Ксандр Лайсе

Моя любимая сказка

Вместо предисловия

У входной двери — сгорбленная старушечья спина. Со стороны может показаться, будто старуха смотрит в глазок. Но когда старуха поворачивает голову, словно прислушиваясь к чему-то, происходящему снаружи, становится заметно, что её глаза закрыты. На бледном сухом лице появляется улыбка, и вдруг, не глядя в глазок, она начинает щелкать замками. Хотя никто так и не позвонил. Дверь распахивается. На пороге — молодой парень в свитере и кожаном пиджаке. Он даже вздрагивает от неожиданности, и с его плеча на пол соскальзывает спортивная сумка.

— Здравствуйте, — голос у парня низкий, уютный, но какой-то грустный. — Вы — Клавдия Васильевна?

— Она самая, — голос старухи похож на её лицо: такой же сухой, ломкий.

— Я вам звонил…

— Знаю, — старуха говорит недобро и как-то нетерпеливо.

— Мне, — парень стушевывается. — Я раньше с такими вопросами ни к кому…

— Знаю, — прерывает его старуха. — Глеб тебя зовут. Насчет своей девушки, Ярославы пришёл. Все помню, из ума пока не выжила.

— Мне говорили, вы просто чудеса творите…

— Чудеса? — старуха смеется. Сухой, щёлкающий смех. — Раньше за такие чудеса где на кострах, а где в банях жгли… Ну, чего смотришь?! Заходи.

Глава 1

Бабье лето. А почему именно бабье? Причём тут вообще бабы? Ни при чём, наверное… Вот и по радио — с поразительной актуальностью запустили одноимённую песенку Владимира Семёновича.

Всем хорошо — тепло, а не жарко. Комары и прочая крылатая пакость остались в июле, осенних дождей пока ещё не предвидится. Опять же, туристы сократились. Видимо, решают, в чём ехать: шорты уже поздно, куртки — рано. Хотя, если бы мне довелось выбирать, когда отправляться в путешествие, я бы выбрал именно начало сентября… Но я-то с опытом… И потом, я вот столпотворения не люблю, а кому-то может быть так уютнее. Как человек толпы. Но тот придуманный был. А в жизни они бывают? Наверное… Как и отшельники. Идиоритмики, так сказать…

Чёрт! Ну, сколько ж можно садиться в трамвай?! Вроде бы час пик закончился, а на дороге — бог знает что! Ну, вот куда ты на своей «таврии»?!

Как летом хорошо было! Пробочки — такие чисто номинальные. Все по отпускам, по дачам-заграницам. А теперь пока до дома доедешь — часа полтора постоишь. Ладно бы ездить умели… Этот дед на «таврии», он же права при Николае Втором получал, наверное! А туда же…

* * *

Поток невесёлых мыслей прервала вибрация в нагрудном кармане. «Звонят, паразиты! Как вовремя!» — у перекрёстка почти синхронно со звонком нарисовалась фигура с полосатой палкой. Несколько секунд я раздумывал, припарковаться и поговорить, или плюнуть на всё и гордо прокатиться с телефоном мимо инспектора. Но тут пробка впереди неожиданно сделала вид, что она — бодрый автомобильный поток, и выбирать мне, собственно говоря, не пришлось.

— Миша? — Поинтересовались из трубки. Владимир Леонидович. Начальство, значит. И что, интересно, начальству от меня ещё надо? Жаловаться на меня сегодня вроде бы не за что. Гид последней группы даже спросила, где мне благодарность написать можно — так понравилось. Последние. Вот я и разошёлся. Только благодарность на хлеб не намажешь…

— Да, Владимир Леонидович?

— Миш, только что… В общем, Рома от нас уходит. Ты возьмёшься писать его Чертолье с модерном и Замоскворечье?

О как! А чего это Рома вдруг? Сам? Или? Нет. При такой маме, как у Ромы, не уволят. Значит, сам… А меня — в методисты — за какие заслуги?

— Алло, Миша? Вы меня слышите?

— Разум… Разумеется, Владимир Леонидович, — голос, естественно, сразу соскочил в какие-то фальцеты, и мне пришлось закашляться на середине слова. — С удовольствием. А какой срок?

— Срок? Как и у Романа — к октябрю. Справишься? Твои экскурсии пока перекинем на…

К октябрю! Это значит, что в ближайший месяц у меня есть надомная работа, которую можно сделать одной левой, море свободного времени и зарплата за два новых маршрута!

— Буду стараться, — соврал я абсолютно счастливым голосом.

— Отлично. Аванс получишь во вторник. Устроит?

— Абсолютно.

— Тогда до встречи.

* * *

От переизбытка чувств я немедленно выронил мобильник, ринулся было его искать и только потом сообразил, что делать это во время езды — не самая лучшая идея. Ну и пусть его! Найду на светофоре. По радио потянулось что-то старое и мелодичное: «Il est un jardin enfoui au creux de ma memoire…»

Как же хорошо жить на свете! Конечно, Рома увольняется. Ну, и что? Не я же его выгоняю? Его, скорее всего, вообще никто не выгоняет: просто любящая мама подыскала милому сынуле ещё более уютное местечко… с ещё более приличной зарплатой. Да ну его! Какая разница! Сам позвонит, если что. Эх! Жизнь прекрасна и удивительна, как говорил один киногерой!

Даже очередная пробка возле кинотеатра «Родина» оказалась неспособна испортить моё настроение. Тем более, что дальше пробок не будет: на проспекте они только часов в шесть и то небольшие, а на моей Восьмой — и подавно!

Помню, когда я оформлял на себя отцовскую «пятёрку», кто-то мне говорил: «Да зачем тебе машина?! В пробках стоять? Ты ж на метро в сто раз быстрее доберёшься!» Может, и в сто раз! Да хоть в тысячу! Прямо представляю себе, как я еду в метро, а в это время Владимир Леонидович набирает мой номер, хмурит брови на «абонент временно…» и со вздохом начинает набирать какого-нибудь Цейтманберга, который, конечно, окажется на связи и с удовольствием… Нет! К чёрту метро! Лучше уж по пробкам!

С этим победным пассажем я и выехал на проспект. На остановке возле «Чайки», как и почти в любое время суток, колготилась небольшая толпа народу — рабочие с завода «Салют». Мало того, что они все после смены полумёртвые, так им сейчас ещё в автобус лезть… По случаю удачи, меня, похоже, накрыла волна сострадания ко всему человечеству сразу. Вон там — на тротуаре — две женщины с сумками. Явно тоже со смены. Ведь наверняка обе замужем, с детьми, а сумки дотащить до дома — некому…

Или вот, например, девушка… Эта, конечно, вряд ли со смены — слишком весело шагает — но пакеты в руках тоже тяжёлые, видно. Аж целых два. И что ей автобуса не подождать? Хотя там же не протолкнёшься… А пакеты — ведь они и не выдержать могут — что тогда?

Будто услышав мои мысли, ручки одного из пакетов, и правда, не выдержали. Всё его содержимое — книги — оказалось на асфальте.

На этом не выдержала и моя совесть.

* * *

Девушка сидела на корточках и пыталась собрать книги в то, что осталось от пакета. Сквозь тонкий полиэтилен другого, стоящего теперь рядом на тротуаре, проглядывали помидоры, абрикосы и ещё что-то невнятное, вроде сосисок. Студентка, наверное.

Я наклонился и поднял довольно увесистую, несмотря на небольшие размеры книжку. «Мир Софии» Юстейна Гордера. Интересно…

— Спасибо!

Я поднял глаза. Девушка, оказывается, уже собрала все книги, кроме этой, соорудив из порванного пакета подобие кулька, поднялась на ноги, и теперь, улыбаясь, смотрела на меня.

— Не за что… — девушка не отводила взгляд. Несколько секунд я пытался сообразить, чего она хочет. А она всё так же смотрела на меня. Высокая, может, только чуть пониже меня, стройная, светловолосая… Мне показалось, что она вся, от своей тонкой длинной тени до зелёных глаз, отражающих свет заходящего солнца, — вся она словно отлита из солнечного света! Тонкая солнечная скульптура на дороге…

Всего несколько секунд неподвижности. Девушка протянула руку.

— Михаил… Миша — слегка смущённо сказал я, пожимая руку. Девушка удивлённо посмотрела на меня и засмеялась.

— Ярослава. Яра. Но книжку вы мне всё-таки верните, — она снова засмеялась. А мне от этого стало так легко и светло, что остатки смущения немедленно куда-то провалились, застыдившись самих себя. Вместо этого появилось такое ощущение, будто я знаю эту девушку всю свою жизнь, и сейчас остановил машину только для того, чтобы подбросить до дома хорошую подругу.

— Нравится Гордер? — я встал, поднял её сумку с продуктами, соображая, что делать дальше: предложить подвезти?

— Нравится. Очень нравится, только я нигде не могла «Софию» найти. Слишком давно вышла, говорят. Вот, нашла, наконец, — она снова улыбнулась.

— Мне тоже. «Апельсиновую девушку» читали?

— Ага. Конечно. И «Дочь циркача» тоже.

Подвезти, подвезти! Если она шла пешком, значит, живёт недалеко. Иначе стояла бы на остановке.

