого «кольт» и одна извилина на двоих с лошадью.

– Суров ты, папа! – улыбнулся сын.

– А ты посмотри, Вадька, с какой прытью нынешние борцы за права человека внушают русским комплекс неполноценности и вселенской вины, как обливают помоями нашу историю?.. Она, видите ли, у русских кровью писана. А у Европы и Америки медом, что ли?.. Испокон веку мало мы себя ценили. Царь Петр, дабы облагородить своих подданных, как прочитал прожженного циника Макиавелли, так сразу поперся к прощелыге Лейбницу. Научи, мол, старый плут, как нам в России немецкий «орднунг» обрести. Что ж, обрели отчасти, да за два века тот «орднунг» интеллигенции так приелся, что она от него, будто спьяну, в ноги к еврейскому лавочнику Марксу бухнулась. Научи, мол, бородатый, как нам твой «кибуц» в наших снегах сотворить. А теперь вот от собственного, российского «кибуца» к «мировому правительству» на карачках ползем. Причешите, мол, хоть вы нас, нечесаных. Уж оно «причешет», не сомневаюсь! Даст бог, миллионов двадцать для самых черных работ оставит. Все, Вадька, к тому идет…

– Сгущаешь краски, родитель.

– «…Ум человеческий смущен, в его глубинах – черный страх, как стая траурных ворон на обессиленных полях», – вновь процитировал тот Гумилева.

– Таков ход истории, и не вина интеллигенции в том.

– Вина! – Старик стукнул кулаком по столу. – Деда твоего вина, моя вина. Ты, мой сын, слава богу, по военной линии пошел – на тебе той вины нет. Твой прадед, предводитель Шацкого уездного дворянства, когда прочитал в «Губернских ведомостях», что интеллигент Гриневицкий со товарищи царя-освободителя Александра Второго бомбой разорвали, заплакал и изрек: «Долго теперь не отцепятся слуги сатаны от России. Долго ей, матушке светозарной, пребывать в корчах адских». Так что, Вадим, ему одному наша интеллигенция служила и служить будет. Ему одному, понял?

– Кому – ему?

– Не понял, что ли, – лукавому! – отрезал отец. – Интеллигенции твоей всегда было плевать с высокой колокольни, из чьих рук бутерброд свой получать, лишь бы слой икры на нем толще был. – Опрокинув в рот очередной лафитник, старик круто сменил тему разговора: – Коль пророков нет в своем отечестве, сынок, – поищи их в чужом. За нас с Донатовной не беспокойся, а себя береги. – Вадим хотел обнять отца, но тот чуть отстранился и продолжил: – С наполненными ветром парусами и горящим взором рвется из гавани в открытый океан юноша. С рваными парусами и потухшими глазами тащится из океана в родную гавань старик… Так или примерно так сказал великий Гёте, мой мальчик.

– Господи, как же ты одинок у меня, папа! – вырвалось у сына.

Отхлебнув из лафитника, старик бесшабашно махнул рукой:

– И все же ты обо мне не тревожься, сынок. В компании с зеленым змием я всегда могу утешиться вечной истиной: по помойке, именуемой жизнью, каждый из нас, смертных, бредет в полном одиночестве.

– Да, истина эта не нова.

– А я вот углядел, что глаза у тебя, Вадим, волчьи, затравленные… Похоже, на душе кошки почернее моих скребутся?

– С чего ты взял?

– Думаешь, не донесли мне, что ты в госпитале вены себе резал? Не говори мне только, что от взбрыкиваний сумасшедшей Маргошки черные твои кошки.

– «…Летящей горою за мною несется Вчера, а Завтра меня впереди ожидает, как бездна. Иду… но когда-нибудь в бездну сорвется гора, я знаю, я знаю, дорога моя бесполезна», – вместо ответа сын опять процитировал Гумилева. Из глаз отца выкатились слезы.

– Прости меня за пьяную старческую болтовню!.. – всхлипнул он. – Аз воздам!.. Неужто за дедовский и мой грех верноподданического служения лукавому счет тебе будет предъявлен к оплате?

– Не бери в голову, папа, – у твоего сына своих грехов хватает, – поднялся Вадим. – Однако мне пора.

– Да пощадит тебя бог, мой мальчик! – глухо уронил старик. – Никогда в церкви не был, а тут пойду и на коленях буду вымаливать тебя у бога.

Сын вышел из кабинета, а отец остался сидеть, уставясь мокрыми глазами на тлеющие в камине головешки.

Открыв старый, знакомый с самого раннего детства большой четырехдверный шкаф, Савелов оглядел взором свои вещи. Заботливо вычищенные и выглаженные матерью, они хотя и напоминали ему экспонаты музея, но являли собой зрелище куда более приятное, нежели их с Ритой семейный шкаф, в который одежда была буквально напихана, как сельди в бочку. Конечно, не из прихоти и не в укор жене, часть своего гардероба Савелов держал у родителей. Просто его квартира была значительно меньше, и разместить дополнительно еще один громоздкий шкаф, при этом не ухудшив, по мнению Риты, интерьер, было невозможно.

Переодевшись в цивильное, Савелов снова заглянул в кабинет. Отец сидел в той же позе.

– Прощай, папа! Если в эти дни кто-то будет интересоваться мной – ты ничего обо мне не знаешь. Я у тебя сегодня не был, и связи со мной у тебя нет.

– Ты в чем-то нехорошем замешан, скажи отцу, Вадим? – не на шутку взволновался старик. – Если с тобой что-то случится, я не перенесу этого, сынок.

– И замешан кое в чем, и случиться может всякое – такова моя служба, папа… Не надо наводить обо мне справки. Придет время, я сам дам о себе знать и, скорее всего, заберу тебя и маму в Германию.

– Нет, мальчик мой, – покачал тот головой. – Доре Донатовне самой за себя решать, а твой полоумный отец хочет вскорости на Ваганькове, в семейной могиле упокоиться.

Сына пронзила острая жалость к старику-отцу. Прижав на секунду отцовскую голову к своей груди, он, боясь, что вот-вот разрыдается, как мальчишка, торопливо и не оглядываясь покинул родительский дом.

Стараясь ступать бесшумно, Савелов спустился по парадной лестнице до площадки второго этажа и осторожно заглянул вниз – перед входной дверью на первом этаже, развалившись в кресле и надвинув на глаза козырек фуражки, дремал дежурный милиционер. Из замочной скважины над его головой свисала целая гроздь ключей, а в расслабленной ладони исходила хрипом портативная рация. Савелов замер и прислушался.

– Климушкин, Климушкин, заснул, што ль? – разобрал он сквозь хрипы. – Отзовись майору Чуркину, мерин колхозный! Прием…

– Климушкин слухает, – не поднимая козырька с глаз, наконец сонным голосом отозвался милиционер. – Че ты меня кажную минуту достаешь, Чуркин! Че опять стряслося?

– Объект на месте, Климушкин?

– А куда он, на хрен, мимо поста денется?.. Дрыхнуть, видать, до утра будет.

– А «конторские», че они, Климушкин?

– Топтуны, што ли? У подъезда, под кустами мокнут. Я им: че, блин, под кустами-то, идите погрейтесь, так они лепят, мол, не положено у них.

– Ежели объект нарисуется, Климушкин, пусть сами с ним разбираются – нам их дела по хрену. Ментам ихних «конторских» бабок не плотют.

– Понял, не дурак, – отозвался Климушкин и, отключив рацию, опять погрузился в дремоту.

Значит, просекли все же, куда я мог от их хвоста оторваться. Коли они решились на выяснение отношений, то это скорее всего означает, что детали и география операции им неизвестны, замерев за лифтовой шахтой, лихорадочно размышлял Савелов. Прав оказался Толмачев: они слышат близкий звон, да не знают, откуда он. Главное, не навести их на Феодосию и не угодить в их натруженные лапы. Легко сказать, а как? Мимо «мерина колхозного» не проскочишь. Постучаться в квартиру на втором этаже и выпрыгнуть из нее в окно? Жильцы с перепугу шум до Кремля поднимут. Стоп, стоп, Савелов, плохо у тебя с памятью. Через чердак на крышу, а с нее на пожарную лестницу. Лестница в торце дома – шанс есть.

Осторожно ступая по парадной лестнице, Савелов быстро преодолел семь этажей и оказался перед чердачной дверью, заклеенной полоской бумаги с круглыми милицейскими печатями. Заперта дверь была на обычный амбарный замок.

Надо же, столько лет прошло, а замок все тот же! – обрадовался ему, как старому знакомому, Савелов. Тогда они его открывали просто гвоздем. В шальные школьные годы Савелов с приятелями не раз пробирались на крышу дома, чтобы там покурить, позагорать на весеннем солнышке или, затырясь за вентиляционными кубами, распить бутылку-другую «Солнцедара» – алжирского портвейна, более похожего на чернила, чем на вино.

С их крыши хорошо было наблюдать за военными парадами и демонстрациями на Красной площади, до которой рукой подать, и смотреть на расцветающие над Кремлем разноцветные грозди праздничного салюта. Бывало, ребятню на крыше засекала с земли милиция или дворники-татары, и тогда приходилось отрываться от них по винтовой пожарной лестнице.

Сорвав с двери бумагу с печатями, Савелов потянул замок на себя – в замочных петлях осталась висеть только дужка. Теперь и гвоздя не надо, усмехнулся он. Как все в стране: с виду – монолит, а ткнешь пальцем – труха одна…

Чердак освещала тусклая лампочка. При появлении человека, испуганно пискнув, шмыгнула под перекрытие крыса да с шумом взлетели со стропил голуби. Но скоро они успокоились, лишь настороженно следили за человеком круглыми бусинками глаз. На одном из деревянных стропил у выхода на крышу Савелов увидел угловатые, неровные буквы, вырезанные когда-то финкой с красивой наборной ручкой другом его детства Женькой Горлатым, внуком знаменитого комиссара гражданской войны, и имевшие отношение непосредственно к нему, Савелову: «ВАДЬКА + МАРГОША = ЛЮБОВЬ».

С внезапно подступившим к горлу комом провел он по буквам ладонью, будто стирая пыль десятилетий, а услужливая память тут же вырвала из забвения пронизанный весенним солнцем переулок с ветхой церквушкой у перекрестка и плывущую в облаке тополиного пуха длинноногую синеглазую девчонку Риту из соседнего подъезда их строго номенклатурного дома.

Давно эмигрировал в Израиль запойный пьяница и неугомонный хохмач Женька Горлатый. Говорят, излечившись в земле обетованной от алкоголизма, он там отрекся даже от своей знаменитой комиссарской фамилии.

И было так угодно судьбе, что та длинноногая девчонка Рита пронеслась то ли благодатным весенним ливнем, то ли опустошительным смерчем по жизни Савелова, чтобы оставить теперь ему лишь могильный холод отчаяния, неверия в себя и вообще ни во что на свете…

«Глаза-то у тебя волчьи, затравленные», – с горечью вспомнил он слова отца. Вспомнил и усилием воли заставил себя разозлиться: обложили, сволочи, как волка, но попробуйте еще затравить.

Я вам не лох, ребята! Я через такое в Афгане прошел, чего вам в угарных пьяных снах не приснится…

И вот уже скрипят под ногами ржавые ступеньки винтовой лестницы, намертво впившейся в глухой торец дома. И хорошо проглядывается отсюда кусок пустынной в этот ночной час улицы. Порывистый ветер сбивает с деревьев мокрую листву и буквально до костей пронизывает Савелова.

«Я вас всех сделаю, сволочи! – крутится заезженной пластинкой в его мозгу. – Мне никак нельзя в ваши лапы! Я еще кресты, что висят на мне, у бога не отмолил…»

Но вот и последняя ступенька метрах в трех от мокрой, заваленной листьями земли. Спрыгнув с нее, он сразу метнулся в тень и прислушался. Никаких посторонних звуков, только тоскливый вой ветра да громыхание жестяной кровли на соседних домах.

Однако, пройдя вдоль темной гранитной стены до угла и выглянув на улицу, Савелов вынужден был снова вжаться в стену – напротив, под аркой трехэтажного дома, маячили четыре мужских силуэта. Холодный осенний ветер донес их сиплые голоса:

– Ну, блин, ночка, как у цыгана дочка!

– Дернем по граммульке, авось согреемся?

– Из горла, без закуси?..

– В подъезде у мента стаканом и чем заесть разживемся.

– А если объект там нарисуется? Упустим, блин!

– Не бзди – пока мы тут на ветру, он в теплой постели, поди, девятый сон досматривает.

Судя по всему, топтуны сговорились. Через некоторое время, горбатясь от пронизывающего ветра и прикрываясь газетами от дождя, четверо неприметных мужичков перебежали улицу и скрылись под аркой номенклатурного дома. Когда стихли их шаги, Савелов оторвался от спасительной стены, метнулся в соседний двор и проходными, исхоженными в детстве дворами быстро добрался до своей «Волги». Ищите теперь ветра в поле!.. – не обнаружив засады в кустах, довольно усмехнулся он.

Промозглый рассвет застал серую «Волгу» далеко за Тулой. Когда вдали на подъеме показалась дорога, пересекающая основную трассу, Савелов свернул на обочину и достал из кармана аккуратно сложенную карту с грифом: «Совершенно секретно». Так и есть – стратегическая бетонка, убедился он. – Только бы в дожде не напороться лоб в лоб на какой-нибудь ракетовоз с солдатиком-первогодком за рулем.

На перекрестке Савелов уверенно свернул на указанную дорогу, которую днем с огнем не отыщешь на обычных картах, и выжал из своей «Волги» все, на что был способен ее двухсотсильный «мерседесовский» двигатель. Он понимал, что его преследователи, опростоволосившись на московских улицах, будут пытаться во что бы то ни стало перехватить его в пути. Еще он знал, что сегодня спозаранку в квартиру отца вломится под благовидным предлогом «конторский» топтун в ментовской форме и, отрекомендовавшись, вероятнее всего, новым участковым, заглянет во все потаенные углы квартиры. Не обнаружив того, кого ищет, он устроит старику форменный допрос с угрозами и матюками. Впрочем, на матерщину академик Савелов умеет ответить такими трехэтажными форшлагами, что у «участкового» уши завянут. А потом они со злости начнут, если уже не начали, такой трезвон по всей стране, что телефонные аппараты и радиопередатчики задымятся…

Перво-наперво его оппоненты возьмут под контроль все основные магистрали, ведущие к Черному морю. Все, но вряд ли они догадаются искать его на стратегических дорогах ракетных войск, которые, незаметно соединяясь друг с другом под покровом густых лесов, покрывают квадратами почти всю европейскую часть страны. Разумеется, в век спутников и радаров для потенциального противника эти дороги – секрет Полишинеля, но внутри страны распространяться о них не принято. Способ исчезновения подполковника Савелова из Москвы по этому маршруту разработан и подготовлен самим многоопытным в тайных делах генералом Толмачевым.

После получаса бешеной гонки по пустынной бетонке Савелов свернул на незаметную, присыпанную палой листвой грунтовую дорогу, петляющую под раскидистыми лапами вековых елей. Грунтовка вывела его к крутому косогору, под которым до горизонта простиралась заросшая камышом и чахлым березняком болотина.

– Приехали! – сказал вслух Савелов, увидев между елей, неподалеку от косогора, стожок осенней отавы.

Под ним он обнаружил то, что там должно было быть, – серую «девятку» с форсированным двигателем, пятью канистрами бензина в багажнике и спецпропуском в запретную зону под лобовым стеклом. Перегрузив в «жигуль» из «Волги» инструмент и свои вещи, Савелов разогнал ее на прямом участке грунтовки и, резко крутанув руль вправо, выбросился в мокрую густую траву. Машина взлетела над косогором и, перевернувшись, тяжко ухнула в болото метрах в восьми от берега. Пока Савелов прихлебывал из крышки термоса горячий кофе, топь поглотила «Волгу».

Профессионально работают наши люди, оценил Савелов, заглянув под косогор. Место выбрали что надо, даже глубину болотины не поленились промерить. Допив кофе, он решил не задерживаться для отдыха, предусмотренного планом операции, и сразу погнал серую «девятку» к бетонке. Ей предстоял долгий путь.

Несколько раз пустынную дорогу перегораживали шлагбаумы военных КПП, но солдаты-регулировщики, увидев на лобовом стекле машины спецпропуск, сразу бросали руки к каскам и, не проверяя остальных документов, молча поднимали полосатые штанги.

Да-а, фирма генерал-лейтенанта Толмачева веников не вяжет! – вынужден был вновь признать Савелов. Все предусмотрел старый чекистский волкодав, думал он, всматриваясь из-за баранки в покрытую изморосью дорогу, разрезающую хвойные чащобы. Оттуда можно было в любую минуту ждать появления кабаньего выводка или лосиного стада.

– Чур меня, чур! – сказал он вслух. – Не до охоты мне, ребята… Это на меня нынче идет охота, как на бешеного волка.

Ближе к вечеру на одном из участков бетонки, проложенном строго на юг, его «девятка» догнала стаю диких гусей. Они летели так низко, что, казалось, вот-вот коснутся усталыми крыльями верхушек елей.

Кто знает, может, судьба приведет и меня в ту страну, в которую улетают на зиму дикие гуси. И из которой для меня уже не будет возврата. Савелов зябко повел плечами. Аз воздам, как говорит раздавленный осознанием греха и одиночеством мой старый отец… «Встречу ли я в той стране Игоря Сарматова и всех наших ребят, оставшихся на отрогах и в ущельях Гиндукуша? – пришло ему в голову. – Встретить-то, допустим, встречу, а вот примут ли они меня в свою компанию – это вопрос…»

Гонконг

5 ноября 1990 года

Усталый клин перелетных гусей с тревожными криками описал круг над озером неподалеку от затаившегося среди зарослей монастыря и тяжело опустился на водную гладь, смахнув с нее отражение облаков, подсвеченных сполохами утренней зари. Когда первые солнечные лучи коснулись темно-серых черепичных крыш монастыря и затянутых рисовой бумагой окон, зазвучал мелодичный колокольный звон, и на монастырском подворье сразу закипела жизнь. Будто по чьей-то команде засновали по своим делам озабоченные монахи и служки, потянуло дымом и запахом пищи, а из ворот монастыря выбежали гурьбой десятка три мужчин в черных кимоно и рысцой направились к недалекому берегу моря. Среди них заметно выделялся ростом европеец с изуродованным шрамами лицом и с седоватыми волосами, забранными на затылке в тугой пучок.

У кромки прибоя вся группа опустилась на колени и, приняв «позу лотоса», устремила неподвижные взоры к красному солнечному шару, торжественно выплывающему из штормового моря. Когда солнце поднялось над волнами, высокий европеец, оставив на берегу кимоно, взбежал на скалу и бросился с нее в бурлящие, пенные буруны. Вынырнув, он проследил глазами за удаляющимся клином отдохнувших на монастырском озере гусей и поплыл вслед за ними в сумеречный морской простор.

Отплыв на значительное расстояние от скал, он лег на спину и полностью отдался воле пенистых волн. Когда сквозь их монотонное шипение его уши уловили звук работающего судового двигателя, он словно очнулся от сна и поплыл на этот звук. Скоро на фоне зависшего над волнами солнечного шара появился силуэт катера пограничной охраны. Поднятой вверх рукой человек приветствовал людей на его палубе.

– Сэр, опять тот сумасшедший купальщик! – сказал капитану-англичанину вахтенный матрос-китаец. – Шторм в пять баллов и вода плюс десять, а ему нипочем!

– Этот парень из клиники профессора-японца, – отозвался капитан. – Да, мы его каждое утро встречаем, и даже шторм ему не шторм, – оторвался он от экрана локатора. – За это его стоит поприветствовать, маленький Сюй!

– Слушаюсь, сэр!

Над пенистыми валами понеслись три протяжных корабельных гудка. Пловец в ответ вновь поднял в приветствии руку. Потом до людей на катере донесся его протяжный крик, состоящий из одних гласных звуков:

– И-и-и-о-о-о-а-а-а-у-у-у-и-и-и-о-о-о-у-у-у-у-у-у-у!

– Похоже, он зовет на помощь, сэр? – заволновался матрос.

– Наша помощь ему не нужна, – загадочно улыбнулся капитан.

– Сэр, его не видно на поверхности, – заволновался Сюй. – Он утонул, сэр, или на него напали акулы!..

Погрузившись в морскую пучину, человек тем временем достиг дна и поплыл среди колышащихся водорослей к темнеющим впереди скальным разломам. Когда у разломов мелькнуло в мерцающем сумраке несколько стремительных силуэтов, человек быстро всплыл на поверхность. Там его уже встречали любопытные дельфиньи физиономии.

– А-а-а-у-у-у-э-э-э-а-а-а-у-у-у-э-э-э-а-а-а! – протяжным криком приветствовал он загадочных и грациозных обитателей морских пучин, и те, словно по команде, затеяли вокруг него веселую игру с выпрыгиванием из воды, нырянием и внезапным появлением из глубины у самой головы купальщика. Человек безбоязненно касался их гладкой кожи, отражающей рассветное небо, хватался за плавники, уходил на дельфиньих спинах в пучину, чтобы через некоторое время вместе с ними снова появиться на поверхности…

В это время камуфлированный джип, промчавшись по гулким предрассветным улицам Гонконга, вырвался на шоссе, ведущее к монастырю «Перелетных диких гусей». Совсем рядом с мокрой лентой асфальта, едва угадываемое в промозглых сумерках начинающегося дня, рокотало штормовое море.

– Остановись-ка, сержант! Время есть – подышим свежим воздухом, – посмотрев на часы, сказал Метлоу водителю.

Тот подогнал джип вплотную к береговым камням, о которые с шипением и брызгами разбивались накатные волны.

Слушать рокот волн, вечную и грозную музыку моря, было для Джорджа лучшим лекарством и отдыхом. Привычку эту он приобрел давно, еще в юности, когда молодым офицером – выпускником академии Вест-Пойнт был направлен для прохождения службы в разведподразделение «зеленых беретов» на американской военной базе Гуантанамо, отрезанной от революционной Кубы глухим бетонным забором и многими рядами колючей проволоки.

В те годы не столько кубинская революция напугала американцев, сколько вскоре объявившиеся в джунглях и горах Сьерра-Маэстра советские воинские части с ракетами, оснащенными ядерными боеголовками и нацеленными на близкие Флориду, Майами и Техас. Американцы, впервые осознавшие жестокие реалии ракетно-ядерного века и уязвимость своей территории, пришли буквально в шоковое состояние. К тому же пропагандистский маховик «холодной войны», представляющий русских не иначе как исчадиями ада, раскручивался с такой бешеной скоростью, что психические срывы и истерики стали обычным делом для населения Соединенных Штатов.

Георг Мятлефф, как звался в ту пору Джордж Метлоу, сразу почувствовал это на себе. Стоило ему после служебной вахты в засекреченной радиорубке войти в бар, как он начинал ощущать на себе настороженные взгляды посетителей. Сослуживцы с некоторых пор смотрели на него с затаенным вниманием, как смотрят посетители зоопарка на диковинного зверя.

– Раша-а-а!.. – прокатывался иногда шепот между барными стойками.

Однажды один из сослуживцев, причислявший себя к коренным американцам-патриотам, перебрав виски с содовой, даже пытался разрешить проблему личной неприязни к «раша» кулаками. Но молоденький лейтенант «зеленых беретов» был не из тех христиан, кто, получив удар по одной щеке, подставляет другую.

После этого инцидента, закончившегося для «патриота» глубоким нокаутом и сломанной челюстью, командование базы категорически запретило лейтенанту посещение бара, а в служебных документах распорядилось впредь именовать его исключительно на английский лад. Так, помимо своей воли, он стал Джорджем Айвеном Метлоу. В гневе от того, что его лишают родовой фамилии, он подал рапорт об отставке, но получил категорический отказ – Пентагону был необходим точный, с мельчайшими нюансами, перевод радиоперехватов русских ракетчиков, базирующихся в Сьерра-Маэстра. Лейтенанту Метлоу не оставалось ничего другого, как подчиниться. Свободное время он коротал теперь не за стойкой бара с банкой пива, а в полном одиночестве на берегу Карибского моря, постигая божественную музыку волн.

Впрочем, в одиночестве была своя прелесть. Под глухой рокот прибоя можно было, не сдерживая фантазии, вообразить себя лихим пиратом на каперах Моргана или Дрейка. Или без помех предаться несбыточным мечтам о будущем после анализа начальной стадии своей военной службы во славу полосатого американского флага.

Иногда по горизонту проходили корабли под красными флагами, но особых эмоций они у него не вызывали. Его родиной была Америка, и все личные помыслы молодого офицера были связаны только с ней. А Россия – она лишь историческая родина. Как известно, у каждого американца без исключения где-нибудь есть своя историческая родина…

Чтобы не терять времени зря, он принялся за изучение арабского и персидского языков. Тогда же взялся за труды русских философов – Бердяева, Розанова, Ильина и даже прочитал в подлиннике многие произведения Пушкина, Толстого, Достоевского, до которых прежде все не доходили руки. Но особенно Метлоу увлекла поэзия русского «Серебряного века», он буквально упивался стихами и поэмами Блока, Гумилева, Хлебникова. А еще – белоэмигрантского казачьего поэта Николая Туроверова, судьба которого была зеркальным отражением судьбы его родного деда Егора Ивановича Мятлева – бывшего офицера Оренбургского казачьего войска. И хотя молодому лейтенанту тоска деда по всему русскому была совершенно непонятна и даже порой раздражала его, чеканные строки Николая Туроверова почему-то заставляли его сердце тревожно сжиматься.

Мы шли в сухой и пыльной мгле

По раскаленной крымской глине,

Бахчисарай, как хан в седле,

Дремал в глубокой котловине.

И в этот день в Чуфут-кале,

Сорвав бессмертники сухие,

Я нацарапал на скале:

Двадцатый год – прощай, Россия.

Временами ему даже виделось, что это он сам, испытавший горечь военного поражения, перед вечным изгнанием нацарапал в Крыму эти строки. Незнакомая Россия становилась тогда для него более враждебной и зловещей, к смертельной схватке с которой необходимо было готовиться. Как и большинству американцев, русские казались ему непредсказуемым народом, от которого Штатам не приходится ждать чего-либо хорошего. Да и вся история российской государственности представлялась ему слишком сумбурной и лишенной как гуманистического, так и рационального начала.

Книжные знания воспитанному с детства в закрытом американском военном колледже и закончившему элитную военную академию лейтенанту Метлоу мало чем помогали в постижении русского национального характера, который прежде всего интересовал его в связи с бушующей в мире «холодной войной», грозящей в любую минуту превратиться в ядерную. Когда через некоторое время отец Метлоу, фермерствующий в Оклахоме, телеграфировал сыну, что из Австрии прилетел его любимый дед, лейтенант обрадовался: вот кто сможет ответить на вопросы о русской ментальности! Отец сообщал, что дед прилетел, чтобы повидаться с родственниками перед тяжелой операцией. Ему много лет не давал житья засевший под сердцем осколок немецкой мины, полученный в рождественскую ночь сорок первого года в Северной Африке, в боях с армией Роммеля. «Рождественский гусь от нацистской свиньи», – шутил никогда не унывающий дед.

В двадцатом году суровые ветры гражданской войны вымели его вместе с остатками войска барона Унгерна из российских пределов в Китай. Как только потом не гнула и куда только не бросала судьба лихого оренбургского казака… Лишь однажды, в галлиполийских лагерях Врангеля, она преподнесла ему единственный и бесценный дар – кареглазую Христину, дочь расстрелянного большевиками казачьего полковника. Через год у них родился сын, нареченный при православном крещении Иваном. Чтобы содержать семью, Егор Мятлев пошел служить в русский офицерский корпус при итальянской армии, который Муссолини вскоре бросил на завоевание Абиссинии. Не утратившие на чужбине понятий чести и веры, русские офицеры наотрез отказались стрелять в православных эфиопов. Итальянские пушки три дня и три ночи били прямой наводкой по обнесенному колючей проволокой лагерю русского корпуса. На исходе третьей ночи Егору Мятлеву с десятком самых отчаянных офицеров под покровом разыгравшейся песчаной бури удалось подползти по-пластунски к конной итальянской батарее. Перебив штыками пушкарей, они вырвались на их лошадях из этого ада.

С той поры фашизм стал для Егора Мятлева не абстрактной идеологией, а конкретным проявлением Вселенского Зла. И когда в Испании грянул франкистский путч, он переправил жену с сыном в Америку, а сам вступил в антифашистскую Интербригаду. Испанию он покидал с последними интербригадовцами и на французской границе был интернирован в концлагерь. Однако вскоре бежал и вступил во Французский Иностранный легион. В нем он и провоевал до последнего дня Второй мировой войны.

По окончании войны, расторгнув контракт с Легионом, дед осел в маленьком провинциальном городке у подножия австрийских Альп.

– Еще генералиссимус Суворов сказывал, что с Альп вся Россия как на ладони, – объяснил он внуку, приехавшему к нему на каникулы.

На новом месте не признающий праздности дед сразу завел свое дело – штучное изготовление амуниции для верховой выездки. Заказать седло и остальные элементы сбруи у «руссишер казак Мятлефф» считалось престижным среди самых богатых людей Европы, снова почувствовавших вкус к роскоши. Сколотив капитал на их заказах, Егор Мятлев первым делом купил в Америке своему сыну Ивану, батрачившему вместе с женой, тоже по происхождению оренбургской казачкой, на сезонных работах в Оклахоме, ферму с большим земельным наделом.

Практичный Иван на купленной земле сразу занялся выращиванием кукурузы для крахмало-паточного производства и ячменя для соседнего пивного завода. Дела у него, благодаря природной смекалке и трудолюбию, пошли настолько успешно, что вскоре он смог прикупить еще земли – под плантации хмеля, построить дом и даже послать своего сына учиться в элитном военном колледже…

Командование по телеграмме от отца предоставило лейтенанту Метлоу недельный отпуск. Уже на следующий день он стоял с дедом и отцом на ухоженном фермерском кладбище у могилы бабушки Христины. Потом они объезжали на «Форде» семейные владения, на которых трудились с десятка два латиноамериканцев. Старик одобрил и ухоженные поля, и недавно перестроенный сыном двухэтажный фермерский дом, но внук чувствовал, что мысли деда витают где-то далеко.

– Похоже, дед не верит в успех операции, – шепнул он отцу.

– Не в том проблема, – ответил тот. – Он хотел перед операцией проститься с оренбургской степью, но большевики отказали ему в визе.

– Старческая сентиментальность! – снисходительно усмехнулся лейтенант. – Чем наша Оклахома хуже его степи? Всю жизнь был лихим воякой – и такая блажь…

– Доживи до его лет, переживи то, что он пережил, тогда суди его блажь! – рассердился отец.

Особой гордостью их семьи была конюшня с полудюжиной чистопородных арабских скакунов: две гнедые кобылы и четыре вороных жеребца. Чтобы отвлечь старика от невеселых мыслей, отец распорядился вывести их на лужайку перед домом. Тот при виде красавцев-коней и в самом деле оживился, даже глаза заблестели.

– Справные арапчата! – похвалил он. – Но жирок с них согнать было бы нелишне. Конь, как и человек, всегда должен быть в кондиции. А покажите-ка мне их доспех? – потребовал он, заметив опытным взглядом у двух коней потертости на спинах.

В конюшне дед тщательно осмотрел всю конскую сбрую и, обнаружив на войлоке подседельников вздутости, сел по-азиатски на солому и принялся сглаживать их сапожным рашпилем. Внук решил, что сейчас самое время поделиться со стариком своими мыслями о русских и их истории. Бывший хорунжий от его слов буквально пришел в ярость.

– Непредсказуемые русские, говоришь, внук? – гневно сверкнул он глазами. – А себя, надо понимать, ты считаешь предсказуемым полноценным американцем, так?

– В обратном меня никто не убедит.

– Вот-вот! – вскинулся дед. – А Гитлер думал: вполне предсказуемые неполноценные русские. И никто Гитлера в обратном, на его беду, не убедил… Силу, которую он собрал со всех стран Европы и обрушил на русских, ни один народ не выдержал бы, ни один, запомни! А они, «неполноценные», выдержали и в конце концов к чертям собачьим разнесли их Третий рейх.

– Третий рейх к чертям собачьим разнесли Эйзенхауэр и маршал Монтгомери! – поправил его внук.

– Ты из Вест-Пойнта вынес этот бред? – еще больше взъярился старик. – Уж родному деду можешь поверить – бесстыдное вранье! Немчура под Арденнами твоих Монтгомери с Эйзенхауэром зажала в стальные тиски и, как пить дать, перетопила бы союзничков в Атлантике, будто котят, кабы русские, в ответ на их слезную мольбу, не перешли в Восточной Пруссии в наступление по всему фронту. Не слышал о том в своем пойнте, внук?

– В академическом курсе, кажется, было про то что-то, вскользь, – смутился молодой лейтенант.

– Вот именно! Вскользь да умолчать – это и есть самое хитрое вранье. Хорош же твой Пентагон – знает, а врет, не краснея!

– Зачем ему врать? – обиделся внук.

– Для поддержания боевого духа янки, зачем же еще! – ухмыльнулся дед. – Глянь-ка, неполноценные русские спутник в космос вывели и гжатского парня первыми вокруг земли два раза обернули. А стоило с десятка два их ракет на Карибах объявиться, как вы в Штатах с перепугу в штаны наложили.

– Браво, батя!.. У большевиков ты бы сорвал аплодисменты! – сказал появившийся в конюшне отец лейтенанта. – Но не они ли тебя из России выперли?

– Они, – повернулся к сыну старик. – Однако, Иван, с годами многое по-другому видится…

– Неужто простил Совдепию? – удивился тот.

– Простил – не простил… Разве это что-то меняет?

– Для него меняет, – кивнул отец на лейтенанта. – И мне интересно узнать, что ты нового в большевиках узрел?

– Ты вот, Ванька, все «большевики да Совдепия»… Согласись, положа руку на сердце, что Россия хрен бы далась в семнадцатом году Ленину с картавой гоп-компанией, кабы ей не подсобили. Пока мы, серошинельные, на фронтах в окопах вшей кормили, в столицах ее разворовывали сначала воронье из компании Гришки Распутина, потом «временные» Керенского. Эти уж вовсе обдирали страдалицу как липку, а православный народ, чтобы их воровства не углядел, забалтывали на революционных шабашах. Власть-то при них, «временных», как пьяная шлюха, в грязи валялась. Большевики лишь раньше других догадались ее поднять…

– Чтобы потом в еще большей грязи вывалять, – зло усмехнулся Иван.

– Эх, Ванька, Ванька! – осуждающе качнул головой старик. – Знаю, ты мне будешь о потерях в войнах, о миллионах каторжан в сталинских концлагерях… Оправдать все это – упаси господи, во веки веков!.. Жутко!.. Но подумай, сын, что это за народ «неполноценный» такой – русские? Приняв немыслимую смертную Голгофу, которой еще ни один народ не принимал, исхитриться снова возродить из пепла свою державу, перед мощью которой даже вашей наглой Америке приходится теперь гнуться. Длинную жизнь я прожил, Ванька, а не понимаю, как это возможно стало. Не понимаю, хоть убей! Видать, сам господь за большевиков был, а?.. – смахнув мокреть с вислых казачьих усов, смущенно посмотрел он на сына. – Может, и прозрел бы твой горемычный отец, ежели ему хоть раз довелось бы сердешно погуторить с русскими из-за «железного занавеса». Не учли большевики, что я пять лет с нацистами бился насмерть. За Францию я, что ли?.. За нее, Расею-матушку. А она мне от ворот поворот… Не тешу себя, что поймете вы мою стариковскую боль.

– Почему же не поймем, батя? – обиделся на старика сын.

– Американцы вы… Пуповиной с моей оренбургской степью никак не связанные.

– Не раскисай, дед! – обнял старого казака за плечи внук.

Тот сердито отстранился:

– Ты, Егор, мою фамилию и имя мое носишь?..

– Как же иначе? – Сказать деду, что у него теперь фамилия и имя на английский лад произносятся, Метлоу не посмел.

– Вот и попытайся за меня додумать и понять то, чего сам я понять не смог. Считай – наказ тебе.

– Обещаю, если случай представится, – отвел глаза в сторону внук.

Тогда он даже не предполагал, как скоро ему представится такой случай – сразу по возвращении на базу Гуантанамо. Какой-то незадачливый русский морской пехотинец, из охраны ракетных установок, в ночной тропический ливень заплутал в кубинских джунглях и напоролся на колючую проволоку, окружавшую американскую базу. Командование приказало Метлоу допросить его по полной программе.

– Осторожнее с ним. Русский – просто какой-то очумелый, – предупредил Метлоу командир патруля, захватившего русского на колючей проволоке. – При задержании он одному моему парню свернул шею, а еще троим ребра переломал.

Перед Метлоу предстал широкоплечий скуластый парень примерно его возраста, с сильными крестьянскими руками, скованными стальными наручниками. На его изодранной черной гимнастерке топорщились погоны с тремя лычками, под ней светилась полосатая тельняшка.

– Имя, возраст, номер и место дислокации воинской части? – задал дежурные вопросы Метлоу, стараясь не глядеть на его окровавленное лицо. Тот будто не слышал вопросов. – Не советую упрямиться, сержант. За информацию, интересующую нас, перед тобой откроются двери свободного мира. В нем много колбасы и красивых вещей, потому что у нас нет колхозов и коммунистических начальников.

Смысл его слов, видимо, дошел до морпеха.

– Говоришь по-нашему правильно, – смерил он его угрюмым взглядом. – Русский, что ли?

– Русский. – Метлоу доброжелательно улыбнулся. – В Штатах много русских. У тебя, как и у всех нас, будет семья, дом и много долларов…

– Были бы руки свободны, придушил бы тебя, как крысенка, чмо бандеровское! – выдохнул морпех и влепил в его лицо кровавый сгусток плевка.

Рука лейтенанта Метлоу от этого оскорбления непроизвольно сжалась в кулак, и, потеряв контроль над собой, он бросил его в лицо пленника. Трое негров-охранников тут же набросились на морпеха, как голодные псы на дичь. Однако им пришлось изрядно потрудиться, чтобы сбить его с ног. Вбежавший на шум пожилой офицер военной полиции молча вытолкал охранников из комнаты и с презрением бросил Метлоу:

– Садизмом к русским пленным отличались нацисты! Вы, похоже, из их племени, лейтенант?

– Я из его племени, – вспыхнул тот. – Между русскими свои счеты. Не советую совать в них нос, капитан!

Офицер выругался и вышел, громко хлопнув дверью.

Через несколько дней Метлоу, после напряженной смены в радиорубке, чтобы унять головную боль и звон в ушах, по привычке отправился слушать музыку моря. На подходе к берегу его внимание привлекла стая чаек, мельтешащая с тревожными криками над пенной кромкой прибоя. Подойдя ближе, он остолбенел – накатные волны били о камни бездыханное человеческое тело. На утопленнике угадывались остатки полосатой тельняшки. Кисти его раздувшихся рук сжимали стальные наручники.

Русский морпех, догадался Метлоу. Охранники забили, а труп выбросили в море, сволочи черномазые!

По его сообщению за трупом прибыли как раз те самые «черномазые сволочи» под началом того самого пожилого полицейского офицера.

– Из него можно было выжать важную информацию, – показал Метлоу на труп. – Садист не я, а вы, капитан.

– О чем вы? – не понял тот.

– Не думайте, что вам и вашим черномазым убийство пленного сойдет с рук!

– Ах, вон что, – дошло до капитана. – Мои ребята после вашего допроса пальцем не дотронулись до русского. Парни из ЦРУ решили забрать его на авианосец, подальше от ваших, лейтенант, кулаков. Когда выволокли беднягу из вертолета на палубу, он смел всех с дороги и бросился за борт. В наручниках сразу пошел на дно. Так сказать, самоликвидировался… Что же стоите, лейтенант, идите допросите соплеменника…

Осознание своей вины в случившейся трагедии пронзило молнией все существо Метлоу.

– Но почему он так поступил, сэр? – пролепетал он.

– Кто поймет этих русских. – Пожилой офицер нахмурился. – Я в войну с английскими морскими конвоями ходил в Мурманск… До острова Кильдин конвои охраняли союзники, а дальше нас подхватывали русские. Сразу за островом люфтваффе набрасывалась на наши изувеченные корабли взбесившейся волчьей стаей. Можете не верить, лейтенант, но я видел своими глазами, как русские летчики, расстреляв боекомплект, шли на самолеты немцев в лоб и тараном опрокидывали их в преисподнюю.

– А сами спасались на парашютах?

– Арктика не Карибы, парень, – удивился наивности Метлоу полицейский. – Минуту в ледяных волнах не продержишься…

– Простите, сэр.

– Но самое непонятное даже не это было, – продолжил тот. – Половина наших экипажей после жесточайших нацистских налетов приходила в Мурманск, можно сказать, полумертвыми… Русские старики, женщины – сами едва ноги волочат с полуголода, под глазами круги, лица синюшные, а с ночи выстраивались в длинные очереди, чтобы бесплатно отдать нашим раненым парням свою кровь или поделиться с ними последним глотком спирта.

– Шутите, сэр?.. – прошептал потрясенный Метлоу.

– Если бы… Но мы с вами тему русских не обсуждали, – сухо предупредил полицейский офицер. – В Америке, сам знаешь, они теперь не в чести, а мне, парень, хочется дотянуть до пенсии за выслугу лет.

– О'кей, сэр! – поспешил заверить его Метлоу.

Однако «тема русских» не выходила из его головы, как не уходило и острое чувство вины за смерть соплеменника из-за «железного занавеса».

Под влиянием этого чувства лейтенант «зеленых беретов» обложился в гарнизонной библиотеке книгами по русской военной истории. Впервые тогда он узнал о русской трагедии сорок первого года, о жертвах в блокадном Ленинграде и о многом другом, о чем доселе не имел понятия… О Сталинградской битве, перемоловшей в своих жерновах отборные дивизии немецкого вермахта, он, к своему стыду, узнал тоже впервые…

Особенно его поразили масштабы партизанского движения в тылу нацистских армий, о котором он никогда не слышал. Операция партизан «Рельсовая война» накануне Курского сражения в сорок третьем году явилась для молодого лейтенанта открытием незнакомой ему диверсионной войны. Она заинтересовала его настолько, что он стал дотошно анализировать основные приемы партизанских операций. Анализ привел его к пониманию их общей тактики, как то: активные действия мобильных диверсионных групп на флангах противника и его тыловых коммуникациях, сковывающие наступательный порыв основных ударных сил вражеской армии и подрывающие моральный дух ее личного состава; нарушение путей снабжения вражеских войск; и главное – самоотверженное отвлечение на себя части войск накануне и во время наступательных операций регулярной армии.

Углубляясь в изучение русской военной истории, он с удивлением обнаружил, что основа партизанской тактики русских со времен Золотой Орды мало изменилась: действия рязанских ратников сотника Евпатия Коловрата против полчищ Батыя – действия народного ополчения Минина и Пожарского против войск гетмана Вишневецкого – действия отрядов иррегулярной конницы Дениса Давыдова, Дохтурова, донских казаков, атамана Платова и многочисленных отрядов крепостных крестьян против Великой армии Наполеона – наконец, партизанские операции против нацистов, которые совершались отрядами Федорова, Ковпака, Мазурова и многих других, все они имели общие закономерности, в основе которых лежали генетическая способность русских к быстрой военной самоорганизации, жертвенность во имя общего правого дела, неприятие коллаборационизма и конформизма в любых их проявлениях, высокий моральный дух, никак не объяснимый в контексте вековечного деспотизма российского государственного устройства.

И чем больше изучал он народ, к которому принадлежал сам, тем менее становился для него понятным этот народ. Психология русских никак не укладывалась в прокрустово ложе западного индивидуализма, который с младых ногтей впитал в себя выпускник Вест-Пойнта. Тем не менее лейтенант Джордж Метлоу считал своим долгом не оставлять усилий по изучению потенциального противника – русских и их военной и разведывательно-диверсионной тактики. Со временем к нему пришло, хоть пока и смутное, понимание мотивов самоликвидации того русского морпеха. Знал он теперь, что означало брошенное ему морпехом «чмо бандеровское». Тактику бандеровцев и прибалтийских «лесных братьев» он также не поленился скрупулезно проработать, но она его не впечатлила, так как была направлена не столько на сопротивление оккупационным войскам, сколько на террор против представителей гражданской власти, а заодно и принявших эту власть мирных обывателей.

Жизнь еще не раз сводила Джорджа Метлоу с соплеменниками из-за «железного занавеса», но до сердечного разговора с ними, как завещал ему дед, у него не доходило, так как видел он их, в основном, через оптический прицел снайперской винтовки. А вот чувство вины за смерть морпеха почему-то не оставляло его никогда – лишь с годами притупилось.

Когда в Афганистане раненый Метлоу неожиданно оказался в плену у русской диверсионной группы, он был просто поражен внешним сходством и внутренним родством того морпеха с командиром этой группы майором Сарматовым. Такие же широкие плечи, скуластое лицо, сильные крестьянские руки и спокойный, презирающий смерть взгляд темно-серых глаз. Сын? – мелькнуло у Метлоу. Но майор ненамного моложе меня… Тогда брат?.. Впрочем, разозлился он на себя, брат он того морпеха или сват, не имеет значения. Он коммунист из-за «железного занавеса», значит – мой враг.

Метлоу и не предполагал тогда, что именно с этим русским майором ему удастся наконец «погутарить по душам», как ему завещал сделать ныне покойный дед. Майор Сарматов открыл ему глаза на многое. Когда наступила самая критическая фаза их одиссеи по отрогам Гиндукуша, полковник ЦРУ Джордж Метлоу, понимая, что майора ждет трагическая участь русского морпеха из его юности, не нашел в себе моральных сил отдать этого человека на растерзание озлобленным афганским моджахедам. Отдать им Сарматова – значит растоптать память деда и честь нашего казачьего рода, которая для деда была превыше всего, понял тогда Метлоу и твердо сказал себе: этому не бывать, даже если боссы в ЦРУ не захотят понять меня…

Интерес лейтенанта «зеленых беретов» на базе Гуантанамо Джорджа Метлоу к постижению разведывательно-диверсионной тактики потенциального противника – русских – был замечен людьми из ЦРУ, что, в конце концов, привело его к ним на службу. Но произошло это только после войны во Вьетнаме.

Там, во вьетнамских джунглях, он на своей шкуре убедился, что командиры вьетнамских партизан, подготовленные в военных училищах и академиях Советского Союза, пользуются именно русской партизанской тактикой, нигде и никогда не давая американцам чувствовать себя в безопасности. Знание тактики противника помогло Метлоу избежать больших потерь в своей разведроте. Но жестокость и бессмысленность той войны ввергли его душу в глубокую и продолжительную депрессию, названную психиатрами «вьетнамским синдромом».

Все на земле тлен, погружаясь с головой в божественную музыку волн Тонкинского залива, часто размышлял в те годы Джордж Метлоу. Прошли века и тысячелетия, обратились в прах цветущие цивилизации, но неизменной осталась кровожадность рода людского… Да еще остались волны. Они как накатывались на эти камни в доисторические времена, так накатываются и поныне. Нет им дела до грозных авианосцев, барражирующих у вьетнамских берегов. Нет дела до проблем американской небоскребной цивилизации, до хитросплетений в беспощадной войне разведок за глобальные интересы государств, но при этом – чаще всего за шкурные интересы политических и финансовых групп, цинично маскирующих свои амбиции и алчность под борьбу идеологий или, как стало модным в последние десятилетия говорить, под защиту прав человека. Волны, волны – равнодушные свидетели низменных человеческих страстей и высоких помыслов, они являют собой связующее звено между нами и теми, кто жил до нас. Много веков назад, прорубившись кривыми гуннскими мечами через необозримое людское море Поднебесной империи, докатились до этих берегов неукротимые в своей непонятной ярости волны орд Чингисхана. Не найдя тут вожделенного берега «последнего моря», монголы решительно направили копыта своих косматых коней на запад. И кому теперь дело до того, что именно славянские земли в конечном счете за три века укротили их ярость и поглотили их несметную силу? Увы, ни один из последующих завоевателей мира не сделал из этого вывод. Как не сделала его ошалевшая от осознания своего могущества Америка.

Поступившее после вьетнамской войны предложение перейти на службу в ЦРУ Джордж Метлоу принял без колебаний, понимая, что его хотят использовать на русском направлении и он сможет вернуться к постижению национальных особенностей своих соплеменников.

* * *

Катят и катят размеренной чередой на берег волны. Ударив с размаху в береговые камни, с недовольным шипением откатываются они назад, чтобы влиться в очередную изготовившуюся к прыжку волну…

– Сэр, пора ехать, – оторвал Метлоу от тягучих мыслей солдат-водитель.

– Успеем, – нехотя откликнулся тот и прислушался к еле различимому колокольному звону со стороны зажатого меж холмов монастыря «Перелетных диких гусей». – Когда еще удастся выбраться из пандшерской дыры к морю.

На серпантине извилистой прибрежной дороги появилась обшарпанная машина. Сидящий за ее рулем монах сказал профессору Осире:

– Сенсей, вон тот, кто интересуется тобой, – и показал на джип, стоящий у самой кромки прибоя, и одинокую фигуру сидящего на камне поодаль человека.

– Напомни, Ямасита, его имя.

– Джордж Айвен Метлоу.

– Что ему надо от меня?

– Ямасита не знает этого, сенсей.

Метлоу повернулся на шум подъехавшей машины. Старый японец из окна машины настороженно обратился к нему:

– Мне передали, что вы интересовались профессором Осирой, мистер э-э-э…

– Метлоу. Джордж Айвен Метлоу…

– Простите мою уходящую память, мистер Метлоу. Что надо вам от такого старого пня, как я?

– Ничего особенного не надо, – заверил его Метлоу. – Хочу лишь узнать, как идут дела у моего друга, англичанина Джона Карпентера?

Осира вышел из машины и, вглядевшись в штормовые волны, удовлетворенно улыбнулся:

– Так я и думал. Взгляните – у Джона рандеву с дельфинами. Даже наступившие холода не мешают их ежедневным совместным прогулкам по бухте, на что, мистер Метлоу, признаться, я не рассчитывал.

– Но это же очень опасно! – вырвалось у полковника, когда он, всмотревшись, разглядел в море пловца.

– Опасно. Но, по-видимому, ваш друг родился под непрерывный грохот канонады – он не боится орудийных залпов… Кстати, не могли бы вы сказать, где его родина?

– Вы сомневаетесь в его британском происхождении? – насторожился Метлоу.

Осира улыбнулся одними глазами.

– Я знаю, мистер Метлоу, по документам он – англичанин Джон Ли Карпентер, родившийся и выросший в жарком Пакистане…

– Вы хотите сказать, что в Пакистане он не мог приобрести привычку к холодным процедурам… Вынужден согласиться с вами, но кто же он, по вашему мнению?

– Он?.. Безусловно, не немец, не француз и не швед, хотя шведы спокойно переносят холодные морские ванны. Он славянин. Скорее всего – русский.

– Русский? – еще больше насторожился Метлоу. – У вас уже были русские пациенты?

– Нет, – уловив настороженность собеседника, улыбнулся Осира, – но после Второй мировой войны я несколько лет провел у них в плену. Не теряя времени даром, я изучал язык, быт, психологию и этнические особенности этого загадочного народа.

– Разве русские отличаются от других народов?

– Каждый народ неповторим, мистер Метлоу… Например, мы, японцы, созерцая природу, обожествляем ее, восхищаемся ею, порой до слез, принимаем каждый ее уголок за картину, вышедшую из-под гениальной кисти Творца. Мы полагаем, что человек недостоин вмешиваться в его творческий замысел.

– Хотите сказать, что японцы смотрят на природу со стороны?

– Да, именно так! – решительно кивнул старый профессор. – Кроме того, мистер Метлоу, японцы неисправимые фаталисты. Мы считаем, что все в нашей жизни предопределено судьбой, потому нет смысла сопротивляться – жизненным невзгодам, землетрясениям, пожарам, цунами, которые регулярно обрушиваются на нас.

– А европейцы?

– Немцы, французы, англичане, американцы – жестокие прагматики. Вы существуете как бы параллельно с природой и используете ее, как, впрочем, все, до чего вы можете дотянуться, в чисто утилитарных целях…

– А русские не таковы? – спросил озадаченный Метлоу.

– Русских, как и японцев, отличает беспримерная терпеливость в жизненных невзгодах и в выпавших на их долю страданиях… Но, в отличие от японцев, они не созерцатели и не фаталисты. Русские обладают даром растворяться в природе, становиться составной и неотъемлемой ее частью. Гроза, ураган, ужасные снега, морозы, дикая мощь и первозданность необжитых мест, которых так много в их стране, совершенно не пугают их. Даже напротив, мощь и экстремальные состояния природы вызывают у них прилив жизненных сил и восторг, схожий с религиозным экстазом.

– Пожалуй, я соглашусь с вами, профессор, – кивнул удивленный Метлоу, не ожидавший от профессора Осиры суждений на тему, волнующую его самого уже много лет. – Я тоже много лет занимаюсь психологией этого народа, но, признаться, мне не приходило в голову посмотреть на русских с такой точки зрения.

Профессор присел на камень и вежливым жестом предложил полковнику место рядом с собой.

– Однажды в плену, мистер Метлоу, я наблюдал картину, поразившую меня, что называется, до слез. На станцию Даурия под Читой пришел эшелон с русскими заключенными. Когда закончилась их выгрузка из теплушек, небо вдруг стало иссиня-черным. Через минуту началась страшная гроза, и буквально стеной обрушился крупный град. Конвоиры прикладами винтовок стали загонять узников назад в теплушки, но те отказывались укрываться в них. Более того, несколько сотен узников стали срывать с себя всю одежду. Не обращая внимания на удары прикладами и на кровавые отметины, оставляемые градом на их обнаженных телах, они, к нашему удивлению, внезапно пустились в какую-то странную восторженную пляску, все убыстряя ее и доводя себя до полного экстаза. То был танец единения – друг с другом, с небом, с громом, с молниями, с градом. Конвоиры растерялись, но скоро и они стали срывать с себя одежду и присоединяться к пляшущим узникам. Под секущим до крови градом узники кружились в одной бешеной пляске со своими мучителями, как с родными братьями. Сквозь шум града до наших теплушек доносились разбойничьи выкрики пляшущих и буйный свист. Когда град закончился и черная туча уползла в монгольские степи, у заключенных и конвоиров были одинаково просветленные лица, как у людей, переживших глубочайший коллективный катарсис… Могу заверить вас, мистер Метлоу, что увиденное на станции Даурия многим моим товарищам по несчастью помогло выдержать все тяготы плена.

– Интересное наблюдение, – отозвался пораженный этим рассказом Метлоу. – Похоже, у русских коллективизм и стремление к единению с природой – устойчивые стереотипы национального поведения.

– Именно так, сэр!.. Я наблюдал сходные черты в поведении людей всех социальных групп. Но, к сожалению, в общении с природой русские очень расточительны и порой наносят ей глубокие раны…

Метлоу вгляделся в морской простор, в котором среди резвящихся дельфинов то показывалась, то пропадала голова пловца, и засмеялся:

– В подтверждение ваших наблюдений, Осира-сан, ваш пациент демонстрирует нам свое единение с морской стихией и ее обитателями. Сейчас Америка помешана на теории реинкарнации – может, Джон в прошлой своей жизни был русским? – не без иронии спросил он.

Осира улыбнулся одними глазами.

– Рождают характер, но не тело, – заметил он. – Вопрос его национальной принадлежности, сэр, интересует меня исключительно в целях определения методики лечения и… и безопасности пациента. До всего остального старому бродячему самураю нет дела.

– Его безопасности что-то угрожает? – насторожился Метлоу.

– Не могу сказать определенно, мистер Метлоу, но с некоторых пор доктор Юсуф стал привозить к нему в монастырь подозрительных арабов.

– Что показалось вам в них подозрительным?

– Глаза, – ответил Осира. – Блеск их глаз. Это не тот блеск, что бывает в глазах фанатиков-мусульман или не менее фанатичных иезуитов… Похоже, они принадлежат к какой-то мистической секте, которых пруд пруди у нас на Востоке. Возможно, старый Осира ошибается, однако, опасаясь, что змея рано или поздно выползет из своей шкуры, я отказал Юсуфу в праве пользовать методами европейской медицины пациентов моей клиники и запретил ему появляться в монастыре. Но, кажется, он не сильно огорчился этим.

Подозрения Осиры к доктору Юсуфу Метлоу отнес к извечной неприязни между адептами разных направлений медицины.

– О'кей, уважаемый Осира-сан, – почтительно поклонился он. – Я наведу справки об этих арабах.

– Но больше, чем арабы, мистер Метлоу, меня обеспокоили русские…

– Джона навещали русские?

– Похоже на то, – кивнул старик. – Но под видом богатых туристов из Австрии. Несмотря на запрет старшего монаха, они сфотографировали Джона. Пытались даже получить у него автограф и интересовались, не знаком ли он с неким русским по фамилии Сарматов.

– Что им ответил Джон? – напрягся Метлоу. Осира, уловив в голосе Метлоу тревогу, поспешил его успокоить.

– Ответил, что он англичанин Джон Ли Карпентер, родившийся в Пакистане, а человека по фамилии Сарматов не помнит.

– На каком языке они разговаривали?

– Начали они по-немецки, но Джон ответил, что не понимает их. Дальше разговор шел на английском.

– Почему вы решили, что они русские?

– Когда они покинули монастырь, Ямасита, – Осира кивнул на скучающего за рулем монаха, – старший монах монастыря и верный спутник в моих скитаниях, послал за ними двух монахов. Не находите ли странным, мистер Метлоу, что австрийские туристы вскоре заговорили по-русски и завершили свой путь у дверей русской торговой миссии в Гонконге?

– Нахожу, – согласился тот. – И думаю, уважаемый Осира-сан, мне придется несколько задержаться на территории, временно опекаемой английской короной.

Осира-сан, вновь улыбнувшись одними глазами, процитировал поэта семнадцатого века Басё:

Там, куда улетает

Крик предрассветной кукушки,

Что там? – Далекий остров.

– Вы правы, стоит узнать, куда улетает крик предрассветной кукушки, дорогой профессор, – согласился Метлоу. – Однако ваше мнение: вернется ли память к Джону прежде, чем он попадет на свой «далекий остров»?

Японец развел руками:

– Фрагменты прошлого, которые все чаще исторгает его память, стали более устойчивы, хотя еще далеки от того, чтобы из их мозаики составить какой-либо рисунок прошлой жизни. Но старый Осира надеется. И торопит события, что отнюдь не в его правилах…

– Что вас вынуждает к этому?

Осира опять процитировал поэта Басё:

Лист летит на лист,

Все осыпались, и дождь

Хлещет по дождю.

– Возраст? – догадался Метлоу. Поколебавшись, он достал из кейса запечатанный конверт: – Здесь некоторая информация о вашем пациенте. Можете воспользоваться ею для уточнения методики лечения, а Джону сообщить только то, что сочтете возможным.

– Информация о прошлой жизни может вызвать у пациента стресс, который навсегда похоронит слабые надежды на возврат памяти, – вздохнул Осира.

– Вероятно, вы правы, – вынужден был согласиться Метлоу.

– Хотя сведения могут все же пригодиться, – подумав, нерешительно произнес старик. – Но только в случае…

– В каком случае?

– В случае неожиданного наступления последнего земного дня, отпущенного Творцом старому Осире.

– Я буду молиться богу, чтобы этот день наступил не скоро, – Метлоу поднялся с камня. – Надеюсь, что информацией о происхождении Джона Карпентера никто и никогда не воспользуется в дурных целях.

– Бродячий самурай Осира никогда не предавал своих учеников, – бесстрастно произнес старик. – Предаст ли он последнего, вы это хотите знать, сэр?

– Простите мою бестактность, уважаемый Осира-сан, – смутился Метлоу и с облегчением подумал: на слово этого старика можно положиться.

С моря донесся протяжный призывный крик. Осира вгляделся в волны и, найдя в них голову Сарматова, бесстрастно продолжил:

– Англичанин он или русский, не имеет значения. Он неимоверно быстро добился поразительных успехов в овладении искусством дзен. Тем, на что даже у японцев и китайцев уходят многие годы, он овладел всего за полгода. Ямасита, его непосредственный наставник, может подтвердить это. Поистине: рождают не тело, а характер, мистер Метлоу.

Звук монастырского колокола, принесенный порывом ветра, заставил Сарматова оставить дельфинов и вернуться на берег. Растерев тело жестким полотенцем, он оделся и, легко преодолев крутизну прибрежных скал, бегом направился к воротам монастыря, у которых его ожидали Осира и Метлоу.

– Доброе утро, сенсей! – почтительно приветствовал он сначала Осиру.

Тот кивнул на Метлоу:

– Мистер Метлоу хочет побеседовать с тобой. Я разрешаю пропустить утреннюю медитацию.

– Спасибо, сенсей, – склонил голову Сарматов и крепко пожал руку Метлоу. – Рад тебя видеть, Джордж!

– Как тебе тут живется, Джон? Скукотища, наверное, смертная?

– Нет, Джордж, нет! Постижение искусства школы дзен, которое сенсей положил в основу моего лечения, не оставляет времени для скуки. Кроме того, я много занимаюсь философией, поэзией и литературой.

– Вот как!.. Чья литература тебе ближе всего?

– Проза – французская и русская, поэзия – русская и японская… Но самый любимый писатель мой и сенсея, – Сарматов кивнул на согбенный силуэт Осиры, уходящего в монастырские ворота, – русский писатель Федор Достоевский. Сенсей говорит, что японцы относятся к Достоевскому с почтением, потому что он объясняет природу страстей, бушующих в самых потаенных глубинах человеческих душ.

Боковым зрением разведчика Метлоу уловил, что один из монахов и служка, занимающиеся хозяйственной работой во дворе монастыря, прислушиваются к их разговору.

– У моря можно говорить без посторонних глаз и ушей, – сказал он, взяв Сарматова под локоть.

– Разве нам что-то угрожает? – удивился тот.

– Нет, но я бы хотел обсудить с тобой эту проблему подробнее и без помех…

Штормовые волны, докатившись до прибрежного мелководья, с шипением подползали к ногам. Шум моря прорезали крики чаек, с остервенением рвущих друг у друга добычу. Метлоу, кивнув на них, передернулся:

– Глупые и жадные создания… В море хватит рыбы для всех, а тем не менее сильные птицы подло отбирают ее у слабых… Впрочем, люди живут по тем же правилам. Ты этого не находишь?

– Сенсей говорил мне о таком поведении людей, – ответил тот.

– Старик интересный человек, не так ли?

– Сенсей очень добр ко мне. – Сарматов улыбнулся. – Очень благодарен тебе, что имею возможность лечиться у него. Но, Джордж, я не представляю, как смогу вернуть ему долг.

– Что ты имеешь в виду?

– Монахи упрекают меня, что сенсей тратится на мое содержание.

– Ты ничего не путаешь? – предчувствуя новую проблему, переспросил Метлоу.

– Не-ет, – покачал головой Сарматов, – я слышал, что финансовые дела у монастыря сейчас не самые блестящие…

– Ладно, эту проблему мы обсудим после, – прервал его Метлоу. – А сейчас скажи-ка мне, как поживает док Юсуф?

По лицу Сарматова пробежала тень.

– Юсуф очень изменился…

– С каких пор?

– С тех пор, как появились арабы…

– Что за арабы?

– Мне трудно о них судить… Они курят гашиш и называют друг друга братьями, а когда приходят в чем-то к согласию, то хором произносят: «Да свершится то, что должно свершиться!» Мне кажется, они, несмотря на свои традиционные одежды, совершенно равнодушны к вере. А однажды вместе с ними меня навестил Али-хан.

– Какой Али-хан? – опешил Метлоу.

– Тот самый, из Пешавара.

– Ты не спутал его с кем-то?

– Не спутал, – мотнул головой Сарматов. – Он интересовался моим здоровьем. Ямасита доложил о его появлении сенсею. Тот распорядился закрыть двери монастыря для Юсуфа, Али-хана и арабов.

– А что ты еще можешь рассказать о Юсуфе?

– Поначалу Юсуф жил при монастыре, но теперь, говорят монахи, у него своя врачебная практика в городе. Один наш монах слышал от китайцев, что Юсуф купил в Гонконге дом и женился на китаянке, – ответил Сарматов и, подумав, добавил: – Знаешь, Джордж, мне показалось, что он у арабов начальник. Даже надутый петух Али-хан, которому в Пешаваре Юсуф кланялся до земли, тут перечить ему не смел. Но я не показал им своего удивления. Кроме того, Юсуф…

– Что еще?

– Юсуф сказал, что мне не надо лечиться у сенсея. А его арабы предложили мне работу. Они уверяли, что эта работа не требует памяти и может сделать меня богатым. Тогда, мол, я смог бы расплатиться с сенсеем.

– Что за работа?

– Они сказали лишь, что потребуется владение секретами кюдо, тейквондо и особенно холодным оружием – кендо. Вероятно, обучать кого-то тому, чему я научился у сенсея…

– А что хотели от тебя русские?

– Какие русские? – удивился Сарматов.

– Те, которые фотографировали тебя и интересовались Сарматовым…

– А-а!.. Но это были австрийцы.

– Нет, Игорь, то были русские! Почему ты сказал им, что не знаешь Сарматова, и не стал разговаривать с ними на русском языке?

– Ты же сказал мне в Пешаваре, что фамилию Сарматов я должен забыть.

– О'кей! – удовлетворился ответом Метлоу. – Однако я хотел бы предостеречь тебя от общения не только с подозрительными арабами, но и с русскими.

– Почему, Джордж? Разве не ты говорил мне, что я тоже русский? – В голосе Сарматова Метлоу уловил волнение.

– Говорил, и это истинная правда, – подтвердил он.

– Я нашел Россию на карте, но память пока не возвращает меня в нее. Я даже не знаю, есть ли там у меня близкие. При медитации ко мне приходят фрагменты каких-то событий. А чаще всего лицо белокурой женщины, которая почему-то просит меня помнить, что мы с ней одной крови. Я никак не могу вспомнить, кто она мне, не могу!.. Иногда в моих воспоминаниях присутствуешь ты, Джордж, но почему-то это всегда связано с войной, с кровью и чьими-то смертями…

– Немудрено, – вздохнул Метлоу, – война много лет была моей профессией. И ты, и я, мы с тобой оба – люди войны, Сармат.

– Кто-то мне уже говорил эти слова, – наморщил тот лоб. – Но кто, когда?.. Не могу восстановить ни одного события своей жизни. Ни одного, понимаешь!..

– Ты очень страдаешь от этого?

– Я помню твой рассказ, Джордж, про то, каким страшным криком кричат глаза умирающих бенгальских тигров. Я никому не показываю крика моих глаз, даже сенсею. Не можешь ли ты рассказать мне о том человеке, которого звали Сарматовым?

Метлоу перевел взгляд на чаек, вырывающих друг у друга добычу, и вздохнул:

– К сожалению, лишь немногое… Я не уверен даже, что зовут тебя Игорем Сарматовым…

– Почему?

– Потому что таким, как мы с тобой, обычно дают чужие имена и они прилипают к нам иногда на всю жизнь. Осира просил меня не рассказывать ничего, что может помешать твоему выздоровлению. Ты сам должен вспомнить все. Он верит, что однажды это произойдет, поэтому ты ни под каким видом не должен прекращать лечения и соглашаться на работу у арабов.

– Спасибо! – кивнул Сарматов. – Я во всем подчиняюсь сенсею и тебе, Джордж. Но если память никогда ко мне не вернется?

– Тогда тебе лучше навсегда остаться Джоном Карпентером.

– В любом случае я возвращусь в Россию. И мне тогда пригодилась бы хоть самая малая исходная информация о моей прошлой жизни.

– Успокойся, Игорь! – положил руку на его плечо Метлоу. – Вся информация, которой я владею, передана профессору Осире, и он сообщит тебе ее, когда сочтет необходимым.

– Хорошо… Но объясни: почему я не могу общаться с русскими, с теми, которые приходили под видом австрийцев?

– Потому что у России была и пока остается дурная привычка отказываться от самых верных ее сыновей, – с горечью ответил Метлоу. – Когда-то она отказалась от моего деда, а значит, отказалась от отца и от меня…

– И от меня она отказалась? – пристально посмотрел на него Сарматов.

– Поверь, мне больно говорить это, но в России тебя посадят в тюрьму, выбраться из которой очень мало шансов.

– В тюрьму? – недоверчиво переспросил Сарматов. – Значит, я совершил какое-то преступление?

Метлоу поднял на него глаза:

– К сожалению, я, твой единственный свидетель, Сармат, в силу разных причин не могу выступить в русском суде. Одно ты должен запомнить: майор Сарматов до конца выполнил воинский долг и не совершил никакого преступления против своего Отечества. Станут уверять тебя в обратном – посылай всех в задницу, майор Сарматов!

Тот, не скрывая потрясения, прошептал:

– Продолжай, Джордж, прошу тебя!

– Твои шефы в России не уверены, что ты погиб в Афганистане. Они ищут тебя по всему свету, поэтому я советую быть осторожнее со всеми, кто явится к тебе под видом австрийцев, немцев, чехов и прочих оборотней… Это все, что я хотел сказать, Сармат.

– Для этого ты прилетел из Пакистана?

– Меня встревожило, что док Юсуф перестал ставить меня в известность о твоих делах. К тому же приезд в Гонконг – это возможность повидаться с моим старым боевым другом, ныне – полицейским комиссаром Ричем Корвиллом, с которым ты уже знаком. Кстати, Игорь, у тебя есть здешний адрес Юсуфа?

– Монахи узнали его адрес. У сенсея он должен быть.

– О'кей! – недобро усмехнулся Метлоу. – Надеюсь, у старого бродячего самурая нет причины скрывать его от меня.

* * *

Простившись с Сарматовым, Метлоу направился к небоскребам мегаполиса. Однако на полдороге он приказал водителю снова свернуть к морскому побережью. Информация, полученная от профессора Осиры и Сарматова, требовала тщательного анализа, к тому же, после знойных пакистанских пейзажей его особенно влекло к морю.

Итак, что мы имеем? – устроившись у кромки прибоя, начал он приводить в порядок свои мысли. – У смиренного агнца Юсуфа в Гонконге оказались непонятные связи с арабами. Осира предполагает, что арабы принадлежат к какой-то мистической секте. Старик мудр и знает Восток изнутри, вряд ли он ошибается. Возможно, те арабы – агентура пакистанской разведки ИСИ, которую Али-хан, уже полтора года работающий на ЦРУ, утаил от нас.

За время, прошедшее со дня последнего серьезного разговора Метлоу с Али-ханом, тот с помощью неведомых американцу покровителей перебрался из Пешавара в главную резиденцию ИСИ в Исламабаде и стал одним из кураторов ядерной программы, конечной целью которой было ускоренное создание ядерного оружия. Над этой программой в поте лица трудились некоторые известные европейские физики-ядерщики. Их фамилии, благодаря Каракурту, были теперь известны шефам ЦРУ. Были им известны и европейские фирмы, которые в обход договора о нераспространении ядерного оружия, тайно, через «третьи страны», поставляли Пакистану новейшие ядерные технологии и специальное оборудование. Учитывая важность работы Каракурта на этом направлении и опасаясь, что тот станет параллельно сливать информацию КГБ, руководство ЦРУ приняло решение о полной консервации его русских связей. Каракурт, вполне удовлетворенный утроенным гонораром в «зеленых», вроде бы с этим согласился. Но, несмотря на тотальный контроль, осуществляемый агентами Метлоу, поручиться, что агент не ведет двойную или даже тройную игру, было нельзя. И сегодня, посетив обитель Осиры, Метлоу получил подтверждение своим подозрениям.

У КГБ явно есть информация о местопребывании Сарматова и его нынешнем нелегальном имени. Получить ее Лубянка могла только от Каракурта. Конечно, доктор Юсуф тоже мог быть завербован КГБ еще во время его учебы в Москве. Однако, поразмыслив, Метлоу отбросил эту мысль: будь Юсуф агентом КГБ, информация о Сарматове давно поступила бы на Лубянку. Так что неизбежен вывод: Каракурт не прекратил работать на КГБ. Русские, приходившие к Сарматову под видом австрийских туристов, вне всякого сомнения, агенты Лубянки. Но есть и утешительный момент: русские перепроверяют информацию, а значит – не доверяют Каракурту.

Теперь об арабах – членах мистической секты, к которой имеет отношение не только доктор Юсуф, но, похоже, и Каракурт. Они предлагают Сарматову высокооплачиваемую работу, не требующую памяти… Интерес КГБ к Сарматову понятен, но что надо от него арабам и Каракурту? Учитывая, что Каракурт завязан на пакистанской ядерной программе, логично предположить, что они хотят задействовать его в этом направлении. Чушь! – отбросил было эту мысль Метлоу. – Как можно задействовать в серьезной ядерной программе не имеющего памяти человека? Впрочем, а что, если, учитывая уникальную военную подготовку Сарматова, его хотят использовать в качестве биоробота для добывания секретных материалов на территориях ядерных держав?..

Ответить на этот вопрос Метлоу не мог, но чутье разведчика подсказало: ответ находится где-то близко. Необходимо найти его как можно скорее, и не только в целях безопасности изувеченного русского офицера, волею случая вошедшего в его, Метлоу, личную жизнь, тут могут быть затронуты и куда более важные, можно сказать, глобальные интересы…

От Каракурта мало чего добьешься впрямую, продолжал рассуждать Метлоу. Хитрый и коварный азиатский лис будет изворачиваться и в конце концов объяснит свой интерес к Сарматову гуманными мотивами. Чтобы еще крепче привязать Каракурта к ЦРУ и навсегда отбить у него охоту к шашням с КГБ, надо сначала доказательно раскрыть его замыслы, а уж потом зажать в мертвый капкан, из которого он не сможет вырваться до конца жизни.

В общем, серьезность проблемы такова, что мне следует поставить в известность шефа, решил Метлоу. А еще не лишним будет вызвать в Гонконг моего приятеля Нагматуллу, перед которым мерзавец Юсуф клялся на Коране, привезенном из Мекки во времена кровожадного завоевателя мира Тамерлана. Интересно будет поглядеть, как подлец станет крутиться и изворачиваться под грозным взглядом одного из авторитетнейших священнослужителей мусульманского мира. Может быть, это поможет мне наконец хоть что-то понять в психологии коварных азиатов.

Феодосия – Одесса – Варна

Ноябрь 1990 года

Острый луч пограничного прожектора кинжалом вспорол осеннюю ночь и беспокойно зарыскал по пенным гребням штормовых волн. Потом прополз по пустынному в этот полночный час берегу и уперся в увешанный гирляндами автомобильных шин длинный причал, залив мерцающим голубым светом крыши портовых зданий и стрелы портальных кранов. Затем снова перескочил на волны, оттуда – на болтающиеся на рейде корабли и, будто заблудившись среди них, стал угасать. Как только ночная мгла совсем поглотила его, три океанских сухогруза снялись на рейде с якорей и, не зажигая топовых огней, взяли курс на причал.

Первый сухогруз подвалил бортом к причальной стенке, и сразу из темноты появился железнодорожный состав – длинная цепочка полувагонов, укрытых брезентом. Постукивая колесами на стыках рельсов, он медленно втянулся в распахнувшиеся ворота порта и, громыхнув буферами, замер под шеренгой могучих портальных кранов.

Выйдя из холла гостиницы «Астория» на привокзальную площадь, Савелов зябко поежился от пронизывающего ветра с мелким дождем и, зайдя за ствол каштана, настороженно огляделся. Не обнаружив слежки, он накинул на голову капюшон плаща и в обход привокзальной площади быстро направился к проходной порта, за которой стрелы портальных кранов уже пришли в движение.

Шла третья ночь, как Савелов руководил погрузкой на корабли артиллерийской и бронетанковой техники, прибывающей с законсервированных тайных баз страны. Заполнив под завязку трюмы грузом, обозначенным в накладных и других сопроводительных документах экспортной сельскохозяйственной техникой, огромные океанские суда тут же уходили в нейтральные воды, где, согласно утвержденному плану операции «Рухлядь», поднимали на мачтах иностранные флаги – Либерии или Панамы.

В первые две ночи, несмотря на все усилия такелажников и моряков, вместо десяти эшелонов удалось разгрузить только семь, поэтому заключительный этап операции с двух предусмотренных планом ночей перекинулся на третью. И выдалась она, как назло, штормовой и дождливой. К тому же сегодня предстояла загрузка на корабли тяжелых танков «Т-82», что заставляло подполковника Савелова тревожиться еще больше.

Но особенно его волновало отсутствие известий о прохождении судов через контролируемые турками проливы Босфор и Дарданеллы. Это была самая уязвимая часть разработанной им операции, чего, как он считал, недооценивает генерал Толмачев, осуществляющий общее руководство акцией. Днем Савелов смотрел все информационные телепрограммы, со страхом ожидая в любой момент услышать о разразившемся в мире грандиозном скандале. А еще ему казалось странным, что в последние дни никак не проявляли себя «топтуны». Савелов не мог поверить, что после неудачи в Москве они прекратили охоту на него.

Неподалеку от проходной порта навстречу Савелову шагнул из темноты широкоплечий мужчина в летной кожаной куртке.

– Пока все по плану, командир, – доложил он вполголоса. – Только сегодня мы, на всякий пожарный случай, вывели из строя городскую АТС. Жалко, конечно, связистов – не меньше суток промудохаются с ее ремонтом.

– Что, без этого нельзя было обойтись?

– Наверное, можно, но поступил приказ генерала Толмачева. Так что город мы отрезали…

Значит, Толмачев ни с кем не договорился, если приказал группе прикрытия отрезать Феодосию от внешнего мира, понял Савелов, чувствуя, как запрыгало в груди сердце. – Идиоты, город они, видите ли, отрезали! Но ведь есть еще и военная связь, и полностью автономная железнодорожная радиосвязь!..

– Не волнуйся, командир, мои мужики работают, не оставляя следов, – по-своему поняв его молчание, заверил мужчина. – Они для отмазки по нескольку дохлых крыс везде оставили. По опыту знаю – срабатывает…

– Что у тебя сегодня с прикрытием? – спросил Савелов, стараясь не выдать собеседнику охватившего его волнения.

– Как и раньше: одна группа блокирует гостиницу, две – вокзал и порт, а я со своими мужиками – на подстраховке у лайбы. Связь в случае хипеша – по рации. Мои позывные с сегодняшнего дня и до польской границы – Купавна, твои – Щербинка.