— Знаете что? Давайте, я вас подвезу. Мне тут рядом — на Восьмую Соколиную, но вам-то, я думаю, тоже рядом?

Улыбка с её лица сразу же куда-то ускользнула, хотя через мгновение и вернулась обратно, но была немного грустной.

— Мне тоже на Восьмую, новый дом, знаете? Но… Подвозить не надо… Извините…

— Новый дом? Четвёртый? Так мне туда же! Двести девятнадцатая квартира! Садитесь! — я уже повернулся к машине. Девушка улыбнулась.

— Так мы совсем-совсем соседи! Я от вас через площадку живу. Двести двадцать первая.

— Тем более! Садитесь! Правда, это не «Лексус», конечно, но, как говорится, чем богаты…

— Нет, не надо… Спасибо вам огромное, но… Нет, — каждый раз, когда я заговаривал о том, чтобы подбросить её до дома, девушка вдруг становилась серьёзной и чуть грустной.

— Почему? Я же не маньяк, не кавказец, вы мой адрес знаете…

— Ну… Понимаете, я стараюсь не ездить на машинах… — она поёжилась и плотнее прижала к себе книги.

— Так вы что же, всё время пешком ходите? — улыбнулся я.

Ярослава, словно смутившись, опустила глаза и промолчала.

— Не в свое дело лезу? — попытался я исправить ситуацию.

— Ну… Есть. Чуть-чуть, — она снова посмотрела на меня и — куда только девалось смущение! — ласково улыбнулась. Солнечно улыбнулась.

— Бога ради, извините! Ну, давайте, я хоть вещи ваши довезу. Тяжело же ведь!

В ответ она только молча покачала головой и протянула руку. Прощаться? Да нет, не прощаться…

— Извините, Ярослава… Яра… Я вас не хотел обидеть…

— Пустяки, — она улыбнулась — Вы мне лучше моего Гордера верните, — она кивнула на книгу, которую я всё ещё держал в руках. — И продукты тоже… давайте их сюда, а то в холодильнике — степь да степь кругом.

Я отдал ей сумку и книгу. Она, не говоря ни слова, развернулась и так же легко, как раньше, зашагала по асфальту. Словно и не было в ее руках тяжелых сумок — так легко она ступала.

А я… Несколько секунд я просто стоял и смотрел ей вслед. Догнать ее? Бросить машину и донести ей сумки? Нет… Нет? Внутри у меня стало тепло, словно от коньяка. А ведь я в неё кажется, влюбился. Только она в этом вроде и не нуждается. Тут — видимо, я опять подумал слишком громко — девушка, будто желая переубедить меня, оглянулась и посмотрела на меня. И улыбнулась. А если все-таки?..

* * *

Несмотря на то, что праздники уже прошли, почти все столики в кафе были заняты. На окнах по-прежнему красовались серебристые и фиолетовые пушистые гирлянды, с которых свисали ёлочные шары: по традиции, их снимут, наверное, только к майским праздникам. Эти нехитрые украшения и густой снегопад, совсем уже скрывший от глаз противоположную сторону улицы, создавали впечатление, что новый год не наступил три недели назад, а всё ещё наступает здесь и сейчас — в полумраке зала, в язычках свечей, горящих на каждом столике, в отражениях и бликах, блуждающих на стенках высоких стаканов.

А по ту сторону окна водители, проклиная снег, стояли в длинной череде машин, заполнившей уже, должно быть, всю Дмитровку до самого Страстного. Но даже мигание аварийных сигналов и поворотников, даже жёлтый свет противотуманных фар, играющий на оконном стекле, не разрушали таинственное новогоднее настроение — наоборот, делали этот снежный день в середине недели ещё более сказочным.

Всё, что творилось за окном, походило скорее на немое кино, чем на реальную жизнь; оконная рама и зимние чёрно-серо-белые цвета только усиливали эту иллюзию. Можно было решить, что вместо окна натянули экран, на котором возникают первые кадры какого-то старого фильма. Неужели только я смотрю этот фильм? Впрочем, и остальные посетители, хоть и не смотрели в окно, против обыкновения старались не шуметь, говорили тихо и почти не звенели посудой. Возможно, их тоже коснулась новогодняя тайна? Очень может быть! Сегодня она, случайно оказавшаяся в этом кафе, наполовину призрачная, наполовину — реальная, прохаживается между столами и одним лёгким прикосновением возвращает всем то, что они давно уже потеряли — мечту о чём-то далёком, прекрасном и недостижимом. И щемящее счастье от того, что сегодня — в этот абсолютно случайный день — оно оказалось рядом. Совсем ненадолго. Ровно на полчаса, необходимые для того, чтобы съесть свой ланч.

Всего-то и надо: суметь почувствовать, увидеть её! Вот она подходит к столику возле арки, ведущей во второй зал. Стула три, но за столиком уже сидят двое. Судя по их виду, — куртки на меху, тёплые сапоги — они, скорее всего, из какой-нибудь съёмочной группы: всё то, что носили лётчики двадцатых годов, теперь донашивают киношники.

«Лётчики» даже не замечают её. Какое может быть волшебство, какая сказка, когда обсуждаются сложные творческие вопросы? Она уже собралась пройти дальше, когда один из кинематографистов, наконец, обращает на неё внимание. Он что-то говорит, предлагает ей присесть, но… Она отрицательно качает головой и грустно улыбается: он не заметил её тогда, в ту единственную секунду, когда это было важно! Теперь — уже всё равно.

Она окончательно отворачивается от их столика и, обведя взглядом зал, смотрит прямо на меня. Я сижу один у самого окна, за столиком на двоих. Я молчу, но внутри меня всё просто взрывается криком! Он бежит по моим венам и аортам, повторяя: «Да! Это я! Мне, мне нужна сказка! Сказка, которая никогда не кончится!» Тогда она, каким-то образом услышав мой беззвучный крик, улыбается мне. Сначала — только глазами, но потом улыбка зацветает и на лице. Где-то в баре начинает играть музыка: «Un jardin bleu dans le matin, оu ont pousse des iris noirs…»

Она идёт к моему столику. Столику на двоих у самого окна.

— Привет! Здесь свободно?

Она одета в спортивную куртку, я точно знаю, что вязаная шапочка с ушками скрывает длинные светлые волосы. Свеча, горящая на соседнем столике, на секунду отражается в изумрудных глазах.

— Привет! Конечно. Присаживайтесь.

Сняв шапочку и куртку, она садится напротив меня. Так и есть, у неё действительно длинные светлые волосы. На ней толстый свитер с высоким воротом. Я замечаю у неё в руках бокал с чем-то вроде глинтвейна. Видимо, она взяла его в баре и отправилась искать место.

— А почему на «вы»? — она обеими руками подносит к губам бокал. Смотрит в окно — По-моему, тут самое лучшее место, чтобы смотреть кино! — она бросает на меня взгляд и улыбается.

— На «вы»? Ну… Машинально… Мы же не знакомы… — отчаянно вру я.

— Ах, так? — она смеётся — Тогда позволь представиться: Ярослава! Но лучше — просто Славка.

— Славка? — я, конечно, знаю, что её зовут Ярослава, но такую модификацию имени я не предполагал. — Я Михаил… Миша. А почему Славка?

— Мне так нравится! — она сказала это с такой интонацией, что в конце фразы я ожидал услышать «дурачок». — Так ты тут кино смотришь?

— Какое кино? — снова вру я с удивлённым видом.

— Посмотри. Видишь? Окно — это экран. А всё, что за окном — и есть кино. Сегодня, вот — фильм про снегопад над большим городом! Подожди… — Славка замолкает и принимается искать что-то в кармане куртки. Наконец она достаёт зажигалку и подносит её к свечке на столе.

— Сегодня мне кажется, что фильм старый, ещё чёрно-белый… — говорю я, глядя на пламя свечи.

— Точно! Все хорошие фильмы — старые. Чёрно-белые, а некоторые — ещё немые. — Славка жмурится, словно кошка, и отпивает немного глинтвейна.

— Знаешь, по-моему, мы уже встречались… — решаюсь я.

— Очень может быть, — Славка улыбается, а в глазах у неё трепещут две свечки. — Ну, и что? Если и не встречались — теперь-то уж точно встретились. А случайностей в этом мире нет…

«Случайность — псевдоним бога» — произносим мы хором и оба смеёмся. Над чем? Над совпадением? Друг над другом? Над этим миром? Просто смеёмся. От счастья.

Снегопад усиливается. Теперь в окно не видно даже улицы: стекло до половины замело снегом, а там, где должно быть видно небо — видны только проносящиеся хлопья. Столик с горящей свечой оказался островком, отрезанным от всего на свете непроходимой стеной снега.

— Мне ещё один писатель нравится… Только как зовут — забыла! — извиняющимся тоном говорит Славка. — Как же… Как отрезало!

— Гордер, — подсказываю я. — Юстейн Гордер.

— Точно! — но довольная улыбка на её лице сменяется настороженным выражением — А ты откуда знаешь?

— Ну, я же говорил, что мы уже когда-то встречались — улыбаюсь я. Славка улыбается в ответ.

— Я одну его книжку очень хочу найти — «Мир Софии», а её нет нигде. Ни в одном магазине. Что-то странное… Вот и сегодня — зашла в книжный — вон там, на углу — и там нету. А потом — снегопад… Это кафе…

— Тсссс… — сказал я удивлённо посмотревшей на меня Славке — Вот об этом я знать не хочу.

— Почему?

— Потому, что сказка не должна закончиться.

Она посмотрела на меня так, словно поняла, что я имею в виду. А может быть поняла?

— Расскажи мне что-нибудь, — попросила Славка.

— Что? — не понял я.

— Ну, что-нибудь.

— Хорошо…

И я стал рассказывать про Дмитровку. Про то, что под улицей проложен древний подземный ход, который вёл от одного из дворцов Ивана Грозного к Страстному монастырю, что стоял на месте нынешнего бульвара. Из-за этого на улице иногда проваливается земля. Говорят, что где-то в стенах этого тоннеля Иван Грозный спрятал свою библиотеку, а ещё — и не одного опального боярина. А когда…

— Мишкин, ты экскурсовод? — спросила Славка, когда я закончил.

— Почти. Я составляю маршруты экскурсий и пишу то, что экскурсоводы потом рассказывают туристам.

— С тобой хорошо, — сказала Славка и, будто бы случайно, прикоснулась к моей руке. — Только мне пора.

— Уже? — сказка заканчивалась, да что там, разваливалась на части! — Может, тебя подвезти? — только спросив, я сразу понял, какую глупость сморозил.

— В другой раз, — пообещала Славка, надевая куртку.

Я встал из-за стола и вдруг ощутил, что просидел за ним несколько часов. Славка уже надевала свою шапочку с узорами.

— Ну, пока? — сказала она и поцеловала меня в щёку — До скорого!

— Подожди! — едва ли не крикнул я вслед Славке. Она обернулась, и мне показалось, что там, за стеклянной дверью на улице тоже горят свечи. — Разве ты не боишься машин?

Она удивлённо посмотрела на меня:

— Машин? А почему я должна их бояться?

Глава 2

Страшно затекла спина. Всем хороша надомная работа, только — поди, объясни это своему позвоночнику. Сколько я сегодня уже просидел? Часов шесть — точно.

Я потянулся, и в спине что-то угрожающе хрустнуло. Замечательно. Я мрачно посмотрел на экран, где аккуратные ряды букв почему-то никак не хотели превращаться в такие же ровные и аккуратные ряды домов, церкви, монастыри. Надомная работа. Ты полностью предоставлен сам себе: вставай, когда хочешь, делай, что хочешь, условие одно — вовремя сдавай продукт. А именно сегодня — за шесть дней до сдачи — мы с продуктом пришли в полный и окончательный тупик.

Даже странно: казалось бы, вот оно, всё есть — и маршрут, и текст… Ни одного сарая не пропустил — и под каждым под кустом творилась какая-нибудь часть нашей истории. Но — всё равно. Такое чувство, что все листы пустые. Листы.

Странно: Ярослава живёт совсем рядом — только перейти через площадку — а сколько я её не видел? Почти месяц? Да. Почти месяц. Жить так рядом и не столкнуться… хотя я за последний месяц из дома-то почти не выходил. Только пару раз доползал до ночного магазина. Вот она, надомная работа.

Я покосился на окно — пасмурно, темнеет рано. Листики ещё кое-где дрожат на ветках, сухие и бессмысленные, как и мои… Серо и сыро. Гадость, конечно, но раскисать сейчас нельзя!

Вот, например, улица Пречистенка… Точнее — Большая Чертольская. Пречистенкой она стала только в 1658, а это — ещё XVI век, дорога к Новодевичьему монастырю. Палат белокаменных пока ещё на ней не видно; в горочку, сразу за земляным валом, поднимаются только деревянные дома, какие — совсем уж неказистые, некоторые — побогаче, с большими дворами, тяжёлыми воротами на кованых петлях. Большой Посад…

Солнечное утро рассыпалось по улице радугой мелких капель росы. Вот куры, опасливо поглядывая на дремлющего под воротами пса, прохаживаются по траве.

Мужик в поношенной рубахе и новеньких, но уже грязных, портах, выходит из ворот напротив с лотком, накрытым тряпкой, и по улице сразу же разливается запах горячих пирогов. В город торговать пойдёт.

Чертолье — ещё не Москва, Большой Посад.

Девушка в обыденном сарафане прошла с коромыслом на плече.

Со стороны вала проскакал всадник в ярком оранжевом кафтане — нарочный; стук копыт разбудил пса, и он, потянувшись, несколько раз глухо тявкнул на успокоившихся было кур. Со стороны монастыря со скрипом показалась телега, нагруженная горшками, корчагами и прочей гончарной утварью.

Два мужика — скорее всего, отец и сын — идущие рядом с телегой, одеты в армяки: видно, поднялись ещё по холодку, затемно. Лица у обоих красные, потные, но армяков не снимают. Беседуют о чём-то.

Босоногий мальчишка пробежал мимо, споткнулся, чуть не упал под копыта лошади гончара и немедленно заработал от него подзатыльник. Младший из мужиков что-то спросил, мальчишка громко, но неразборчиво ответил — ясно было слышно только «батюшка» и «храма Афонасия-Кирилла». Понёсся дальше. Послышались звуки дудки — где-то вверх по улице заспавшийся пастух собирал стадо.

* * *

Вот оно! Настроение. Самое главное для меня — не столько передача информации, сколько настроения, духа времени. Информацию в наше время можно и в сети найти — там этого счастья полно. А рассказать так, чтобы экскурсант себя прямо в средневековье ощутил — вот это искусство! Там ему уже можно и про аркатурно-колончатые пояса, и про соляные бунты, и про нездоровое количество жен Ивана Грозного — всё поймёт, всё прочувствует.

Просто должна быть какая-то зацепочка для него, ключик от двери в минувшие века. Что-нибудь понятное, но неожиданное, какая-то мелкая деталь… Например, что в XV веке не пили чай, что не было картошки и помидоров… Что если женщина прилюдно снимала с мужчины пояс, его честь была безвозвратно утрачена… Что хлеб ломали, но ни в коем случае не резали — это считалось почти святотатством…

Именно такие короткие, не имеющие особого значения подробности и оживляют всё, что рассказывает экскурсовод. Только тогда его рассказ завораживает, его начинают слушать, как слушали в былое время гусляров и сказителей, поддаваясь очарованию древней былины, в которой герой-богатырь, оскорблённый князем, не в силах жить дальше, убивает себя. А слушатели, обычные крестьяне, забывали о том, что согласно православной вере это — чудовищный грех. Они все были там, в том времени, когда о подобных поступках слагались песни… когда их считали благородными.

Так и сейчас турист, вернувшись с экскурсии, не вспомнит через день даже имя экскурсовода — что уж говорить об авторе текста — а лицо какой-нибудь девушки с коромыслом, пригрезившейся ему во время рассказа останется в памяти навсегда.

Я откинулся на спинку кресла. Снова перед глазами возникла девушка, идущая к колодцу… На ней простой сарафан из грубой ткани, туго повязанный — так, что не видно волос — бурый убрус… И очень знакомое лицо… Изумрудные глаза… Ярослава…

Почему же я ни разу не зашёл к ней? Не было повода? Да нет, повод, наверное, я смог бы придумать. Это всё — обычная нерешительность. И мысли о том, что такая девушка вряд ли будет одна. Хотя, если бы у неё кто-то был, не стала бы она сама таскать продукты из магазина.

Но прошёл почти месяц. За это время она могла уже десять раз найти, встретить… Интересно, что же получается? Я надеюсь, что она кого-то себе нашла? Получается, надеюсь… А если она всё это время ждала, что я зайду? Повод-повод… Просто так, без повода, просто приду и скажу: «Привет, я долго искал повод, чтобы зайти, а потом решил зайти просто так!»

С другой стороны, было много работы… И что? Не так уж много было у меня работы! В конце концов, если она не хочет меня видеть, то лучше об этом узнать от неё самой, чем убеждать себя в том, что это был минутный порыв, и три недели подряд видеть её в каждой девушке с коромыслом! Шутки подсознания, понимаешь!

Без двадцати пять.

Встал. Собрался-собрался. Пошёл!

* * *

У двери я остановился. Внезапно я осознал, что на мне протёртые в самых неожиданных местах джинсы, домашние тапочки и залитая чаем футболка. Маньяков, звонящих в дверь под предлогом попросить соли, обыватели представляют себе именно так.

Как оказалось, у меня очень много одежды. Ещё минут двадцать я потратил на исследование содержимого своего шкафа, и даже начал осознавать смысл легендарного «нечего надеть», как вдруг я понял, что именно сейчас, в эту самую минуту, она, может быть, тоже собирается куда-то, и если я промедлю хотя бы ещё мгновение, то не застану её… Вообще не застану!

Без особых рассуждений я облачился в наиболее приличные джинсы, выудил из немедленно рухнувшей с вешалки груды рубашек первую попавшуюся — какая разница, все чистые — и уставился на тапочки. В конце концов, что я, на бал собираюсь?! И так сойдёт!