– Хорошо, – кивнул Савелов. – Дал бы нам бог обойтись сегодня без хипеша и доехать все же до польской границы. А ты чего такой смурной, Купавна?

– Будешь смурной, Щербинка… За всю службу на спецухе у Толмачева впервой на своей земле такие кружева плету. А своя она, какая-никакая – своя, – ответил мужчина и, махнув рукой, растворился в темноте, будто и не было его вовсе.

– Начальник, давай кидать, что ли, твоих лягушек в трюмы, а то опять до утра не успеем, – сказал подошедшему к составу Савелову кряжистый, с вислыми запорожскими усами бригадир такелажников.

– Давай, Иван! – поднес тот к глазам часы. – Нынче к шести по нулям, кровь из носу, управиться надо. Перекидаете к этому сроку, по сотне накину каждому за ударный социалистический труд и сверх того три ящика сорокаградусной на бригаду.

– Во-о, бляха-муха, халява поперла! – пробасил сразу повеселевший бригадир. – Уважил, начальник, в нашем городе люди километровые очереди у водочных магазинов еще до рассвета занимают… А нельзя ли, коль такое дело, моим хлопцам зараз по стопарю для сугрева?

– Первый эшелон разгрузите, тогда можно…

– Добре! – согласился бригадир и, поднеся к губам портативную рацию, заорал во все горло, перекрывая рокот моря, шум дождя и вой ветра: – Наваливайся, бляха-муха, на лягушек, хлопцы, чтоб к шести по нулям закупорить их, бляха-муха, как тараканов в трюмах. Кооператоры тройным наличняком «капусту» отстегивают, а сверху по два пузыря на рыло. Есть, бляха-муха, смысл корячиться, хлопцы.

– Иван, груз прожекторами не особо свети, – тронул его за плечо Савелов. – И еще… Ежели какой посторонний будет интересоваться, куда, мол, груз и откуда, кто бы он ни был, хоть сам апостол Гавриил, сразу дай знать мне или моим ребятам.

– С понятием, начальник, – дело государственное, – пробасил тот.

– Правильно – государственное! – многозначительно поднял палец к небу Савелов. – Еще, бугор, скажи своим хлопцам: пока последняя лайба не выйдет в нейтральные воды, никого из них мои люди с территории порта не выпустят.

– Добре, – хмуро кивнул тот и бросился расставлять людей по рабочим местам.

Повинуясь его командам, забегали вдоль вагонов дюжие мужики-такелажники в защитных касках, завизжали в небе поворотные башни портальных кранов, а над вагонами нависли долговязые стрелы с полутонными раскачивающимися крюками на металлических стропах. Чумазые солдаты-танкисты под забористую матерщину офицеров разносили кувалдами деревянный камуфляж на полувагонах, сдирали с танковых башен и пушек каляный, набухший влагой брезент. Такелажники тут же заводили под танки стропы и цепляли их крюками. По несуетливой сноровистости такелажников можно было понять, что с подобным грузом они сталкиваются не впервой.

– Майна! – крикнул крановщику по рации бригадир, и первая многотонная раскрашенная в рыжие цвета пустыни стальная махина, приподнявшись над полувагоном и раскачиваясь в стропах, поплыла к трюмному зеву корабля. Едва она скрылась в нем, как над трюмом зависла следующая. Так дело и пошло – с интервалом в три-четыре минуты. Когда очередной танк опускался на броневые плиты трюмной палубы, к нему сразу бросались танкисты и, включив двигатели, своим ходом по трюмному пространству размером с футбольное поле отводили в соответствующее место.

Хотя вовсю крутились лопасти вентиляторов вытяжки, скоро танкисты в трюме от солярочных выхлопов едва могли рассмотреть друг друга даже на расстоянии пяти шагов. Сизый дым разъедал горло и глаза. По приказу старшего офицера танкисты надели противогазы и каски с фонарями, став похожими в них на монстров из голливудских фильмов ужасов.

Савелов наблюдал за началом погрузки с промежуточной площадки портального крана. Здесь его и нашел седой, с тоскливыми глазами таможенник.

– Давай проштампую твои бумаги, товарищ председатель кооператива, – сказал он, глядя мимо Савелова. – Начальство мое таможенное с твоим начальством, итит их мать, все согласовало и мне строго-настрого приказало в твой груз длинного носа моего не совать. А кто я против твоего и моего начальства?.. Тьфу, червяк!.. Хотя нюхом чую – дело тут, парень, не экспортной сельхозтехникой пахнет, а годками пятнадцатью колымской отсидки, если не вышкой…

– В России от сумы да от тюрьмы, как говорится, не зарекаются… – усмехнулся в ответ Савелов, наблюдая с волнением, как влипает в листки накладных круглая массивная печать.

– То-то и оно! – вздохнул таможенник. – Вас, ушлых кооператоров, теперь развелось, как у нас в Судаке на виноградниках нонешним летом филлоксеры. И поди ж ты, все вы, поганцы, с мохнатой кремлевской лапой. Мне, старику, против вас переть дурнее, чем ссать против ветра. Эхма, куда катимся?!

– Куда-нибудь прикатимся…

– Прикатимся, прикатимся… А все ж, как в кино говорится, за державу больно обидно. – Он опять вздохнул, не выпуская из прокуренных пальцев последней кипы проштампованных накладных.

Оглянувшись по сторонам, Савелов вложил в эти пальцы по-банковски запечатанную пачку сторублевых купюр. Тот, хмыкнув, скривился будто от зубной боли, однако опустил ее в оттопыренный карман форменного плаща.

– Ухмыляешься, кооператор?.. – уронил таможенник. – Лепит, мол, служивый за державу, а сам, итит его мать, карман оттопыренным держит. Попробуй я послать тебя с твоими погаными деньгами, меня через день с таможни попрут. Нынче жизнь везде, как в волчьей стае: все воют – и ты вой, коли не хочешь, чтобы тебя за твою правильность загрызли. Ночь стариковская, парень, длинная: подумаю нынче до утра, к лицу ли мне в моих годах со всеми вместе выть, может, лучше на покой рапорт написать, от греха подальше.

Не глядя Савелову в глаза, таможенник сунул ему накладные, отвернулся и заторопился в промозглую мглу, выражая своей сутулой спиной и шаркающей стариковской походкой полное презрение к сошедшей с прямого пути жизни, к ухмыляющемуся московскому кооператору Савелову и ко всему тому, что сейчас творится на пирсе и в трюмах готовящихся уйти за кордон сухогрузов. Видно, душу у старика мой груз окончательно наизнанку вывернул, глядя ему вслед, подумал Савелов. Аз воздам по грехам вашим!.. Только почему в нашей взбесившейся жизни за грехи воздается все не тем и все не по тому адресу?..

Его размышления прервал зуммер рации.

– Тащ Щербинка, у нас на первой лайбе в трюме ЧП! Срочно требуется ваше присутствие, – сообщил чей-то незнакомый, взволнованный голос.

– Иду, – отозвался Савелов, унимая внезапно охватившую его дрожь.

Не иначе как в суматохе танком кого-нибудь раздавило… И нужно, по закону, вызывать милицию и «Скорую», составлять акт о происшествии. Без этого пограничники наверняка заартачатся давать добро на выход судна из порта… Если так, «тащ Щербинка», то вся операция «Рухлядь» горит синим пламенем… К утру, как пить дать, в порт нагрянут очухавшиеся смежники и будут всех шерстить направо и налево, а за ними нарисуются сволочи журналюги и начнут своим поросячьим визгом формировать общественное мнение от Парижа до Нью-Йорка. Тогда, «тащ Щербинка», без вопросов, светит тебе не уютный Мюнхен, а промерзлая колымская тундра. По прикидке старого таможенника – на ближайшие пятнадцать лет.

– Осторожно, товарищ кооператор, здесь узкий трап, – протянул руку Савелову чумазый офицер в танковом шлеме. – Мои хлопцы полезли в танк, а оттуда как шибанет, виноват, говном… И он из башни белыми глазами лупает…

– По порядку, старлей. Кто глазами лупает?

– Пацан какой-то… Лупает белыми глазами, а сам весь, виноват, в говне. Видать, в танковой башне с неделю просидел, а сортира в ней нету…

Похоже, провал операции «Рухлядь» пока отменяется, с облегчением перевел дыхание Савелов, спускаясь вслед за танкистом в трюм.

– Вон тот пацан, – показал офицер на сидящего у танковой гусеницы худющего молодого человека с испитым бледным лицом и отрешенными белыми глазами.

Час от часу не легче, чертыхнулся про себя Савелов. Это же репортер, которого должны были держать на саратовской базе до особого распоряжения.

– Опять ты, придурок, под моими ногами путаешься! – схватил он журналиста за воротник куртки и отшатнулся: уж больно от того воняло. – Старлей, вон у борта пожарный шланг, приведите этого обормота в божеский вид, – приказал он танкисту.

– Есть, товарищ кооператор! – нехотя отозвался тот и показал солдатам на шланг: – Устройте чмошнику постирушку.

От ледяной струи белые глаза репортера быстро приобрели осмысленное выражение. Сердобольные танкисты после жестокой экзекуции облачили его в сухой комбинезон и накинули на плечи теплый солдатский бушлат.

– Ж-ж-жрать!.. Брат-т-тцы, ж-ж-жрать! – лязгая зубами, взмолился репортер.

Откуда-то мигом появился котелок с горячей солдатской кашей, а у офицера нашлась даже фляжка с водкой. Не дожидаясь, пока белоглазое чмо утолит голод, Савелов приступил к допросу:

– Как ты оказался здесь?

– Где здесь, в стране Лимонии и в городе Кенгуру, что ли? – основательно хлебнув из фляжки, нахально поинтересовался репортер.

– Не корчи идиота, плохо кончится! – еле подавил охватившую его ярость Савелов. – Слышишь, в борт волны бьют.

– Понял – не дурак, – заглянув в его глаза, кивнул тот. – Вы сами во всем виноваты, не знаю, какая у вас там кликуха… Зачем было в Саратове вешать на меня статью за измену родине… Я подумал, на хрена козе баян, и в ту же ночь дал деру из их подвала.

– Как дал деру?

– Как в кино, попросился в нужник. По дороге сопровождающему салаге-первогодку погладил крышу кирпичом – и в кусты. Через забор лезть побоялся: пристрелят еще козлы впотьмах, и через их КПП ломиться – дохлый номер… Слышу, собаки лают. С перепугу я, как заяц, сиганул на платформу и в танке затырился. Кто знал, что перед отправкой башенные люки снаружи задраивают. Эшелон тронулся – я туда-сюда – и все мимо… Поискал штатный инструмент, чтоб гайки у нижнего люка открутить, а его, видать, кто-то из пузатых прапоров скоммуниздил. Еду, еду в какую-то страну Лимонию и чувствую себя, как последний фраер без жратвы и без сортира…

– Что теперь делать с тобой прикажешь? – заорал Савелов.

Тот, хмелея на глазах, ухмыльнулся и развел руками:

– Говорил тебе, начальник, что с Аркашей Колышкиным связываться себе дороже выйдет.

– Чмо ты малахольное, а не Аркаша Колышкин. Неужели еще не дошло, что в дерьмо по уши ты вляпался! – и отвернувшись в ярости, Савелов поднес к губам рацию: – Купавна, Купавна, я Щербинка… Срочно ко мне в трюм.

Купавна появился через несколько минут. Савелов, пояснив ему ситуацию, озабоченно спросил:

– Посоветуй, Купавна, как избавиться от говнюка – не в море же его топить.

– Топить грешно и отпустить – лажа выйдет, – задумался тот. – Репортеры – народ ушлый. Доберется до связи с Москвой, считай – вся операция псу под хвост. Пусть уж лучше уплывает, говнюк, подальше от земли нашей грешной.

– Ты в своем уме?.. Он же за бугром хай поднимет.

– Той стране, которой груз адресован, не с руки будет его хай… Мои мужики в пути ему популярно объяснят, что к чему. Ежели поймет, глядишь, через месячишка два мужики ему ксиву нарисуют и на обратную дорогу билет купят.

– А если не поймет?

– Извини, Щербинка, тогда выбора у них не будет…

– Спасибо, Купавна! Камень с души снял.

– А-а, брось! – отмахнулся тот. – У самого растет такой же недоумок – все ковбоями и прериями бредит.

Через несколько минут в трюме появились неулыбчивые мужики в одинаковых черных куртках. Они молча запихнули орущего благим матом, захмелевшего Аркашу Колышкина в башню танка и следом – рюкзак с сухим пайком.

– Еще ведро с крышкой не забудьте ему поставить, вместо параши, – напомнил Савелов и протянул одному из них бутылку водки: – Способ варварский, но, как известно, память отшибает.

Тот понимающе кивнул и, не обращая внимания на бурные протесты Колышкина, влил в его горло всю бутылку, без остатка. Через несколько минут Аркаша спал сном праведника в жестком кресле пушкаря-наводчика.

– Если крыша в этой мышеловке у пацана не поедет, в конечный пункт мы его доставим без проблем, а там не взыщите – по обстоятельствам, – сказал Савелову мужик, после того как спустил в танк ведро с крышкой и задраил люк башни.

Выбравшись из трюма корабля, Савелов направился к эшелону, из которого стрелы трех портальных кранов один за другим выдергивали танки. У эшелона его чуть не сбил с ног взволнованный бригадир такелажников.

– Ищу, ищу, начальник, а ты как сквозь землю! – заорал он. – Моим ребятам, бляха-муха, четверо каких-то крутых стволы в нос суют. Куда, мол, груз и кто отправитель, говори, мол, бляха-муха, а то порешим на месте?

– Говоришь, четверо их?

– Ага, бляха-муха. Да еще четверо за проходной в машине кантуются. Знай я такое дело, ни в жисть, бляха-муха, с твоим грузом не связался бы, начальник.

– Ты их раньше когда-нибудь видел?

– Не-а. По говору и по номерам на машинах – не наши. Мабудь, рэкетиры на порт наехали, мать их Клавдю, суку неумытую!

– Задержи, Иван, гостей у вагонов минуты три, сейчас моя служба узнает, кто они и откуда, – попросил Савелов, хватаясь за рацию.

– Лады! – без особого энтузиазма согласился тот. – Только, начальник, скажи своей службе, чтобы по-черному их не мудохали. Вы уедете, а нам жить тут, и, почитай, у каждого ребятишки малые.

– Купавна, Купавна, я Щербинка, откликнись, прием, – повернувшись спиной к ветру, заорал Савелов в рацию.

– Я Купавна, что стряслось, Щербинка?

– Гости пожаловали, Купавна, со стволами… Принимай меры.

– Сколько их?

– Четверо у вагонов и четверо в машине за проходной.

– Понял. Конец связи…

Трое в штатском заломили бригадиру руки и прижали его к буферу между вагонами, а четвертый, видимо, старший из них, наотмашь ударив в лицо, заорал ему в ухо:

– Кто отправитель и кто получатель груза, отвечай, козлятина?

– А я почем знаю! – рвался от них тот.

– Наряд на погрузку бронетехники от кого получал?

– Узнай в конторе, начальник! Мое дело, бляха-муха, грузить, а на остальное клал я с прибором.

Старший всадил ему в живот кулак.

– Отвечай, сука, не тяни время!

– Убива-а-а-ают!.. Помогите-е-е-е!!! – заорал бригадир, увидев заплывающим взглядом выползающую из темноты «вахтовку».

– Закинчуй базар, козел! – зажал ему рот один из державших. – Як шо мудацьки мозги нэ варять, зараз Мыкола влупыть тоби, будэшь всэ остання життя кровью ссаты.

Вислоносый амбал Мыкола для острастки сплюнул в кулак, но замахнуться не успел – сзади на его голову опустился приклад автомата. Закатив глаза, Мыкола спелым снопом рухнул на шпалы, а выпрыгнувшие из «вахтовки» люди в черных масках наставили на остальных кургузые «АКСы», потом, развернув захваченных лицом к вагонному борту, выхватили из их подмышечных кобур табельные «макаровы».

– Урою, суки! – не унимался старший. – Утром в ИВС вы у меня на коленях ползать будете, свое говно жрать, долбаные отморозки!

Широкоплечий человек в летной кожаной куртке – а теперь еще и в маске – хмыкнул и коротким посылом кулака впечатал его лицо в металлический угол вагона. Бригадир отшатнулся от упавшего ему под ноги человека и в страхе попятился.

– Вы чо, мужики, по полной программе мудохаете-то?.. Может, они и впрямь, бляха-муха, из Конторы?..

– Рэкет, – бросил ему подошедший Савелов. – Обыкновенное бандитское говно, Иван, а говно учить надо. Что с теми, за проходной? – спросил он человека в кожаной куртке.

– Отдыхают на дебаркадере, – ответил тот спокойным голосом.

– Вам видней, но на бандюков они не похожи! – повернулся к Савелову совсем ошалевший бригадир, увидевший, что люди в масках тащат четверых «пленных» к «вахтовке». – Бляха-муха, куда они их?

– На кудыкину гору, – жестко бросил Савелов. – Не трясись, бугор, в твоем городе они больше не появятся. Время поджимает, – посмотрев на часы, озабоченно добавил он, – до рассвета кровь из носу успеть надо.

– Этот состав, почитай, разгружен, – ответил тот. – Гони следующий, начальник.

Разгруженный состав с погашенными огнями уполз в тупик, а на его место сразу же вполз следующий. И снова с треском стали отваливаться от вагонов доски-горбылины и грозные боевые машины одна за другой, раскачиваясь в стропах, поплыли в ночном воздухе, чтобы через несколько минут скрыться в трюмах корабля.

В его рубке, напичканной под завязку навигационной аппаратурой, Савелов протянул офицеру-пограничнику кипу проштампованных таможенником накладных. Бегло ознакомившись с ними, офицер кинул руку к козырьку зеленой фуражки и повернулся к капитану сухогруза.

– Посторонних людей и грузов на вверенном вам судне пограничным нарядом не обнаружено, – сказал он, не глядя тому в глаза. – Документы на груз в порядке – можете выходить в море, товарищ капитан. Семь футов под килем вам и попутного ветра!

– Спасибо, майор! – кивнул моряк и склонился над переговорным устройством: – Палубной команде авра-а-ал! Всем стоять согласно швартовому расписанию! Приготовиться к выходу в море! – разнесся его хриплый голос над затянутой сизым дымом палубой сухогруза.

Савелов проводил пограничника до трапа и, убедившись, что остальные его подчиненные уже покинули причал, сунул в карман офицера запечатанную пачку долларов.

– Приказано, майор, передать вам это.

– Мать твою, так и знал! – выдохнул тот и со злостью вложил пачку обратно в руку Савелова. – Мне приказали, гражданин кооператор, – я перепутал комбайны с танками. Тупой, понимаешь, я. Тупой, как сибирский валенок. Не могу отличить тяжелую бронетехнику от сенокосилок и культиваторов… Не могу, блин, и все – хоть режьте меня, хоть ешьте меня!..

– Не выкобенивайся, майор…

– Мне приказали не отличить – не отличил. Приказали молчать – буду молчать, как пионер на допросе, как карась в пруду. Что еще надо от меня?

– Мне тоже приказали…

– Пошел ты!.. – совсем вышел из себя майор. – У музея Айвазовского болтается на приколе ресторан – шхуна «Алые паруса», спусти там на московских проституток свои сраные баксы.

– Спасибо.

– За что?..

– За московских проституток спасибо.

– Честь имею! – козырнув, бросил пограничник и сбежал по трапу на причал.

К Савелову, оставшемуся стоять у борта, подошел капитан корабля.

– Пора отваливать, господин хороший, – просипел он простуженным голосом. – Будь ласка, покинь к ядреней фене борт.

– В нейтральных водах, капитан, сразу поднимите либерийский флаг, – не обращая внимания на его отчужденный, почти враждебный тон, напомнил Савелов и показал на поднимающихся по трапу семерых мужчин в черных куртках с тяжеленными рюкзаками за спинами. – Нравится вам или нет, капитан, но мои люди будут сопровождать груз до самого порта назначения.

– Кто бы мне еще назвал его…

– Скоро назовут. Но учтите: в случае нештатной ситуации, грозящей осложнением международной обстановки, мои люди имеют приказ на немедленное уничтожение судна. И не сомневайтесь, капитан, – они выполнят его.

– Блин, обязательно вляпаюсь то в компартию, то в говно! В Анголу в коробках из-под сухого молока взрывчатку возил – знал, зачем таскал. В Ирак ракетные комплексы таскал – знал, зачем таскал, но до такого маразма, чтобы лайбу на дно пускать, еще не доходило!.. Интересно, кому это в головку стукнуло: танки за сенокосилки и комбайны выдавать?

– Морской волк, разве вам не объяснили, что забывать, куда и что вы таскали, входит в ваши служебные обязанности? – оборвал его Савелов и, не дожидаясь ответа, направился к трапу.

– Вахтенным стоять на местах! – разнесся над причалом сиплый голос взбешенного капитана. – Трап поднять!.. Носовые и кормовые отдать!

Заработавшие на полные обороты винты буксира подняли из глубины буруны грязно-масляной воды. Толстый канат, связывающий его с носом осевшего по ватерлинию сухогруза, натянулся, и под тоскливые крики разбуженных чаек его борт стал медленно удаляться от причальных кнехтов. Не включая огней и не давая прощальных гудков, громадный сухогруз быстро скрылся в ночном штормовом просторе. Следом за ним буксиры потянули от причала в открытое море два других загруженных по ватерлинию корабля.

– Начальник, а ты сомневался, что до шести по нулям не управимся, – сказал смотрящему им вслед Савелову подошедший бригадир такелажников и выразительно потер пальцы друг о друга. – Я это… насчет картошки, дрова поджарить…

Савелов протянул ему несколько плотных пачек в банковских упаковках.

– Здесь на всех картошки с лихвой хватит, Иван, можешь не считать, а три ящика водки у вахтера на проходной.

– Каждую смену, бляха-муха, такую бы пруху! – вяло отозвался тот и подмигнул подбитым глазом: – Начальник, не побрезгуй с гегемоном с устатку по стопарику, а?

– Не могу, Иван, – служба.

– Лажовая твоя служба, начальник, – сунул пятерню бригадир. – Нынче грудь в крестах, а завтра, бляха-муха, эти кресты, глядишь, к земле тебя придавят…

– Это ты о… о картошке дрова поджарить?

– Не-а. О халявном куске сыра в мышеловке, начальник, – оглянувшись, сказал бригадир. – Еще о том, что за водокачкой доска в заборе на одном гвозде держится.

– Думаешь, мне она пригодится?

– За проходной опять крутые нарисовались и тоже, бляха-муха, тобой дюже интересуются.

– Коли так, бывай, Иван.

– Бывай, начальник.

Дойдя до забора, отделяющего территорию порта от железной дороги, Савелов на ощупь нашел болтающуюся на одном гвозде доску и отвел ее в сторону. Протиснувшись сквозь узкую дыру, он оказался в полутора метрах от железнодорожной платформы. Путь до привокзальной площади пришлось проделать под платформой на четвереньках. Привокзалка, гостиница крытая налетевшими за ночь мокрыми листьями, была совершенно безлюдна. Держась ближе к стволам облетевших каштанов, Савельев направился к «Астории», неприступным утесом возвышающейся за площадью.

Осторожно заглянув через стекло двери в холл, он отшатнулся – у стойки бара горбатились над бутылками пива несколько человек в похожих темно-серых плащах.

Под прикрытием кустов жасмина, отделяющих тротуар перед гостиницей от проезжей части, Савелов на четвереньках добрался до ее угла, потом, вжимаясь спиной в стену, короткими перебежками – до захламленного ресторанного двора и, перемахнув через бетонный забор, попал на заросшую старыми липами параллельную улицу. У одного из безликих домов Савелов нашел под кустами бузины отливающий черной эмалью «Мерседес». Но прежде чем сесть за его баранку, он поднес к пересохшим губам рацию:

– Купавна, я Щербинка, отзовись!

– Купавна слушает Щербинку! – раздался из рации спокойный голос, и его спокойствие почему-то сразу передалось Савелову.

– Купавна, я снова под колпаком.

– У кого?

– Я их не знаю.

– Понял, Щербинка.

– Действую по плану. Добрался до немецкого сувенира. Ухожу на север, прикрой, Купавна.

– Понял, прикрываю… Держи со мной связь, Щербинка.

* * *

Промелькнула окраина Феодосии, растворилось слева в предутренней сумеречи серое штормовое море, сразу за городом потянулись невысокие горы, и скоро слились в одну рваную линию башни и мощные стены Генуэзской крепости и придорожные дома Судака.

За Судаком «Мерседес» неожиданно врезался в стену косого дождя. По лобовому стеклу потекли холодные прозрачные струи. Из них прорисовывалось размытое лицо Сарматова, под негромкий перебор гитарных струн зазвучал его голос:

…Командирский приказ, офицерская честь

Нас позвали в жестокий бой.

О судьбе нашей скорбная весть

К вам дойдет с той полынь-травой.

С той разрыв-травой, с той травой-бедой,

С травой памяти и забвения…

– Подожди, командир! – будто ткнув в кнопку магнитофона, остановил перебор струн Савелов. – Вот ты об офицерской чести… А что это такое – офицерская честь? Архаизм «времен очаковских и покоренья Крыма». В наш век она – поплавок для недоумков и солдафонов, и не более того.

– Каждый ее на свои плечи примеряет, – печально ответил из дождевых струй Сарматов. – Но лишь немногим тяжесть ее по силам…

– Так что же она такое, ответь?

– До креста могильного, до звезды фанерной служить Отечеству, которому присягал. Отечеству служить, слышишь, Савелов, а не идеологиям и старшим по званию.

– И все?..

– Не все… Трусостью, глупостью и хамством не позорить честь Отечества, честь его оружия и тем самым честь своих погон.

– Увы, я знал только одного такого офицера – тебя, Сармат.

– А Ваня Бурлаков?.. Алан Хаутов?.. А Шальнов Андрей?.. И даже минер Сашка Силин по прозвищу Громыхала.

– Силин – сволочь! Если бы он не предал нас, тогда, может быть, все ребята и ты, командир, были бы сейчас живы.

– Не предавал нас Сашка… Его рассудок просто не выдержал всего того. Старшему лейтенанту Силину судья – только бог.

– Только бог?! А мне в стране, им проклятой, каково с офицерской честью в нынешнем дерьме копаться?

– В дерьме ли ты иль в белом фраке, а честь либо есть, либо нет ее. Коли есть – дерьмо не пристанет.

– Еще как пристанет!

– Тогда… кровь смыть все должна. Так у русских испокон веку было…

– Чья кровь?

– Твоя.

– Жизнь в России – такое дерьмо, Сармат!.. Карамазовщина в обнимку со смердяковщиной, как говорит мой отец… Не хотим убивать, а убиваем. Грешить не хотим, а грешим – мелко, пакостно, как блудливые мартовские коты. И задницу у сильных мира сего вылизываем усердней крепостных холопов!

– По себе всех меришь, Савелов?

– Все по себе мерят. Скажешь, комплекс неполноценности профессорского сынка, с пеленок уверовавшего в свою исключительность и не выдержавшего ни одного экзамена, устроенного жизнью? Все гораздо хуже, командир.

Из-за струй на несколько мгновений снова появилось лицо Сарматова.

– В Афгане было проще, капитан? – спросил он.

– Проще. Там был ты, командир!

Сарматов печально покачал головой, и его изображение размыли струи усилившегося дождя…

Появившееся наконец осеннее солнце высветило отвесную гряду белесых скал у небольшого крымского городка Белогорска. От подножия гряды тянулись к горизонту обезображенные бульдозерами плантации виноградников. Устав от многочасовой гонки по крымским проселкам, Савелов свернул с основной дороги на каменистый проселок и остановил машину у одной из плантаций, вернее, у того, что от нее осталось. Бульдозеры тут постарались вовсю, виноградник напоминал поле битвы гигантских чудовищ, оставивших после себя на благодатных крымских почвах перемолотую в труху лозу. Громадные стаи тревожно галдящих ворон усиливали сходство этого места со скорбным полем недавнего сражения.

– Пейзаж после битвы идиотов с дебилами! – вырвалось вслух у остановившего машину Савелова. – Ненавижу!..

Неподалеку послышалось овечье блеянье, беззлобный собачий лай, и через минуту из кустов терновника вышел опирающийся на посох старик-татарин с десятком овец и в сопровождении старого пса. Он остановился в нескольких шагах от Савелова и, опершись на суковатый посох, с каким-то детским недоумением на морщинистом скуластом лице стал вглядываться слезящимися глазами в месиво, бывшее, по-видимому, когда-то опытной виноградной плантацией, о чем свидетельствовали воткнутые в землю таблички.

Кое-где на краю плантации поверженным лозам каким-то чудом удалось сохранить по несколько грузных, подернутых сизым налетом иссиня-черных кистей. Ступая с опаской по изувеченной земле, будто по минному полю, старик поднял из травы одну из кистей и протянул ее Савелову.

– «Черный принц» зовут, – сказал он. – Якши! Кушай, урус…

– Спасибо, ата! – принял виноградную кисть из его натруженных рук Савелов.

Овцы смирно стояли, старый пес улегся на землю и даже глаза прикрыл.

– Коняз Потемкин-паша сапсем мало-мало «Черный принц» у франков покупай, – продолжил пастух. – Гирей-хан пять лет мала-мала лоза сажай, потом много-много сажай… Джигит-татар за лоза ходи – в набег сапсем забыл ходи… Прадед Ахметка, дед Ахметка, отец Ахметка, я сам тоже, Ахметка, – стукнул старик в грудь высохшим кулаком, – всю жизнь за лоза ходи. Даже Узбекистан, куда нас, татар, Сталин высылай, Ахметка с виноград работай. Крым, слава Аллаху, возвращайся – опять за лоза ходи, маладой вино, сладкий, как урус-девка, делай. Сам Ахметка вино мало пей, Аллах не вели, Ахметка гость много жди… Теперь Москва говори – нет лоза. Нет лоза – нет гость. Зачем, урус, теперь жить старый Ахметка?..

– Дураков не сеют – они сами родятся, ата, – горько усмехнулся Савелов.

– Лоза сажать – виноград вырастай, радость вырастай, – вздохнул старик. – Сапсем не сажать, у люди душа емшан-трава зарастай, беда вырастай… Балшой беда скоро вырастай, урус.

– Согласен, ата, – уронил Савелов. – На разоренном поле вырастает только чертополох.

Старик покосился на него и перевел взгляд на стаю галдящих ворон.

– Ворон шибко кричит, собака нос в трава прячет – Аллах завтра снег давай.

Он прикрикнул на овец и, не прощаясь, ушел, шаркая резиновыми галошами с загнутыми носами, по тропинке, вьющейся среди зарослей терновника, обсыпанного крупными, как слива, черными плодами.

После его ухода Савелов позволил себе час поспать.

* * *

На одной из окраинных улочек тихого Белогорска при появлении «Мерседеса» двое мужчин, одетых по-домашнему, в шлепанцах на босу ногу, раскрыли глухие металлические ворота в высоком заборе: Савелова здесь явно ждали. Он приветливо кивнул мужчинам и въехал во внутренний двор, крышей которому служили переплетенные на решетках побеги виноградных лоз.

– Все в порядке, товарищ подполковник! – доложил ему вышедший из дома поджарый мужчина в темно-сером номенклатурно-комсомольском костюме и показал на двухместный гараж, в котором сиял никелированный бампер белого «БМВ». – Москва почему-то в последний момент поменяла вам машину на ту «бээмвуху». Заправлена под завязку. Еще четыре канистры бензина в багажнике, продукты в салоне. Салон опечатан.

– Кем?

– Сотрудниками, которых по приказу Москвы сменила наша группа. Документы на тачку они передали фрау, виноват, вашему сотруднику…

– Она в дорогу готова? – перебил сухопарого Савелов, почувствовав неприязнь к этому человеку.

– Который день сидит наседкой на чемода…

– Как ее зовут?

– Марика. Немка она… Наша, крымская.

– Значит, вы все тут крымские?

– Так точно, – почему-то смутился сухопарый и поспешил вернуться к прежней теме: – Пацана ее зовут Курт. Ему три года, а по-немецки шпарит, как настоящий фриц.

– Скажите фрау Марике: на сборы десять минут. Форма одежды элегантная, спортивная, макияж европейский.

– Есть десять минут! – отчеканил сухопарый и, подойдя к открытому окну, что-то крикнул в глубину дома.

– Она уже готова, – сообщил он. – Пойду место в гараже освобожу, чтобы вы, товарищ подполковник, не мозоля глаза соседям, тачку поменяли.

Через несколько минут он махнул из ворот гаража:

– Загоняйте!

Савелов поставил «Мерседес» впритирку к «БМВ» и, сорвав с замков дверей пломбы, пересел за его руль. Сухопарый наклонился к нему.

– Вы отсюда прямо в Москву? – вкрадчиво спросил он. – Я к тому, что если в Крыму хотите задержаться, отдохнуть, так сказать… Мы можем номер «люкс» в любой гостинице Ялты организовать. У нас в Крыму с номерами, чтоб по европейскому разряду, дефицит, так сказать.

– Что вы имеете в виду под европейским разрядом?

Сухопарый ухмыльнулся и изобразил руками женский бюст.

– Ах, это! – отмахнулся Савелов. – Нет, телки не требуются, но за заботу спасибо.

– Всегда рады помочь москвичам.

– Однако гулять, так гулять! – подмигнул ему Савелов. – Сначала махнем с фрау Марикой, если она, конечно, не крокодил какой, дня на три в Ялту. Там у моей тетушки по отцу прямо на берегу моря шикарная фазенда. А по дороге еще заскочим к татарам шашлычка поесть и кумыса попить. Уважаешь кумыс, коллега?..

– Не-а, мы больше по пиву, – брезгливо поморщился тот и кинул неспокойный взгляд на вход в гараж.

Скоро в зеркале заднего обзора Савелов увидел стройную рыжеволосую женщину лет двадцати восьми со спящим малышом на руках.

Следом за ней двое молодых людей в серых костюмах тащили пару объемистых кожаных чемоданов.

Отчужденно поздоровавшись с Савеловым, женщина села на заднее сиденье «БМВ», уложив рядом малыша. Молодые люди тем временем затолкали в багажник ее чемоданы. Потом они, настороженно оглядев через забор улицу, распахнули ворота, и Савелов поспешил покинуть двор. Когда белый «БМВ» с зарубежными номерами скрылся за углом переулка, сухопарый поглядел на часы и достал портативную рацию.

– Первый, Первый, я Сосед, – сказал он приглушенным голосом.

– Чего нового, Сосед? – донеслось из рации.

– Ваш объект выехал от меня в ноль сорок две. Сначала куда-то к татарам намылился, кумыс пить, а потом, говорит, на три дня в Ялту. Тетку там навестить.

– Какую телку?

– Тетку, тетку, а не телку…

– Адрес тетки в Ялте?

– Может, тебе еще и ключ от квартиры, где деньги лежат?

– Ладно, Сосед, не фырчи!.. Утюжок на месте?

– Фирма веников не вяжет.

– В долгу не останемся, Сосед… Отбой…

По тихим сонным улочкам Белогорска, украшенным переливающимися на солнце перламутровыми нитями паутины, Савелов погнал машину в сторону нависающей над городком скалистой гряды. Марика, потянувшись к нему с заднего сиденья, хотела что-то сказать, но Савелов прижал палец к губам. Когда городок остался за грядой, он остановил машину и кивком попросил ее отойти с ним в сторону.

– Кто были люди в том доме? – спросил Савелов.

– Я их не знаю, – шепотом ответила она. – Сначала были другие, но их вчера отозвали, и вместо них приехали эти…

– Они местные?

– Похоже, но я их раньше никогда не видела.

– Посидите в машине, – попросил ее Савелов и, отойдя в сторону от «БМВ», сказал в микрофон рации: – Купавна, Купавна, ответь Щербинке. Прием.

– Наконец-то, Щербинка! – раздался из передатчика густой уверенный голос Купавны. – Пассажирам из соседнего купе малость не повезло… Под Джанкоем сам увидишь… Скатерть вроде бы чистая, но небеса почему-то посылают не на три, а на пять букв… Как понял, отзовись, Щербинка? Прием.

– Понял, Купавна, небеса посылают на пять букв… Скажи лучше: почему самогонный аппарат поменяли?

– Перестраховались, видно. Прием.

– Портреты получились классными, не знаешь? Прием.

– Гарантирую, Щербинка! Фотограф у нас – талант. И прицеп с тележкой тоже о'кей вышли!

– Спасибо.

– Щербинка, Щербинка, а новый аппарат обнюхай со всех сторон. Береженого бог бережет. Прием.

– Понял, Купавна! Прием.

– Значит, назначаем рандеву на конце плеча, у старых камней. У тех, что с новыми дырками… Понял меня, Щербинка? Прием.

– Понял. У старых камней с новыми дырками… Отбой, Купавна. До встречи.

Закончив разговор, Савелов подошел к машине и, взяв спящего малыша на руки, кивком приказал женщине следовать за ним.

– Вместо Чопа нам приказывают пересечь границу в Бресте и назначают рандеву у стен Брестской крепости. Не знаете почему? – спросил он у Марики, когда они оказались за камнями, метрах в ста от машины.

– Не знаю, – удивилась женщина.

– Этот «БМВ» кто пригнал на явку?

– Москвичи, которых отозвали вчера утром. Они сказали, поступила информация, что ваш «Мерседес» засвечен. Они же привезли два чемодана и носильные вещи, подобранные в соответствии с нашей легендой. Я сама уложила вещи в чемоданы, а ключи от них всегда были при мне, так мне они приказали.

– Они не доверяли сменщикам?

– Мне так показалось. Иначе зачем им опечатывать машину?

– Сменщики не пытались снимать пломбы с дверей и багажника?

– Москвичи запретили им даже подходить к ней, но…

– Но?.. Договаривайте.

– Ночью меня разбудил Курт, и мне показалось, что в гараже горит свет.

– Ждать тут! – в нехорошем предчувствии приказал Савелов и, положив малыша на свой плащ, вернулся к машине.

Заглянув под ее днище, он покрылся с головы до ног липким холодным потом: в углублении, за выхлопной трубой, отливал вороненой поверхностью похожий на утюг плоский металлический предмет с вмонтированным в его корпус окошечком таймера.

Кое-как справившись с парализовавшим его страхом, подполковник бросился к багажнику – под руку попались монтировка и домкрат… Приподняв машину на всю высоту штанги домкрата, он тем не менее с трудом протиснулся под ее днище. Подсунув заостренный конец монтировки в небольшой зазор между «утюгом» и удерживающим его металлом, Савелов с силой нажал на другой конец монтировки. Нажим, еще нажим – и удерживаемый магнитными присосками «утюг», скользнув несколько сантиметров по плоскости днища, отлетел прямо под ноги женщины, подошедшей, вопреки приказу, к машине.

Савелов с нарастающим ужасом смотрел из-под днища автомобиля на часто замигавший красным светом глазок на боку мины и на цифры, быстро замелькавшие на циферблате таймера.

– Где сказано тебе ждать?! – наконец просипел он сдавленным шепотом и сильно оттолкнул ногой Марику от машины.

– Майн Готт! – вскрикнула упавшая в придорожную пыль женщина. – Что вы делаете?

Ее голос привел Савелова в чувство.

– Идиотка, твою мать!.. Магнитная мина, не видишь, что ли?! – заорал он и рывком выпростал свое тело из-под днища машины.

Не обращая внимания на спутницу, Савелов схватил одеревеневшими руками мину и ринулся к кустам у обочины, за которыми проглядывал сквозь бурьян ржавый корпус разбитого, отслужившего свой век грузовика. Положив «утюг» под его искореженную раму, он опрометью кинулся к спящему малышу и, подхватив его на руки, побежал назад к автомобилю.

Устроив безмятежно спящего малыша на заднем сиденье, Савелов поднял из пыли женщину и подтолкнул ее к машине:

– Сидеть тут и не дергаться! – И снова бросился к грузовику, разливая бензин из подхваченной в багажнике канистры.

Швырнув канистру под раму грузовика, Савелов бегом возвратился к машине и принялся лихорадочно обшаривать ее. То, что он искал, находилось сбоку от молочно-белого капота автомобиля, под основанием радиоантенны. Отжав антенну монтировкой, он выбил из-под ее основания небольшой черный квадрат с тоненькими проводками, уходящими под днище.

– Вас ист дас? – спросила высунувшаяся из салона «БМВ» женщина.

– Что – это? – вымученно переспросил он, обрывая со злостью проводки. – Это, милая фрау, спутниковый радиомаяк, который позволял плохим дядям следить за нами, слушать наши разговоры и в любой момент разнести нас на куски, где бы мы ни находились.

Прежде чем тронуть машину с места, Савелов бросил на пропитанную бензином землю горящую зажигалку, и огненная полоса с шипением устремилась к разбитому грузовику. Отъехав с полкилометра, он остановил автомобиль, и оба, не сговариваясь, посмотрели в сторону горящего грузовика. Звуки двух взрывов – полупустой канистры и сдетонировавшей мины – слились в один мощный удар. В воздух взлетели искореженные обломки грузовика и клубы пламени, а когда они опали, над местом взрыва остался висеть столб ржавого дыма.

Эхо взрыва вряд ли долетит до городка, подумал Савелов, знаменитая белогорская скала должна поглотить его. Но если все же долетит – не избежать следующих сюрпризов от «любителей пива». Тогда вся надежда на Купавну…

– Майн Готт!.. – не сводя глаз с ржавого облака, прошептала побледневшая женщина и крепко прижала к груди проснувшегося малыша. – Мой мальчик мог умереть!

– За компанию! – зло отозвался Савелов. – Признаюсь, милая фрау, на такое свинство я не рассчитывал.

– Но зачем нас убивать? – вырвалось у нее. – Разве мы представляем для кого-то опасность?

– Вы – вряд ли, – отозвался он и взглянул на часы. – Пора отсюда сматываться, фрау… Кстати, какая у нас с вами новая фамилия?

– Зильбербард.

– Как? – почувствовав в ушах набатный колокол, переспросил Савелов.

– Согласно нашим германским паспортам, мы с вами супруги Эдвард и Урсула фон Зильбербард и с нами наш сын Зигфрид, – удивилась его непонятливости женщина.

– Мамочка, хочу домой, к бабушке Магде! – затеребил женщину малыш, но она, не отрывая глаз от окутанного перламутровой дымкой тихого южного городка, лишь сильнее прижала его к груди.

– Фрау Марика, вам еще не поздно… вернуться к бабушке Магде, – сказал Савелов. – Вы уже имели возможность убедиться, что наше путешествие связано со смертельным риском.

– Называйте меня, пожалуйста, Урсулой, чтобы мне и вам, Эдвард, быстрее привыкнуть к нашим новым именам, – ответила она и показала на скалистую гряду: – Вон там снимали фильм «Всадник без головы». Мы, девчонки, прогуливали уроки, чтобы из кустов подглядывать за киноактером Олегом Видовым. Мне он показался тогда самовлюбленным Нарциссом… Вообще, у нас тут часто снимают фильмы про Дикий Запад…

– Не будем отвлекаться, фрау Урсула, – перебил ее Савелов. – Скажите, кто-либо из сменщиков на явке видел наши германские паспорта и другие наши документы?

– Нет, – уверенно ответила она и, отвернувшись, вынула из-под лифчика пакет. – Тот, кто передал мне этот пакет с документами, строго предупредил, чтобы я держала его всегда при себе и отдала только лично вам в руки. А сменщикам с явочной квартиры, уверена, известно лишь мое настоящее имя, под которым меня с детства знает весь Белогорск, – Марика, Марика Шпрингфельд. Помните, у одного старого киноактера была такая фамилия? Мама считала его нашим дальним родственником.

– Вы молодчина, фрау Урсула! – перевел дух Савелов. – И свет ночью в гараже увидели, и ксивы наши забугорные не засветили. Похоже, с вами можно ходить в разведку.

Марика-Урсула неожиданно покраснела…

Стелется под колеса машины серая лента шоссе, летит в лобовое стекло приготовившаяся к зимним холодам раздольная крымская степь, тянутся над ней запоздалые стаи перелетных птиц. Лишь редкие встречные автомобили нарушают монотонность движения.

Но вот впереди, в сизом тумане, проглянули строения крупного селения, а на обочине шоссе перед ним показались милицейские машины и трактор, вытягивающий из кювета искореженную черную «Волгу».

– Джанкой, – сообщил Савелов. – Скоро Сиваш, а за ним, милая фрау Урсула, еще сто дорог и сто тревог…

– Чья-то жизнь, единственная и неповторимая, оборвалась, – кивнула женщина на разбитую машину. – Жаль!

– Жаль, что не наша? – усмехнулся Савелов.

– Юмор у вас какой-то кладбищенский, герр Зильбербард! – вскинула его спутница длинные светлые ресницы.

На окраине Джанкоя, у места аварии, на середину трассы вышел с поднятым жезлом гаишник.

– Говорить только на немецком! – предупредил Савелов.

– Яволь, герр Зильбербард! – отозвалась Урсула.

Однако гаишник, разглядев у приближающейся машины иностранные номера, махнул жезлом, и «БМВ», не останавливаясь, пролетел мимо него.

И снова наматывалась на колеса серая лента шоссе…

Урсула, бросив короткий взгляд на молчащего Савелова, спросила:

– Вы сильно рисковали, взрывая мину… Почему вы не бросили ее в кювет и не уехали?

– А если бы на нее напоролись случайные люди? – Урсула покосилась на него и отвернулась к окну. – Кстати, как вас, молодую и красивую, на такую рисковую игру подбили? – Она промолчала, будто не услышала вопроса. – Вас хотя бы посвятили в суть вашего задания?

– В общих чертах, – неохотно ответила Урсула. – Под видом немецкой супружеской пары выехать из СССР и остаться работать на Западе, поступив там в распоряжение некоего подполковника Савелова. Я согласилась не потому, что это был приказ. Главное, мой Зигфрид сможет расти в немецкой среде и в полной мере освоить немецкий язык, немецкую культуру. К тому же меня уверили, что я никак не буду связана с…

– Связана с чем?

– Со шпионажем против Германии.

– Неисповедимы пути господни…

– Это так, – согласилась она, – но не хотелось бы…

– Ваша гражданская профессия?

– Программист международных банковских систем.

– Наверное, вы правильно сделали, что согласились поступить в распоряжение «некоего» подполковника, – улыбнулся Савелов. – Но пусть это будет семейной тайной путешествующих по России супругов Урсулы и Эдварда фон Зильбербард.

– Гут, Эдвард! – с серьезным лицом кивнула она. – Да поможет нам бог!

* * *

Белыми соляными проплешинами на серой водной глади замелькал за окнами машины Сиваш. Запахло йодом и разлагающимися морскими водорослями. Приникнув носом к стеклу, пытливо вглядывался в морскую даль маленький Зигфрид фон Зильбербард и напевал вполголоса какую-то детскую немецкую песенку.

– Зигфрид очень дисциплинированный ребенок, не капризничает, не хнычет, – заметил Савелов.

– Как все немецкие дети, – пожала плечами Урсула и, покраснев, опустила глаза. – Он прекрасный ребенок, но ему очень не хватает отца.

– Простите за любопытство, а где его отец?

– Его вертолет сбили в Афганистане… Похоронен на кладбище в Белогорске.

– Простите…

– Вы должны были задать этот вопрос.

– Он был русский?..

– Немец по национальности и русский офицер. Очень гордился этим.

– Зачем немцу русское офицерство? – кинул на нее взгляд Савелов. – В наше подлое время русских-то этот крест к земле гнет, а для немца он точно смерть.

– Пауль Герк считал Россию своим Отечеством, так же, как наши отцы, деды и прадеды. Они поселились в Крыму еще при императрице Екатерине. Занимались виноградарством, торговлей винами, зерном, кожей…

– Простите за дурацкий вопрос, фрау Урсула.

– Пожалуйста, герр Зильбербард! Вы странный…

– Чем?

– Кажется, от вас в любую секунду может ударить током.

– Боитесь меня?

– Пожалуй…

– Не знаю, что сказать… Разве только то, что вы очень красивая.

– Я рыжая. А на рыжих, товарищ подполковник, все горшки падают.

– Если так записано на небесных скрижалях, куда денешься от падающих горшков, товарищ старший лейтенант?

Она бросила на него внимательный взгляд из-под светлых ресниц и, покраснев, отвернулась к окну.

Они проехали Сиваш, впереди показались будка ГАИ с перекрывающим дорогу полосатым шлагбаумом. На посту скучал перепоясанный белой портупеей грузный милиционер. От нечего делать он лениво переругивался с возчиками гужевых подвод, нагруженных свежим сеном.

– Нэ положэно возыты сино по дэржавному шляху! – вразумлял их милиционер. Один из возчиков что-то сунул в его широкую, как лопата, ладонь, и конфликт сразу пошел на убыль. Пропустив подводы и увидев приближающуюся иномарку, милиционер перекрыл дорогу шлагбаумом.

– Фрау Урсула, тараторьте с малышом по-немецки и старайтесь держаться непринужденно, – приказал Савелов, взводя пистолет. – Похоже на обычную проверку, но если что – на пол машины и лежать тихо, как мыши.

Милиционер вспотел от натуги, читая немецкие документы четы фон Зильбербард. Савелов пришел ему на помощь.

– Я ест дойче турист фон Зильбербард! – пояснил он. – Дас ист майне фрау… жена и сын. Ми приехал в Крым из Германия, Кёльн.

– Куды зараз путь? – оглядывая машину, хмурил лоб милиционер.

– Что ест путь? – бормотал Савелов, листая потрепанный русско-немецкий разговорник.

– Дорога, чи шлях, – пояснил милиционер.

– О, понимайт! Майне дорога – из Ялта нах Дойчланд, домой.

– Домой собрался, немчура бисова, а агрэгат чумазый, як порося у колгоспи! Ездють, ездють по нам…

– Не понимайт, – вновь полез в разговорник Савелов.

Милиционер провел пальцем по запыленному крылу «БМВ» и показал жезлом на залепленный грязью номерной знак.

– Штраф, герр, як тоби?.. Тьфу, язык зверзнэтся!.. Фон Забарбад! Штраф плати, чого вылупився, як баран на нови ворота? – повысил он голос.

– О-о-о, понимайт, штраф! – воскликнул Савелов, доставая бумажник.

Среди нескольких протянутых ему купюр милиционер высмотрел одну, в пятьдесят марок. Будто боясь заразиться, осторожно взял ее двумя пальцами и воровато спрятал в карман.

– Данке! Данке шён! – источал признательность Савелов, проезжая под открывшийся шлагбаум.

И едва белый «БМВ» отъехал на полкилометра, как к милицейской будке подкатила черная «Волга» с синим проблесковым маячком на крыше.

– Кто такие? – показав милиционеру красную книжицу, кивнул на удаляющийся «БМВ» один из четырех крепких парней в штатском, выскочивших из «Волги».

– Та нимци, будь воны… На наший мови нэ бум-бум, – флегматично ответил тот.

– Номера эти? – показал бумажку крепкий парень, по виду главный из них.

– Ни, ни, – отмахнулся милиционер, – те булы инши.

– Фамилия «нимцев»?

– Хер фон… Язык зверзнешь, як его бисову душу?.. Зибер… Залбар… Забарбадж, з мисту Кельн.

– Вот этот? – показал старший фотографию Савелова. – Лет сорока, высокий, глаза карие.

– Ни-и, – мотнул головой милиционер. – Вин дуже старый, а очи блакитни, як Чорнэ морэ пид Одэссою. Турыст вин, та дытына з жинкой. Гарна така жинка, ни яка тоби москальска гоплыха.

– Придется ждать, когда наш кадр появится, – бросил остальным старший и, скривившись, потер виски. – Вчера у соседа оттянулся на дне рождения, а сегодня в мозгу звон Бухенвальда.

Парни переглянулись и посмотрели на милиционера, склонившегося с тоненькой ручкой в натруженных крестьянских пальцах над школьной тетрадью.

– Так, зараз рэгыстрируэмо, – бормотал тот, – Забарбадж з миста Кельн, шо в Нимэтчине.

– Как тебя зовут? – спросил его главный.

– Сэржант Трохим Опанасько, – с деревенской степенностью ответил милиционер. – Мэнэ тут уси селяны дядько Трохим кличут, хлопчики.

– Вот ты, дядько Трохим, марки с немчика содрал, а квитанцию забыл небось выписать… А если мы телегу на тебя спустим: так и так, мол, сержант ваш ментовский Опанасько валюту с иностранцев дерет и квитков не выписывает. По валютной развеселой статье нет желания загреметь, а, дядько Трохим?

– Яки марки, яка валюта? – лицо милиционера наливалось на глазах буряковым цветом. – Брэхня цэ! Брэхня!!!

– Органы никогда не «брэшут», сержант Опанасько! – ледяным тоном обрезал его старший. – За злостную клевету на органы тоже статья имеется.

Один из приезжих неожиданно крепко обнял гаишника за плечи, другой тем временем ловко выудил из кармана милицейской куртки, вместе с измятыми трояками, пятерками и червонцами, злополучные пятьдесят немецких марок.

– А это что? – скривил тонкие губы старший. – Валюта, дядько Трохим.

– Цэ ж дытыни прэзэнт на морозиво! – едва не заплакал тот.

Ответом ему было ледяное презрительное молчание, от которого у милиционера под курткой загулял сибирский мороз. Потом один из приезжих смилостивился:

– Слушай, дядько Трохим, а не поменять ли нам к обоюдной выгоде твой «прэзэнт» на горилку с салом?

– Цэ нэ можно, у магазини горилки нэма, – уныло ответил милиционер и, спотыкаясь на ватных ногах, направился к мотоциклу, стоящему за будкой. – Пойду, хлопцы, до села, може, у бабкы Ганны зараз самогону нашукаю. Гарный у ей самогон.

– Поезжай, поезжай, – согласился старший и выхватил из его рук жезл. – А палку оставь нам, на всякий случай.

– Який случай? – вскричал тот. – Бэз мэнэ, хлопци, нэ можно!

– Не ментовской жопе Контору учить! – толкнул его в спину старший. – Езжай, езжай и без самогону не возвращайся!

Мотоцикл милицейского сержанта разразился громкой пулеметной дробью. Когда она затихла за бугром, старший взялся за рацию:

– Первый, докладывает Пятый. Объект не появлялся. Нет, нет, инспектор ГАИ регистрирует все машины с зарубежными номерами и фамилии их владельцев.

– Пятый, я Первый, по сложившейся обстановке задача усложняется: в случае появления у тебя красной «девятки» КИА 26–36 проследи направление ее движения.

– Понял, Первый!

– Исполняй, Пятый.

– Есть исполнять, Первый!..

Стелется под колеса машины асфальтовая дорога. Желтые краски степной крымской осени быстро сменяются желто-серыми оттенками щетинящегося на угорах, разбеленного сизой изморосью жнивья. Нависшие над дорогой низкие рваные облака гонят впереди себя из северных краев запоздалые стаи перелетных птиц, грозят вот-вот опрокинуться на землю первым снегом.

В салоне машины непрерывно звучит немецкая классическая музыка: Баха сменяет Гендель, Бетховен, Вагнер.

– Постарались ребята! – отметил Савелов. – Подобрали по легенде все немецкое, комар носа не подточит. А вы, милая фрау, какую музыку предпочитаете? – кинул он взгляд на Урсулу, баюкающую на коленях малыша.

– Мы с Зишкой предпочитаем Грига – «Пер Гюнт».

– С кем, с кем?..

– С Зигфридом. По-домашнему я его буду звать Зишкой.

– А-а-а! – улыбнулся Савелов и, подавляя внезапно навалившуюся тоску по Платошке, тряхнул головой: – «Весна пройдет, зима придет, увянут все цветы, но ты ко мне вернешься, но ты ко мне вернешься, мне сердце говорит…» Нет, милая фрау, для меня Григ слишком сладок… Мне подавай Бетховена, на худой конец, Мусоргского или Шостаковича.

– У вас трагический склад характера?

– Вряд ли… Просто есть понимание хрупкости человеческой жизни при тектонических разломах истории.

– К сожалению, это так, – согласилась Урсула. – Ни в чем не повинным русским немцам пришлось заплатить непомерную цену за безумие нацистов и Гитлера. А тектонические разломы русской истории… От них-то я и хочу навсегда увести сына на его историческую родину. Вы осуждаете меня за это?

– Не осуждаю. И, чем смогу, помогу вам в этом.

– А я вам… Чем смогу…

– Как вас угораздило попасть в Контору?!

– Понимаю, начальник хочет все знать о подчиненном.

– Не все. В женщине должна оставаться тайна.

Она улыбнулась и ровным тоном ответила на вопрос:

– Еще на первом курсе университета увлеклась компьютерным программированием. Пауль тогда служил в Севастополе. После защиты диплома я уехала к нему. Поженились. Появился сын. Зарплаты Пауля не хватало. Ребята из Конторы, школьные друзья Пауля, предложили работу по специальности у них. По совместительству освоила профессию шифровальщика.

– Работа была интересной?

– В роковые тайны меня не посвящали, да и роль Маты Хари не для меня…

– А в моральном плане?

– В моральном?.. Мы, немцы, – прагматики: есть государство – должны быть и институты защиты его безопасности…

– А мораль этих институтов такова, какова мораль государства, – зло продолжил Савелов.

– Нечестно мораль коррумпированных правителей переносить на мораль народа.

– О, да вы действительно патриотка России!..

– У вас будет возможность убедиться в этом.

Занятная особа, подумал Савелов. То ли, обладая актерским даром, хорошо овладела амплуа патриотки, то ли получила приказ Толмачева охмурить меня, чтобы потом контролировать каждый мой шаг в ее чертовом фатерлянде. Если так, то аплодирую выбору генерала – в шарме, воспитанности и наблюдательности его рыжей красотке не откажешь.

Мелькнул перекресток с указателем поворотов на Мелитополь и Одессу, и сразу за ним «БМВ» врезался в стену густого снегопада. Предсказание старого татарина-виноградаря полностью сбылось. Хлопья пушистого снега моментально залепили стекла машины, щетки не успевали его смахивать. Дорога становилась почти неразличимой.

– Свалимся в кювет, – Урсула прижала к себе малыша. – Может, переждем на обочине?

– На обочине в нас кто-нибудь врежется. К тому же, я уверен, что нас ищут по всему Крыму и прилегающим к нему территориям, – вглядываясь в сплошную снежную круговерть, возразил Савелов.

– Кто нас может искать?

– Те, кто поставил в машину мину и радиомаяк. Не получая информацию о нашем маршруте, они, как тараканы, уже шныряют по всем дорогам.

Снегопад усиливался. Заметив уходящий в сторону от трассы грунтовый съезд, Савелов направил в него машину. По одну сторону грунтовки тянулась сплошная стена неубранной кукурузы. Развернувшись, он вплотную прижал к ней машину и выключил мотор.

– Поспите, – посоветовала Урсула. – Снегопад закончится, я разбужу вас.

Савелов кивнул и, прежде чем закрыть глаза, успел заметить, что на трассе в мельтешении снега промелькнул быстро удаляющийся тусклый свет автомобильных фар.

– Сумасшедший! – поежилась Урсула. – Гонит, будто жить надоело!..

Через несколько минут на трассе промелькнули фары и синие проблесковые маяки трех идущих в том же направлении машин. Наверное, какая-нибудь обкомовская шишка в сопровождении милиции в Киев на совещание торопится, подумал Савелов и скомандовал себе: ввиду нештатной ситуации – спать, спать!

Сон навалился сразу. И был вначале он даже не сном, а жестоким выплеском памяти, зафиксировавшей эпизоды из его прежней жизни. Эпизоды, которые Савелов хотел бы навсегда вычеркнуть из памяти и из жизни своей, но сделать это было невозможно.

…Великая северная река несет к океану несметные полчища льдин. На одной из них выплывает из-за скалистого утеса нескладная фигура в черной зэковской одежде. Савелов вскидывает автомат. Белыми, полными ужаса глазами смотрит в его сторону зэк и пытается заслониться от автоматной очереди несуразно длинными, худосочными руками.

– Не стреляй, Савелов, не стреляй! – кричат бегущие по скалистому берегу Игорь Сарматов, Иван Бурлаков и Алан Хаутов. – Не стреляй!

Выплевывает огонь ствол автомата, раскинув по сторонам руки, человек покорно валится на белую поверхность льдины и черным крестом уплывает в ледовое крошево. Смотрят на уплывающий крест подбежавшие к обрыву Сарматов, Бурлаков, Хаутов. А из-под обрыва щелкает камерой мальчишка-фотограф и смотрит на Савелова рыжий американец… Савелов отступает от обрыва и наталкивается на одетого в нелепое рубище отца. Из-за его плеча с печальным укором глядит на Савелова женщина в черном с распущенными белокурыми волосами. Потом она спускается с обрыва и, ступив босыми ногами на льдину, уходит по ней за уплывающим к океану крестом.

– Маргоша, не уходи! – кричит Савелов. – Не оставляй меня одного, Маргоша-а-а-а! Я люблю тебя!.. Люблю тебя-я-я-я!..

От его крика с вершины скалы срывается снежная лавина и обрушивается на группу оборванных вооруженных людей. Она подхватывает Савелова и несет куда-то, будто в преисподнюю. Эта преисподняя оказывается ледяной памирской пустыней. По ее поверхности, залитой мертвенно-синим лунным светом, прямо на Савелова идет похожий на привидение обледенелый человек.

– Никто ничего не узнает, Шальнов! – кричит Савелов и жмет на гашетку автомата.

Обледенелый человек с презрительной улыбкой на белых губах вырывает у него заклинивший автомат, а его самого толкает в колодец. Бесконечно долго ударяясь об осклизлые каменные стены, летит Савелов вниз, пока не уходит с головой в ледяную воду.

Сверху, из светлого квадрата неба, смотрит, склонившись над колодцем, на Савелова женщина с ребенком на руках. Она что-то кричит барахтающемуся в ледяной воде Савелову, но что – не понять, так же как не разглядеть ее лица. Наконец женщина исчезает из светлого квадрата, а вместо нее появляется Купавна и начинает спускать к нему в колодец громыхающее ведро. Оно уже опускается на половину глубины колодца, когда стальная цепь, удерживающая его, рвется, и, заслоняя собой квадрат неба, громадное ведро с нарастающим грохотом летит прямо на Савелова…

– Да проснитесь же, товарищ подполковник! Проснитесь! – Урсула отчаянно трясла Савелова за плечи.

– А-а-а? Что случилось? – сбрасывая с себя страшный сон, вскинулся он.

– Вас вызывают на связь! – показала она на издающий писк радиопередатчик, торчащий из бокового кармана его плаща.

Савелов смахнул с лица холодный пот и лихорадочно щелкнул тумблером – будто в продолжение его страшного сна салон наполнился звуками автоматных очередей, криками и стонами, через которые настойчиво прорывался густой мужской голос:

– Щербинка, Щербинка, слушай Купавну! Слушай Купавну! Нас хотят взять! Слышишь, хотят взять нас, но мы не дадимся!.. За морем житье не худо… Уходи в свободный полет, Щербинка! Уходи в свободный полет! Повторяю: за морем житье не худо… – Голос Купавны накрыл грохот взрыва и скрежет раздираемого чудовищной силой металла.

– Майн Готт! – осенила себя католическим крестом Урсула и рывком прижала к груди малыша.

Ударили из гранатомета… Потом подряд рванули два взрыва. Бензобак и канистры с бензином в багажнике машины, понял Савелов.

– Люди Купавны прикрывали нас. Сейчас они сгорают в железной коробке заживо. Заживо! Заживо! – в бессильной тоске сказал он вслух.

Чтобы не напугать ребенка рвущимся из горла криком, Савелов до ломоты стиснул зубы. Можно было таким образом сдержать крик, но как сдержать мысли, набатом колотившиеся в голове. Аз воздам!.. Аз воздам!.. Еще один черный крест лег на твои плечи, подполковник Савелов, с внезапным спокойствием обреченного подумал он. Опять ты, Савелов, доказывая свою интеллигентскую исключительность, как и тогда, в Афгане, погубил людей. Разрабатывая операцию «Рухлядь», ты хотел только блага для своей страны. Но разве ты не понимал, что благо это будет замешено на крови и что всякими рвущимися к власти политиканами и «самостийниками», в конечном счете, все это может быть использовано против КГБ? Сейчас ты, Савелов, как последний подонок, ставишь под удар еще двоих – женщину и ни в чем не повинного ребенка.

Он выключил хрипящий радиопередатчик и, чтобы не встречаться взглядом с глазами женщины, всмотрелся в снежную круговерть за лобовым стеклом машины.

– Дорогая Урсула, сейчас я довезу вас до ближайшего населенного пункта, и там вы, за любые деньги, наймете машину и немедленно вернетесь домой, к вашей бабушке Магде, – после долгой паузы глухо произнес он.

– А как же вы? – с русской бабьей жалостью вырвалось у нее.

– Я? – переспросил он и, смахнув ладонью слезу с ее щеки, пропел вполголоса: – «И нельзя мне вправо, и нельзя мне влево – можно только неба кусок, только сны!» Впрочем, со снами тоже проблема. Мой ангел-хранитель Купавна, погибая, успел предупредить меня, что вся западная граница Советского Союза для нас перекрыта. Мне остается лишь свободный полет в преисподнюю, в которую тебе, милая девочка, со мной на пару не стоит торопиться…

– Зачем же так драматично? Может, все и обойдется.

– Может, и обойдется, но, как говорил у нас в Афгане Ваня Бурлаков: «Рожденный быть повешенным не умрет от перепоя», – Савелов хрипло засмеялся и вырулил на трассу.

– Послушайте, Вадим, – дотронулась Урсула до его руки, – у меня в Днепропетровске есть родственники. Спрячем у них в гараже машину и, пока не утихнет сыр-бор, отсидимся в их частном доме.

Савелов покачал головой.

– Это очень опасно для ваших родственников и… и для вас с сыном. Больше я не хочу никого тянуть за собой.

Вскинув на него зеленые глаза, Урсула как-то уверенно и очень твердо произнесла:

– Поехали, чего мы ждем?..

Пронзая фарами завесу из беснующегося снега, они миновали развилку на трассе с указателем направления на Мелитополь и Одессу.

– Стойте!.. Что означают слова Купавны: «За морем житье не худо?» – вдруг вспомнила Урсула.

– То и означают. – Савелов усмехнулся. – За морем люди живут без наших тектонических разломов и с уверенностью смотрят в свой завтрашний день.

– Подождите: в минуту смертельной опасности он два раза говорит нам о житье за морем… За морем, за морем… За морем? – сжав лицо в ладонях, упрямо повторяла Урсула, стремясь проникнуть в скрытый смысл слов Купавны. – Майн Готт! – во внезапном прозрении воскликнула она. – Ваш друг твердил нам не о житье за морем, а просто о море… О Черном море, понимаете?

– Нет.

– Паром Одесса – Варна…

– Аплодирую, милая фрау! – резко нажал на тормоз Савелов и полицейским разворотом на месте решительно крутанул машину. – Признаюсь, мне такое не пришло в голову.

– Это направление на откупе у местного КГБ, – волнуясь, продолжала Урсула. – В крупные московские игры его не посвящают, потому что некоторые сотрудники разделяют националистические взгляды украинских самостийников. И на этот раз они вряд ли будут задействованы в поисках.

– У вас аналитический ум профессионала-разведчика, – оценил Савелов ее доводы.

– Профессионала-шифровальщика, – поправила она. – Кроме того, по роду службы я иногда знакомилась с закрытыми материалами по националистическому подполью юга Украины. И вот еще что… Думаю, пришла пора сменить номера у машины.

Савелов непонимающе посмотрел на нее.

– В одном из чемоданов, он с двойным дном, есть другие номера и, соответственно, другие документы на машину, зарегистрированные в Мюнхене, – пояснила Урсула. – По инструкции мы должны воспользоваться ими после пересечения границы, а на этой стороне – только в случае критической ситуации.

– Сценарием перехода границы другие номера не были предусмотрены, – насторожился Савелов.

– Значит, это дополнительный, резервный вариант, о котором успели сообщить мне. И не беспокойтесь, товарищ подполковник, те, кто хотел взорвать нас, ничего о нем не знают. Кроме того, номера и документы покрыты особым составом, исключающим их обнаружение при пограничном просвечивании. Ну, конечно, в том случае, если они нам не понадобились…

И опять Савелов вынужден был признать, что генерал Толмачев с особой тщательностью отработал сценарий его ухода за границу, даже предусмотрел несколько его вариантов, взаимозаменяемых по ходу развития ситуации. Ему также стало ясно, что одним из вариантов была предусмотрена даже гибель группы Купавны. Что ж, у братьев Толмачевых есть личный интерес в моем благополучном уходе за рубеж, с нарастающей злостью подумал он и покосился на Урсулу. В их планах, без сомнения, особая роль отводится этой красивой рыжеватой особе. Без сомнения, она прошла хорошую выучку в тайных боевых группах генерала, хотя изо всех сил старается выдать себя за провинциальную ура-патриотку. Скорее всего, она даже не немка Марика, а какая-нибудь русская Ксения или Светлана, которую много лет готовили к внедрению в Германию. Впрочем, подполковник Савелов, это уже не твоего ума дело, выруливая на обочину, прервал он свои размышления. Тебе бы только унести из родной страны свою обмороженную шкуру.

На смену номеров у машины и приведение в надлежащий вид раскуроченного чемодана ушло минут двадцать. За это время по трассе проскочили мимо несколько машин, но ни одна из них не показалась Савелову подозрительной. Урсула, будто угадав его мысли, засмеялась:

– Держу пари, что охотники упустили дичь!..

– Они скоро поймут это, – садясь за руль, охладил ее Савелов. – А когда поймут, то обложат весь лес, не считаясь с амбициями шановных самостийников.

Километров через пятьдесят, когда снегопад несколько ослабел, стремясь наверстать упущенное время, Савелов погнал машину на предельной скорости. Урсула, чтобы он не отвлекался от скользкой дороги, через зеркало заднего обзора постоянно проверяла, нет ли преследователей за спиной. Преследователей не было, и это внушало им надежду.

Проснувшийся Зигфрид пролепетал по-русски:

– Мамуля, я хочу кушать.

– Покормите малыша. В холодильной сумке продукты, – сказал Савелов. – Там все немецкое – салями, шнапс, консервированные сосиски. Но, может, предусмотрели и что-нибудь детское.

Нашелся баварский йогурт. Прежде чем дать его Зигфриду, Урсула, к удивлению Савелова, высыпала в него белый порошок.

– Что это?

– Легкое снотворное, чтобы малыш не наговорил пограничникам лишнего.

– Это напрасно… В пригороде Одессы мы расстанемся. До Крыма доберетесь морем.

– А если пограничников при пересечении вами границы заинтересует, куда путешествующий герр фон Зильбербард дел жену и ребенка? Вы подумали?..

– Я не буду пока торопиться с ними на встречу. Пока залягу в Одессе на дно, а там видно будет.

– Надеетесь на помощь Центра? – усмехнулась Урсула. – Едва выйдете на связь с ним, как вас вычислят, со всеми вытекающими последствиями… Если уходить за флажки, то сразу, пока охотники не опомнились. Другого шанса у вас не будет, Вадим, простите, герр фон Зильбербард. Я ценю, что вы не хотите подвергать смертельной опасности нас с Зигфридом, но…

– Никаких но…

– Но, как говорит моя мама Магда, человек, однажды взваливший на себя крест, обязан нести его до конца. Отказавшийся от своего креста – конченый человек. Может, это глупо, но я не хочу быть конченой женщиной, вам все ясно, герр Эдвард?

– Ничего не ясно.

– Я хочу быть рядом с вами.

Были в ее словах логика и какая-то неведомая Савелову женская сила. Это заставило его поверить в ее искренность и, отбросив ненавистную ему интеллигентность, мгновенно переосмыслить ситуацию.

– У вас, милая фрау Урсула, поистине «характер твердый – нордический», – пошутил он. – Но о непорочности ваших связей я лучше умолчу…

– Не возражаю. – Она засмеялась. – У меня тоже нет доказательств непорочности герра фон Зильбербарда.

В полусотне километров до Одессы им наконец удалось вырваться из зоны снежных зарядов. Яркое солнце на выбеленном безоблачном небе висело прямо над дорогой и слепило глаза. Урсула оглянулась на иссиня-черное небо, оставшееся за спиной, и зябко поежилась:

– Туча позади черная, как ночь, а там, впереди, все белое-белое, как саван. Такова реальность нашей жизни…

– Полагаете, что у жизни только две краски – черная и белая?

– К сожалению, мне часто приходится делать выбор лишь между этими двумя красками, герр Зильбербард.

– И всякий раз он оказывается выбором между гильотиной и Бастилией, не так ли, милая фрау?

– К сожалению…

– Да, похоже, мы – родственные души, – улыбнулся Савелов, но улыбка его была невеселой.

– Проблема в том, что даже самим себе мы не всегда можем объяснить свой выбор, – задумчиво произнесла Урсула и отвернулась к окну.

Больше она не проронила ни слова до самой Одессы.

У поста ГАИ перед въездом в город милиционер поднял было жезл перед иномаркой, но, увидев немецкие регистрационные номера, дал отмашку.

– Уф-ф, пронесло! – выдохнул Савелов.

– Возьмите себя в руки, Вадим, – положила ладонь на его руку Урсула. – Бог не оставит нас…

У причала Ильичевского порта покачивались на швартовах два белоснежных пассажирских теплохода и тяжелой черной глыбой возвышалась корма готового к отплытию парома Одесса – Варна. Десятка два автомобилей выстроились в очередь на таможенно-пограничный контроль. Перед дверью таможни возбужденно тусовалась большая толпа челноков с необъятными баулами, сумками и чемоданами. В стороне от них, будто окруженные невидимой запретной зоной, стояли люди с отрешенными лицами и печальными глазами – молдавские местечковые евреи, навсегда покидающие страну.

– Нэ гуртуйтэся, громодяны мешочники, шо я казав, усим миста хватыть! – наседал на толпу таможенный чиновник. – В пэршу чэргу прошу громодян, видбувающих на ПМЖ у Израиль. Ваш тэплохид видбувае пэршим. Будь ласка, громодяны, дайтэ прохид.

– Капиталисты, блин, как и местечковые, тоже обслуживаются без очереди, – громко констатировал кто-то, и внимание озлобленной толпы перекинулось на подкативший к контрольно-пропускному пункту белый «БМВ» с иностранными номерами, перед которым сразу раскрылись створки ворот и безропотно расступились владельцы автомобилей с советскими номерными знаками.

Пока таможенники и солдаты-пограничники осматривали машину, офицер в щегольской пограничной форме внимательно изучал документы сияющих бюргерской добропорядочностью супругов Эдварда и Урсулы фон Зильбербард. От этого занятия офицера оторвал телефонный звонок в будке дежурного по контрольно-пропускному пункту.

– Что, что?.. Повторите фамилию, – послушав голос в трубке, крикнул он. – Трещит все, говорите громче!

Савелов, услышав через раскрытую дверь будки его слова, с беззаботным видом взял на руки заплакавшего Зигфрида и запел ему немецкую шутливую песенку. Но малыш не хотел успокаиваться и на немецком языке требовал скорее доставить его к бабушке Магде.

– Забарбадж? – переспросил офицер, морщась от детского плача. – Турки, что ли?.. Не слышу ни хрена!.. С такой фамилией у меня не было. Не было, говорю, глухие, что ли?.. Чего-чего? Повторяю: не было у меня никого с такой фамилией, и машины с такими номерами нет.

В это время Зигфрид зашелся в таком отчаянном плаче, что лицо офицера приняло страдальческое выражение. Он дунул в трубку и раздраженно бросил ее на рычаг.

– Ни хрена не разобрать, кого эти опера ищут! – сказал он подошедшему сержанту-пограничнику.

– В машине ничего запрещенного к вывозу не обнаружено, товарищ капитан, – доложил тот. – Из нашего барахла сувениры – матрешки, неваляшки и всякая такая хренотень.

– А из их барахла?

– Пиво, – смутился сержант. – Баварское. Классное…

– Я те дам – классное!..

– Фрау сама нам три банки открыла… И вам от империалистов перепало, товарищ капитан, – подмигнул сержант и сунул в рукав офицерской шинели бутылку виски.

– Да-а, пивка с воблой сейчас бы в самый раз, – смягчился тот и кинул тоскливый взгляд на челноков, сгрудившихся за ограждением. – Начинайте шмонать шелупонь, сержант, но без этого самого, чтоб отплытие не задерживать.

– Есть шмонать шелупонь! – без энтузиазма козырнул тот.

Маленького Зигфрида песенка Савелова не успокоила, и он, не переставая реветь, по-прежнему требовал отвезти его к бабушке Магде. Тщетно пыталась успокоить его и подоспевшая Урсула. Морщась от детского крика, как от звука бормашины, офицер торопливо проштамповал их паспорта и показал на горловину паромного трюма:

– Битте, герр Зильбербард, битте. Ауфвидерзеен.

Долго уговаривать «герра Зильбербарда» не пришлось. Но лишь загнав «БМВ» в трюм парома, Савелов смог наконец перевести дух.

– Не знаю, кого благодарить, – вымученно улыбнулся он. – То ли бардак советский, то ли Зигфрида. Вовремя он разревелся, и главное – исключительно на немецком языке.

– На вас лица нет, – с тревогой посмотрела на него Урсула. – Как только выйдем в море, возьмем каюту и хорошенько выспимся.

– А пока не помешала бы чашка горячего кофе.

– Чашка кофе убойные стрессы сегодняшнего дня не снимет. Признаться, герр Эдвард, я бы предпочла сейчас чего-нибудь покрепче.

– Гениальная идея! – согласился Савелов и вытянул из холодильной сумки бутылку бренди. – За успех нашего безнадежного дела! – разлив бренди в пластиковые стаканчики, найденные в «бардачке», предложил он.

– Странно!.. – выпив залпом обжигающую жидкость, задумчиво произнесла Урсула. – Кажется, я знаю вас сто лет, Эдвард, хотя мы познакомились только сегодня утром.

– И уже не боитесь меня?

– Боюсь еще больше, – ответила она и вспыхнула до корней рыжих волос.

Снеговые тучи тем временем достигли берегов Черного моря и обрушили на них первый залп. Уже через несколько минут причалы порта и жилые кварталы Ильичевска окрасились одной белой краской.

В сплошной беснующейся мгле буксир вытащил паром из акватории порта и отвалил в сторону. Эдвард, Урсула и маленький Зигфрид фон Зильбербард с верхней палубы тщетно вглядывались в сторону берега. За белесой пеленой не только не было видно города, но было даже трудно понять, где проходит граница между небом и морем. Казалось, что стальная громадина плывет не по воде, а бесшумно скользит в неземном, нереально белом пространстве. Со всех сторон только снег, снег, снег. Лишь несколько ошалелых чаек, будто утверждая земную реальность, с тоскливыми криками метались над кормой набирающего скорость парома.