Однако у дверей своей квартиры я снова остановился. Мысль о том, что она собирается уходить, не оставляла меня. Вдобавок, внутри заскреблось очень противное чувство, знакомое ещё по институту: стоит прогулять одну пару, как пойти на следующую по тому же предмету становится как-то неудобно. И чем дальше, тем это «неудобно» становится всё сильнее и сильнее — такая смесь стыда и лени. Вот и сейчас я подумал, что зайти к Славке в первую неделю после встречи мне было бы куда легче. Да, не очень удобно, но легко… Теперь же мне кажется, что я прогулял все мыслимые пары по этому предмету, но со всей наглостью требую, чтобы мне поставили зачёт…

Мысли прервал тихий щелчок замка. Она? Значит, всё-таки, собиралась уходить! Коленки почему-то задрожали. Если бы мне пришлось говорить, голос обязательно сорвался бы в фальцет. Я прилип к дверному глазку.

Дверь начала открываться. В холодном казённом свете люминесцентных трубок блеснули цифры жёлтого металла: «2, 2, 1».

Однако в проёме из тёмной прихожей появилась вовсе не стройная фигура Славки, а скрюченная спина, обтянутая брезентовым плащом и замотанный в платок затылок. Какого чёрта?! Похожая на клешню рука потянула дверь. Жутким гнусавым голосом кто-то внутри проорал: «…Но опоздал мой самолёт: бабушка Симона внучку в школу ведёт!» Какого чёрта?! Покопавшись в кармане, жуткая фигура вдруг словно бы сложилась пополам и той же клешнеобразной рукой сунула что-то под коврик у двери.

Я отшатнулся от глазка и потёр лоб. Сон? Нет, не сон. Когда я снова припал к двери, старухи уже не было видно. Зато послышался звук закрывающихся дверей лифта.

Уехала, уехала… В голове не было ничего, кроме этого слова. По-моему, я даже беззвучно повторял его, когда отпирал дверь.

Продолжая повторять его про себя, я пересёк площадку, нагнулся и откинул угол коврика. Среди серых мусорных песчинок на полу лежала маленькая золотая петелька. Женская серёжка. Золотая серёжка со светло-зелёной капелькой из какого-то камня. Хризолит?

Руки, по-прежнему, тряслись… Да что руки! Поначалу меня всего просто колотило! От неожиданности? Скорее да, чем нет… «Когда я уже не голубкой сверкающей белой, а чёрной старухой в окошко твоё загляну…» — крутилась в голове неизвестно откуда выплывшая строчка.

После стакана холодного чая мне стало легче. Трясти уже нигде не трясло, мысли стали внятными. Почему Славка не может жить с какой-нибудь родственницей? Ещё как может. Например, с бабушкой Яра живет. Почему бы ей, в самом деле, не жить с бабушкой? Или с тёткой? И почему старушка не может быть выжившей из ума? Еще как… еще как может. Вполне может сунуть сережку под половик. Они еще и не такое вытворить могут в таком-то возрасте.

Тётка, бабка — это, конечно, хорошо… Только с чего вдруг я так перепугался, а? Вспоминая шаркающую сгорбленную фигуру, я не мог вспомнить ничего, что могло бы хоть в какой-то мере пугать. Старуха, как старуха. Повстречай я её на улице…

Ну да, всё дело в неожиданности. Когда ждёшь встречи с прекрасным и светлым — меньше всего ожидаешь повстречать вот такое!

Помнится, у кого-то из западных писателей был рассказ, как некто, придя на киносеанс, вдруг оказался на концерте марширующего оркестра, состоящего сплошь из полных домохозяек с небритыми ногами. Играли они, разумеется, отвратительно. Собственно, чем заканчивается рассказ, я не помню, но вот эпиграф: «Моему другу, чуть не умершему из-за подобного»[1], кажется — сейчас пришёлся бы очень к месту!

* * *

Дома казались сделанными из мороженого: горячий воздух дрожал, и стены в этом дрожании оплывали, как пломбир на солнцепёке.

Солнце уже почти закатилось и теперь уже просто играло, перебирая лучами, с мешаниной крыш и скверов, словно тонкие горячие пальцы гладили город по раскалённой голове.

Земля в тени старого школьного здания тоже была горячей, но здесь было чуть прохладней. Я уселся, скрестив ноги, прямо на землю и откинул голову назад. Небо было бело-голубое, выцветшее, словно застиранное детское одеяло. А прямо передо мной сверкали, переливались, сталкивались и вновь растекались золотисто-оранжевым озером бесконечные крыши.

Две монахини, похожие на пару голубей, неодобрительно посмотрели на меня, но, так ничего и не сказав, отправились по своим таинственным чернецким делам. Через несколько мгновений за моей спиной в надвратной звоннице ударил колокол.

Оказалось, что колокольный звон, густой и жаркий, прекрасно сливается с горящим на крышах солнцем. Движения их стали спокойней, ровнее. А спустя несколько мгновений стало ясно, что ждали они именно этих звуков и теперь качаются под тугое пение колокола!

Я слегка прикрыл глаза. Так и есть: крыши танцевали. Потом к ним присоединились мелкие, но куда более яркие искры окон, и вместе они стали кружиться всё быстрее и быстрее… И начали подниматься вверх. Теперь чтобы смотреть на них, надо было лечь на спину…

Кольцо кружащихся огней стало звонким и тонким, сшитым из золота поясом… Нет, оправой. Оправой зеркала. Я заглянул в него, но вместо отражения увидел только лицо Славки.

— Привет! — улыбнулась мне Славка.

— Привет-привет, — отозвался я, не открывая глаз.

— Что ты делаешь?

— Прокладываю маршрут, — сообщил я, изображая серьёзность.

— Куда?! — смеясь, спросила она.

— По Чертоль… — я открыл глаза и сел. — По Чертолью… — немного опешив, повторил я. Славка, по-прежнему, смотрела на меня.

— Мне нравится, — сказала она, — как ты прокладываешь маршруты. Можно с тобой? — не дожидаясь моего, ответа она села рядом. Какое-то время мы молча смотрели на крыши.

— Славка…

— Что?

— А ты-то что тут делаешь? Надеюсь, не в монахини подалась?

— Нееет! — Славка, опустившая было голову на поднятые колени, посмотрела на меня. — Я иногда приезжаю сюда посмотреть настарый город.

— Вообще-то я смотрел на крыши и заснул. Крыши и колокол.

— Крыши и колокол? — Славка взглянула на меня снова. — А хочешь, я покажу тебе призраков?

— Призраков? Тут живут призраки?

— Призраки живут везде. Вопрос только в том, когда…

Крыши уже погасли, последние окна уже не казались лужами расплавленного золота — так, остывающие угли…

— Пойдём! — Славка легко поднялась и взяла меня за руку. — Пойдём скорей! А то всё пропустим!

Сумерки упали на улицу за воротами монастыря, тонкой мукой повисли в воздухе, расплескались тушью по подворотням. Я обомлел…

— Смотри! Ну? Видишь? — Славка с гордостью обвела рукой открывшееся нашим глазам зрелище, словно сама только что всё это создала. — Видишь?

Все краски будто смешались, как бывает с негативом цветной фотографии! В сумерках всё стало… Немного другим, чужим, но не злым — тёплым, уютным, и чуть-чуть незнакомым. Словно переулок и улица были нарисованы акварелью, а потом их вырезали и наклеили на мебель в какой-то старой квартире. На старую тяжёлую мебель с резными столбиками, сделанную в те времена, когда никто и понятия не имел о пластмассе, поролоне и автомобильных пробках. Прохожие на фоне этого пейзажа действительно казались призраками. Они даже не шли, а легко скользили над землёй, меняя цвета и, время от времени, становясь прозрачными… И вдруг иллюзия закончилась. Всё вокруг опять стало таким, как всегда.

Я обернулся к Славке, испугавшись, что не увижу её, что она исчезла вместе с этим видением, словно она была его частью. Но Славка не исчезла. Наоборот, её рука — я только через мгновение понял, что до сих пор держу её за руку, — кажется, стала куда более осязаемой, чем это полагается, в её изумрудных глазах играли тонкие лукавые огоньки.

— Что произошло? — почему-то шёпотом спросил я.

— Ничего особенного, — Славка безмятежно улыбалась. — Просто зашло солнце. Это ведь бывает каждый вечер…

Последнюю фразу она произнесла с неуловимо-вопросительной интонацией, чем окончательно поставила меня в тупик.

— Ну, я имею в виду, что это было? С людьми? — лукавые огоньки в глазах Славки разгорелись ярче.

— Так играет солнце, перед тем, как уйти за горизонт. Оно так прощается. На одну секунду оно просвечивает насквозь всё на свете. Даже людей — их тела, мысли, чувства… — она зажмурилась, как кошка. — Я, например, успела рассмотреть твои…

— И что же я думаю? — я тоже улыбнулся. Мне было хорошо.

— Ты подумал, что я — призрак. Ведь так? — улыбка исчезла. Я просто смотрел на неё.

— Точно… — поразился я наконец с интонациями доктора Ватсона — Но как…

— Я же сказала: каждый вечер солнце, когда бросает последний взгляд на землю, светит сквозь всё. И сквозь всех. Даже сквозь мысли. И если бы ты в этот момент посмотрел на меня, то смог бы увидеть, о чём я думаю. Ты же хотел бы узнать, о чём я думаю?

— Не знаю… — я задумался: в самом деле, а хочу ли я знать, что она думает? Думает ли обо мне, и ЧТО она обо мне думает… — Не знаю… А что один человек думает о другом? Можно увидеть?

— Можно увидеть всё! — Славка засмеялась — Я теперь знаю даже, как выглядит твоя машина. Вон тот старый синий «Линкольн». Так?

— Ну… Ты же могла увидеть, как я сюда приехал. Да?

— Но ведь я не видела! — Славка вдруг словно бы увяла.

— Откуда я это знаю?

— Хорошо, — в её глазах опять загорелись лукавые огоньки. — Город показался тебе похожим на большую старую квартиру… — на это я не нашёл, что ответить — На квартиру, в которой ты вырос, от которой теперь остались только воспоминания и твоя библиотека. Почему ты мне не веришь? — вопрос, притаившийся в самом конце, застал меня врасплох. А действительно, почему?

— Мишкин! Ты не уснул? — оказывается, я задумался.

— Наверное, потому, что не успел увидеть, о чём думаешь ты…

— Тогда, наверное, мне стоит сказать тебе об этом самой…

Сразу же я ощутил, что покраснел. Надеюсь только, что я достаточно обгорел на солнце за день, чтобы этого не было заметно!

— Даю подсказку: настал другой раз, — теперь уже не только глаза, но и вся она светилась лукавством. — Ну?

Я тупо смотрел на Славку, пытаясь сообразить… Ну, конечно! Видимо, в отличие от румянца, догадка на моём лице была куда более очевидна. Славка засмеялась.

— Ну? — лукавые огоньки погасли, осталась только улыбка.

— Так тебя подвезти?

— Обязательно — Славка снова засмеялась и сжала мою руку.

* * *

— Можно, я включу что-нибудь другое? — спросила Славка, указывая на выключенную магнитолу. Почти пустые улицы, светящиеся витрины и притаившиеся в тёмной листве фонари возвращали вновь и вновь впечатление, что мы едем по бесконечно огромной старой квартире… Но дома уже не были нарисованными акварелью, а поздние пешеходы не казались прозрачными и разноцветными.

— Включай! — с улыбкой разрешил я. Ночь неслась на нас, а мы проваливались сквозь неё. Сквозь тёплую городскую ночь лучше проваливаться с музыкой.

В шорохе помех послышались, один за другим, обрывки нескольких привычных мотивов, но потом помехи попрятались на других частотах, в салон машины хлынули скрипки, а на их волнах вплыло: «…Un jardin dont j’ai tant reve, оh qu’un jour je puisse y entrer…» Я перевёл взгляд с дороги на Славку.

— Это твой диск?

— Нет… — Славка откинулась на спинку сиденья, словно умываясь музыкой.

— Радио?

— Наверное, — Славка улыбнулась мне, — а есть ещё варианты?

— Песня знакомая… — я помотал головой. — Она играла в кафе, тогда, зимой, помнишь? Как она называется?

Славка нахмурилась, тоже пытаясь вспомнить.

— Мне кажется… Нет, не помню… Какая разница? Она же красивая…

Я подумал, что она не просто красивая — её мелодия подходитименно Славке. Только Славке, и никому другому… Почему подходит я не знал.

— Тебе нравится?

— Очень. А тебе?

Не успел я ответить, как снова послышались помехи, и музыка пропала. Правда, почти сразу возникла другая…

— Жалко, — сказала Славка с таким видом, будто её грубо разбудили.

— А эта тебе не нравится?

— Не знаю… — она замерла, прислушиваясь. — Она тоже красивая, но… странная.

— Это кото, — мы мчались уже по бывшему Владимирскому тракт у.

— Кото? — Славка вскинула брови и сразу стала похожа на школьницу — Что это?

— Что-то вроде японских гусель, только огромные — около двух метров длинной[2].

— Так это японская! Мне нравится Япония!

Славка сразу же начала прислушиваться.

— Эх, была бы сейчас осень…

— Почему? — её брови снова взлетели.

— Осенью в Москве бывают концерты японской музыки…

— Правда? Здорово!

Я снова взглянул на неё, и мне показалось, что даже в неосвещённом салоне я вижу, как заблестели её глаза.

Глава 3

Как выяснилось, мусора в доме накопилось изрядно. А мне-то казалось, что я всю последнюю неделю прожил только на чае… Нет, на чае, конечно… Но не только. Иначе — откуда бы взяться в ведре шкуркам от колбасы, засохшему куску булки и обёрткам от каких-то нарезок, не подлежащим уже никакой идентификации? Однако в упор не помню, как я всё это ел. И уж тем более — как и где покупал. Выходит, и вдохновение может привести к экологической катастрофе. Правда, в масштабах одной кухни.

Собственно, я бы про эту мелочь и не вспомнил, если бы не обладал привычкой править свои тексты в распечатанном виде. С одной стороны — отдых спине и глазам, с другой — на бумаге все ляпы как-то очевиднее. Скажем, на экране вот это слово кажется вполне уместным и правильным, а стоит только увидеть его же на бумаге — какая гадость! В итоге — четыре дня до сдачи и полное ведро исчёрканных листов. Впрочем, не таких уж исчёрканных…

Несколько крупных капель, брошенных порывом ветра, протарахтели по подоконнику. Это вот — «кратковременные осадки»! Вторую неделю — как из ведра! Я с ненавистью взглянул на мусорное ведро. Между прочим, с утра обещали прояснение. И с чего бы нашим предкам хорошую погоду называть «вёдро»? Надо будет выяснить…

Новый порыв ветра опять швырнул в окно мелкие брызги дождя, да так, что стекло задребезжало. Прогноз погоды, чтоб ему… Хотя, с другой стороны, всё верно: «погода» в старину и означало «ветер». Так что на улице как раз хорошая погода. Ну, очень хорошая такая, ядрёная…

К сожалению, необходимость уничтожать отходы интеллектуального труда все эти рассуждения не отменить не смогли. Подняв потяжелевшее ведро, которое, словно предчувствуя ледяной душ, всеми силами постаралось прирасти к полу, я поплёлся в прихожую.

Для краткой прогулки по маршруту дом-помойка-дом подойдут и кроссовки… Только снимая с вешалки куртку, я сообразил, что занимаюсь ерундой. Расхохотавшись, я бросил куртку на галошницу и принялся развязывать шнурки. И правда, привычка — вторая натура! Когда же я привыкну к тому, что живу в доме с мусоропроводом?! Пора бы уже за полгода… В памяти возник мой старый дворик с двухэтажным флигельком напротив подъезда, со старыми, раздувшимися от времени тёмными деревьями… Я судорожно попробовал вспомнить — какие? То ли клёны, то ли липы… Один — точно клён, вот насчёт остальных — не уверен… Сейчас и не скажешь — осень. Я выбегаю под дождь, хлопнув дверью, и сразу же втягиваю голову в плечи: холодные капли иголками падают мне за шиворот! Кто-то стучит по стеклу. Оглядываюсь. Баба Нюра с первого этажа грозит мне в окно кулаком: опять я ей дверью по ушам хлопнул, как она говорит. Ничего, пускай взбодрится! Правда, потом она матери нажалуется… Ну и пусть! Это ж потом! Опрометью кидаюсь через двор к старому проржавевшему баку… И вдруг останавливаюсь: она! Прямо под дождём посреди двора стоит Славка! В лёгком летнем сарафанчике, не смотря на проливной осенний дождь. Я останавливаюсь, и мы молча смотрим друг на друга. Я вижу, как вода бежит по её подбородку, как темнеют, намокая, светлые волосы, как слипаются ресницы вокруг её сияющих глаз. Она улыбается. А потом начинает смеяться — звонко. Закидывая голову, подставляя лицо дождю. И я, поняв, как глупо выгляжу — нахохлившийся, со старым ведром в руках — тоже начинаю хохотать…

…Слава богу, ведро не опрокинул! Я включил свет и стал собирать рассыпавшиеся по коврику обрывки бумаги. Хорошо, что немного рассыпал… Я постарался сосредоточиться на разбросанных по полу обрывках черновиков, но смех Славки по-прежнему звучал в моей голове. Теперь она уже устала смеяться и только тихо всхлипывала…

* * *

Когда я открыл дверь, меня поразило, что всхлипывания стали громче. Только в следующую секунду я смог связать их со странной фигурой возле самой лестницы. Мои глаза постепенно привыкали к полумраку лестничной клетки. Похоже, кто-то сидел на корточках спиной ко мне перед первой ступенькой нижнего пролёта и всхлипывал. Тонкая длинная рука потянулась к ступеньке и будто бы провела по ней. «Старуха!» — с ужасом подумал почему-то я… За моей спиной хлопнула дверь, мы — я и кто-то — вздрогнули. Фигура повернулась ко мне, и я узнал Славку. Славка!

— Славка… Что с тобой? — я шагнул к ней.

Девушка неожиданно резко вскочила на ноги.

— Нет! — эхо её голоса, умноженное этажами, грохнуло и прозвенело, как натянутая струна. Мне стало страшно.

— Ты что? Это же я, Миша… Сосед… — я попытался сгладить неловкость, совершенно не понимая, в чём именно она состоит. Может быть, она меня не узнала? Ну, конечно! Ведь прошёл почти месяц! Да она попросту забыла о нашем знакомстве… Кстати, а что она вообще здесь делала? Плакала?…

— Ты… — начал, было, я.