– Смотрите! – вдруг воскликнула Урсула и показала рукой на стаю обессиленных диких гусей, которая, борясь изо всех сил со снежными зарядами и шквальным ветром, показалась по правому борту судна. Несколько минут гуси летели параллельно, на уровне корабельной рубки. Порывы ветра прижимали птиц все ниже и ниже к волнам. Людям с верхней палубы парома казалось, что еще немного – и свинцовые волны сомнут и поглотят стаю. Но вот вожак последним напряжением сил взмыл вверх и, тормозя широко распахнутыми крыльями, завис над палубой. Не обращая внимания на людей, столпившихся у бортов, он издал троекратный клекот и упал грудью в пушистый снег, заваливший палубу. Через несколько секунд, повинуясь его призывному крику, рядом с ним опустились все остальные гуси.

Некоторое время птицы, вытянув длинные шеи, неподвижно лежали и лишь тихонько гоготали, будто о чем-то переговаривались, пока вожак сердитым шипением и ударами клюва не сбил их в тесный круг у кормы. Но один из гусей, упавший на середину палубы, подняться на ноги уже не смог. Напрасно шипел и гоготал на него строгий вожак. После нескольких безуспешных попыток оторвать тело от палубы гусь, закрыв глаза, вытянул шею, и несколько капель алой крови окрасили снег под его клювом.

– Как долго длится этот проклятый день! – глядя на умирающую птицу, тихо сказал Савелов.

– Он еще не закончился, – отозвалась его спутница. – Но, кажется, произошло почти невероятное – нам удалось уйти от погони.

– Не будем забывать о том, что нескольким мужчинам, у которых есть семьи и дети, это стоило жизни.

– Это навсегда останется в нас, – кивнула она и прислонила голову к его плечу.

На палубе появился корабельный стюард.

– Господа интуристы, каюта «люкс» ждет вас. Ваши чемоданы мы уже перенесли туда, – сообщил он на плохом немецком и взял на руки очарованного дикими гусями и сказочным снегопадом Зигфрида. – Пойдемте, я провожу вас.

Пока добирались по длинным коридорам до места, Зигфрид успел заснуть, и стюарду не осталось ничего другого, как положить его на диван в одной из трех комнат каюты. Получив щедрые чаевые, он удалился. Оставшись одни, пассажиры раздели и поудобнее уложили спящего ребенка, после чего внимательно обследовали апартаменты. Не найдя ничего подозрительного, они перевели дух и одновременно бросили взгляды на широкую кровать. Урсула залилась краской.

– Не беспокойтесь, фрау Зильбербард, – положил руку на ее плечо Савелов. – Я устроюсь в кресле.

Женщина тряхнула роскошными рыжими волосами и, посмотрев в его глаза зеленым затуманенным взглядом, прошептала:

– У нас сегодня был страшный день, Эдвард, но я почему-то не хочу, чтобы он так заканчивался…

Прочитав в его взгляде ответ на ее не произнесенный вслух запретный вопрос, она всем своим молодым телом прижалась к нему и, обвив шею руками, нашла губами его губы. Он приник к ним, как жаждущий к роднику, как голодный к куску хлеба. Не отрывая губ от губ, они стали срывать друг с друга одежду, чтобы до утра следующего дня с неистовой страстью ласкать неутоленную плоть друг друга…

Над морем сгущалась ночная мгла, не унимался снегопад. В непрерывном тревожном ожидании крутились над рубкой парома мощные антенны. У зеленых мерцающих экранов локаторов несли вахту штурман и его помощники. В глубокой шахте трюма, не отрываясь от эхолотов и наушников, напряженно вслушивались в шумы моря слухачи-акустики. А на мостике, не доверяя самым современным приборам, всматривался в непроглядную тьму старый опытный капитан, уводящий стальную громадину в штормовую ночь, все дальше и дальше от неласковых родных берегов.

Эту ночь стая диких перелетных гусей провела, крыло к крылу, на верхней палубе у кормы парома. Пассажиры и матросы, оберегая покой птиц, не приближались к ним.

Снегопад прекратился только перед рассветом. Когда над очистившимся от снеговых туч морем заиграли первые краски утренней зари, стая гусей, подчиняясь призывному клекоту вожака, снова встала на крыло. На заснеженной палубе остался лежать лишь один их серый собрат. Кружась над паромом, гуси долго звали его пронзительными и скорбными криками. А он, напрасно растрачивая последние силы, кричал и бился крыльями об окровавленный снег. Взлететь в небо ему было уже не суждено, и, видимо, поняв это, гусь покорно смирился со своей участью. Раскинув по снегу обломанные о палубу крылья и вытянув вперед шею, он смежил глаза и перестал отвечать на призывные крики своих собратьев. Сделав еще несколько кругов, вожак выстроил стаю в клин и повел его навстречу заигравшей над морем заре…

Савелов проснулся только в полдень и долго не мог прийти в себя от страшного сна, который все еще заставлял в бешеном ритме биться его сердце и сжимал гортань. В этом сне великая северная река опять уносила на льдине раскинувшего крестом руки застреленного им зэка. Под крутым берегом льдину закрутила огромная воронка черной воды, и она раскололась на части. Осколки кружились, неумолимо приближаясь к центру водоворота, и среди них – тот, с похожей на крест черной фигурой. Еще чуть-чуть – и ревущая пасть воронки поглотит этот крест, подумал Савелов и прыгнул с обрывистого берега.

Черная вода подхватила его и закружила с безумной скоростью среди ледового крошева. Он никак не мог дотянуться до раскинутых рук, зэк подмигивал ему белыми глазами и скалил в жутком смехе цинготные зубы. В конце концов Савелову удалось каким-то образом схватиться за его скрюченные пальцы, но они почему-то вдруг налились силой и оказались окровавленными пальцами американского разведчика Эдди Клосса. Тот сомкнул их на горле Савелова и потянул его за собой в жерло водоворота, в котором исчезали большие льдины вместе с людьми, стоящими на них. В этих людях Савелов узнал Купавну, а еще Ваню Бурлакова, Алана Хаутова, капитанов Прохорова и Морозова, старлея Харченко – всех тех, кто остался в горах и предгорьях Гиндукуша. Майора Сарматова почему-то среди них он не увидел, но зато увидел своего отца, академика Савелова. Тот, перед тем как навсегда исчезнуть в зияющей черной пасти, погрозил ему кулаком и прокричал сквозь нарастающий рев воды: «Аз воздам!.. Помни, Вадька!.. Аз воздам!!!»

От этих слов отца Савелов проснулся. Он не сразу сообразил, что находится в каюте корабля, увозящего его к чужим берегам. А когда сообразил и вспомнил все события вчерашнего дня, то застонал от подкатившей к сердцу невыносимой тоски. Обратной дороги нет для тебя отныне, Савелов! – с предельной ясностью понял он. Нет, хоть ты волком вой.

Происшедшее этой ночью между ним и очаровательной рыжей немочкой вызвало у него злость и на самого себя, и на нее. Урсула, неожиданно появившаяся из душевой комнаты, застала его врасплох. Не стесняясь своей вызывающей наготы, она обвила влажными после душа руками его шею и ласковой кошкой потерлась щекой о его небритую щеку.

– Гутен таг, герр Зильбербард! – шутливо промурлыкала она. – Вам кофе в постель, мой господин, или сначала примете душ?

– Что, уже день? – отстранился он и, взглянув на часы, потянулся к стоящему на тумбочке радиоприемнику. – Послушаем по «Маяку» новости из Москвы.

Накинув на себя халатик, обиженная непонятной холодностью Савелова Урсула пошла в другую комнату готовить кофе и бутерброды из консервированной ветчины. Но в двери она повернулась и сообщила:

– Учти, мой господин, Зишка проспит еще целый час.

– Опять снотворное?

– Пришлось, – кивнула она. – По утрам уборщики убирают каюты.

Московский диктор между тем бесстрастно перечислил основные новости из далекой, оставшейся за морем, заснеженной советской столицы. Новостей, которых ждал и боялся Савелов, он не услышал.

«Слава богу!» – с облегчением подумал он, и сразу улетучилась злость на Урсулу. Коли не гремит скандал на всю вселенную, значит, корабли прошли через Босфор и Дарданеллы. В общем, не все еще потеряно… К тому же рыженький агент Толмачева – экстра-класс: что ноги, что грудь, что все прочее. Савелов невольно залюбовался Урсулой, вошедшей с подносом в руках.

– Битте, герр Зильбербард. – Перехватив его жадный взгляд, она вспыхнула и инстинктивно запахнула халатик. Потом протянула ему поднос с кофе и бутербродами. – Поешь, тебе понадобятся силы, чтобы…

– Чтобы любить тебя? – засмеялся он. – Да-а, чтобы любить тебя каждую ночь, милая фрау, действительно надо много сил.

Она покраснела и улыбнулась беззащитной улыбкой:

– Не смейся, пожалуйста, надо мной, Вадим. Я очень долго не была с мужчиной. Ни с одним, понимаешь. После Пауля…

– Прости за пошлость, – смутился он. – Я не хотел тебя обидеть.

– Хотел, – покачала она головой. – Теперь, когда опасность позади, ты, вероятно, ломаешь голову, как избавиться от нас с Зигфридом?

– Зачем мне избавляться от вас?

– Кто мы тебе? Чужие… А силы тебе и мне понадобятся, чтобы из огня не угодить в полымя.

– О чем ты?

– Мы казенные люди, подполковник, давай назовем вещи своими именами… Ты, конечно, понимаешь, что нашу добропорядочную немецкую семью «контора глубокого бурения» образовала еще и для того, чтобы ты всегда был у нее как на ладони.

– Таковы правила игры…

– После сегодняшней ночи я не хочу быть просто твоей тенью… Тенью на долгие годы…

– Ты уверена, что на долгие годы?

– Так мне сказали…

– Кто конкретно?

– Лично генерал Толмачев.

Если так, значит, судьба ревнивого мавра подполковнику Савелову в ближайшем будущем не планируется, мелькнула у него мысль, и сразу будто гора с плеч свалилась. Зря я на Толмачева грешил. Зря!

– Вадим, – после долгой паузы подняла она на него глаза, – скажи правду – ты женат?

– Разбежались неделю тому назад. Германия оказалась ей ненужной, а я, видно, не был ей нужен никогда.

– Она красивая?

– Не помню. Еще есть вопросы?

– У матросов нет вопросов! – Она засмеялась и, запустив в него подушкой, закрутила колесо настройки радиоприемника. – Хочу музыки! Хочу танцевать, герр Зильбербард!

Среди треска эфира ей удалось поймать мелодию из «Шербурских зонтиков». Но едва она закружилась по каюте в плавном, не имеющем названия танце, как прозрачную мелодию вытеснил информационный выпуск какой-то русскоязычной радиостанции.

«…сегодня ночью в Москве на семьдесят восьмом году жизни скоропостижно скончался от обширного инфаркта миокарда выдающийся советский ученый, философ-марксист, лауреат Ленинской и двух Государственных премий, Герой Социалистического Труда, действительный член Академии наук СССР Савелов…» Потом эфир опять заполнил сплошной треск, через который голос диктора прорывался лишь временами: «…большой вклад в развитие марксистско-ленинской науки… жизнь академика Савелова была отдана Коммунистической партии и советскому народу… выражают глубокое соболезнование родным и близким покойного… некролог подписали руководители партии и государства…»

– Что с тобой? – увидев лицо Савелова, вскрикнула Урсула. – Тебе плохо, Вадим?

– Оставь меня! – простонал он и скрылся в душевой.

Полоснувшую, будто ножом, боль в груди Савелову не помог заглушить даже ледяной душ. Заглянувшая через несколько минут в душевую Урсула увидела его спину, содрогающуюся от рыданий. Она испуганно прильнула к ней губами и осталась стоять вместе с ним под ледяными струями. Лишь когда он понемногу успокоился, она набралась храбрости и спросила:

– Прости, я не все разобрала. Кто он тебе, тот академик?

Савелов рывком прижал ее к груди, будто хотел заслонить собой от кого-то или от чего-то очень страшного.

– Отец… – прошептал он. – Десять дней назад он сказал мне, что по помойке, именуемой жизнью, каждый из нас, смертных, бредет в одиночку. Мой умный, мой нелепый старикан, понимаешь, он и ушел… из жизни… от меня – в одиночку. Я один виноват в его уходе…

– Не вини себя, Вадим.

– Виноват… Понимаешь, вчера они упустили нас. И сегодня ночью наверняка пришли к нему, надеясь обнаружить нас там, на улице Грановского. Матерились, хамили… все в доме перевернули…

– У него были проблемы с сердцем?

– Проблемы были с душой. Что поделаешь – тектонические сдвиги истории… Но сердце моего мудрого отца разорвалось от страха за меня.

– Мужайся, Вадим. К сожалению, мы ничего не можем изменить…

В дверь громко постучали, и в коридоре кто-то громко объявил:

– На горизонте – Варна. Трэба сдаты каюты, громодяны.

Через час под пронзительные крики чаек паром огромным утюгом устало вполз в затянутую голубой дымкой бухту Варны. Над ней золотой подковой нависал расцвеченный буйными красками южной осени древний город. Приветливые болгарские пограничники довольно быстро проштамповали паспорта путешествующих немецких супругов Урсулы и Эдварда фон Зильбербард и посоветовали им непременно увезти с собой в Германию бочонок-другой местного вина из винограда урожая этого года.

За двое следующих суток немецкая супружеская чета фон Зильбербард с сыном Зигфридом без особых треволнений пересекла на белом «БМВ» горящие осенней позолотой Румынию, Венгрию и Австрию, чтобы наконец поужинать в приграничном немецком городке, запивая сосиски с капустой добрым баварским пивом.

За ужином Савелов бегло просмотрел немецкую прессу. Некоторые газеты сообщали о кончине в Москве известного русского философа-марксиста Савелова и даже доброжелательно отзывались о его научных трудах. О скандале, связанном с прохождением через турецкие проливы крупнейшей партии бронетанковой техники из СССР, нигде не было ни слова.

Мюнхен

Апрель 1991 года

Время шло, но подтверждений Центра о продолжении операции «Тамплиер», как то было условлено с генералом Толмачевым, не поступало. Это заставляло Савелова нервничать и даже порой впадать в депрессию. Вышедший на него наконец связник ничего утешительного не сообщил. Центр лишь рекомендовал Щербинке – таким оставалось агентурное имя Савелова – обзавестись собственным домом и ждать дальнейших указаний.

– А на какие шиши обзаводиться домом и когда будут «дальнейшие указания», они не сказали? – спросил он связника, с виду более похожего на эстрадного артиста.

Тот ухмыльнулся и, тряхнув длинными, до плеч, волосами, ответил:

– Не сказали… Думаю, по причине того, что в Конторе давно уже не понимают, что делает их левая рука и чем занята правая.

– Хотите сказать, что в Центре такой же бардак, как и во всей стране?

– Ничего не хочу сказать, – ухмыльнулся связник. – Но советую не надеяться на Центр и переходить на подножный корм.

Связник оказался прав, Центр словно забыл о них.

Некоторое разнообразие в монотонную жизнь семьи Зильбербард внесли покупка и обустройство дома в пригороде Мюнхена, на что ушли почти все деньги.

– Из-за политического бардака в России Центру пока не до нас, – успокаивал себя и Урсулу Савелов. – Бывает, что разведчики ждут своего часа «икс» десятилетиями.

– Бывает, – соглашалась Урсула. – Мне неудобно говорить про это, Вадим, но хочу напомнить: нам не на что ждать этого часа. К тому же, какие мы с тобой разведчики? Извини, мы попали в эту скверную историю, как куры в ощип. Как говорил мой покойный муж Пауль, «если мавр сделал свое дело, кому потом дело до этого мавра?..».

– Ты можешь предложить что-то путное? – резко обрывал он. – А если нет, то лучше помолчи, милая фрау. Зачем затевать пустой разговор?

Урсула вспыхивала до корней рыжих волос и сразу замыкалась в своей комнате, а он уходил из дома и часами бесцельно слонялся по городу.

Однажды в февральскую слякоть Савелов зашел в «Хофбраухаус» – шумную пивную в центре Мюнхена, где он часто коротал время за кружкой «Лёвенбрау». Его внимание сразу привлек пожилой мужик в мятом пиджаке с красными рачьими глазами. Тот из литровой кружки потягивал пиво и со смаком, как это делают только русские, заедал сушеной воблой.

Интересно, этот тип из Москвы или Тамбова? – неприязненно подумал Савелов, присаживаясь за соседний столик. – Во всяком случае, на зарубежного агента КГБ и русского коммерсанта он не тянет.

Мужик перехватил взгляд Савелова на воблу и великодушно протянул ему полуочищенную тушку.

– Попробуй, немчура. К водке ничего нет лучше соленого огурца, а к пиву – воблы, – добродушно проворчал он по-русски. – Давай, давай, попробуй, фриц недобитый…

– Сам ты недобитый, – по-русски огрызнулся Савелов, но воблу взял.

– Русский? – совсем не удивился мужик и, не дожидаясь ответа, протянул руку: – Мишка Кригер – фартовый еврей, по погонялу Страшена.

– Почему Страшена?

– До того как удалось свалить на землю обетованную, пришлось пять лет кантоваться на добровольно-принудительном поселении в Страшенах. Мерзкий городишко, должен сказать. Молдавский Мухосранск… Представляешь, там в кранах вода течет с керосином. Фу-у, гадость!.. А ты из каких?..

– Эдвард Зильбербард. Из южноафриканских немцев.

– Надо же… А по-русски шпрехаешь, будто из поволжских…

– Бабка русская была.

– А-а, бабка из поволжских…

– Из петербургских…

– Ну и хрен с ней, с твоей петербургской бабкой… Мишку Кригера сейчас другие бабки интересуют…

– На мели? – спросил Савелов, предчувствуя, что тот сейчас изложит какую-нибудь душещипательную историю про козни немецких эмигрантских властей, а потом начнет цыганить у него дойчмарки.

– Можно сказать, даже на рифе, – ухмыльнулся Кригер. – А какой гешефт можно было поиметь!

– Ну и в чем дело? – заинтересовался Савелов.

– Ни в чем, а в ком – в бандитах… В обыкновенных «одноруких бандитах»…

– Я мало смыслю в подобных делах, – сразу потерял к нему интерес Савелов, кляня себя за то, что ввязался в разговор с уголовным типом.

– Зато я смыслю, – опять ухмыльнулся Кригер. – Старухе Европе игровые автоматы приелись, а в Белокаменной они аборигенам еще внове. На любую цацку из западного загнивания они бросаются как мухи на говно. На одну марку, вложенную здесь, там навар – десять марок. А я тут еще с одной бельгийской фирмочкой договорился о поставке в Россию партии бэушных «бандитов». С бэушных-то гешефт был бы еще шикарней.

– И в чем ваша проблема?

– Ха, он еще спрашивает! – выдохнул Кригер. – Я прошлой осенью за энную сумму в зеленых уговорил двух лампасных пузанков из Западной группировки войск списать с их резервных складов партию противогазов. Все свои бабки пустил на это дело… В земле обетованной меня свели с двумя посредниками, которые взялись толкнуть мои противогазы где-то там, по соседству.

– Толкнули?

– Ага, толкнули и в перед, и в зад, а потом растворились с моими бабками, как дым в галактическом пространстве. Обули, поцы, фартового еврея Мишку Страшену, как последнего лоха на одесском Привозе. Он теперь не может внести бельгийцам копеечную предоплату за их траченных молью «одноруких бандитов». А ты еще спрашиваешь, в чем проблема!

– Сочувствую, – усмехнулся Савелов. – Но помочь вряд ли смогу.

– Можешь, еще как можешь, – подмигнул Кригер и тихо, будто невзначай, спросил: – Кстати, герр Зильбербард, как думаешь, в Альпах уже зацвели эдельвейсы?

Савелов даже вздрогнул от неожиданности, потому что Кригер с невинным выражением в рачьих глазах произнес долгожданные слова особого пароля, который дал ему генерал Толмачев для опознания своего личного связника.

– Эдельвейсы в горах только зацветают и будут цвести, по крайней мере, до августа, – ответил он.

– Верно, будут цвести до августа, – нахально подмигнул Кригер и показал красными рачьими глазами на выход. – Жди меня на автостоянке перед ратушей.

Едва Савелов добрался до указанного места, как подкатил на роскошном «Мерседесе» и сам ухмыляющийся Кригер. После получаса блуждания по затененным окраинам Мюнхена, убедившись, что за ними нет хвоста, он протянул Савелову дискету:

– В ней инструкции по второй части операции «Тамплиер». На словах просили поздравить Щербинку с успешным выполнением первой ее части.

– Красноглазый идиот! – прошипел Савелов. – Какого дьявола ты мне полчаса вешал лапшу на уши про одноруких бандитов?

– Вовсе нет, герр Зильбербард, – не смутился тот. – Сейчас с казенной службы много ли на жизнь наскребешь?.. А в реальной жизни, как говорится, служба службой, а табачок, робята, тоже курить хотца. Поверь уж прожженному цинику Кригеру, герр Зильбербард, и соглашайся на мое деловое предложение.

– Не поверю! – отмахнулся Савелов. – К тому же у меня в кармане блоха на аркане.

– Разрази меня гром, если у тебя нет солидного счета в Дойчебанке…

– Почему ты решил, что у меня должен быть солидный счет?

– Просветил меня в общих чертах один из серьезных людей. Операция, мол, связана с крутым бизнесом. Думаю, что после моего визита твои финансовые дела пойдут вверх, а на раскрутку всегда полагается некоторый оборотный капитал. Сечешь, Щербинка?..

– Ты уверен?

– Скорее всего. Но «однорукие бандиты» – это, так сказать, личная моя инициатива, – наклонился Кригер к Савелову. – Советую для начала войти в дело с «однорукими»… Заодно поймешь, что это за зверь такой зубастый – капиталистический бизнес.

– Вы это серьезно? – перешел на «вы» Савелов, тем самым дистанцируясь от очень неожиданного коммерческого предложения.

– Вполне, герр Зильбербард. Даже советовался в Москве с серьезными людьми из очень, ну очень серьезного дома. Понимаешь, о ком я?..

– Возможно…

– Они дают вам добро на приручение того зверя.

Савелов опять взбеленился:

– Порете какую-то чушь… К тому же у меня совсем нет уверенности, что немецкая БНД не сечет каждый ваш шаг. А может, вы давно «двустволка», ради гешефта служите нашим и вашим…

– Для БНД я всего лишь бывший советский еврей, пострадавший от репрессий тоталитарного строя. С такими, как я, они, боясь базара в Тель-Авиве, дел не имеют.

– Если вы вхожи в тот серьезный дом, то какого черта разложились в пивной с русской воблой?

– Ха!.. Да в ГУЛАГе каждый затруханный баклан знает, что при шмоне вертухаи не найдут лишь то, что лежит на виду. А ваш покорный слуга, герр Зильбербард, – Кригер ткнул себя в грудь, – имел честь родиться под вой пурги в колымской зоне, в эпоху, так сказать, беспощадной борьбы интернационалистов с безродными космополитами…

– В таком случае вам и в самом деле больше подошел бы климат Израиля, а не Германии с Россией, – не удержался от колкости Савелов.

– Я тоже так когда-то думал, но там оказалось слишком много евреев на один квадратный километр. – Кригер засмеялся, останавливая машину перед новым домом Савелова. – Вот мой телефон, – вложил он визитку в руку Савелова. – Жду звонка, герр Зильбербард.

– Не надейтесь, что позвоню, – выходя из машины, бросил тот. – Вы свое дело сделали, а теперь, как говорится, адью навсегда, господин хороший…

После встречи с Кригером Центр действительно улучшил финансирование, и Савелов, чтобы не чувствовать себя нахлебником, решил заняться бизнесом. Он снял деньги со счета и позвонил Кригеру. Сумма, полученная им спустя неделю от Кригера, в один день сбывшего в Москве оптом огромную партию «одноруких бандитов», превзошла ожидания Савелова и сразу разрешила все их с Урсулой финансовые проблемы, а с ними и семейные. Кригер, вдохновленный посещением Москвы и удачно проведенным там гешефтом, представил ему полный отчет и бухгалтерские документы о состоявшейся сделке.

В дальнейшем Кригер оказался незаменимым и при проведении второй части операции «Тамплиер». По его наводке – разумеется, опять за определенный навар – Савелов выходил на нужных людей и после их дотошной проверки Центром открывал в офшорных зонах на их имена подставные фирмы, на счета которых сразу потекли огромные суммы от сделок с советской зарубежной собственностью. Разумеется, что-то от этих сумм ложилось и на счет самого Савелова.

Кроме того, в предприимчивой голове Кригера родилось еще несколько хитроумных коммерческих проектов, связанных с продажей в страны «третьего мира» разнообразного современного оружия и боеприпасов, оставшихся на складах уходящей на родину Западной группировки войск. Благо, с тыловиками из этой группировки, сбывшими ему когда-то партию противогазов, дальновидный Кригер окончательно не порвал отношений. Были связи, по старой службе в Германии, и у самого Савелова.

Договориться с интендантами не представляло особой сложности. Те понимали, что в России их семьи в лучшем случае ждут лишь служебные квартиры с казенной мебелью. И самые отчаянные готовы были загнать с войсковых складов что угодно, сколько угодно и кому угодно, лишь бы платили «зелеными» в запечатанных пачках.

Вскоре Савелов решил принять долевое участие и в этих проектах Кригера. Что мне терять? – спросил себя он однажды и сам себе ответил: все, что мне было дорого, я уже потерял – Родину, офицерскую честь, отца, любимую жену, даже самого себя… А сомнительность сделок с оружием?.. Так ли они сомнительны по сравнению с тем, что творится в родном Отечестве?.. В России сейчас, как и предсказывал Павел Иванович Толмачев, упорядоченная эвакуация стремительно переходит в фазу беззастенчивого мародерства: все кому не лень «с грозящей веселостью глаз», не обременяя себя сомнениями, наперегонки потащили общенародную, а с их точки зрения – ничейную, собственность в свои крысиные лабазы.

– Я не лучше, но и не хуже вас, господа-товарищи! – сказал себе Савелов. – В конце концов, в эпоху передела собственности что дозволено Юпитеру, может быть дозволено и быку…

Впрочем, у подполковника Савелова все же иногда еще что-то скребло в груди. Бывало, что он с содроганием вспоминал отцовское: «Аз воздам!.. Аз воздам, Вадька!..» Но первая же сумма, полученная им и Кригером за несколько дивизионов систем залпового огня, проданных на Ближний Восток, заглушила все его сомнения.

И еще: за последнее время, к полному недоумению Савелова, к нему совсем перестал являться Сарматов. Сколько бы он ни пытался вызвать его образ, тот, даже в снах, никогда больше не приходил к нему из своего таинственного небытия.

Гонконг

7 апреля 1991 года

Весна девяносто первого года выдалась в Гонконге теплой, солнечной и нежной. Лучи солнца будто ласкали этот странный, ни на что в мире не похожий остров, украшая его своими нежными касаниями. Вот и сегодня окутанные туманом склоны холмов за стенами монастыря с первыми лучами солнца, как по мановению волшебника, окрасились в глубокий перламутровый цвет. Князь тьмы отступал…

Профессор Осира из распахнутого окна кабинета полюбовался этими холмами и цветущими деревьями и позвонил в серебряный колокольчик. Появившийся на пороге монах приветствовал его поклоном.

– Все ли в порядке в монастыре, Ямасита? – строго спросил профессор.

– Происшествий нет, сенсей. Два послушника-грека, отпущенные с вечера на моленье в русский храм, возвратились час назад и немедля приступили к медитации.

– Они молились всю ночь? – вскинул брови профессор.

– Молились. У православных сегодня главный праздник – Пасха, он посвящен воскресению их бога Иисуса…

– Я много лет провел среди русских и знаю значение православных праздников, – остановил монаха Осира и задумался. – И русские, и японцы говорят: «В родном доме и стены помогают». Так оно и есть… Возможно, это единственный шанс для Джона Карпентера?..

– Вряд ли, сенсей, – с сомнением отозвался Ямасита. – Когда греки позвали Джона с собой, он не вспомнил этого праздника.

– С нами поедут еще два монаха, – приказал Осира. – Выезжаем немедленно…

Обшарпанный джип еле тащился по забитым нескончаемым автомобильным потоком улицам мегаполиса. Сарматов, впервые за прошедшее время покинувший монастырь, с интересом наблюдал за кипучей городской жизнью. Она ему нравилась.

– Куда мы едем, сенсей? – повернулся он к Осире.

– Сегодня хорошая погода, – уклончиво ответил тот и процитировал коан средневекового японского поэта Фугая: – «В пустынных горах монах в созерцании. И ночью и днем – одинокий и тихий. Когда я покидаю чистые скалы, мир меня посещает – уносит покой».

– Тот мир, – Сарматов кивнул за окно автомобиля, – мне больше не противопоказан, и покой монастыря «Перелетных диких гусей» больше мне не на пользу. Я правильно понял коан поэта, сенсей?

– Правильно, – скупо улыбнулся старый профессор. – Во всяком случае, Джон, твой сенсей очень надеется на это…

Свернув с многополосной трассы и поплутав по узким тенистым улочкам, джип остановился на набережной. Отсюда открывался изумительный вид на затянутый нежной голубой дымкой залив, который бороздили во всех направлениях джонки китайских рыбаков. С высоты набережной джонки с их распущенными косыми парусами казались бабочками, легко порхающими в пронизанной солнцем небесной лазури.

– Можешь полюбоваться, Джон, – показал на залив Осира. – Когда-то я часто медитировал на этом месте и предавался сладким воспоминаниям о моих близких и друзьях.

Сарматов устроился на бетонном парапете и с наслаждением подставил обезображенное шрамами лицо жаркому тропическому солнцу. Внезапно его слух уловил мелодичные звуки. Они доносились со стороны узенькой улочки, выходящей к заливу. Какая-то неведомая сила заставила его подняться и, забыв о спутниках, решительно направиться навстречу падающим сквозь зеленые кроны деревьев, чарующим и странно знакомым звукам.

Глядя вслед уходящему Сарматову, старый профессор покачал седой головой и задумчиво сказал:

– Ухо человека слышит много голосов. Откуда они? Из безмолвной глубины начала начал.

А звуки все ширились и нарастали, пока не превратились в праздничную многоголосую симфонию. Симфонию торжества жизни над смертью, торжества любви над безверием и жестокостью мира.

Улочка закончилась небольшой площадью, на которой взметнула к весеннему небу златоглавые купола православная церковь. Вековые колокола на ее звоннице исторгали ту торжественную и победную мелодию, которая с неведомой силой повлекла к себе Сарматова, заставила непривычно трепетать и сжиматься в тревожном предчувствии его исстрадавшееся в многолетних скитаниях сердце.

Толпившиеся у церковной паперти празднично одетые люди удивленно расступились перед решительно шагающим монахом, облаченным в желтый халат-дэли. А тот, не доходя до паперти, размашисто, по-православному, троекратно перекрестился, поднял к золотым куполам наполненные слезами глаза и застыл…

* * *

Из края в край торжественно плывет над весенней донской степью ликующий колокольный звон. Буйная грива хлещет по щекам прижавшегося к конской шее пацаненка. Свежий ветер свистит в его ушах и высекает слезы из глаз. Сминая копытами лазоревый первоцвет, темно-гнедой Чертушка несет его, как на крыльях, к вершине заросшего цветущей сиренью холма, который венчает белая лебедушка-церковь. Маленький всадник обгоняет старушек в белых ситцевых платочках, стайки звонкоголосой станичной ребятни. По шляху мимо синеглазых озерец, оставшихся от половодья, мимо древнего кургана с каменной скифской бабой степенно вышагивают к пасхальной вечерне старые, повидавшие лиха на своем веку казаки. Среди них выделяется не утраченными с возрастом могучим ростом и статью дед пацаненка – Платон Григорьевич Сарматов.

– Не шибко гони, бала-а-а! – кричит он, обернувшись на нарастающий конский топот. – Не шибко-о-о!.. Коня загонишь, стервец эдакий!..

А «стервец эдакий» с разбойным свистом, упершись босыми ногами в стремена, проносится мимо бешеным наметом.

– Христос воскресе, деду-у-у-у! – доносится до старика его звонкий ликующий голос.

– Воистину воскресе, внуче! – размашисто крестится тот, а за ним и другие старые казаки: – Христос воскресе!

У глядящего вслед ускакавшему пацаненку Платона Григорьевича теплеют суровые глаза. Он останавливается и осеняет уносящегося внука и его коня крестным знамением.

– Храни тебя бог, внуче, на шляхах-дорогах твоих, – шепчут губы старого казачины, и навертываются слезы на его выцветшие глаза.

У церковной ограды пацаненок на полном скаку осаживает верного Чертушку и, не привязывая его, торопится в таинственный церковный придел, откуда несутся слова молитвы, которым вторит церковный хор.

«Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!» – вслед за облаченным в золотую рясу священником повторяет молитву мальчуган и, подражая взрослым станичникам, крестится щепотью. С церковных икон смотрят на него православные святые. Под их строгими взглядами пацаненок робеет и, прошмыгнув ужом между молящимися земляками, торопится на колокольню.

С высоты звонницы ему открывается бескрайний простор – зацветающая степь, утонувшая в вишенном и грушевом цветении станица и широкая излучина паводкового Дона-батюшки, сливающегося у горизонта с голубым небом. От этой земной красоты заходится пацанье сердечко, а одноногий звонарь в выцветшей солдатской гимнастерке сует ему концы веревок от двух малых колоколов:

– Ишь, рот раззявил! – шамкает он беззубыми устами. – Накось, накось, малец, пособи маненько на подголосках…

Баммм… Баммм… Баммм… – торжественно гудит большой колокол.

Биммм… Боммм… Биммм… – вторит ему средний.

Траммм… Тииимм… Тииимм… Траммм… – заливаются послушные пацаненку малые колокола.

В перерыве звонарь вытирает с морщинистого лица пот и, постукивая деревяшкой, растягивает в довольной улыбке губы.

– Уши у тебя слухастые, паря. Быть тебе первым станишным гармонистом, али в городе пальцами в роялю тыкать, – шамкает он…

* * *

– Боже мой, я все вспомнил!.. Боже мой, все!.. Эх, дед Тереха, жаль только, что не сбылось твое предсказание!.. Не сбылось!.. Не сбылось!.. – глядя на золотые купола, сверкающие нестерпимым блеском под жаркими лучами южного солнца, со звериной тоской прошептал Сарматов.

Он троекратно перекрестился на невесть как оказавшуюся здесь, на берегу Южно-Китайского моря, православную церковь и, еще раз в пояс поклонившись ей, быстрым и решительным шагом направился в сторону набережной.

– Я все вспомнил, сенсей, – радостно сообщил он подошедшему Осире.

– О-о-о! – воскликнул тот. – Я очень рад за тебя, Джон!

– Я не Джон, сенсей, – решительно рубанул рукой воздух Сарматов. – Казак я! Русский я!.. Русский!!!

Эффект бумеранга

Гонконг

7 апреля 1991 года

Профессор Осира не спеша вошел в кабинет и распахнул окно. Глаза его нашли притулившиеся к древним стенам монастыря хрупкие сакуры. Земля под их кронами была усеяна облетевшими нежно-розовыми лепестками. Осире почудилось даже, что деревца стоят среди выпавшего за ночь розового снега. Внезапно пахнувший с моря свежий ветерок взметнул розовые лепестки в воздух и легкими мотыльками закружил их по монастырскому подворью. Несколько из них, влетев в окно кабинета, кружась, опустились на протянутые ладони старика.

– Ишь, зазнайки, ветер быстро собьет с вас спесь… – с улыбкой проворчал Осира и, вздохнув, добавил: – Печальный мир! Даже когда расцветают вишни. Даже тогда…

Согнав с лица умиротворенную грусть, Осира решительно позвонил в серебряный колокольчик.

Появившийся на пороге монах приветствовал его низким поклоном.

– Пригласите ко мне Джона, – попросил Осира.

Когда Джон вошел, Осира усадил его на циновку рядом с собой и сказал:

– Я очень рад, мой друг, что Создатель оценил твое усердие и вернул тебя к полноценной жизни.

– Благодарю вас, сенсей, и господа бога за эту милость.

– Меня не за что благодарить. Я всего лишь исполнял свой долг, протаптывая тропинку, которая рано или поздно должна была вывести тебя к храму твоей памяти.

– Обрушившиеся на меня воспоминания, сенсей, распирают череп. Мне кажется, что, если я сейчас не поделюсь ими с вами, он просто взорвется.

– Ты уверен, что мне все нужно знать о твоей прошлой жизни? – осторожно спросил Осира.

– Да, уверен! – твердо ответил Сарматов, его обезображенное шрамами лицо было спокойно. – По крайней мере, кто я и откуда родом, мой сенсей должен знать.

Профессор Осира согласно кивнул и, достав из ящика письменного стола диктофон, положил его рядом с собой.

– Не против? – спросил он.

– Нет, – ответил Сарматов. – В своей жизни я не сделал ничего такого, чего мне надо стыдиться. По крайней мере, мне кажется так…

Уже заканчивалась пленка в кассете диктофона, а Сарматов все говорил и говорил, вспоминая свою жизнь. Перед старым японцем Осирой прошло его скорбное сиротское детство в глухой казачьей станице, с именами и даже с уличными прозвищами его сверстников. Вспомнил Сарматов и соседей по родному куреню, и всех дорогих ему станичников. Узнал Осира и о том, что в далекой Москве чужой человек воспитывает его родного сына, названного белокурой красавицей-матерью, дочерью большого начальника, Платоном. Прошли перед старым самураем боевые побратимы Сарматова, прошли чередой все – и живые, и погибшие в разных странах на чужих континентах. Но их подлинных имен и мест их боевых операций он не назвал. Впрочем, Осира и не настаивал на этом. Рассказал Сарматов и о своем пленнике – американце, полковнике ЦРУ Джордже Метлоу, не сдавшем его в горах Гиндукуша афганским полевым командирам, которым за его голову была обещана награда в миллион долларов.

В своем рассказе Сарматов дошел до того момента, когда на караван афганских моджахедов, пробирающихся тайной горной тропой в Пакистан, обрушились русские вертолеты и… И вдруг голос его осекся и сорвался на хрип, глаза помутнели, а в уголках губ запузырилась кровавая пена.

– Довольно, хватит! – спохватился Осира, но было уже поздно.

Прежде чем потерять сознание, Сарматов успел пробормотать сквозь стиснутые зубы:

– Голова, сенсей!.. Господи, как больно-о-о!.. Как больно!..

На следующий день с первыми лучами солнца, даже не полюбовавшись отцветающими деревцами сакуры, Осира поспешил в монастырскую келью Сарматова. К его удивлению, келья была пуста.

– Джон медитирует на берегу моря, – сообщил привратник.

– Как он провел ночь, Ямасита?

– Крепко спал, как обычно…

– После медитации жду его у себя.

– Хорошо, сенсей.

В ожидании Сарматова Осира долго созерцал картину-такемоне – единственное украшение его аскетического кабинета. По мере созерцания простенького пейзажа с одинокой, вцепившейся в скалу сосной глаза старого самурая светлели, а в уголках губ появилась умиротворенная улыбка. Когда в кабинет заглянул Сарматов, Осира торопливо согнал ее и предложил гостю место на циновке.

– Как ты себя чувствуешь? – скрывая тревогу, спросил он.

– Хорошо, сенсей.

– Помнишь, что произошло с тобой вчера?

– Смутно, – признался Сарматов. – Я был у какой-то церкви… Очень красиво звонили колокола… Больше, к сожалению, ничего не могу вспомнить.

– А помнишь ли ты, что было три дня или месяц назад?

– Отлично помню, сенсей. Как всегда, я каждодневно постигал путь воина-бусидо в духе искусства дзен.

– Не вспомнил ли, Джон, что ты делал года три назад?

– К сожалению, пока не вспомнил, сенсей.

Осира легко, как юноша, поднялся и подошел к раскрытому окну кабинета. Полюбовавшись отцветающей сакурой, он повернул просветлевшее лицо к Сарматову.

– Признаться, жизнь не часто преподносила мне подарки, Джон. Я начал было сомневаться в твоем выздоровлении, но вчерашний день наконец-то дал мне надежду.

– Что необычного произошло вчера, сенсей? – удивился Сарматов.

– Позволь мне не ответить на этот вопрос.

– Но почему?

– В интересах твоего полного излечения, – отвел глаза в сторону Осира. – Но обещаю, что в свое время ты узнаешь обо всем.

– Я во всем полагаюсь на моего сенсея, – поклонился Сарматов.

– Однако могу сказать и сейчас, что ты не англичанин… Ты русский офицер. Но этого в монастыре никто не должен знать. Оставайся пока английским подданным Джоном Ли Карпентером, иначе тобой и мной заинтересуется полиция и я не смогу продолжить твое лечение.

– Джордж Метлоу – мой американский друг – тоже просил никому не говорить о том, что я русский офицер.

– Надеюсь, что у твоего друга великодушное сердце воина, – вздохнул Осира. – Однако каковы мотивы его такого странного поведения?

– Не знаю, сенсей, но уверен, что мистер Метлоу не желает мне зла.

– Что ж, – покачал седой головой старик, – как говорят в твоей огромной холодной стране – поживем – увидим…

* * *

После ухода Сарматова Осира позвал привратника. Протянув ему заклеенный конверт, когда-то оставленный Метлоу, он сказал:

– Ямасита – верный спутник бродячего самурая Осиры, мои дни улетают, как с зимней сучковатой сливы последние листья… Когда сорвется последний лист, поклянись, что ты отдашь этот пакет Джону, и никому другому.

– Клянусь, – положил ладонь на короткий самурайский меч катана привратник, – Ямасита отдаст этот пакет Джону, и никому другому.

– Хочешь о чем-то спросить, Ямасита?

– Ямасита хочет знать, не означает ли это, что единственный шанс Джона вчера слетел, как последний лист с зимней сливы?

– Напротив, Ямасита, – рассердился Осира, – вчера шансы Джона на полное выздоровление во много раз увеличились. Под звон колоколов православной церкви к нему на время вернулась память. Но, к сожалению, нагрузка оказалась для его психики пока непосильной. Но это ничего… Главное состоит в том, что вчера в его мозгу вновь начались химические процессы, отвечающие за долговременную память. Теперь я совершенно уверен, что полное выздоровление нашего пролетного дикого гуся лишь вопрос времени. Но боюсь, что это произойдет после того, как моя душа улетит в штормовой сумрак южных морей. В конверте, оставленном мне американцем Метлоу, есть информация, но она, к сожалению, касается работы Джона на его страну. Все, что Джон вспомнил вчера, я, разумеется, с его согласия записал на диктофон, чтобы он знал, где ему после моего ухода приклонить свою голову.

– Но, сенсей, после вашего ухода в сумрак южных морей Джон мог бы навсегда остаться в монастыре. Лучшего наставника нам не сыскать в Юго-Восточной Азии и во всем Китае.

– В Японии тоже, – потеплев глазами, уточнил Осира. – Нет, Ямасита. Еще в детстве наш пролетный дикий гусь выбрал путь воина. Поверь, он полетит по нему до конца.

– Ямасита выполнит все, что приказал сенсей, – прежде чем удалиться, еще раз заверил привратник.

Осира задумчиво посмотрел ему вслед. У него не было сомнений в твердости клятвы Ямаситы. Но он знал, что жизнь – вещь непредсказуемая и что ни в ком и ни в чем нельзя быть уверенным до конца.

* * *

«Боинг» пакистанской авиакомпании, взметнув из-под шасси снопы искр, тяжело плюхнулся на взлетно-посадочную полосу и, погасив скорость, скоро замер у суперсовременного здания аэропорта. Метлоу тепло приветствовал вышедшего из пункта пограничного контроля муллу Нагматуллу с незнакомым ему молодым спутником.

– Рад видеть тебя, дорогой друг! – пожал он обе руки муллы. – Извинишь ли ты великодушно своего старого друга, которому пришлось оторвать тебя от изучения религиозных трактатов древнего Востока и просить о столь тяжелом путешествии?

– О, дорогой Джирджис, изучать современность не менее полезное занятие, – успокоил Метлоу мулла Нагматулла. – Мог ли я не откликнуться на зов Ястреба Востока и оставить без должного внимания то, что правоверный мусульманин, поклявшийся в моем присутствии на священном Коране из Мекки, так коварно нарушил клятву?

– Да обрушит всемогущий Аллах испепеляющий гнев на голову клятвоотступника! – с жаром воскликнул его молодой спутник.

– Джирджис, позволь познакомить тебя с моим младшим сыном Музафаром – отрадой моего старого сердца и добровольным продолжателем моих научных изысканий по истории Востока, – с нескрываемой гордостью показал мулла на стоявшего рядом молодого человека.

– Очень рад знакомству, уважаемый сэр, – улыбнулся тот открытой юношеской улыбкой и склонился в почтительном поклоне.

– И я рад, Музафар, что ты оказался достойным сыном твоего достойного родителя. Кстати, я поздравляю тебя с окончанием университета.

– Спасибо, сэр.

– Как я только что услышал, твое будущее уже определено.

– Да, сэр, история Востока – мое будущее. Отец мне много рассказывал о вас. Особенно я рад, что вы не разделяете точку зрения сэра Редьярда Киплинга о несовместимости Востока и Запада. При всем нашем различии у нас, несомненно, больше общего.

– Значит, Музафар, обучение в Кембридже пошло тебе на пользу, – улыбнулся Метлоу. – А общее у нас – это небольшой хрупкий шарик под названием планета Земля.

– Согласен, сэр.

– Уважаемый старый друг, – взял под руку муллу Метлоу, – сначала я отвезу вас в отель, потом мы устроим прогулку по современному китайскому вертепу, а под вечер можем заглянуть к клятвоотступнику Юсуфу. Ну а поздним вечером, как в добрые старые времена, я надеюсь, ты опять поведешь меня по тайным лабиринтам восточной мудрости…

– Нет, Джирджис, – качнул пышной чалмой Нагматулла, – сначала закончим неприятное дело с клятвоотступником, а на вечер оставим лишь приятную беседу на тему восточной мудрости в каком-нибудь пристойном китайском ресторанчике.

– Дело в том, что с нами должен был пойти к Юсуфу мой друг, полицейский комиссар Рич Корвилл, – смутился Метлоу. – Но, к сожалению, сейчас он занят по службе в Управлении Королевской полиции…

– Чтобы посмотреть в глаза клятвоотступника, разрешения полиции не требуется. Нагрянем к негодяю врасплох, прямо сейчас, – решительно заявил старый мулла.

– О'кей! – вынужден был уступить его настойчивости Метлоу. – Если ты настаиваешь, поедем сейчас.

* * *

Длинная очередь бедно одетых людей, в основном арабского и африканского происхождения, тянулась от дверей большого и ухоженного особняка, выглядевшего дворцом среди убогих лачуг в одном из пригородов Гонконга. На двери дома как-то нелепо среди такой нищеты сияла золотом табличка с надписью на арабском и английском языках: «Доктор Юсуф – нейрохирург и травматолог».

– Вот и его резиденция, уважаемый Нагматулла, – останавливая машину, показал на особняк Метлоу. – Он купил ее около года назад.

– Сколько ты отпустил ему на лечение твоего друга?

– Сто пятьдесят тысяч долларов, но все они были сняты со счета в банке «Белый лотос» тоже год назад. И, как недавно выяснилось, профессор Осира не получил из них на содержание и лечение моего друга ни цента. При этом, по сведениям полиции, доктор Юсуф зарабатывает немалые деньги, нещадно обирая этих несчастных, – кивнул он на людей у входа. – Пользуясь тем, что они не могут обратиться в муниципальные клиники, потому что не имеют от властей вида на жительство в этом городе. Однако, по сведениям полиции, главный доход Юсуфу приносят не эти несчастные, а тайное врачевание черепно-мозговых и огнестрельных ран у темных личностей из криминальных сообществ Гонконга. Каким-то образом среди них он поразительно быстро заработал непререкаемый авторитет.

– О, шакал!.. Презренный внук и сын шакала! – воспылал гневом Нагматулла. – Пойдем к нему скорее, Джирджис!

Очередь перед дверями особняка испуганно расступилась перед Метлоу и его пышными азиатскими спутниками. Они вошли в дом и сразу оказались в полутемном и прохладном холле.

– У мужа ленч, куда лезете, грязные попрошайки! – закричала на них неопределенного возраста китаянка, но, увидев перед собой Метлоу, всплеснула пухлыми ручками и с китайского перешла на дурной английский: – О-о-о, простите, сэр!.. Я приняла вас за одного из тех мерзавцев, что вечно торчат у двери нашей клиники. Как прикажете доложить о вас мужу? – попятилась она к высокой резной двери.

Музафар схватил ее за руку и толкнул к дивану.

– Сидеть тихо, косоглазая крыса! – приказал он по-английски и еще что-то добавил на незнакомом Метлоу языке.

Китаянка от ужаса округлила глаза и часто закивала головой.

Доктор Юсуф возлежал с закрытыми глазами в мягком кресле и отрешенно курил кальян.

Нагматулла, принюхавшись к дыму кальяна, многозначительно посмотрел на Метлоу.

– Где тебя шайтан носит? – услышав стук двери, лениво проворчал Юсуф и протянул в сторону Метлоу унизанную перстнями руку: – Иди, моя тигрица, иди скорее к своему повелителю!

Метлоу сжал протянутую руку и рывком выбросил его из кресла. Юсуф вскрикнул и с кошачьей ловкостью метнулся к двери, но путь ему преградили Нагматулла и Музафар. Положив руки на кривые кинжалы, засунутые за пояса, они с брезгливым спокойствием смотрели на него. Юсуф попятился от их взглядов. Метлоу показал ему на пол, и тот послушно сел, поджав по-восточному ноги под себя. Метлоу стал с интересом рассматривать дорогие перстни на его пальцах.

– Сколько заплатил за эти цацки, док?

Но тот лишь ошалело пучил на него тусклые глаза.

– Обкурился гашиша, нечестивый пес! – пнул его ногой Нагматулла.

– А во сколько обошлось гнездышко? – оглядев заполненную дорогой мебелью комнату, спросил Метлоу и опять не дождался ответа. – Что ж, напомню, в сто тысяч долларов. А сколько я тебе дал на лечение Джона Ли Карпентера?

Юсуф скривил в злобной ухмылке губы:

– Ненавижу, христианская собака.

Музафар вдруг издал изумленный вскрик и показал отцу на массивный серебряный перстень на безымянном пальце Юсуфа, на котором была выгравирована рука с занесенным кривым кинжалом. Старый мулла, взглянув на перстень, побледнел. Положив руку на рукоять кинжала, он вперил вспыхнувший ненавистью взгляд в Юсуфа и процедил сквозь зубы:

– Я думал, что ты просто заблудшая овца, а ты, оказывается, вон из какой клоаки… Будь проклят ты, питающийся падалью! Будь проклят до седьмого колена род твой, слуга шайтана!

Юсуф лишь засмеялся в ответ.

Метлоу была непонятна бурная реакция Нагматуллы и его сына на обыкновенный, как ему показалось, серебряный перстень на пальце Юсуфа. Нагматулла, приказав сыну не спускать с Юсуфа глаз, кивком головы показал Метлоу на дверь.

За дверью он крикнул что-то жене Юсуфа, и китаянку будто ветром вымело из холла.

– На каком наречии ты шуганул эту накрашенную китайскую куклу? – поинтересовался Метлоу.

– Она китайская уйгурка-мусульманка. Я пообещал ей на ее тюркском наречии скорый шариатский суд за распутство и соучастие в преступлениях мужа.

Заперев входную дверь на ключ, Нагматулла показал Метлоу на диван.

– Присядь, Джирджис! – в чрезвычайном волнении сказал он. – Мне надо сообщить тебе что-то очень важное.

– Внимательно слушаю тебя, дорогой друг.

– Похоже, тебя совсем не удивил перстень на руке Юсуфа?

– Признаться, не очень.

– Тебе знакомо имя: Хасан ибн Саббах?

– Кажется, одиннадцатый век, – потер виски Метлоу. – Основатель какой-то мистической секты. Кажется, исмаилитов.

Нагматулла согласно кивнул.

– Я что-то читал о прошлых темных делах исмаилитов, – продолжил Метлоу, – но нынешние их наследники, насколько я знаю, представляют собой уникальное религиозное объединение во главе с единым духовным лидером – они разбросаны по всему миру и мало имеют общего с теми средневековыми фанатиками. Их лидер Карим Ага-хан IV – достойнейший и уважаемый в мире человек, меценат и благотворитель. Он, так же как и твой сын Музафар, получил в Англии отличное образование…

– Это правда, – согласился Нагматулла. – Но, к сожалению, вам, европейцам, трудно протянуть нить познания из одиннадцатого века к веку двадцатому, а мы, люди Востока, знаем, что нити добра и зла бесконечны в истории народов. Для нас яркие события прошлого не тускнеют от времени и не покрываются пылью забвения. Деяния тысячелетней давности мы помним так же отчетливо, как и деяния, случившиеся вчера. Мы их взвешиваем на одних и тех же весах. На весах нашей мусульманской истины и благочестия.

– Ты хочешь сказать, что люди Востока ближе к истине, чем мы – европейцы?

– Милостью Аллаха это так, несмотря на то, что вы опередили нас в экономике и технике.

– Меня всегда интересовали извилистые лабиринты вашей восточной истины.

– Наша истина проста, Джирджис: Добро и Жизнь – от Аллаха. Зло – от шайтана. Добро является в мир с открытым лицом, а Зло неизменно принимает множество обличий, чтобы коварством и хитростью победить доброе начало в душе правоверного мусульманина. Оно идет на совершение любого поступка для того, чтобы слуги шайтана однажды восторжествовали во всем подлунном мире.

– Насколько я понял, перстень открыл вам принадлежность Юсуфа к какой-то религиозной секте? – догадался Метлоу.

– Истинно так! Арабское «хашишиюн» означает «курящий гашиш», что в эллинской транскрипции – ассасин. Вспомни, что означает это слово у англичан?

– Убийца. У французов – тоже. Но, прости меня, все, что я читал об ассасинах, напоминает скорее занимательный миф…

– У европейцев слишком короткая память! – вспыхнул Нагматулла. – Река времени может изменить свое русло, но не может прерваться совсем, – качнул он тюрбаном и предложил: – Поговорим лучше с этим нечестивцем, пока он не пришел в себя от шока, вызванного нашим появлением. Разговор веди ты, я задам мерзавцу лишь несколько вопросов, чтобы окончательно убедиться, что он действительно тот, кто имеет право носить страшный знак шайтана.

Юсуф сидел в той же позе, с поджатыми под себя ногами, и, казалось, дремал с открытыми глазами.

– Ты изменился за эти годы, док Юсуф, – встряхнул его за плечо Метлоу. – В Пешаваре я, признаться, не распознал в тебе гениальных способностей к перевоплощению…

– Откуда ты взялся в Гонконге, американский кяфир? – оскалился тот. – Неужели забота о русском идиоте привела тебя сюда?

– Именно она…

– И с чего ты решил, что деньги на лечение русского я вложил в покупку особняка?

– Все достаточно банально. Полиция просто сверила время их снятия со счета в банке «Белый лотос» и время покупки особняка. Кстати, денег было больше, чем ты заплатил за дворец… Где остальные пятьдесят тысяч? Только не уверяй, что передал их профессору Осире.

– Они принадлежат тому, кому должны принадлежать, – с гортанным смешком ответил Юсуф.

– Тому, у кого такой же знак шайтана? – указал на перстень Нагматулла. – Его имя?

– Глупый старик, ты не знаешь его имя? Напомню. Имам Времени Фатимид его имя.

Музафар занес над Юсуфом кинжал, но Нагматулла остановил его и снова вперил горящий гневом взор в Юсуфа.

– Клялся ли ты на древнем Коране, привезенном из священной Мекки, в том, что до полного выздоровления не оставишь поручаемого тебе человека, что не употребишь во зло его беспомощность, что не воспользуешься его деньгами? Отвечай, недостойный милости Аллаха!

– Коран не требует соблюдения клятвы, если она касается кяфира.

– Нечестивый пес! – пнул его ногой Нагматулла. – В жилище Аллаха ты клялся на священном Коране не кяфиру, а мне, наставнику правоверных!

– Совершенно глупый старик! – скривился Юсуф.

– Тебя будут судить по законам шариата.

– На таких, как я, не распространяются законы шариата! – равнодушно посмотрел на него Юсуф. – А до Аллаха мне нет дела, как и ему до меня.

– И много вас таких? – поинтересовался Метлоу. – Тех, кто служит этому имаму Фатимиду?

– Мы везде! – с заблестевшими глазами выкрикнул Юсуф. – Мы во дворцах президентов и великих правителей, в их армиях и парламентах. Мы в торговых компаниях и банках. Мы в синагогах, мечетях, в ваших христианских храмах, в политических партиях и средствах массовой информации.

– Ваши цели? – напористо спросил Метлоу.

– Выполнить предначертанное нам пророком Хасаном ибн Саббахом… Столетия мы таились во мраке и ждали своего часа. И вот наш час настал. Теперь мы как никогда близки к цели, и помешать нам уже никто не может…

– Презренный, ты достоин смерти! – схватился за кинжал Нагматулла.

Юсуф оскалился и плюнул на его бороду.

– Это ты, старый индюк, достоин смерти за рабское поклонение твоему Аллаху.

Метлоу едва успел перехватить у горла Юсуфа кинжал Музафара.

– Гнев – плохой поводырь, юноша! – сказал он. – Тем более что дело принимает неожиданный оборот…

– Ты прав, Джирджис, – согласился мулла. – Там, где водятся караси, плавают и крупные щуки… Его надо скорее посадить под надежный замок.

Метлоу протянул Музафару визитку.

– Позвони по этому телефону в Управление Королевской полиции Гонконга и пригласи сюда комиссара Рича Корвилла.

Юсуф зашелся в смехе.

– Ха-ха-ха! Наконец-то ЦРУ узнает от полиции Гонконга, что их знаменитый Ястреб Востока прикрывает своего соплеменника, майора КГБ. Ха-ха-ха-ха-ха!!!

– Должен огорчить тебя, док, ЦРУ давно известно об этом. Иди, Музафар, вызывай сюда Рича Корвилла с нарядом копов.

Когда Музафар вышел из комнаты, Метлоу вложил в руку Нагматуллы пистолет:

– Подержи его под прицелом, уважаемый ага, а я, пока не прибыли копы, осмотрю его берлогу.

– Шевельнешься, прихвостень шайтана, пристрелю! – сдерживая ярость, сказал Нагматулла и направил пистолет на Юсуфа.

Не отводя от него взгляда, Юсуф лишь усмехнулся.

Оставив на ковре кальян, на котором был вырезан тот же знак – рука с занесенным кинжалом, Метлоу приступил к осмотру содержимого большого письменного стола, стоящего в углу комнаты.

А тем временем почтенный Нагматулла хоть и старался изо всех сил, но никак не мог отвести взгляд от черных немигающих глаз Юсуфа. Внезапно веки старого муллы стали наливаться свинцом. Не в силах бороться с их тяжестью, он опустился в кресло и с благостной улыбкой закрыл глаза. Бросив быстрый взгляд на отвернувшегося от него Метлоу, Юсуф выхватил из-за пояса Нагматуллы кинжал и вонзил его кривое лезвие в грудь старца. Тот даже не вскрикнул. Юсуф вырвал из его обмякшей руки пистолет и, с занесенным над головой кинжалом, стал бесшумно подкрадываться к Метлоу.

Боковым зрением уловив за спиной опасность, полковник резко ушел в сторону, и кинжал вонзился в крышку стола. Юсуф кошкой отпрыгнул назад и направил на него пистолет, но Метлоу удалось ударом ноги выбить его. Ударившись о стол, пистолет выстрелил – Метлоу почувствовал ожог под подбородком. На звук выстрела в комнату вбежал Музафар. При виде его Юсуф с отвагой загнанного зверя выпрыгнул в окно. Раздались звон разбитого стекла и крики людей. Опомнившийся Метлоу схватил со стола пистолет и, подбежав к окну, прицелился. Но фигура Юсуфа уже мелькала среди плотной уличной толпы…

– Вы ранены, сэр! – заволновался Музафар.

– Царапина! – вытирая платком кровь с шеи, ответил Метлоу. И тут его взгляд упал на лужу крови у ног Нагматуллы. – А вот твоему отцу, юноша, кажется, повезло меньше! – сказал он, бросившись к старому мулле.

Через несколько минут за окнами раздался вой сирен, и особняк заполнили полицейские, прибывшие с комиссаром Королевской полиции Ричем Корвиллом.

– На этот раз ты слишком долго ехал, Рич, – упреком встретил его Метлоу.

Тому оставалось лишь развести руками.

Обследовав комнату, комиссар Корвилл с сочувствием посмотрел на лежащее в кресле тело Нагматуллы, вокруг которого суетились детектив, судмедэксперт и фотограф.

– Что тут произошло, Джордж?

– Поговорим в управлении, Рич, – кинув взгляд на окаменевшего от горя Музафара, ответил тот. – Но просьба: об этом убийстве ничего не должно попасть в прессу.

– Понял, Джордж! – усмехнулся Корвилл. – У тебя, как всегда, воняет большой политикой?

– Обсудим потом, Рич!..

– О'кей, Джордж, если тут есть что обсуждать.

В комнату протиснулся здоровяк Рыжий Бейли и виновато промямлил:

– Шеф, мы все углы обшарили – китаеза как сквозь землю провалилась. Похоже, успела под шумок смыться!

– Она уйгурка, – поправил его Метлоу. – Уйгуры – тюрки-мусульмане с северо-запада континентального Китая.

– По мне, один дьявол – косоглазая! – отмахнулся Бейли и бросил взгляд на кипу свадебных фотографий в руке Корвилла.

– Шеф, если я действительно Рыжий Бейли, то я знаю этого парня! – показал он на улыбающегося Юсуфа, стоящего рядом с одетой в свадебное платье уйгуркой. – Помнишь, шеф, более года назад копы Чен-Ю захомутали в веселом квартале этого парня и того здоровенного англичанина, которому русские в Афганистане отшибли память?.. Ну и отделал он тогда их!.. Черт, как же его звали?..

– Джон Ли Карпентер? – подсказал Корвилл.

– Точно, шеф! – обрадовался Рыжий Бейли. – Я их еще подвез в клинику старого Осиры… Интересно, удалось ли старому самураю отремонтировать его чердак?

– Пока нет, – ответил Метлоу. – Но надежда на успех у профессора есть.

– Янки, ты тоже знаешь того парня? – удивился Рыжий Бейли.

– Встречались… Кстати, эту фотографию надо бы размножить.

– Без проблем, сэр.

В разговор вмешался пожилой китаец-детектив.

– Сэр, – озабоченно обратился он к Метлоу, – кто закрыл убитому глаза?

– Я не закрывал, – ответил тот и показал глазами на застывшего у трупа Музафара.

– Вы закрыли глаза покойника, сэр? – дотронулся детектив до его плеча.

Музафар отрицательно качнул чалмой.

– Странно! – почесал лысину китаец. – Выходит, покойник спал глубоким сном… Он даже не проснулся, когда убийца вонзил кинжал в его сердце! Лицо спокойное, а на губах улыбка… И эфиром не пахнет, мистер Корвилл, – пробормотал он, обнюхав, как ищейка, лицо покойника.

– Что это может означать, детектив Линь?

– Только одно, мистер Корвилл, – смерть наступила, когда этот человек находился в глубоком гипнотическом трансе. Старой полицейской ищейке Линь-Го лишь однажды, много лет тому назад, пришлось встретиться с подобным случаем.

– А ну-ка напряги свою память, старина Линь! – уставился на него Корвилл.

– Помнится, тот случай не имел отношения к разборкам триады, – наморщил лоб старый детектив. – Тогда, кажется, это было ритуальное убийство члена какой-то мистической мусульманской секты.

– Что это была за секта, постарайтесь вспомнить, детектив Линь, – с нарастающим интересом посмотрел на китайца Метлоу.

– Вроде бы это была какая-то арабская секта профессиональных киллеров, но за давностью лет я могу напутать что-то, сэр…

– Старина Линь, ты толкуешь о том, что убийца владеет гипнозом? – не смог скрыть удивления Корвилл.

– Не сомневаюсь, мистер Корвилл. Невероятно, но преступнику хватило двух-трех минут, чтобы погрузить в глубокий транс свою жертву. Убитый улыбается, а где вы видели, чтобы человек улыбался, когда в его сердце вонзается кинжал?

– Признаться, не приходилось.

– Отдайте распоряжения, мистер Корвилл, перекрыть убийце все пути бегства из Гонконга. Он невероятно опасен.

– Ты прав, детектив Линь! – согласился Корвилл и повернулся к Метлоу: – Что скажешь на это, Джордж?

– Это подтверждает худшие мои опасения, Рич. Я должен срочно вылететь в Штаты для доклада моему шефу. Извини, дружище, но только после разговора с ним я буду готов ответить на твои вопросы.

– Ладно, не к спеху, – проворчал Корвилл. – Пока я займусь поиском этого типа.

– Кстати, у убийцы в Гонконге, кажется, есть важные дела. Я не думаю, что ему удастся быстро закончить их, – добавил Метлоу.

– Ты в курсе его дел, Джордж? – удивился Корвилл.

– На уровне догадок… Еще имей в виду, Рич, жена убийцы – мусульманка, а мусульмане в диаспорах проживают компактно.

– О'кей! Мы установим наблюдение за всеми мечетями и ночлежками мусульман в Гонконге.

– Мистер Метлоу, – шагнул к ним Музафар, – сегодня же я должен увезти прах отца в Пакистан, чтобы предать земле его тело на нашем родовом кладбище. Поверьте, я сделаю все, чтобы отомстить его убийцам…

– Убийце, – поправил его Корвилл. – Здесь больше никого не было.

– Убийцам! – не внял его словам юноша. – Клянусь Аллахом, мистер Метлоу, отныне моя жизнь будет посвящена только мщению презренным слугам шайтана.

– Прими мое глубочайшее соболезнование, достойный сын достойнейшего отца, – положил руку на его плечо Метлоу. – Можешь всегда рассчитывать на меня, Музафар.

– Я знаю это, сэр, – прижав к сердцу руку, поклонился тот. – А сейчас разрешите мне выполнить последний сыновний долг перед тем, кто вдохнул в мою неокрепшую душу свет гуманной мусульманской истины.

– Еще раз прими мои соболезнования и прости меня, дорогой Музафар.

– Простить вас, сэр? – грустно улыбнулся юноша. – Разве вы виноваты в том, что в наш век зло повсеместно побеждает добро?

– Порой и мне так кажется, Музафар, – прижал его к себе Метлоу.

Комиссар Корвилл поручил Рыжему Бейли доставить тело Нагматуллы в аэропорт. Когда были закончены все формальности и увезен труп, он наконец остался наедине с Метлоу.

– Признаться, у меня голова идет кругом, старина, – сказал он. – Оказывается, убийца был не один, и это не уголовщина и не политика. Что же это, черт подери?

– Наберись терпения, Рич, – остудил его Метлоу. – Я знаю ненамного больше твоего, но сейчас меня больше всего беспокоит безопасность моего русского друга.

– Почему?..

– Убийца хорошо знает дорогу в его монастырь.

– А ты не допускаешь, что они одна шайка?

– Не допускаю.

– В таком случае я позабочусь о его безопасности.

– О'кей, Рич.

Москва

1 декабря 1991 года

В этот день Рита оформила в суде развод с Вадимом Савеловым. За неделю до этого события ей пришлось объясниться с отцом – небожителем из всесильного Минатома. К ее удивлению, отец шибко не возражал против развода, более того, он, как ей показалось, обрадовался такому ее решению и даже обещал позвонить кому надо, чтобы предельно ускорить судебную нервотрепку. В то же время он был категорически против аннулирования отцовства Вадима Савелова над Платоном. Это насторожило Риту. «Папашка», по обыкновению, задумал какую-то пакость, подумала она. Но какую?..

Несколькими днями раньше у Николая Степановича Пылаева состоялась встреча с Павлом Ивановичем Толмачевым. Тот, глядя на него немигающими стальными глазами, высказал свое возмущение тем, что зять Николая Степановича, кооператор Вадим Савелов, обманом втянул его с братом Сергеем и отдельных уважаемых товарищей из правительства в грязную махинацию с поставками вооружения в одну из ближневосточных стран. Законностью этой авантюры, как и следовало ожидать, заинтересовалась Прокуратура Российской Федерации.

Сама эта авантюра и роли в ней братьев Толмачевых не были секретом для многих высокопоставленных функционеров в коридорах власти, в том числе и для Николая Степановича, но он даже в мыслях не держал, что главным исполнителем ее может быть его любимый зять, так неожиданно переквалифицировавшийся из подполковников КГБ в кооператоры.

«Да-а, сгорел Вадим! – екнуло тогда сердце у Николая Степановича. – Хитрожопые братцы Толмачевы, стало быть, моего зятька в стрелочники определили. Однако, похоже, из дерьма его уже не вытащить. Тут бы самому по уши не увязнуть…»

– Во-от так новость для меня! – кое-как справившись с волнением, воскликнул он. – Но поверьте, дорогой Павел Иванович, я сделаю все, что в моих силах… Чтобы…

Увидев глаза собеседника, Николай Степанович осекся.

– Чтобы – что? – не мигая, в упор смотрел на него Толмачев.

– Чтобы, так сказать, дезавуировать ваши… ну, ваши с братом, так сказать, контакты с мерзавцем.

Стальные глаза Павла Ивановича будто замела поземка.

– Интересно… – протянул он. – Какие контакты ты имеешь в виду?

Николай Степанович совсем растерялся, не зная, что сказать.

Сквозь поземку в глазах собеседника пробилась ледяная ирония, приведшая Николая Степановича в еще большее замешательство.

– Не за то я с тобой веду разговор, – процедил тот сквозь сжатые губы. – Мы с братом в твоей помощи не нуждаемся.

– А в чем тогда дело, не понимаю?..

Павел Иванович достал из сейфа кипу цветных фотографий и протянул ему.

– В обморок падать не советую – история самая заурядная…

На фотографиях были запечатлены пресловутый зять Вадим Савелов и рыжая молодая особа с каким-то мальчуганом: вот Вадим и рыжая особа целуются у памятника Моцарту в Вене, вот он подкидывает вверх смеющегося мальчугана, вот они у входа в какой-то немецкий ресторан, вот Вадим и рыжая опять целуются, но теперь уже у знаменитого собора в Кельне.

– Господи, что все это значит? – вытер на лбу холодный пот Николай Степанович.

– Это значит, любезнейший, – не отводил от него глаз собеседник, – что твой зять, спешно покинувший по фальшивым документам пределы страны, соединился за границей со своей давней любовницей – немкой из ФРГ, у которой от него трехлетний ребенок.

– Вот, сука, всех провел! – вырвалось у Николая Степановича, и лицо его приобрело свекольный оттенок. – Но… но позвольте, товарищ… Ваши люди снимали его, так сказать, с этой… Почему же они не воздали ему, так сказать, по заслугам? – задыхаясь, простонал он и в праведном гневе стукнул кулаком по столу. – Найти и ликвидировать! Найти и ликвидировать вместе с его немецкой блядью!

– Ну-ну-ну, не твоего ума дело!.. – осадил его Павел Иванович. – Тебе, товарищ Пылаев, пока жареный петух в задницу не клюнул, о своей участи и судьбе дочери побеспокоиться бы. Партия многое умеет нам прощать, но до определенных пределов… Надеюсь, помнишь, что незаменимых людей у нее нет?..

– Что я могу в сложившихся-то обстоятельствах? – вытер холодный пот Николай Степанович. – Что?.. Намекните хоть, Павел Иванович?

– А что делала руководящая комсомольская поросль, обрюхатив секретарш, чтобы персональные дела замазать? Неужто забыл, любезный?

– Кто что… – совсем смешался Николай Степанович. – Если другого выхода не было, в загс с ними шли.

– А потом, когда стихал шум комсомольской свадьбы?

Николай Степанович промолчал, ибо Павел Толмачев бесцеремонно напомнил ему «жареный» факт из его личной комсомольской биографии.

– Забыл, милейший, подскажу, – жестко продолжал тот. – Потом выбивали ей однокомнатную конуру и… И под зад коленом бедолагу, чтоб с выблядком под ногами не путалась и дальнейшую номенклатурную карьеру не портила, не забыв, однако, предупредить: если будет возникать с претензиями, то и конуры этой лишится.

– А кто без греха, Павел Иванович? – промямлил Николай Степанович. – Бывало по молодости всякое…

– Коль бывало, думай, как на ежа сесть и не уколоться, – отрезал Павел Иванович и отвел в сторону стальные глаза, давая понять, что и так уделил Пылаеву не по рангу много времени.

Когда, после такой «дружеской» беседы, Николай Степанович перемещал в черной «Волге» свое бренное тело на персональную госдачу в Барвихе, то буквально задыхался от ярости. Но объектом его гнева был не зять – мерзавец и махинатор, а сам Павел Толмачев, так бесцеремонно напомнивший ему о грехах его комсомольской молодости. «Будто сам чистенький, как первый снег! – клокотало внутри Николая Степановича. – Знаю я вас, чистеньких, пушистых!.. Покопаться в партийных архивах – такое на каждого соберешь, о-го-го!.. Все наверх шли по трупам… И в швейцарских банках на черный день у каждого припасено… Правда, еще попадаются и такие, которые за коммунистическую идею горло перегрызут, но их, слава богу, осталось совсем немного. Идея идеей, а каждый о своей заднице в первую очередь печется. Вон возьми зятька Вадьку – он эту идиотскую идею даже в Афганистан поперся внедрять, а как в стране родной говнецом потянуло, так мигом слинял в сытую Германию, под теплый бок какой-то немецкой бляди. Да-а, прав, прав был старый еврей Фрейд, человек не столько слаб, сколько подл, и только таким надо его принимать… Хоть Толмачевы такого же, как и я, грешный, деревенского колхозного корня, а поди ж ты, научились по-бульдожьи любого брать за горло. Научились, сволочи!..»

Вспомнив немигающие стальные глаза Павла Ивановича, за которые того на Старой площади прозвали Удавом, Николай Степанович снова покрылся холодным потом.

«Да уж, про всех Удав все знает и все про всех помнит: кто с кем в бане парился, кто с кем под каким кустом лежал, – стучало в его мозгу. – Сусловский выкормыш, мать его!.. Не только у нас – фуксов из ЦК комсомола, говорят, даже у секретарей ЦК партии от одного его взгляда мошонка в грецкий орех сжималась».

* * *

Сам Николай Степанович Пылаев происходил из олонецких старообрядцев, осевших еще во времена петровских гонений на двуперстников в укромных пермских колках, стекающих с уральских отрогов к Каме-реке темно-зелеными хвойными потоками. За годы государственного безбожия и колхозного крепостничества, казалось, веками незыблемый уклад жизни старообрядческих общин – и тот пошел прахом. Как и по всей Руси-матушке, от жуткого колхозного бесправия в их угасающие деревни пришли повальное пьянство и невиданное у староверов воровство. Атеистическое школьное воспитание, помноженное на изощренность государственного агитпропа, в конце концов отвратило подавляющую часть молодежи от обычаев и веры предков. От темных ликов древних образов сельская молодежь безвозвратно уходила в дымные города или вербовалась артелями и поодиночке на многочисленные «стройки коммунизма». По окончании службы в стройбате Северного флота не думал возвращаться в свой «лежачий» колхоз и ротный комсорг старший сержант Пылаев. Без долгих раздумий он завербовался на строительство подмосковных объектов атомной энергетики.

Но трудиться штукатуром бывшему сержанту не пришлось. Среди разношерстной массы вербованных партийное начальство сразу выделило смазливого и бойкого пермяка, умеющего выступать на производственных собраниях без подготовки на любую тему, и определило его по комсомольской линии. Довольно скоро пермяк стал членом бюро горкома комсомола в одном из закрытых научных городов Московской области, потом и первым секретарем горкома. Тогда же произошел у него «жареный факт» с секретаршей, про который ему сегодня напомнил Павел Толмачев. От секретарши с ребенком с помощью «старших товарищей» ему тогда удалось благополучно избавиться. О ней и о сыне с тех пор он ничего не слышал и слышать не хотел, лишь изредка переводил им незначительные суммы, которые, надо полагать, их вполне устраивали. А через полгода, когда шум утих, бойкий пермяк, покорив своей речистостью и синими глазами одну из дочерей первого секретаря горкома партии, обзавелся семьей. Заботами тестя сразу после женитьбы путь ему пролег в только что созданную Высшую комсомольскую школу. Окончив ВКШ, наш пермяк быстро пошел вверх: секретарь обкома комсомола, а через три года и первый секретарь обкома комсомола в одной из зауральских областей.

Область та гремела на всю страну несметными запасами нефти, газа и великими «стройками коммунизма». Руководящие товарищи из ЦК КПСС и союзных министерств, маститые журналисты, писатели и артисты валом валили в процветающую область. Расторопный пермяк успевал не только мотаться по таежным буровым и устраивать шумные фестивали молодежной песни, но и рассылать по нужным столичным адресам баулы с коврами, дубленками и американскими джинсами, предназначенными его комсомольцам. Многие московские барыги сколотили тогда целые состояния на спекуляциях этим дефицитом. Разумеется, не оставались внакладе и наш пермяк и его «старшие руководящие товарищи»… Кроме того, пермяк никогда не забывал организовать «руководящим товарищам» отдых в потаенных от простых смертных таежных заимках с роскошными финскими саунами, со столами, ломящимися от редкостных по тем временам коньяков и прочих яств, с обслугой из ядреных комсомолочек, готовых ублажать начальство сколько угодно и как угодно.

Передовицы газет и журналов тех лет пестрели заголовками о романтике трудных дорог, о трудовых подвигах комсомольцев на стройках коммунизма. И действительно, была тогда у молодежи в чести романтика первопроходцев таежных дебрей, были и подвиги, но щедро воздавалось за них больше партийным и комсомольским руководителям. А в руководимых ими органах процветали карьеризм и пьянство, а порой и откровенный разврат. В такой вот атмосфере, «под чутким руководством старших партийных товарищей», формировался характер нашего бойкого пермяка. Он быстро почувствовал вкус к «буржуазному загниванию», к большим деньгам и, главное, обрел связи в высших партийных сферах, благодаря которым в скором времени оказался в Москве, на должности одного из секретарей ЦК комсомола, и даже был «избран» депутатом Верховного Совета СССР.

Жизнь в Москве постепенно налаживалась. С рождением дочери семья перебралась в роскошную четырехкомнатную квартиру в элитном цековском доме. Казалось, все идет нормально у нашего пермяка, назначенного вскоре заведующим одним из отделов ЦК КПСС, но тут неожиданно взбунтовалась жена. Филолог по образованию, доктор наук, она имела твердый характер и моральные воззрения, мало совместимые с комсомольской нравственностью супруга. Она долго терпела измены, его интрижки с секретаршами и певичками и весь его образ жизни, в котором ложь, предательство, интриганство и казнокрадство считались нормой. Однажды, после очередной измены, она твердо заявила ему:

– Все, товарищ Пылаев, – хватит! Развод и девичья фамилия…

Развод, во время которого стараниями завистливых соратников могли бы всплыть грязные комсомольские делишки пермяка, грозил ему полным карьерным крахом. Напрасно он каялся в грехах и бил себя в грудь, жена оставалась непреклонна. Вдобавок ко всему она, не таясь, окрестила дочь в православной церкви, за что Пылаев мог запросто лишиться партийного билета, а с ним и теплого руководящего кресла. Дело принимало самый скверный оборот. С большим трудом, с помощью тестя ему тогда удалось избежать развода и отделаться лишь строгим партийным выговором за все свои грехи. В качестве наказания, по обычаям того времени, он был пересажен из кресла завотделом ЦК КПСС в солидное руководящее кресло в Минатоме.

Однако с тех пор жена лишь изредка появлялась с ним в обществе и на официальных приемах: исключительно тогда, когда без этого нельзя было обойтись по протоколу. По категорическому требованию супруги наш пермяк жил отныне отдельно на даче и был напрочь отлучен от воспитания дочери. Такой статус-кво неизменно соблюдался вплоть до сего дня. Впрочем, в этом был свой плюс: теперь пермяк мог менять как перчатки любовниц и без строгого надзора жены предаваться всем иным мужским утехам.

Однако, как он ни хорохорился, события того времени породили в его душе непроходящий липкий страх. Сыпались на него потом ордена и премии, ученые степени за открытия в ядерной физике в «группе товарищей», но страх вылететь из насиженного руководящего кресла с годами становился все сильнее и сильнее. Своего апогея он достиг в короткое время правления Андропова, когда начались чистки авгиевых конюшен разлагающейся административной системы. Но Андропов вскоре умер, и, снова почувствовав под задницами привычную устойчивость кресел, чиновный мир возликовал.

Кресло в Минатоме у Николая Степановича было хоть и солидным, но не из главных. В одно из самых главных Николай Степанович пересел нежданно-негаданно после аварии на Чернобыльской АЭС, когда в Минатоме под горячую руку полетели многие руководящие головы и срочно потребовалась им замена. Вместе с новым креслом к Николаю Степановичу пришла незнаемая им ранее уверенность в незыблемости своего руководящего положения.

И вот сегодня Удав хладнокровно указал ему на иллюзорность и хрупкость этой «незыблемости». Забытый с годами страх снова вполз на паучьих лапах в душу Николая Степановича. «Отправят на пенсию или сошлют в какой-нибудь Мухосранск руководить возведением колхозных коровников, а скорее всего, вышвырнут из партии и затопчут, как затоптали при Андропове краснодарского первого секретаря Медунова, – обливаясь холодным потом, лихорадочно размышлял он. – Много, ох много из молодых да ранних на мое место метят… И время сейчас какое-то мутное, непонятное. Демократы на съездах совсем распоясались – требуют номенклатурной крови… Сталина на них нет!..

Однако, если Удав советует, как мне поступить в этой говенной ситуации, значит, у него нет интереса выбивать из-под меня кресло, – дошло вдруг до его воспаленного сознания. – Удав ничего просто так не делает – в чем-то, стало быть, есть у него интерес ко мне, но в чем он?..»

«Авось потом разберемся, – успокоил он себя. – Только бы удалось убедить дочь срочно развестись с беглым муженьком. Тогда при разговоре в Большом доме у меня на руках будут козырные карты: связей, мол, с преступником не имею и дочь моя, как узнала о преступлении мужа, так сразу брак с мерзавцем, мол, расторгла. На это, именно это намекал Удав, а уж он-то наверняка на сто ходов вперед все просчитал».

С дочерью у Николая Степановича особой теплоты в отношениях по известным причинам никогда не было. Более того, он даже побаивался ее резких суждений и ироничных замечаний в свой адрес. Ничего не поделаешь: характером и отношением к жизни Рита пошла в мать.

– Ксюха, сучье вымя, ты зачем против меня дочь стропалишь? – вспомнив свою деревенскую удаль, порой осмеливался он спьяну орать на жену. – Ритке за такого отца бога благодарить, а она нос от него, как от тухлой рыбы, воротит!

– Не смерди, Пылаев, воротить не будет, – отрезала та и показывала ему на дверь. – Согласно нашему договору, «руководящий товарищ», извольте пойти вон, к вашим собутыльникам и грязным шлюхам! Вон!..

И он уходил, так как знал, что Ксения Федоровна запросто может закатить такой грандиозный скандал, что эхо его дойдет до «старших товарищей», а это опять-таки чревато для его руководящего кресла.

Порадовала дочь Николая Степановича лишь однажды, когда поддалась его уговорам и согласилась выйти замуж за Вадима Савелова, сына известного академика, вхожего в самые высшие сферы власти. Впрочем, родственные отношения с академиком Савеловым у него так и не наладились. Нанося ему визиты по революционным праздникам, Николай Степанович по-провинциальному тушевался от аристократической роскоши академических «чертогов», от картин известных художников и коллекции редкостного оружия на стенах, но главное – от насмешливо-брезгливого взгляда сановного старика, от блеска бриллиантов в ушах и на пухлых пальцах его жены Доры Донатовны.

«Интеллигенция херова! – чертыхался Николай Степанович про себя. – Старый хрен слова по-родственному в простоте не скажет – все цитатами да стишками сыплет… И зятек его манеру усвоил, хоть обязан мне квартирой в цековском доме и Звездой своей Золотой, которая, как говорят, совсем другому вояке предназначалась, какому-то там лихому майору, царство ему небесное».

На следующий день после разговора с Павлом Толмачевым Николай Степанович сразу же вызвал на дачу дочь и выложил ей все новости про ее мужа, государственного преступника, про его давнюю любовницу-немку и их общего сына. К его удивлению, эти новости Рита восприняла спокойно и в свою очередь сообщила, что на развод подала сама уже три недели назад. Кроме того, она поставила в известность оторопевшего родителя, что собирается изменить фамилию сына с Савелова на Сарматова.

– Какого еще Сарматова? – взвился тот. – Кто такой этот Сарматов?

– По твоим понятиям – предатель и невозвращенец.

– Я спрашиваю о твоих понятиях, Маргарита!

– По моим – подлинный отец моего сына, а твоего внука. Надеюсь, ты удовлетворен ответом?

– Не удовлетворен! – повысил голос Николай Степанович. – Знаешь ли ты, что Дора Донатовна, твоя свекровь, после смерти академика Савелова сама в «Кремлевку» с инсультом попала и, между прочим, до сих пор пребывает там, в коматозном состоянии…

– Я вчера была у нее в больнице, – кивнула Рита. – Очень жаль, она была мне хорошей свекровью. Дай бог, все обойдется…

– Ан не обойдется… Я вчера с ее лечащим профессором пообщался накоротке. Он говорит, что старуха и недели не протянет. Просекаешь, о чем я?..

– Полагаю, о квартире Савеловых, – отчужденно усмехнулась Рита, знавшая о тайной зависти отца к «чертогам» Савеловых.

– Вот-вот, – понизил голос Николай Степанович. – Платошку-то старик прописал в своих «чертогах», а почему?.. Не хотел, чтобы после его смерти они кому-то чужому доставались. Мне его нотариус по секрету доложил, что в завещании академик так и указал: все, мол, отписываю любимому внуку.

– Ты уже побывал у нотариуса? – удивилась Рита. – Вот так прыть.

– Дуреха, у академика такой антиквариат собран, какого на аукционе Сотби не сыщешь!.. Он из Германии в сорок пятом одних картин на целое состояние вывез, а коллекция средневекового холодного оружия, древние фолианты, уж не говорю о фамильных бриллиантах столбовых дворян Савеловых! Других-то родственников у них нет. А трехэтажные дачные хоромы Савеловых на Николиной Горе не чета моим – на казенном балансе не числятся…

– Так ведь то у Савеловых, папа, – прервала его Рита. – Наш Платон – Сарматов, а потому наследником их быть не может. К тому же ты забыл о здравствующем законном наследнике «чертогов» Вадиме Савелове.

– Свечку по нему поставь! – взвился Николай Степанович. – Или не знаешь, как «контора деда Никанора» поступает со своими перебежчиками? Тогда по закону они отойдут этому бандитскому государству. Уж будь уверена: облезлые крысы из Академии наук весь савеловский антиквариат по своим норам растащат, с борзыми собаками потом не найдешь, – гнул свою линию Николай Степанович. – Не будь дурой, Ритка, не отталкивай того, что само в руки плывет. Жизнь-то еще неизвестно в какую сторону повернется, видишь, как коммунячью власть штормит?..

– Нам с Платоном на жизнь моей зарплаты хватит, как бы жизнь ни повернулась, – оборвала его монолог Рита.

У Николая Степановича от ее слов сжалось сердце. После смерти академика Савелова он буквально бредил его «чертогами», набитыми редкостным антиквариатом, а когда узнал, что и Дора Донатовна находится в больнице при смерти, в него будто бес вселился. Поговорив с известным адвокатом-цивилистом и получив от него хитроумные советы, Николай Степанович уже чувствовал себя законным хозяином савеловских владений. А тут на тебе!.. «Не в меня – в мать свою, Ксюху, пошла Ритка! – чертыхнулся он, а так как отказываться от „чертогов“ он не собирался, то решил: – Главное, не спорить с ней, а там посмотрим, дочь, кто из нас одеяло на себя перетянет. Посмотрим… В конце концов, я и о внуке обязан подумать…»

– Нет так нет. Тебе виднее… – смиренно уронил он.

– Это еще не все, – пристально посмотрела на него Рита. – Пожалуйста, помоги мне со срочным выездом в Гонконг.

– Куда?.. Я не ослышался?..

– В Гонконг. Там, по моим сведениям, находится на лечении Игорь Сарматов.

– Ты что, с ума сошла? Господи, родного отца без ножа режешь! – простонал перепуганный Николай Степанович. – Ехать к невозвращенцу и предателю – это же безумие!

– Я к тебе первый раз в жизни обращаюсь с просьбой о помощи, папа, – напомнила Рита. – И во второй раз, надеюсь, не обращусь.

– Дура, узнают кадровики «Фабрики грез» и попрут тебя без выходного пособия. И никто, даже я, не сможет помешать этому. С конторой не поспоришь…

– Игорь Сарматов, родной отец твоего внука, очень болен, и ему нужна моя помощь. Я очень, очень надеюсь на твои связи, папа. А предатель ли он, это еще доказать надо. И не это сейчас главное.

– Да-а-а, с предателями тебе везет… – не удержался от сарказма Николай Степанович.

Рита ожгла его таким взглядом, что он поспешил заверить ее:

– Порешаю, порешаю этот вопрос, но за исход дела не ручаюсь. КГБ есть КГБ, должна сама понимать…

* * *

И вот сегодня районный суд без долгих проволочек и разбирательств, учитывая взаимное желание сторон, расторг брак Риты с Савеловым. Однако судья, рыхлая дама постбальзаковского возраста, категорически отказала в лишении Вадима Савелова отцовства над Платоном.

– Милочка, – сказала она, растянув в улыбке накрашенные алым сердечком губы. – Вопрос крайне сложный, требуется согласие на то вашего бывшего мужа. Представьте суду хотя бы заверенное нотариусом заявление от него.

– Я даже не знаю, в какой стране он находится, – растерялась от такого оборота Рита.

– Ну а я уж тем более не знаю, – отрезала судья, давая понять, что разговор закончен.

Из суда Рита направилась в городской ОВИР, но и там ее ждало полное разочарование. Перепуганный чиновник сообщил, что общественной комиссией при ОВИРе, состоящей из старых членов КПСС, ей категорически отказано в туристической поездке в Гонконг.

– Кому жаловаться на эту комиссию? – недоуменно спросила она.

– В компетентные органы… – шепотом ответил чиновник. – Но, между нами, это бесполезно – вас все равно не выпустят.

– Может, договоримся без «компетентных»? – полезла она в сумочку.

– Что вы, что вы! – испугался чиновник и, оглянувшись по сторонам, шепнул ей на ухо фамилию высокого начальника из союзного ОВИРа, лично запретившего выдавать ей загранпаспорт.

Она сразу вспомнила, что тот высокий начальник – собутыльник ее отца еще с комсомольских времен.

«Ясно, откуда у осла уши растут, – сдерживая слезы, поняла Рита. – Папаша за моей спиной, чтобы не упустить савеловские „чертоги“, таким вот образом порешал вопросы с судом и с ОВИРом. Хитер, хитер, папаша, обвел дочь, как последнюю дуру, вокруг пальца!»

В вестибюле метро она набрала по таксофону служебный номер отца, чтобы выложить ему все, что думает о нем, но не успела и слова сказать, как Николай Степанович замогильным голосом сообщил, что ему только что позвонили из ЦКБ и сказали, что Дора Донатовна Савелова сегодня утром преставилась. Так как других родственников у Савеловых нет, то ей придется помочь ему в погребальных хлопотах.

Несмотря на замогильный голос отца, Рита уловила в нем торжествующие нотки.

– В погребальных хлопотах я, разумеется, помогу, – сдерживая слезы, сказала она. – Но не хотел бы ты узнать мое мнение о тебе?

– О чем ты, дочь?

– О том, что мой отец подонок! – выпалила она и, чтобы он не услышал ее рыданий, сразу повесила трубку.

Спуститься под землю у Риты уже не было сил, как и не было их сдерживать слезы. Выйдя из вестибюля, она опустилась на заваленную мокрой листвой скамейку под нелепой, гигантских размеров скульптурной группой. Над головой Риты скалил зубы вздыбленный огромный битюг, а его хозяин-казак с тупым лицом неандертальца занес над головами смотрящих в светлое будущее рабочих и работниц бетонную шашку.

Рита вдруг вспомнила свою единственную встречу с Игорем Сарматовым в Москве, именно вот у этой скульптурной группы. Произошла она семь лет назад, через месяц после того, как их в разных самолетах переправили из Никарагуа в Москву. Она тогда сказала ему, что менять что-то в своей жизни не в силах и останется с мужем. Рита помнила, как посерело тогда лицо Сарматова и безвольно опустились его сильные руки. Она еще что-то говорила в оправдание своего решения, но он, стиснув зубы, молчал, лишь перед уходом кивнул на неандертальца с бетонной саблей:

– Надо же, какой монумент твоя Москва отгрохала донскому казаку. И поделом, куда нам со скифскими рожами в ваш калашный ряд…

Он уходил в темноту переулка. Гулко звучали его шаги на заваленной осенними листьями мокрой брусчатке. Рита понимала, что ей надо немедленно догнать его и этим промозглым переулком навсегда уйти с ним в его нескладную офицерскую жизнь. Но тогда она не нашла в себе мужества сделать это, хотя уже знала, что носит под сердцем его дитя.

Гонконг

2 декабря 1991 года

Осенний сумрак сочился разбавленным молоком из затянутых рисовой бумагой оконных проемов, отражался размытыми бликами в лакированном полу длинного коридора монастыря. Одетый в черное кимоно монах, ступая в матерчатых носках «таби», бесшумно скользил вдоль ряда сидящих на подушках в позе полного лотоса, «кэккафудза», погруженных в медитацию мужчин. Заметив у кого-либо искривленный позвоночник, монах ударял его бамбуковой палкой по плечу и скользил дальше. Больше всего от его палки доставалось двум новичкам – здоровенному рыжему европейцу и хрупкому китайскому юноше, сидящим по обе стороны от Сарматова.

Когда в конце коридора появилась фигура профессора Осира, монах молча склонился в глубоком поклоне. Остановившись за спиной Сарматова, Осира поднес к его носу птичью пушинку. Пушинка не шевелилась, и новичкам со стороны показалось, что их сосед, погруженный в глубокий медитативный транс, не дышит, однако крупные слезы, вытекающие из-под полуприкрытых век Сарматова, свидетельствовали о наличии в его расслабленном теле жизни. Улыбнувшись новичкам одними глазами, Осира-сан бесшумно заскользил по коридору дальше. В конце коридора он шепнул монаху в черном кимоно:

– Когда закончите урок, жду больного у себя.

Ударив в медный гонг, висевший у порога скудно обставленного кабинета, Сарматов известил сидящего в глубокой задумчивости профессора Осиру о своем прибытии. По жесту его руки он почтительно поклонился и занял место на циновке напротив.

– Снизошло ли на тебя, Джон, сегодня сатори при решении заданного тебе коана? – спросил Осира.

– Думаю, что во время сегодняшней медитации я опять познал состояние сатори, сенсей…

– Слушаю тебя.

– Мне был задан коан: «Как выпустить из узкого горла кувшина старого скрюченного джинна, не разбив при этом кувшин».

– И как же сделать невозможное возможным?

– Сенсей, я понял, что старый скрюченный джинн – это я сам. Кувшин с узким горлом – это тот узкий мир, который я сам создал вокруг себя. Стоит мне раздвинуть мой мир, и моя душа будет свободна, сенсей.

– Я согласен с твоими доводами, – улыбнулся Осира и, вздохнув, добавил: – Но, Джон, ты всегда должен помнить, что стоит разорвать тонкую оболочку, предохраняющую душу от пленения коварным злом, то есть разорвать цепь необходимых условностей и выверенных веками неписаных законов существования человека с себе подобными «гомо сапиенс», и вырвавшийся на волю старый скрюченный джинн принесет ни в чем не повинным людям многие беды.

– Всегда буду помнить об этом, потому что я совершенно согласен со словами моего учителя.

– Как ты ощущал состояние сатори? Поведай мне.

– Я плакал, сенсей! На меня снизошло… снизошло счастье. Я был не в силах сдержать слезы и очень удивлялся своему состоянию, но слезы продолжали и продолжали течь, и мне совершенно не хотелось их сдерживать. Я слышал отчетливый рокот моря и шлепанье о воду моих веселых друзей – дельфинов, слышал возню ласточек под крышей, воркование горлиц и призывные крики низколетящих диких гусей. Сенсей, потом я внезапно почувствовал пронзительную любовь ко всему живому на земле, нуждающемуся в моей защите, и теплые слезы еще сильнее полились из моих глаз…

– А что было потом?

– Потом?.. Не знаю, сенсей, наверное, я заснул…

– Что ты увидел во сне?

– Я увидел маленького мальчика и очень высокого старика с седыми длинными волосами. Старик посадил мальчика на красивого коня с белым хвостом и белой гривой, и конь понес его по широкому пространству, покрытому яркими-яркими цветами…

– Как звали того старика?

– Не знаю, сенсей.

– Как звали мальчика?

– Не знаю, но мне показалось, что это был – я.

– Как звали твоего коня?

– Коня? – переспросил Сарматов и уверенно ответил: – Его звали Чертушка…

– Чертушка? – бросил на него внимательный взгляд Осира. – А ты знаешь, что черт у русских – злой дух, исчадие ада…

– Мой конь, учитель, был добрым и красивым.

Осира-сан улыбнулся своим мыслям и, поднявшись с циновки, распахнул окно. Кабинет наполнился криками пролетающих над монастырем диких гусей.

– «Пролетный дикий гусь! Скажи мне, странствия свои с каких ты начал лет?» – провожая глазами гусиный клин, улетающий в сторону сумрачного моря, задумчиво процитировал Осира.

Не поворачиваясь, словно боясь встретиться с глазами Сарматова, он произнес с печалью в голосе:

– Запомни коан на завтра: «Как выйти из круга рождения и смерти?» Чтобы решить этот коан, тебе надо всмотреться внутрь этой проблемы, но не думать о ней. Если в процессе медитации тебе снова удастся воссоединить твое сознание с подсознательной основой, то ты сможешь правильно решить и этот самый трудный коан.

– «Как выйти из круга рождения и смерти?» – я правильно понял, сенсей?

– Правильно.

– Но разве это возможно?

– Для человека нет ничего невозможного. Ступай и думай.

Поклонившись три раза, Сарматов покинул комнату.

Во внутреннем закрытом дворике монастыря он нос к носу столкнулся с двумя новыми послушниками, стоящими под окном кабинета Осиры.

– Почему вы второй день следуете за мной по пятам? – схватив их за вороты халатов, спросил он.

Те, застигнутые врасплох, смущенно переглянулись. Хрупкий молодой китаец поспешил с ответом:

– Мистер Карпентер, мы из Управления Королевской полиции Гонконга… Меня зовут Маленький Чжан, а его, – кивнул он на здоровенного рыжего европейца, – его зовут Патрик Бейли.

– Я помню мистера Бейли, – прервал его Сарматов. – Полтора года назад он привез меня и доктора Юсуфа в этот монастырь. Только я не понимаю, зачем он вырядился в одежду послушника и следит за мной?

– И я помню тебя, парень, – протянул широкую ладонь Рыжий Бейли. – Не знаю, как твой чердак, но все остальное старый Осира, слава богу, похоже, привел в норму.

– Сознавайтесь, что надо от меня полиции?

– Нас прислал сюда, по договоренности с Осирой, наш шеф, комиссар полиции Рич Корвилл, чтобы мы никому не давали тебя в обиду, – оглянувшись, пояснил Рыжий Бейли.

– Кто может меня обидеть? – удивился Сарматов. – Разве я не могу сам защитить себя?

– Еще как можешь! – вспомнив драку в квартале «Красных фонарей», хохотнул Рыжий Бейли. – Но тут у тебя, парень, в любой момент может появиться противник покруче сутенеров из триады…

– Кто этот противник, мистер Бейли?

– Не кипятись, Джон, – положил лапу на плечо Сарматова Бейли. – У полиции есть информация, что тобой интересуются какие-то арабские фанатики. Этим отмороженным ублюдкам пристрелить человека – что по нужде в клозет сходить. Потому мы и пасем тебя, приятель.

– Зачем арабам пристреливать меня?

– Это уже не нашего ума дело, мистер Карпентер. Пока ты беседовал с Осирой, я переговорил по мобильнику с мистером Корвиллом. Он очень беспокоится за тебя и с какими-то двумя штатниками к вечеру приедет сюда. Прибереги для него свои вопросы, парень.

– О'кей! – кивнул Сарматов. – Наберусь терпения до вечера.

Гонконг

6 декабря 1991 года

Еще две недели назад полковник Метлоу направил своему шефу в Ленгли шифровку, в которой настаивал на своем срочном прилете в Штаты для сугубо конфиденциального разговора, связанного с безопасностью Соединенных Штатов. Ответа на нее он так и не получил. Но сегодня утром его разбудил звонок шефа, прибывшего собственной персоной в Гонконг. Собственно, Метлоу его приезду не особенно удивился – неожиданно нагрянуть в регионы резидентов ЦРУ было у шефа в обычае. Но делал он это в случае серьезных недостатков в их работе или крупного провала, грозящего международным скандалом.

«В Ленгли мной недовольны», – сделал вывод Метлоу. Скорее всего, из-за того, что выпестованное американской и пакистанской разведками движение афганских студентов-фанатиков «Талибан» выходит из-под контроля, становясь все более неуправляемым и агрессивным. Талибы до того обнаглели, что не считают нужным скрывать, что их конечная цель – беспощадный джихад против всех неверных и создание всемирного мусульманского халифата. Причем их экспансия направлена не только на населенные мусульманами бывшие территории советской империи, но в первую очередь на подконтрольные США богатые нефтью и газом мусульманские страны Ближнего Востока. На практике с подобным мусульманским фанатизмом западной цивилизации еще не приходилось сталкиваться. Одни в Штатах попросту стремились не замечать его, по привычке уповая на то, что Америка далеко от Востока, другие из кожи вон лезли, чтобы направить разрушительную энергию фундаменталистов против разваливающейся советской империи, и лишь немногие дальновидные били тревогу, но их мало кто слышал.

«Что ж, – вздохнул Метлоу. – Я много раз предупреждал руководство, что ставка на мусульманских фанатиков опасна для долгосрочных интересов Штатов. Джинна, выпущенного из бутылки, невозможно заставить быть послушным домашним псом. К сожалению, к моим предупреждениям отнеслись предвзято. Ястребы холодной войны даже заподозрили, что для меня интересы России важнее интересов Америки!.. Ну и черт с ними, плетью обуха не перешибешь, как говорят русские! Отставка так отставка. Долг Штатам я отдал с процентами не только за себя, грешного, но и за деда и отца… В семейном шале в Австрийских Альпах среди альпийской благодати буду разводить пчел», – решил он.

Кстати, от Альп и до России ближе. Неисповедимы пути твои, Господи, может, еще и придется вернуться в нее…

Метлоу даже рассмеялся от такой перспективы. Дело в том, что с постепенным затуханием холодной войны с Советским Союзом и особенно после недавних «Беловежских соглашений», вызвавших хаотичный распад советской империи, он вдруг впервые почувствовал бессмысленность продолжения своей работы на ЦРУ. Но главное заключалось в другом: до злополучного «путешествия» по Гиндукушу с захватившей его группой Сарматова человек из Советской России был для Метлоу скорее литературно-идеологическим понятием. Изучал он его по эссе платных советологов и озлобленных диссидентов-невозвращенцев, в основном нерусского происхождения. Из этих эссе следовал лишь один вывод: Россия – «империя зла», а каждый русский – кровожадный большевик, а потому враг не только Америки, но и всего рода человеческого. При близком знакомстве с «мужиками» Сарматова, несмотря на всю трагичность положения Метлоу, этот вывод стал рассыпаться как карточный домик. Для него было полной неожиданностью, что каждый из сарматовских «мужиков» не только имел свою точку зрения на происходящее в мире и в своей стране, но и не считал нужным скрывать ее, не боясь стукачей, которые непременно присутствуют в подобных спецгруппах всех стран. Сама коммунистическая идеология была для них, пожалуй, за исключением капитана Савелова, чем-то недостойным даже обсуждения, а существенными были воинский долг и естественный патриотизм, впитанный с молоком их русских матерей. По образованности и интеллектуальному потенциалу люди Сарматова намного превосходили его коллег из аналогичных западных спецслужб.

Однако он не мог постигнуть того, что их высочайший воинский профессионализм практически никак не оплачивается государством. Если не оплачивается, то, значит, и не ценится, размышлял Метлоу. Но еще больше его удивило, что они сами воспринимают это как должное… Понять это было выше его сил.

Он вдруг осознал, что чувство острой враждебности к русским из Совдепии стало невольно сменяться у него уважением к ним. Более того, в какой-то момент он вдруг отчетливо почувствовал себя таким же, или почти таким же, русским, как и они. Метлоу не исключал, что его шеф в Ленгли, почувствовав произошедшие в нем перемены, решил лично убедиться в его лояльности Штатам.

Шеф был человеком консервативных взглядов, сформировавшихся в период холодной войны. А точнее, был специалистом в той ее части, где холодная война и соперничество США и СССР на чужих территориях перерастали в горячие стадии. Вьетнам, Камбоджа, Ближний Восток, Ангола и Мозамбик, Чили и Никарагуа, Афганистан и курдские коммунистические повстанцы были объектами тайной деятельности возглавляемого им подразделения ЦРУ. За непритязательной внешностью шефа, эдакого среднестатистического янки, скрывался человек выдающихся аналитических способностей, умеющий по малозначимым фактам и случайным оговоркам политиков безошибочно определить тенденцию развития событий в их странах. Несмотря на скандальные провалы его сотрудников и разоблачительные статьи в мировой прессе о грязных методах их деятельности в независимых странах, шеф пользовался неизменным доверием в президентских структурах и Конгрессе США.

За многие годы службы Метлоу хорошо изучил особенности характера своего шефа, его привычки и человеческие слабости. Одной из них была не проходящая со студенческих лет любовь к познанию роковых тайн и мистики древнего Востока. Собственно, на нее и уповал Метлоу, настаивая в шифровке на встрече с шефом с глазу на глаз.

Простояв битый час в автомобильных пробках, он наконец остановил машину перед трехэтажным особняком викторианской эпохи, над которым полоскался на ветру звездно-полосатый американский флаг, а перед глухими воротами лениво жевали жвачку два чернокожих морских пехотинца.

– Наконец-то, Джордж! – воскликнул лысый небрежно одетый пожилой крепыш, выходя из-за стола в небольшом кабинете. – Извини, что не мог сразу прилететь на таинственный зов Ястреба Востока.

– Русские в таком случае говорят, сэр: «Лучше поздно, чем никогда», – отшутился Метлоу, с удовлетворением констатируя, что шеф явился к нему не с инспекторским визитом, а именно по его просьбе.

– Политический пейзаж в Европе и России настолько стремительно меняется, что наши оперативные планы и долгосрочные прогнозы летят к чертовой матери… Но что за проблема, о которой ты можешь говорить со мной только с глазу на глаз? Предполагаю, что она чрезвычайно серьезна.

– Да, сэр, похоже, возникла такая проблема, – подтвердил Метлоу, пожимая его крепкую руку.

– Почему ты не сообщил, что ранен, Джордж? – нахмурился тот, увидев пластырь на его шее. – Что произошло?

– Об этом позже, – отмахнулся Метлоу. – Прежде чем говорить о возникшей проблеме, я хотел бы кое-что услышать от тебя, Крис.

– Надеюсь, ты не устроишь мне допрос с пристрастием?

– Именно это я собираюсь сделать. Говорят, что ты дока в истории Востока, не так ли?

– Надеюсь, тебя интересуют не тайны гаремов восточных деспотов и не количество отрубленных голов евнухов?

– Евнухи и гаремы меня не интересуют. Не мог бы ты познакомить меня с тайнами исмаилитов?

– О-ля-ля-ля!.. – вскинул лохматые брови шеф. – Твой интерес к ним имеет отношение к безопасности Соединенных Штатов?

– Решать тебе, Крис, но…

– Если «но», то слушай и не говори, что не слышал, – голосом средневекового базарного глашатая буквально прокричал шеф. – С какого века достойнейшего Ястреба Востока интересуют их дела?

– С самого начала, Крис…

– О-ля-ля!.. Но зачем ворошить их давно сгнившие кости?

– На Востоке ни в чем нельзя быть уверенным, Крис.

– Это верно, – бросив на Метлоу цепкий взгляд, согласился тот и проворчал по-стариковски: – Летел сюда, думал, развлекусь в злачных местах юго-восточного «Вавилона», а меня сразу заставляют читать нудную лекцию на покрытую пылью забвения тему.

– Крис, мне доставит удовольствие показать тебе злачные места «Вавилона», но сейчас мне необходима лекция.

– Ловлю на слове, Джордж, – проворчал шеф и, удобно устроившись в кресле, с удовольствием оседлал любимого конька. – Ястреб Востока, – менторским тоном начал он, – если ты был хорошим кадетом, то должен знать о том, что в третьем веке от Рождества Христова из ледяных сибирских просторов, подобно всемирному потопу, в Европу хлынули орды гуннов.

– Из алтайских просторов, – уточнил Метлоу.

– Не перебивай, не то останешься без яблочного пудинга, – возмутился шеф. – Итак: уже в четвертом веке гунны под предводительством Аттилы, названного безвольными и развратными потомками древних римлян Бичом Божьим, достигли Британских островов. Однако, не найдя в Европе несметных пастбищ для своего скота и не обогатившись ее культурой, лежащей по их милости в смраде пожарищ, гунны отхлынули назад в Восточную Европу и в Центральную Азию. Зализав за три века раны, они устремили свой алчный взор теперь уже в южном направлении. А на юге тем временем по всей лоскутной империи Аббасидов, преодолевая мечом и огнем сопротивление язычников-бедуинов и огнепоклонников-персов, победоносно шествовала новая религия – ислам. У ислама хватало внешних смертных врагов, но наибольший вред ему несли враги внутренние, из так называемой секты кармалитов, или исмаилитов, возникшей в VIII веке и укрывшейся под личиной мусульман-шиитов. Свою борьбу с исламом исмаилиты основывали на тезисе «батин», что означает – внутренний смысл.

– То есть?..

– То есть для избранных, посвященных в некую тайную мудрость, возможно любое толкование Корана, а непосвященные профаны должны лишь безоговорочно подчиняться им. Основным принципом исмаилитов было лицемерие, то есть – право посвященных на ложь. Основателем и теоретиком их учения считается Абдулла ибн Маймун из Мидии, кстати, по профессии глазной врач.

Одним из первых успешных дел исмаилитов было возведение на трон в Тунисе Убей-даллаха, якобы потомка седьмого имама Исмаила, ведущего свой род от Фатимы – дочери пророка Мухаммеда. К двенадцатому веку династия халифов-исмаилитов, получившая название Фатимидов, завоевала Египет, Сирию, Северную Африку и даже Сицилию. В Каире Фатимиды под видом университета основали тайную ложу «Дойяль-Доат», что означает «Дом мудрости». Глава ложи тайно разделял власть с самим халифом, а люди, прошедшие курс обучения в «Доме мудрости», вне зависимости от их происхождения и национальности, занимали видные должности в халифате. Ложа обладала несметными сокровищами, редкими рукописями египетских жрецов, книгами по различным отраслям знаний и, разумеется, «мудрецами» – наставниками неокрепших юношеских душ. «Мудрецы» заботились об общем образовании воспитанников, но главной их задачей было полное изменение человеческой сущности своих подопечных, что на современном языке зовется зомбированием. Трудились над этим мудрецы ежечасно и в глубокой тайне…

Для этого они выработали устав с девятью степенями посвящения. Первые четыре для профанов, с целью внушения им, что несправедливости этого мира исправит махди, то есть новый мессия – спаситель человечества. Новообращенному под страшным секретом сообщалось об истинных имамах, потомках Али, и о семи пророках, равных Мухаммеду. Поверив в это, прозелит навсегда переставал быть мусульманином, так как это в корне противоречит основному догмату ислама: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его на земле». Заметь, Джордж, Мухаммед – единственный пророк.

– Я знаю основной постулат ислама, шеф, – заметил Метлоу. – Кстати, по твоей милости.

Шеф хохотнул и продолжил лекцию:

– На последующих пяти ступенях прозелиту открывалось, что и самого Аллаха на небе нет, а есть иной мир, противоположный этому миру, и правит им могущественный Имам Времени Фатимид – вместилище духа и истинный владыка, иначе говоря – Сатана, которому неизбежно покорится весь подлунный мир. Единственное, что имеет в жизни исмаилита значение, – это безоговорочное служение Имаму Времени. Посвященный крепко усваивал, что в этой жизни никому и ничему нельзя верить, все религии и философские науки, по сути, ложь и обман. Имеет значение лишь действие, и оно всегда законно, если совершено во имя Фатимида. Все мусульмане и христиане – враги, в отношении которых дозволены любая ложь, предательство и даже убийство.

Чтобы не быть разоблаченными правоверными мусульманами, исмаилиты умело прятались за знанием Корана, обрядностью и за самой философией ислама. Да и свое название в целях конспирации они меняли много раз: равендиты, батиниты, джаннибиты, мухаммире, талими и так далее. Но всегда неизменной оставалась их ненависть к истинному исламу и любовь к золотому тельцу, ради которого можно пойти на самое грязное преступление.

Зомбированные выпускники «Дома мудрости» растекались по всему Востоку. Разумеется, они несли его народам и плоды просвещения, но все же их главной задачей было в глубокой тайне плодить себе подобных.

В начале тысячелетия одна из ветвей гуннов – турки-сельджуки вторглись из Центральной Азии в Переднюю. Исмаилиты активно способствовали тому, чтобы многие древние государства Востока были растоптаны копытами тюркских коней. Турецкие султаны, основавшие на развалинах империи Аббасидов династию Сельджукидов, знали силу и коварство исмаилитов, поэтому предпочитали иметь их в союзниках, подкупая золотом, почестями и высшими государственными должностями.

Второй представитель этой династии султан Алп-Арслан приблизил к своему дворцу трех выдающихся учеников имама Мувафига – неистового исмаилита из нишапурского медресе. Эти трое – все сыновья ремесленников – еще в детстве поклялись во всем помогать друг другу. Один из них, Низам эль-Мульк, впервые в подлунном мире взялся за разработку науки по административному управлению государством. Его усердие было оценено султаном, и он сделал Низама визирем своего государства. Пользуясь расположением султана, Низам выхлопотал пожизненную пенсию второму. Имя Омар Хайям Гиясаддин Абу-эль-Фахт ибн Ибрахим тебе что-нибудь говорит, Джордж? – хитро уставился шеф на Метлоу.

– Э-э-э… Кажется, какой-то восточный звездочет, – наморщил лоб тот.

– Сам ты звездочет, Джордж, – хохотнул шеф и с удовольствием процитировал:

Человек, словно в зеркале мир, – многолик.

Он ничтожен – и он же безмерно велик!

Он источник веселья – и скорби рудник.

Он вместилище скверны – и чистый родник.

Благородство и подлость, отвага и страх —

Все с рожденья заложено в наших телах.

Мы до смерти не станем ни лучше, ни хуже —

Мы такие, какими нас создал Аллах!

Эти стихи, Джордж, называются рубаи, и принадлежат они великому математику Востока, философу и поэту Омару Хайяму – второму из нишапурской троицы.

– В восточной поэзии я полный профан, Крис, – развел руками Метлоу. – Полагаю, что и третий ученик неистового имама Мувафига оставил след в истории?

– Еще какой! – хохотнул шеф. – В те времена при одном упоминании имени Хасана ибн Саббаха у правителей могущественных европейских государств под стальными доспехами мороз гулял от страха…

– Внимательно слушаю тебя, шеф.

– Слушай, слушай и не говори потом, что не слышал, – опять голосом базарного глашатая прокричал тот. – Итак, пока один в поте лица трудился над государственным устройством Турции, а второй, не заботясь о куске хлеба, занимался Эвклидовой геометрией, пьянствовал и писал гениальные рубаи, Хасан ибн Саббах с фанатичным упорством выискивал нестойких в вере мусульман и приобщал их к сокровенным знаниям «Дома мудрости». И лишь после гибели в бою султана Алп-Арслана он попросил своего друга Низама эль-Мулька составить ему протекцию у нового султана Мелик-шаха, сына Алп-Арслана, надеясь и из него сделать приверженца Имама Времени Фатимида. Юный Мелик-шах благосклонно воспринимал сокровенные тайны «Дома мудрости», осторожно, но последовательно открываемые ему опытным и образованным исмаилитом. Влияние Хасана ибн Саббаха на султана быстро росло. Но неожиданно против него восстал его друг – могущественный визирь Низам эль-Мульк, увидевший в этом угрозу своему положению при дворе. Между друзьями детства разгорелась яростная вражда с подковерными интригами и ударами ниже пояса. В конце концов Низам эль-Мульк открыл султану истинную подоплеку вкрадчивых речей исмаилита. Разгневанный Мелик-шах, осознавший, в какие сети увлекал его Хасан, с позором изгнал того из дворца.

Добравшись до своей родины в долине Мулеба на севере Персии, Хасан ибн Саббах, одержимый жаждой мести султану и его визирю, стал усиленно вербовать в секту исмаилитов новых прозелитов и так преуспел в этом, что скоро объявил себя великим имамом и новым мессией. Коварством и подкупом султанской стражи исмаилиты под его руководством захватили расположенную на неприступной вершине турецкую крепость Аламут, что переводится как «Орлиное гнездо». Отбив все попытки турок вернуть крепость штурмом, Хасан еще более возгордился и переименовал крепость в «Дом богатства». Весь Восток, ненавидевший завоевателей-сельджуков, стал величать новоявленного мессию Старцем Горы.

В долине Мулеба Хасан ибн Саббах создал нечто похожее на рай, описанный в Коране. В роскошном саду, среди фонтанов, деревьев с дивными плодами и благовонных цветов, он построил несколько изящных восточных дворцов, украсив их золотом и драгоценными коврами, но главным их украшением были искусные в пении и танцах гурии, умеющие подвигнуть на любовные подвиги даже столетних старцев. Одурманенный гашишем до бессознательного состояния прозелит, придя в себя среди этого великолепия, считал, что находится в раю. Через несколько дней изощренных плотских утех его возвращали в полубессознательном состоянии из «рая» на грешную землю и объясняли, что сам Старец Горы посылал его туда, чтобы он мог убедиться в наличии загробного рая для тех, кто во всем исполняет его приказы. Старец становился для прозелита выше самого Аллаха, и он готов был выполнить любой его приказ, чтобы скорее и навсегда вернуться в тот рай, который он познал.

Кроме этого, Хасан ибн Саббах собрал в Аламут со всего Востока самых знаменитых выпускников каирского «Дома мудрости»: философов, ученых, алхимиков и оккультистов. Им была поставлена задача выработки методов подчинения чужой воли, передачи мыслей и приказов на расстоянии и тому подобное.

– Сказки Шахерезады! – не удержался Метлоу. – Особенно про передачу мыслей на расстоянии…

– Не скажи, Джордж, – покачал головой шеф. – Именно в этой области Хасан ибн Саббах добился поразительных успехов. Современники рассказывали, что по его мысленному приказу с большого расстояния воины-исмаилиты, охранявшие замок Аламут, могли поодиночке или скопом броситься вниз головой со стен, могли перерезать глотки друг другу, а толпа базарных торговцев и покупателей вдруг ни с того ни с сего превращалась в объятое ужасом стадо животных и скопом бросалась с высоченного утеса в мутные воды Мулеба.

– Скажи, Крис, а что еще известно о его способах зомбирования? – спросил крайне заинтересованный Метлоу.

– К сожалению, очень мало, – покачал головой шеф. – Известно про гашиш, гипноз…

– Гипноз? – вскинулся Метлоу.

– Ястреб Востока, да будет тебе известно: обучение гипнозу входило в основной тайный курс подготовки исмаилитов в «Доме мудрости». Что тебя так удивило, Джордж?

– Потом объясню.

– Из крепости Аламут влияние исмаилитов распространилось на всю Переднюю Азию, – продолжил шеф. – Но Хасану ибн Саббаху этого было мало, он замахнулся ни много ни мало – на владение миром.

– Завидный аппетит!

– Персонажи ярмарки тщеславия вечны, Джордж! – усмехнулся шеф. – Орудием исполнения своих замыслов он, разумеется, избрал закаленных в кровавых делах братьев-исмаилитов. Для укрепления секты и быстрого пополнения ее рядов в 1090 году Хасан ибн Саббах разработал упрощенный кодекс убийц-ассасинов, состоящий только из семи степеней посвящения.

– Ассасинов?.. Подробнее, Крис!

– Изволь… Слово «ассасин» происходит от арабского «гашишиюн» – обкурившийся гашиша. Первая ступень: путем психологической обработки в духе Корана у будущих ассасинов вырабатывался твердый характер. Вторая: путем дальнейшей психологической обработки и повязывания кровью, как в любой банде, у них развивались свойственные всем смертным слабости и пороки, в том числе и зависимость от гашиша. Уже на третьей ступени посвящения развращенным прозелитам внушалось сомнение в истинности догматов Корана. На четвертой ступени полностью отбрасывались Коран и вера в Аллаха, который заменялся Великим Имамом Времени – Фатимидом. Прозелит клялся на крови в полном повиновении Хасану ибн Саббаху. На пятой ступени прозелиту открывали, что многие государственные мужи и вельможи стран Востока – тайные слуги Имама Времени. На шестой ступени проверялась лояльность прозелита к их братству. И лишь на последней, седьмой ступени посвящения, называемой «Изложением аллегории», прозелит становился полноправным ассасином и законченным наркоманом. По некоторым сведениям, таких зомби у Хасана ибн Саббаха было около сорока тысяч… Отступничество беспощадно каралось смертью. Сам Хасан ибн Саббах собственноручно зарезал двух своих сыновей, заподозрив у них сомнения в существовании Имама Времени. Умер Хасан в девяносто лет, намного пережив друзей своей юности – Низама эль-Мулька и Омара Хайяма. Так как наследников у него не осталось, то после него кинжалами ассасинов распоряжался Совет Старцев Горы…

– Нда-а-а… Удивил ты меня, Крис!.. Не думал, что в зомбировании людей средневековый Восток так преуспел, – произнес ошеломленный Метлоу. – Однако хотелось бы еще больше узнать про чертовых ассасинов.

– Они делились на две категории, – менторским тоном продолжал шеф. – Самопожертвователи – федави и искатели. Искатели по приговору Старцев Горы наводили федави на жертву, а те исполняли их волю, и ничто не могло их остановить. Они принимали любое обличье: странствующих рыцарей, католических монахов, менестрелей, богатых восточных купцов или юродивых дервишей. Могли дать любую клятву на Коране или на Библии и терпеливо, порой годами, выслеживать жертву. Приговоренный, как бы высоко он ни стоял, рано или поздно умирал от их кинжалов, ядов или от дьявольских козней, на которые они были непревзойденные мастера…

– Об их участии в европейских делах есть какие-нибудь сведения?

– И ты еще спрашиваешь? Конечно. Во время первого Крестового похода исмаилиты наладили тесную связь с европейскими рыцарями-храмовниками, названными позднее тамплиерами, и с тех пор их связь не прерывалась. Они по праву считали друг друга кровными братьями. Сблизила их не ненависть к сарацинам, а общность целей и страсть к золотому тельцу.

– Общность целей, Крис?..

– Ничто не меняется под луной, дорогой Джордж, – снисходительно улыбнулся шеф. – Ассасины и тамплиеры одинаково жаждали господства над миром, а достичь желаемого они могли лишь при условии взаимоистребления крестоносцев и сарацинов. Исходя из этого, они опутали станы противников невидимой паутиной лжи и интриг. Военную информацию они поставляли за золото обоим противникам. Этим объясняется отсутствие успехов у той и другой стороны, несмотря на реки пролитой ими крови.

– Поистине, ничто не меняется в этом мире, – согласился Метлоу.

– Храмовники-тамплиеры, не желая пачкать кровью родовые рыцарские гербы, тайно поручали ассасинам самые грязные дела, зная, что их кинжалы не ведают милосердия. От их рук в 1192 году пал Конрад Монфератский, государь Иерусалимского королевства. В 1314 году ассасины убили короля французов Филиппа Красивого и его министра Генриха Наваррского, отомстив им за избиение братьев-тамплиеров. За смерть Великого магистра Рыцарей Храма Жака де Моле, сожженного на костре инквизиции, они приговорили к смерти папу Климента Пятого и вскоре его зарезали… Ими был убит герцог Баварии и совершено покушение на Фридриха Барбароссу. Цепь их преступлений в Азии и Европе бесконечна, Джордж! – И, давая понять, что лекция закончилась, шеф поднялся из кресла…

– Крис, не увиливай, – Метлоу почти силой снова усадил его в кресло. – Коли начал просвечивать ассасинов, просвечивай до конца.

– До конца? – удивился тот его настойчивости. – Историки Средневековья Европы и Азии, видимо, ослепли и оглохли от грома пушек междоусобных баталий и не зафиксировали их конец.

– Рассказывай все, что знаешь о них, Крис. Все, что знаешь! – стоял на своем Метлоу.

Шеф нахмурился, но уступил его настойчивости:

– Первое поражение исмаилитам и их «спецназу» – ассасинам, как ни странно, нанесли монголы под предводительством Хулагу-хана, внука Батыя, узревшего в них конкурента в борьбе за владение миром. Отпрыск Батыя с несметными полчищами ураганом пронесся по Передней Азии. Взяв штурмом крепость Аламут, он отдал приказ беспощадно истреблять исмаилитов везде, где бы они ни находились. Спасаясь от свирепых монголов, исмаилиты частично укрылись в Европе и Африке, но большая часть их рассеялась по всему Востоку под обличьем правоверных мусульман, индуистов, буддистов и даже огнепоклонников-зороастрийцев, оставаясь при этом тем, кем они были изначально, – врагами традиционного ислама. Ассасины, видимо, тогда же придумали дьявольский способ конспирации – «хвост ящерицы».

– Спасать голову за счет хвоста?

– Верно. В Индии, например, в честь индуистской богини Черной Кали орудовала до двадцатого века благодаря «хвосту ящерицы» сатанинская секта наследных душителей «тхаги». Сами душители не раз попадались в руки правосудия, но те, кто посылал их на преступления, остались неизвестны. Благодаря такой изощренной конспирации ассасины никогда не горели на кострах инквизиции и не были побиваемы камнями по приговорам шариатских судов в странах Востока.

– А в обозримом прошлом обнаруживался ли след их кинжальных дел?

– Об этом лишь можно погадать на кофейной гуще…

– Погадай, Крис, очень прошу тебя!..

– Не берусь, Джордж!.. Однако некоторые источники утверждают, что Гитлер проявлял прямо-таки дьявольский интерес к исмаилитам, но, заметь, не к прямым наследникам Старцев Горы из ныне мирной секты «Низари исмаили», а к каким-то исмаилистской окраски мистическим сектам Востока. Из архивных материалов трудно судить о характере этих сект, но доподлинно известно, что на рандеву с ними он послал несколько отрядов, состоявших из наиболее фанатичных и физически подготовленных эсэсовцев. Правда, по другой версии, они искали там таинственную Шамбалу…

– Стало быть, после войны они засветились? – загорелись глаза у Метлоу.

– Если бы… Никто из тех эсэсовцев не дожил до конца войны. И заметь – в мир иной все они уходили при весьма странных обстоятельствах.

– То есть?..

– Или сами сводили счеты с жизнью с помощью кривых кинжалов, или кто-то умело помогал им в этом. Впрочем, нацисты обожали мистификации… Возможно, в парагвайских или эквадорских джунглях еще доживают свой век те ходоки на Гималаи, но ими я, увы, не занимался.

– Значит, есть основания думать, что ассасины не фантомы, – уточнил Метлоу. – Или у тебя другое мнение, Крис?

– Тайны Востока накрепко запечатаны традиционализмом, – усмехнулся тот. – Я не могу отрицать или подтверждать их существование в современном мире. Радикальные исламистские группировки, возникающие в последние годы на Востоке как грибы после дождя, провозгласили способом достижения политических целей террор, но все же я не могу поверить, что, как и в младенчестве Европы, их кукловоды – кровавые ассасины…

– Почему, шеф?..

– Тебе ли не знать, что погоду в современном мире делают не фанатики с кинжалами, а хозяева межнациональных корпораций и финансовые воротилы через купленных с потрохами политиков, журналистов и нас, грешных…

– Крис, это может показаться полным бредом, но, похоже, они сохранились, – перебил его Метлоу.

– Ассасины?.. Надеюсь, у тебя нет проблем с головой?

Метлоу успел заметить, как запульсировала вена на его шее.

– С головой у меня полный порядок, – прикрыв дверь в коридор, проворчал он. – А доказательство их присутствия в Гонконге – царапина на моем горле.

– Хочешь сказать, что ты вошел с ними в физический контакт?

– Да, сэр!

– Я весь внимание, полковник! – напрягся шеф, и еще сильнее запульсировала вена на его шее.

– Разумеется, ты читал мой рапорт о русском майоре…

– Опять ты с русским майором! – разочарованно протянул шеф. – Он инвалид, не пригодный для агентурной разработки.

– Зато для них он вполне пригоден…

– Для кого, черт возьми?

– Для ассасинов, сэр. В Гонконге сейчас находится по крайней мере несколько «самопожертвователей», и… и они всерьез занимаются его разработкой.

– С какой целью?

– Не знаю, сэр. Но ясно одно: им нужен манкурт европейской внешности, виртуозно владеющий оружием.

– Такой человек нужен всем преступным синдикатам мира… Но как ты вышел на них?

– Миром правит случай, – отозвался Метлоу. – Сопровождать русского майора в клинику профессора Осиры, практикующего здесь, в Гонконге, я нанял в Пешаваре набожного мусульманина, врача-нейрохирурга, некоего Юсуфа. Он несколько лет находился в клинике доктора Аюб-хана на положении раба.

– Нейрохирург на положении раба! Полный бред!

– Видишь ли, Крис, по словам Али-хана, резидента пакистанской разведки при Хекматеаре, Юсуф, получивший медицинское образование в России, работал в госпитале афганского ХАДа. Каким-то образом он был захвачен хекматеаровцами, и его должны были расстрелять. Али-хан якобы выкупил его и переправил в Пешавар, чтобы использовать его знания в клинике своего брата Аюб-хана. Впрочем, теперь я понимаю, что тогда на мои уши черный паук Али-хан навесил очень длинные макароны.

– В какие годы Юсуф служил в госпитале ХАДа? – поинтересовался шеф.

– С восемьдесят третьего по восемьдесят шестой.

– Именно в это время мы отмечали почти поголовную, ничем не объяснимую смертность раненых в этом госпитале.

– Не удивлюсь, если их души переправлял к Аллаху лично док Юсуф, – усмехнулся Метлоу.

– Почему, прежде чем поручать ему русского, ты не просветил его насквозь своим «ястребиным оком»?

– Просветил, но ничего, что бы не совпадало с его легендой, не нашел… Щуплый, забитый и крайне религиозный… Чтобы быть уверенным, что он не бросит беспомощного русского в Гонконге на произвол судьбы, я попросил муллу Нагматуллу взять с Юсуфа клятву на древнем Коране из Мекки.

– Ох уж эти восточные клятвы! – скривился шеф.

– Сэр, во время «прогулки» по Гиндукушу парни из КГБ попутно уничтожили банду некоего Абдулло – бывшего офицера советской милиции, приговоренного у них в Союзе к расстрелу за уголовные преступления и бежавшего в Афганистан. Там он сколотил интернациональную банду для переправки наркотиков в Советский Союз и далее в Европу. При разгроме этого бандформирования парни из КГБ захватили килограммов десять опиума и более ста пятидесяти тысяч долларов. Опиум они на моих глазах уничтожили, а часть долларов я позже употребил на подкуп Али-хана, чтобы спасти жизнь русского майора…

– Я помню твой рапорт, Джордж! – перебил Метлоу шеф. – Ближе к ассасинам!..

– Слушаюсь, сэр!.. Еще сто сорок тысяч я перевел в один из наших банков в Гонконге и дал Юсуфу чек, с тем чтобы он оплачивал профессору Осире расходы на содержание и лечение русского. С полгода Юсуф регулярно звонил мне в Пешавар и отчитывался о якобы произведенных им расходах, потом замолк. Почувствовав неладное, я нагрянул сюда и выяснил, что Юсуф не выплатил профессору ни цента. В банке, однако, мне сообщили, что все деньги с этого счета Юсуф снял. Скоро выяснилось, что он купил в китайском квартале роскошный особняк, в котором занимается медицинской практикой. Ищейки моего приятеля, комиссара Корвилла из Королевской полиции Гонконга, отметили одну любопытную деталь: некоторые посетители-арабы, показав привратнику какой-то то ли амулет, то ли перстень, принимались Юсуфом без очереди и без регистрации в журнале посетителей.

– Уход от налогов, – пожал плечами Крис.

– Я тоже так думал. По моей просьбе из Пешавара прилетел мулла, бравший с Юсуфа клятву на Коране, и его сын Музафар. Увидев у Юсуфа перстень, который, кстати, как говорят сейчас многочисленные свидетели, в том числе и его посетители, он никогда не носил, оба пакистанца пришли в крайнее волнение…

– Чем он объяснил мулле несоблюдение своей собственной клятвы, данной на Коране?

– Тем, что такие, как он, не подвластны Аллаху и шариату и что его братья есть везде: в резиденциях правителей и в парламентах, в компаниях и банках многих стран Азии и Европы. И, похоже, он не врал.

– Вот как?.. – Вена на шее Криса запульсировала еще сильнее.

– Люди в состоянии наркотического опьянения обычно говорят правду. Кстати, он курил гашиш из древнего кальяна, на котором было изображение руки с кинжалом. Такая же гравировка была на перстне у самого Юсуфа. Есть основания считать, что перстень он надевал только тогда, когда курил из этого кальяна. Это был для него своеобразный ритуал.

– Тысяча чертей, Джордж! – заорал шеф. – За последние три столетия о них не было слышно, черт бы их побрал!

– Кого?

– Изображение руки с кинжалом – это тайный опознавательный знак ассасинов федави – самопожертвователей из самой закрытой секты «Кара ислаими», созданной самим Хасаном ибн Саббахом для исполнения приговоров, вынесенных им лично. Кинжалы «Кара ислаими», как я тебе только что рассказал, обрывали жизнь правителей Азии и Европы. Следы именно этой секты остервенело искали по всему Востоку нацисты… Но откуда им взяться в такой дыре, как Гонконг?

– Гонконг – перекресток Азии, Африки, Европы и даже Америки, – напомнил Метлоу. – И кто может сказать с полной уверенностью, что нацисты их не нашли?

– В архивах гестапо нет сведений об их контактах.

– Как говорил мой покойный друг Нагматулла, с помощью архивов историки плавают по рекам прошедших времен, но часто архивы годятся лишь для того, чтобы увести пловцов от главного фарватера в илистые заводи и топкие болота.

– Не спорю, Джордж, – согласился шеф. – Однако из сказанного тобой нельзя сделать однозначный вывод, что метастазы «Кара ислаими» проросли в наши дни. Надо допросить Юсуфа и его показания непременно засекретить.

– Он ушел, сэр.

– Как это ушел?

– Зарезал муллу Нагматуллу и с отвагой обреченного выпрыгнул в окно. Усилия комиссара Корвилла по его поиску пока не дают результатов.

– Как ты мог допустить такое, полковник? – побагровел шеф.

– Лишь на пару минут отвлекся, чтобы проверить содержимое его письменного стола, и этого ему хватило…

– Хватило для чего?

– Погрузить Нагматуллу, держащего его под дулом пистолета, в глубокий гипнотический транс, зарезать его и бесшумно подкрасться ко мне со спины… Поверь, мне не приходилось встречать такого… Щуплый, невзрачный Юсуф в мгновение ока превратился в потрясающего бойца… Его движения – это поистине движения пантеры…

– Будь я проклят, но именно ассасины пользовались для своих кинжальных дел гипнозом! – уставился на Метлоу шеф.

– Полицейский детектив – старый китаец утверждает, что лет тридцать назад, при расследовании дела какой-то арабской секты, ему приходилось сталкиваться с подобным способом убийства.

– Попроси комиссара Корвилла поднять это дело.

– Уже попросил… Оно исчезло из полицейского архива.

– Хм-м, не удивляюсь!.. Они всегда умели заметать следы… Но можно сделать вывод, что гнезду ассасинов в Гонконге не менее тридцати лет.

– Шеф, есть еще один неприятный сюрприз.

– Что еще?..

– Полгода назад русского майора в монастыре навестил Юсуф в компании с тремя арабами и с моим информатором из пакистанской ИСИ. Кличка информатора – Каракурт.

– Каракурт, снабжающий нас информацией о ядерных амбициях Пакистана? – насторожился шеф.

– Да, тот самый Каракурт, который работал на КГБ. Если помнишь, я был категорически против его перевербовки, но боссы в Ленгли решили иначе, – напомнил Метлоу. – Им придется признать, что они сморозили большую глупость.

– Собственную глупость нигде не признают – ни в КГБ, ни в ЦРУ, ни в пакистанской ИСИ.

– К сожалению, сэр.

– Постой, выходит, через Каракурта «Кара ислаими» имеет доступ к ядерным технологиям Пакистана?

– Потому-то, Крис, я настаивал на встрече с тобой с глазу на глаз.

– О ля-ля!.. Ассасины-камикадзе в обнимку с атомной бомбой – в самом кошмарном сне не приснится! – скривился, как от зубной боли, шеф.

– Да уж, голливудские ужастики об инопланетных монстрах, пожирающих землян, покажутся просто детским лепетом.

– Наши аналитические центры прогнозируют, что в двадцать первом веке основная угроза Америке будет исходить как раз от террористов-камикадзе, а тут равных ассасинам нет. Получив ядерную бомбу, они сразу же используют ее для шантажа стран западной цивилизации, и в первую очередь Штатов.

– Судя по твоей лекции, Крис, на шантаже они не остановятся, – заметил Метлоу.

Шеф смахнул выступивший на лысине пот.

– Необходимо срочно нейтрализовать Каракурта, – прохрипел он.

– Не руби сплеча, Крис. Поставляемая нам Каракуртом информация достоверна, мы перепроверяем ее. Стоит ли терять такой источник информации не только о пакистанской ядерной программе, но и… о планах кровавых братцев?..

– Думаешь, он согласится поставлять нам ее?

– Каракурт знает, что за работу на КГБ удавку на его жирной шее мы можем затянуть в любую минуту. К тому же я готов держать пари, что он успел внедрить в их ядерный центр не один десяток ассасинов. Необходимо выявить их всех до единого.

– Но ты уверен, что он внедрил ассасинов в пакистанский ядерный центр?

– Тот объем информации, Крис, который получаем мы от Каракурта, под силу собрать и проанализировать лишь дюжине высококлассных специалистов…

– Логично. В России снова потрясения космического масштаба. На ее территории огромное количество плохо охраняемого ядерного оружия. Поэтому вполне возможно, ассасины хотят использовать твоего подопечного майора на русском направлении…

– Наши опасения совпадают, Крис.

– В таком случае, Метлоу, тебе придется задержаться в Гонконге на неопределенное время. Прежде чем докладывать боссу в Ленгли, необходимо выявить штаб-квартиру секты, состав и ее амбиции. Вся информация по «Кара ислаими» подлежит строгому засекречиванию.

– Да, сэр! – отозвался Метлоу. – Но я уже привлек к этому делу полицейского комиссара Корвилла. Он знает клоаку Гонконга как свои пять пальцев и умеет проглатывать язык, в чем когда-то убедилась вьетконговская контрразведка.

– О'кей! – согласился шеф. – А ты уверен, что русский майор не снюхался с этими, как ты говоришь, ассасинами?

– Да, сэр!..

Брови Криса удивленно взлетели вверх.

– Он не тот парень, которого можно использовать вслепую для чего угодно, – твердо произнес Метлоу.

– На твою ответственность, полковник…

– Разумеется, сэр! Предлагаю быстро пообедать, а потом навестить его в монастыре.

– Монастырь вместо посещения злачных мест? Нет. Я после дороги немного устал. Поэтому давай лучше сегодня отдохнем, а завтра отправимся в монастырь, – проворчал Крис, давая понять, что служебная часть разговора закончена. – Однако я не понимаю твоего сострадания к человеку из КГБ…

– Не понимаешь сострадания к честному солдату, к такому же, как мы с тобой, Крис?

– Я-то, Джордж, смотрю сквозь пальцы на твою сентиментальную славянскую слабость к «честному солдату», – вздохнул шеф и со значением посмотрел на потолок. – Но это не значит, что все большие парни в Ленгли смотрят на это так же…

– Славянская сентиментальность, – улыбнулся Метлоу. – Англосаксонский прагматизм, не спорю, хорош для дела, но он быстро выстуживает душу. А что касается больших парней из Ленгли, то я готов в любую минуту подать рапорт об отставке.

Крис цепко посмотрел ему в глаза.

– Если эти неоассасины – плод твоего воображения, то придется это сделать, – сухо сказал он и качнул лысым черепом. – Хотя, признаться, в существование фантомов из далекого прошлого может поверить лишь сумасшедший.

– Значит, я – он самый.

– Знаешь, Джордж, – переходя опять на деловой тон, пробубнил Крис, – я хочу немного охладить твой пыл и поведать теперь одну современную историю об исмаилитах, которая говорит о том, что небезызвестный тебе Ага-хан IV, став сорок девятым имамом исмаилитов, унаследовал более двух миллиардов долларов и, по нашим данным, вполне легально быстро их приумножил. Достаточно сказать, что его империи по всему миру принадлежат многие текстильные фабрики, каучуковые плантации, курорты, гостиницы и другой неплохо отлаженный бизнес. Но, что очень важно, и это уж никак не вписывается в те страсти, о которых я сейчас от тебя узнал, Ага-хан ежегодно расходует порядка ста миллионов долларов только на всякие гуманитарные программы, помогает обездоленным. И еще… Особо хочу обратить твое внимание – сохраняя верность традиционному исламу, он последовательно на протяжении всего своего правления придерживается общечеловеческих ценностей и весьма конструктивно и миролюбиво ведет диалог с христианством. Так что, дорогой мой Джордж, советую тебе с этой темой работать очень осторожно. Если, не дай бог, промахнешься, скандал обеспечен. А в ЦРУ, как ты хорошо знаешь, этого ох как не любят, особенно накануне президентских выборов.

– Ладно, Крис, хватит меня лечить. Я все очень хорошо понимаю. И знаю, на что иду. Так что ты не переживай. Поехали лучше обедать.

Гонконг

7 декабря 1991 года

Профессор Осира подошел к окну и всмотрелся в закрытый двор монастыря, в котором послушники под наблюдением монахов упражнялись в искусстве стрельбы из лука – кюдо. Выделив из общей массы высокую фигуру Сарматова, Осира грустно вздохнул и прошептал:

– Бродячий старый самурай Осира больше не в силах помогать тебе, пролетный дикий гусь. Последние дни его уходят, как песок сквозь пальцы, и только то, что он не успел передать тебе все тайны, не дает измученной душе старого самурая устремиться ввысь за призывным клекотом диких гусей в таинственный и долгожданный сумрак штормовых южных морей…

Серебристый круг мишени мерцал тусклым пятном на темных бревнах монастырской стены. Посланная тетивой из оленьих сухожилий стрела вонзилась в низ круга. Виновато оглянувшись на стоящего у окна профессора Осира, Сарматов послал новую стрелу, но и та не поразила центр мишени. Вставший у него за спиной монах нахмурился и, подавая новую стрелу, назидательно произнес:

– Воина сегодня что-то отвлекает. Он не может слить воедино тело, лук, стрелу и цель. Только после того, как вся сущность «Я» воина станет единой с сущностью «Я» цели, стрела сама поразит цель…

Сарматов на несколько секунд застыл, как изваяние, потом с полузакрытыми глазами на медленном выдохе стал снова натягивать тетиву, до тех пор пока его рука не коснулась мочки уха. На исходе выдоха стрела, разрывая воздух, устремилась к цели и вонзилась точно в середину серебристого круга. Осира из окна одобрительно махнул ему рукой.

– Уважаемый Осира-сан, – обратился к профессору вошедший монах. – В полдень монахи из охраны опять заметили на склоне горы четверых людей, наблюдающих в бинокль за монастырем. Когда монахи направились к ним, то они поспешно скрылись на автомобиле.

– Как они выглядели? – с тревогой спросил Осира.

– Трое, судя по бурнусам, – арабы, а четвертый был очень похож на работавшего у нас год назад доктора Юсуфа.

– Уважаемый Цзы уверен, что наша служба внешней охраны в следующий раз сможет помешать этим негодяям войти в монастырь?

– Мы будем начеку, сенсей.

– Этого мало, уважаемый Цзы. В следующий раз при появлении этих людей немедленно сообщите комиссару Корвиллу из Королевской полиции.

– Непременно, сенсей, – склонился в поклоне монах и бесстрастно добавил: – Кстати, комиссар Корвилл с двумя европейцами находятся сейчас за воротами и просят разрешения войти в монастырь.

– Я сам встречу гостей, – отослал монаха Осира.

Когда гости вместе с Осирой вошли в кабинет, он подвел их к окну, из которого было видно, как Сарматов отрешенно продолжал пускать одну стрелу за другой в центр мишени.

– Вон тот, кто вас интересует, господа, – сказал он. – Однако пока не закончится тренировка, он не увидит и не услышит вас.

– Боже, как ему удается это? – понаблюдав за действиями Сарматова, воскликнул пораженный Крис. – Стрелы, как заговоренные, ложатся в центр мишени, стрела к стреле…

– У воина состояние сомадхи, – пояснил Осира. – Состояние сомадхи дает возможность воину полностью отключить сознание и слиться воедино с целью. Это похоже на европейское понятие вдохновения у музыкантов и художников…

– Разве может человек по своей воле отключить сознание? – проворчал Крис. – Не верю я этим восточным сказкам…

– Однако, шеф, – показал Метлоу на мишень, в центр которой вонзилась очередная стрела, – согласись, с такого расстояния не каждый охотник попадет в цель.

– Согласился, – кивнул тот и обратился к Осире: – Признайтесь, профессор, вы изнуряете пациента тренировками с утра до ночи?

– Нет, просто он на удивление быстро овладел заповедными секретами искусства дзен, на котором основывается техника кюдо, – ответил Осира.

– Но говорят, лишь японцы могут до конца овладеть премудростями дзен, – не отставал Крис.

– До конца не могут и японцы, ибо конца совершенству нет, – улыбнулся одними глазами старик. – Все дело в личности человека.

– Личность того человека, – показал Крис на Сарматова, – чем-то отличается от других?

– Прямой человек, как и прямой бамбук, встречаются редко, сэр. У моего ученика поистине феноменальная воля и мужественное сердце воина. За полтора года он проделал путь «до», равный десятилетию.

– Зачем в его положении феноменальная воля? – подал голос комиссар Корвилл. – Воля к бессмысленному блужданию в потемках?..

– Это не так, уважаемый комиссар! – сверкнул глазами из-под седых бровей Осира. – Во-первых, у меня появилась уверенность, что память скоро вернется к нему. А во-вторых, чтобы постигнуть смысл бытия, а в его положении, мистер Корвилл, это просто необходимо, я научил его растворять свое «Я» в окружающем мире. Вероятно, именно болезнь помогает ему быстро мобилизовываться и достигать глубокого состояния сатори. Даже если ему не удастся до конца победить ретроградную амнезию, природная воля воина, многократно усиленная тренировками по системе дзен, поможет ему противостоять бесчисленным сквернам и соблазнам, что подстерегают воина на его пути «до».

– Например? – заинтересовался Метлоу.

– Он легко справится с чувством голода, с физической болью и холодом, а также с воздействием на организм алкоголя и других наркотических средств… Не будет он властен лишь над совестью и своими душевными муками, ибо они от бога.

– А гипнотическому внушению он может противостоять? – заинтересовался недоверчиво внимающий Осире Крис.

– Раз он легко достигает состояния сатори, а это не исчезновение, а обретение им его истинного «Я», то о его волю разобьются усилия любого гипнотизера.

– Осира-сан, как я только что слышал, у вас появилась уверенность в скором выздоровлении пациента. Она, видимо, на чем-то основана? – осторожно поинтересовался Метлоу.

– При медитации в состоянии сатори к нему стала фрагментарно возвращаться память о его детстве, – улыбнулся Осира. – Вчера, например, он вспомнил высокого седого старика – вероятно, своего родственника. Пока он не может вспомнить его имени, но отчетливо помнит цветущую весеннюю степь и своего коня. Скажите, господа, а вы помните коня из своего детства?

– Коня? – удивился Крис. – Я не помню…

– И я не помню, – отозвался Корвилл.

– А он, представьте себе, не только вспомнил гнедого коня с белой гривой и белым хвостом, но даже вспомнил, как звали коня…

– И как звали его? – насторожился Метлоу.

– Чертушка, мистер Метлоу, по-русски – веселый чертенок. Старый Осира не ошибся в славянском происхождении пациента.

– Но не стоит распространяться на эту тему, – строго посмотрел на старика Крис.

Осира качнул головой:

– Врачуя самые потаенные уголки человеческой психики, сэр, сердце старого Осиры давно превратилось в кладбище чужих тайн. Найдется в нем место и для этой малой тайны.

– Осира-сан, не разрешите ли нам забрать Джона на несколько дней из монастыря? – спросил Метлоу. – Мы хотели бы побыть в его обществе.

– Несколько дней среди друзей пойдут ему на пользу, – склонил голову старик. – Но только через два часа, господа, а пока я советую оценить его успехи в искусстве кэндо и карате.

– Кто будет его противником?

– Потомок рода бродячих самураев…

– Они будут драться всерьез? – встревожился Корвилл. – Для чердака Джона это не опасно?

Осира-сан лишь загадочно улыбнулся.

* * *

В гимнастическом зале послушники дружно поклонились появившемуся бойцу, одетому в стиле кэндо – в юбку-штаны, нагрудник, перчатки и шлем фехтовальщика. В его руках сверкала отполированная бамбуковая палка, заменяющая острый самурайский меч. Палец в перчатке показал на сидящего среди послушников Сарматова. Тот, взяв такую же бамбуковую палку, натянул на голову шлем и сел на циновку напротив противника. Согласно ритуалу, последовала серия взаимных поклонов и дыхательных упражнений. Но прежде чем скрестить палки, бойцы на несколько минут неподвижно замерли в позе полулотоса…

– Знаешь ли, воин, с кем тебе предстоит сражаться? – наконец хриплым простуженным басом прервал молчание визави Сарматова.

– Мой сенсей не назвал мне имя противника.

– Помнишь ли ты слова бродячего самурая семнадцатого века Миямото Муссахи?

– Помню! – отозвался Сарматов. – «Когда я стою с мечом в руках против своего противника, я забываю обо всем, даже о противнике. Все мое существо смыкается с окружающим миром».

– Готов ли ты следовать этому правилу?

– Готов.

– Пусть бой подтвердит твои слова, – одобрительно кивнул боец и, словно подброшенный пружиной, легко вскочил с циновки.

Так же легко поднялся и Сарматов.

Разойдясь в разные концы зала, противники с грозными выкриками на выдохе сблизились и начали бой, похожий на древний, отшлифованный столетиями танец сильных и юных воинов, но одновременно и на ритуальный брачный танец серых журавлей. Сарматов плавно кружил вокруг незнакомца и никак не мог нащупать слабое место в его обороне. Не отрывая босых ног от циновки, тот только одними движениями корпуса шутя уклонялся от его выпадов и точными блокирующими движениями бамбуковой палки отбивал удары… Когда Сарматов лишь на секунду оказался в невыгодной позиции, противник сам перешел в стремительную атаку, и Сарматову с большим трудом удалось отразить разящие и беспощадные удары его палки.

Оценив ситуацию, один из секундантов-монахов показал пальцем на двух послушников, сидящих у стены, и те, издав яростные вопли, бросились на Сарматова. Скоро к ним присоединились еще два бойца. Впрочем, Сарматова количество противников нисколько не смутило. Отбив их первый яростный напор, он, пролетев в немыслимом прыжке несколько метров, оказался у них за спинами. Не дав им опомниться, он тут же сам перешел в атаку, по ярости и напору напоминающую несущийся над землей смерч. Через несколько секунд четверо нападавших катались от боли по циновке, но первый противник, тот самый, в маске, уступать Сарматову не торопился. С легкостью птицы он передвигался по залу, нанося Сарматову скупые, но точные удары. Прошло еще несколько минут взаимного обмена ударами, прежде чем Сарматову удалось оттеснить его в угол. Давая понять, что поединок закончен, боец сорвал с лица маску.

У комиссара Корвилла вырвался изумленный возглас:

– Дьявол!.. Сам Осира!.. Ему же за восемьдесят!..

Не менее удивился и Сарматов.

– Я даже не мог предположить, что такая честь оказана мне самим сенсеем! – растерянно воскликнул он.

– Бродячему самураю Миямото Муссахи понравился бы этот бой, – скупо улыбнулся Осира. – Каждый учитель испытывает радость, когда ученик начинает превосходить его самого. Но готов ли ты, пролетный дикий гусь, к поединку с учителем и неизвестными тебе противниками в карате?

– Буду счастлив, сенсей! – еще больше смутился Сарматов. – Надеюсь, я смогу оправдать надежды моего учителя.

Осира улыбнулся одними глазами.

Бои в стиле карате, как обычно, происходили во внутреннем закрытом дворе монастыря. Сначала Сарматову пришлось снова сражаться с самим Осирой, и опять его напор и физическая сила умело гасились мастерством и опытом старого самурая. После Осиры в круг вступил огромный, как гора, бритый наголо китаец, специально приглашенный из континентального Китая для боя с Сарматовым. Во время ритуальных поклонов китаец гневно раздувал ноздри плоского носа, устрашающе играл буграми мощных мышц и буравил Сарматова узкими свирепыми глазками. После завершения поклонов он сразу бросился на него сорвавшимся с привязи разъяренным быком. Сарматов встретил его напор подчеркнуто вяло и как бы испуганно, что еще больше распалило китайца. Забыв об осторожности, он с ревом бросился в лобовую атаку и сразу был жестоко наказан за это – Сарматов движением корпуса уклонился от его удара и отправил теряющего равновесие китайца на татами коротким, но резким ударом локтя в поясницу. Вскочив с татами, уязвленный китаец бросился в новую атаку, но Сарматов легко уклонился от резкого удара ноги. Захватив молниеносным движением ступню противника, он развернул вокруг оси взвывшего от боли китайца и с размаху бросил его лопатками на татами.

Осира-сан, увидев, что противник Сарматова терпит жестокое поражение, приказал вступить в бой еще трем послушникам, и, таким образом, учитывая дышащего гневом китайца, Сарматову пришлось сражаться сразу с четырьмя опытными бойцами. Нащупывая слабое место в его обороне, они хищным вороньем закружились вокруг него, но едва кто-либо из них переходил в атаку, как тут же натыкался на жесткие молниеносные удары Сарматова и снопом валился на пол.

Со стороны Корвиллу, Метлоу и его шефу движения Сарматова казались вялыми и расслабленными. Они не могли понять, каким непостижимым образом тому удается, не глядя на противников, угадывать их передвижения и упреждать атаки. Когда через несколько минут все четверо противников Сарматова улеглись на пол, Осира прекратил бой и показал ему на стоящих за стеклянной перегородкой Метлоу, Корвилла и их спутника.

– Сегодня ты вышел победителем во всех схватках, поэтому на несколько дней я освобождаю тебя от упражнений и разрешаю пообщаться с друзьями, – сообщил он. – Впервые за полтора года ты попадешь в общество обычных людей, и я хотел бы, чтобы, находясь среди них, ты не забывал, что в поднебесном мире много соблазнов, но существует только одна Единая Мысль – итэнен…

– Я помню, сенсей! – подхватил Сарматов. – «Эта Мысль без конца и без начала, она вечная, ее нельзя уничтожить. Она не имеет ни цвета, ни формы. Она не вещь, которая может существовать и не существовать, о ней невозможно думать как о чем-то новом или старом. Она не может иметь протяжения в пространстве, она находится вне сравнения. Этой Мысли нельзя дать название, ее ничем нельзя измерить. Как только вы начинаете это делать, вы неизбежно впадаете в ошибку…»

– Так! – подтвердил Осира. – Всегда помни о ней, чтобы не совершить многих ошибок, которые совершают европейцы, ставящие в центр вселенной собственный эгоцентризм. Однако, прежде чем ты покинешь монастырь, я хотел бы дать тебе еще один совет.