— Я не… Не стоит меня так называть. — В её глазах застыло что-то… Страх? Мольба? — пожалуйста… Миша. И… все в порядке.

— Ладно, конечно, — я мучительно замялся, пытаясь сообразить, как называть её теперь. — Конечно… Яра?

— Яра, — отозвалась с облегчением она. Повисла пауза.

— А я всё собирался зайти… в гости… Работы много, всё никак не выберусь… — возникло чувство, что меня поджаривают на медленном огне… и остановиться уже никак нельзя. — И телефон не знаю… Может, ты… вы… занята… или уехали… — я окончательно заблудился в русском языке и умолк.

Яра внимательно смотрела на меня. «Ну всё, пропал…» — решил я. Но тут она неожиданно улыбнулась.

— Надеюсь, ты не с этим ко мне в гости собрался? — она указала на мусорное ведро, которое я, как оказалось, всё ещё держал в руке. Хорошенькая, должно быть, картинка! Внезапно мне вновь показалось, что я стою под дождём в своём старом дворе, а Сла… Яра? Да нет, Славка! А Славка стоит передо мной в коротеньком летнем сарафанчике и хохочет. Я засмеялся. Засмеялся от счастья.

— Это я как раз к чаю захватил! — обидеться я не смог — А ты что на лестнице-то сидела?

Её лицо сразу стало грустным, глаза опять стали такими, словно она сейчас заплачет.

— Я… — она полезла в карман джинсов, но мне показалось, что она просто хочет спрятать глаза. — Я тут… серёжку потеряла. Вот…

На ладони Яры лежала вторая, уцелевшая серёжка: маленький золотой треугольник, из которого выбегала тонкая цепочка с хризолитовой слезинкой на конце. Я представил, как они перебрасывались отблесками с её глазами. Что-то было знакомое в этой сережке. Где-то я такую уже видел.

— Красивая… Здесь, на лестнице потеряла? — я опустился на корточки и начал осматривать верхнюю ступеньку.

— Да, здесь… Кажется… Вернее, я здесь заметила, что её нет… — последнее слово она произнесла со всхлипом и присела рядом со мной. — Ты поможешь?

Она подняла на меня глаза, и последняя фраза прозвучала как приглашение к чему-то большему, чем просто поиски пропавшей серёжки. Мне показалось, что ещё немного — и я смогу выплюнуть сердце на пол, прямо к её ногам. Дыши и успокаивайся!

— О чём речь?! Мои разносолы, — я кивнул в сторону ведра, — от времени не портятся.

Яра улыбнулась. Мы осмотрели ступеньку и перешли к площадке между нашими квартирами. Я смотрел то на пол, то на Яру. Тёмные джинсы и тонкая водолазка…

— Ты не подумай… я вообще не такая плакса. Правда-правда, — сказала она — просто я их… они у меня давно очень.

— Подарок?

— Да… Из Японии…

— Нравится Япония? — я поднял глаза.

Наши взгляды встретились. Кожаный салон старого «Линкольна», ночь…

— Очень нравится! — она слегка зажмурилась. — Мне кажется, там во всём какое-то волшебство есть…

И в эту секунду в подъезде включили свет. Осенью рано темнеет. Оказывается, мы обшаривали пол в темноте! Когда под потолком вспыхнули холодные люминесцентные лампы, Яра пошатнулась, словно свет ударил её по лицу, и подняла руку над глазами.

Я уже собирался осмотреть предыдущий пролёт.

— Ладно… Спасибо за помощь… — Яра поднялась на ноги.

— Погоди! А как же твоя серёжка?

— Наверное, я потеряла её, когда… была в другом месте, — мне вдруг показалось, что она солгала. Нет, не сейчас, а в самом начале, когда говорила про лестницу. Но потом взглянул на неё… Яра? Славка? Что-то связанное с сережкой не давало мне покоя, где-то я их видел. Тогда, когда мы встретились первый раз? На Яре?

И почему я решил, что она сказала неправду? Да и зачем ей? Хотя… Все картинки, начиная с того, как я открыл дверь, пронеслись передо мной…

— Мне пора! — Яра стояла на верхней ступеньке марша. Я — на нижней, а свет бил сквозь неё, вычерчивая стройные контуры статуэтки. Холодный, искусственный свет, способный даже летом проморозить любого до самых костей.

— Постой! — я быстро поднялся к ней. Возможно, я боялся, что свет заморозит и её. — Послушай… Яр, мне бы хотелось… В общем, завтра будет концерт японской музыки, ты придёшь, в смысле — пойдёшь? В семь, завтра? Я тебя приглашаю.

Как я ненавижу себя, когда начинаю путаться в словах или срываюсь в фальцет… Тут — ухитрился совместить! Поэтому закончил я этот — довольно приличный — монолог скороговоркой, а когда, наконец, заткнулся, больше всего мечтал провалиться на пару этажей вниз. Впрочем, это обычное дело: когда другие начинают чувствовать себя неловко, мне неловко за них вдвойне, и, в конечном счёте, я сам смущаюсь больше, чем те, из-за кого я начинаю смущаться…

— Как-как? — Яра опять улыбалась своей тёплой чуть грустной улыбкой.

Боже! Так я ещё и ляпнул всё это вслух!

— Прости! Я не имел…

— Если ты имел в виду пригласить меня на концерт — то я бы с удовольствием… — я заметил, что почему-то держу её за локоть — …только если…

Ну, всё, сейчас она скажет что-нибудь благовидное, чтобы только никуда не ходить с таким болваном!

— …Если я завтра буду здесь, понимаешь… То есть если бы это только от меня зависело, я бы с удовольствием, — ее глаза опять погрустнели, она на мгновение задумалась. — Поэтому лучше я сама за тобой зайду. Ладно? Слышишь?

Похоже, я уже не очень-то слышал слова Яры. Мы стояли рядом на площадке, она пыталась что-то мне объяснить, что-то важное, а я не мог этого понять — просто держал её за локоть, смотрел в глаза, ярко-зелёные глаза. Близко.

Потом всё кончилось.

Видимо, она ушла. Не знаю, я этого не заметил. Возможно, я просто потерялся в её глазах. Я смотрел на ее дверь, за которой она недавно исчезла. «221» и за ней Яра. Яра, Яра… И бабка. Бабка. Точно! Перед глазами промелькнул половичок и сережка под ним. Я откинул половик. Но сережки не было. Старуха… Старуха. Похоже, она страдает клептоманией, а когда находит у себя чужую вещь, старается незаметно подбросить обратно. Совесть, видимо, мучает. В этот раз не вышло. Сережка потерялась, запинали куда-то. Сказать Яре…? Не стоит, наверное, вмешиваться в родственные отношения. Яра наверняка знает о наклонностях старушки. Поэтому и стушевалась там, на лестнице, вот и замяла разговор. А я — вот идиот! — поставил девушку в неудобное положение. Конечно, она поспешила от меня сбежать, естественно прекратила разговор. И, чтобы отвязаться от меня, согласилась? Или все же? Сама зайдет… А если не зайдет? Если просто хотела от меня отделаться побыстрее?

* * *

Понять бы…

* * *

Я смотрел на застывшие шеренги книг. Да, некоторым из вас исполнилось уже по полтысячелетия… И столько в вас мудрости, что всю жизнь можно читать любую, каждый день встречать новое, открывать дали и горизонты… На толкование одной малюсенькой фразы какой-нибудь еретик-отшельник потратил, небось, всю свою средневековую жизнь. Но ответа на один-единственный вопрос вы мне дать всё-таки не сможете.

И дело тут вовсе не в том, что вы глупы… Вовсе нет. Беда в том, что и я сам не смогу правильно задать этот самый вопрос. Чтобы задать вопрос, надо знать, как минимум, половину ответа. А у меня их целых два. Остаётся только гадать… Гадать? А это мысль!

Тяжеленный том, выезжая со своего законного места, ворчливо скрипнул кожей переплёта и обильно осыпал меня пылью. Ничего, лиха беда — начало! На любой странице… Какая строчка? А что загадывать?! Куда палец ткнёт. Запахло остро и грустно, как всегда пахнет от старых книг.

Итак… Что она сказала? Нет, не так: что она хотела мне сказать?

Том распахнулся почти на самой середине.

Строка. Читаем:

глазомъ не увидѣть пропущайте огненную рѣку

Нагадал, однако…

Было около одиннадцати, когда я покончил с бритьём. Конечно, офеням, как в старину называли на Москве книгопродавцев, совершенно всё равно, выбрит я или нет, но сегодня вечером…

Сегодня вечером! Напоследок я ещё раз посмотрелся в зеркало. Весьма симпатичный и отлично выбритый молодой человек. Славке тоже может быть всё равно, но мне спокойнее, когда на лице нет ничего лишнего. Мало ли что?

Рубашку я выбирать не стал: решил, какая попадётся, в такой и поеду. Закрыв глаза, запустил руку в шкаф. Рубашка попалась — самая что ни на есть: вся в узорах, белая с розовым. Отлично!