– Я готов следовать ему. Но почему сенсей говорит это так, будто прощается со мной? – встревожился Сарматов. – Если речь идет о плате за мое содержание в монастыре, то скоро я заработаю много денег и непременно верну долг моему сенсею…

– Пролетный дикий гусь, ты заплатил гораздо больше, чем должен мне, – покачал головой Осира и нараспев процитировал: – «О этот долгий путь! Сгущается сумрак осенний. И – ни души кругом».

– Эти стихи об одиночестве, сенсей?

– Увы, пролетный дикий гусь, одиночество – удел всех стариков… Но осенний сумрак конца моей жизни ты осветил горящим сердцем воина и согрел бродячую душу старого самурая теплом своей прямой души. Что перед этим какие-то презренные доллары!

– Что-то очень беспокоит моего сенсея? – заволновался Сарматов, никогда не видевший Осиру в такой печали.

– Полтора года ты был смыслом жизни старого самурая, – положил руку на его плечо Осира. – Но сегодня ты сдал последний экзамен…

– Сенсей больше не хочет быть моим учителем?

– В жизни все фальшиво, пролетный дикий гусь, – отвел Осира глаза в сторону. – Есть только одна истина, и эта истина – смерть.

– Я знаю, что бусидо – путь воина – означает смерть.

– И последнее мое наставление: в любой ситуации из всех путей выбирай тот, который не знает страха и упрека. Направь мысль на путь, который ты выбрал, и иди по нему. Тогда твой путь будет прям и прост. Твоя воля выполнит свой долг, твоя совесть превратится в стальной непробиваемый щит. Если ты свой предназначенный природой путь не сможешь проследить прямо, открытыми глазами, не освободишься от путаных мыслей, ты потерпишь поражение. А теперь иди к своим друзьям, – вздохнул Осира и, согнав с лица печаль, добавил: – Когда ты через несколько дней вернешься в монастырь… насколько у меня хватит сил, я продолжу твое лечение.

– Спасибо, сенсей! – склонился в поклоне обрадованный Сарматов.

Однако состояние Осиры не давало ему покоя.

– Ты чем-то расстроен, парень? – садясь за руль полицейского джипа, спросил Корвилл.

– Сегодня странный день, – ответил Сарматов. – Осира-сан зачем-то устроил мне что-то вроде экзаменов, а отсылая к вам, произнес странные напутствия…

– Что в них странного? – насторожился Метлоу.

– Сенсей будто провожал меня в опасное путешествие.

– У старика зоркие глаза! – усмехнулся Корвилл. – Скажи, Джон, в монастыре больше не появлялся ублюдок Юсуф?

– В полдень я видел его вон на том склоне, – показал Сарматов на гору, нависающую над монастырем. – Он знаками призывал меня подойти к нему, но в это время к нему направились монахи из службы безопасности монастыря…

– Ты уверен, что видел там именно Юсуфа? – переглянулся с шефом Метлоу.

– У меня плохо с памятью, Джордж, но не с глазами. Там был доктор Юсуф с тремя арабами в бурнусах. Увидев на дороге монахов, они бросились в машину и скрылись на большой скорости.

– Никудышные у тебя копы, Рич, коли не могут сесть на хвост мерзавцу Юсуфу! – вырвалось у Метлоу. – Как я и предполагал, он обтяпывает в Гонконге какие-то делишки.

– Знать бы, какие делишки у этого сукиного сына! – проворчал шеф и неожиданно хлопнул Сарматова по плечу: – А ты мне нравишься, Джон Ли Карпентер – англичанин, рожденный в Пакистане… Здорово ты разделал под орех того китайского буйвола.

– Это было несложно, – улыбнулся Сарматов. – В бою злость плохой помощник, сэр.

– Согласен, – кивнул Крис. – Однако неужели ты не помнишь, кто ты и откуда?

– К сожалению, сэр. Временами возникают какие-то картинки, но по ним мало о чем можно судить.

– А что ты вспомнил о своей работе в КГБ, мистер Карпентер? – скосил на него глаза Крис. – Неужели станешь отрицать сей факт из твоей биографии?

Сарматов растерянно посмотрел на Метлоу.

– Это мой шеф, Джон, – ободряюще улыбнулся тот. – Он в курсе твоей истории.

– Мне объяснили, что КГБ – служба безопасности русских и что я принадлежал к ней. Но, к сожалению, сэр, я не могу отрицать или утверждать это. Я просто не помню.

– Когда вспомнишь, нам будет о чем поболтать, – развеселился шеф и опять хлопнул Сарматова по плечу. – Не хмурься, парень, старый японец Осира сказал, что память непременно вернется к тебе.

– Буду счастлив, когда это случится, сэр, – улыбнулся Сарматов. – Однако я неловко чувствую себя, потому что пока не могу оплатить монастырю мое содержание и лечение.

– Твои деньги умыкнул Юсуф, – бросил через плечо Корвилл. – Мои копы обшарили все притоны города, но не смогли найти этого прохвоста и убийцу.

– Убийцу? – с недоверием переспросил Сарматов.

– Помнишь муллу Нагматуллу, которому Юсуф клялся на Коране, что не оставит тебя, пока ты болен? – переглянувшись с шефом, спросил Метлоу.

– Помню.

– Юсуф зарезал его.

– Зарезал?..

– Это произошло в моем присутствии. Мулла прилетел из Афганистана, чтобы спросить с клятвопреступника по мусульманским законам.

– Никогда бы не подумал, что Юсуф убийца! – задумчиво произнес Сарматов. – Тогда какую работу он хочет предложить мне?

– Трудно сказать, – повернулся Метлоу к Сарматову. – Возможно, в их планы входит терроризм. Предположим, ликвидация политических деятелей в странах Европы или Азии, может, еще что-то ужасное…

– Шутишь, Джордж! – вырвалось у Корвилла, не ожидавшего такого поворота.

– Отнюдь… Более того, Рич, есть опасения, что они не прочь завладеть ядерным оружием или его компонентами.

– Ну, Джордж, это ты уж слишком… Что они будут делать с ними?

– Шантажировать неугодные им страны.

– Ты это серьезно, Джордж? – не поверил Корвилл. – Какие страны?

– Ядерные… Штаты или Россию, к примеру…

От шефа не укрылось, как напрягся от его слов Сарматов.

– Нереально, – отмахнулся Корвилл. – Для этого нужна мощная законспирированная организация и много-много денег.

– Отвалить экстремистам несколько миллиардов тем, кто мечтает о всемирном мусульманском халифате, ничего не стоит, – задумчиво протянул Крис. – И кто знает, мистер Корвилл, возможно, законспирированная организация у них уже есть. Несколько веков, как есть…

– Почему же вы их не ликвидируете, если они так опасны? – удивился Сарматов.

– Мне приказано заняться этим, Джон, но, честно говоря, я даже не знаю, как подступиться к проблеме, – вздохнул Метлоу. – С их тысячелетним опытом конспирации они, как ящерицы, теряя хвост, сохраняют туловище и голову.

– И у них сатанинское умение растворяться во времени и пространстве, – добавил Крис.

– Я читал про Чернобыль в России, атом – это страшная сила, – посмотрел на него Сарматов. – Юсуфа и его арабов надо срочно обезвредить.

– Для начала хотя бы понять, кто они такие, – усмехнулся Крис. – Где у них базы, кто ими руководит и из каких источников идет их финансирование.

Зазвонил радиотелефон, и Корвилл снял трубку. Выслушав какое-то сообщение, он чертыхнулся и, остановив джип на обочине, резко повернулся к сидящим на заднем сиденье.

– В политике я полный профан, джентльмены, – произнес он. – Но послушайте старую полицейскую ищейку… При обыске особняка Юсуфа, кроме нескольких килограммов гашиша, мои копы изъяли десять фунтов какого-то твердого черного вещества. Я сейчас перекинулся парой слов с экспертами криминалистического отдела, и они говорят, что это вещество – суррогат снадобья мумие, применяемого в нетрадиционной китайской медицине…

– Что тебя так взволновало, Рич? – пожал плечами Метлоу. – Юсуф врач. Он мог интересоваться китайскими методами лечения.

– Мог, Джордж!.. Но это суррогат мумие. Он вытапливается из трупов людей.

– Чушь собачья! – отмахнулся Метлоу.

– О ля-ля! – вырвалось у шефа. – Что ж, джентльмены, придется мне прочитать вам еще одну лекцию из мрачной истории средневекового Востока. Итак, слушайте. Персидское «мум», египетское – иллирийская смола. В древности на Востоке ее использовали для бальзамирования трупов. Слово «мумия» определило ее название – мумие. Представьте, по дорогам средневековой Европы, не останавливаясь даже на ночлег, мчится в Париж конный отряд угрюмых сарацинов в пышных тюрбанах. На отряд нападают банды и вассалы феодалов, контролировавшие в те времена все дороги на Париж. Сарацины сражаются с фанатичным ожесточением, и больше половины их гибнет в пути, но драгоценный груз, с которым их послал персидский шахиншах, они доставляют до адресата, короля Франции Людовика Четырнадцатого. Маленький серебряный флакончик с вязкой массой был вручен ему на дипломатическом приеме. Кто же из сильных мира сего не желает вечной молодости и здоровья?.. Но Людовик отказался от снадобья во флакончике, заподозрив в нем отраву или, может, был наслышан о тайне его происхождения.

– А что это за тайна? – поинтересовался Метлоу.

– Слава о волшебном эликсире молодости, добываемом на скалах Иллирии, гремела тогда по всему Востоку. Каждый богатый человек стремился за любые деньги иметь хоть капельку его. Спрос всегда рождает предложение, джентльмены. Древние аферисты приспособились добывать его не на горных кручах, а соскабливать с черепов и костей забальзамированных мумий. Есть мнение, что по этой причине было разграблено большинство древних египетских пирамид и усыпальниц. А спрос все рос, и от разграбления усыпальниц авантюристы перешли к похищению свежих трупов с кладбищ. Трупы долго вытапливались, полученная вязкая маслянистая масса разливалась в склянки и продавалась больным за большие деньги. Покойников с кладбищ не хватало, тогда аферисты перешли к вытапливанию зелья из пленников и рабов. Слава об исцеляющей силе этого зелья гремела уже и по всей Европе. Фармацевты и алхимики того времени рекламировали его как средство от тысячи недугов и утверждали, что зелье является компонентом философского камня, дарующего бессмертие. Никакие запреты не могли пресечь контрабанду зелья через Средиземное море в Европу. Кстати, о его целебной силе среди ученых до сих пор нет единого мнения. Одни считают, что оно повышает работоспособность, мужскую потенцию и помогает в реабилитации радиационного поражения. Другие полагают, что это, как выразился дорогой полковник Метлоу, – чушь собачья.

– Большие деньги из дерьма, – усмехнулся Метлоу.

– Представь себе, некоторые современные ученые так и считают, что мумие – это фекалии горных мышей, питающихся целебными травами. Но я не удивлюсь, если шайка Юсуфа получает его старым арабским способом – вытапливанием из трупов.

– Да уж, исходного материала для этого в Юго-Восточной Азии у них сколько угодно. В одной Камбодже душка Пол Пот заготовил его выше крыши, – вздохнул Метлоу.

– Рич, ну и удружил тебе полковник Метлоу, прислав в Гонконг правоверного мусульманина Юсуфа! – толкнул Корвилла Крис.

– Это точно! – отозвался тот. – И убийца его док, и с наркотой завязан, а теперь еще и с трупами… Однако с суррогатным мумом все не так просто, джентльмены.

– Выкладывай, Рич, все, что знаешь, – потребовал Метлоу.

– Мы давно имеем информацию о чертовом муме, Джордж. По внешнему виду и запаху суррогат можно отличить от подлинника лишь с помощью сложного лабораторного анализа. Попав в организм человека, сатанинское снадобье через несколько месяцев непременно сведет его в могилу, но на первых порах помогает даже лучше природного лекарства.

– Насколько я понял, снадобье поступает в Гонконг из Камбоджи? – посмотрел на Корвилла Крис. – Какими путями?

– Как мы ни колотились, чтобы выяснить пути проникновения суррогата в Гонконг и в Европу, но все мимо. Известно лишь, что этот бизнес приносит хороший доход гонконгской триаде.

– О ля-ля!.. Значит, у шайки арабов вопрос с финансами решен?

– Возможно, сэр, – пожал плечами Корвилл. – По нашим данным, где-то в джунглях Камбоджи действует фабрика по переработке трупов, которые берут из массовых захоронений жертв ублюдка Пол Пота. В качестве дармовой рабочей силы там насильно используются крестьяне Камбоджи, Таиланда, Вьетнама. Содержат их в концлагере за колючей проволокой. Охраняют концлагерь наемники-европейцы. В основном скрывающиеся от правосудия своих стран отпетые уголовники. Те и другие быстро подхватывают от трупов заразу и отправляются в огонь для вытапливания «конечного» продукта, а им на смену приходят новые – и так бесконечно. С той фабрики еще никто не возвращался.

– Предположим, исходное сырье фабрика получает из камбоджийских джунглей, – произнес Метлоу. – Но у хозяев фабрики должны быть распространители суррогата, доставщики, посредники, продавцы и покупатели, а также каналы отмывания денег.

– Не тебе рассказывать, Джордж, как Восток умеет хранить тайны. Лишь обнаружив саму фабрику, мы сможем ликвидировать всю их сеть и тем спасти тысячи бедолаг в Азии и Европе.

– Я не возражал бы, если бы доктор Юсуф предложил мне работу на той мерзкой фабрике, – уронил вдруг Сарматов.

Указательный палец руки Корвилла потянулся к виску.

Сарматов нахмурил брови.

– Я потерял память, но не голову, сэр! – бросил он. – Попав на фабрику в джунглях, я, полагаю, смог бы определить ее координаты.

– Почему ты думаешь, что они допустят тебя на нее? – поинтересовался Метлоу.

– Юсуф говорил мне именно о работе в джунглях.

– Черт возьми, я так и знал, что мы подружимся с этим парнем, Джордж! – воскликнул пораженный Корвилл.

– Нет, Джон! – покачал головой Метлоу. – Мы обязаны уберечь тебя от опасной встречи с доком Юсуфом, а ты сам хочешь отдать себя в руки убийцы. Рич, – повернулся он к Корвиллу, – у тебя не найдется тихого местечка, куда бы на время поселить Джона, чтобы он не натворил глупостей?

– Найдется, – отозвался тот.

– Мистер Корвилл, остановите машину! – резко потребовал Сарматов.

И тон его был таким, что Корвилл подчинился, словно получил приказ от высшего начальства.

– Что ты задумал, Джон? – с нехорошим предчувствием спросил Метлоу.

– Возвратиться в монастырь.

– Зачем?

– Арабы хотят заполучить меня. Пусть получат. Выясню их планы. Действовать буду по обстановке.

– В этом что-то есть, – уронил Крис. – Обдумать бы…

– Я уже обдумал, сэр, – прервал его Сарматов. – Пусть, предположим, завтра утром ваши люди выведут меня из монастыря и препроводят на полицейский катер. Арабы, каждое утро торчащие на горе, увидят это. Если я им действительно нужен, то они постараются отбить меня, но, думаю, не здесь, а где-нибудь в городе. Скорее всего, на полицейском причале или по дороге в тюрьму.

– В логическом мышлении, несмотря на дырявый чердак, парню не откажешь, – удивился Корвилл.

– Надо помочь им отбить меня, – настаивал Сарматов. – А там уж по обстановке…

– Твой план, Джон, – это смертельный трюк, – рассердился Метлоу. – Осира мне сообщил: наконец-то наметилась устойчивая положительная динамика в твоем лечении. Рисковать этим?..

– Из всех дорог я должен выбрать ту, которая не знает страха. Сенсей поймет меня…

– Но поймет ли меня мой шеф! – кинул Метлоу многозначительный взгляд на Криса.

– Моей санкции на операцию не требуется, – пожал тот плечами. – Мистер Карпентер не является гражданином Штатов и волен распоряжаться своей жизнью по собственному усмотрению.

– Не являюсь, – подтвердил Сарматов. – Поэтому давайте обсудим детали плана, в который никто, кроме здесь присутствующих, не может быть посвящен.

– Джордж, а может, была не была? – Корвилл вопросительно посмотрел на Метлоу.

– Идиотская ситуация! – проворчал тот. – Авантюра!.. Если что случится с Джоном, до конца дней не прощу себе…

8 декабря 1991 года

Три автомобиля с вооруженными арабами едва просматривались за ветвями широколистных деревьев. С высоты горы раскинувшийся на берегу моря монастырь был как на ладони. По-европейски одетый молодой араб с модной бородкой, увидев сквозь окуляры бинокля лохматые клубы дыма, вырывающиеся из высокой кухонной трубы, попытался втянуть хищными ноздрями запахи монастырской кухни.

– У бритоголовых монахов, видать, сегодня на обед опять какая-то преснятина, – сообщил он доктору Юсуфу.

Юсуф коротко хохотнул:

– Когда я жил в России, подобную преснятину я ел постоянно. Мне даже пришлось однажды есть мороженую свинину, потому что другое мясо там просто трудно было купить. Но о том, что это была свинина, я узнал позже.

– Тьфу! – сплюнул Махмуд. – У русских все не как у людей. Такие просторы – и нет мяса…

– Но у них лучшие ракеты и танки.

– Скоро с Россией будет покончено, брат Юсуф! Славян мы навсегда загоним в их северные леса! Они силою и коварством присвоили наследие Золотой Орды, которое должно было достаться нам. На просторах их Сибири полно нефти, золота, урана. Наше да вернется к нам!

– Да свершится то, что должно свершиться! – хохотнул Юсуф. – Но, брат Махмуд, американцы и европейцы хоть и ненавидят русских, но не будут спокойно взирать на то, как без них делят этот пирог. Ведь то, что там происходит, дело их рук.

Махмуд бросил на него насмешливый взгляд:

– Все не так просто, брат Юсуф… Блудливая старая шлюха Европа и спесивые Штаты после Второй мировой войны погрязли в обжорстве, разврате и потребительстве. Самое время окунуть их в кровавую исламскую купель. Наш выбор – беспощадный мировой террор. Скоро они захлебнутся в крови и содрогнутся от ужаса при виде растерзанных взрывами тел своих детей. Напрасно они будут взывать с трибуны ООН к нашей гуманности и кричать о священном праве человека на жизнь.

– Но у них есть мощные армии, авианосцы и ядерное оружие. Не заблуждаешься ли ты, брат Махмуд, на их счет? – с удивлением посмотрел на него Юсуф.

– Отнюдь!.. Они помешались на демократических ценностях и правах человека. Этим мы и должны воспользоваться. Пока они не объединились и пребывают в эйфории, им вряд ли удастся адекватно противостоять нам, как не удалось это сделать развращенным древним римлянам, которые пали под натиском диких орд гуннов Аттилы. Признав в двадцатом веке приоритет прав человека над государством, европейцы отреклись от объединяющей их христианской религии и морали, заменив их на грязную мораль торгашей с горы Сион. Своей культуре они предпочли гнусную и растлевающую культуру вывезенных ими из Африки чернокожих рабов-язычников. Более того, по сути они отреклись от всех десяти заповедей, завещанных им их великим пророком Иссой. Их масс-медиа играют нам на руку, ибо с первых дней рождения ребенка они фактически открыто внедряют в его сознание право на содомию, прелюбодеяние, право на убийство и любую ложь ради удовлетворения своих страстей, главные из которых – обладание чужим потом, чужой нефтью и золотым тельцом. Поэтому западная цивилизация вступила в стадию окончательного распада, брат Юсуф. Будущее снова принадлежит Востоку.

– Не все так просто, как ты рассказываешь, брат Махмуд, и до распада Европы еще далеко.

– Нет, этот час уже пробил, брат Юсуф. Наступает час нашей грозной расплаты с Европой и Америкой за ограбление и все унижения мусульманского мира…

– Мусульманский мир – это лоскутное одеяло бедуина, – усмехнулся Юсуф. – Какое дело бредущему по пустыне каравану верблюдов и ослов до звезд, сияющих на ночном небосводе…

– Неважно, что думают бредущие на веревке за погонщиком верблюды и ослы, – засмеялся Махмуд. – Важно, что думает тот, в чьих руках веревка. Только мы, наследники Великого Старца Горы, имеем право вести за собой это мусульманское стадо.

– Сейчас не Средние века, – прервал его Юсуф. – Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов мусульманское общественное мнение и мнение имамов традиционного ислама вроде мерзкого пакистанского муллы Нагматуллы…

– Плевать на осуждение нас профанами! – сверкнул глазами араб. – Да, сейчас не Средние века, славное время кинжалов и ядов в прошлом. Теперь нам нужны федави-самопожертвователи, владеющие секретами современных вооружений и способные, не задумываясь о последствиях, приводить их в действие. Ты врач, владеющий тайнами глубин человеческого мозга, и должен поставлять их нам, брат Юсуф.

– Но мне нужен добротный человеческий материал, вроде этого русского майора.

– Свершившийся распад империи русских даст его тебе в неограниченном количестве.

Юсуф поднял на собеседника заблестевшие глаза:

– Не поверишь, брат Махмуд, я начал бредить этим, еще будучи студентом в ненавистной моему сердцу Москве! Для меня честь – поставлять нашему делу биороботов-самопожертвователей. В Пешаваре мы с доктором Аюб-ханом основательно отработали методику их получения.

Взгляд аспидных глаз Махмуда уперся в лицо Юсуфа.

– Аюб-хан выболтал в научных журналах результаты ваших исследований. Ему был вынесен нами приговор, и неделю назад он был казнен нашими братьями, – бесстрастно сообщил он.

– Свершилось то, что должно было свершиться! – с пафосом воскликнул Юсуф. – Признаться, он был большим ослом.

– Что не помешало ему стать видным депутатом пакистанского парламента, – усмехнулся Махмуд и поднес к глазам бинокль.

В окулярах бинокля на пенистых накатных волнах появился полицейский катер, держащий курс на монастырскую пристань.

– Дождались! – воскликнул Махмуд. – Копы…

– Что они забыли в монастыре? – с тревогой пробормотал Юсуф. – Может, полицейские ищейки выследили нас или пронюхали, что Джон Карпентер не англичанин, родившийся в Пакистане.

– Наберемся терпения, брат Юсуф, – ответил не менее встревоженный Махмуд.

Катер подвалил к причалу, и с десяток полицейских-китайцев во главе с Корвиллом скрылись за монастырскими воротами. Обратно они появились минут через десять. Впереди, в плотном окружении полицейских, шел Джон Карпентер, его руки были скованы наручниками. Махмуд что-то крикнул в рацию и выхватил из-под сиденья автомат Калашникова.

– Отобьем у шакалов того, кто по праву принадлежит нам!..

– Нет, – охладил его пыл Юсуф. – Говорил я, брат Махмуд, что русского надо было увести из монастыря вчера. А сейчас вряд ли удастся…

– Брат Юсуф не верит в мужество моих людей?

– Перед причалом открытое пространство, а на катере спаренный крупнокалиберный пулемет. У нас есть шанс отбить Джона где-нибудь в городе, например по дороге в тюрьму.

– Согласен, брат, – процедил Махмуд. – Мы должны сесть шакалам на хвост сразу на полицейском причале.

– Сообщи своим людям, брат Махмуд, и не будем терять времени.

– Да свершится то, что должно свершиться, – кивнул тот.

Три автомобиля выехали из-под крон деревьев и, быстро набирая скорость, помчались в сторону мегаполиса.

* * *

В каюте катера Сарматова и Корвилла с нетерпением ждал Метлоу.

– Кажется, все идет по плану, – сообщил он. – Арабы, как бешеные псы, устремились к Гонконгу. Похоже, на пристани нас ждет большой фейерверк, парни. Ты как, готов к этому, Джон?

– Нормально, – пожал плечами тот. – Меня беспокоит связь.

– Шеф передал тебе привет и… позаботился о ней. Но придется сделать небольшую хирургическую операцию.

– Вшить чип? – не удивился Сарматов. – Я что-то слышал об этом.

– Чтобы не посвящать посторонних, придется мне самому сделать разрез на твоей забубенной головушке.

– Шрамом больше, шрамом меньше…

– Сто чертей! – засмеялся Корвилл, плотно задергивая штору на окне каюты. – Этого парня ничем не удивишь.

Метлоу достал коробку с хирургическими инструментами и, сделав на голове Сарматова небольшой надрез, поместил в него крошечную пластиковую горошину.

– Представляешь, Рич, этот парень года два назад без всякой анестезии десантным ножом развалил мое гангренозное плечо и вытащил из него здоровенный кусок свинца, – сказал он, покрывая свежий разрез бактерицидным клеящим составом.

– Такое невозможно. Без анестезии вытащить пулю? – не поверил Корвилл.

– Анестезия была. Лошадиная доза чистого спирта… вовнутрь…

– И ты остался жив?

– Как видишь, – засмеялся Метлоу.

– Жаль, Джордж, что во вьетнамских джунглях Джон не служил в нашем взводе, – с нескрываемым уважением посмотрел на Сарматова Корвилл.

– Жаль, что теперь ему предстоит действовать в джунглях в одиночку. Ты что, Джон? – вскинулся Метлоу, увидев побледневшее лицо Сарматова.

Тот повернул к нему глаза, на которых закипали слезы.

– Я помню это… Алана Хаутова, Ваню Бурлака помню… Еще Сашку Силина… Тебя помню, Джон… Ты сказал про шило, то есть про спирт, и я вспомнил…

– Все вспомнил? – склонился над ним Метлоу.

Тот покачал головой:

– Нет, только пещеру… Что стало с моими ребятами? Они остались живы?

– К сожалению, нет. Хочешь услышать, как это было?

– Я должен все вспомнить сам. До конца сам… Чип нормально встал? – резко возвратился к реальности Сарматов.

– Встал… Это последняя разработка штатовской «Силиконовой долины». В моем офисе всегда будет известно твое местоположение. По крайней мере, пока ты будешь находиться в Гонконге. Как быть дальше – решит мой шеф.

– Нет, Джордж, и дальше буду решать я, – качнул головой Сарматов. – Я сам выбираю свой путь, и никто не должен нести за меня ответственность.

– Зачем твоей заднице проблемы? – вздохнул Корвилл. – Жизнь прекрасная штука, Джон, даже тогда, когда твоя память спит.

– Каждый должен идти по предназначенному ему пути, мистер Корвилл! – сухо ответил Сарматов и добавил: – На причале я кивну вам, когда начну работать, а сейчас копам-китайцам придется поставить на мою физиономию пару «блек айз».

– Пару фингалов, говоря по-русски, – уточнил Метлоу.

– Проблема в том, что эти «блек айз» уже сегодня будут обсуждаться в каждой портовой таверне, – хмуро бросил Корвилл.

– Прекрасно, мистер Корвилл, – обрадовался Сарматов. – Тогда мне придется несколько усложнить задачу сержанту Бейли.

– Чем меньше Бейли и копы-китайцы будут знать, тем для дела лучше…

– Не уверен, мистер Корвилл, совсем не уверен. Я подышу свежим воздухом, а вы нарисуйте мне подробный план причала и прилегающих к нему городских кварталов. И не забудьте вызвать на причал побольше копов.

– Зачем?

– Шума будет больше.

– Ты профи, Джон! – восхитился полицейский комиссар. – Можно подумать, что ты всю жизнь ходил по лезвию бритвы.

– Когда-нибудь я непременно вспомню, по чему я ходил, – пообещал Сарматов.

Корвилл вздохнул, принимаясь за план причала.

– Признаться, по мне, оцепить бы весь причал спецназом и надеть на всех арабов браслеты.

– Нет, – замотал головой Сарматов. – Более удобного случая засветить сатанинскую фабрику может не представиться.

* * *

Полицейский катер, зарываясь носом в пенные валы, с трудом карабкался с волны на волну, брызги холодной соленой воды окатывали сидящего на носу Сарматова. Углубившись в какие-то размышления, он не замечал смотрящих на него из двери каюты Метлоу и Корвилла.

– Между нами, несмотря на его хороший английский, на англичанина, даже бенгальского англичанина, он мало похож, – кивнул на него Корвилл. – Не для полицейского протокола, Джордж, – кто же он?

– Он русский офицер, – положил ему руку на плечо Метлоу. – Говорю это тебе, потому что знаю: Рич Корвилл всегда умел держать язык за зубами…

– Без вопросов… А ты не находишь, что хватит с него жить в обнимку со смертью? Коли он русский, почему бы ему не отправиться в Россию? У него там, наверное, есть семья, близкие.

– Там его ждет приговор военного трибунала.

– Изнасиловал кого или ограбил? – нахмурился Корвилл.

– Фараон несчастный, – стукнул его по затылку Метлоу. – Он всего лишь хотел помочь своей стране выкрутиться из дерьмовой ситуации в Афганистане.

– Удалось?..

– Похоже, это уже никому не удастся… Но, заметь, однажды он не стал забирать жизнь у американца Джорджа Метлоу, тоже оказавшегося по уши в дерьме.

– Что его остановило?..

– Христианская мораль и офицерская честь, Рич.

– Значит, он не из КГБ?

– Неважно, откуда он. Ему можно верить, Рич, это я тебе говорю, твой боевой друг Джордж Метлоу.

– О'кей, – кивнул тот и, подумав, добавил: – Только пусть он и впредь остается Джоном Карпентером, англичанином, родившимся в Пакистане. Так проще будет для него и для полицейского комиссара Корвилла.

– Я всегда знал, Рич, что ты стоящий парень…

* * *

Через лобовое стекло «Мерседеса» просматривалась часть порта с пришвартованными к пирсу океанскими лайнерами: большая стоянка автомобилей, причалы полицейских катеров и богатых яхт. У въезда на причал вдоль ограждения контрольного пункта лениво прохаживались двое полицейских, уткнувших носы в воротники теплых форменных курток.

Доктор Юсуф озабоченно повернулся к сидящему на заднем сиденье Махмуду:

– Их долго нет. Может, причалили в другом месте?

– Китайцы с джонок сообщили бы об этом, – затягиваясь кубинской сигарой, невозмутимо ответил тот. – Наберись терпения, брат Юсуф.

* * *

Дав несколько предупредительных сигналов снующим по бухте джонкам, полицейский катер взял курс на причал. До стоящего на палубе Рыжего Бейли внезапно донеслись из каюты звуки ударов и крики. Он выхватил пистолет и бросился в каюту – Корвилл и американец пытались заломить лежащему на полу Джону Карпентеру руки. Тот, увидев в дверном проеме Бейли, сбросил их с себя и метнулся к нему. Пистолет вылетел из руки растерявшегося Бейли. После этого рыжий коп получил такие удары в пах и подбородок, что согнулся в три погибели. На шум в каюте прибежали копы-китайцы. Они гроздьями повисли на Сарматове, стараясь завалить его на палубу. Опомнившийся Бейли нанес ему прямой удар пудовым кулаком в лицо. Сарматов не удержался на ногах и рухнул на палубу. Маленькому Чжану оставалось лишь защелкнуть на его запястьях наручники.

– Жаль! – сплюнул кровь Рыжий Бейли. – Несмотря на дырявый чердак, он мне казался стоящим парнем!..

– Китайцы говорят: «За деньги ручайся, за человека никогда», – назидательно заметил Маленький Чжан.

– А англичане говорят: «Скажи, кто твой друг, я скажу, кто ты», – вставил Корвилл. – Сообщник убийцы пакистанского муллы, узнав, что нам стала известна его подноготная, попытался выпрыгнуть за борт.

– Надо же! – опять сплюнул Бейли. – Выходит, старый Осира пригрел в монастыре гангстера… Может, и он с ними в одной шайке? От косоглазых всего можно ждать, а, мистер Корвилл?

– Оставь старика в покое! – отмахнулся тот от его слов. – Осира сам навел нас на их банду.

Рыжему копу Бейли оставалось лишь еще раз сплюнуть.

* * *

Доктор Юсуф вздрогнул, услышав за спиной пронзительный вой полицейских сирен.

– Да свершится то, что должно свершиться! – бросив на него насмешливый взгляд, сказал Махмуд и, не дрогнув ни единым мускулом обрамленного бородкой лица, передернул затвор автомата Калашникова.

В двух «Тойотах», стоящих перед «Мерседесом», то же самое проделали неулыбчивые арабы с пустыми глазами фанатиков. «Да свершится то, что должно свершиться!» – как заклинание произнесли они, всматриваясь в приближающиеся полицейские машины.

Но те, не снижая скорости, пронеслись мимо и подкатили к воротам полицейского причала.

– Что бы это значило, брат Юсуф? – оторвав от глаз бинокль, удивленно спросил Махмуд вжавшегося в сиденье доктора. – Из-за одного человека столько легавых!

– Значит, Джон нужен не только нам, – ответил тот. – А может, копы встречают кого-то другого, а?..

Резко зазвонил радиотелефон. Лицо схватившегося за трубку Махмуда приобрело еще более растерянный вид.

– Китайцы с джонок сообщают, что наблюдали на катере копов большую потасовку со стрельбой. У меня голова совсем идет кругом, брат Юсуф.

– Приготовимся к худшему, – хмуро бросил тот, не сводя глаз с гавани.

Скоро из-за борта стоящего на рейде американского фрегата показался полицейский катер. При виде его копы заняли позиции вдоль ограды, в воротах и у сходней.

– Без сомнений, встречают русского! – процедил Юсуф. – Однако, брат Махмуд, нам придется расстаться с мыслью о его захвате.

– Это еще почему?!

– Риск… Он может погибнуть в перестрелке с копами.

– Ответственность на тебе, брат Юсуф, – нехотя согласился Махмуд.

– Остается надеяться, что в Гонконге еще действуют демократические законы Англии, – схватился за мысль Юсуф. – В этом случае его вышлют за фальшивый паспорт в Пакистан, прямо в объятья нашего брата Али-хана.

– Скорее его переправят в Лондон, прямо в застенок английской МИ-6, – остудил его Махмуд.

– О, всемогущий Аллах! – схватился за голову Юсуф. – Этого нам еще не хватало!

– Не вешай нос, – попытался успокоить его Махмуд. – Мои люди проследят, в какую крысиную нору засунут его легавые. Среди китайцев всегда найдется тот, кто за доллары дочь родную продаст в бордель.

Юсуф лишь криво усмехнулся и навел бинокль на причал.

В окулярах он увидел Сарматова – зажатый с двух сторон Рыжим Бейли и Маленьким Чжаном, с залитым кровью лицом и в изодранной одежде, он спускался по сходням на пристань, держа перед собой скованные наручниками руки. Следом за ним шли Корвилл и Метлоу.

Махмуд вырвал у Юсуфа бинокль.

– Все встало на свои места! – заскрипел он зубами. – Мерзкий кяфир понял, что русский не годится для его ЦРУ, и с потрохами сдал его англичанам.

– Убить кяфира! – схватился за автомат Юсуф.

– Убивать ястреба за то, что он ястреб? – охладил его пыл Махмуд и прильнул к окулярам, в которых, окруженный со всех сторон копами, Сарматов с опущенной головой шагал к воротам пропускного пункта. Внезапно он резко вскинул голову, мгновенно развернулся всем корпусом и сбросил с причала в воду Рыжего Бейли и Метлоу. Сметая с пути растерявшихся полицейских ногами и скованными руками, Сарматов метнулся к ограде. Полицейские, не пришедшие еще в себя от шока, выхватили пистолеты.

– Не стрелять! – заорал Корвилл. – Не стрелять, остолопы!.. Он мне нужен живым!

Сделав несколько предупредительных выстрелов вверх, полицейские всей сворой бросились за беглецом и у самой ограды настигли его. Но от мощных ударов его ног и рук одни рухнули на асфальт, другие благоразумно ретировались на почтительное расстояние, держа его на прицеле пистолетов. Из-за кованой ограды поверх их голов пророкотала автоматная очередь, заставившая полицейских броситься на асфальт. Воспользовавшись этим, Сарматов перемахнул через забор, оставив по другую сторону преследователей и размахивающего пистолетом комиссара Корвилла, кроющего их последними словами.

Освободившись на бегу от наручников, Сарматов сразу бросился к автомобильной парковке. Увидев подъехавшее такси, он без лишних слов выбросил из-за баранки онемевшего китайца-водителя и прямо через площадь погнал машину в одну из улочек, примыкающих к порту. И сразу же в эту улочку за ним устремились «Мерседес» и две «Тойоты». Над площадью заколотился нарастающий вой полицейских сирен. Одна из «Тойот» с ходу развернулась поперек в самом узком месте улицы, перекрывая путь полицейским машинам. Несколько арабов выскользнули из нее и моментально растворились в толпах людей у торговых лавчонок, заполняющих улочку. Когда полицейские машины попытались сдвинуть «Тойоту», чтобы освободить себе путь, прогремел взрыв, и машина окуталась пламенем.

– Первый этап как по маслу, – глядя на столб огня в конце улочки, улыбнулся Корвиллу мокрый, но довольный Метлоу.

– Если не считать переломанных ребер у моих копов, – засмеялся тот. – Надеюсь, полковник Метлоу поможет мне оправдаться перед моим шефом?

– А комиссар Корвилл мне перед моим? – хлопнул его по плечу Метлоу.

Подошел Рыжий Бейли.

– Сто чертей, мне еще не приходилось видеть, чтобы кто-то вот так запросто уложил дюжину косоглазых копов! – оглядев стонущих на асфальте китайцев, сплюнул он через разбитую губу. – Не знаю, шеф, что натворил этот парень, но коп Рыжий Бейли прочешет все притоны Гонконга, чтобы распить с ним в тюремной камере бутылочку виски!

– Боюсь, что этого не случится, Фред! – усмехнулся Корвилл.

– Он не пьет виски? – удивился тот.

– Просто тюремная камера не лучшее место для распития виски, – ответил с усмешкой Корвилл.

Бейли озабоченно почесал огромной пятерней бычий затылок:

– Хочешь сказать, шеф, что его не надо арестовывать?

– Нельзя арестовать ветер, улетевший утром к горным вершинам. Так гласит китайская мудрость, мистер Бейли, – уронил Метлоу.

– Хм-м! – еще яростнее зачесал затылок Рыжий Бейли. – Мой чердак не приспособлен для таких ребусов, шеф!..

В зеркале заднего обзора такси Сарматов видел стремительно приближающийся «Мерседес». Высунувшийся из его окна доктор Юсуф отчаянно махал ему, но Сарматов, будто не замечая знаков Юсуфа, прибавил скорость и резко свернул на заполненную людьми улицу. Потом он повернул в какой-то переулок и, остановив машину у торговых рядов, нырнул в толпу.

Продираясь через уличное торжище, он машинально бросил взгляд на зеркальную витрину небольшого магазинчика – в ней отражались трое арабов, следующие за ним по пятам по противоположной стороне улицы. Сарматов снова нырнул в толпу, но арабы не отставали и по-прежнему запаленно дышали ему в затылок. Воспользовавшись суматохой на автобусной остановке, он свернул за угол дома и увидел горы мусора и шеренгу мусорных баков. Затаившись среди них, он несколько минут настороженно прислушивался к гортанным репликам арабов, осматривавших двор. Первый араб появился из-за мусорного контейнера в метре от Сарматова. Коротким ударом по затылку тот вырубил его и перевалил обмякшее тело через борт контейнера. И почти сразу на освещенном солнцем асфальте появилась тень второго араба. Но тот не успел даже вскрикнуть, когда возникший прямо перед ним Сарматов молниеносно чиркнул по его кадыку ладонью. Опуская тело второго араба в тот же контейнер, Сарматов застыл – в затылок ему уперся автоматный ствол.

– Замри, кяфир! – приказал ему за спиной гортанный голос. – Одно слово, и ты улетаешь на небо!

– О'кей! – согласился Сарматов и скосил глаза на тень араба на асфальте, накрывшую жестяную канистру из-под оливкового масла.

– Иди! – прошипел араб и перевел ствол автомата с затылка на спину Сарматова.

Тот сделал несколько шагов. Ствол автомата только на долю секунды метнулся на грохот канистры, но этого хватило, чтобы ладонь Сарматова смяла горло араба.

Перевалив и этого араба в контейнер, Сарматов плотно закрыл его металлическую крышку. Спрятав автомат под курткой, он осторожно выглянул из-за угла на улицу. Не обнаружив на ней арабов, он, уже не таясь, вышел из укрытия и влился в уличный поток.

Не обращая внимания на прохожих, Сарматов подошел к фонтанчику и, тщательно смыв кровь с лица, направился по улице мимо взметнувшихся в небо кокосовых пальм, мимо торговых павильончиков, туристов и разносчиков китайской снеди. Увидев в витрине следующие параллельно его движению «Мерседес» и «Тойоту», он усмехнулся и ускорил шаги, но на его пути встали пять хмурых арабов. Под их легкими ветровками угадывались короткие автоматные стволы. Старший из них молча показал ему на «Мерседес», из окна которого выглянула физиономия доктора Юсуфа. В несколько прыжков Сарматов достиг автомобиля и нырнул в распахнутую дверь. «Мерседес» тут же сорвался с места.

– Какого дьявола ты улыбаешься! – по-английски обрушился Сарматов на доктора Юсуфа, не обратив ни малейшего внимания на его спутника. – Из-за тебя, гад, я вляпался в такое дерьмо, из которого теперь не знаю, как выбираться!

Затем, изобразив вдруг на лице, покрытом синяками и ссадинами, крайнюю степень удивления, он заорал:

– Постой, постой, черт тебя подери!.. Откуда ты здесь взялся?!

– Если ты объяснишь, в какое дерьмо ты вляпался, мы объясним, как мы здесь оказались! – подал голос Махмуд.

– Кто он такой? – кивнул на него Сарматов.

– Друг, – коротко пояснил Юсуф.

– Если ты его друг, слушай! – бросил Сарматов, разворачиваясь к Махмуду. – В монастыре меня почему-то ни с того ни с сего стали пасти два копа, переодетые под монахов, а сегодня утром приплыл на катере полицейский начальник Корвилл и предложил развлечься с девочками в одном приличном заведении. Как только я оказался на их катере, копы сразу заковали мне руки в браслеты. Метлоу орет: «Говори, где искать доктора Юсуфа? У нас точные сведения, что ты состоишь в его шайке этих…» Этих, как их?.. В общем, каких-то прохвостов. Кстати, кто они такие?

– Сами себя они называют братьями, – сдержанно ответил Махмуд.

– Чему улыбаешься, док?! – взорвался Сарматов. – Почему копы тебя ищут и, наконец, о каких таких братьях идет речь? Оглох, что ли, док?!

– А сами копы ничего тебе о них не говорили?

– Говорю же, нет!..

– Джон, братья – это те, кто тайно служит… э…

– Служат Аллаху, – поспешил на выручку запнувшемуся Юсуфу Махмуд и, обнажив белый ряд зубов, добавил: – Мы очень надеемся, что и ты, Джон, присоединишься когда-нибудь к нашему братству. Однако дальше?

– А что дальше? Рыжий коп Бейли по приказу Метлоу ударил меня по голове. Док Юсуф знает, я не люблю, когда меня бьют по голове… Дальше у меня с ними состоялся душевный разговор… Очнулся я уже в наручниках и с разбитой физиономией. По дороге Корвилл пообещал мне, что в тюряге, куда они меня везут, он устроит мне такое дерьмо, что я пожалею, что на свет родился. После его соловьиных песен я сразу решил оторваться от них на пристани. Оторваться-то оторвался, да они, гады, сели мне на хвост и вели почти до той улицы, где я встретил вас.

– Кто вел? – встревожился Махмуд. – Копы?..

– Ну да!.. Я троих из них, переодетых в штатское, во дворе какого-то дома в контейнер для мусора сложил. К вечеру, думаю, очухаются.

Махмуд захохотал и что-то по-арабски сказал в трубку радиотелефона. Идущая впереди «Тойота» резко отвернула к осевой линии и пошла на разворот. Сарматов проводил ее взглядом и повернулся к Юсуфу:

– Док, остается в силе твое предложение о… о работе в джунглях?

Махмуд опередил ответ Юсуфа:

– Та работа не для тебя, Джон. Для тебя найдется лучше оплачиваемая работа, но к ней мы тебя будем тщательно готовить.

– Мне надо скорее скрыться из этого города, – заволновался Сарматов. – Я не хочу оказаться у Корвилла в тюряге. Не врубаетесь, что ли?

– Врубились! – опять захохотал Махмуд и наклонился к шоферу, молчаливому арабу в бурнусе: – В «Дом любви и терпения», брат.

* * *

В офисе ЦРУ полковник Джордж Метлоу и полицейский комиссар Рич Корвилл стояли перед большой картой мегаполиса. Красная пульсирующая точка двигалась по улицам, переулкам, пока не замерла в западном пригороде.

Молчаливые арабы открыли ворота, и «Мерседес» въехал на территорию роскошной виллы, утопающей в цветах. Едва Сарматов выбрался из машины, как его со всех сторон окружили хмурые вооруженные арабы.

– Что надо от меня этим обезьянам? – встревоженно спросил он доктора Юсуфа.

– Попридержи язык, кяфир, – прошипел Махмуд. – Ты здесь должен молчать и делать то, что тебе прикажут.

– Кто прикажет? Ты, что ли? – с вызовом спросил Сарматов. – Только учти, что мне ты не нравишься.

– Почему это? – еле сдержался Махмуд.

– У тебя глаза лживые, как у гюрзы…

– В бункер кяфира! – приказал Махмуд арабам и повернулся к Юсуфу: – Посидит, сговорчивее будет.

Юсуф молча кивнул.

Арабы всем скопом бросились на Сарматова и, сбив его с ног, потащили к бронированным воротам какого-то бетонного строения, напоминающего обычный гараж.

В офисе ЦРУ Метлоу нетерпеливо спросил дежурного офицера:

– Что находится в этом квадрате?

– В основном виллы богатых арабских шейхов, сэр. В частности, сейчас сигнал поступает с виллы одного из них. У нее пышное название «Дом любви и терпения».

– Ясно! – пробурчал Корвилл. – Мои парни искали Юсуфа в портовых клоаках Гонконга, а он укрылся в доме шейха. Надо, не откладывая, накрыть их чертово гнездо, Джордж, – повернулся он к Метлоу.

– Ни в коем случае, – отрезал тот. – Этим мы поставим под угрозу жизнь Джона. Не забывай о «хвосте ящерицы», Рич.

Корвилл пожал плечами, признавая его правоту, и спросил:

– Джордж, ты веришь, что Джон Карпентер, или как его… Словом, что он задумал эту комбинацию, чтобы под ее предлогом оторваться от нас и рвануть прямиком в свою Россию?

– Я не ясновидящий, Рич, но, если он примет такое решение, я не буду ему мешать. Прошу тебя о том же…

– О'кей! – подумав, кивнул Корвилл.

– Сэр, – обратился к Метлоу вошедший дежурный офицер, – сигнал от агента внезапно исчез.

– Что бы это значило, офицер? – вскинулся Корвилл.

– Скорее всего, сигнал от агента не пробивается через бетонные стены и потолок виллы или какого-то другого помещения. Например, подземного гаража.

Корвилл схватился за радиотелефон.

– Сержант Бейли, доложите об объекте, – спросил он и, выслушав ответ, грохнул кулаком по столу: – Я же говорил: брать их шайку надо!

– Не томи, Рич! – взмолился Метлоу. – Что с Джоном?..

– Сволочи!.. Похоже, они его закрыли в какой-то бетонный бункер. Сигнал пропал.

* * *

Под вечер Метлоу, чтобы снять напряжение этого суматошного дня, отправился на побережье слушать вечную музыку моря. Глядя на багровый шар заходящего азиатского солнца и вслушиваясь в убаюкивающее мурлыкание набегающих на берег волн, он подумал, что эти берега не раз видели наполненные ветрами паруса лихих пиратских клиперов и бригантин под зловещими черными «Роджерами». Люди Флинта – авантюристы и грязные человеческие отбросы Старого и Нового Света облюбовали тогда берега Южно-Китайского моря и его голубые лагуны для своего дьявольского промысла. Оно и понятно: здесь проходили торговые суда Вест-Индской компании, монополизировавшей в те времена всю торговлю между дряхлеющим Востоком и просвещенной Европой. Людям Флинта тут было чем поживиться.

Потом, якобы чтобы обезопасить от флибустьеров свои торговые корабли, на этих берегах появились железные полки английской короны – тогдашней владычицы морей. Бесстрастные томми принесли покорным судьбе китайцам жесточайшие колониальные порядки и свои законы. Впрочем, к ужасу современных китайцев-аборигенов, за два столетия накрепко усвоивших английские устои, последние скоро уйдут отсюда, а их место займут новые хозяева этих берегов – красные китайцы… Такова неумолимая поступь истории.

От размышлений Метлоу отвлек птичий крик – низко над волнами тянулся к горизонту усталый клин перелетных птиц. Печальные и зовущие за собой птичьи голоса отражались от прибрежных скал и тонули в шорохе волн.

«Наверное, из России птахи божьи… – проводил их взглядом Метлоу. – Спасаются от метелей и лютой сибирской стужи».

И хоть Метлоу никогда в жизни не ступал на русскую землю, у него защемило сердце. Там, в России, теперь снега, снега во всю ее необъятную ширь. Да-а, снега и… И неотвратимо надвигающаяся катастрофа тысячелетней славянской империи, последней Великой Империи планеты, решительно укротившей амбиции и Чингисхана, и Наполеона, и бесноватого Гитлера.

Метлоу давно понял, что Российская империя, избравшая в семнадцатом году утопический путь развития и просуществовавшая по инерции еще восемьдесят лет под названием СССР, обречена. С истощенными в коммунистических чистках и войнах человеческими ресурсами она не выдерживала жесткой экономической и идеологической конкуренции с западным миром, и ее распад был лишь делом времени. На протяжении многих столетий русский щит надежно прикрывал с востока и с юга европейскую цивилизацию, но сами рафинированные европейцы никогда не упускали случая безнаказанно плюнуть на этот щит и проверить его на прочность. Что будет с европейской цивилизацией, когда этого щита не станет? Ответа на этот вопрос у Метлоу не было. И наконец, что будет с Россией, с ее народом? Размышляя о судьбе своей исторической родины, Метлоу никак не мог понять той поистине грязной волны русофобии, захлестнувшей западные средства массовой информации и, что самое непонятное, средства массовой информации в самой России. Русские люди очень часто показываются в них примитивными садистами, помешанными на коммунистической идеологии и виновными перед остальным миром во всех смертных грехах. Читая про это, Метлоу невольно вспоминал героически погибшую в горах Гиндукуша группу спецназовцев майора Сарматова. Ни у одного из них он не заметил ни врожденной жестокости, ни тем более склонности к садизму, а говорить о какой-то их рабской коммунистической зашоренности было просто нелепо. Сарматовские «мужики» удивили Метлоу прежде всего своим широким политическим кругозором и общей культурой, обостренным чувством патриотизма и воинского долга. Этими же качествами, по рассказам его деда – оренбургского казака, традиционно обладали и офицеры царской армии. По-видимому, это национальная особенность всех русских – делал вывод Метлоу. Более всего он не мог уразуметь, почему украинцы и белорусы, составляющие с русскими фактически один этнос, имеющие с ними единую историческую судьбу и единую православную веру, в последние годы шарахнулись от России как черт от ладана. Почему они, освободившись от балласта шаманствующей идеологии, не создадут единого славянского государства, способного противостоять всем вызовам и бурям грядущих времен? – размышлял он.

Но сейчас на скалистом берегу Южно-Китайского моря он вдруг поймал себя на мысли, что лукавит перед самим собой. Государственность славянских народов безжалостно приговорена его Америкой к угасанию на задворках цивилизованной и сытой Европы. Белый дом Соединенных Штатов и правительства европейских стран, натерпевшись кошмарных страхов от тяжелой поступи «империи зла», больше никогда не допустят создания единого славянского государства. Пойдут на все, но не допустят. Уж кому-кому, как не ему, полковнику ЦРУ Джорджу Метлоу, не знать про это…

Разумеется, грядущее в руках господа бога, вздохнул Метлоу. Но ясно лишь одно – с распадом последней империи мир станет еще более жестоким и непредсказуемо опасным. К сожалению, этого не понимают многие. Находясь в эйфории от развала «империи зла», политики в Штатах и в Европе, похоже, просто не хотят даже думать об этом.

Не из России, уж который век занятой мучительным поиском своего места в мире, грядет угроза их сытому благополучию. Угроза идет с мусульманского Востока, на протяжении многих веков обираемого, унижаемого и оскорбляемого ими. Его обогатившаяся на нефтедолларах правящая элита и наиболее обездоленная и радикальная часть народа категорически не принимают западные цивилизационные ценности. И фанатичные мусульманские радикалы стремительно рекрутируют под знамена джихада миллионы обездоленных и недовольных. На первых порах оружием мусульманского джихада будет терроризм. В этом полковник Метлоу, проведший двадцать пять лет на Востоке, был абсолютно уверен.

Москва

10 декабря 1991 года

Кружит по неухоженным московским улицам метель, заметает плохо освещенные дороги и скверы, гонит по разбитому асфальту обрывки газет, предвыборные плакаты и прочий городской мусор. Большой заледенелый город будто затаился за снежной завесой в предчувствии плохих событий, а может, даже очередных потрясений, по-русски всегда жестоких и бессмысленных. Редкие прохожие торопятся скорее укрыться в лабиринтах метро. Холодно и неуютно в стареньком разбитом такси, но Рита, занятая невеселыми мыслями, не замечает этого, как и не слышит болтовни старого таксиста, возмущающегося новыми порядками, кооператорами и бандитами-рэкетирами. Сегодня состоялись похороны Доры Донатовны Савеловой. После мучительной процедуры погребения, затянувшейся до ранней декабрьской темноты, у Риты не было сил присутствовать еще и на поминках. И не потому, что она не хотела почтить память бывшей свекрови. Ей было просто невмоготу видеть, как в савеловских «чертогах» без зазрения совести хозяйничает ее отец.

Папашка успел даже сделать опись всего добра. В реестр он внес все вплоть до кованой каминной кочерги. Не стесняясь дочери, он уже договорился по телефону о продаже редкостных старинных фолиантов из коллекции академика Савелова, уже прикинул, сколько можно поиметь за коллекцию старинного оружия и бриллианты покойной Доры Донатовны. Рита пыталась охладить его пыл, взывала к совести, но все было бесполезно. В него будто бес вселился.

– Платон-то наш остался Савеловым, значит, все савеловское – наше. Положил я с прибором на ваши интеллигентские сопли, – с хамской развязностью заявил он. – Дуры вы с матерью твоей Ксюхой. Нет чтобы сказать мне спасибо, как ты говоришь, – «за коммерцию», вы мне еще и мозги канифолите.

– Платон не наш, а только мой, это – первое, – отрезала Рита. – А второе – это мародерство, товарищ Пылаев.

– А ты жалуйся на меня. Потерял, мол, моральный облик, разложился и обуржуазился. Только кому телегу-то строчить, а?.. Власть-то коммунячья, мать ее, почила в бозе. Нашу цэковскую мишпуху теперь интересует не моральный облик строителя коммунизма, а как ловчее урвать бы под занавес лишние хоромы в центре или дачку казенную к рукам прибрать, а тех, кто поумнее, то и заводик или фабричку какую-нибудь, миллион-другой зеленых баксов на черный день, да в швейцарский банк их вовремя затырить. А чем я хуже остальных?.. Свобода, Ритка, свобода!.. Что не запрещено законом, то разрешено!

– Ты страшный человек! – задохнулась от бессильного гнева Рита. – Ты же и так твою власть «коммунячью», как корову, доил.

– Доил, – почему-то развеселился отец. – А академик Савелов ее не доил?.. – Он кивнул на стены квартиры: – Вот эти картины с бриллиантами и фолиантами – с трудовых доходов, да?.. И правильно… У кого ума хватало – все власть советскую доили, зато она, в свою очередь, доила всю остальную страну, продохнуть никому не давала. На то она и власть!

* * *

– Приехали, дамочка, – прервал грустные думы Риты таксист. – Вот он, ресторан «Русь». Сволочи-кооператоры цены в нем держат, мама ро́дная!..

В одном из небольших зальчиков ресторана Рита нашла того, кого искала. Навстречу ей поднялся из-за столика улыбчивый толстяк. Расцеловав, широким жестом завсегдатая пригласил ее за столик.

– Я рада видеть тебя, Феликс.

– Прекрасно выглядишь, старуха. Что будешь пить?

– Кофе. Как у тебя дела?

– Дела у прокурора, Маргарита, – засмеялся Феликс. – А у меня так – делишки. Но ближе к телу. Что случилось? Выдернула, понимаешь, меня из редакции, как редиску из грядки. Назначила встречу в укромном уголке, где лишь нувориши-кооператоры с любовницами и любовниками тусуются. Ты меня перепугала, мать.

– Феликс, ты меня знаешь…

– Ага… С первого курса. И знаю, что ты всегда была девушкой серьезной, положительной.

– Может быть, даже слишком, – невесело улыбнулась Рита. – О чем теперь сожалею.

– До сих пор помню наш несостоявшийся студенческий роман на картошке в колхозе «Светлый путь», или, как мы его тогда называли, «Сто лет без урожая».

Рита подождала, когда уйдет официант, принявший заказ, и повернула к Феликсу глаза, наполненные слезами:

– Феликс, у меня очень серьезная проблема…

– Понятно, беременна и не от мужа?..

– Время тебя не меняет, – сквозь слезы улыбнулась Рита.

– А что не так? Женщины всегда так говорят, когда на стороне залетают.

– Мне нужно срочно попасть в Гонконг. В моей «Фабрике грез» об этом заикаться нельзя, сам понимаешь…

– Ну, ты даешь, мать!.. От меня-то что нужно? У меня ведь не турагенство, а серьезный медицинский журнал.

– Вот именно поэтому я к тебе и обращаюсь. Не мог бы ты устроить мне поездку туда под прикрытием твоего журнала – как журналистке, например.

Лицо Феликса вытянулось.

– Разумеется, все расходы за мой счет, – поспешила заверить его Рита.

– А можно полюбопытствовать, зачем тебе тот азиатский вертеп? Надеюсь, ты не собираешься устроить там коммунистический переворот?

– Мне нужно найти там одного очень больного человека. Под видом журналистки, пишущей на медицинские темы, это будет проще сделать.

– Что за человек? Я его знаю?

– Нет. Но мне очень нужно… Мне больше не к кому обратиться, кроме тебя. Я наслышана про твои связи…

– Мать, не темни, – насмешливо перебил ее Феликс. – Он – невозвращенец?..

Рита смутилась от его прямоты.

– Ну-у, можно сказать… Но это, уверяю тебя, не так.

– Так, так или не так… – протянул Феликс, оглянулся по сторонам и приложил палец к губам, а другой рукой пошарил ладонью под крышкой стола в поисках «жучка». – Да-а, с тобой не соскучишься! Пойдем пройдемся…

Он расплатился, и они вышли на улицу.

– Ты с ума сошла, Пылаева!.. Я не знаю, что это за человек, да и знать не хочу. Но ты хоть понимаешь, что всю свою карьеру на «Фабрике грез» под корень рубишь? Да к тому же лететь в тот чудовищный город одной – просто безумие.

– Но мне очень надо, Феликс. Как ты не поймешь?

– Но с чего ты взяла, что он в Гонконге?

– Считается, что он погиб в Афгане при исполнении… Никто не догадывается, что он там. Понимаешь, я случайно увидела фотографию. На ней изувеченный человек, весь в шрамах… По методике моей «Фабрики грез» я случайно сделала рисунок.

– Убрала все лишнее?

– Да, да!.. Глазам своим не поверила. Сто раз рисунок повторила, в разных ракурсах… Ошибка исключена, это он.

– Убойная статья для моего хиреющего журнала может получиться, – завелся Феликс. – Просто классный бестселлер, мать!.. Но с чего ты взяла, что он в Гонконге?

– На фоне была какая-то постройка в китайском стиле и еще стена. Показала специалистам. Говорят, что это один известный монастырь в пригороде Гонконга. При нем есть что-то вроде госпиталя, где исцеляют увечных. Он в плену, понимаешь, ранен был в каком-то бою…

– Давай найдем твоего человека через МИД. У меня есть там завязки.

– Этого делать ни в коем случае нельзя…

– Почему?..

– Многого я не знаю… Но знаю, что те, кто посылал его на задание, очень не заинтересованы в его воскрешении.

– В конторе Никанора?

– Я только предполагаю…

– Ну и влипла ты, мать!.. С конторой шутки плохи…

– Только я одна могу ему помочь. Больше никто.

– Каким образом, дурында?!

– Еще не знаю. Но я должна быть там. С ним… Ты у нас на курсе был самый умный. Придумай что-нибудь, а?

Феликс молчал, о чем-то размышляя.

– Я не смогу спокойно жить, пока он в беде, – всхлипнула Рита.

– Да не реви ты! – растерялся Феликс, не переносивший женских слез. – А ведь ты хорошо придумала. Я сперва разозлился… Чего, думаю, она ко мне с этим, а не к своему номенклатурному папаше? Тот и звезду с неба достанет. А теперь просек, что сановный свой мундир он в этом деле пачкать не будет ни под каким видом. Ладно, Пылаева… Загранпаспорт у тебя есть?

– И загранпаспорта нет. Папаша постарался, – всхлипнула Рита.

– Да-а, в умении перекрывать кислород равных Николаю Степановичу поискать. Ладно, вытри слезы, мать, – есть у меня в ОВИРе одна бывшая пассия… Фотографии на загранпаспорт при тебе?

– Да, вот, – еще не веря в удачу, протянула она пакетик.

– Через несколько дней созвонимся, – Феликс чмокнул ее в щеку и зашагал к входу в метро.

По-прежнему колобродила на пустынных московских улицах метель. Ни автобуса, ни зеленого огонька такси… Рите ничего не оставалось, как добираться до дома пешком. На Садовом кольце, несмотря на поздний час, шумел какой-то митинг – с дымными факелами и непонятными лозунгами. Усталые, замерзшие люди против чего-то протестовали, к кому-то взывали, чего-то требовали. Чего?.. Рита, далекая от любой политики, так и не разобралась.

– А вы, гражданочка, за что голосуете? – прицепился к ней какой-то въедливый старикашка с козлиной бороденкой. – Вы за суверенитет и независимость России или как?

– За независимость от кого? – не поняла Рита.

– От кого? – возмутился старик. – От всех… Грузин, узбеков, евреев, латышей и прочих шведов.

– Я бы проголосовала за независимость от самих себя, – сказала Рита.

– Сучка! – несся ей вслед скрипучий, как снег под ногами, стариковский голос. – Нацепила, сучка, дубленку и с высокой колокольни ей… на всю Россию!

«Господи, – подумала она, – эти замерзшие и голодные люди за семьдесят лет так и не поняли, что такие говоруны, как дорогой мой папаша, опять наобещают им в скором будущем три короба светлого счастья и в который раз облапошат их, как слабоумных, ограбят до нитки. Даже заначку на их скорбные похороны отберут и не перекрестятся».

Дома она, не раздеваясь, прошла в детскую комнату. Одетый в пижаму Платон безмятежно спал на ковре среди разбросанных автоматов, ракет, пушек, танков, оловянных солдатиков и звероподобных пластмассовых терминаторов.

Рита осторожно перенесла его в постель и долго всматривалась в смягченные сном черты сына.

– Как же он похож на Игоря Сарматова! – вздохнула она, чувствуя, что не в силах унять подступившие к горлу слезы. – Господи, услышь меня. Что мне сделать, чтобы мой сын Платон не повторил судьбу своего отца?.. Что мне сделать, чтобы никакая война никогда не отняла его у меня?..

– Мамочка, почему ты плачешь? – обвил ее шею проснувшийся сын.

– От счастья, Тошенька, – сказала она, прижимая к себе его теплое тельце и пряча от него лицо.

– От счастья, что у тебя есть я, да?

– Да, да, да! – прошептала она, покрывая поцелуями его лицо.

* * *

Феликс позвонил через неделю и назначил Рите встречу на Тверском бульваре. После недели затяжной злой метели день этот выдался морозным и ясным. По голубому московскому небу плыли легкие облака, а белые свежие сугробы буквально искрились под лучами солнца. Напротив Риты на скамейке устроилась влюбленная пара. Они самозабвенно целовались, забыв о морозе и не обращая ни на кого внимания. Были они молоды и красивы. Рита засмотрелась на них и не заметила, как к ней на скамейку подсел Феликс. Он толкнул ее локтем и сказал со смехом:

– Если кто и прав в нашей летящей с откоса стране, так это они. – Он кивнул на влюбленную парочку. – Да здравствует любовь, мать!..

– Ты меня напугал, Феликс.

– Такая пугливая, а к черту на кулички собралась.

– Что-нибудь придумал?

Феликс кивнул и, посмотрев в ее глаза, сказал:

– Может, передумаешь, а?

Рита отрицательно замотала головой.

– Так и знал, – вздохнул Феликс. – Ну, если так, то завтра в ОВИР. В кабинете семь тебя будет ждать симпатичная блондинка Светочка. Не ахти какая шишка, но придется потратиться на духи или что-то в этом роде…

– Конечно, конечно.

– Дома внимательно изучишь все эти материалы, – вынимая из портфеля папку, продолжил Феликс. – Здесь твое командировочное удостоверение от моего журнала. Задание на цикл статей о восточной медицине. Еще здесь рекомендательное письмо к нашему консулу в Гонконге. Остановишься в гостинице «Шератон», чтобы особо не выделяться. Там всегда полно европейских журналистов. И еще… там есть человек – портье, зовут его Ахмет. Он алжирец, женат на русской. Закончил у нас энергетический институт. Может, чем-то будет полезен тебе.

– Спасибо, Феликс.

– Не надо, не надо. Когда я это делал, то все мое существо протестовало… Надо же такое удумать!..

– Я не знаю, что я там могу сделать, чем ему помочь… Но я виновата перед тем человеком, понимаешь?..

– Ну, ладно, ладно… Давно все понял, но больше не грузи меня проблемами, – встал со скамейки Феликс. – Когда вернешься, не забудь позвонить.

Они попрощались и разошлись в разные стороны.

Гонконг

14 декабря 1991 года

Полковник Метлоу стремительно вошел в комнату радиоразведки в офисе ЦРУ в Гонконге.

– Есть новости? – нетерпеливо спросил он дежурного офицера. – Я имею в виду новости от агента Зет.

– Сигнал от Зет сегодня поступал стабильно в течение часа – с шести утра до семи ноль-ноль, из одного и того же места, сэр. Все с той же арабской виллы. По-видимому, рано утром ему разрешают получасовую прогулку. Мы обратили внимание, что сигнал чертит круги. Такие круги характерны для прогулок заключенных в тесном тюремном дворике.

– Да, скорее всего, – согласился Метлоу. – Если сигнал будет перемещаться в пространстве, немедленно свяжитесь со мной в любое время суток.

– Непременно, сэр.

Из офиса ЦРУ Метлоу отправился в Главное управление Королевской полиции.

– Что нового от Джона, старина Рич? – спросил он, пожимая руку комиссара Корвилла.

– Наружное наблюдение за осиным гнездом ничего не дает… Порой кажется, что вилла необитаема, – ответил тот.

– Обитаема, Рич, обитаема, – усмехнулся Метлоу. – Арабы действительно держат Джона в бетонном бункере, лишь рано утром выводят на прогулку.

– Значит, ему не поверили, – констатировал Корвилл. – Говорю же, пора накрыть сатанинское гнездо и разобраться с его обитателями.

– Что ты им предъявишь?

– Хотя бы вырвем Джона из их лап.

– Нет, Рич, – покачал головой Метлоу. – Наберемся терпения и подождем еще…

– Можно, босс? – в дверь просунулась голова Рыжего Бейли. – Тут у ворот виллы какой-то тип нарисовался. Камера наружного наблюдения сфотографировала его. Ввез на территорию тележку, доверху наполненную ананасами.

Корвилл мельком взглянул на фотографии, протянутые сержантом, и передал их Метлоу.

– По физиономии то ли индус, то ли эфиоп какой-то, – сказал он и осекся, увидев, как вспыхнуло обычно невозмутимое лицо Метлоу.

– Что, знаком этот тип? – удивился Корвилл.

– Еще как знаком! – воскликнул тот и обратился к сержанту Бейли: – Когда он нарисовался?

– Можно сказать, были еще утренние сумерки, сэр… Назад он не выходил, что удивило моих парней.

– Рич, сделай одолжение: если «продавец ананасов» покинет виллу, проследите каждый его шаг. Каждый, понимаешь, Рич… И держите меня в курсе всех его передвижений.

– Проясни, Джордж, кто он, этот «продавец ананасов», черт его подери, и каких пакостей от него ждать? – спросил комиссар.

– Не сердись, дружище, – положил руку ему на плечо Метлоу. – Одно могу сказать: предчувствие меня не обмануло. А пакостей от сукиного сына можно ждать таких и столько, что мало не покажется…

* * *

В одной из комнат роскошной виллы, заполненной телевизионными мониторами, компьютерами и факсами, за метаниями голого узника по просторному бетонному бункеру с интересом наблюдали полковник пакистанской разведки Али-хан, Махмуд и доктор Юсуф. Али-хан, вместо привычного тюрбана и френча, был облачен в джинсы и куртку – обычную одежду уличных торговцев и небогатых туристов.

– Уважаемый брат Али-хан, мы изолировали русского за его буйный нрав… Он искалечил троих наших братьев, а остальные боятся его.

– И бетонный бункер не охладил его пыл? – удивился Али-хан.

– За неделю нам не удалось сломить его волю, и я сомневаюсь, что это вообще когда-нибудь удастся, – хмуро ответил Махмуд.

Али-хан повернулся к Юсуфу:

– Что скажешь ты, брат Юсуф?

– Как врач, я не согласен с методикой брата Махмуда, – ответил тот. – Чтобы управлять русским, надо воздействовать на его психику не насилием, а привычным для европейцев клише: эгоцентризм, власть, деньги, женщины… Тяга к этим ценностям и глупая уверенность в своем расовом превосходстве над азиатами у всех европейцев заложена в генетическом коде.

– Что надо для того, чтобы пробудить у него стремление к этим их ценностям, брат Юсуф? – спросил Али-хан.

– Всего-навсего поместить его в «клоаку», то есть в среду людей порока: насильников, садистов, убийц. Если он выживет среди них, а он, поверьте мне, выживет, то непременно почувствует вкус к этим ценностям. И тогда он полностью будет пригоден к работе по нашим программам.

– Сомнительно, – покачал головой Али-хан.

– Все очень просто, – не смутился Юсуф. – Выжить он сможет, лишь став лидером клоаки. Для этого ему потребуется сила и жестокость бенгальского тигра, беспощадность волка, осторожность и коварство кобры. Пробудив в себе эти качества и вкусив чувство безраздельной власти над людьми, впредь он никогда не расстанется с ними.

– Потому что с ними никто и никогда добровольно не расстается? – засмеялся Али-хан. – Брат Юсуф, ты правильно оцениваешь особенности психического склада кяфиров. Но помнишь ли ты, что император Священной Римской империи Диоклетиан однажды предпочел выращивать капусту, чем неограниченно властвовать над людьми?

– Увы, – усмехнулся Юсуф. – Это единственный случай в истории народов, и он как раз то исключение, которое подтверждает правило.

– Убедил, брат Юсуф, – сдался наконец Али-хан и повернулся к монитору, на экране которого метался по бункеру Сарматов.

Сарматов уже в который раз исследовал бункер в надежде найти щелочку, хоть малую трещинку, наконец. Но тщетно: голые бетонные стены, приваренные к полу металлические стеллажи, глухая бронированная дверь с глазком. Под потолком, на высоте метров пяти, крутится телевизионная камера с мигающим красным огоньком, поворачивается за каждым движением узника. Он дернул металлическую кровать, но она не поддалась его усилиям. Не поддалась и дверь его кулакам. Смирившись, Сарматов сел на голые доски кровати и, прикрыв глаза, погрузился в глубокий медитативный транс.

Перед ним проходили разрозненные обрывки каких-то событий, суть которых он не мог понять. Появлялись какие-то люди, а он, понимая, что они как-то связаны с ним, не мог вспомнить их имен. И как всегда, перед ним возникло лицо белокурой женщины, произносящей всегда одни и те же слова:

– Помни, помни, мы с тобой одной крови!..

И как всегда, попытки связать воедино разрозненные обрывки событий, возникающих в его памяти, закончились приступом невыносимой головной боли, от которой он повалился на бетонный пол и на некоторое время потерял сознание.

– Мой внезапный прилет в Гонконг связан с тем, что Великий Совет поручил мне сообщить вам детали задания чрезвычайной важности, которое предстоит выполнить русскому, – отвернувшись от монитора, произнес Али-хан.

– Да свершится то, что должно свершиться! – в один голос отозвались Махмуд и Юсуф.

– У нас есть достоверная информация о создании американцами и русскими мобильных ядерных устройств индивидуального приведения в действие. Устройства чудовищной разрушительной силы легко помещаются в рюкзак путешественника, в кейс бизнесмена и дипломата…

– Я знаю об этом изобретении кяфиров, – сказал Юсуф и мечтательно закатил черные глаза. – Обладание одним таким «кейсом» на десятилетия приблизит братьев «Кара ислаими» к поставленной цели.

– Представляю вырвавшегося из кейса атомного джинна над американским Белым домом или над русским Кремлем! – с загоревшимися глазами воскликнул Махмуд, но тут же осекся. – Создав такие кейсы, русские и американцы наверняка позаботились и о системе их безопасности.

– Заполучить такие устройства труднее, чем выловить кувшин с заколдованным джинном из Персидского залива, – согласился Али-хан. – Но нам нужен всего лишь один кейс. По его образцу наши братья в ядерном центре под моим надзором тайно изготовят тысячи его аналогов.

– Это дело надо поручить нашим братьям с Кавказа, – вкрадчиво произнес Махмуд. – Идеи газавата против русских по сей день живы у кавказских народов. Более того, я могу утверждать, что именно с Кавказа в скором времени начнется мусульманская экспансия на христианские страны.

– Но где гарантия, что кавказцы, завладев ядерным кейсом, не захотят оставить его у себя? – заметил Юсуф.

– Гарантия в том, что у самих кавказцев нет ядерных центров, чтобы скопировать кейс, брат Юсуф, – снисходительно усмехнулся Махмуд.

– Ядерный кейс должен принадлежать нам и только нам, – тоном, не терпящим возражений, прекратил их спор Али-хан. – Именно к операции по его захвату надо срочно готовить русского манкурта, брат Махмуд. По моим сведениям, в КГБ он был лучшим террористом-профи.

– Я давно понял, что если кто и может завладеть кейсом, так это – он, – поддержал Али-хана Юсуф. – Я помог ему навсегда потерять память, но навыки, приобретенные во многих войнах, у него полностью сохранились. В этом я убеждался не раз…

– Если ему не помешает применить их цэрэушник Метлоу, – заметил уязвленный Махмуд. – Его не зря прозвали Ястребом Востока…

– Дав нам возможность заполучить манкурта, полковник Метлоу, сам того не ведая, сыграл в нашу пользу, – раздраженно перебил его Али-хан.

– Но захочет ли сам русский играть на нашей стороне? – не унимался Махмуд. – А вдруг он спутается с Хуссейном или Моссадом?.. В подлунном мире многие не пожалеют денег за такой «подарок».

– Чтобы такое ему не пришло в голову, срочно переправьте его в джунгли. Дайте ему в полной мере вкусить «райских» утех в «Долине счастья», – отрезал Али-хан. – Но прежде повяжите его кровью на фабрике смерти… Когда мы убедимся, что он наш с потрохами, переправим его, под вашу ответственность, брат Махмуд, к нашим кавказским братьям в Россию. Они должны будут вывести его на цель.

– Да свершится то, что должно свершиться, – сверкнул глазами Махмуд, загораясь яростью. – Я в бараний рог согну бешеного кяфира, но сделаю из него покорного и преданного нам пса.

– Никогда не знаешь, как поведут себя русские, если к ним проявляют грубое насилие, – охладил его пыл Юсуф.

– В его положении все ведут себя одинаково, – усмехнулся Али-хан. – Я недавно узнал, что в России над ним висит обвинение в измене. Уж он-то знает, как КГБ поступает с предателями. Уверен, после традиционной обработки манкурт пройдет сквозь стены, но выполнит любое задание.

– Да случится то, что должно случиться! – вскинул голову Юсуф. – Но русского необходимо срочно поместить в «клоаку», иначе я не поручусь за исход его подготовки.

– С очередной партией ублюдков переправьте русского в джунгли, – ткнул пальцем в Махмуда Али-хан. – В «Долине счастья» не жалейте для него гашиша, женщин и других соблазнов, предусмотренных программой.

– Слушаю и повинуюсь, брат Али-хан! – приложил руку к сердцу Махмуд и повернулся к экрану монитора.

И, будто почувствовав его взгляд, Сарматов в бункере стряхнул с себя оцепенение и посмотрел в сторону видеокамеры.

– Засранцы! – крикнул он в объектив. – За то, что вы бросили меня в эту душегубку, я оторву вам ваши дебильные головы!

– У меня такое чувство, что русский слышит сквозь стены, – зябко поежился Махмуд. – Признаться, брат Али-хан, я бы с наслаждением выпустил из него кишки.

– После выполнения русским задания можешь делать с ним что угодно, – ткнул ему палец в грудь Али-хан. – Но до этого ты отвечаешь своей головой за его жизнь.

– Слушаю и повинуюсь! – поклонился Махмуд и впился в экран монитора.

– Кяфир, кто не хотел мне подчиниться, давно пребывает на небесах! – злобно прошипел он.

Но Сарматов словно услышал его и, внезапно выбросив в международном жесте руку, разъяренным тигром бросился на стену. Взбежав по стене под потолок, он сбил ногой видеокамеру и благополучно приземлился на бетонный пол.

– Русский может ходить по вертикальной стене! – вырвалось у Али-хана. – Невероятно!

– Бешеный шайтан, сейчас я уйму тебя! – злобно прошипел Махмуд и, прежде чем Юсуф успел помешать ему, щелкнул рубильником на панели управления.

…Из раскрывшегося в потолке проема на Сарматова обрушился поток холодной воды и сбил его с ног. Вода быстро заполняла бункер и достигла концов оборванных проводов. От ударов тока Сарматов забился в судорогах.

– С ума сошел! – оттолкнул Махмуда Юсуф и возвратил рубильник в исходное положение. – Ты же убьешь его…

– Болван, ты теряешь контроль над собой и становишься опасным для нашего дела! – взорвался Али-хан и залепил Махмуду звонкую пощечину. – Немедленно верни русскому одежду и запусти к нему в бункер «клоаку».

– Слушаю и повинуюсь! – прижал руку к груди Махмуд и злобно добавил: – Если, конечно, он еще жив…

– Моли Черную Кали, чтобы он был жив, – процедил Али-хан и положил перед собой пистолет. – Ты не забыл, как у нас поступают с теми, кто ставит свои страсти и эгоизм выше общих интересов братьев? Если русский мертв, та же участь немедленно постигнет и тебя.

– Да свершится то, что должно свершиться, – согнулся в поклоне Махмуд, и лишь его злобный взгляд выдал клокочущую в нем ярость.

Вода с шумом ушла в железный решетчатый сток. Сарматов, отдышавшись от «эпилептической трясучки», растер сведенные судорогой мышцы. Его взгляд остановился на лежащей у стока серой корабельной крысе. Она посверлила его темными бусинками глаз и боком поползла в сторону. Взяв зверька за голый хвост, он несколько раз встряхнул его и положил на топчан. Быстро придя в чувство, крыса настороженно следила за движениями человека. Но Сарматов, не обращая внимания на шипение, безбоязненно потрепал ее за ушами. Потом сел на корточки и, посвистывая, протянул в ее направлении руку. По вытянутой руке крыса перешла на плечо человека и глазами-бусинками заглянула в его лицо. Человек тихонько засмеялся и подмигнул ей.

– Не бойся, – сказал он. – Ты, конечно, тварь мерзкая, но кто сказал, что ты не имеешь права на жизнь, как все прочие мерзкие твари, которые тебе в подметки не годятся? Это я о людях толкую, Маруська…

Крыса доверчиво потерлась о его руку. Сарматов отнес ее в угол и, отойдя к двери, позвал тихим свистом. Зверек смело подбежал к нему и, вновь по руке добравшись до плеча, заглянул в его лицо.

– Итак, Маруська, нас уже двое! – улыбнулся Сарматов, проводя ладонью по шерстке зверька. – Держись ко мне поближе, или, боевая подруга, пропадешь ни за грош.

Когда он вытянулся на мокрых досках топчана, крыса юркнула к нему под мышку. Через некоторое время в двери лязгнул ключ. Крыса молнией метнулась под топчан.

Кто-то бросил на пол одежду и тут же захлопнул дверь. Через некоторое время снова открылась дверь, и два охранника-араба молча показали автоматами на одежду и на выход. Быстро одевшись, Сарматов протянул руку, и крыса проворно забралась на его плечо. Вместе с ней он вышел в огражденный колючей проволокой дворик.

Здесь он спустил крысу на землю.

– Давай чеши отсюда скорее, боевая подруга, и дыши сколько влезет сладким воздухом свободы, – сказал он, подталкивая ее к кустам. – Чеши, чеши, говорю!..

Но вместо того, чтобы юркнуть в кусты, зверек снова забрался на его плечо и доверчиво потерся мордочкой о небритую щеку.

– Ну как хочешь… Оставайся… Может, нам с тобой повезет, Маруся, и друзья нас услышат, – не спуская глаз с охранников, шепнул он зверьку.

Когда Сарматов с крысой на плече возвратился в бункер, под потолком снова мигал огонек новой видеокамеры. Он приготовился было расправиться и с этой видеокамерой, но дверь распахнулась, и охранники втолкнули в бункер нескольких оборванных и давно не знавших душа громил. Еще одного, окровавленного, арабы бросили на решетку стока воды, посредине бункера. Увидев сидящего на топчане невозмутимого Сарматова с крысой на плече, громилы словно остолбенели, потом, перебросившись между собой насмешливыми репликами, стали с угрожающим видом обходить его с флангов. Их предводитель, огромный, с отечным лицом, в складках жира, выпирающих из-под расстегнутой джинсовой куртки, бросил в сторону крысы указательный палец и просипел по-английски:

– Факинг!.. Факинг!.. Факинг!..

Не дождавшись реакции Сарматова, жирный громила с ревом разъяренного быка бросился на него. Не поднимаясь с топчана, Сарматов уклонился, и громила по инерции врезался головой в стену. Очухавшись, он выхватил нож и, скалясь гнилыми зубами, злобно смотрел на невозмутимого Сарматова.

– Сейчас бразилец размажет русского по стенам бункера, – уставясь в экран монитора, напрягся в предвкушении кровавого зрелища Махмуд.

Юсуф, поймав на себе тревожный взгляд Али-хана, лишь усмехнулся.

Сарматов между тем отправил перепуганную Маруську под топчан и невозмутимо ждал дальнейшего развития событий. Когда жирный громила занес руку с ножом для удара, он ушел корпусом в сторону и слегка чиркнул его ладонью по кадыку. Даже не вскрикнув, тот опустился на пол с вывалившимся языком и выпученными глазами. Озлобленные громилы бросились на Сарматова скопом.

– Воду на грязных христианских свиней! – заорал Али-хан.

– Не надо, – остановил Махмуда, бросившегося к рубильнику сброса воды, Юсуф. – Холодный душ твоим свиньям устраивает мой русский, – показал он на экран монитора, на котором громилы пластались по стенам бункера от страшных ударов Сарматова.

– Вах, вах, настоящий шайтан! – прохрипел Махмуд. – Я заплатил триаде за этих ублюдков круглую сумму!..

– Сочувствую, брат Махмуд, – развеселился вдруг Али-хан. – Товарного вида твои свиньи уже не имеют, значит, на «бойню» в джунглях тебе придется их продать по дешевке…

– Ваш русский просто зверь!.. – злобно прошипел Махмуд. – Он… он хуже крысы!

– Он борется за свое место под солнцем, вернее, за лидерство в «клоаке», – пожал плечами Юсуф. – И кажется, оно ему уже обеспечено.

– Откуда в бункере взялась крыса? – спросил Али-хан.

– Из какого-нибудь китайского борделя, – пояснил Юсуф. – Проститутки приручают крыс, чтобы с их помощью выпроваживать назойливых пьяных клиентов.

– О, освященная столетиями мудрость Востока! – закатил глаза Али-хан.

Потерявшие «товарный» вид громилы уже не могли встать на ноги. Отплевывая выбитые зубы и выхаркивая кровь, они корчились на полу, с бессильной яростью и страхом наблюдая за Сарматовым. А тот опять уселся на топчан и тихонько сказал по-русски:

– Маруська, место… Нам ли с тобой бояться всякую шантрапу!..

Крыса высунула из-под топчана испуганную мордочку и по протянутой руке быстро вскарабкалась на его плечо. Громила с рыжей копной на голове со стоном перевернулся на бок и уставился на Сарматова только одним глазом, ибо второй был скрыт под фиолетовой опухолью.

– Иван рязанский, что ли? – спросил он по-русски, но с явным акцентом.

– Английский Джон я, но по-русски разумею, – ответил Сарматов.

– А-а-а, – сник громила. – Я-то думал, братушка…

– Ты кто?..

– Серб я, Станко Рубич, по кличке Ржавая Сука.

– Почему Ржавая?..

– А почему Сука не спрашиваешь?.. Ха-ха-ха!.. Прозвали так в югославской армии за то, что у меня даже на яйцах волосы рыжие. Последнее место службы и должность – капрал французского Иностранного легиона.

– Что такое «Иностранного легиона»?

– Сдвинутый, что ли? – вытаращился на него одним глазом серб. – У французов военная часть, что-то вроде спецназа. Из разного иностранного сброда набирается, которому война – мать родна, неужели не слышал?

Сарматов пожал плечами.

– А эти, – кивнул он на лежащих на полу громил. – Они тоже из Иностранного легиона?

– Из Иностранного легиона, рехнулся?!. Эти – отбросы со всего света, – ответил серб и всадил каблук в спину хрипящего жирного громилы. – Этот жирный боров – потрошитель проституток, из Бразилии. Вон тот с расквашенной мордой – садист, из кубинских гусанос. От парней Кастро бежал в Штаты, оттуда в Колумбию. Работал по мокрым делам у какого-то тамошнего наркобарона… Тот, что со свекольным носом, обожал вспарывать животы неграм в Родезии. А тот красавчик у двери – серийный потрошитель экзальтированных фрау из Германии; вон тот с рожей Квазимодо – растлитель малолетних из Бельгии. Вон тот косоглазый – гангстер, – показал серб на отрешенного китайца, не принимавшего участия в драке. – Говорит, что на Формозе он укокошил с дюжину полицейских, но, скорее всего, врет для понта.

– А ты?..

– Я-то?.. Я – дерьмо самое последнее, – ощерил рот с выбитыми зубами серб. – В России в десантном училище учился. Женился на русской. В Вуковар ее привез… Однажды зимним вечером не вовремя с полигона вернулся и застал на ней своего полковника!.. Его – в окно с пятого этажа, а ее, сучку, голую облил маслом и вывалял в перьях из подушки. Так, в перьях, по улице прогнал… В деревне моей, в Косово так было принято. За полковника срок по самое никуда впаяли… Другари через месяц побег из тюрьмы устроили… В Канаду свалил, а оттуда во Францию перебрался. Помыкался без документов и работы, не дай боже!.. Вот и пришлось, друже, капитану Рубичу наняться капралом в Иностранный легион… Пять лет молодых ублюдков учил убивать без шума и блевотины, а потом не сдержался и французскому офицеру-гомику яйца оторвал и в рот засунул. И… и стал гражданином мира. Где только меня не носило… Последний год в Гонконге вышибалой в китайском ресторане служил… А тут арабы пообещали в джунглях какую-то работу. Говорят, по специальности, а там кто их знает…

– А что тебя связывает с этими? – кивнул Сарматов на громил.

– Связался бы я с этими, если бы не на игле сидел. А у тебя, кстати, ширнуться не найдется?

– Что такое «ширнуться»? – не понял Сарматов.

– С луны свалился, твою мать? – взвился серб.

– Я из монастыря, твою мать, и такого слова там не слышал.

– Ха-ха, монах!.. А мордой на крутого бандюгу похож.

– Ну а ты свою морду в зеркале видел? – усмехнулся Сарматов. – Так что такое «ширнуться»?

– Наркоту в кровь загнать. Кайф хватаешь, и гори все синим пламенем!

– А-а…

– Ты-то, англичанин, как к арабам на крючок попал? – не унимался серб. – Вы же, бритты хитрожопые, цивилизованные, мать вашу!

Сарматов пожал плечами.

– Можешь не отвечать, – ощерился серб. – Тебя все равно зарежут. Оглянись на борова, – добавил он, кивнув за спину Сарматова.

Очухавшийся боров, нащупав на полу свой нож, встал на ноги и с утробным рыком заполосовал лезвием воздух.

– Это мы, Маруська, уже проходили! – спокойно сказал Сарматов и снова отправил крысу под топчан.

Увидев раздухарившегося борова, приободрились и остальные громилы.

Серб, с трудом встав на ноги, бросил Сарматову по-русски:

– Хоть ты и паршивый бритт, а с тыла я тебя прикрою, другарь.

– Ол райт! – кивнул Сарматов.

Оценив настрой в оживших громилах, боров с занесенным ножом прыгнул на Сарматова. Удар кулаком в физиономию с одновременным страшным ударом ногой в солнечное сплетение впечатал борова в дверь. Но у него еще хватило сил, чтобы метнуть нож. Сарматов пригнулся, и нож просвистел в нескольких сантиметрах от головы серба. Подняв его, тот размахнулся для ответного броска.

– Не торопись, Иностранный легион! – остановил его Сарматов.

Он подошел к борову и, когда тот выбросил в его сторону кулак, сделал молниеносное движение скрещенными руками. Рука борова в локтевом суставе загнулась в другую сторону, а из разорванной вены хлестнула кровь. Бункер наполнился жутким животным ревом.

– Поздравляю всех проституток Айреса! – заорал серб. – Амигос боров больше не выпотрошит ни одного их девственного брюха!..

Через минуту боров потерял сознание. Получив по зуботычине от серба, остальные громилы вжались в стены и больше не помышляли о нападении. Сарматов вырвал у серба нож и, сломав его о колено, опустил обломки в решетку стока воды.

– Ты не прав, бритт, – осудил его серб. – В такой благородной компании нафт лучше иметь под рукой.

И тут на середину бункера выпрыгнул тот, которого серб назвал гангстером с Формозы. Размахивая непонятно откуда взявшимся нунчаком, китаец стал приближаться к Сарматову.

– Ли Фан, гроза Тайбея, сейчас укокошит русского! – глядя в экран монитора, воскликнул Махмуд. – Я готов поставить на китайца тысячу против одного бакса. Ему хватит минуты, чтобы русская свинья осталась без скальпа.

Али-хан вопросительно посмотрел на Юсуфа, тот кивнул головой.

– Принимаю твой вызов, брат Махмуд, – сказал Али-хан. – Но при условии, что скажешь, за что ты ненавидишь русского?

– Он успел искалечить троих моих родственников, а остальные, которые никогда никого не боялись, боятся его… Китаец сейчас прикончит русского и успокоит пылающее ненавистью сердце Махмуда.

– Позволено ли будет и мне принять твой вызов, брат Махмуд? – спросил Юсуф.

– Я готов поставить на китайца против всего Гонконга! – запальчиво заявил араб.

Легко передвигаясь по бункеру на мускулистых ногах, китаец кружил вокруг Сарматова, выискивая слабое место в его обороне. Сарматов как-то вяло и неумело уклонялся от его нунчака, и китаец, приняв вялость противника за его слабость, с яростью тигра бросился в атаку. Однако мгновенно получил мощный и очень болезненный удар ногой в печень.

Отлетев к стене, он тут же с кошачьей ловкостью вскочил и снова прыгнул на Сарматова. Но тот ушел в сторону, и китаец врезался головой в топчан. Следующую атаку противника Сарматов встретил в неожиданном прыжке с переворотом через голову. Удар его ноги пришелся в солнечное сплетение китайца… Тот выронил нунчак и рухнул на пол. Цепью нунчака Сарматов захлестнул его горло.

Махмуд со злостью выключил экран монитора и, достав портмоне, отсчитал тысячу долларов.

– Я проиграл, брат Али-хан, – сокрушенно сказал он. – Но я не жалею – это было зрелище… Однако хочу обратить ваше внимание на то, что русский всюду сеет за собой смерть и делать на него ставку в наших великих планах большой риск.

– За жизнь русского ты и весь твой род отвечаете персонально, брат Махмуд, – жестко сказал Али-хан, убирая выигранные деньги в карман. – Запомни это и укроти свой гнев перед голосом разума. Это приказ!

Махмуду оставалось лишь склониться в поклоне.

А в это время в бункере пришедший в себя китаец смотрел тоскливыми глазами на склонившегося над ним Сарматова. Вместе со сгустками крови он вытолкнул изо рта английские слова:

– Ты соблюдал правила «до»… Ли Фан признает твою власть…

Сарматов разомкнул на его шее цепь нунчака.

– Говоришь, что ты англичанин, – покосившись на видеокамеру под потолком, тихо сказал ему серб. – Ха-ха, чтоб мне всю жизнь Ржавой Сукой оставаться. Такому мордобою учат в одном лишь месте – рязанском «Два ку-ку»… Я сам в лягушачьем легионе учил салаг так бить, но ты, братушка, научил бы их лучше.

Сарматов схватил его за грудки:

– Ни в каком «Два ку-ку» бить меня не учили, запомни, мешок с дерьмом!

– Возражаю, что ли? – ощерился во весь рот серб. – Англичанин так англичанин… Я на Мадагаскаре в полиции чукчей назвался. И представь, они меня так и записали в виде на жительство – чукча.

– Кто такой – чукча?

– Совсем дурной! – опешил серб. – Народ такой. По берегам русских арктических морей живет, понял?.. Переводится как «человек» в истинном значении… Представляешь, этот человек в пятидесятиградусный мороз бутылку водки из горла выпьет и в сугроб спать укладывается. Наутро ему хоть бы хны… Ни обморожения, ни голова не болит…

– Никогда не слыхал о таком странном народе, – искренне удивился Сарматов.

– Ни хрена себе! – опасливо отодвинулся от него серб. – По-русски чешет, как лишь в косопузой Рязани услышишь, а про чукчей слыхом не слыхивал…

* * *

В кабинете комиссара Королевской полиции Гонконга Корвилла висела тягостная тишина. Метлоу и Крис, удобно устроившись в креслах, молча просматривали свежие газеты и листали глянцевые журналы. Вошедший в кабинет комиссар подошел к ним и, протянув им фотографии араба в бурнусе, сказал:

– Виллу в квадрате четыре одиннадцать купил три года назад он – некий Махмудаль Сафар ибн Абрахим из Йемена. Однако, джентльмены, я сомневаюсь, что это его подлинное имя.

– Основания для сомнений? – спросил Крис.

– Восток многолик, поверьте моему полицейскому опыту, сэр, перед европейцами он редко пользуется своим подлинным лицом, – ответил Корвилл. – В досье Королевской полиции ничего предосудительного на этого господина нет. В заявлении о виде на жительство он собственноручно написал, что бежал от репрессий из Йемена.

– Так он бежал или нет? – раздраженно спросил Крис.

Проигнорировав его вопрос, Корвилл подошел к рабочему столу и, включив компьютер, вставил в него диск.

– На всякий случай я связался с парнями из МИ-6. Они схватились за голову и вот что сегодня прислали с диппочтой.

Компьютер выдал фотографию того же человека, что и на фотографии из полицейского досье.

– Узнаете, джентльмены? – спросил Корвилл, рукой подзывая обоих к своему столу.

– Одно и то же лицо, – согласился подошедший Крис и вопросительно посмотрел на Метлоу.

– Без сомнений, – подтвердил тот, вглядываясь в экран монитора. – Без сомнений и то, что последний раз я разговаривал с этим господином в ночь с восьмого на девятое мая тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года…

– В ночь, когда русские диверсанты ликвидировали афганское коалиционное правительство! – поморщился, как от зубной боли, Крис.

– Да, сэр. Тогда этот господин выступал в роли благообразного эфенди, сторонника американского присутствия в Афганистане. Но вот что странно: тогда, несмотря на все мои старания, эфенди уклонился от прямого ответа на вопрос, кого в Афганистане он представляет.

– А вот, джентльмены, что знают о нем в МИ-6, – продолжил Корвилл.

На мониторе появился текст:

«Махмуд аль Сафар ибн Абрахим, гражданин Южного Йемена, он же гражданин Пакистана Абд аль Сафар ибн Исмаил, он же гражданин Ливии Абду аль Салим ибн Муамар. Настоящее имя и национальность – неизвестны. Представляет крайне экстремистское течение неизвестного толка. Владеет языками: английским, арабским, русским, дари. С 1981 года разыскивается спецслужбами Турции, Италии, Израиля, Греции, Франции. При задержании, не задумываясь, применяет оружие. В настоящее время местонахождение не установлено».

Корвилл снова нажал клавишу:

«С 1972 г. фигурант состоял в радикальной террористической организации „Черный февраль“, осуществившей ряд терактов в Европе и на Ближнем Востоке. В 1973 г. участвовал в войне Судного дня против Израиля. В 1978 году на Ближнем Востоке под агентурной кличкой Дервиш прошел террористическую подготовку под руководством офицеров разведки ГДР Штази. В 1979–1988 гг. участвовал в ряде террористических акций на территории Израиля, Ливана, Иордании и Афганистана против функционеров правительств Кармаля и Наджибуллы.

С 1977 г. Дервиш поддерживает контакты с радикальной организацией «Чистильщики». Подробности контактов неизвестны, но есть основания считать, что он принимал участие в ряде терактов, осуществленных этой организацией. Английская разведка располагает информацией, что Дервиш неоднократно посещал СССР по фальшивым документам и имел контакты с мусульманскими и коммунистическими лидерами Средней Азии и Кавказа. Содержание контактов – неизвестно. В те же годы Дервиш посещал США, Францию, Египет, Ирак, Саудовскую Аравию. Цели посещений и контакты – неизвестны, но есть основания полагать, что с 1983-го по 1987 г. Дервиш руководил подготовкой террористических актов против ядерных объектов на территории СССР. Теракты не состоялись по неизвестным причинам».

– Ну что, Джордж, что-то прояснилось для тебя? – спросил Корвилл.

Тот утвердительно кивнул.

– У серьезного душегуба в руках, полковник, твой агент, – растерянно протянул Крис, бросив взгляд на Метлоу.

– Этот монах никогда ничьим агентом не будет, – отрезал Метлоу. – Он, на свой страх и риск, помогает нам, сэр, обнаружить сатанинскую фабрику. Молю бога, чтобы с ним не случилось ничего дурного.

– Только одна фабрика представляет интерес для ЦРУ, полковник, – сухо напомнил шеф.

– Но разве секта «Кара ислаими», связанная с этой фабрикой, не должна являться объектом нашего внимания? – удивился Метлоу.

– Этот вопрос требует согласования с Ленгли, – уклонился от прямого ответа Крис.

У Метлоу и Корвилла вытянулись лица.

– Но он уже у них, – напомнил Корвилл. – Неужели ЦРУ откажется от того, что само плывет в руки?

– Я не уверен, что мистические восточные секты интересуют американских налогоплательщиков, мистер Корвилл, – сухо парировал Крис. – Кстати, у Королевской полиции Гонконга есть все основания разгромить штаб-квартиру секты под предлогом, что в ней укрываются международный террорист и по крайней мере один убийца.

– Мы уже взяли виллу под контроль, сэр, – сухо ответил Корвилл и нажал клавишу видеомагнитофона. – Не найдется ли на этой кассете знакомых вам лиц среди людей, посетивших Дервиша в последние два дня?

Просмотрев несколько минут дерганую видеосъемку, Крис встал и, сделав знак Метлоу следовать за ним, хмуро бросил Корвиллу, направляясь к выходу:

– На пленке только арабы… Они меня не интересуют.

– Но, ввиду переплетения ваших и наших интересов, я хотел бы согласовать детали операции, – растерянно сказал ему в спину Корвилл.

– Какой операции, мистер Корвилл? – резко развернулся Крис.

– Операции по раскрытию и уничтожению фабрики суррогатного мумие и предполагаемой базы секты.

– С чего вы взяли, мистер Корвилл, что секта имеет отношение к фабрике в джунглях?

– Очень много косвенных доказательств тому, сэр, – поспешил на помощь Корвиллу Метлоу.

Шеф хлопнул его по плечу.

– Операция ЦРУ на территории других государств на основании косвенных доказательств накануне президентских выборов?.. Представляешь гвалт в ООН и в американской прессе?

– Да, сэр, – кивнул Метлоу. – Как и то, что «ассасин-самопожертвователь в обнимку с атомной бомбой – в кошмарном сне не приснится». Твои слова, Крис, – напомнил он.

– То лишь смутное предположение, Джордж, о котором я начинаю сожалеть.

– Сто чертей, джентльмены!.. Разве не налицо связь секты с международным террористом, разыскиваемым полицией многих стран? – недоуменно спросил Корвилл.

– Это требует доказательств, – прервал его шеф.

– Ты не досмотрел кассету, Крис, – показал Метлоу на видеомагнитофон. – Доказательства есть…

– Шутишь, полковник?

– Если бы…

Снова пошли дерганые кадры, зафиксировавшие арабов, входящих в виллу Дервиша и выходящих из нее. На одном из кадров Метлоу остановил изображение и показал на человека с тележкой ананасов.

– Каракурт, – шепнул он шефу на ухо.

– Ты с ума сошел!!! – резко отстранился тот.

– Признаться, я ждал его появления на вилле Дервиша, – шепотом сказал Метлоу и обратился к Корвиллу: – Прости, Рич, но нам надо пообщаться тет-а-тет…

– Валяйте! – бросил раздосадованный Корвилл, покидая кабинет.

– Чем ты еще хочешь меня оглушить? – пылая нездоровым румянцем на щеках, спросил Метлоу шеф, когда закрылась за Корвиллом дверь.

– Только тем, что члены сатанинской секты «Кара ислаими» с помощью ЦРУ внедрены в ядерные центры Пакистана и бог еще знает куда. Я чувствовал, что грязный Каракурт стоял за спиной афганской камарильи, которую в пух и прах разнесли русские спецназовцы, но я не знал, что за ним стоит еще и секта. Несмотря на мои предупреждения, Крис, большие парни в Ленгли недооценили этого «пакистанского друга». У него по крайней мере четыре лица. Но, к сожалению, я пока так и не понял, какое из них основное…

Шеф растерянно смотрел на Метлоу.

– Хочешь сказать, что не надо жалеть о бойне, которую устроил в афганском кишлаке твой русский? – шепотом спросил он. – Так?..

– Так, сэр, – твердо ответил Метлоу. – Уверен, КГБ был лучше нас осведомлен о подлинной физиономии будущего афганского правительства, состоявшего из фанатиков «Кара ислаими».

– На чем основана твоя уверенность, полковник?

– Достаточно того, что они пошли на крайне рискованную операцию и поручили ее своей лучшей группе.

– Не вяжется, Джордж… Русскому был дан приказ на твой захват…

– Дан, скорее всего, для того, чтобы скрыть подлинную цель их операции.

– Это в их стиле, – нехотя согласился Крис и, вытерев испарину на лбу, вопросительно посмотрел на Метлоу.

– Работающий на КГБ и на нас двойной агент Каракурт, замкнутый разведкой Пакистана на ядерной программе, плюс международный исламский террорист Дервиш, плюс ассасин Юсуф – это слишком серьезно, Крис, – сказал тот.

– Слишком серьезно, – кивнул шеф. – Но ты должен понимать, что дальнейшие наши действия я должен согласовать с Ленгли. А ты, полковник, немедленно организуй наружное наблюдение за «святой» троицей. Мне надо знать их контакты в Гонконге. Все, включая контакты на улице «Красных фонарей». И держи меня в курсе всего, что касается русского.

– Да, сэр! – отозвался Метлоу.

– Легко сказать – организовать здесь наружку, – чертыхнулся Метлоу, когда шеф покинул кабинет, а в своем кресле вновь воцарился комиссар Корвилл.

– Мои люди возьмут заботу о вашем «пакистанском друге» на себя, Джордж, но им придется расшифровать его.

– Этого нельзя допустить ни под каким предлогом. Запомни это!

– Большая политика?..

– И поверь – большое дерьмо! – хмуро подтвердил Метлоу.

Гонконг

17 декабря 1991 года

Синяя галогеновая лампа мертвым мерцающим светом освещала бункер. Спящие на бетонном полу стонущие, храпящие, заходящиеся в утробном кашле люди и спертый воздух придавали грязному зиндану сходство с преисподней. Крыса Маруська время от времени высовывала усатую мордочку из-под мышки Сарматова и, настороженно покрутив ею во все стороны, брезгливо фыркала и снова пряталась под рукой у человека.

Громила, тот, которого серб назвал «потрошителем из Германии», соскользнул с матраца и стал осторожно подбираться к Сарматову. Он уже занес руку, чтобы всадить узкую длинную заточку в горло спящему, но в воздухе мелькнула тень, и «потрошитель» с диким воплем закрутился на месте, пытаясь отодрать от перекошенного лица разъяренную Маруську. Проснувшиеся громилы не торопились прийти к нему на помощь. Сарматов, увидев рядом с топчаном заточку, зашелся в хохоте.

– Ну, даешь, Маруська! – отодрав крысу от окровавленного носа «потрошителя», сказал он сквозь смех. – Фриц – можно сказать, белобрысая бестия, а ты ему арийскую фотографию портить!..

Китаец Ли Фан, проснувшийся позже других, оценив ситуацию, вскочил, как подброшенный пружиной, и отбросил «потрошителя» на середину бункера. Он уже занес сжатые в замок ладони над бугристым черепом жертвы, но Сарматов остановил его:

– Не надо. Пусть живет, вонючий хорек…

– Зачем ему жить? – удивился китаец.

– Не знаю, Фан. Но… зло не лечат злом.

Подумав, китаец согласно кивнул:

– Так же говорил великий учитель Конфуций.

Однако продолжить сон обитателям бункера не удалось – неожиданно распахнулась дверь, и туда ворвались вооруженные арабы. Они бесцеремонно вытолкали всех в предрассветный прогулочный дворик. Последним, с Маруськой на плече, вышел Сарматов. Арабы держали его под прицелами автоматов, но старались не приближаться.

* * *

Маленький Чжан, китаец-полицейский, замаскировавшийся с видеокамерой на склоне, примыкающем к вилле, вел непрерывную съемку длиннофокусным трансфокатором.

– Мистер Бейли, – оторвавшись от камеры, шепнул он храпящему рядом Рыжему Бейли, – там монах, мистер Бейли. Он почему-то с крысой на плече…

– Какой монах?.. С какой крысой? – сонно откликнулся тот.

– Монах, который дрался с вами на полицейском катере, а потом сбежал с пристани.

– Если ты не ошибся, Маленький Чжан, то с шефа бутылка виски… Только он не монах, а всего лишь пациент монастыря в одежде послушника! – вмиг проснулся Бейли. – Снимай, парень! Снимай крупным планом, чтобы потом каждую морду опознать можно было. А я пока разбужу мистера Корвилла, – добавил он, поднося к губам трубку мобильной связи.

Через некоторое время вплотную к воротам виллы подкатил рефрижератор, и арабы стали загонять громил в его длинный, как туннель, кузов. Понимая, что арабы стрелять не осмелятся, громилы в яростной потасовке оттеснили их и заняли круговую оборону у дверей рефрижератора.

– Иглу!.. Иглу!.. Иглу!.. – орали они, и громче всех звучал голос трясущегося в ломке серба по кличке Ржавая Сука.

Из виллы показался разъяренный Махмуд.

– У вас только два выхода, грязные христианские свиньи! – крикнул он. – Или работа в джунглях и куча денег, или вонючая тюрьма Гонконга, из которой вас выдадут вашим странам. Выбирайте.

– Иглу!.. Иглу!.. Иглу!.. – еще громче завопили громилы.

Махмуд махнул рукой, и на пороге виллы появился доктор Юсуф. Пожилой араб нес за ним поднос со шприцами.

Обрадованные громилы, кроме Ли Фана и Сарматова, выстроились в очередь, и Юсуф по очереди сделал им долгожданные инъекции.

– Брат Юсуф, почему ты не посадил на иглу русского? – с раздражением спросил Махмуд. – Не может быть, чтобы бесстрашный воин Черной Кали испугался какой-то мерзкой крысы!..

– Предоставляю сделать это тебе, брат Махмуд, – смиренно ответил тот.

По знаку Махмуда к Сарматову бросились несколько арабов. Двое из них, напоровшись на его молниеносные удары, с воплями покатились по асфальту. Остальные отпрянули и вскинули автоматы. Их свирепые лица не сулили Сарматову ничего хорошего.

– Не стрелять! Прочь, прочь, ублюдки! – закричал на них Юсуф и повернул искаженное яростью лицо к Махмуду: – Если ты и твои бандиты еще раз сунете свои длинные носы в мои дела, то будете иметь дело со Старцами Горы. Последний раз предупреждаю тебя, брат Махмуд…

– Хорошо, брат Юсуф, – сквозь зубы процедил тот и крикнул что-то арабам. Те, как цепные псы, бросились на громил.

Под их ударами размякшие после дозы узники безропотно полезли в рефрижератор. Последним скрылся в его чреве Сарматов. Охранники торопливо закрыли дверь, и, как только доктор Юсуф занял место в кабине, рефрижератор сразу же покинул территорию виллы.

Проводив его хмурым взглядом, Махмуд направился в дом. В холле он столкнулся с взволнованным молодым арабом.

– Брат Махмуд, – затараторил тот. – Я запеленговал радиопереговоры… Совсем близко, брат Махмуд. Клянусь Аллахом!..

– Ну и что? – раздраженно отмахнулся Махмуд.

– Переговоры шли на полицейской частоте… В них упоминался доктор Юсуф и…

– Еще кто? – схватил его за грудки побледневший Махмуд.

– Какой-то Джон…

– Джон?.. Ты не ошибся, брат Надир? – переспросил Махмуд.

– Нет, не ошибся… Еще они упоминали о каком-то Дервише и Каракурте…

– Иди к себе и слушай дальше, брат Надир, и никому ни слова.

– Слушаю и повинуюсь, брат Махмуд! – поклонился тот и скрылся в одной из боковых комнат.

– Да свершится то, что должно свершиться! – процедил сквозь зубы Махмуд и, подняв глаза, встретился с жестким взглядом Али-хана, стоящего у балюстрады второго этажа.

– Брат Махмуд, немедленно приступай к эвакуации штаб-квартиры, – приказал Али-хан. – Уничтожьте шифры, компьютерные дискеты и все документы. Через час от штаб-квартиры должны остаться лишь головешки…

– Слушаю и повинуюсь! – подавив растерянность, смиренно уронил Махмуд.

* * *

В кабинете Корвилла зазвонил телефон. Послушав, комиссар повернулся к Метлоу:

– Звонит Рыжий Бейли. В квадрате четыре одиннадцать горит.

– Что горит?! – в нехорошем предчувствии вскинулся тот.

– Вилла Дервиша… Похоже, облили бензином и подожгли. Мои копы сейчас там под видом пожарных, но дом пуст. Сукины дети улизнули, Джордж. По-видимому, через канализационные трубы, проходящие под виллой.

– Серьезный у нас противник, – ничуть не удивившись, констатировал Метлоу. – Тысячелетний опыт конспирации, учись, Рич…

– Насколько я понимаю, единственная ниточка, которая теперь может вывести нас на них, – это рефрижератор, в котором едет Джон. Нам остается ждать новых сигналов от Джона.

– Но нас еще интересуют «торговец ананасами» и Дервиш. Они-то где?

Корвилл бросил удивленный взгляд и схватился за телефон:

– Прикажу копам прочесать все рынки города. По крайней мере, может, возьмем «торговца ананасами»…

– Вот этого делать не надо! – повысил голос Метлоу. – Едва они что-то почувствуют, как снова спрячут концы в воду. А «торговца ананасами», уверен, уже нет в Гонконге, но он от меня теперь никуда не денется.

– Пожалуй, ты прав, будем пасти рефрижератор, – согласился Корвилл.

Сигнал от Сарматова поступил буквально через несколько минут. Корвилл послушал и передал трубку Метлоу:

– Опять твой офицер.

– Алло!.. Что случилось, Стив? – спросил тот. – Где, ты говоришь, их выгрузили? В порту? И сигналы идут из квадрата четыре. Понял. Продолжайте слушать, капитан.

– Приказываю стянуть все наличные силы в порт. Сознаюсь, мне не терпится скорее прихлопнуть эту шайку.

– У каждого уходящего из порта корабля где-то есть конечная точка плавания, – покачал головой Метлоу. – Если сейчас устроить в порту облаву, то эту точку мы с тобой никогда не узнаем.

– Но не сидеть же сложа руки! – возмутился Корвилл.

– Сидеть! – жестко ответил Метлоу. – Сидеть и терпеливо ждать, как когда-то наш взвод сидел в камбоджийских болотах под Стынгтраенгом.

– Ты не меняешься, Джордж, – улыбнулся Корвилл. – А я, признаться, до сих пор вижу во снах те проклятые камбоджийские хляби.

– Люди, как панцирь черепахи, всегда все свое носят в себе, во снах и в своей потаенной памяти, – ответил Метлоу. – Иначе, Рич, свихнуться можно в нашем взбесившемся мире.

* * *

Низкие облака лохматыми космами пластались над морским простором. Порой они опускались так низко, что цеплялись за косой парус джонки. На ее бамбуковой мачте непрерывно крутилась антенна локатора, тщательно замаскированная переплетением веревок, кусков джутовых циновок и связками вяленой рыбы. Утлое на вид суденышко, помимо паруса оснащенное еще и мощным двигателем, ревущим под настилом из грубых досок, ходко прорезало волны. Посреди джонки возвышалось крытое брезентом некое подобие китайской фанзы, с радиоантенной на крыше. Через открытую дверь «фанзы» виднелись хлопочущие по хозяйству молодые китаянки. Из-за их юбок выглядывали любопытные детские рожицы с блестящими раскосыми глазенками. Но стоило Сарматову повернуть лицо в их сторону, как они моментально прятались за мамашами. Старый китаец с пергаментным лицом, стоя у штурвала, вслушивался в рокот двигателя и, по-видимому, не доверяя экрану локатора, напряженно всматривался в волны. Он искусно обходил рыболовецкие сейнеры и джонки, попадающиеся навстречу. Порой из тумана, совсем рядом с их хрупким суденышком, возникали стальные борта огромных океанских кораблей – танкеров и сухогрузов. На борту одного из них серб Станко Рубич по прозвищу Ржавая Сука громко прочитал по-русски: «Капитан Чирсков». С корабля под непритязательный перебор гитарных струн рвалась надрывная русская песня:

По обрыву по-над пропастью я коней нагайкою стегаю…

Что-то воздуха мне мало! Умираю. Умираю…

Хриплый голос певца и трагические слова его песни показались Сарматову очень знакомыми. Где и когда он их слышал?.. Но, сколько он ни напрягал память, вспомнить так и не смог.

– В Россию топает, во Владивосток, – кивнул вслед удаляющемуся сухогрузу серб.

– Что такое Владивосток? – с непонятным ему самому волнением спросил Сарматов.

– Город на русском Дальнем Востоке. Красивый, на сопках весь…

– Кажется, – сморщил от напряжения лоб Сарматов, – что-то я слышал об этом городе… И песню эту где-то слышал…

– Коли кажется, перекрестись, – ухмыльнулся серб. – А песня эта – известного русского шансонье. Он очень популярен и у нас в Сербии.

«Капитан Чирсков» послал кому-то три простуженных гудка и, как мифический «Летучий голландец», растворился в тумане. А Сарматов еще долго ощущал дрожь в груди и непонятную грусть, как после ухода самого близкого человека.

Через несколько часов хода туман рассеялся, и усилилась болтанка. Ни силуэта корабля на горизонте, ни косого паруса джонки. Только волны, волны… Волны да черные альбатросы, длинными узкими крыльями прорезающие растрепанные облака. Сарматов, стоя с крысой на плече у борта, провожал птиц тоскливым взглядом. У его ног, под дырявым брезентовым навесом, спали вповалку принявшие очередную дозу громилы. К нему подсел китаец Ли Фан.

– Через минуту боя с тобой, Джон, я понял, что у тебя был очень хороший сенсей. Сколько лет ты учился у него? – спросил он, отмахнувшись от арабов-охранников, требующих, чтобы он вернулся на место.

– С чего это ты взял?

– Ли Фан с детства учился искусству боя в синтоистском монастыре «Трех монахов» на Формозе, но не постиг и половины того, чем владеешь ты.

– Возможно, и я с детства учился искусству боя, но я совсем не помню детства, Фан.

– Не помнишь? – вытаращился китаец. – Тот, кто не помнит детства, не становится человеком, говорили мои родители…

– Наверное, они правы, Фан.

– По закону волчьей стаи, – кивнул тот на храпящих громил, – ты должен был убить борова, немца и меня, но ты оставил нас жить. Фан не понимает: почему?

– Я не признаю законов волчьей стаи.

Китаец скептически хмыкнул.

– Я два года лечился у сенсея Осиры-сан не для того, чтобы убивать, можешь ты это понять? – рассердился Сарматов.

– О-о-о!.. – с удивлением отстранился тот. – Старый бродячий самурай Осира-сан, последний хранитель секретов классического карате! Но, прости мое любопытство, от какой болезни он лечил тебя?

– Я потерял память.

– Понимаю… Автокатастрофа?

– Нет. Говорят, что был ранен на какой-то войне.

– Амнезия в результате контузии, – догадался китаец. – На войне такое случается, я знаю. Фан тоже воевал в Камбодже…

– Мы уже двое суток в море, – оглядел горизонт Сарматов. – Не знаешь, куда нас везут арабы?

– Работать в джунглях на какой-то фабрике. Говорят, будут много платить, но, возможно, и обманут.

– Тебе нужны деньги?

– С деньгами и в аду не пропадешь, – усмехнулся Фан и кивнул на спящих: – Этим свиньям деньги нужны на наркотики, а мне – чтобы снова стать свободным.

– Ты не свободен?

Китаец проводил взглядом пролетевшего над суденышком альбатроса и вздохнул:

– Я профессиональный боец карате… Триада Гонконга поставила на мои бои в стиле «дзесинмон» несколько миллионов долларов, но в самый последний момент они приказали мне драться не по правилам. Я подумал: «Тигр бережет свою шкуру, человек – имя». Я отказался драться не по правилам. Боссы триады потребовали от меня всю затраченную ими сумму. Я не смог выплатить ее, и они продали меня в рабство к арабам.

– Почему бы тебе не послать в задницу и арабов, и триаду?..

Ли Фан покачал головой:

– Они убьют на Формозе мою семью – жену и двух моих крошек-дочерей… От них нигде не спрячешься. К тому же они повесили на меня убийство нескольких полицейских, к которому я не имею никакого отношения, но никогда не смогу доказать этого.

– Их тоже продали арабам? – кивнул Сарматов на спящих громил.

– Эти задолжали триаде за наркотики и вовремя не расплатились.

– Что вам надо было от меня в бункере? – скосил на него глаза Сарматов.

– Подчинить тебя, – удивился наивности его вопроса китаец. – Но ты оказался сильнее, и теперь мы подчиняемся тебе.

– Почему мне?..

– Если уж укрываться от дождя, то под большим деревом, – меланхолически пожал плечами китаец. – Любому стаду нужен пастух…

– Но из меня не получится вожак волчьей стаи.

– Пляши, когда все пляшут, – покачал головой китаец. – Сильный всегда помыкает слабым. Разве не этому учил тебя бродячий самурай Осира?..

– Плохо ты Осиру и меня знаешь!..

– У тебя нет памяти, значит, и ты себя не знаешь…

– Возможно, так, – согласился Сарматов.

На какое-то время облака над штормовым простором рассеялись, и слева по курсу возник островок, поросший высокими тропическими деревьями.

– Как называется этот остров? – спросил Сарматов.

– Думаю, что это один из островов архипелага Спратли. Его никак не могут поделить между собой вьетнамцы и континентальные китайцы.

– Почему?..

– Говорят, что русские геологи нашли на островах нефть. А там, где нефть, там и кровь.

Зайдя к островку с подветренной стороны, старик-рулевой застопорил двигатель и что-то крикнул арабам. Те мгновенно бросились к бортам джонки и стали вглядываться в глубину.

* * *

Дежурный офицер в резиденции ЦРУ в Гонконге с изумлением глядел на карту, потом схватился за телефон.

– Сэр! – закричал он в трубку. – Я отказываюсь верить, сэр… Сигнал от Джона получен из архипелага Спратли. Архипелаг контролируется вьетконговцами и красными китайцами… Нет, я ничего не перепутал, сэр… Нет, сэр, наши радары не засекают в этом районе каких-либо иных целей… Слушаюсь, сэр…

В гостиничном номере Метлоу опустил на рычаг трубку и повернулся к склонившемуся над стаканом с виски Корвиллу.

– Рич, сигнал от Джона поступил из архипелага Спратли.

– Говорю тебе, вьетконговцы замешаны в деле с сатанинской фабрикой, – отозвался тот. – От косоглазых любой пакости можно ждать…

– У тебя застарелый вьетнамский синдром, мистер Корвилл, – остудил его Метлоу. – От Спратли до берегов Вьетнама и континентального Китая – открытое штормовое море. Пересечь его можно лишь на корабле, но спутники не засекают в том районе больших целей. Можно на самолете, но наша радиоразведка отслеживала его движение по морю на каком-то быстроходном плавсредстве.

– Хоть режь меня, но без участия вьетконговцев здесь не обошлось! – нехотя согласился Корвилл.

* * *

Арабы на корме джонки возбужденно затараторили – морская пучина за бортом внезапно вскипела бурунами, и из них, как невиданное морское чудовище, появилась черная рубка подводной лодки. Дизельная субмарина, со спаренными крупнокалиберными пулеметами на носу и без знаков государственной принадлежности, всплыла в нескольких десятках метров от джонки. Не успела с палубы субмарины скатиться вода, как из ее чрева появились одетые в бурнусы вооруженные люди.

– Арабы! – со злостью сплюнул серб. – От шелудивых псов всегда лишь одно дерьмо! Из глаз мед с молоком, а за пазухой кривой ятаган по твои яйца.

По команде с субмарины джонка подошла вплотную к ее покатому, покрытому толстым слоем резины борту.

На джонку полетели какие-то упакованные в пластик пакеты. После того как все было перегружено, арабы стали прикладами и пинками перегонять на субмарину перепуганных громил. Но те ни в какую не хотели покидать борт джонки. Даже очередь из пулемета над их головами не прибавила им решимости. Положение спас Сарматов. Прижав к груди крысу, он первым прыгнул на палубу субмарины. Подчиняясь закону стаи, громилы прыгнули за вожаком. Как только последний из них оказался на палубе субмарины, джонка сразу отвалила от ее борта. Арабы стали подталкивать громил к люку, ведущему во чрево подводной лодки, но те шарахались от него как черти от ладана.

По кивку Сарматова первым полез в люк Ли Фан. За ним, с видом обреченных на заклание, потянулись и остальные громилы. Хуже всего пришлось «борову» – его брюхо никак не втискивалось в узкий люк. Здоровенный араб, под смех соплеменников, прыгнул ему на плечи, и «боров» с диким ревом провалился в чрево субмарины. Когда очередь дошла до Сарматова, тот же араб попытался сбить с его плеча крысу, но, получив удар ногой в промежность, сполз по борту в набегающие волны. Вскипев от ярости, остальные арабы направили на Сарматова короткоствольные «АКСу». Однако в это время из рубки показалась голова доктора Юсуфа. Он что-то крикнул арабам, и те, опустив оружие, расступились перед Сарматовым. Так, с крысой на плече, он и спустился в чрево субмарины.

Задраив люки, черная подводная лодка сразу же погрузилась в пучину. В сгущающихся сумерках уже через несколько минут ничто не напоминало о ней.

Гонконг

25 декабря 1991 года

Из радиорубки офиса ЦРУ дежурный офицер Стив Стоун доложил полковнику Метлоу по телефону мобильной связи:

– Сэр, Джон больше суток не обнаруживает себя… Сигнал оборвался внезапно. Два дня назад в районе архипелага Спратли космическая разведка засекла дизельную подводную лодку. Определить ее принадлежность какому-либо государству не удалось… О'кей, мистер Метлоу, как только от Джона поступит сигнал, я немедленно сообщу вам… Желаю хорошо провести вечер, сэр.

Положив трубку, офицер подошел к карте Юго-Восточной Азии и, ткнув указкой в архипелаг Спратли, спросил молодого офицера, сидящего перед экраном компьютера:

– Лейтенант, уточни время пребывания субмарины в этой точке.

– С девятнадцати четырнадцати до девятнадцати двадцати семи, – доложил офицер.

– И последний сигнал от Джона получен из этого района тоже в девятнадцать четырнадцать. Не находишь это странным, лейтенант?

– Более чем, – ответил тот.

– Ты вчера дежурил… Не было ли информации о других объектах в этом районе в то же время?

– Какая-то крохотулинка, по размерам джонка, крутилась там, сэр… Но джонка не может представлять угрозу национальной безопасности Соединенных Штатов, поэтому я счел возможным не докладывать о ней.

– Ты болван, Бобби! – заорал Стив Стоун и схватился за мобильный телефон. – Мистер Метлоу, – взволнованно сказал он в трубку. – Где вы сейчас находитесь? В китайском ресторане «Золотые ирисы»?.. Очень срочно, сэр… Не по телефону, сэр… Выезжаю, сэр…

* * *

Крис с явным удовольствием рассматривал выдержанный в глубоких золотисто-вишневых тонах интерьер старинного китайского ресторана: отполированные фигурки обезьян на резных сандаловых колоннах, ниспадающие драпировки с золотой бахромой и кистями, массивные шандалы для свечей и золотые бумажные шары светильников над низкими лакированными столиками. В такт тихой восточной музыке по залу бесшумно скользили вышколенные официантки-китаянки с загадочными улыбками на фарфоровых лицах.

Одну из стен ресторанного зала занимал аквариум. Перед ним на невысоком подиуме расположились три молодые китаянки с лютнями. За их спинами выплывали из таинственно мерцающих водорослей золотые вуалехвосты. Уткнувшись в стекло, они большими круглыми глазами вглядывались в зал. Но вот среди водорослей мелькнула тень какой-то большой рыбы. Вуалехвосты в панике бросились в таинственный сумрак водорослей. Злая рыбина несколько секунд буравила посетителей маленькими глазками, потом, подняв со дна песок, стремительно скрылась в мерцающей мгле.

– Может, заказать джаз? – кивнув на китаянок с лютнями, на правах хозяина предложил Рич Корвилл изрядно захмелевшему Крису.

– Уволь, Рич! – отмахнулся тот. – Джаз – для Штатов, а для Востока – музыка Востока. Согласен, Джордж? – дружески толкнул он Метлоу, беспокойно поглядывающего на напольные часы, украшенные золотой фигурой Гессер-хана.

– Моей первой книжкой в детстве была «Волшебная лампа Аладдина», – размягченно сказал Крис. – С тех пор грешен, джентльмены, я просто влюбился в Восток. Люблю его со всеми достоинствами и недостатками, ибо недостатки, джентльмены, – суть его достоинств…

– Трудно возразить, Крис, – усмехнулся Метлоу.

Отхлебнув из изящной чашечки теплого сакэ, шеф снова повернулся к Метлоу:

– Джордж, а что ты думаешь о достоинствах сей жемчужины планеты?

– Согласен, шеф, что они продолжение его недостатков, но мне, признаться, и то и другое осточертело. Я бы с удовольствием перевелся в Европу…

– О, вот и недремлющее космическое око ЦРУ на Востоке! – уходя от ответа, шеф показал на появившегося в зале Стива Стоуна.

– Есть проблемы, капитан? – нетерпеливо поднялся ему навстречу Метлоу.

– Подожди, Джордж, – потянулся к Стиву с чашкой сакэ Крис. – Сначала это горячее пойло, а потом о проблемах.

– Я на службе и за рулем, – смутился капитан.

– За рулем никак нельзя, – согласился Крис и расхохотался: – А за столом можно. Пей, парень… Мы с тобой богатые и нахальные янки. Плевали мы на всех на свете!..

Капитан нехотя опрокинул чашку в рот и брезгливо поморщился.

– Так в чем проблема, Стив? – нетерпеливо спросил Метлоу.

Тот подозрительно оглядел зал:

– Может, выйдем на воздух, господа?.. Проблема крайне деликатная…

– В этом зале можно обсуждать любую проблему, – успокоил его Корвилл. – Здесь прослушки нет…

– Сэр, – обратился к Метлоу Стив, – последний сигнал от агента Зет получен двадцать третьего в девятнадцать четырнадцать. Минута в минуту в этой точке космическая разведка засекла неопознанную субмарину и…

– Что еще? – жестко спросил Метлоу.

– И… и малую цель, напоминающую китайскую джонку.

– Почему мне о ней не доложили, капитан?

– Дежурный офицер решил, что джонка не представляет угрозы для национальной безопасности Штатов, сэр.

– Объявите ему о служебном несоответствии. Субмарина имела контакт с малой целью?

– Да, сэр. После тринадцатиминутного контакта с малой целью субмарина ушла под воду.

– А джонка? – заинтересовался Корвилл. – Надеюсь, вы догадались взять ее под наблюдение?

– Я связался с английским фрегатом, барражирующим в районе островов архипелага Спратли, сэр. Радары фрегата тоже засекли в этой точке рандеву неопознанной субмарины и джонки… Они еще некоторое время контролировали курс джонки, пока она не затерялась в прибрежных водах среди других малых объектов… Но не все с этой джонкой понятно, джентльмены…

– Что непонятно? – протрезвевшим голосом спросил Крис.

– Парусная скорлупка перемещалась почти со скоростью пограничного катера – сорок узлов в час, сэр. И еще: она за несколько миль обнаруживала в штормовом море пограничные суда и уходила с их курса, явно уклоняясь от встреч.

– Это как раз понятно, – усмехнулся Корвилл. – Триада драпирует под джонки небольшие суда с мощными моторами и устанавливает на них локаторы. Кроме того, китайцы-контрабандисты знают прибрежную зону вплоть до индийских вод как свои пять пальцев.

– Направление курса джонки? – поинтересовался Метлоу.

– На фрегате утверждают, что она, безусловно, направляется в Гонконг.

– Сколько ей понадобится времени, чтобы дойти до Гонконга? – вмешался в разговор шеф.

– К утру джонка войдет в пределы королевских колониальных вод, сэр.

Шеф пристально посмотрел на Корвилла.

– У Королевской полиции, комиссар Корвилл, нет желания поближе познакомиться с этой «малой целью»? – спросил он и многозначительно добавил: – Э-э-э… где-нибудь в штормовом море, подальше от любопытных глаз…

– Это мой долг, сэр, – ответил, поднимаясь, Корвилл.

– В таком случае обсуждение достоинств Востока отложим до следующего раза, джентльмены, – поднялся вслед за ним Крис. – Надеюсь, комиссар, знакомство будет для вас интересным…

– Шеф, разрешите и мне присутствовать при этом знакомстве? – обратился к нему Метлоу.

– Но только в качестве частного лица, так сказать, гостя комиссара Корвилла, и не более, – решительно ответил тот.

Золотые рыбы, грациозно шевеля длинными плавниками, удивленно смотрели вслед троим европейцам, стремительно покидающим зал. Но вдруг среди рыб возникла паника, и едва они успели укрыться в мерцающей мгле, как из водорослей вновь выплыла та же большая и злая рыба. Одна из китаянок взмахнула перед ее мордой платком, и она, подняв завесу из песка, метнулась назад в водоросли.

Южно-Китайское море

26 декабря 1991 года

В рассветном море штормовые волны болтают, как щепку, фрегат под английским флагом. В напряженном ожидании крутятся его локаторные антенны, а в штурманской рубке не сводят глаз с мерцающих зеленых экранов моряки. Наконец один из них воскликнул, обращаясь к офицеру:

– Сэр, похоже, это то, что нам надо!..

– Цель на экран! – приказал офицер.

Локаторная проекция морской поверхности перешла на громадный настенный экран.

– Вот она, – показал моряк на скоростную малую цель, огибающую береговой выступ небольшого островка.

Оценив ее, офицер прильнул к микрофону рации.

– Мистер Корвилл, – сказал он, – на траверзе острова Белых Хризантем, в полусотне кабельтовых от нас, крутая малая цель. Кажется, это то, что вы ждете, мистер Корвилл. Скорость тридцать восемь узлов. Постарайтесь подпустить их поближе и накрыть в колониальных территориальных водах. Удачи, мистер Корвилл!..

…Два полицейских бронекатера с крупнокалиберными пулеметами на носу и корме вылетели из-за отвесных скал и на параллельных курсах устремились в открытое море.

На настенной проекции локатора две светящиеся точки под прикрытием береговой линии островка стремительно приближались к малой цели, движущейся вдоль коралловых рифов, с противоположной стороны островка. Внезапно малая цель круто отвернула от коралловых рифов и, увеличивая скорость, устремилась в открытое море.

– Цель обнаружила вас, мистер Корвилл, – не сводя глаз с экрана локатора, сказал в микрофон рации офицер в рубке фрегата. – Сукины дети уходят обратно в нейтральные воды.

– Офицер, а пушки вашей посудины не могли бы отговорить их от этого бесполезного занятия? – прозвучал в рубке бас комиссара Корвилла.

– Вери гуд, мистер Корвилл, – согласился офицер.

Три снаряда, выпущенные из пушек фрегата, легли прямо по курсу джонки. Поняв, что в нейтральные воды под пушками фрегата ей не прорваться, утлая скорлупка заложила немыслимо крутой вираж и метнулась назад к коралловым рифам, но из-за рифов появились серые силуэты полицейских катеров. Один из них отсек джонке путь в узкий проход между рифами, другой полетел прямо на нее.

– Эй, на джонке!.. Комиссар Королевской полиции Корвилл приказывает вам остановиться для досмотра! – прозвучал над волнами усиленный мощными динамиками хриплый бас. – Приказываю остановиться для полицейского досмотра, сукины дети!..

Но джонка и не думала останавливаться. За ее борта в волны полетели дымовые шашки. Под прикрытием дымовой завесы маленькая посудина устремилась в узкую горловину между отвесных скал. Стелющийся дым быстро скрыл ее от катера, стерегущего проход между рифами. Но из дыма внезапно появился серый силуэт, прогремела предупредительная пулеметная очередь. Поняв, что в горловину ей не прорваться, джонка круто развернулась и на полной скорости полетела в лоб катеру, преследующему ее со стороны открытого моря.

– Эй, сукины дети на джонке, стоп машина! Открываю огонь на поражение! – прогремел над волнами голос Корвилла.

Джонка в ответ огрызнулась автоматными и пулеметными очередями. Пули зачмокали по рубке катера и с визгом зарикошетили по его бронированной палубе. Через несколько секунд джонка, поливая свинцом преследователей, пронеслась под его левым бортом и стала уходить в открытую морскую даль.

Рыжий Бейли, выматерившись, бросился на ют, к пулемету. За ним сорвался Маленький Чжан. Но, не добежав двух шагов, Маленький Чжан надломился и ничком опустился на крышку люка машинного отделения.

Оглянувшись на него, Бейли заревел, как разъяренный медведь, и длинной пулеметной очередью сразу из двух стволов разнес в щепки корму джонки. Суденышко обволоклось дымом и закрутилось на месте.

– Не стреляй, Бейли! – заорал Корвилл. – Там дети!.. Может, так сдадутся…

Но не тут-то было… На приближающийся полицейский катер обрушился сплошной град свинца. В ответ Бейли всадил еще одну очередь в ватерлинию крутящейся на месте джонки. Брызги от вспарывающих воду крупнокалиберных пуль залили палубу суденышка, и разом наступила тишина, в которой сквозь шум волн прорвался детский плач и гортанное заунывное пение.

– Выдохлись! – бросил Корвилл Метлоу. – Пока сукины дети не очухались и не выбросили контрабанду за борт, пускаю группу досмотра.

– Плохой знак, Рич, – заметил тот. – Слышишь, по-арабски поют?..

Корвилл зло усмехнулся.

– Пусть поют на любом языке, а копы пусть делают свое дело, – сказал он и приказал капитану подогнать катер вплотную к джонке.

И когда до утлого обезображенного суденышка оставалось метров пятьдесят, море внезапно содрогнулось от взметнувшегося к низким тучам взрыва. Когда он опал, на волнах плавали какие-то ящики, детские игрушки, клочья одежды и множество белых пластиковых пакетов.

– Нелюди! – прорычал Корвилл. – Детей не пожалели!

– Надо посмотреть, может, кто живой остался.

Корвилл безнадежно махнул рукой:

– Ты же знаешь, Джордж, при таком взрыве никого не остается…

Волна подбила к борту всплывший из глубины труп. Пожилой араб с седой бородой и оторванными по колени ногами смотрел в небо и скалился белыми зубами, будто злорадно смеялся над всем миром. Полицейские баграми вытянули его изуродованное тело на палубу.

– Смотри, Джордж! – показал Корвилл на левую ладонь мертвеца, на безымянном пальце которой поблескивал перстень с изображением руки с занесенным кинжалом.

– К сожалению, я оказался прав, – ответил Метлоу. – Чертова «Кара ислаими».

– Что такое «Кара ислаими»? – спросил Корвилл.

– Одна из реликтовых сект средневекового Востока, неожиданно объявившаяся в наше время. Секта профессиональных убийц, Рич.

– Но почему эти сукины дети взорвали себя? За контрабанду им грозил штраф, и не более.

– Думаю, ответ в тех пакетах, – показал на волны Метлоу.

Копы багром подцепили один пакет и вытащили его на палубу. Корвилл, понюхав находящийся в нем брикет с грязно-коричневой массой, ошеломленно воскликнул:

– Оно самое, Джордж, – сатанинское зелье!.. Суррогат мумие…

Тем временем матросы выловили еще один пакет, но в нем оказались не брикеты с грязно-коричневой массой, а обыкновенные стеклянные ампулы с мутноватой жидкостью и без какой-либо маркировки.

– Похоже на какую-то вакцину, – пожал плечами Корвилл. – Ладно, химики в лаборатории разберутся, – сказал он и повернулся к Метлоу.

– Все связалось воедино, Рич, – ответил тот. – Фабрика сатанинского зелья и ее хозяева ассасины, умеющие при малейшей опасности прятать концы в воду. На этот раз в буквальном смысле…

– Связалось, – согласился Корвилл. – Джон Карпентер связал за несколько дней то, на что мы безрезультатно потратили годы. Признаться, Джордж, я бы не прочь выпить с этим парнем на брудершафт.

– Я тоже… Но не стоит обольщаться, Рич. Мы знаем лишь часть «тропы ассасинов» по доставке в Гонконг сатанинского зелья, – откликнулся Метлоу. – Но мы не знаем, где эта тропа начинается. Не знаем даже страну, где свито их паучье гнездо. Во Вьетнаме, Камбодже, Лаосе, где оно?..

– Несмотря на президентские выборы, твоему шефу теперь будет трудно отвертеться от операции по их обезвреживанию, – засмеялся Корвилл.

– Не обольщайся, Рич, – покачал головой Метлоу. – Наверх проходит лишь тот, кто умеет выкрутиться из любой ситуации.

Корвилл понимающе кивнул и с отвращением показал на закипевшее море.

Вынырнувшая из черной пучины стая серых рифовых акул хороводом закружилась вокруг места взрыва. С окровавленными кусками человеческой плоти акулы выскакивали из пучины у самого борта катера и остервенело рвали добычу друг у друга.

Кто-то из копов-китайцев всадил в одну из них очередь из автомата. Акула сначала ушла на глубину, но через несколько секунд всплыла кверху брюхом метрах в пятнадцати от борта катера и тут же была разорвана ее же сородичами на куски.

– Все как и у людей, Джордж, – вздохнул Метлоу. – Чуть споткнешься, свои тут же на куски тебя разорвут…

– Мистер Корвилл, отдайте приказ пришвартоваться к фрегату! – прижимая к себе окровавленного Маленького Чжана, прокричал вышедший из-за рубки Рыжий Бейли. – Парню продырявили живот… До города не довезем, сэр. С фрегата передали, что в их лазарете есть хирург…

– О'кей, дружище! – спохватился Корвилл. – Уж кому жить, так это Маленькому Чжану.

Обойдя стороной место взрыва, катер на полной скорости полетел к барражирующему вдалеке фрегату. А за его кормой продолжалось омерзительное акулье пиршество…

Сиамский залив

28 декабря 1991 года

От скрипа ржавых шпангоутов давно отслужившей свой срок субмарины, прерывистого стука разболтанных клапанов в машинном отделении, свиста пара в проходящих через отсек трубах и горизонтальной болтанки сводило скулы, а к горлу подступала выворачивающая наизнанку рвота.

Задраенные в одном из полуосвещенных отсеков субмарины, пленники-громилы от ужасающей духоты и нехватки кислорода казались полудохлыми рыбами, выброшенными на сушу. Труднее всех приходилось «борову». По его телесам ручьями тек пот, а из забитого пеной беззубого рта потрошителя бразильских проституток с шумом вырывался воздух, будто под ребрами у него кто-то раздувал кузнечные мехи. Остальные лежали вповалку и громко стонали. Лишь серб, привалившись к вибрирующей перегородке, бубнил под нос какую-то тоскливую славянскую песню. Легче всех справлялись с нехваткой кислорода и духотой Ли Фан и Сарматов. Погруженные в глубокий медитативный транс, они почти не дышали. Испугавшись такого состояния Сарматова, серб даже потряс его за плечо.

– Живой, братушка? – спросил он по-русски.

Сарматов скользнул по нему отсутствующим взглядом и, положив ладонь на вялую от духоты крысу Маруську, снова погрузился в транс…

…Сначала к нему пришли обрывки каких-то похожих на сновидения событий: люди со стрижеными затылками кружились среди стремительно несущихся льдин, картины ледохода вытеснили ночные горящие джунгли. На смену им явились вполне мирные картины: шумящее на ветру белоствольное дерево, широкая раздольная степь с жемчужными кучевыми облаками, улица до боли знакомого города и, как всегда, – улыбающееся лицо белокурой женщины. Мирные пейзажи снова сменились картинами боев: на улицы горящего восточного города пикировали самолеты с шестиугольными звездами на крыльях, падали в пропасть сметенные взрывами всадники, мощный взрыв поднимал в воздух большой восточный дом. Из пламени этого взрыва прямо на Сарматова пикировал черный вертолет. Из него вырывались огненные шлейфы. Вокруг Сарматова вспучилась земля, и сверкнула ослепительно яркая вспышка… Но вдруг из этой вспышки явственно возникла другая картина, от которой у Сарматова задрожали веки и полились слезы из глаз.

* * *

По весеннему разнотравью пластался над донской степью темно-гнедой конь. Развевался по ветру его соломенный хвост, грива хлестала по лицу ошалевшего от счастья пацаненка. Летела под копыта коня лазоревая степь и сливалась в пестрый нескончаемый ковер. Настоянный на полыни духмяный степной ветер высекал слезы из глаз пацаненка. Раздирая в неописуемом восторге рот, он кричал, стараясь перекричать шум ветра:

– Быстре-е-е-е-е-е, Черт-у-у-шка! Бы-ы-стре-е-е-е-е-е!!!

Гулом загудел под копытами Чертушки древний чумацкий шлях.

С головы скифской бабы, кривобоко стоящей на древнем кургане, взлетел степной орел и стал выписывать тревожные круги по поднебесью.

Суровый старик с вислыми казачьими усами смотрел с высокого берегового угора на пластающегося по шляху коня с детской фигуркой на спине.

Все быстрее и быстрее становится неукротимый бег коня, но пацаненок держится на его спине как приклеенный…

– Деда-а-а-а-а-а! – донесся до старика его голос. – Деда-а-а-а-а-а. Пла-а-а-то-о-он!!!

И теплели суровые глаза старика, а его жесткие губы трогала скупая улыбка.

Скоро маленький всадник скрылся в овраге, за белопенным цветущим терновником. Овраг вывел коня и наездника прямо к берегу реки. В каскаде серебряных брызг Чертушка ворвался в воду и резко осадил свой неукротимый бег. Пацаненок от такой неожиданности кубарем перелетел через соломенную конскую гриву. Прозрачные струи тихого Дона, реки вековечной казачьей радости и печали, приняли его в свои ласковые объятья и понесли все дальше и дальше от берега…

* * *

Из-под воспаленных век Сарматова текли крупные слезы, но он не замечал их, как и не замечал грязного отсека подводной лодки, корчащихся от ужасающей духоты среди переплетенья силовых кабелей и ржавых труб грязных людей.

– Деда, деда, деда! – шептали его губы и дрожали от пронзившей все его существо сладкой боли. – Я вспомнил тебя, деда… Вспомнил, деда Платона… И тихий Дон наш вспомнил, деду… Вспомнил!.. И теперь никогда, никогда не забуду…

Закрутилось колесо на двери отсека. Сначала показался Махмуд с тремя вооруженными арабами, а за ним и доктор Юсуф со шприцами на подносе.

– Поднимайтесь, свиньи, доктор Юсуф сделает вам прививки от малярии, гепатита, от укуса змей. Не советую сопротивляться! – заорал Махмуд.

У лежащих на полу громил не было сил не то чтобы сопротивляться, даже встать на ноги. Доктор Юсуф, брезгливо морщась и не заботясь о стерильности, торопливо сделал всем уколы. К Сарматову он подошел с заметной опаской.

– Док, скажи своим ублюдкам: пусть дадут в отсек воздух, иначе за них даже в аду вам не дадут ломаного гроша, – бросил ему тот.

– Свиньи! – сплюнул на «борова» Юсуф. – Для них и в аду жалко места. Но тебя, Джон… Тебя по милости всемогущего Аллаха ждет другая участь. Тебе предстоит испытать блаженство, которого удостаиваются лишь редкие смертные в краткий миг их пребывания на земле.

– От твоего блаженства у меня уже полны штаны, – с презрением отмахнулся от него Сарматов, а крыса Маруська с его плеча оскалила на Юсуфа острые, как иголки, зубы.

– Ты обижен, понимаю, но поверь, не все зависит от меня, – плыли маслом глаза доктора. – Но я открыл тебе великую тайну. И скоро, Джон, ты убедишься в этом. Очень скоро!..

– Пошел ты!.. – отвернулся от него Сарматов и, успокоив разъяренную Маруську, снова погрузился в транс.

И снова его освобождающаяся из долгого плена память, не соблюдая очередности, представила ему всю его жизнь, все его бескорыстное служение далекой северной родине. Память возвратила Сарматову и имя той белокурой женщины, которая постоянно возникала в его сновидениях. Он вспомнил, что ее имя Маргарита и что эта женщина родила мальчика – его сына и назвала именем его деда – Платоном.

И еще внутренний голос подсказал ему, что никто не должен догадаться, что к нему возвращается память, ибо непредсказуемой волею судьбы продолжается служение майора Сарматова своей стране, которой грозит опасность от сатанинских планов жестоких и коварных ее врагов.

Из состояния транса его вывело шипение в трубах и усилившаяся вибрация пола и бортов.

– Всплываем, – сказал Фан.

– Где всплываем? – не сразу возвращаясь в реальность, невпопад спросил Сарматов.

– Фан не знает где, – ответил китаец, – но, скорее всего, у берегов Камбоджи.

– С чего ты взял это, Фан?

– От архипелага Спратли до устья реки Меконг, которое находится в красном Вьетконге, двое суток хода, а мы шли чуть больше суток. Фан несколько раз участвовал в переходах по этому маршруту, когда служил в военно-морских силах Тайваня.

Между двух коралловых рифов, освещенных лунным светом, притаился водометный катер с вооруженными людьми на палубе. Они напряженно всматривались в лунную дорожку на спокойной глади моря. Субмарина появилась из глубины неожиданно и совсем близко. Сначала с катера на нее перебросили белые пластиковые мешки, потом вывели еле стоящих на ногах пленников. От свежего морского бриза у «борова» закружилась голова, и он, ступив на трап, потерял равновесие и с шумом свалился в воду. Люди с катера подцепили его багром за одежду и стали тянуть на борт, но от тяжести древко багра сломалось, и «боров» снова очутился в воде.

– Спаси-и-и-ите! Спасите меня-я-я-я! – захлебываясь, орал «боров», пытаясь схватиться за брошенный ему спасательный круг. Но течение быстро унесло круг в темноту. Видимо, устав бороться за жизнь, «боров» перестал барахтаться и скоро ушел с головой под воду.

Увидев, что ему самому не выбраться, Сарматов передал крысу Фану. Однако Маруська вырвалась у того из рук и отважно прыгнула в воду вслед за ним. Вытянув «борова» на поверхность, Сарматов обвязал его брошенной с катера веревкой и ждал в воде до тех пор, пока «борова» не вытянули на палубу.

* * *

В офисе ЦРУ в Гонконге Стив Стоун, получив сообщение, бросился к карте и, сверив полученные со спутника координаты, снял трубку телефона:

– Алло, мистер Метлоу! Простите, что прервал ваш сон, сэр… Так точно, получен сигнал от Джона… Из Сиамского залива, сэр. Из района, примыкающего к Камбодже, сэр… Это не так далеко от устья Меконга, находящегося во Вьетнаме… Ошибки быть не может… Сигнал очень устойчивый, сэр… Космическая разведка засекла в том районе всплывшую субмарину и тихоходную малую цель, имевшую с ней контакт… Контакт длился девятнадцать минут, после чего субмарина снова ушла на погружение, а между тем сигналы от Джона продолжают регулярно поступать…

– Ты уверен, что после погружения субмарины малая цель взяла курс к камбоджийскому берегу?

– Да, сэр. Это и понятно – вьетнамская граница хорошо охраняется. Вряд ли в их планы входит встреча с вьетнамскими пограничниками.

– Продолжайте фиксировать курс малой цели, Стив.

– Слушаюсь, сэр, мы не спустим с нее глаз…

* * *

Через два часа плавания по ночному штормовому морю в зеленой дымке появились тянущиеся вдоль береговой линии скалы. Вскоре между утесами вспыхнул мигающий свет. Рулевой направил катер прямо на него. Когда катер подвалил к осклизлому от гниющих водорослей причалу, пленников согнали на берег.

Команда судна быстро сгрузила какие-то тюки, ящики и коробки. Как только разгрузка закончилась, катер тут же ушел в море.

– Торопятся уйти до отлива, – мрачно процедил сквозь зубы Станко Рубич и обратился к Фану: – Куда арабские свиньи завезли нас, Фан?

– Я не ясновидящий, – раздраженно ответил тот. – Во Вьетнам, в Камбоджу, а может, и в красный Китай…

– В красный Китай? – забеспокоился серб. – Мне совсем туда не светит!.. В Иностранном легионе был слух, что в красном Китае за наркоту без разговоров ставят к стенке.

– Каждый народ поступает с подонками в соответствии со своими законами и обычаями, – бесстрастно сказал китаец.

– Ну, ты, ходя косоглазый! – замахнулся на него серб, но Сарматов перехватил его руку.

– Не знаю, как в вашем легионе, но здесь такого не будет. Понял, Ржавая Сука?

– Чего не понять, – морщась от боли, кивнул серб и со злостью сплюнул на жгуты гниющих водорослей.

Где-то совсем рядом раздался шум автомобильных двигателей, и из-за расщелины между утесами на площадку перед причалом выползли с включенными фарами два крытых брезентом армейских грузовика и заляпанный грязью джип. В один из грузовиков арабы загнали пленников. К их удивлению, в его кузове уже находились с полтора десятка изможденных азиатов, прикованных цепями к бортам.

– Будь я проклят! – закипел серб. – Людей, сволочи, держат на цепи, как собак!

При виде европейцев азиаты плотнее прижались друг к другу и затравленно смотрели на них.

– Вы кто, братья? – спросил их Фан по-китайски.

Пожилой азиат, не почувствовав в вопросе Фана враждебности, пространно ответил ему также по-китайски.

– Горные кхмеры, – перевел его ответ Фан. – Неделю назад в их деревню пришли белые люди с оружием. Они убили многих их односельчан, а этих взяли в плен. Белые люди им сказали, что они будут работать на какой-то фабрике в джунглях. Еще им сказали: если они будут держать язык за зубами и хорошо работать, то через год их отпустят домой и дадут много денег.

– Дадут!.. Догонят и еще добавят, – злобно ощерился серб и спросил Фана: – Горные кхмеры в какой стране обитают?

– В Камбодже, – ответил тот.

– Слава богу, не в красном Китае! – перевел дух серб.

Пожилой азиат снова что-то залопотал, и Фан перевел Сарматову:

– Старик говорит, что белые люди увезли из их деревни всех беременных женщин.

– Непостижимы дела твои, господи! – удивился серб. – Беременные-то им зачем?..

Фан в ответ пожал плечами.

Снова затараторил старый кхмер, и он перевел:

– И еще старик говорит, что они несколько дней ничего не ели.

Сарматов огляделся по сторонам – Махмуд и доктор Юсуф о чем-то разговаривали у джипа с тремя вооруженными европейцами в пятнистой военной униформе, вооруженные арабы толпились у одного из грузовиков.

– Не возникайте, что бы ни произошло, – строго сказал Сарматов громилам и, передав Маруську Фану, направился к джипу. – Юсуф, мне нужна еда. Много еды, понял меня? – обратился он к доктору.

Европейцы в униформе с любопытством уставились на него.

Отстранив Юсуфа, Махмуд направил на Сарматова ствол пистолета.

– Кяфир, если ты такой храбрый, возьми еду сам, – насмешливо произнес он и показал стволом пистолета на второй грузовик.

Сарматов решительно откинул полог кузова этого грузовика – из глубины уставленного коробками кузова на него удивленно уставились человек шесть здоровенных мужиков в пятнистой униформе.

– Что в коробках? – спросил их Сарматов.

– А ты таможенник или легавый? – насмешливо спросил сидящий на большой коробке крепкий мужик с черной, как смоль, бородой.

Не ответив, Сарматов выдернул из-под него коробку и с размаху разбил ее о камни. Из коробки высыпались плитки шоколада, мясные консервы и пачки галет. Сарматов опустился на колено, чтобы запихнуть все обратно в коробку, но тут же в его ребра врезался тяжелый армейский башмак. Отдышавшись, он поднял глаза и увидел перед собой ухмыляющуюся физиономию бородатого. Из-за его спины весело скалили зубы остальные обитатели кузова.

– Убей его, Чако! – приказал Махмуд. – Кяфира давно ждут в аду.

– Не сметь! – заорал Юсуф и бросился к бородатому, но тот презрительно оттолкнул его и снова занес ногу для удара. Но, неожиданно для всех, Сарматов отклонился в сторону, и никто не понял, почему бородатый с криком рухнул на камни. Когда из-за туч вышла луна, всем открылась жуткая картина – стопа ноги бородатого была неестественно вывернута, а из разорванных вен колена хлестала кровь. Махмуд выругался по-арабски и хладнокровно перерезал потерявшему сознание бородатому горло.

Воспользовавшись суматохой, Сарматов подхватил выпавший из рук бородатого автомат и откатился в глубокую тень у подножия скалы. Люди в пятнистой униформе бросились за ним, но над их головами в каменную отвесную стену впилась трассирующая автоматная очередь.

– Мордой в землю, сволочи! – приказал из темноты Сарматов. – Бью на поражение!..

Видимо, нападавшие были людьми опытными – повторять дважды команду не пришлось. На выстрелы из второго грузовика выскочили арабы, но автоматная очередь заставила и их уткнуться в камни.

– Кто поднимет голову, отправится к Аллаху! – крикнул им Сарматов.

Пришедшие в себя Махмуд с Юсуфом бросились назад к джипу.

– Твой русский сумасшедший! – вытащив из салона гранатомет, в бешенстве заорал Махмуд. – Отправлю кяфира в ад, как бешеную собаку.

– И как ты объяснишь это Старцам Горы? – спросил Юсуф, но его голос был смят автоматной очередью. Это один из арабов потянулся было к оружию, и Сарматову пришлось предупредить его неосторожный поступок.

– Эй, Джон! – крикнул Юсуф. – Что ты хочешь?

– Если немедленно не освободите всех горных кхмеров и не дадите им в дорогу еду, я перебью всех ваших людей, – донеслось из темноты.

– Это все, что ты хочешь?

– Все, док.