Я как раз раздумывал: надеть куртку или положиться на ненадёжное осеннее солнце, с самого утра напоминающее, что однажды лето ещё вернётся, когда мои мысли прервал жуткий рёв, грянувший из-за входной двери. Как если бы в мусоропровод бросили ручную гранату. Я выронил куртку и замер. Затихающее дребезжание стёкол перекрыли крики, тоже вскоре утихшие. Раненые? Отбросив с дороги упавшую куртку, я рванулся к двери. И встал. Скользнула мысль: «А если это — только начало? И сейчас — кааак..!» Вспомнился эпизод из какой-то хроники происшествий. Сначала первый небольшой взрыв, а потом… Я прислушался. На площадке царило молчание. «В любом случае — надо…»

На площадке всё было спокойно. Запах гари не ощущался, стёкла были целы. Может, кто-то петарду в мусоропровод бросил? Хотя это какая же должна быть петарда?! На других этажах двери не хлопали. Странно. Казалось бы — выходной, люди должны быть… Может, тоже из-за дверей прислушиваются не дыша? Ладно… Тихо — и слава богу. Но стоило мне шагнуть к двери, как опять послышался грохот. Правда, теперь уже намного тише. Зато последовавшие, как и в прошлый раз, крики были громче. Судя по интонациям, кто-то ругался, но разобрать слова было невозможно. Народ у нас в подъезде мирный, пьющих вроде нет… Кто ж так загулял? Я прислушался и обмер: постепенно стихающая ругань доносилась из квартиры 221! Из Славкиной квартиры!

— Славка! Тьфу ты, Яра! Ярослава-а! Открой! — мягкая обивка двери гасила удары. Внезапно я перестал стучать. Почему-то вдруг представилось, что сейчас послышатся шаги, дверь откроется, и заспанная Ярослава уставится на расхристанного меня: «Существует звонок! И я же просила, не называть меня Славкой…» Я испуганно посмотрел на дверь. Воплей уже не было слышно. Вместо этого в недрах квартиры послышались шаги. Они приближались. Ага. Сейчас мне врежут. Выяснится, что пока Славка была в душе, телевизор…

И тут я покрылся холодным потом. Теперь точно знаю, что означает это пошлое выражение: когда тебе жарко и холодно одновременно. Шаги… Словом, это мог быть кто угодно, но только не Славка. Этот неведомо кто шёл медленно, с расстановкой, да ещё и шаркал. Выходит, там действительно что-то случилось?! Шаги приближались. Меня начало трясти. Что делать? Быстренько смыться? А вдруг Славке нужна помощь? Врезать тому, кто откроет? А вдруг это окажется не преступник? А тогда кто?

Пока рассуждал, шарканье прекратилось у самой двери. Могу поклясться, что я это почувствовал — кто-то разглядывал меня в глазок. Будто надеясь разглядеть стоящего за дверью, я уставился в выпуклую круглую линзу. Через несколько секунд линза посветлела. Одновременно с этим послышался щелчок и дверь открылась. За дверью никого не было.

На пороге я простоял недолго — кажется, несколько секунд. Коридор был пуст. Ступая неизвестно почему на цыпочках, я вошёл в прихожую и заглянул в тёмный угол за дверью. Никого. В самом коридоре спрятаться было негде: его обстановка ограничивалась рогатой вешалкой, уснащённой поношенной дублёнкой, и огромным — в человеческий рост — зеркалом. Какие-то бестолковые розовые обои в зелёный цветочек гармонировали с моей рубашкой, и от этого становилось очень неуютно. Снимает она квартиру, что ли?

— Яра! — я прислушался, но не уловил ничего, даже шума машин на улице. Тишина.

На кухне не оказалось никого, кроме мухи, упорно взбиравшейся по стеклу. Три или четыре флакончика на подзеркальнике в ванной. Миновав короткий коридор, я очутился в комнате. Надо же, опять розовые обои, вот неприятность. Но и здесь никого. Странно. Отсутствует даже возможный виновник шума — телевизор. Кровать, тумбочка, комод и два шкафа. Шкаф? Я быстро подошёл к тому, который был побольше, и распахнул створки. Полки с аккуратно разложенными вещами и постельным бельём исключали всякую возможность затаиться. Во втором шкафу оказались книги. Ничего особенного. Мой взгляд остановился на корешке толстого тома. «Мир Софии». Кто же мне открыл? Если внутри никого? Балкона тут нет… А дверь — это я точно знаю — была заперта. Да и не мог же я неизвестно что принять за шарканье. Не почудилось же мне? Или…

— Ты что это, гадёныш, тут делаешь? — я вздрогнул. Снова холодный пот. Каркающий хриплый голос с жутковатыми обертонами. Я обернулся. Позади меня стояла сгорбленная чёрная фигура. Единственный раз я видел её, эту фигуру, и то — со спины. Но запомнил её на всю жизнь! Теперь вот и лицо Славкиной родственницы сподобился повидать. Лицо… Не лицо — бледное мертвенное пятно с чёрными отверстиями вместо глаз и рта. Только потом я сообразил — просто старуха встала как раз между мной и окном. А спустя мгновение — осознал, как выгляжу я, копающийся в чужих вещах! А лицо старухи и без контрового света смотрелось неприятно: то ли чрезвычайно бледное, то ли густо набелённое, плоское, туго обтянутое кожей, с глубокими чёрными глазами, пылающими каким-то льдистым блеском. Старуха придвинулась ближе. Безгубый рот снова выплюнул:

— Тебе чего тут надо, милай? — и этот «милай» показался мне страшнее любой доселе слышанной матерщины: с таким наслаждением карга облизала это слово, с таким презрением, с такой насмешкой выплюнула… «Ведьма!» — пронеслось у меня в голове. И затошнило от того, что будет дальше… И от того, что она — она! — родственница Славки. Моей Славки! Неужели бывают на свете такие родственницы?!

— Вы… — попытался я и немедленно сорвался на хрип. — То есть, я шум услышал… И дверь была открыта… Я думал, что с вами… Или с Ярославой… Грабители…

— Ярославой? — старуха стояла уже вплотную ко мне — Ярославой?! Какой-такой Ярославой?! — она страшно повела голыми серыми дёснами, выдыхая прямо мне в лицо.

— Ну да… — я безуспешно старался отодвинуться от неё.

— А вот и нет здесь никакой Ярославы! — торжествующе пропела старуха. Она действительно как-то пропела эту последнюю фразу и вдруг, ни с того ни с сего успокоилась, отвернулась, отошла к окну и, словно с трудом, обернувшись, совершенно равнодушно сказала:

— А-а, вон оно что… А ну проваливай! А то худо будет!

И вот тут до меня дошло. И стало очень холодно. Ведь когда я рылся в книжном шкафу, я полностью загораживал собою дверной проём. Значит, строго говоря, сейчас никакой старухи в комнате быть не может! Я неловко попятился и очень больно ушиб локоть о косяк.

* * *

Из прострации меня вывел дрожащий на столе мобильник. Мобильник мой. Стол — тоже мой. Значит, я дома. А вот как я сюда попал? И почему я, собственно, должен был как-то попадать к себе домой?

Я лежал на диване лицом в подушку и с отвращением ощущал, как прилипла к спине насквозь мокрая рубашка. Розовая с белым. Розовая… Под цвет обоев… Конечно! Вспомнил. И вовсе этому не обрадовался. Болел локоть. А эта родственница — она больная? Очень просится на язык слово «сумасшедшая», но почему-то оно казалось мне слишком страшным. Видимо, чересчур хорошо к ней подходит. Есть в этом слове… Господи, неужели бывают такие родственницы?! Да кто там всё не уймётся?!

Стараясь не отрывать лицо от подушки, я нашарил на столе телефон, поднёс к глазам… Да… Только Ромки мне сейчас и не хватало! Тем не менее, нажал приём. Разумеется, Ромка, Роман Витольдович — мой непутёвый коллега, был оглушительно пьян.

— Здорово, князь Мешко! Это я!

— А это — я… — настроения общаться совершенно не было.

— Как там моё Чертолье поживает? Черти не донимают?

— Слушай, ты чего хотел, а? — мне стало ясно, что разговаривать с Ромкой можно только приведя себя в состояние, аналогичное его собственному.

— Я? Ничего… Я только уз… узнать хотел, как тебе на моих маршрутах живётся. Как живётся? — он издал вопросительное мычание. Интересно получается, он не сам ушел? А его ушли? И он думает, что это я… Я его подсидел?

— Хорошо живётся, просто замечательно мне живётся! — я начал выходить из себя. — Я иуда, подлец и скотина: турнул коллегу с двух его маршрутов и всячески благоденствую по этому поводу! — рявкнул я, и на душе почему-то стало спокойнее. Видимо, привычные неприятности всё-таки спасают от вновь прибывших.

— А ты не горячиссссь… — икнул Ромка. — Не ори! А то я на тебя порчу наведу!

— Валяй. Только не забудь, что Алистер Кроули[3] сказал. «В колдовстве трижды воздаётся за содеянное…», — я замолчал и прислушался. По-видимому, Ромка заснул.

В ванной я рискнул заглянуть в зеркало. Взъерошенная физия, выглянувшая оттуда, на подвиги не вдохновляла, скорее наоборот. Бывают такие моменты, когда случается позавидовать самому незавидному… Я, например, позавидовал Ромке.

* * *

В дверь позвонили. И кто бы это мог быть?

— Приветка! — на пороге стояла светящаяся Славка. — Я не слишком рано?

Водолазка из чего-то — в тканях я полный дилетант — очень тонкого обтягивала её фигурку, словно вторая кожа.