– Брат Махмуд, выполни его условие. Он не шутит…

– Мне еще никто не диктовал условий! – злобно бросил ему Махмуд и направил трубу гранатомета в сторону Сарматова.

– Ты сам спровоцировал его, – вцепился в гранатомет Юсуф. – Я предупреждал тебя, что Джон не терпит насилия.

– Плевал я на тебя и твоего Джона! – процедил Махмуд, вырвав из его руки гранатомет. – Я тот, перед которым бессильна полиция всех стран. И клянусь Аллахом – операцию «Кейс» проведу я, а не ты со своим сумасшедшим кяфиром!

– Ты отказываешься подчиниться Совету Старцев Горы? – изумился Юсуф. – Опомнись, брат Махмуд!

– Все они далеко… И их продажный пакистанский генерал Али-хан тоже далеко, – обнажил в злобной усмешке белые зубы Махмуд. – Здесь джунгли, и я в них – хозяин! – выкрикнул он и снова вскинул гранатомет в сторону скалы, в тени которой укрылся Сарматов.

– Да свершится то, что должно свершиться! – пробормотал Юсуф и занес над его спиной кривой кинжал.

Махмуд увернулся от удара и, выхватив пистолет, пошел на Юсуфа.

– Шакал, питающийся падалью! – цедил он сквозь зубы. – Ты посмел поднять на меня руку!.. Ты заплатишь за это своей поганой жизнью.

Отступая от него, Юсуф оскользнулся на мокрых водорослях и упал спиной на камни. Махмуд придавил его коленом и, уткнув ствол в лоб, злобно ухмыльнулся:

– Узнай же ты, сын таджикской шлюхи: Махмуд не ваш и никогда вашим не будет.

– Князь Тьмы, испепели отступника!.. – взмолился ошеломленный Юсуф. – Владычица Ночи Черная Кали, покарай предателя!

– Ха-ха!.. Тебе, Юсуф, уже не помогут ни дьявольский гипноз, ни твоя Черная Кали.

– Что же ты ждешь, стреляй!.. Ассасины умеют умирать…

– Ха-ха-ха!!! Ас-са-си-ны… Я знаю, какой ты ассасин. Я все знаю. Знаю, что вы только прикрываетесь Старцами Горы. Нет никаких Старцев Горы. Нет! Перед дорогой в ад ты наконец мне расскажешь, кому вы служите. Ведь мне известны все ваши грязные помыслы, презренные шарлатаны. Не ваше братство – «Братство кольца», а мы – «Воины чистого духа» – овладеем секретами атомных бомб. Скоро мы будем хозяевами мира, а вам уготована судьба шелудивых псов: подбирать под столом объедки на победном пиршестве своих хозяев…

Но продолжить Махмуд не смог – автоматная очередь, выпущенная Сарматовым, опрокинула его на камни.

– Гад! – бросился к Сарматову серб. – Всем нужна работа, за которую платят большие деньги. Махмуд согласен был платить их. Ты всех нас посадил в дерьмо…

– Я от кого-то слышал, что рожденный быть повешенным не умрет от перепоя, – машинально оттолкнул его Сарматов, все еще оставаясь под впечатлением услышанного.

– Крутого корчишь? – не унимался серб. – А из дерьма как нам выбираться, морда твоя косопузая?!

– Заткнись и не возникай, Ржавая Сука! – ожег его взглядом Сарматов и крикнул в темноту: – Фан, ко мне!

Когда Фан, не забывший по пути подобрать пистолет Махмуда, появился из темноты, он показал ему на европейцев в униформе и на арабов:

– Забери у них все, что стреляет, режет и взрывается. Кстати, не забудь держать их под прицелом.

К Фану присоединился чертыхающийся серб. Убедившись, что все оружие ими собрано, Сарматов, слышавший лишь обрывки разговора между Юсуфом и Махмудом, но ничего не понявший из него, подошел к лежащему Юсуфу.

– Вставай, док. Надеюсь, ты не в обиде на меня за твою несостоявшуюся прогулку в ад, – спокойно сказал Сармат, делая вид, что ничего не слышал.

Ошалело вращая белками глаз, тот вскочил на ноги, все еще не веря в свое спасение. Споткнувшись о тело Махмуда, Юсуф пришел в неистовство и, выкрикивая проклятия, стал топтать ногами поверженного врага. Возмущенные арабы толпой надвинулись на него.

– Назад, грязные свиньи, назад, предатели! – орал Юсуф и, выхватив кривой кинжал, сам бросился к ним навстречу. Вид у Юсуфа был такой решительный, что арабы остановились.

– Убейте, задушите их! – указывая на них, крикнул Юсуф людям в пятнистой униформе. – Сбросьте арабских свиней в море, и вы получите много долларов!..

Услышав про доллары, те бросились на арабов, словно злобные псы, услышавшие от хозяина команду «Фас!». Арабы, не ожидавшие такого поворота, в панике отступили в темноту. Мелькнувшие в лунном свете на склоне скалистого берега их силуэты и грохот срывающихся в воду камней свидетельствовали о том, что они не хотят испытывать судьбу и уносят ноги подальше от причала.

– Док, я просил освободить пленных и дать им еду в дорогу, – напомнил Юсуфу Сарматов.

– Да будет так! – кивнул тот. – Юсуф теперь твой должник, Джон.

– Освободите кхмеров и дайте им жратву! – Под ноги европейцам в униформе упала связка ключей. – Да быстрее! – добавил Юсуф, взглянув на посеревшее над морем небо. – Пора сматываться…

– Отпустить косоглазых, как бы не так! – возмутился голубоглазый здоровяк с лысым шишковатым черепом. – Это наш товар. По контракту с Махмудом нам полагается за каждого косоглазого по тысяче баксов.

Остальные встали за его плечами, угрюмым видом показывая, что терять товар совсем не входит в их планы.

– Исполняйте что приказано, – бросил им Сарматов. – Я повторять не буду.

– Не тявкай, щенок! – пробуравил его водянистыми глазами из-под низкого голого черепа здоровяк и стал по-кошачьи заходить ему за спину.

– Ну-ну, давай смелей, лысарь! – отступая, подбодрил его Сарматов и передал свой автомат Фану.

– Зачем ты отдал «калаш»? – возмутился серб. – Наемники они… Профессионалы по мокрым делам, понял, блин… Этот, с голым черепом, – нацист из Германии Курт Лямпке. Ему все равно, кого убивать, лишь бы убивать. Я знаю его как облупленного по Иностранному легиону.

– И я узнал тебя, Ржавая Сука, – ухмыльнулся лысарь, сбрасывая с себя куртку и обнажая бугры мышц. На левой стороне его груди виднелась отчетливая татуировка: две параллельные зигзагообразные молнии и буквы «СС» под взъерошенным германским орлом. – Объясни салабону, Ржавая Сука, – бросил он сербу, – на кого он бульдозером прет. Может, у него с глазами проблема…

Его подельники уже образовали вокруг Сарматова полукруг.

– Остановитесь, или вам будет плохо! – повысил тот голос.

– Щенок не понимает, что он уже труп! – прорычал лысарь и неожиданно выбросил из широкой, как лопата, ладони тонкую стальную леску-удавку.

Сарматов успел пригнуться, но удавка захлестнула шею стоявшего за его плечами серба. Не успев что-либо понять, серб захрипел и вывалил изо рта фиолетовый язык. На помощь сербу бросился Фан, но лысарь ударом ноги в пах отбросил его. Юсуф направил на него пистолет, однако его остановил голос Сарматова:

– Отставить, ты плохой стрелок, док.

На несколько секунд Сарматов застыл перед лысым нацистом как истукан, потом с громким выдохом выбросил в его сторону правую руку. Раздался глухой треск. Ладонь Сарматова по запястье погрузилась в грудную клетку противника. Вскрикнув, тот выпустил из рук удавку и, ударившись затылком о камни, скорчился у колеса грузовика. Через его перебитые ребра хлестала кровь.

Сарматов повернулся к его подельникам и протянул им на ладони окровавленный, пульсирующий кусок человеческой плоти.

– Если он ваш друг, можете похоронить его сердце, – произнес он.

Те, как от прокаженного, попятились от него, а подскочивший Юсуф выбросил окровавленный комок в волны.

Тишину нарушил голос отдышавшегося серба.

– По заслугам и честь!.. – прохрипел он. – Забыли, костоломы, как в Чаде Лямпке привязывал к яйцам черномазых электроды и пускал ток? Забыли, как он в кайфе пел: «Дойчланд, дойчланд юбер аллес»? За такие милые шутки его и поперли из Иностранного легиона, – прокричал он Сарматову. – Нацист он недобитый, мать его!..

– Этот добитый, – бесстрастно констатировал Фан.

Он вырвал из руки одного из подельников Лямпке связку ключей и направился к грузовику с кхмерами.

Сарматов напряг память, чтобы вспомнить, что такое нацист, но память отказывалась подчиняться ему.

– Что это такое – нацист? – спросил он шепотом у серба.

– Почти то же, что и коммунист. Для тех и других кровь людская – водица. Похоже, для тебя тоже…

– Не понял, Ржавая Сука, – проигнорировав его слова, спросил Сарматов. – Те и другие кровь пьют, что ли?

– Лучше б уж пили, давно захлебнулись бы! – озлился почему-то серб.

– Ни хрена не понял…

– Те и другие просто обожают выстроить всех в колонны и, как баранов, под пулеметами гнать к счастью… А счастье в их представлении должно быть какое-то такое, как у карасей на сковородке. Хочешь – не хочешь, а подпрыгивай. Не хочешь подпрыгивать – скопом маршируй в преисподнюю…

Сарматов с удивлением посмотрел на серба, потом повернулся к подельникам Лямпке:

– Говорят, вы «дикие гуси»?.. Коли так, самое время выбрать другую стаю…

– Где ее, другую, найдешь в джунглях? – промямлил кто-то из них. – А жрать каждый день хочется.

– Откуда ты такой крутой на нас свалился? – спросил кто-то за его спиной. – Из ЦРУ или, может, из КГБ?..

– Вы тоже нацисты? – проигнорировал вопрос Сарматов.

– Легче на поворотах… Мы – солдаты удачи, сэр, такая у нас кликуха на всех континентах.

– Все мы тут дерьмо порядочное, но наци у нас был лишь один Лямпке, – выступил вперед высокорослый парень со светлой кожей, но с явными признаками африканской расы. – С нами у тебя проблем больше не будет. Рибейро Крус из Португалии, – отрекомендовался он и протянул руку для рукопожатия.

– Джон Карпентер, – ответил Сарматов.

– Здорово ты уделал капрала Лямпке, мистер Карпентер, – вслед за ним протянул руку белесый отечный мужик. – Кнут Торстенсен. Норвежский моряк. Вернее, горький пьяница, списанный с либерийского судна. Признаться, мистер Карпентер, мне тоже наш бизнес никогда не казался христианским делом… Короче, готов стать под твои знамена, сэр.

– Кларк из Австралии, – следующим протянул руку мужик с конопатой мордой и сонными рыбьими глазами. – Работал по мокрухе в Анголе, Конго и Мозамбике. Вожу все, что движется, летает и плавает. Стреляю из всего, что стрелять в принципе не должно. Если мой контракт остается в силе, то за мной дело не встанет.

– Господа, все контракты остаются в силе, – поспешил заверить их Юсуф. – Более того, я вдвое увеличиваю суммы, в них оговоренные.

«Дикие гуси» сразу повеселели.

– Гвидо, итальянец с Сицилии, – протянул Сарматову руку худой, заросший полуседой бородой человек. – Летал на мокруху в Анголу, Нигерию и Сомали и еще много куда… Я в основном по минному делу, сэр. Правда, теперь от меня толку мало. Подцепил в джунглях какую-то заразу и таю, как свеча церковная… Я еще хочу сказать, что кхмерам надо дать оружие, вон его полгрузовика, иначе их в джунглях арабы перережут, как поросят.

Но, к удивлению Сарматова, получившие еду кхмеры наотрез отказались возвращаться домой. Несчастные люди всерьез поверили в возможность высоких заработков в джунглях и во встречу со своими беременными женами, увезенными белыми людьми. Впрочем, брать в руки оружие они тоже отказались наотрез.

Внезапно со стороны моря ударил острый луч прожектора.

– Пограничный катер! – в панике заметался по причалу Юсуф. – По машинам! Сматываемся!

Португалец и австралиец бросились за баранки грузовиков, а сам Юсуф сел за руль джипа. С катера прозвучала неприцельная очередь из пулемета. Она высекла снопы искр из нависшей над причалом скалы и заставила колонну автомобилей быстрее тронуться в путь. Первым устремился в проход между скалами Юсуф на джипе. За ним автомобиль с кхмерами и громилами, в который на ходу запрыгнули серб и Сарматов. Замыкал колонну грузовик с продуктами и «дикими гусями».

С пограничного катера спустили резиновую лодку. Раскачиваясь на утренней свежей волне, она с трудом подобралась к причалу. Наткнувшись на окровавленные трупы, распластанные на камнях причала, невыспавшийся офицер-пограничник чертыхнулся:

– Чертовы контрабандисты опять разборку устроили! Этот – европеец… Чем же ему так грудь разворотило?..

– На мине, наверное, подорвался, – отозвался кто-то из матросов. – Их полно осталось в джунглях с войны. Вон и тому, тоже европейцу, взрывом ногу вывернуло…

– А горло ему зачем перерезали? – сонным голосом спросил офицер.

– Видно, чтобы не мучился, бедняга, – пожал плечами матрос.

– А тут еще труп! – крикнул другой матрос от края причала. – Похоже, араб…

– Столкните всех их в море, – приказал офицер. – Чтоб не возиться с объяснениями и запросами их посольств.

Матросы-пограничники подтащили трупы бородача и нациста Лямпке к краю пристани. Столкнув их в волны, бьющие в причал, они подошли к Махмуду. Внезапно тот издал громкий стон.

– Живой араб, стонет! – доложили они офицеру.

Тот поморщился и, достав из кобуры пистолет, приставил его к виску Махмуда, но, передумав, приказал матросам:

– На катер его, пусть в контрразведке выясняют, что за птица нам попалась.

В предрассветных сумерках, взлетая на пенистых волнах, резиновая лодка с пограничниками уходила к катеру. С причала вслед ей смотрели хмурые арабы.

– Говорил я: перерезать косоглазых и отбить брата Махмуда! – скрипнул зубами один из них.

– Как бы не так! – бросил араб за его спиной. – Ты, видно, забыл, брат Абдулла, что на пограничных катерах стоят приборы ночного видения. Пулеметы косоглазых кхмеров в этой каменной мышеловке за минуту порубили бы нас всех в капусту.

– Откуси язык, брат Насыр!.. – остудил его пожилой бородатый араб. – У нас нет врача. Отбитый нами брат Махмуд умер бы от потери крови. Теперь у него есть шанс сохранить жизнь… А замки тюрем он умеет открывать, да и мы свой долг, братья, надеюсь, выполним.

– Да свершится то, что должно свершиться! – провели ладонями по лицам остальные арабы.

* * *

Прибрежные скалы милях в трех от берега моря перешли в сплошные джунгли. Обвитые лианами высокие деревья смыкались над дорогой, и дорога казалась нескончаемым черным туннелем. Грузовики, попадая в заполненные жидкой грязью рытвины и колдобины, натужно ревели, выбрасывая из-под колес эту жижу вперемешку с вывороченными корнями деревьев. Ближе к полудню на джунгли обрушился вал тропического ливня, который не в силах были пробить мощные фары грузовиков. Юсуф был вынужден отдать команду на остановку. Он даже снизошел до того, что с итальянцем Гвидо прислал в грузовик с громилами шприцы с наркотой. К удивлению Сарматова, серб решительно отказался от дозы.

– Пора завязывать с иглой, – сказал он по-русски, поймав удивленный взгляд Сарматова. – Доширялся Ржавая Сука до того, что с полными штанами стал хрюкать на удавке у нациста Лямпке.

Сарматов ничего не ответил.

– А тебе вот что я скажу, друже, – не унимался серб. – Что бы ты мне ни трепал про потерянную память, но ты ищи свою память в России, в какой-нибудь казачьей станице.

– С чего ты мне все Россию навязываешь? – сделал вид, что разозлился, Сарматов.

– С чего? – ухмыльнулся тот. – Удар, каким ты завалил Лямпке, «казачий Спас» называется. Секрет его от дедов переходил к сыновьям и внукам. Чтобы определить, в каком полку служить молодому казаку, ему подводили быка-трехлетку. Если мог казачок одним таким ударом вырвать у быка сердце, то зачисляли молодого-удалого в пластунский полк.

– Что это за полк?

– Пластуны вроде современного спецназа у казаков были. Соображаешь?..

– А ты, Ржавая Сука, откуда про то знаешь?..

– В рязанском «Два ку-ку» слышал от потомственного донского казака – нашего ротного бати. Думал, славянские сказки, чушь собачья, а ныне на рассвете эта чушь Ржавой Суке его поганую жизнь сохранила.

– Приснилось тебе это, парень, – усмехнувшись своим мыслям, сказал Сарматов сербу по-английски. – Джон Карпентер я, англичанин, родившийся в Пакистане, и никто другой. И не лезь больше ко мне с какими-то там «казачьими Спасами», соображаешь, Иностранный легион?..

* * *

По брезентовому пологу грузовика по-прежнему колошматил ливневый дождь. Серб еще что-то говорил, но память Сарматова уже устремилась в нереально далекую от камбоджийских джунглей донскую станицу, распластанную широкой подковой по речному крутоярью.

* * *

За первую в ту зиму морозную ночь Дон-батюшка покрылся коркой раннего льда. Серые вороны с важным видом расхаживали по глянцевой его бирюзе, поодаль от черных промоин, в которых с гоготом мельтешила запоздалая стая перелетных диких гусей. Когда какая-нибудь ворона приближалась к промоине, к ней со злым шипением устремлялся гусиный часовой, и ворона, оскальзываясь и сварливо каркая, отпрыгивала на безопасное расстояние.

С высокого речного угора, от ворот старого овина, скрестив на груди руки, смотрел на мутное морозное Задонье и на вставшую реку высокий седой старик, а у его ноги примостился десятилетний пацаненок.

– Деду, деду, я гусика зараз из рогатки… Не промажу… Суп с гусятиной вкусный, деду, – теребил он старика за край мерлушкового полушубка.

– И думать не моги, бала! – показал ему нагайку старик. – Шлях у гусей в края теплые заморские дюже дальний. Пусть летят с богом. Авось по весне вернутся на наши степные бочаги, чтоб птенцов вывести. Без птичьего гомона и весеннего дурнопьяного цветенья какая красота в степу, бала?.. То-то же… Однако забалакались мы, а дело у нас с тобой дюже по казачьей жизни важное. Айда, айда в овин, бала.

В овине дед набил пахучим сеном плотно сплетенную из краснотала рыбацкую вершу, через горловину спрятал в сене крупное яблоко – антоновку, потом на ременных вожжах растянул вершу между потолком овина и полом. Пацаненок украдкой поглядывал на свои пальцы.

– Ты, бала, не о пальцах думай, а как им до яблока пробиться, – перехватил его взгляд старик. – А боль, она должна быть для тебя делом привычным. Много ее на кажный казачий век у бога припасено… Сам потом поймешь…

Ррраз – входят пальцы пацаненка в вершу, но застревают между толстыми прутьями краснотала.

Пацаненок всхлипывает от боли, трясет закровавившимися пальцами.

– О яблоке думай, бала! – сердится старик. – Ноги и руки расслабь, а плечевые и грудные жилы разом во всю мочь натяни. И не забывай дух из груди зараз перед ударом выпустить. Главное, паря, в верше яблоко нутром увидеть. Нутром…

Рррраааз!.. Ррррраааз!.. Рррррраааааз!!!

Но только после многих, многих месяцев бесплодных попыток пальцы пацаненка наконец-то перебили толстые прутья краснотала и вошли в сено, как нож входит в масло.

– Получилось, деду! – радостно заорал он и протянул старику на окровавленной ладони зеленую антоновку.

– Не очень-то радуйся, бала, – проворчал тот. – Человечьи ребра аль какие звериные покрепче краснотала. В следующий раз прутья толще будут. Да и вершу бычьей шкурой обернуть пора, чтобы руку потверже поставить.

– Пора, деду, – превозмогая боль, согласился пацаненок.

* * *

По-прежнему колотил по брезенту грузовика холодный тропический ливень и устилали разбитую дорогу в камбоджийских джунглях сбитые ночной бурей широкие стрельчатые листья пальм. Сарматов сглотнул подступивший к горлу комок и, превозмогая начавшуюся головную боль, прилег рядом с храпящим сербом.

Гонконг

27 декабря 1991 года

Древний синтоистский монастырь встретил подъехавшего к его воротам Метлоу печальным, негромким звоном колокола. Оставив на площадке перед входом машину, он, в тревожном предчувствии чего-то непоправимого, спросил у одиноко стоящей перед воротами женщины-европейки, лицо которой ему показалось знакомым:

– Простите, мэм, по какому поводу в монастыре звонит колокол?

Женщина подняла на него печальные глаза, отрицательно покачала головой и ответила по-английски с сильным славянским акцентом:

– Я спросила у монаха, но он был нем и… и даже не захотел выслушать меня. А мне так надо видеть профессора Осиру.

– Вы из России?.. – спросил он по наитию по-русски.

– Как вы узнали?

– Акцент, мэм… Что привело вас в эту печальную обитель?

– Я ищу мужа, – ответила она, и в ее синих глазах закипели слезы.

– Он стал монахом?

– Не знаю… Три года о нем ничего не было известно… Но недавно появилось предположение, что он находится на лечении у профессора Осиры. Больше я ничего о нем не знаю.

– Как его имя?

– Игорь… Игорь Сарматов, – ответила женщина и приложила к глазам платок.

«Так… Русские из КГБ не оставили попыток упрятать Сармата в подвалы Лубянки, несмотря на то что их государство балансирует на краю пропасти, – мелькнуло у Метлоу. – Придется попросить Рича Корвилла просветить эту славянскую мадонну».

Он достал из кармана мобильный телефон, но тут цепкой памятью разведчика вспомнил, где и когда он видел эту красивую женщину.

* * *

Это было в Никарагуа. Во время одной атаки он в окулярах бинокля, кроме горящих за рекой кофейных плантаций, огрызающихся трассирующими очередями, увидел на бруствере русских окопов женщину с русыми, разметавшимися по плечам волосами, которая перевязывала раненого. Потом она же тащила на себе от берега другого раненого.

– Сниму сучку! – процедил тогда находившийся рядом с ним «зеленый берет» и приник к прицелу снайперской винтовки.

– Отставить, капрал! – прижал ствол к земле Метлоу. – Армия Штатов с бабами не воюет.

«Да, это была она», – внимательно всматриваясь в лицо незнакомки, уже твердо решил Метлоу и как бы невзначай спросил:

– Какая у вас профессия?

– Врач, – ответила она. – Пластический хирург.

– Я попытаюсь организовать вашу встречу с профессором Осирой, но старик в последнее время часто прихварывает, – сказал он и, достав из машины кейс, подошел к воротам и нажал кнопку звонка. – Кстати, а ваше имя?

– Рита… Маргарита Пылаева.

В распахнувшихся монастырских воротах появился старый Ямасита. Увидев Метлоу, он почтительно поклонился и вопросительно посмотрел на него.

– Нам бы с гостьей из России перекинуться парой слов с профессором Осирой. Можем мы это сделать?

Монах бросил на него печальный взгляд.

– «Опала листва. Весь мир одноцветен. Лишь ветер гудит», – процитировал он и показал на распахнутую дверь храма, из которой доносился печальный звон колокола.

– По какому поводу звонит колокол? – в тревожном предчувствии спросил Метлоу.

– Душа старого бродячего самурая Осиры-сана навсегда улетела в сумрак южных морей, – ответил Ямасита.

Он провел Метлоу и Риту сквозь печальный ряд застывших у стен монахов и остановился у невысокого помоста, на котором покоилось покрытое саваном тело последнего бродячего самурая.

– «О, если б осенний вихрь столько опавших листьев принес, чтобы согреть очаг!» – произнес вставший за спиной Метлоу Ямасита. – Я должен сообщить вам, мистер Метлоу, что последними словами Осиры-сана, бродячего самурая из рода Миамото, были слова, обращенные к богу, с просьбой о полном излечении нашего брата и вашего друга Джона Карпентера.

– Спасибо, старый Ямасита, за заботу о моем несчастном друге! – встав на колено, склонил голову перед телом Осиры-сана Метлоу.

Поднявшись, он кивнул Ямасите, чтобы тот следовал за ним к выходу. У ворот храма он протянул ему кейс:

– Тут плата за лечение моего друга.

Старик отрицательно качнул головой:

– Сенсею больше не нужны деньги, мистер Метлоу.

– Используйте их на ремонт монастыря или на помощь попавшим в беду монахам, – сказал Метлоу и поставил кейс у ног Ямасито.

– Воля ваша будет исполнена, – склонил голову монах. – Но наш очаг угас с уходом самурая Осиры. Мистер Метлоу не сможет уже так согревать несчастного Джона, – печально добавил он. – Его сенсей унес с собой некоторые тайны врачевания таких заболеваний, как у него…

– Кажется, Ямасита, самая большая тайна была заключена в самом мужественном и милосердном сердце бродячего самурая Осиры-сана.

– Вы правильно поняли, мистер Метлоу, – поклонился монах. – Истинно так…

– Где будет предано земле его тело?

– Мой господин завещал мне предать его прах той земле, из которой осенью прилетают дикие перелетные гуси…

– Неужели из России? – удивился Метлоу.

– Его родина на севере Хоккайдо, мистер Метлоу.

– Да, да, конечно… Каждый в конце пути должен вернуться туда, откуда он вышел в этот путь, – кивнул Метлоу и протянул визитку: – Если вдруг Джон объявится в монастыре, дай ему эту карточку с координатами нашего с ним общего друга комиссара Корвилла из Королевской полиции.

– Непременно, мистер Метлоу, – поклонился Ямасита и с опущенной головой направился к двери храма.

– Джон Карпентер, о котором с такой теплотой говорил старый монах, он кто, если не секрет? – спросила Рита, когда они ехали в Гонконг на машине Метлоу.

– Ямасита говорил об Игоре Сарматове, – повернулся к ней Метлоу. – Джон Карпентер его вынужденное новое имя, которое не должны знать парни из вашего КГБ.

– Сердце не обмануло меня… Игорь жив, – прошептала потрясенная Рита и обессиленно откинулась к спинке сиденья. – Пожалуйста, остановите машину, – попросила она.

Дав ей некоторое время на то, чтобы прийти в себя, Метлоу протянул руку и сказал:

– Кажется, нам пора познакомиться, Рита. Джордж Метлоу, а по-русски Егор Иванович Мятлев. Полковник Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов.

Бросив на Метлоу настороженный взгляд, Рита непроизвольно сделала шаг назад и вопросительно посмотрела на него.

– Это не тот случай, о котором вы подумали, – улыбнулся Метлоу. – Но чтобы вы все поняли, вам придется выслушать почти неправдоподобную повесть о двух соплеменниках, волей смутной российской истории оказавшихся по разные стороны воюющих фронтов…

* * *

Били о скалы тяжелые накатные волны. Под их грозную и вечную музыку полковник Метлоу без утайки поведал ошеломленной Рите о тяжкой доле, выпавшей ее любимому человеку и отцу ее сына – Игорю Сарматову. Сармату, как звали его боевые друзья, навсегда оставшиеся в отрогах афганского хребта Гиндукуш…

– Егор Иванович, где теперь мне искать Игоря? – выслушав его рассказ, растерянно спросила она. – Может, остаться в Гонконге и ждать его возвращения в монастырь?

– В монастырь, думаю, он уже не вернется, – задумчиво покачал головой тот. – Уверен, что скоро, очень скоро Сармат вернется в Россию, потому что он запрограммирован на служение ей. Это в его казачьей крови…

– Это так, – согласилась Рита.

– Недавно Осира-сан заверил меня, что его память в скором времени полностью восстановится, а старый самурай никогда не бросал на ветер пустых слов утешения.

– Но что же теперь делать мне? – сквозь слезы спросила Рита. – Вдруг ему нужна моя помощь…

– Послушайтесь моего совета. Возвращайтесь в Москву и ждите его там. Поцелуйте маленького Платона и расскажите ему все о его достойном уважения отце.

– Вы знаете и о Платончике! – улыбнулась сквозь слезы Рита. – Как же нам с ним благодарить вас?!

– Благодарить меня не надо. Я отдавал долг, – поднял на нее глаза Метлоу. – Хоть у нее никогда ничего не одалживал…

– У кого? – не поняла она.

– У моей исторической Родины, у России… А знаете, Рита, когда я уйду в отставку, то вместе с вами и Игорем я обязательно как частное лицо приеду в Россию и навещу оренбургскую степь, которую никогда не видел, но она почему-то стала часто сниться мне. Смешно – видеть во снах то, о чем не имеешь понятия, вы не находите?

Рита улыбнулась сквозь слезы, понимая, что Метлоу ее просто успокаивает. Но обостренным женским подсознанием она вдруг почувствовала, что Игорь обязательно найдется и однажды такое произойдет. Но когда это произойдет, на этот вопрос пока ей никто не может ответить.

Камбоджа

3 января 1992 года

Выбрасывая из-под кормы буруны мутной желтой воды, плоскодонный водометный катер скользил по гладкой поверхности великой реки Юго-Восточной Азии – Меконга. Укрытая утренним туманом, плавно и величаво несла река свои мутные воды к Южно-Китайскому морю, мимо рисовых полей и крытых соломой убогих хижин прибрежных деревень, мимо вплотную подступающих к воде плантаций овощных культур и каучуковых деревьев, на которых, несмотря на рассветный час, уже деловито хлопотали бедно одетые люди в конусообразных соломенных шляпах. Порой Меконг сжимали в своих объятиях подступавшие к его берегам высокие джунгли, но, вырвавшись из них, река снова широко растекалась по равнине, образуя заросшие буйной тропической растительностью острова и дышащие испарениями старицы и протоки.

* * *

– Сэр, снова возобновился устойчивый сигнал от монаха, – доложил полковнику Метлоу дежурный офицер Стив Стоун. – Он на каком-то плавсредстве перемещается вверх по Меконгу. Спутник засек на том отрезке реки водометный катер без опознавательных знаков. Теперь мы его не упустим, сэр.

– Надеюсь, Стив. Очень надеюсь.

Через час Метлоу был в Управлении Королевской полиции, в кабинете комиссара Корвилла. Тот протянул ему лист бумаги со словами:

– Заключение наших химиков о содержимом ампул с китайской джонки. Пишут, что в них находятся законсервированные стволовые клетки. Ты что-нибудь знаешь об этом?

– Стволовые клетки? – растерянно переспросил ошарашенный Метлоу. – О ля-ля!.. Этот подпольный бизнес, Рич, гораздо серьезней, чем бизнес на сатанинском зелье… Их получают из спинного мозга человеческих эмбрионов и вводят в дряхлеющие организмы сильных мира сего с целью общего омоложения и избавления их отдельных органов от всевозможных болячек. Кроме того, эти клетки начинают применять в элитной косметологии.

– Ну, это из области фантазий! – отмахнулся Корвилл.

– К сожалению, нет.

– А что потом происходит с эмбрионами?.. С беременными женщинами, наконец?..

– Разве трудно догадаться, Рич?.. Одна инъекция стволовых клеток стоит очень дорого.

– Да-а, – протянул Корвилл и, почесав затылок, спросил: – Есть ли новости от Джона?

– Сигнал от Джона поступает вот отсюда, – ткнув карандашом в карту, сказал Метлоу.

– Знакомые места, старина! – усмехнулся комиссар. – В семьдесят девятом там многим парням из Техаса и Оклахомы желтопузые комми продырявили шкуры, но и мы их тогда навалили немерено.

– Смотри, Рич, – опять показывая на карту, продолжил Метлоу, – на востоке от них Вьетнам с хорошо охраняемой границей, впереди Лаос. Там горы, в них не спрячешь фабрику. Она может быть только здесь, Рич. На этом изгибе, где Меконг делает петлю и поворачивает к вьетнамской границе.

– Там непроходимые джунгли, – с сомнением произнес Корвилл. – Глухомань… Болота… Протоки…

– Для черного дела лучшего места, чем эта глухомань, не придумаешь, – парировал Метлоу. – К тому же там с избытком исходного сырья для изготовления их сатанинского зелья. Я имею в виду множество захоронений, оставленных «красными кхмерами» Пол Пота, – пояснил он.

– Пожалуй, ты прав, – согласился с его доводами Корвилл. – Но, чтобы быть до конца уверенными, подождем еще сутки.

– О'кей, – кивнул Метлоу. – Буду молить бога, чтобы за эти сутки с Джоном не случилось ничего плохого.

* * *

Солнце еще не взошло из-за невысоких гор на востоке, а на реке уже вовсю кипела жизнь. То и дело на пути катера из тумана возникали рыбачьи лодки и убогие хижины на плотах. Смуглые маленькие люди, равнодушно взглянув на приближающийся катер, деловито забрасывали в воду круглые сети на длинных шестах и время от времени выбрасывали из сетей на настил плотов скудную добычу из нескольких рыбешек.

Громилы и кхмеры, помещенные в трюм катера, могли рассматривать реку лишь через круглые иллюминаторы. Впрочем, все они, за исключением Сарматова и китайца Фана, измученные тяжелым путешествием, спали.

В одном месте, где река делала крутой изгиб, фарватер подошел к самому берегу, и в тумане обозначились стоящие по колена в воде люди, трясущие круглые деревянные лотки.

– Что делают эти люди? – показал на них Фану Сарматов.

– Моют золотой песок, – пояснил китаец. – Так было пять тысяч лет назад, так происходит и сейчас. На берегах Меконга жизнь давно остановилась. Особенно после кровавой бойни, которую устроил кхмерам ублюдок Пол Пот…

– А что устроил этот Пол Пот?

– Убил около двух миллионов человек.

– Убил?.. Зачем?..

– Спроси у него об этом сам. Он все еще скрывается со своими краснопузыми душегубами где-то в этих джунглях, – показал Фан на сплошную стену вплотную подступивших к берегу, переплетенных лианами деревьев.

– Где берет начало эта река?

– В континентальном Китае, на Тибете.

Сидящая на плече у Сарматова крыса Маруська внезапно испуганно запищала и, соскочив с плеча, забилась в щель между досками пола.

– Ты чего испугалась, боевая подруга? – удивился Сарматов и втянул в себя воздух: – Запах какой-то тошнотный…

Фан, зажав ладонью нос, показал на плывущие по реке лодки. Из-под циновок, покрывающих лодки, кое-где торчали одеревеневшие ноги и руки людей.

– Покойники! – констатировал он. – Джон, там, куда эти свиньи везут нас, еще идут боевые действия.

– Война?.. – удивился Сарматов. – Я читал в какой-то газете, что война в Камбодже давно закончилась. Впрочем, пусть воюют, нам-то какое дело до их проблем? – пожал плечами Сарматов. – Нас везут работать на фабрике, а до остального нам нет дела. Война закончилась с американцами, но правительственные войска Камбоджи все еще воюют с красными полпотовцами.

– Может, и так, – с сомнением покачал головой Фан. – Но я думаю, пока не поздно, не дать ли отсюда деру, а? Я хорошо ориентируюсь в джунглях.

– У меня другие планы, Фан, – покачал головой Сарматов. – Хочется увидеть эту самую таинственную фабрику.

Он даже и не предполагал, что его желание так скоро исполнится.

Катер свернул в какую-то широкую протоку и через часа полтора хода причалил к заросшему буйной растительностью острову. За деревьями угадывались низкие строения, покрытые маскировочными армейскими сетками, а из труб строений по протоке стелился смрадный дым. Еще с воды Сарматов заметил по берегам острова замаскированные огневые точки, из щелей которых торчали стволы крупнокалиберных пулеметов. Располагались они на одинаковом расстоянии друг от друга.

«Грамотные, сволочи, – подумал он. – С любой стороны протока простреливается кинжальным огнем».

И еще Сарматов опытным взглядом успел заметить утопленные в воду спирали колючей проволоки.

– Глядите, мужики, что бы это значило? – ощерился серб. – Они здесь баб брюхатят, что ли?..

По сходням полусгнившего дебаркадера, привязанного толстыми канатами к стволам деревьев, под присмотром дюжих охранников спускались на берег беременные женщины. Их было более сотни, в основном азиатского происхождения, но среди них было несколько белокурых европеек и темнокожих дочерей Африки.

– Зачем им беременные бабы? – удивился серб.

– Кажется, Фан знает, – прошептал китаец. – Из тех, кто у них в животах, берется что-то, что продлевает жизнь очень богатых людей…

– Как это, ходя?..

– Ходя не гангстер и не врач! – озлился Фан, но, подумав, добавил: – У ходи отец врач. Я читал в его скучных медицинских журналах про разные подпольные методы омоложения богатых людей стволовыми клетками, которые преступники-врачи получают из тех, кто еще находится в животах беременных женщин. Кроме того, ходя читал, что девочкам, которые у них в животах, гангстеры триады удлиняют ноги.

– Ноги?.. Зачем?..

– Богатые азиаты и европейцы просто помешаны на американских длинноногих старгерлз. Они хотят видеть девиц, похожих на них, в своих офисах, в борделях, на подиумах показов модной одежды…

– Час от часу не легче! – чертыхнулся Сарматов. – Но как ноги-то у них отрастают?

– Если должна родиться девочка, в матку беременной женщины вводят гормоны роста, и эмбрионы начинают быстро расти уже в утробе. Если девочки родятся здоровыми, то их отбирают у матерей и прячут в тайных детских домах. Там их учат английскому языку, сексу и всем способам ублажения пороков богатых… Когда они становятся скинами, их колят мелатонином – гормоном роста, получаемым из стволовых клеток новорожденных. Тогда ноги скинок растут еще быстрее. К пятнадцати годам они у них уже «растут от ушей», как у голливудских старгерлз.

– А что потом? – не удержался Сарматов.

– Их продают в бордели, рестораны, стрип-клубы Европы, Америки и арабского Востока. Особенно дорого стоят тайки из-за их природного оливкового цвета кожи. Кроме того, от гормонов роста их азиатские лица приобретают красивые европейские черты. Богатые иногда даже покупают их в жены…

– Ни хрена! – вырвалось у серба. – Вот так бизнес, мать их!..

– Это очень доходный бизнес китайской триады и японской якудзы. Есть он и у черных в Африке. Но говорят, что первыми им занялись наркобароны латинос…

– А что с их матерями и с теми беременными, у кого мальчики? – спросил Сарматов.

Китаец пожал плечами:

– Ходя знает то, что знает… Может, они – это дым над той протокой…

– Час от часу не легче! – чертыхнулся Сарматов.

Послышался какой-то заунывный звон. Из-за деревьев на площадку перед причалом вышла колонна изможденных людей азиатской внешности. Ноги бедолаг стягивали металлические кандалы. По бокам колонны шагали вооруженные до зубов охранники-европейцы.

С палубы катера их шумно приветствовали «дикие гуси».

– Эй, на катере! – крикнул один из охранников. – Что-то среди вас не видно бешеного Лямпке и лысого Чако?

– Провалились к сатане в преисподнюю! – ответил с палубы какой-то «дикий гусь». – Вечная им память.

– Надеюсь, они попадут не на самую раскаленную сковородку, – засмеялся охранник.

Как только с причала на катер проложили сходни, охранники в униформе выволокли из трюма перепуганных кхмеров и, заковав их в кандалы на глазах прильнувших к иллюминаторам громил, присоединили к колонне азиатов.

Громилам стало явно не по себе.

– Из огня да в полымя! – лязгая зубами, сказал Сарматову по-русски серб. – Слушай, друже, на катере бочки с горючкой, жратва и оружие… Врежем из нескольких стволов по «гусям» – и от винта, господа хорошие. Вон и Фан за такой вариант. Как ты на это?..

– Мышеловка захлопнулась, господа наркоманы, грабители и потрошители, – усмехнулся чему-то Сарматов. – Посмотри по бокам, Ржавая Сука…

– Факинг!.. – заскрипел зубами серб, рассмотрев щели огневых точек.

– И я о том же, – подтвердил Сарматов. – В секунду превратят лайбу в костер. Это еще не все…

– Что еще?

– Спиральная колючка.

– Не вижу…

– В воде. К ней можно прибавить мощные прожектора, пронизывающие по ночам обе стороны протоки.

– Фа-а-а-акккинг!.. Значит: «Оставь надежду всяк сюда входящий…»?

– Слушайте меня внимательно, джентльмены, – притянул Сарматов к себе серба и Фана. – Похоже, нас занесло на фабрику по производству сатанинской отравы. Ее получают из трупов и продают по всему миру за большие деньги под видом мумие. Похоже, что тут пахнет не только сатанинским зельем, а чем-то еще более грязным…

– Фа-а-а-акккинг!!! – только и мог выдохнуть бледный как полотно серб. – Говорил же, от арабов одно дерьмо.

– Я слышал о такой фабрике, но я не верил, что люди способны на такую низость, – сказал Фан.

– Люди не способны, способны только – нелюди! – зло оборвал его Сарматов и продолжил: – Трупы из земли выкапывают рабы-кхмеры. Наверное, они же вытапливают из них это зелье.

– Я-то думаю, откуда такая вонь? – дошло до серба. – Суки!!!

– Охраняют рабов наемники-европейцы, вроде тех отмороженных, с которыми мы уже столкнулись. Мы обязательно должны вырваться отсюда. Но для этого надо обнаружить слабые места в обороне острова и подготовить проходы. Ну, а потом по возможности сообщить о них и, главное, о координатах острова куда следует…

– Так ты легавый, братушка? – отчужденно отстранился от Сарматова серб.

– Я тот, кем вам представился. А о сатанинской фабрике случайно узнал в монастыре профессора Осиры. Теперь вот, похоже, узнал еще кое-что…

– Приказывай. Фан сделает все, что в его силах, – бесстрастно сказал китаец. – Иначе Фан не сможет смотреть в глаза жены и своих детей.

– А я что?.. Тоже буду шурупить головой, как говорят русские… В конце концов, чему-то меня в рязанском «Два ку-ку» учили, – неуверенно поддержал его серб. – Только ты, братушка, будь рядом.

– В том и загвоздка, что Юсуф какую-то другую пакость уготовил мне, а какую, пока не знаю. Может быть, вам придется действовать в одиночку, по обстоятельствам.

– Фан понял, – кивнул китаец.

– Черт возьми, это меняет дело! – задумался серб. – Но с другой стороны, не век же подполковнику Станко Рубичу жить Ржавой Сукой?

По палубе над их головами загрохотали солдатские башмаки, дверь в трюм распахнулась. Двое охранников бросили громилам упакованные тюки с униформой.

– Переоденетесь после душа, – предупредили они.

Вперед выступил старший из охранников и, пробуравив всех злыми глазками, громко заявил:

– Джентльмены удачи, вы прибыли, согласно вашим контрактам, на секретный, особо охраняемый объект. Довожу до вашего сведения, что у вас будет много жратвы, любой выпивки, марафета и желтопузых баб. От вас же требуется безоговорочное выполнение любого приказа хозяев объекта и вашего непосредственного начальства. Повторяю – любого приказа. За неподчинение – расстрел. За разглашение сведений о характере производимой продукции и местонахождении фабрики – расстрел на месте без суда и следствия. За излишнее любопытство – расстрел. За попытку побега – расстрел. За попытку бунта – расстрел на месте. Еще перечислять? – ухмыльнулся он, увидев посеревшие морды громил.

– А все-таки в чем же будет состоять наша работа? – не удержался серб.

– Проще не придумаешь, – опять ухмыльнулся охранник. – Стрелять без промаха во все, что бегает, плавает, ползает и летает. За любую пораженную цель прибавка к контракту в твердой валюте. Уяснили, подонки?

Ответом ему было гробовое молчание.

Гонконг

5 января 1992 года

В офисе ЦРУ в Гонконге полковник Метлоу сидел за столом и слушал доклад капитана Стива Стоуна.

– Сигналы от Джона двое суток поступают только отсюда, сэр, – ткнул он в точку на карте. – Вот здесь Меконг делает поворот на восток, сэр. От поворота на северо-запад уходит несудоходная протока, но, по нашим засекреченным картам времен войны в Камбодже, эта протока вполне пригодна для плоскодонных судов, в том числе и для водометных.

* * *

– Что еще видит спутник на этой протоке? – теряя терпение, перебил обстоятельного капитана Метлоу.

– Остров, сэр.

– Хочешь сказать, что эта чертова фабрика находится на острове?

– Сигналы от Джона поступают именно с острова, – ткнул капитан Стоун в крошечную точку. – На фотографиях со спутника в паре миль от него большие массивы черной земли неправильной формы, не успевшие зарасти травой. У черной земли просматриваются скопления людей. Буквально сотни, сэр. Но сам объект не просматривается. Вероятно, из-за густых зарослей и умелой маскировки. Но есть одна странность…

– Не тяни, капитан.

– От острова по протоке круглые сутки тянется туман, сэр.

– Что в этом странного?

– Туман необычно плотный…

– Плотный, говоришь?.. Это дым. Как раз то, что требовалось доказать. Молодчина, Стоун!

– Рад быть вам полезным, сэр, – смутился тот, услышав похвалу от всегда сдержанного полковника Метлоу. – Но есть и плохая новость, сэр.

– Не тяни…

– Из Пномпеня поступила срочная шифровка от нашего резидента. Там появился Каракурт. К сожалению, так и не выяснив цели его внезапного появления, они упустили его.

– Успокойся, Стоун. Мне хорошо известна цель его посещения, – к удивлению офицера, заулыбался Метлоу.

Он интуицией разведчика ожидал появления Али-хана в Камбодже. Подтверждалась версия его прямой связи с сектой. Каракурт по-прежнему регулярно поставлял ЦРУ обработанную информацию о пакистанской ядерной программе. Однако Метлоу до сих пор было неясно: связь с сектантами – его личная связь или за этим стоит руководство пакистанской разведки ИСИ?

– Рич Корвилл, сукин сын, ты должен немедленно прибыть ко мне в офис, – сказал Метлоу в трубку. – Есть новости. Есть, но не по телефону. У тебя тоже?.. Жду, старина.

* * *

Комиссар Корвилл внимательно выслушал полковника Метлоу и озабоченно спросил:

– Твой офицер не ошибся, Джордж? Я имею в виду остров.

– Уверен, нет. А в чем дело?

– На том острове в войну располагалась наша тайная тыловая база. Боеприпасы, жратва, госпиталь и все такое. Были даже бордель и небольшая взлетная полоса с парой оборудованных вертолетных площадок. При отступлении мы должны были все это взорвать, но тогда желтопузые так нам надрали жопу, что приказы начальства из наших голов будто тайфуном вымело.

– И что?..

– По берегам той протоки остались сплошные минные поля, Джордж. А на острове по всему периметру накатные огневые точки с прожекторами через каждые триста метров да спиральная колючка, утопленная в воду. Надо быть идиотами, чтобы не воспользоваться для обороны оставшейся от нас инженерией. Прибавь сюда то, что чертова протока просто кишит крокодилами…

– Да, – задумался Метлоу. – И с воздуха остров не разнесешь – там сотни, если не тысячи, рабов.

– И в лоб не пойдешь, – хмуро вставил Корвилл. – Да, вот что… Камбоджийские пограничники на том причале, где швартовался катер, нашли два трупа и еще одного раненого. Думаешь, кто он?

– Кто?..

– Наш Дервиш. Из него вытащили кусок свинца от «калашникова». Но пока камбоджийская контрразведка разобралась, кто попал им в руки, Дервиша и след простыл.

– Как ему это удалось?

– Вооруженная группа, предположительно арабы, ворвалась в военный госпиталь, где его прооперировали, и выкрала его прямо из послеоперационной палаты.

– Идиоты! – не выдержал Метлоу. – Но ты-то, старый плут, как узнал про Дервиша? Вроде бы камбоджийская контрразведка не в твоей королевской компетенции.

– Есть у меня там старые приятели, из тех, кто ныне при чинах и деньгах. Есть и те, которые никогда не откажутся ни от того, ни от другого. Завтра полечу к ним. Подумаем, как накрыть эту чертову фабрику…

– Вместе полетим, – решительно заявил Метлоу.

У Корвилла удивленно взлетели брови:

– Хочешь освежить свои воспоминания о вьетнамской бойне?

– Вкус дерьма не располагает к ностальгии, Рич. В Пномпене объявился мой старый знакомец, которого я с удовольствием утопил бы в нужнике.

– Случайно не торговец ананасами?

– Он, он… И похоже, не случайно…

– В таком случае пора тряхнуть нам старыми яйцами, Джордж, коль на твою сраную Америку надежда нулевая, – не упустил случая съязвить Корвилл.

– Совсем нулевая, Рич, – хмуро подтвердил Метлоу. – В Вашингтоне даже серьезные люди будто помешались на шоу под названием «выборы президента».

Юго-Восточная Азия

8 января 1992 года

По прибытии на остров по распоряжению доктора Юсуфа Сарматова сразу отделили от остальной группы громил и поместили под замок в щитовом домике, стоящем на высоких сваях поодаль от пристани. Каждое утро два охранника приносили ему еду и молча удалялись. От вынужденного безделья Сарматов с крысой Маруськой с утра до вечера проводил у забранных в решетки двух крохотных окошек. Впрочем, крыса через щель в полу частенько уходила на прогулку, но к вечеру неизменно возвращалась. За окошками между тем Сарматов успел разглядеть много интересного… Кое-где по острову тянулись тщательно замаскированные электрические провода, которые выходили из невысокой скалистой гряды, пересекающей остров с запада на восток. С той стороны долетали звуки работающих двигателей. Было совершенно очевидным, что в скальных капонирах размещены мощные дизельные генераторы, соединенные трубопроводами с емкостями ГСМ, укрытыми в прибрежных зарослях. Генераторы вырабатывали электричество как для фабрики, так и для бытовых нужд обитателей острова.

Освободившаяся от небытия память, как освободившаяся по весне ото льда река, напомнила Сарматову никарагуанские джунгли, горящую кофейную плантацию, взрывающиеся на сопредельной стороне емкости с ГСМ и устремляющиеся на казармы американских «зеленых беретов» огненные реки… Как живые, встали перед его внутренним взором мужественные лица Алана Хаутова, Ивана Бурлака, Сашки Силина, Андрея Шальнова и других его боевых побратимов, большинство из которых, исполнив до конца так называемый интернациональный долг, навеки остались лежать на чужой земле. От нахлынувших воспоминаний голову Сарматова будто стянуло железными обручами, и он с трудом дотащился до окна. Внизу у лестницы торчали два вооруженных араба с бедуинскими платками на головах.

– Эй вы, чурки!.. Позовите Юсуфа, иначе я разнесу эту чертову хибару!..

– Что ты хочешь, Джон? – бросился к нему доктор Юсуф, появившийся в домике в сопровождении арабов.

– Док, ты с засранцем Махмудом держал меня в Гонконге в вонючем бункере и здесь уже неделю держишь под замком. У меня снова начались жуткие головные боли. Учти, мне в таком состоянии не до особой миссии, о которой ты распинался по дороге в эту чертову дыру.

– Вижу, вижу… – забормотал по-русски Юсуф. – Печень увеличена, глаза мутные, зрачки расширены… Это все Махмуд… Это из-за его отношения у тебя стрессы и сильное переутомление… Отдохнешь несколько дней, погуляешь на свежем воздухе, и тогда решим, что нам с тобой делать.

– Нам с тобой? – переспросил Сарматов. – О чем ты, док?

Прежде чем ответить, Юсуф бесцеремонно вытолкал из комнаты арабов и лишь потом сообщил шепотом:

– Мы с тобой через неделю должны отбыть в Европу. Ты в Марселе был когда-нибудь?

– Что я там забыл?

– Узнаешь после.

– Ладно, док, надеюсь, в Европе ты не собираешься сдать меня русским военным прокурорам?..

– Как ты мог подумать такое! – всплеснул руками Юсуф.

– От тебя всего можно ждать…

– О Аллах, я столько перетерпел из-за тебя, столько раз спасал тебя от арабов, которые тебя не переносят… В конце концов, это я в Пешаваре вырвал тебя из рук неминуемой смерти – и вот она, человеческая благодарность! – с пафосом вскинул руки к потолку Юсуф.

– Заткнись, док! – повысил голос Сарматов. – Как я могу отправляться с тобой в Европу, если даже не знаю, кто ты? То ты врач – раб Аюб-хана, то богатей, как Рокфеллер. То шестерка Махмуда и того же Али-хана, то… Может, скажешь, кто же ты на самом деле, а?

– Пойми, Сармат, в Европе за одну очень важную работу ты получишь много, много долларов и станешь богатым, как арабский шейх. Став богатым, ты сможешь наконец продолжить лечение у лучших европейских врачей, которые не чета мне и старому шарлатану Осире, – ушел от ответа Юсуф.

– В чем будет состоять эта самая «важная» работа?

– Мудрец из мудрецов Екклезиаст в древности сказал: «Всему свое время»… Наберись терпения, и ты все узнаешь.

– А этот, как его… Екклезиаст… он больше ничего умного не сказал?

– Сказал… «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».

– Может, мудрец прав… Но если ты задумал опять втянуть меня в дерьмо, то ты плохо закончишь, док Юсуф. Кстати, как устроились мои попутчики?

– Работают… Охраняют объект.

– Я могу навестить их?

– Конечно, конечно, – нехотя согласился Юсуф. – А заодно втолкуй им, что с объекта бежать невозможно. Если в протоке не сожрут крокодилы, то на другом берегу… В общем, еще никому не удалось бежать с этого объекта…

– Ничего втолковывать им я не буду, док. Каждый сам себе выбирает судьбу.

– И каждому воздастся по заслугам его, – устремив глаза к небу, подхватил Юсуф. – И старую шлюху Европу очень скоро ждет грандиозное возмездие за все ее преступления перед Востоком, – добавил он шепотом, не спуская глаз с Сарматова.

– Док, – изобразив очередной приступ головной боли, прохрипел тот, – скажи своим ублюдкам, чтобы не подсыпали мне в еду белый порошок. Я не против возмездия суке Европе, но на такое дело надо идти с ясной головой…

– Ну, это же лекарство, снимающее стрессы и головную боль, – начал Юсуф, но Сарматов со злостью грохнул кулаком по дверному косяку:

– Не крути, док. Не для того я лечился у Осиры, чтобы сойти с ума от твоей наркотической дури.

– Хорошо, хорошо! Я рад, что ты все правильно понимаешь, – поспешно закивал тот. – Белого порошка больше не будет. И… и… Можешь навестить своих попутчиков.

Во время прогулки по острову, разрешенной Юсуфом, Сарматов проверил свои наблюдения, и все подтвердилось: справа, в зарослях, отливали серебристым металлом огромные емкости с ГСМ, а слева, в скальных капонирах, укрывались стационарные электрогенераторы. От емкостей к воротам капониров тянулись проржавевшие металлические трубы.

Раздолбаи… Ткни ножом в трубу у ворот, и горючка зальет все их подземные чертоги, отметил Сарматов.

Кроме того, он обнаружил, что исходящая смрадом фабрика по всему периметру опутана колючей проволокой, за которой возвышались смотровые вышки с пулеметными гнездами. Надписи на английском языке предупреждали: «Запретная зона. Стреляем без предупреждения!» Такие же вышки и надписи были на колючей проволоке, окружающей территорию вокруг взлетной полосы. Перед ангаром стояли два вертолета военной модификации и небольшой самолет, накрытые маскировочной сеткой.

«Если фабрику можно спрятать в зарослях, то как спрятать от радаров ПВО летающую военную технику? – подумал Сарматов. – Ясно, что у сатанинской фабрики, наверное, есть высокопоставленные покровители в этой стране. Этим, скорее всего, объясняется то, что фабрику столько лет не могут обнаружить».

Своих громил он нашел в полном составе на берегу северной оконечности острова. Они развлекались тем, что стравливали выползших на берег крокодилов. Перед самой мордой щелкающего зубами хищника они держали на длинном шесте кусок окровавленного мяса. Трехметровая рептилия, щелкая зубами, что есть силы ползла за ним, пока не натыкалась на другую рептилию. Между ними сразу возникала отвратительная кровавая разборка. Возбужденные этим зрелищем громилы делали на дерущихся крокодилов ставки. Намертво сцепившись друг с другом мощными когтистыми лапами, рептилии с неистовым бешенством рвали куски плоти друг из друга до тех пор, пока один из них не вырывался из объятий собрата и не спасался бегством в реке. Сарматов успел заметить одну странную закономерность: рептилии, даже истекающие кровью, возвращались в протоку только по тому следу, по которому они выползали на берег.

Отозвав в сторону серба Станко Ружича и китайца Фана, он поделился с ними своим наблюдением.

– А ведь точно! – загорелся серб. – Выходит, мерзкие твари знают в колючке проходы на берег.

– Вот и надо нарисовать схему острова и по всему периметру берега нанести эти проходы, а заодно не забыть про все огневые точки, – заметил Сарматов.

– Займусь этим, – понимающе кивнул серб. – Только придумать бы еще, как через протоку перебраться? Дня три назад два кхмера каким-то образом перебрались на ту сторону…

– Как им это удалось?.. – заинтересовался Сарматов.

– На стволе дерева ночью… Перебраться-то перебрались, да на той стороне так громыхнуло, что небо в овчинку свернулось, – вздохнул серб. – Сплошные минные поля у них там, братушка.

– Понятно… – задумался Сарматов. – Но уходить надо, и как можно скорее.

– Этой ночью надо, – подал голос Фан и пояснил, перехватив удивленный взгляд серба: – Я утром слушал радио материкового Китая. Их метеослужба обещает сегодня ночью бурю. – И добавил: – Мы с Ржавой Сукой по ночам в доте у пулеметов дежурим. С нами еще двое: пьяница-норвежец из «диких гусей» и еще какой-то странный араб…

– Странный? Чем?..

– Молится Аллаху только тогда, когда арабов нет рядом. Еще передает тайком беременным кхмеркам еду. Другие арабы ничего такого не делают и намаз не соблюдают.

– Это так, – подтвердил серб. – Я еще одну странность в этом чухлике приметил: при появлении Юсуфа о его зенки можно спички зажигать… Держу пари: при случае он из вонючего хорька точно кишки выпустит.

– Ты думаешь?..

– Без очков видно, как он его «любит».

– Этого нельзя допустить, – отведя серба в сторону, тихо сказал Сарматов. – Юсуф опять завел разговор со мной о какой-то очень важной работе в… Марселе. О каком таком грандиозном возмездии всей Европе толкует хорек, выяснить просто необходимо…

– Уж не о ядерной ли бомбе речь? – испуганно перекрестился серб. – Или о чем-то вроде русского Чернобыля?

– От их грязной шайки всего можно ждать… В общем, вам нужно рвать когти, а я пока останусь здесь. Нужно выведать, что они задумали. Когда прибудешь в Гонконг, найдешь в полиции комиссара Корвилла и расскажешь ему обо всем. И еще… Обязательно передай ему, что эта банда к ассасинам не имеет никакого отношения. Они специально прикрываются их символикой. Об этом я расскажу подробнее чуть попозже.

– Понимаю, – кивнул серб и хмуро уронил: – Тебе, выходит, действовать по обстановке, а нам – делать ноги с райского острова.

– В Пномпене идите сразу в английское или американское посольство или в их торговые представительства. Только оттуда связывайтесь с Корвиллом, – еще раз напомнил Сарматов. – И за три версты обходите полицию этой страны. Напоретесь на копов – обо мне язык за зубами.

– Думаешь, копы у них в доле?

– Уверен…

– Можем не дойти, – вздохнул серб. – Прожектора по берегам протоки… При малейшей оплошности для «диких гусей» мы будем отличной мишенью.

– Попытаюсь вырубить прожектора, – пообещал Сарматов. – Когда поймете, что мне удалось это, не теряйте времени.

* * *

Сумасшедшая буря, как и предсказывало радио континентального Китая, обрушилась на джунгли с наступлением темноты, когда серб и китаец Фан только что заступили на дежурство в заполненном вонючей жижей доте на западном берегу острова. Подернутую плесенью дощатую обшивку этой конуры освещала тусклая электрическая лампочка, бросающая на лица людей зловещие раскачивающиеся тени. Ветер все усиливался и усиливался. Пальмы по берегам реки, теряя широченные листья, раскачивались, как на шарнирах. Обычно спокойная протока вспенилась волнами, которые, разбиваясь о каменное основание дота, заливали амбразуру. Скоро на поверхности воды показались и вырванные с корнями деревья. Лучи прожекторов сразу скрещивались на них. Пулеметные очереди дежуривших в дотах «диких гусей» методично срезали с деревьев торчащие из воды ветви. Между тем зигзагообразные молнии полосовали небо над джунглями все ближе и ближе, и наконец, словно прорвав в небесах невидимую плотину, на остров обрушился всепоглощающий ливень.

– Армагеддон!.. Разверзлись хляби небесные за свальные грехи людские! Даже прожорливые твари болотные из воды носа не кажут, – еле ворочая языком, брюзжал норвежец Кнут Торстенсен и в который раз прикладывался к бутылке с виски. Скоро его храп уже не могли заглушить усиливающийся дождь и ураганный ветер.

Время шло, но лучи прожекторов, разрывая ливневую завесу, по-прежнему шарили по протоке.

Фан покосился на «странного» араба, отрешенно сидевшего у пулемета.

– Пора сматывать удочки, – сказал он сербу по-английски. – Видно, у Джона сорвалось дело с прожекторами…

– Его нельзя оставлять в живых, – кивнул тот на араба. – Да и пулемет в джунглях пригодится…

Фан незаметно вытянул из рукава нунчаки и сделал шаг к арабу. Но неожиданно тот пружинисто вскочил на ноги и направил на них ствол пулемета.

– Стоять! – властно скомандовал он на чистейшем английском и, оборвав провода настенного телефона, выбросил их за амбразуру. Туда же последовали автоматы китайца и серба. Отодвинув доску в обшивке, он вытащил из тайника туго набитый рюкзак и, держа их под прицелом, шагнул к выходу из дота.

– Стоять! – снова скомандовал он.

– Эй, парень! – окликнул его ошеломленный серб. – Вместе нам выбраться отсюда будет легче.

– Может быть, и «легче», но прежде я должен поквитаться с Юсуфом.

– Думаю, что сейчас для тебя это лишняя забота. Здесь есть один «гусь» из Гонконга, у него к этому хорьку счет, наверное, не меньше твоего, парень, – усмехнулся серб.

– Как его имя?

– Говорит, Джон Карпентер, – нехотя ответил серб. – Но наши имена известны лишь Аллаху.

– Как-как? – вытаращился на него араб. – Ты его хорошо знаешь?

– Еще бы. Он мой приятель по неприятностям. Стоящий парень. Вот только с чердаком у него беда. Проблемы с памятью. Лечился в монастыре у одного японца в Гонконге, но так и недолечился.

– Он тоже сегодня намерен уходить с вами?

– Нет. Он хочет не упустить из капкана Юсуфа.

– Я сам должен совершить возмездие над этим прихвостнем шайтана Юсуфом и покарать его зловонную клоаку, – гневно сверкнул глазами араб. – Ничто не может остановить меня.

– Не горячись, парень, – усмехнулся серб. – Сам посуди: важнее всего, чтобы сатанинская фабрика не гробила ни в чем не повинных людей. Если сегодня выпустить кишки из хорька и бежать, то арабы перебьют пленных кхмеров, а фабрику просто передислоцируют в какое-нибудь другое место.

– Я слышу голос разума, – вздохнул араб. – Некоторые страны Юго-Восточной Азии с радостью предоставят свою территорию для их сатанинских дел…

– И я о том же, – развел руками серб. – Ищи-свищи их потом, а люди будут гибнуть.

– Это так, – нехотя согласился араб и, опустив ствол автомата, протянул ему руку: – Меня зовут Музафар. Я из Пакистана. Кстати, я от одного друга моего отца слыхал о Джоне Карпентере – он действительно стоящий парень.

* * *

Сарматов осторожно выглянул в окошко своей конуры. Внизу под дощатым навесом просматривалась фигура вооруженного часового-араба. Быстро раздевшись догола, он раздвинул прогнившие доски пола и скользнул в образовавшуюся щель. Когда на деревьях угас отблеск очередной молнии, он спрыгнул на землю и растворился в дожде.

Перед раскрытыми воротами капонира с генераторами вопросительным знаком торчал сонный «дикий гусь». Чуть поодаль стоял, прислоненный к бетонной стене, его автомат. Сарматов действовал стремительно и четко. Наемник даже не вскрикнул, лишь безжизненно обмяк и молча свалился на пол со свернутой вбок головой. Сарматов выхватил из-за его пояса штык-нож и насадил его на автоматный ствол. «Нашего производства нафт, – обрадовался он. – Не китайский или румынский, не подведет…»

Штык-нож не подвел. С первого же удара он пропорол ржавую трубу с соляркой. За ней та же участь постигла трубу с бензином. Смесь солярки и бензина ручьем хлынула по наклонному бетонному полу в глубь капонира. Удалившись от входа шагов на двадцать, Сарматов дождался очередного раската грома и послал по низу бетонной стены короткую очередь. Огненный шар полыхнул у входного проема и с адским нарастающим гулом покатился в глубь капонира…

* * *

Музафар оказался запасливым человеком. Его рюкзак был набит продуктами в непромокаемых пакетах, бутылками воды. Нашлись там и компас, мощный карманный фонарь, тонкая капроновая веревка и даже карта джунглей.

– Проходы в минных полях, – показал он на ней параллельные линии, прорезающие джунгли перпендикулярно берегу протоки. – Я с «дикими гусями» охранял пленных кхмеров, делающих эти проходы, – пояснил он и со слезами на глазах добавил: – Большинство из них никогда не увидят своих близких…

– Понятно…

– В тридцати километрах, в одной маленькой деревушке, у меня спрятан армейский джип с пятью канистрами бензина, – добавил Музафар.

– А ты времени зря не терял! – обрадовался серб и, заглянув за амбразуру, решительно сказал: – Тогда – рога трубят, у Джона, похоже, без успехов…

И вдруг, опровергая его слова, лампочка под потолком дота заморгала и погасла. Фан, высунувшийся по пояс из амбразуры, крикнул:

– Прожектора погасли по всему берегу!

– С богом! – вымолвил серб.

Втроем они оттолкнули от берега огромное, сломанное бурей дерево и вцепились в его ветвистый ствол. Течение подхватило дерево и неудержимо понесло его по реке. Несколько раз сквозь шум дождя рядом слышалось шлепанье пулеметных очередей, но они, слава богу, не причинили вреда беглецам. Когда ветвистый «ковчег» вынесло за границу острова, их взглядам открылось зарево огромного пожарища над каменистой грядой в самом центре острова. Оно привлекло даже крокодилов, черными бревнами пластавшихся на илистом берегу. Впрочем, один с раскрытой пастью бросился на дерево, но Фан хладнокровно ударил его прикладом, и крокодил с шумом ушел в глубину.

* * *

Едва Сарматов забрался в постель, как от мощных ударов снаружи слетела с петель дверь, и в его конуру вломилась группа разъяренных «диких гусей». В лицо уперлись острые лучи карманных фонарей.

– Ты, волчара, свернул шею Бобби? Говори… Ты устроил шоу с пожаром? – бешено вращая белками глаз, мертвой хваткой сжал руки Сарматова гигант-негр в майке с изображением Майкла Джексона.

– Заткни пасть, черномазый! – осадил его Сарматов и жестоким ударом колена в пах с одновременным ударом головой в лоб отправил негра на пол.

– Док Юсуф, уйми этого идиота! – твердо и властно сказал Сарматов, обращаясь к Юсуфу, выглянувшему из-за спин отпрянувших наемников.

– Так свернуть шею Бобби мог только ты! – выкрикнул Кларк – «дикий гусь» из Австралии.

– Я, по-моему, обратился к тебе, док, а не к этой конопатой австралийской обезьяне, – возмущенно повысил голос Сарматов.

Юсуф подскочил к окну и сдернул с него плотную штору. Конура наполнилась тревожным малиновым светом близкого пожара. Языки пламени теперь рвали черноту ливневого неба не только над каменистой грядой с капонирами, но и справа, над зарослями. «Огонь по трубам добрался до емкостей с ГСМ», – догадался Сарматов.

В полной тишине раздался голос Гвидо, «гуся» из Сицилии:

– Эй, костоломы, бьюсь об заклад – нас пустили не по тому азимуту!

– О чем ты, каморра?

– Пожар начался в дождь, так?

– В дождь, точно! – загалдели «гуси».

Луч фонаря Гвидо уперся в угол конуры.

– Смотрите, его шмотки сухие. И ботинки как после прогулки по Сахаре. И часовой клянется, что он не покидал свою берлогу.

– Полный облом! – бросил на середину пола одежду Сарматова австралиец Кларк.

– Это не он!.. – заорал Юсуф. – Я же вам говорил, подонки, что Джон не враг самому себе!

Кто-то из «гусей» вспорол ножом окровавленные штаны потерявшего сознание негра.

– Ха-ха-ха!.. Нгумба-Юмба мимо денег евнухом стал! – развеселился португалец Рибейро Крус, показывая на его размазанные по паху окровавленные гениталии.

– Хвала святому Франциску! – злорадно сплюнул сицилиец. – Грязный нигер просто обожал портить кхмерских мальчиков.

– Нарвался, и самого испортили, – опять хохотнул португалец.

– Забирайте его, и все вон отсюда! – скомандовал Юсуф. – Джон должен соблюдать режим, он болен.

Повторять приказ не пришлось. «Дикие гуси», подхватив за ноги бесчувственного негра, удалились. За ними ужом выскользнул и Юсуф.

* * *

Зарево над островом скрылось за густыми зарослями. Музафар до рези в глазах вглядывался в проплывающий мимо берег, пока луч его фонарика не нащупал разрыв между висящими в воздухе корнями мангровых деревьев.

– Здесь! – показал он.

Серб с китайцем шестами направили ветвистый «ковчег» к берегу. Едва они ступили на илистую почву, как слева и справа с шумом метнулись в заросли несколько огромных крокодилов.

– Осторожнее! – предупредил Музафар. – Нечестивые приучили этих тварей к человеческому мясу…

Серб грязно выругался и пустил по зарослям пулеметную очередь.

Фан сердито крикнул:

– С ума сошел, Ржавая Сука!..

– Я больше не Ржавая Сука, а подполковник югославской армии Станко Ружич, – озлился серб. – Запомни, ходя…

– Ходя очень рад! – засмеялся китаец.

Неожиданно на них посыпались ветки и донеслась еле слышная пулеметная дробь.

– Быстрее уходим! – крикнул Музафар. – «Дикие гуси» услышали…

Луч его фонарика заскользил по висящим корням мангровых деревьев, останавливаясь на каких-то ведомых только Музафару отметинах. После нескольких минут сумасшедшего бега луч замер.

– О, Аллах милосердный, ты сохранил нас! – воскликнул Музафар и показал лучом в сторону: – Край минного поля. Мины на растяжках, стоят в шахматном порядке. Чтобы никого не пустили по нашему следу, придется взорвать несколько мин.

Он достал из рюкзака капроновый шнур и направился в темноту.

– Я с тобой, парень, – шагнул за ним серб.

Музафар направил на него луч:

– Аллах властен над жизнью и смертью правоверных. Не надо мешать ему, – донеслось до ослепленного серба.

– Такой же шизик, как Джон! – смущенно пробормотал серб.

Потянулось тревожное ожидание.

Буря и ливень постепенно стихли. Небо над джунглями окрасилось в розовый цвет, когда между корнями мангровых деревьев показалась худая фигура Музафара. Он протянул сербу и китайцу концы шнуров.

– Сильно дергаем на счет три, – сказал он и начал отсчет: – Раз… Два… Три…

Вспышки и грохот взрывов заметались по мангровым зарослям. А через пару секунд установившейся было тишины гулкое эхо прокатилось по реке и вернулось обратно.

– Теперь «гуси» будут уверены, что Аллах прибрал наши грешные души, – зябко повел плечами серб.

Музафар, взглянув на часы, заторопился:

– Скоро начнется тропа, ведущая в деревню, где укрыт джип. Главное – не напороться на полицейский патруль.

– Упаси господи! – перекрестился серб. – Легавые во всех странах служат тому, кто больше платит.

– Юсуф платит им намного больше, чем их правительство, – зло усмехнулся Музафар и, закинув за спину рюкзак, шагнул в глубину зарослей.

Пномпень

2 февраля 1992 года

Забрызганный грязью джип под вой полицейской сирены промчался по сонным улицам Пномпеня и резко затормозил перед воротами посольства Великобритании. Из джипа выскочили три оборванных, измученных человека: европеец, азиат и араб. Охраняющие посольство английские томми вскинули винтовки.

– Нам необходимо срочно связаться с комиссаром Корвиллом из полиции Гонконга, – оглянувшись на приближающуюся полицейскую машину, заорал европеец. – Открывайте быстрее ворота, у нас нет желания кормить клопов в застенке у кхмеров.

Пока один томми тыкал пальцами в кнопки радиотелефона, второй держал троицу под прицелом.

Полицейская машина, оглашая тревожным воем дипломатический квартал, остановилась неподалеку. К джипу с неторопливой важностью направились несколько копов.

– Ворота, быстрее ворота, олухи! – заорал европеец. – У нас есть очень важная информация для вашего посла.

– Заткни пасть! – рявкнул томми. – Эти ворота не для голодранцев!

Неизвестно, чем бы все закончилось, но из дверей посольства выбежал человек.

– Пропустить! – властно крикнул он.

Томми вынуждены были повиноваться. Копы, утратив важность, бросились к воротам, но лязг затворов винтовок томми вовремя образумил их.

* * *

Комиссар Рич Корвилл и Джордж Метлоу вошли в комнату и встали за спинами «голодранцев».

– Итак, зачем вам нужен посол? – монотонно задавал вопросы работник посольства с армейской выправкой. – Какую информацию вы хотите ему передать?

– Мистер, вы который час выкручиваете нам яйца! – возмутился серб. – Мы же вам сказали, что она предназначена для комиссара Королевской полиции Гонконга Корвилла.

– Ну и какую такую важную информацию вы хотите мне поведать? – пробасил Корвилл, подходя к столу работника посольства и поворачиваясь лицом к сербу.

– Только не пытайтесь убедить меня, что вы и есть тот самый Корвилл, – недоверчиво ухмыльнулся серб.

– А если это подтвердит Музафар?

Музафар порывисто шагнул к Корвиллу, и тот дружески похлопал его по плечу.

– О, Аллах всемогущий, не чаял в Пномпене встретить вас, сэр! – ошеломленно прошептал он и повернулся к Метлоу: – И вас, мистер Метлоу.

– Неудивительно, если мы идем по следу одного и того же зверя. Лучше расскажи, как тебе удалось обнаружить нору убийцы твоего достопочтенного отца? – обратился к Музафару Метлоу.

– На Востоке золото покупает не только много жен, – уклончиво ответил тот и сверкнул глазами, – но оно бессильно перед ненавистью к врагу, сэр. Прихвостень Черной Кали Юсуф нигде не укроется от моего возмездия!

– Судя по акценту, вы славянин? – по-русски спросил Метлоу Станко Ружича.

– Серб. Станко Ружич, или Ржавая Сука, как меня прозвали во французском Иностранном легионе, откуда я дал деру три года назад, – ответил тот по-русски и кивнул на Фана: – А Фан – китаец с Тайваня.

– Коллега, откройте нам кабинет для конфиденциального разговора, – бросил Корвилл человеку с военной выправкой.

– Не мешало бы сначала пожрать и горло промочить, – не удержался серб. – В мангровых болотах этой страны плохо с ресторанами…

– Следуйте за мной, – сухо отозвался Корвилл.

* * *

После плотного завтрака Музафар развернул перед Корвиллом и Метлоу свою карту.

– Тут отмечены пулеметные гнезда, расположение объектов и минных полей, – сказал он. – В охране острова до двухсот наемников-европейцев, столько же сектантов-арабов. Наемники – уголовные преступники со всего света. Сдаваться они не будут, так же как и арабы, которые давно превратились в зомбированное стадо.

– Что означают эти пометки? – показал на карте Корвилл.

Фан засмеялся:

– Места выхода крокодилов на берег.

– Проходы в колючке! – дошло до Корвилла. – Ну, парни, из вас вышли бы классные фронтовые разведчики!

– Не из нас… – начал было Фан, но замолчал, наткнувшись на взгляд серба.

– Здесь в бамбуковых зарослях живут арабы из охраны и специалисты дьявольского производства, – склонился Музафар над картой. – Здесь казарма «диких гусей». А здесь на территории фабрики содержатся рабы и более сотни беременных женщин. Кроме суррогатного мумие, фабрика производит снадобье из стволовых клеток человеческих эмбрионов. Там же с помощью гормонов роста они еще в утробе матери удлиняют ноги девочкам, а затем перепродают их триаде для борделей и других утех, – пояснил Фан.

Корвилл и Метлоу изумленно переглянулись.

– Не встречали вы там парня с изуродованным лицом по имени Джон Карпентер? – отведя серба в сторону, шепотом спросил Метлоу.

– Он-то и дал мне наводку на Корвилла, – заговорщически подмигнул ему серб. – Рвите, мол, когти, а я вам помогу. Не знаю, как ему удалось, но к полуночи пламя полыхнуло над островом выше джунглей и электричество, как по команде, вырубилось.

– Почему он сам не ушел с вами?

– У него, сэр, вроде бы с чердаком что-то… Но я скажу: каждому бы его чердак… Юсуф намылился с ним в Европу для какого-то грандиозного черного дела. Джон уверен: оно связано с атомной бомбой или с чем-то таким… Говорит, удобный случай вывести пакостную шайку на чистую воду.

– В Европу, говоришь?.. Не путаешь?

– Хм… Вроде бы в Марсель, сэр…

– Спасибо, братушка, за исключительно ценную информацию. – Метлоу крепко пожал сербу руку.

– Братушками сербы только русских зовут, а они сербов, – дернул себя за нос озадаченный Станко Ружич. – А вы что – русский?..

– Неважно, кто из нас кто, – засмеялся Метлоу. – Важно, что сатанинская фабрика наконец-то прекратит свое существование.

Камбоджа

10 февраля 1992 года

Из глубины ночных джунглей тянуло тошнотворными запахами ила и гниющих водорослей. Промозглую ночную тишину разрывали тревожные крики обезьян, надсадное уханье и пронзительные скрипы, будто кто-то пилил лист ржавого железа тупой ножовкой. Когда в разрывах изодранных облаков открывался лунный диск, за протокой угадывался в тумане остров. На нем не было видно ни огонька, ни признаков какого-либо движения.

Часа два назад на остров скрытно переправился взвод спецназа с боевой задачей без шума снять охрану зоны, в которой содержались рабы-кхмеры и беременные женщины, и не допустить их уничтожения. Проводниками к ним напросились Станко Ружич и китаец Фан, так как им были известны проходы в колючей проволоке. Ночь уже клонилась к исходу, но с острова не поступало ни одного донесения.

– Гиблое место! – проворчал комиссар Корвилл и зябко повел плечами. – Еще с вьетнамской войны не переношу джунгли, – сказал он полковнику Метлоу, прильнувшему к биноклю ночного видения. – Они, в сущности, гигантская безотходная фабрика по переработке всего живого в тлен, в распад. А их хваленая красота – плод больного воображения гомиков и полоумных романтиков. Дотронешься до божественного на вид цветка – неделю руки не отмоешь от запаха дерьма. Ну, как там?.. – кивнул он в сторону острова, который уже угадывался в предрассветной мгле.

– Пока тихо… Что-то, мистер Корвилл, вы впали в пессимизм?

– Вспомнил наших парней, оставшихся в этом раю.

– От убитых в этом раю через два-три месяца даже скелета не остается.

– Знаешь, Джордж, зачем мы с тобой здесь сейчас – понятно: зло, посягнувшее на жизнь неповинных людей, должно быть вырвано с корнем, но я до сих пор не понимаю: какого черта мы тогда устроили здесь бойню?

– Вопрос не ко мне, Рич.

– Ясно. Кстати, как тебе удалось убедить камбоджийских бонз допустить проведение этой операции?

– Ну, во-первых, это совместная с ними полицейская операция, а во-вторых, это секрет фирмы, – усмехнулся Метлоу.

Юсуф ворвался в конуру Сарматова и крикнул с порога:

– Собирайся быстро! Летим!..

– Куда летим? – спросонья не понял тот.

– В Европу. Сегодня остров превратится в ад…

– С чего ты взял, док?

– Получил информацию от… Впрочем, зачем тебе знать, от кого я получил информацию?

И вот уже зарозовели облака, и очертания острова стали более четкими. К Корвиллу подобрался Рыжий Бейли с трубой ЗРК на плече.

– Шеф, что-то камбоджийцы тянут, – шепотом сказал он. – Может, мы с Маленьким Чжаном проверим, что у них там?

Корвилл погрозил ему кулаком.

– Понял, шеф… Не возникаю…

Внезапно донесся звук авиационного двигателя. Через несколько минут со стороны острова появился быстро набирающий высоту двухмоторный самолет. Сержант Бейли вскинул трубу ЗРК.

– Отставить! – рявкнул Метлоу.

– Ты что, Джордж?! – изумился Корвилл. – Хочешь, чтобы главари шайки ушли от возмездия?

– Так надо, Рич.

– Сто чертей! – выругался тот. – Опять хитрожопая политика ЦРУ?..

– Опять, опять, – загадочно усмехнулся Метлоу.

В глубине острова прозвучали несколько глухих автоматных очередей, и в небо взлетели две зеленые ракеты. И сразу пространство между корнями мангровых деревьев ожило, наполнилось криками команд.

– Слава богу, началось! – выдохнул Корвилл. – Делайте свое дело, офицер, – сказал он появившемуся из темноты человеку с пучком травы на каске.

– Файер! – скомандовал тот в рацию.

Тут и там по зарослям замелькали вспышки. К острову устремились дымные шлейфы.

Резиновые лодки с полицейским спецназом по илистому берегу соскользнули в воду и устремились к острову. Противоположный берег огрызнулся было пулеметной очередью, но она тут же захлебнулась в разрывах мин. Бой на острове был яростным и скоротечным. Застигнутые врасплох арабы бросились к вертолетам, но те на их глазах заполыхали от залпа базук. В конце концов прижатым к северному берегу арабам не осталось ничего другого, как принять последний в их жизни бой. В плен никто из них не сдался. Чего нельзя сказать о «диких гусях»… Смерть предпочли лишь самые отпетые, за которыми тянулся кровавый след во многих странах мира. Некоторые в панике бросались в протоку, где их ждала неминуемая гибель от возбужденных кровью крокодилов. Видя их участь, остальные «гуси» предпочли поднять руки. Большая группа наемников была обнаружена уже после боя в болотистой восточной части. На предложение сдаться они ответили похабщиной и яростным огнем. Комиссар Рич Корвилл, несмотря на мольбу сержанта Рыжего Бейли, решительно направился к ним.

– Сукины дети, какой мерой мерили вы, такой и вам будет отмерено! – крикнул он. – Сдавайтесь! Я, комиссар Королевской полиции Гонконга Рич Корвилл, обещаю вам справедливый суд…

Пулеметная очередь из болота разорвала бронежилет у его сердца…

Рич Корвилл был еще жив, когда перед ним опустился на колени полковник Метлоу.

– Что передать парням из нашего взвода? – сжав его руку, прошептал Корвилл белыми губами.

– Что жизнь на земле – пакостная штука… Рич, я буду помнить всех вас, пока живу.

– Живи долго, Джордж, – прошептал Корвилл и вдруг, глубоко вздохнув, вытянулся во весь рост.

Рыжий Бейли дрожащей рукой опустил его веки.

Один за другим, побросав оружие, выползали из болота «дикие гуси». Сбившись на берегу протоки, они со страхом ждали своей участи. Рыжий Бейли подошел к ним.

– Кто? – прохрипел он. – Уроды, я спрашиваю, кто стрелял?!

Головы «гусей», как по команде, повернулись в сторону «борова».

Под угрюмым взглядом Рыжего Бейли «боров» бросился в воду и поплыл, нелепо размахивая толстыми бабьими руками… Бейли вскинул автомат, но какой-то командос отклонил его ствол и показал на протоку. От противоположного берега, вспарывая зубастыми мордами гладь воды, к «борову» наперегонки плыли несколько крокодилов…

Солнце уже давно поднялось над джунглями, за которыми догорали строения сатанинской фабрики, а Метлоу все продолжал стоять в оцепенении перед телом Рича Корвилла. Между тем на остров опустились несколько вертолетов. Вышедшие оттуда люди молча отстранили Метлоу и унесли тело Корвилла в один из вертолетов.

– Не повезло комиссару Корвиллу, – послышался за спиной Метлоу голос Криса. – Вы, кажется, вместе воевали во вьетнамскую кампанию?

– Два года в одном взводе, сэр, – не удивившись его неожиданному появлению, ответил Метлоу.

– Ну что ж, взглянем на сатанинскую фабрику. Пойдем, пойдем, Джордж, а по пути поговорим.

– Я не биолог и не химик… Поговорим здесь.

– Сатанинской фабрике конец, но очередной орден Ястребу Востока не светит, – сухо резюмировал шеф. – Более того, Большой Босс распорядился о твоей отставке. Твои контакты с русским и забота о нем его очень напрягают. Не нравятся ему и все художества, которые ты тут затеял. Он считает, что это все авантюра и нечего ЦРУ этим заниматься.

– Подозрения, подозрения, подозрения… Этого следовало ожидать. Большой Босс не умеет ждать, ему все нужно сейчас и сразу, а что будет потом – ему наплевать. Впрочем, иной награды от ЦРУ я не ожидал. И я давно готов к этому, – нашел в себе силы улыбнуться Метлоу.

– Ты всегда умел делать правильные выводы из косвенных фактов, – отвел глаза в сторону Крис. – Но я, признаться, не представляю: Ястреб Востока на семейной ферме в Оклахоме выращивает кукурузу.

– Или разводит лошадей в Австрийских Альпах?..

– Почему в Альпах?!

– С Альп Россия видна, как говорил полководец Суворов. Мой русский дед завещал мне там шорную мастерскую с десятком скаковых коней.

– Кстати, а где твой русский протеже? – оглянулся по сторонам Крис. – Надеюсь, его не постигла участь бедного Рича?

– Он на пути в Европу.

– Черт, так и знал, что он сделает ноги! – побагровел Крис. – Как ты допустил такое?

– Эти фанатики, похоже, собираются осуществить с его участием теракт с применением ядерного устройства или теракт на каком-то ядерном объекте, – проигнорировал его тон Метлоу.

– Бред! На каком объекте?.. Когда?.. Где?..

– Я не ясновидящий, Крис. Лондон, Париж, Марсель, Москва или Нью-Йорк, кто знает?.. Сарматов, на свой страх и риск, намерен выяснить это и помешать их планам… Но, разумеется, доказательств тому у меня нет.

– Откуда такая зубодробительная информация?

– Сарматов передал ее с человеком, бежавшим с острова в составе группы из трех человек. И еще… Он передал, что на самом деле они никакие не исмаилиты… Так что ты был прав… Это совершенно новые, хорошо законспирированные радикальные организации, которые специально прикрываются символикой ассасинов, чтобы пустить всех интересующихся по ложному следу.

– Вот так новость… – растерянно протянул Крис. – Ты это серьезно?

– Более чем. Но теперь это не проблемы отставного полковника Метлоу, не так ли?..

– Я полагаю, обида здесь неуместна… Эта информация в корне меняет дело. Я сообщу об этом в Ленгли, и, думаю, там изменят решение о твоей отставке.

– Не в обиде дело, Крис. Решение об отставке я принял сам и менять его уже не буду, как бы меня об этом ни просил Большой Босс. Власть большевиков почила в бозе, а тебе известно, что работа против самой России и русских никогда не была моей целью.

Крис смерил его хмурым взглядом и протянул руку:

– Благодарю за безупречную службу, полковник Метлоу. При случае загляну в твой альпийский рай, откуда «Россия видна». Нам будет что вспомнить.

– Загляни, Крис. Но я не люблю воспоминаний…

– В таком случае, Джордж, мы просто напьемся.

– О'кей. Это меня устроит больше.

* * *

Перед отлетом с острова к Метлоу подошли прокопченные Музафар и Станко Ружич.

– Примите мои соболезнования, мистер Метлоу, по поводу гибели еще одного верного вашего друга, – сказал Музафар. – Я хотел бы проститься с вами.

– Улетаешь в Пешавар?

– В Марсель, сэр.

– Понимаю, – кивнул Метлоу и посмотрел на серба: – А ты, братушка?

– Мою родину раздирает война, и мне дорога туда, господин полковник…

Метлоу протянул им визитные карточки:

– С сегодняшнего дня я экс-полковник. Пенсионер… Мой адрес в Австрийских Альпах. Там всегда найдется для вас кров и хлеб.

– Спасибо, братушка! – пожал его руку серб. – Кто знает… Земля-то круглая…

* * *

Через неделю после похорон Рича Корвилла, сдав служебные дела в Гонконге своему заместителю Стиву Коэну, Джордж Метлоу вылетел в Австрию. Его жена и сын без долгих уговоров также приняли решение в скором времени переехать на жительство из американской Оклахомы в Альпы. Тяжкий груз служебного долга, моральных угрызений и постоянной опасности, следующий за любым разведчиком, постепенно спадал с его души. За эту неделю он впервые в жизни начал ощущать себя свободным человеком. «Я больше никому ничего не должен, – повторял он про себя как заклинание. – За все заплачено сполна, господа конгрессмены, сенаторы и вы, господин президент…»

Но в самолете Метлоу настигла какая-то подсознательная тревога. Мысли его обратились к Сарматову. Он понимал, что тот не сойдет с выбранного пути. «Чем я могу тебе помочь, Сармат? – с горечью думал он. – Не моя вина, что шаркуны с ковров Ленгли не осознают, насколько опасны воскресшие из небытия эти исчадия ада. Американцы привыкли думать: Штаты далеко от мятежного Востока и высокомерной старухи Европы. Их проблемы – это их проблемы…»

Тревога не покидала Метлоу. Чтобы заглушить ее, он приказал себе заснуть. Во сне к нему явились фантастические картины мировой катастрофы: ядерные грибы над небоскребами Нью-Йорка и башнями Московского Кремля, сгорающие в адском огне тысячные толпы людей…

– Вы в порядке, сэр? – увидел он над собой лицо стюардессы. – Вы сильно стонали…

– Нет проблем, мисс… Проклятый сон! – пробормотал Метлоу и тут же укорил себя: «Так расслабился за неделю штатской жизни, что стал, как салага, во сне стонать. Так не годится, мистер Метлоу. Кстати, а не избавиться ли мне от этого чертова „мистера“ и снова стать православным мирянином Егором Мятлевым?.. От фамилии Метлоу я, конечно, избавлюсь, но как быть с грехами, совершенными этим господином во славу полосатого американского флага?»

В аэропорту Метлоу с раздражением сказал себе: «Ястреб Востока, ты дезертир, дерьмо! Грехи смываются благими делами, а не маразматическим насилованием совести и памяти». Погуляв пару часов по красавице Вене, он в тот же день купил билет на рейс до Марселя.

Марокко

21 февраля 1992 года

Взлетев с острова буквально за несколько минут до штурма, самолет, на котором, кроме Юсуфа и Сарматова, находилось еще десятка два арабов, приземлился в Исламабаде. Стоянка была недолгой. Пассажирам было приказано оставаться на местах. Пока шла дозаправка, пакистанские солдаты выгрузили из самолета громоздкие металлические ящики. Юсуф тем временем разговаривал у взлетной полосы с какими-то солидными господами. В одном из них Сарматов узнал эмиссара пакистанской разведки Али-хана. «Где падаль, там и шакал, – подумал Сарматов. – Не он ли дирижер всего оркестра?..»

Под гул двигателей вновь взлетевшего самолета Сарматов крепко заснул. Спал долго и без сновидений. Когда проснулся, самолет начал снижение. Внизу промелькнула пустыня с бредущим по барханам караваном верблюдов, а потом до самого горизонта открылся морской простор.

«В Европе пустынь нет, а бедуинов тем более, – мелькнуло у него. – У вонючего хорька очередной сюрприз?..»

Самолет приземлился на бетонную полосу, идущую вдоль берега моря. На этот раз к нему не торопился заправщик.

– Где мы, док? – спросил он Юсуфа.

– В Марокко, – ответил тот.

– Не помню такой страны…

– Она не стоит того, чтобы ее помнили.

– Ты же обещал Марсель?

Юсуф показал на морские волны, на которых качалась большая яхта.

– Корабль, достойный священной особы аравийского шейха, доставит нас в Марсель.

– Хороша лайба! – оценил изящные контуры судна Сарматов.

– Сделаешь работу – купишь такую же, – засмеялся Юсуф. – Курс на Францию, Сармат.

– О'кей, – кивнул тот.

Часть прилетевших с ними арабов забрал подъехавший автобус, но человек десять, не считая Юсуфа и Сарматова, вместе с какими-то тюками и ящиками на моторных лодках доставили на борт яхты. Посудина действительно отвечала самому изысканному вкусу. Но роскоши ее отделки никак не соответствовал исходящий отовсюду запах. «Лайба пропахла ружейной смазкой, как солдатская казарма, – отметил Сарматов. – Ясно, ее используют для перевозки оружия». На рубке, наряду с мощными локаторными антеннами, отливала сталью тарелка космической связи. Еще Сарматов заметил, что на носу и юте яхты прорези закрыты бронированными створками. «Интересно, что под ними? – подумал он. – Наверняка то, что стреляет…»

Два угрюмых мужика с «калашами» сразу препроводили его в крошечную каюту с закрашенным черной краской иллюминатором и закрыли дверь на ключ.

– Эй, мать вашу, жрать хочу! – ударил Сармат ногой в дверь, потом по привычке принялся за исследование своей очередной норы. Крошечный объектив видеокамеры он обнаружил под потолком. Другой, замаскированный под головку гвоздя, в туалете. Скоро по гулу двигателей и усилившейся качке стало понятно, что яхта взяла курс в открытый океан. Через полчаса появился европеец-стюард с подносом, заставленным едой. За его спиной подпирали стены угрюмые мужики с «калашами». Стюард молча составил на откидной столик тарелку с бараниной и миску с фасолевым супом. Не дожидаясь, пока он нальет из термоса в пластиковый стакан кофе, Сарматов уселся за столик. Едва он поднес ко рту кусок баранины, как яхту качнуло и горячий кофе оказался у него на коленях.

– Блин! – по-русски рявкнул он на стюарда. – Раздолбай! Мамай губастый!

– Пардон!.. Эскьюзми плиз, сэр!.. Пардон, месье!.. – вытаращив глаза, затараторил тот и, показав глазами под потолок, прошептал по-русски: – Будь осторожен, дядя…

Сарматов, схватив стюарда за плечи, вышвырнул его за дверь.

«Дешевый трюк! – подумал он. – Русский парень в арабской шайке?.. Чушь собачья».

Юсуф явился в его каюту на следующий день, чтобы измерить пульс и давление.

– Подскочило давление – с чего бы? – удивился он. – Плохо спал?

– Закатал больного человека в нору и спрашиваешь? – зло усмехнулся Сарматов. – Без дела и от духоты голова как у мамонта.

– Можно было бы выходить на палубу, но арабы тебя ненавидят.

– Пусть сунутся…

– Я сам их укорочу, – заверил его Юсуф. – А дело будет. Великое дело, Сармат, которое прославит твое имя в веках! – с пафосом закончил он, а уходя, оставил дверь открытой.

* * *

Коридор вывел Сарматова на ют. В глаза сразу ударило яркое солнце, а упругий холодный ветер вышиб град слез. Вокруг были только одни волны, а по курсу яхты игриво резвились дельфины. На палубе было пусто. Лишь на корме вчерашний незадачливый стюард чистил рыбу.

– От берега мы, видно, далеко, – подойдя к нему, сказал по-русски Сарматов. – Ни чайки, ни альбатроса…

– Атла-а-а-нтика! – откликнулся тоже по-русски стюард и бросил нахальный взгляд из-под рыжих ресниц: – Ты кто, дядя?

– Конь в пальто. А ты?

– В Москве звали Аркаша Колышкин, а тебя?

– Э-э-э… Джон Карпентер.

– Из тебя, дяденька, Карпентер – как из меня папа римский, – ухмыльнулся стюард.

– Хм-м… На хрена, племянничек, ты с арабской шайкой связался?

– Арабская, мухосранская… Но арабы за месячный фрахт платят больше, чем янки-миллионеры за полгода. А чем они яхту набьют – наркотой или еще чем, команде по балде… Таможенникам и копам не мы отстегиваем.

– Как тебя сюда занесло-то?

– Как-как? – озлился стюард. – В танке, дяденька. Знаешь, как они по морю ходят?

– Танки по морю не ходят…

– Ходят, дяденька!.. В корабельных трюмах… Я фотокором работал в московской газете. Одного американского журналюгу по дурости провел в запретную зону под Саратовом. Он хотел убедиться, что по какому-то там договору, оттуда танки идут эшелонами на переплавку… Вохра нас, блин, в зоне засекла… Янки ушел, а меня в подвал… Мол, враг народа и изменник Родины, раскрыл государственную тайну…

– И правильно, – уронил Сарматов. – Хорошо, что в деревянный бушлат не забили.

– По дурости же, дяденька! Из подвала я той же ночью дал деру, пробрался к эшелону – и в танк… Эшелон, мол, выйдет из зоны, тогда слиняю. Ну, полный облом вышел!.. Они, блин, люки снаружи задраили. Неделю без жратвы, в говне по уши в танке мариновался, пока его наконец в Феодосии с платформы на корабль не перегрузили. Обнаружили в танке Аркашу, смыли дерьмо пожарной кишкой и опять в танк захреначили. Правда, ведро дали и жрачку. Через две недели из танка Аркашу извлекли, отвезли в африканскую Сахару и под зад коленом. Гуд бай, мол, Вася, в четыре стороны твоей души. Неделю шкандыбал по барханам куда глаза глядят. Потом шкандыбать уже не мог. А луна полная такая, не русская… Я и завыл на нее. Как волк завыл, дядя… Мой звериный вой бедуины услышали. В общем, подобрали они меня. Отлежался у «детей пустыни» и пошел мыкать горе по городам и весям басурманским. Без денег, без документов, без языка… Кем только не был Аркаша Колышкин: герлзбоем в багдадском борделе, продавцом коровьего дерьма в Йемене, карманником-щипачом в Дамаске. В Каире даже дурью промышлял… Ох, встречу того хрена, который меня в саратовской зоне повязал и в танк заказематил, зубами гада порву! Волчара позорный!..

– Ну а на яхту как попал?

– Слава богу, один бывший наш еврей помог с этой яхтой. Хозяин ее – марсельский банкир, его дальний родственник. Тут, конечно, не сахар: чуть что – оплеуха от кэпа или пендель в мадам сижу от охраны… Но жрать-то хочется – терплю…

– Понятно… А на борту никак все вымерли?

– Почти, – ухмыльнулся стюард. – Как выходим в океан, арабы сразу: «Да свершится то, что должно свершиться!» – и за дурь… Наширяются до глюков, потом по каютам кайф ловят. У басурман как: если время намаза застанет его на бабе – слезет, лицом к Востоку сядет и поклоны до одури бьет. А Юсуф и его компания, если правоверных рядом нет, намаз не делают.

Неожиданно на шум волн наложился рев мотора катера. Он быстро догонял яхту.

– Не пираты ли?! – побледнел Аркаша. – В этих широтах все бывает…

– Стоп машины! – донеслось с катера по громкой связи, и в доказательство серьезности намерений пулеметная очередь прошлась по бортам яхты. На палубу выскочили очумелые арабы и человек пять европейцев в униформе. Сарматов даже не заметил, как рядом с ним возник перепуганный Юсуф.

– О, всесильная владычица ночи, – глянув в бинокль, застонал тот. – Почему ты не испепелила оборотня?!

– Кого, док?

– Там… Там… Там предатель Махмуд с бандой!.. Он жив!.. Нам всем конец…

Сарматов схватил за ворот стюарда и показал на пулемет-спарку:

– Племянник, стрелялку поднять можешь?

– Легко! – кивнул тот и бросился к рубке. Через несколько секунд бронированные створки на корме распахнулись, и оттуда выплыли вороненые стволы скорострельных авиационных пушек.

– Опять родимые! – обрадовался Сарматов. – Ого!.. И боекомплект полный…

Катер, обогнув яхту, зашел теперь с левого борта. Сметая с ее палубы бестолково мечущихся арабов, снова загремели пулеметные очереди. Капитан яхты, увидев из рубки прильнувшего к спарке Сарматова, торопливо скомандовал:

– Стоп машина!..

От этого маневра катер сразу оказался под самыми стволами пушек.

Первая очередь прошила его рубку. Вторая заставила захлебнуться двигатели. Третью, длинную, очередь Сарматов уложил по ватерлинии. Языки пламени вырвались из-под палубы, из машинного отделения повалил дым. Катер завалился на борт и, как говорят моряки, «сел кормой в волну». Через несколько минут океан поглотил его, а на волнах остались лишь два оранжевых плота с людьми.

– Ну, моща, дяденька! – восхищенно сказал Сарматову стюард. – А я, блин, чуть в штаны не наложил…

На корму спустился капитан яхты, коренастый, с рыжей скандинавской бородой.

– Людей снять бы с плотов, – сказал он по-английски. – И сутки не продержатся…

– Снять?! – подавив приступы рвоты, завопил Юсуф. – Перестрелять их, как бешеных собак!

– Я моряк, док Юсуф, – побледнел капитан. – Этого пункта нет в моем контракте.

– Ноу проблем, – Сарматов кивнул на горизонт, – их раньше нас подберет вон то корыто.

По горизонту в сторону удаляющихся оранжевых плотов тянулся какой-то сухогруз.

– Хвала Создателю! – обрадовался капитан и протянул Сарматову руку: – Ты неплохо управился с ними, парень… Ну и образина! С такой в Марселе до первого ажана. Через какую мясорубку тебя пропустили?

– Ничего, ничего… – запричитал Юсуф. – В Марселе мы ему пластику сделаем, и через пару месяцев его не узнаешь – Алену Делону фору даст. А пока уходим. До Гибралтара, кэп, смойте с палубы кровь, заделайте и закрасьте пробоины, – приказал он.

– О'кей, док, – проворчал капитан.

В Гибралтарский пролив вошли ночью. В туманной мгле к яхте подвалил таможенный катер. Получив из рук Юсуфа объемистый пакет, таможенники и полицейские произвели беглый палубный досмотр и пожелали капитану семь футов под килем.

Марсель

24 февраля 1992 года

Следующий досмотр был через двое суток на рейде марсельского порта, и тоже глухой ночью. Он отличался от предыдущего разве что полицейскими и таможенными мундирами. После досмотра к корме яхты подошел прогулочный катер. Арабы торопливо перегрузили на него тюки и ящики.

Сарматов проснулся от громких голосов. Выйдя на корму, он обнаружил, что яхта швартуется у пирса среди таких же, спорящих друг с другом изяществом линий и богатством отделки судов. С кормы просматривался порт, и за утренним туманом угадывался древний город франков Массалия – Марсель, воспетый великим художником-скандалистом Полем Гогеном. Сарматов хотел было спуститься по трапу на пирс, чтобы наконец ощутить под ногами твердую почву, но на его пути возникли два охранника и показали «калашами» на дверь его каюты. «Опять казематят, – понял он. – Не доверяют или из-за моей образины? Проверим…» Сделав шаг в каюту, он неожиданно остановился и присел. Ствол автомата угрюмого охранника уперся в его шею, а локоть вскользь задел голову.

– Нельзя бить по голове! – заорал Сарматов и, рванув «калаш», оказался за спиной Угрюмого. Сжав одной рукой его горло, другой он зажал ладонь, палец которой лежал на спусковом крючке. Автоматная очередь ушла в иллюминатор, разнесла вдребезги объектив видеокамеры под потолком. Над головой послышался топот. Сарматов вырубил охранника ударом по печени и, как куль, выбросил из каюты к ногам напарника. Захлопнув дверь, он быстро сделал на голове осколком стекла надрез и извлек из-под кожи микрочип, когда-то в Южно-Китайском море вшитый полковником Метлоу.

Через пару минут в каюту влетел разъяренный Юсуф.

– Док, почему твои ублюдки бьют меня по голове? – зажимая ладонью окровавленный висок, простонал Сарматов.

– Бьют по голове?! – вытаращился тот. – Чего они от тебя хотели?

– Я знаю?.. Может, педерасты… Прокрути запись…

– Стюарда и капитана ко мне! – прорычал в радиотелефон Юсуф.

– Что на записи? – спросил он явившихся стюарда и капитана.

– Мистер Карпентер, кажется, споткнулся, – волнуясь, начал стюард. – А сеньор Диего его локтем в висок, да еще автоматом…

– В висок?..

– Так и было, – подтвердил капитан. – По мне, лучше ширяльщики-арабы, чем пьяная «гусиная» шваль. Пусть они трахают друг друга по каютам, а на палубу нос не суют.

– Сегодня же ни одного не будет на яхте! – отрезал Юсуф и показал на потолок: – Заделать и застеклить. Завтра к нам прибудет важный гость. Прислуживать ему будешь ты, – ткнул он пальцем в стюарда. – Из моего гардероба подбери на завтра моему другу Джону Карпентеру европейскую одежду и подстриги его по последней моде. Сможешь?

– Нет проблем, док Юсуф, – поклонился тот.

– Кэп, – наклонился Юсуф к капитану, – из гостевого бара начисто вымети всех «клопов» и «тараканов». Если его люди заподозрят что-то и переговоры не состоятся, тогда не состоится и тройная прибавка к твоему контракту.

– Понял, док, – кивнул капитан.

* * *

– Вот, дяденька, здесь патлы срежем, здесь покороче, – в одной из шикарных кают яхты суетился с ножницами вокруг Сарматова Аркаша Колышкин. – Бороду оставим, но сделаем покороче. Не спорь, дяденька, а то твоя образина честной иностранный народ перепугает. Где ж тебя так угораздило?..

Сарматов, сжав его руку с ножницами, сказал еле слышно:

– Племянничек, мне надо знать имя важного гостя, суть их сделки… Это может стоить тебе жизни, но очень надо. Очень.

Аркаша побледнел и тихо спросил:

– КГБ, дяденька?..

Но ответа не получил. Посуетившись еще несколько минут вокруг Сарматова, он наклонился к его лицу и утвердительно кивнул головой.

– Теперь, дяденька, делаем из тебя лондонского денди, – почему-то засмеялся он и раздвинул створки шкафа с рядами дорогой одежды и обуви.

У бывшего московского фоторепортера Аркаши Колышкина оказался отменный вкус. Через час он подтолкнул Сарматова к зеркалу. В нем отражался незнакомый ему мужчина атлетического телосложения в темных очках, в дорогом, но неброском английском костюме, с которым хорошо гармонировала окладистая борода с сильной проседью, скрывающая шрамы на лице. Сам Сарматов к своему преображению отнесся с меланхолическим спокойствием. Но вошедший Юсуф не сразу узнал его.

* * *

Ночью Сарматову не спалось. Под утро на пирсе послышался шум автомобильного двигателя. Прильнув к еще не закрашенному иллюминатору, он узнал в выходящем из лимузина человеке Али-хана. «Дирижер явился, – не удивившись, подумал он. – Знать бы, чьим оркестром он дирижирует?»

В полдень к пирсу пришвартовалась яхта, от размеров и красоты которой у их капитана невольно вырвался возглас восхищения. В сумерках с нее сошли семеро крепких мужчин. Двое встали у трапа их яхты, остальные прошли на борт. На ужасающем английском они потребовали, чтобы никто из команды не появлялся на палубе и юте. Трое прошли в бар для гостей, где их ждали Али-хан и облаченный в восточные одежды Юсуф. Гости бесцеремонно прошарили сканерами не только каждый сантиметр уставленного восточными яствами бара, но и проверили с ног до головы Али-хана, Юсуфа и сияющего золотыми пуговицами вицмундира стюарда. Не обнаружив ничего подозрительного, один из них сказал по-русски в радиотелефон:

– Все чисто. «Клопов» и «тараканов» не обнаружено.

Через десять минут на борт яхты в сопровождении двух вооруженных телохранителей, держа одну руку в кармане, ступил невысокий лысоватый господин и сразу просеменил в бар. Юсуф и Али-хан с восточной любезностью приветствовали гостя. Тот небрежно кивнул им, и взгляд его широко раскрытых, бегающих, сверлящих зрачков уперся в стюарда.

– Наш стюард, – пояснил Юсуф. – Для обслуживания драгоценного гостя.

– Гость обслужит себя сам, – бросил тот по-английски и показал стюарду на дверь.

Переговоры длились недолго. Через час гости покинули яхту. Юсуф вызвал стюарда и приказал ему прибраться в баре, чтобы ничто не напоминало о визитере. Пока тот прибирался, Али-хан и Юсуф пили виски и разговаривали по-арабски, не обращая на него внимания.

– Если действительно «Изделие Икс Пи» сейчас находится на Кавказе, это облегчает нашу задачу. Вопрос состоит лишь в том, как доставить туда кяфира, но для этого надо побыстрее сделать ему пластику. На это уйдет несколько месяцев, – сказал Юсуф, потягиваясь в кожаном кресле.

– У нас нет времени, Юсуф. Пока ЦРУ и ИСЫ идут по ложному следу ассасинов, мы должны успеть провести операцию, а они пусть ищут и мифических Старцев Горы вместе с Махмудом, и нас. Высший совет нашего «Братства кольца» разрешил осуществить две акции устрашения, – сказал осторожно Али-хан. – Второе «Изделие Икс Пи» мы должны привести в действие в США.

– Второе «Изделие» вывезти из России будет очень просто, – резюмировал Юсуф. – На Северный Кипр уже сейчас из Чечни летают самолеты без всякого досмотра. А оттуда мы его быстро перекинем в Америку.

– Мы должны синхронизировать наши действия, чтобы эти две империи зла, Америка и Россия, в один день узнали нашу силу.

– С Америкой-то все понятно, там есть человек, который умеет управлять самолетом. Он возьмет любой спортивный самолет и сбросит «Изделие» туда, куда мы ему скажем. В России сложнее, там надо незаметно захватить самолет, оснащенный системой «свой – чужой», иначе их ПВО сразу же разнесет его вдребезги.

– Согласен, – отхлебнув виски, кивнул Али-хан. – На одном из военных аэродромов в Кабардино-Балкарии у меня есть свой человек. Туда и доставим русского. До Москвы оттуда рукой подать. Если этот хитрый шакал сдержит слово, то «Изделие» мы получим на Кавказе в ближайший месяц, а русского забросим через наш грузинский коридор, и тогда обойдемся без пластической операции, что значительно ускорит сроки. Кстати, он еще не разучился летать?

– Он профи! А после зомбирования он лишится воли и выполнит все на автомате. Однако, брат Али-хан, операцию ему все же придется делать – летчик должен быть человеком с безукоризненной славянской внешностью, иначе могут возникнуть подозрения.

* * *

Роскошная яхта важного гостя отшвартовалась от пирса на рассвете и растаяла, как призрак, в белесом тумане. Аркаша Колышкин, сидя на кормовом кнехте с удочкой в руках, долго смотрел ей вслед. Оглянувшись по сторонам, к нему подошел Сарматов.

– Все в порядке, дяденька… – тихо сказал Аркаша.

– Говори…

– Меня сразу выгнали… Все здесь… – прошептал Аркаша и вложил в руку Сармата микрокассету.

– Как тебе удалось?! Они ведь наверняка просканировали каждый сантиметр.

– Говорил же, я щипачом был… Я им трех «клопов» впарил после их сканирования: в блюдо с сабзой, в ананас и чалму Юсуфа. Ключ от радиорубки у кэпа пришлось реквизировать. Ноу проблем, дяденька, – увидев тень в глазах Сарматова, заверил он. – Кэп в таверне в лоскутах, а ключ давно на месте. Проблема прослушать кассету. Видео и радио на борту запрещены. В радиорубку снова не сунешься…

– Давай своими словами, племянник.

– Речь шла о каких-то двух «изделиях Икс Пи». В качестве предоплаты гость запросил за них десять миллионов баксов. Али-хан согласился.

– Десять миллионов только предоплата? Не ослышался?

– Не-е-ет. Они хотят с этой хреновиной провести какие-то акции устрашения. А что это такое – «Икс Пи», дяденька? – вдруг как-то испуганно спросил Аркаша.

– Уверен, какая-то разновидность тактического ядерного оружия, парень.

– Точно!.. – побледнел Аркаша. – Али-хан потом сказал Юсуфу, что для этого дела они будут зомбировать, похоже, тебя. Так что ты берегись. Они хотят лишить тебя разума и сделать из тебя биоробота!

– Где и когда эти сволочи планируют акцию?

– Акцию хотят проводить в России и Америке одновременно. Гость дал бумагу Али-хану. В ней, мол, инструкции, пароли, отзывы и номер счета, на который переводить баксы. Время получения «Икс Пи» он произнес вслух. Только я не расслышал… Имя посредника и место передачи, мол, в бумаге. Еще гость сказал, если товар не будет оплачен в срок, то он перейдет к какому-то Махмуду. А тебе они хотят сделать в ближайшее время пластическую операцию и забросить в Россию.

– Да-а… Медлить нельзя, – задумался Сарматов. – В Марселе вроде было торгпредство России… Племянник, ты выходишь в город?

– Не-а. Я без документов. Ажаны верняк сцапают.

– И я без документов, да еще с такой образиной… Как же передать нашим кассету?

– И пусть ажаны сцапают! – загорелся Аркаша. – Прослушают кассету – сами передадут ее куда надо.

– Пока сообразят да по начальству пустят… А вдруг кто-то из них в связке?..

– Может, и так, – кивнул Аркаша.

На корму выполз помятый Юсуф, жестом показал Сарматову следовать за ним. В баре он дрожащими руками вскрыл банку пива и жадно прильнул к ней.

– Завтра в Марсель прилетает один из лучших пластических хирургов Европы. В частной клинике нашего друга он сделает тебе операцию, и ты снова станешь красавцем. А пока отдыхай, Джон.

* * *

Всю ночь Сарматов провел в размышлениях и сомнениях. В его воспаленном мозгу возникали апокалипсические ядерные грибы над башнями древнего Кремля и какими-то небоскребами… Господи, спаси и сохрани людей добрых от адского огня, уготованного им алчными упырями и их кровавыми слугами!..

От мыслей, бьющихся без выхода, как мухи в паучьих тенетах, у Сарматова опять разболелась голова и навалился липкий, одуряющий сон. В этом сне сквозь дым, огонь и взрывы явились ему высокий седой старик и хрупкий мальчик, стоящие над донской излучиной. В старике он узнал давно умершего деда Платона Григорьевича, а в мальчике – никогда не виденного им сына Платона. Откуда ни возьмись появился еще один старик – профессор Осира-сан. Старики положили свои натруженные ладони на льняные волосы мальчика и молча смотрели на Сарматова.

* * *

Джордж Метлоу, едва прилетев в Марсель, сразу вышел на контакт с местным резидентом ЦРУ. Холеный самоуверенный янки, даже не выслушав его до конца, заявил:

– Полковник Метлоу, имею честь напомнить вам: вы более не состоите на службе в разведывательных органах США. Ваши частные инициативы, сэр, являются вашим личным делом, и я их без предварительного согласования с Ленгли поддерживать не могу. Однако, – сделав небольшую паузу, уже покровительственно продолжил офицер, – позвольте, сэр, высказать свое мнение и дать вам некоторые советы…

– Обойдусь как-нибудь без советов, – неожиданно резко оборвал его Метлоу и покинул офис.

Побродив бесцельно по залитому солнцем городу, он нашел офис Интерпола. В крошечном кабинетике навстречу ему поднялся толстяк с насмешливыми рыжими глазами.

– Сбрендить можно! – заорал он. – Айван Ра-ш-ша, ты ли это, твою мать?!

– Я, Пончик, я, но если ты еще раз непочтительно отзовешься о моей матери, мне придется свернуть тебе челюсть.

Объемистый живот толстяка заходил ходуном от смеха.

Потомок немецких баронов Генрих фон Риккерт, по прозвищу Пончик, был однокашником Метлоу по кадетскому корпусу и его постоянным подельником в отроческих проказах и авантюрно-романтических приключениях. После окончания корпуса Метлоу избрал военную стезю, а Риккерт – полицейскую, в которой он насквозь пропитался удушливой вонью уголовного мира, но, как доходило до Метлоу, в карьере потомок баронов особо не преуспел из-за бескомпромиссности характера и пристрастия к алкоголю. Виделись они нечасто – пять-шесть раз за все последующие годы.

За бутылкой шотландского виски они с удовольствием вспомнили свое озорное отрочество и незаметно перешли к настоящему. Метлоу, не без сомнений, посвятил Риккерта в историю русского майора Сарматова и попросил совета в его поисках в Марселе.

– С горелой вывеской, как у твоего майора, и палеными ксивами в Марсель один путь – морем, – уверенно заявил тот. – Именно морем текут во Францию с Востока наркота, контрабанда и нелегалы. Хочешь доказательств? Изволь… На днях в Атлантике наш сухогруз снял со спасательных плотов подозрительную группу арабов…

– Чем подозрительную?

– Суди сам: Аллаха не поминают, намаза не творят… Галдят как ошалелые, что их судно потопила какая-то яхта. Какая яхта, куда и откуда она шла?.. Копы Балеарских островов хотели было про нее выяснить, но вот беда – арабов этих как верблюд языком слизал…

– Генри, мне нужна та яхта, – загорелся Метлоу.

– На нее не сунешься, Джордж. У трапа – охрана. На оружие – лицензия. Дипломатический иммунитет и прочая дребедень… Она часто здесь бывает. У таможни и морских копов вопросов к ней почему-то никогда не возникает.

– Кому она принадлежит?

– Французу, но из года в год фрахтуется каким-то арабским шейхом. Швартуется всегда у пирса на выходе из порта.

– Спасибо, Генри.

– Рассчитывай на меня, Джордж. Чины мимо меня просвистели, но, твою мать, парень я вроде бы неплохой…

– Знаю, Генри, потому пришел к тебе, – толкнул его кулаком в челюсть Метлоу. – Без твоей помощи мне не обойтись, так как за моей спиной больше нет всесильного ЦРУ.

– Могу составить тебе протекцию в нашу фирму, а? С твоим-то опытом…

– Ну уж нет, старина! – засмеялся Метлоу.

– Кстати, твоему парню пора делать ноги от этих арабов. С документами для него я что-нибудь придумаю.

– Спасибо, старина, ты все правильно понял.

На следующий день, взяв напрокат старый «Опель», Метлоу отправился в порт. Яхту он нашел без особого труда.

* * *

Проснулся Сарматов рано. Чтобы прийти в себя, подался на корму, где опять скучал с удочкой Аркаша Колышкин. Все было тихо и мирно, но Сармат вдруг почувствовал странное беспокойство. Осмотревшись по сторонам, он увидел только мельтешивших над заливом чаек. И на пирсе – ничего примечательного, лишь у контейнера для отходов копалась под капотом автомобиля до боли знакомая фигура… «Стоп! – пронзило его. – Это же Метлоу… Егор…»

– Племянник, – сдавленным голосом спросил Сарматов, – мусор с камбуза уже вынес?

– Нет еще…

– Вынеси. И помоги вон тому бедолаге… Заодно передай ему кассету.

– КГБ? – округлив глаза, шепотом спросил Аркаша.

– ЦРУ, – так же шепотом ответил Сарматов.

Глаза Аркаши превратились в две круглые плошки.

– Блин, у меня от тебя крыша едет, дядечка!..

– Скажешь по-русски: Егору от Сармата. Он поймет. Расскажи ему все, что успеешь, но чтобы охрана не вздула тебя за долгое отсутствие.

– Все будет тип-топ, дядя, – подмигнул воспрянувший духом Колышкин.

Через несколько минут Аркаша уже тащил по трапу мимо Угрюмого полиэтиленовый мешок с отходами. На обратном пути от контейнера он задержался у автомобилиста.

– Искра сбежала, месье? Верну за несколько франков, – громко сказал Колышкин.

– Спасибо. Разберусь как-нибудь сам.

Но стюард уже склонился над двигателем старого «Опеля». Сунув под бачок омывателя кассету, Аркаша зачастил русской скороговоркой:

– Потом прослушаешь… Егору от Сармата, сечешь?..

– Секу, – ответил Метлоу.

Изображая под подозрительным взглядом охранника кипучий ремонт двигателя, Аркаша быстро ввел Метлоу в курс событий.

– Эй, стюард, кончай базар! – крикнул Угрюмый.

– Иду, – захлопнув капот, крикнул тот. – Заводи тачку, месье, и быстрее гони франки.

Автомобилист повернул ключ зажигания, двигатель заурчал. Протянув стюарду пятьдесят франков, спросил:

– Хватит?..

– Еще бы! – обрадовался тот.

Но его радость была недолгой. У трапа Угрюмый выхватил из Аркашиной ладони деньги и всадил здоровенный ботинок в его тощий зад.

* * *

Прослушав в машине кассету, Метлоу похолодел:

– Сукины дети, так вот они на что замахнулись!..

Сделав несколько копий записи, Метлоу позвонил Генри фон Риккерту и, узнав у него адрес российского консульства в Марселе, сразу направился туда. Там плотный человек с острым взглядом разведчика, прослушав часть кассеты, поблагодарил его и поинтересовался, как она к нему попала. Получив четкий, но несколько уклончивый ответ, консул, не проявляя видимой заинтересованности, сказал:

– Я, конечно, отправлю запись по инстанции, но все это надо проверять… Знаете, сколько подобной макулатуры к нам поступает, на каждую не прореагируешь… Тем не менее я думаю, что компетентные органы у нас разберутся…

– Позаботьтесь, чтобы компетентные органы в России разобрались, а то может произойти так, что разберутся с Россией, – бросил, вставая, Метлоу. – Честь имею, коллега.

– А, собственно, вы кто? – спохватился консул, когда Метлоу был уже у двери.

– Полковник ЦРУ. Бывший… Вас устроит?

* * *

Оказавшись на улице, Метлоу набрал номер телефона Генри.

– Жду в офисе! – обрадовался тот.

* * *

Генри встретил его с распростертыми объятиями и с ходу ошарашил новостью:

– Говорил же я, что чертова яхта добавит нам головной боли!..

– Ушла?

– Если бы… Арендатора ее, какого-то араба, сегодня зарезали у входа в отель «Шератон». Полиция Марселя стоит на ушах.

– Убийцу задержали?..

– Растворился в воздухе, как восточный джинн! – отмахнулся Генри и хитро сощурил рыжие глаза. – Но вход в отель был под видеонаблюдением. Зная твою любознательность, я попросил французских коллег по старой дружбе скопировать на всякий случай пленку.

На экране телемонитора мелькают лица. Камера показывает панораму улицы, заполненной машинами и плотным потоком людей.

– Стоп! – не веря своим глазам, бросил Метлоу, увидев в кадре смуглого молодого человека. – Музафар!!! – невольно вырвалось у Метлоу. – Он-то откуда здесь взялся?!

– Ты его знаешь? – удивился Генри.

– После, старина… Крути дальше.

На экране в дверях отеля, в окружении двух красоток, появляется доктор Юсуф. Музафар как бы случайно оказывается на его пути. Когда он проходит мимо, Юсуф оседает на пол, а Музафар растворяется в плывущей по улице толпе.

– Стоп! – командует Метлоу.

На экране поодаль, за спинами врачей и полицейских, появляются два элегантных человека восточной внешности. Перекинувшись несколькими фразами, они скрываются в дверях отеля.

– Кто они? – поинтересовался Генри.

– Один из них – твое неминуемое повышение по службе, – меланхолично пояснил Метлоу. – Международный террорист по кличке Махмуд, которого разыскивает полиция нескольких стран. Впрочем, у него много имен. Надеюсь, старина, ты наконец-то узнаешь, какое из них настоящее.

– А второй?..

– О втором придется долго рассказывать. Слушай, но прежде распорядись, чтобы за этими подонками установили самое плотное наблюдение.

– О'кей! – кивнул Генри.

Было уже далеко за полночь, когда Метлоу закончил посвящать чиновника Интерпола Генри фон Риккерта в некоторые детали истории, разыгравшейся в отрогах афганского хребта Гиндукуш, на берегах Южно-Китайского моря и в камбоджийских джунглях. В подтверждение своего рассказа он дал ему прослушать кассету, полученную от стюарда яхты.

– Всякое видел я на своем веку, – изумленно прошептал Генри, – но чтобы такое!..

– Такую же кассету я отправил в Ленгли, но проблема в том, чтобы русские поверили в эту невероятную информацию, и как можно быстрее, ибо передача самого «Изделия Икс Пи» произойдет у них. Юсуф предстал перед Аллахом, но уверен, что откладывать операцию они не будут. Нельзя забывать еще и то, что есть конкурирующая фирма – в лице Махмуда.

* * *

В тот же день, когда Махмуд вышел из своего номера на третьем этаже отеля, в коридоре появился разодетый под крутого босса Генри в сопровождении нагруженных чемоданами трех служащих отеля. Два чемодана сорвались с тележки под ноги Махмуду. Генри молниеносно сбил его с ног и припечатал к полу. На запястьях международного террориста защелкнулись полицейские браслеты. «Служащие отеля» надели на его голову черный мешок и втолкнули в служебный лифт. Генри отлично знал свое полицейское дело – все заняло не более двух минут. После чего он поднялся на четвертый этаж, где к нему присоединился Метлоу. У одной из дверей Генри поколдовал немного над замком, и они очутились в роскошном номере.

Али-хан с удовольствием подставлял свое волосатое тело струям душа. Неожиданная смерть Юсуфа не выбила его из колеи. Вдруг он услышал скрип открывшейся двери. Он потянулся к лежащему у зеркала пистолету, но Генри, не дав ему повернуться, умело защелкнул на его руках наручники.

– Финита ля комедия, – раздался за его спиной голос, который Али-хан сразу узнал бы из тысячи других. – За твои дела, Каракурт, я обещал утопить тебя в дерьме. За неимением оного придется воспользоваться этой ванной.

– П-полковник М-метлоу, в-вы ш-шутите? – пролепетал Али-хан, не замечая льющейся по его волосатым ногам струи мочи.

– Какие уж тут шутки, – с трудом сдерживая отвращение, ответил Метлоу.

– Помогите! – рванулся и еле слышно просипел Али-хан, но в ответ толстяк бесцеремонно заклеил его рот пластырем и выдернул из ванны.

– Накинь халат на эту волосатую обезьяну, – попросил его Метлоу. – Слишком омерзительное зрелище.

Надев перчатки, они перерыли все вещи в номере, пока Генри не догадался осмотреть обувь Али-хана. Под стелькой он обнаружил тайник с листком бумаги.

– Не это ли? – осведомился Генри у Метлоу, бросив взгляд на позеленевшего Али-хана.

– Он самый, – пробежав листок глазами, кивнул тот. – Пароли, адреса и место передачи «Изделия Икс Пи».

– А с ним что? – кивнул Генри на потерявшего сознание пленника.

– Дело надо доводить до конца. Если эту тварь сейчас не кончить, он опять выкрутится.

Метлоу взял пистолет и профессионально вложил в руку сидящего в кресле Али-хана. Глухо прозвучал выстрел. Кровь закапала на роскошный текинский ковер. Сорвав с губ Али-хана скотч и протерев ручки дверей, они незамеченными покинули номер.

* * *

Над марсельским портом плыла полная луна. В ее зеленом призрачном свете к яхте по пирсу подкатили несколько полицейских автомобилей. Полицейские без лишних разговоров разоружили двух охранников, стоящих у трапа, и ворвались на палубу яхты.

Сарматов проснулся от грохота их ботинок. Дверь в его каюту распахнулась, и какой-то толстяк – это был Генри – спросил его вполголоса:

– Сармат ты?

– А ты кто?

– Я друг Джорджа Метлоу. Имя не обязательно. Слушай меня. Юсуф уже на том свете. Его зарезал Музафар. Знаешь такого?

– Знаю.

– Али-хан отправился в преисподнюю вслед за Юсуфом.

– Свечку по ним ставить не буду…

– Надо уходить. Пока будет готова твоя ксива, поживешь с Джорджем в одном уютном особнячке.

– Прихватить бы еще одного паренька.

– Я в курсе – стюарда?

Покидая опостылевшую яхту, Сарматов увидел, как полицейские выносят из трюмов на палубу оружие и какие-то мешки.

– Богатый улов, – шепнул ему Генри. – ПЗРК, наркота и еще какая-то дрянь с Востока.

– Должна еще быть вакцина из стволовых клеток, – сообщил ему Сарматов.

– Учтем, – спокойно ответил тот.

Вскоре машина Генри подъехала к проходной порта, и охранник, щелкнув каблуками, молча открыл перед ней металлические створки ворот.

Покружив около часа по городу и не обнаружив за собой слежки, Генри подъехал к аккуратному особнячку на окраине города. У ворот их ждал Метлоу. У Сарматова сразу отлегло от души.

На следующий день Джордж вручил ему и впавшему в эйфорию Аркаше Колышкину паспорта граждан Российской Федерации.

– Туфта, – ухмыльнулся Метлоу. – Но просечь ее сможет лишь суперпрофи, а таковых даже в КГБ меньше, чем пальцев на руках безрукого.

В тот же день Сарматов выехал в Париж.

– За парнишку не беспокойся, Сармат, – сказал ему на прощание Метлоу. – Поживет пока у меня в Альпах, а там видно будет. И не забудь: в двенадцать пополудни у входа в Лувр тебя будет ждать человек… В общем, понятно откуда… Он сам подойдет к тебе.

– Прощай, Егор, – обнял его Сарматов. – Я верю, что мы когда-нибудь погуляем с тобой по оренбургской степи.

– И по донской тоже, – отшутился Метлоу.

Париж

2 марта 1992 года

Город-праздник, столица мирового искусства – Париж встретил Сарматова холодным проливным дождем. Ровно в двенадцать он стоял у входа в Лувр.

– Следуйте за мной на расстоянии, – услышав за своей спиной русскую речь, вздрогнул он.

Поджарый высокий человек с непроницаемым лицом после долгой прогулки под дождем наконец привел его в небольшое кафе на Елисейских Полях.

– Что надо от нас ЦРУ? – в лоб спросил он.

– То же, что и мне, – жестяными губами ответил Сарматов и протянул поджарому конверт. – Здесь информация о готовящейся в России продаже террористам секретного «Изделия Икс Пи», с помощью которого они планируют осуществить масштабные теракты. В конверте также пароли продавцов и покупателей, место и время передачи «Изделия».

Поджарый смотрел на него недоверчиво, даже враждебно.

– Что за бред вы несете? – процедил он сквозь зубы. – ЦРУ предотвращает в Москве теракт?..

– Я тебе не ЦРУ! – катанул желваки по скулам Сарматов.

– Кто же вы тогда?..

– Я майор Игорь Алексеевич Сарматов. Командир спецгруппы КГБ «Зет», погибшей в Афганистане при выполнении задания государственной важности. Так и сообщи своему командованию. Слышишь меня, Фома Неверующий?

– Не вешай мне лапшу на уши, – побагровел поджарый. – Я еще могу отличить профессионального провокатора ЦРУ от майора несуществующего КГБ.

– Слушай, Фома, – поняв бессмысленность продолжения разговора, поднялся Сарматов. – У тебя в Москве есть семья?

– Есть…

– Если ты сейчас не поверишь мне, твоя семья и миллион других через какое-то время превратятся в дым, в пепел… Сможешь ли ты жить после такого, подумай?

– Ну ладно. Как там тебя, я сегодня же переправлю твой подарок в Москву, – уронил поджарый.

Не прощаясь, Сарматов покинул кафе. Встреча оптимизма не прибавила. Уж больно скептически и безразлично, как показалось Сарматову, воспринял информацию поджарый. Поэтому он твердо решил во что бы то ни стало в ближайшее время добраться до Москвы и лично сообщить в органы государственной безопасности о готовящейся угрозе.

Москва

4 марта 1992 года

Генерала Толмачева вызвали на Лубянку среди ночи.

– Послушайте, Сергей Иванович, – сунул кассету в магнитофон высокий начальник. – Эту запись нам передал небезызвестный вам майор Сарматов.

От этих слов у Толмачева резко поднялось давление, и он покраснел как рак. «Да, – подумал он, – возраст дает о себе знать». – Однако, не проронив ни слова, медленно опустился в предложенное ему кресло.

Крутилась пленка в магнитофоне. И чем дольше слушал ее Толмачев, тем больше наливалась свинцом его седая голова.

– Значит, Сарматов жив… – повернувшись к высокому начальнику, растерянно сказал он. – Но откуда у них сверхсекретное «Изделие Икс Пи»?

– Именно последний вопрос нас и интересует. Нам стало известно, что в прошлом ваш единственный родной брат имел некое отношение к торговле оружием, и вы об этом не могли не знать. Но это все дела давно минувших дней, и сейчас трогать мы их не будем. Тем более что времена тогда были не самые простые и каждый помогал стране как мог. Так вот, сейчас мы хотели бы узнать у вас только одно – «Изделие Икс Пи» случайно не было в поле интересов Павла Ивановича?

– Помилуй бог, – протестующе замахал руками Толмачев. – Павел этим никогда не интересовался. Да даже если бы он и имел такую возможность, никогда на это не пошел бы… Ведь всему есть предел…

– Вот что… Всему есть предел. Но от нашего внимания не могла ускользнуть одна деталь. А как известно, дьявол-то в деталях. С тех пор как Павел Иванович сменил родное Отечество на строгий немецкий «орднунг», он не брезгует общаться с весьма сомнительными личностями, которые находятся под постоянным наблюдением многих спецслужб. В частности, совсем недавно мы установили, что человек, голос которого вы только что слышали на пленке, имел контакт с вашим братом…

– Нет, нет… – перебил высокого начальника возмущенный Сергей Иванович. – Я уверен, что Павел здесь ни при чем… Это случайный контакт… Более того, Павел никогда не имел, думаю, и сейчас не имеет никаких подходов к программе «Изделие Икс Пи». Ну а что касается меня, то здесь вы можете быть абсолютно уверены.

– Ну что ж… Очень хочется надеяться, что все именно так… Этот вопрос уже изучается нашими коллегами в ГРУ, но я думаю, что с учетом воскресшего майора Сарматова и того, что вы не так давно покинули пост, который обязывал вас непосредственно заниматься и этой темой, он не в меньшей степени касается и вас лично, даже если ваш брат будет, как вы говорите, «ни при чем», – сурово резюмировал высокий начальник. – Надеюсь, вы понимаете, что произошло и что еще может произойти!

Толмачев хотел что-то сказать, но сердце его беспощадным арканом сжала острая боль, и он, закатив глаза, безвольно откинулся в кресле.

– Врача! – приказал высокий начальник адъютанту.

Когда генерала Толмачева унесли из кабинета, высокий начальник связался по закрытой связи с руководством ГРУ и обсудил некоторые детали предстоящей операции. А утром, получив согласие президента страны, он отдал приказ о начале операции по изъятию из рук террористов в азовском городе Ахтарске «Изделий Икс Пи».

Операция прошла в обстановке полной секретности – четко и стремительно. Террористы были уничтожены, а само «Изделие» изъято, о чем уже к полудню того же дня был проинформирован президент страны. И никто больше…

* * *

Метет-завывает за окнами генеральской дачи московская метель. Все живое укрылось в теплых помещениях от промозглой стужи. Мечется Толмачев по мокрой от холодного пота простыне, пытается прогнать нахлынувшие на него тяжелые мысли, но не уходят они, рвут на кровавые куски его истомившуюся непокаянную душу. И никак не может поверить генерал в то, что больше нет его большой и сильной страны, что нет того Отечества, которому он давал присягу, что он, верный служака, теперь не только никому не нужен, но еще и стал козлом отпущения, которого в одночасье сплавили на пенсию, выбросив как старый хлам из избы.

«И за спиною нет ни жены, ни друга… – переворачиваясь на другой бок, подумал он. – Господи, зачем же они так со мной?! Разве не был я верным солдатом партии, государства? Разве хоть раз пожалел себя в гигантской и беспощадной войне моей несчастной страны со всем остальным миром?.. Это для тех, кто получал ордена за шарканье по паркетам, она была „холодной“, а для меня – горячее не бывает… Скольких умных и талантливых офицеров я во имя отчизны на верную смерть послал!.. Знали бы шаркуны, что они для всех – безвестные, да в моей-то грешной душе навеки остались с именами и фамилиями».

Ревет за окнами взбесившаяся метель, завешивает окно генеральской спальни белым пологом, будто отрезает его от всего живого на земле.

«Ох, генерал Толмачев! – отвернувшись от окна, простонал он. – Оправдать себя хочешь, сукин сын… Ах, что партия приказывала, то и делал!.. А какая партия тебе приказала тогда участвовать в коммерческой авантюре твоего брата Павла? Ах, хотел помочь простому люду в трудный час. Помог?.. Вон как на украденные миллионы развернулся теперь бывший член ЦК. Со всяким отребьем шашни крутит. Под подозрение наше доброе имя подводит. Откуда он такой выродок взялся в нашем крестьянском честном роду!» – застонал генерал, и вдруг под ребрами через всю его грудину полоснула адская боль, какая полоснула тогда, на далекой корейской войне, когда американский морпех всадил в него штык. Переведя дыхание, он в бессилии смежил веки. И сразу под дурной вой метели над его постелью закружились бесовским хороводом какие-то знакомые и незнакомые ему лица. Вот кто-то в дурацкой фуражке с непомерно высоченной тульей склонился над его изголовьем и, фамильярно подмигивая, зашамкал:

– Терзаешь себя, Сергей Иванович, терзаешь. Служил ты Отечеству верой и правдой. Твое имя демократам не выбросить из истории.

Кто-то с выпученными рачьими глазами тычет в грудь генерала костлявым пальцем:

– Из истории грозную мощь КГБ не выбросить, а из жизни тебя, генерал Толмачев, выбросили, как старый износившийся башмак.

Его отстраняет еще кто-то и поет тонким визгливым голоском:

– Вон какую «генеральскую пенсию» дали за труды твои грешные, кровавые!.. С голода не помрешь, а человеком считать себя не обязательно.

– Не плачь, дядя, не ты один сиротка. У брата Павла деньжонок на пропой души попроси, – проблеял кто-то с козлиной бородкой, и вдруг всю свору вымело в каминный дымоход. В комнату четким строевым шагом вошел кто-то в черном.

– Прокурор!.. Сам генеральный прокурор! – прошелестело из дымохода.

– Не с твоей ли «активной» братской помощью миллионы долларов за оружие твой брат вместо государственного кармана в свой положил, а? – сурово сверкнул глазами прокурор, остановившись у изголовья генерала. – Что же молчишь, генерал Толмачев?

– Я же уже дал показания военному прокурору. Провернув моими руками операцию, Павел подло подставил меня. Клянусь, к моим рукам не прилипло ни гроша!

– Это не отменяет твоей вины, генерал Толмачев! Ведь во всех этих махинациях он использовал твое имя, твой авторитет в органах безопасности страны!..

Ударил в окно очередной метельный заряд, еще яростнее завыло в дымоходе. Генерал очнулся и с тоской уставился в окно.

Через некоторое время заскрипели за дверью шаги, и на пороге возникла чья-то высокая фигура.

– Пора уколы делать? – спросил Толмачев.

– Не знаю, – ответил мужской голос. – Может, и пора…

– Ты кто? – засветив ночник и вглядевшись в изуродованное лицо человека, спросил Толмачев.

– Не узнаете, товарищ генерал?..

– В глазах что-то рябит…

– Майор Сарматов я… Помните такого?

– Сарматов, говоришь?.. Голос вроде его. И ты по мою душу… Что, что тебе надо, Сарматов? А-а-а, понял… За обещанной мной Звездой Героя Советского Союза пришел майор. Извини. Советский Союз почил в бозе, и я уже не у дел.

– Не за Звездой я… Просто хотел от имени кем-то и когда-то преданной и погибшей смертью героев спецгруппы «Зет» посмотреть в ваши глаза…

– Ну и что? Посмотрел?.. Эх, – тяжело вздохнул генерал. – Ты же ничего не знаешь, Сармат! Что ты можешь в них увидеть?..

– Разрешите не отвечать, Сергей Иванович. Прощайте, мой генерал.

– Постой, постой!.. Не во мне было дело!.. Постой, не уходи, Сармат, я все объясню!

– А зачем?.. Бог всем судья, и суд там, у Него, – донеслось уже от порога.

Стукнула входная дверь. Приникнув к окну, Толмачев увидел сквозь метельные сполохи перемахнувшую через забор мужскую фигуру.

– Да, да, Сармат, именно так… Бог всем судья! И Высший суд там, у Него! – простонал Толмачев и, почувствовав снова под ребрами адскую боль, из последних сил рванул на себя створки окна…

В лицо ударили тугие метельные косы и, опрокидывая стулья, заметались змеями по комнате. Под напором ворвавшегося ветра распахнулись дверцы шкафа с казенными бирками на боку, и сорвался с вешалки генеральский мундир с «иконостасом» орденов.

Занесенное снегом тело генерала Толмачева военврач обнаружил лишь под утро.

* * *

Как только над заметеленной Москвой забрезжили утренние сумерки, Сарматов позвонил в дверь приемной Министерства безопасности на Кузнецком Мосту и тут же был принят одним из оперативных работников министерства.

Седовласый пожилой мужчина с располагающим к беседе лицом, не перебивая, долго слушал его. Лишь изредка, бросая на Сарматова проницательный взгляд, он делал какие-то заметки в лежащем перед ним блокноте. Когда разговор подошел к концу, седовласый, будто почувствовав это, предложил чай и, извинившись, взял блокнот и вышел из кабинета. Однако очень скоро вернулся и, доверительно улыбнувшись, предложил Сарматову продолжить исповедь. Гонимый желанием поскорее избавиться от гнета накопившейся за долгие годы мытарств информации, Сарматов довольно быстро завершил рассказ и, облегченно вздохнув, сказал:

– Если ко мне не будет никаких вопросов, то это, пожалуй, все, с чем я пришел к вам.

– Игорь Алексеевич, все, что вы рассказали, безусловно, очень интересно, и наверняка у тех, кто занимается этими проблемами, будет масса вопросов. Ну, а пока, вы уж извините меня, к вам есть вопросы у Главной военной прокуратуры. Следователь уже приехал и ждет вас…

«Да-а… – с горькой иронией подумал Сарматов, – вот как Родина-мать встречает одного из пропавших своих сыновей».

И он не ошибся. Очень скоро он узнал, что в свое время в отношении его было возбуждено уголовное дело, ему заочно предъявлено обвинение в измене Родины и следствие приостановлено в связи с неустановлением его местонахождения. С более же пикантными подробностями своего обвинения он ознакомился уже в следственном изоляторе Лефортово, куда сразу же после первого допроса был определен.

Здесь Сарматову пришлось еще не один день общаться как со следователями, так и с теми, кто профессионально работал с информацией, полученной от него.

Посещавшие его различные лекари с назойливыми вопросами через неделю отстали. Только невропатолог и психотерапевт оставили его под наблюдением и назначили комплексный прием лекарств. Скоро Сарматов почувствовал некоторое облегчение. Острые приступы головной боли днем практически исчезли, память заметно прояснилась, но привычное состояние легкости, как это было прежде, до контузии, к нему так и не вернулось. Мигрени если и появлялись, то только ночью, после одного и того же сна, и не покидали его до утра. Во сне ему виделся уходящий в марево южных ночей старый одинокий самурай Осира, и в памяти всплывал коан о джинне и глиняном сосуде, который ему пришлось разгадывать в монастыре. Однако на сей раз условия коана звучали иначе. Некий скрипучий, терзающий нервы голос спрашивал: «Что ты будешь делать, если твоя память помещена в тесный глиняный сосуд и всесильный злой джинн, накрепко закупорив, держит его в руках и ни на миг не расстается с ним?»

В этих снах Сарматов всю ночь блуждал по каким-то лабиринтам, безуспешно искал ответ и, окончательно вымотавшись, обессиленный, валился наземь. Проснувшись, он каждый раз оказывался на холодном бетонном полу своего мрачного узилища.

Унылой чередой тянулись дни и ночи в неуютной камере Лефортовского изолятора. Следователи задавали ему практически одни и те же вопросы и иногда скептически ухмылялись, слушая ответы. Лишь однажды не по годам лысый капитан с оттопыренными ушами, близорукими глазами под толстыми стеклами очков стал задавать какие-то незначительные и даже не имеющие отношения к делу вопросы. И пока Сарматов отвечал, он, порывшись в папке, вытащил оттуда несколько скрепленных между собой канцелярской скрепкой машинописных листов и молча положил их перед ним.

«Я, Савелов Вадим Иванович, в мае 1988 года в составе группы „Зет“ КГБ СССР под командованием майора Сарматова принимал участие в операции государственной важности на территории Афганистана», – прочитал Сарматов и поднял на следователя подозрительно заблестевшие глаза.

– Боже мой, Савелов с Шальновым все же прорвались через памирские ледники!..

– Читайте, читайте, – улыбнулся ушастый следователь.

«Майор Сарматов обеспечил успешное выполнение операции, – снова впился в бумагу Сармат. – Однако при отходе погибла группа прикрытия. В этом вины его нет. Группой командовал я. Неправильно оценив силы преследующего группу противника, я ввязался в бой, не предусмотренный планом операции. Правда о гибели остальной группы состоит в том, что на первую условленную точку для эвакуации оставшейся группы и раненого полковника ЦРУ Метлоу командование выслало вертолет без прикрытия истребителями. На наших глазах беззащитный вертолет был уничтожен со всем экипажем истребителями пакистанских ВВС. На запасную точку встречи вертолет даже не высылался. Как я узнал позже от генерала Толмачева, „по соображениям изменившейся внешнеполитической ситуации“. Таким образом, я утверждаю, что тогда высшее руководство страны подло предало группу „Зет“. Чтобы скрыть этот факт, всю вину за гибель группы возложили на ее командира майора Сарматова, затеяв против него уголовное дело по абсурдному обвинению в измене Родине. Пользуясь оказией, возвращаю Российскому государству Звезду Героя как полученную мной незаслуженно и по праву принадлежащую майору Сарматову…»

Сарматов перевернул страницу, но следователь проворно выхватил папку из его рук.

– Остальное, собственно, к истории майора Сарматова отношения не имеет. Главное, что мы смогли найти Савелова и допросить его по всем обстоятельствам, имеющим непосредственное отношение к выдвинутому против вас обвинению.

Москва

6 апреля 1992 года

Прошло еще несколько дней, которые Сарматов провел за чтением газет и просмотром телепередач. Он узнал, что бывший КГБ еще в начале года в очередной раз было переименован и теперь называется Министерством безопасности. Однако он никак не мог понять, в какое государство вернулся, не мог уяснить его политического строя и идеологии. Бывшие секретари обкомов с экрана телевизора присягали на верность этому неназываемому строю, каялись в грехах и жаловались на свою горькую судьбину при проклятом тоталитарном правлении. Им вторили амбалы с золотыми цепями на бычьих шеях, бывшие «безгрешные жертвы ГУЛАГа». Мат, культ жестокого насилия и откровенное издевательство над человеческой моралью и здравым смыслом грязным потоком буквально лились с телеэкрана. Но более всего удивляла Сарматова открытая русофобия. Суетливые молодые люди с бегающими глазками, нынешние властители дум, высокомерно поучали россиян, какой быть России и где ее место в подлунном мире.

«Господи, откуда они такие взялись?! Ведают ли недоумки, что творят!» – набатом колотилось в голове Сарматова. От тягостных дум в скорбной тюремной тишине к его сердцу подкрадывалась невыносимая тоска и, как когда-то, головная боль вновь сжимала железными тисками его ставшие седыми виски.

Но однажды он проснулся на жесткой тюремной шконке от непривычных звуков. Будто какой-то веселый кровельщик под ошалелый воробьиный гомон мелодично и беззаботно колотил по железу маленькими молоточками.

«Апрельская капель! – наконец дошло до него. – Опять весна на белом свете!»

Весь этот день Сарматов провел у окна в нетерпеливом ожидании. Сегодня что-то должно случиться, был уверен он. Плохое или хорошее – неважно. Пусть суд, пусть неправедный приговор, но лишь бы не видеть больше этих опостылевших серых стен.

Когда мутное стекло за решеткой окрасили сполохи багряного весеннего заката, в камеру вошли ушастик-следователь и человек в штатском, несколько месяцев назад препроводивший Сарматова в Лефортовский следственный изолятор.

– Сарматов Игорь Алексеевич, по постановлению Главной военной прокуратуры Российской Федерации уголовное дело по обвинению вас в измене Родине прекращено за отсутствием состава преступления, – будничным голосом произнес следователь и, потерев покрасневшие уши, радостно добавил: – Вы свободны, майор Сарматов.

– От лица Министерства безопасности Российской Федерации приношу вам извинения, товарищ Сарматов, – продолжил человек в штатском и смутился. – Но понимаете, какое дело, в вашей служебной квартире давно живет семья другого офицера. У вас в Москве есть к кому пойти?..

– Не знаю, – растерялся Сарматов.

– Не на вокзал же вам на ночь глядя, – еще больше смутился тот. – Можете пожить у меня, пока не определитесь…

– Спасибо. Я что-нибудь придумаю…

– Не надо ничего придумывать, – потрогав уши, заулыбался следователь. – За воротами сего скорбного узилища тебя давно ждут, Сармат.

И когда с лязгом захлопнулась за ним железная тюремная дверь и томящий сумрак остался позади, Сармат увидел, как с небосклона увядающего дня пролился яркий лучезарный свет, и до его слуха донесся чарующий и щемящий душу звон колоколов. На какое-то мгновенье он замер и даже чуть прищурил глаза, ибо ему было трудно поверить в возможность своих невозможных снов – на другой стороне улицы стояла белокурая женщина, та, безымянный образ которой долгое время приходил к нему в его бесплодных попытках восстановить в памяти связь времен, оборвавшуюся взрывами афганской войны.

От сонма ярких впечатлений и нахлынувших чувств тревожное смятение пробежало по телу и огнедышащим жаром ударило в виски. В голове помутнело, и взор затуманился. Но это состояние продолжалось недолго. Сквозь пульсирующую зыбь рассудка послышался хрустальный перезвон колоколов, и где-то совсем рядом замерцали белая лебедушка-церковь, плывущая в жемчужных облаках Маргарита и одиноко стоящий трясущийся джинн, с ужасом наблюдающий за тем, как стремительно приближается к нему та, с кем он, Сармат, был одной крови. А еще через мгновение он опять увидел Маргариту. На этот раз она под омофором березовой голубени опустилась на землю недалеко от джинна, вырвала из его рук кувшин и тут же разбила.

Когда это произошло, лукавый демон сарматовских страданий куда-то исчез, и ему показалось, что он как-то сразу ощутил молодецкую легкость тела и ясность мысли. Все еще не веря в случившееся, Сарматов несколько раз тряхнул головой и широко открыл глаза. «Боже мой, неужели я навсегда сбросил коросту беспамятства и этот мираж стал явью?» – думал он, видя, как вестница его нежданного спасенья беззвучной музой летит ему навстречу. И только когда она прильнула к его устам и ее руки коснулись его изуродованного шрамами лица, ток невыносимой дрожи, испепеляя буйство проснувшихся чувств, пробежал по его телу.

– Маргарита, зачем ты пришла? – простонал Сарматов, отворачивая от нее лицо. – Зачем ты пришла? Я же урод…

– Не отворачивайся от меня, любимый, – крепко прижимаясь к нему, сквозь слезы попросила она, и ее пальцы опять безбоязненно легли на его шрамы. – Не стесняйся, родной… Это всего лишь следы войны… Никто лучше меня не уберет их. Ты, наверное, забыл, что я пластический хирург? Я и только я знаю твое настоящее лицо…

– Прошу прощения, мэм, но, кажется, я тоже немного знаю его настоящее лицо, – шагнул к ним человек, вышедший из только что подъехавшего автомобиля.

– Вот это да! Сам Джордж Метлоу! – выдохнул Сарматов. – Не могу поверить, старина… Ты в России… Как?!

– Во-первых, не Джордж Метлоу, а Егор Иванович Мятлев. Могу и паспорт показать, – широко улыбнулся тот. – А во-вторых, на днях русская военная прокуратура очень вежливо попросила меня дать показания по твоему делу. Я подумал: кто же, кроме меня, знает твое настоящее лицо, Сармат?.. Пришлось оставить дела в семейной шорной мастерской в Альпах, чтобы предстать в Москве перед одним хорошим парнем. Таким, знаешь, смешным: в очках и с оттопыренными ушами? – При этом Мятлев скосил к переносице зрачки и оттопырил руками уши. Все громко рассмеялись.

* * *

Таял чудный день. И когда великой милостью природы неторопливый весенний вечер только начинал тревожить небосвод, откуда-то издалека донесся сладкоголосый колокольный звон. Сарматов с нескрываемым чувством радости и удивления посмотрел на Риту.

– Завтра большой праздник – Благовещение… Благовещение Пресвятой Богородицы, – уточнила Маргарита и перекрестилась.

А колокольный звон все ширился и нарастал, погружая Сарматова в состояние гармонии и умиротворения. Опять зашумели, как ромашковый луг, прожитые годы, и вспомнил он почему-то людей горы и их вождя – Ассинарха, который при расставании с ним сказал, что спасут его вера и любовь. Глядя на Риту и бездонное голубое небо, он воспарил к родным донским просторам и пролился из поднебесья истосковавшимся взором на сияющий рай земной.

И видел он, как широко и раздольно разлились по сизо зеленевшей степи, освободившейся от зимнего небытия, паводковые воды тихого Дона, как заполнили они древние старицы, ерики и таинственный сумрак левад. В окоем охватили прозрачные лонные воды древний курган с каменной скифской бабой на вершине. А над ними с трубными призывными криками колобродили стаи диких перелетных гусей, возвратившихся из чужедальних краев на родные гнездовья. Приводняясь, они с радостным гоготом и шумом крыльев вспарывали зеркальную гладь у самого подножья кургана.

Пластался в каскаде серебряных брызг по древнему шляху темно-гнедой конь с мальчишкой на спине. От околицы станицы, с высокого мелового угора, смотрел вслед маленькому всаднику высокий седой старик с вислыми казачьими усами и неподвластной годам офицерской статью.

– На всех твоих жизненных шляхах-дорогах храни тебя, внуче, наш казачий заступник святой Георгий! – шептали его жесткие губы, а натруженная старческая рука осеняла крестным знамением и степь, и древний шлях, и маленького всадника, уносящегося вдаль…

Несется над зеркальной водной гладью темно-гнедой аргамак, и хлещет в лицо настоянный на прошлогодней полыни горький ветер.

– Быстрее, быстрее, Чертушка! – прорывается сквозь шум брызг, топот копыт и храп коня восторженный детский голос. – А-а-а-а-а!.. Как хорошо жить, Черт-у-у-шка!!! Как хорошо!!!

Радостным ржанием отзывается Чертушка, верный конь мальчишеского сиротского детства. Птицей выносит он его на вершину кургана и, сделав крутую свечку, смиренно застывает у покосившейся скифской бабы, так много всего повидавшей в благословенной богом донской степи.

Content

Александр Звягинцев
Молчание посвященных. Эффект бумеранга (сборник)

Молчание посвященных

Пакистан. Пешавар 21 февраля 1990 года

Пешавар 5 марта 1990 года

Пешавар – Гонконг 22 марта 1990 года

Гонконг 26 марта 1990 года

Москва Июнь 1990 года

Москва 29 сентября 1990 года

Россия Октябрь 1990 года

Гонконг 5 ноября 1990 года

Феодосия – Одесса – Варна Ноябрь 1990 года

Мюнхен Апрель 1991 года

Гонконг 7 апреля 1991 года

Эффект бумеранга

Гонконг 7 апреля 1991 года

Москва 1 декабря 1991 года

Гонконг 2 декабря 1991 года

Гонконг 6 декабря 1991 года

Гонконг 7 декабря 1991 года

8 декабря 1991 года

Москва 10 декабря 1991 года

Гонконг 14 декабря 1991 года

Гонконг 17 декабря 1991 года

Гонконг 25 декабря 1991 года

Южно-Китайское море 26 декабря 1991 года

Сиамский залив 28 декабря 1991 года

Гонконг 27 декабря 1991 года

Камбоджа 3 января 1992 года

Гонконг 5 января 1992 года

Юго-Восточная Азия 8 января 1992 года

Пномпень 2 февраля 1992 года

Камбоджа 10 февраля 1992 года

Марокко 21 февраля 1992 года

Марсель 24 февраля 1992 года

Париж 2 марта 1992 года

Москва 4 марта 1992 года

Москва 6 апреля 1992 года