— Знаешь, учитывая, что мы договорились… — я был немного смущён.

— Знаю. Просто мне не захотелось ждать вечера, — она улыбнулась. — Так мне можно войти?

— Заходи, конечно! Кофе?

— Лучше не надо!

Славка вошла, непринуждённо поцеловала меня в щёку и прошла в комнату.

— Что значит «лучше не надо»? — я прошёл следом.

— Я после кофе не знаю, куда себя деть: столько энергии сразу… Ух ты! Это всё — твои?! — глаза её вспыхнули. Славка с интересом смотрела на книжный шкаф.

— А чьи же! — не без гордости сказал я. — Моя библиотека!

— Вот это да! — Славка, забыв обо всём, читала, шевеля губами, названия на корешках; там, где их ещё можно было прочесть. — Сколько же им лет?!

Она наклонилась к одной из нижних полок и водолазочка, подавшись вверх, выставила на обозрение полоску… Полосочку…

— По-разному… — я встал рядом с ней. — Вот эта, например — ровесница Екатерины Великой… А этим — всего лет по сто…

— Всего? — весело усмехнулась Славка и посмотрела на меня.

— Всего. А ты разбираешься в книгах?

— Нет… — тут она запнулась. — А вон та? Сколько ей лет?

— Вон той? — я указал на огромный иллюстрированный Апокалипсис на верхней полке, в самом углу, у стенки.

— Да нет, вот этой — её тонкий пальчик ткнул в невзрачную обложку соседнего фолианта.

— Этой — около пятисот лет, точнее трудно сказать — может и старше… Она рукописная, без даты.

— Полтысячелетия… — одними губами прошептала Славка. — А можно посмотреть?

— Ещё бы! Сейчас… — я потянул тяжёлый том на себя. Посыпалась пыль.

— Слушай! Всегда хотела узнать, зачем на них на всех застёжки? — Славка нетерпеливо смотрела, как я осторожно стираю с обложки пыль.

— Ну, во-первых — для сохранности. Книги были толстые, тяжёлые, для укрепления переплёта делали застёжки… — я протянул ей протёртый том.

— Правда очень тяжёлая! — Славка покачала книгу на весу. — А во-вторых?

— А во-вторых, — если начиналась война или пожар, или если людям приходилось покидать свой дом, книгу можно было застегнуть и бросить в колодец.

— И что?

— А потом достать и снова читать, как ни в чём не бывало!

Сначала она не поняла, что я имею в виду. Потом поняла, и глаза её округлились.

— Она же намокнет! — не поверила Славка.

— А вот и нет! — я улыбнулся. — Эта книга пролежала в колодце почти сто лет. Намокла?

— Сто лет? Не может быть!

— Да. Потом колодец зарыли, вода ушла… А она так и осталась лежать. Деревня росла, потом на месте деревни стал дачный посёлок. А потом новый хозяин дома — мой отец — решил заново раскопать старый колодец и нашёл её. Вот так!

— Да-а… — Славка, кажется, была потрясена историей книги.

Она бережно раскрыла фолиант и попыталась читать…

— «На»… «Оу»… Ничего не понятно! — нахмурившись, сказала она с обидой в голосе. — Это хоть по-нашему?

— По-нашему. Ей же пять сотен лет.

— А что здесь написано?

— Здесь написано такое, что… В общем, из-за этого её, наверное, и спрятали…

— Это что, колдовская книга? — глаза Славки снова вспыхнули. — Да?

— Точно. Это сборник древних заклятий и заговоров. Записал, должно быть, какой-то ведун, чтобы не позабывать… или наследнику передать. Очень редкая, кстати, вещь — такая книга… У нас на Руси всякие тайные знания из уст в уста передавали, писали очень редко. С грамотностью же беда была. И потом, ведь если с такой уликой поймают — сожгут без разговоров!

Славка, казалось, меня не слушала. Она смотрела в одну точку и немного раскачивалась под тяжестью раскрытой книги, а, может, под тяжестью веков, которые она в эту минуту держит перед собой…

— …А я думала, у нас не сжигали за колдовство! — пришла она в себя, наконец. — Ведь у нас же инквизиции не было?

— Инквизиции-то не было, но за такую вот книжицу вполне могли и поджарить! Чародеям всюду несладко было. Хотя вообще-то в народе всякие заговоры и обереги очень уважали, они считались даже сильнее молитв. Молитву вообще и за серьёзное дело не считали. То ли дело — меловой круг, или, там, бегущее солнце на крыше[4]… А волхвы всякие…

— Знаешь, живи я тогда… Ну, лет пятьсот назад… Я, наверное, была бы ведьмой… Или… В общем, меня бы вполне могли сжечь, — Славка наполовину прикрыла глаза и стало казаться, что в них играет пламя свечи; книгу она прижала к груди. — А ты её прочитал?

— Так… читал… — сказал я, стараясь выглядеть равнодушным.

— Ну, и как? — Славка снова вышла из мечтательного оцепенения и испытующе взглянула на меня.

— Впечатляет. Колдовство на все случаи жизни, от зубной боли до выселения нечисти.

— Здорово. Жалко, что непонятно написано… — грустно сказала она и надула губки. — Кстати, я сегодня на Вернисаж собиралась. Посмотреть и всё такое… Если тебе сегодня нечего делать, может, поедем вместе? Хочешь?

— Здорово, — обрадовался я. — Я ведь тоже собирался…

— Подожди меня, пойду, надену куртку.

Она вышла из комнаты. Я уже собирался было поставить сборник на место, но случайно взглянул на открытую страницу. Сначала я не поверил глазам. Поэтому посмотрел ещё раз. Так и есть: тынъ желѣзный вереи булатны на сто и дванадесять верстъ окомъ не окинуть глазомъ не увидѣть пропущайте огненную рѣку…

* * *

Телефонный звонок оторвал меня от мечтательных размышлений и бесплотных попыток сесть-таки за работу. Это Цейтманберг возжелал поделиться ценной информацией. Рассказать о том, что же такое случилось с Романом на самом деле.

А оказывается дело было в спонтанном смотре, который не так давно нам закатил господин начальник. Владимир Леонидович устроил нам — четырём наиболее перспективным сотрудникам — что-то вроде перекрёстного допроса: основные размеры древнерусских кирпичей, символические значения цветов в иконописи, зависимость положения пилястр по отношению к фасаду от времени постройки зданий дворцового и усадебного типа в XIX веке, и ещё масса вопросов подобного же рода.

В принципе — ничего сложного. Но был один нюанс: времени на обдумывание не полагалось. Ни секунды. Успел сразу — успел. Нет — значит, не ответил.

Разумеется, ничем кроме очередной блажи это не было и быть не могло. Но, тем не менее, господин Морских обещал сделать свои выводы из результатов.

А результаты, естественно, были печальными. На первом месте разместился мой тёзка с Цейтманберг. На втором устроились Света Ларионова и я. Ромка оказался последним. Против блиц-обстрела вопросами не помогли ни мама, ни способность пышно излагать свои мысли.

Так оказывается, показав себя так неудачно, Рома начал чахнуть, вянуть, и вял до тех пор, пока не явился к Владимиру Леонидовичу. Видимо считал, что не оправдал, не выдержал и достойно по жизни не пронёс. Там он устроил страшный и нелицеприятный скандал, при котором, кстати, и присутствовал Цейтманберг. В котором он обвинил гада Морских в сговоре почему-то именно со мной с целью освобождения его от должности. Результатом стало Ромкино увольнение, тут уж не помогла бы ни мама, ни какие еще высшие силы. А оказавшись на свободе от своих не слишком обременительных обязанностей, он и вовсе покатился.

Но если все эти его рыдания и метания вполне можно понять и простить, то его претензии к моей персоне оставались для меня за гранью парадоксального. Дескать, я, грешный, знал все ответы заранее, «гад Морских» на проведение этого турнира надоумил тоже я, причём исключительно из желания получить Ромкину должность, лично для него, надо сказать, и придуманную. До его прихода методист нашей конторе по штату не полагался.

Но эта теория не выдерживала никакой критики. Если я знал все ответы, то почему не стал первым, а занял почётное второе место, да ещё и пополам с кем-то? Если я способен надоумить Владимира Леонидовича, то зачем мне вообще участвовать в чём-либо, когда я и так имею влияние на начальство?

Но Ромка такие аргументы почему-то отметал. И не без удовольствия наблюдал, как после увольнения его подозрения начали подтверждаться. Правда, я и сам не понимал, как попал из обычных экскурсоводов в Ромкины методические дебри, но это пусть остаётся на совести «гад Морских», как на моей останется то, что я его предложение принял.

Глава 4

Первый ярус Вернисажа[5] с матрёшками и прочим сувенирным хламом остался позади. Мы начали уже подниматься по лестнице на второй — антикварный — ярус, когда Славка обратила внимание на шкуры.

— Вот это да! — Славка наклонилась над оскаленной головой рыси.

Какие-то угрюмые азиаты разложили кипу мехов прямо на ступеньках, оставив для прохожих узкую тропку, ограниченную с другой стороны лотком, ощетинившимся огромным количеством самых разнообразных ножей. Рысья морда, выглядывающая из груды, недобро щерилась на дамасские лезвия.

— Хороший зверь — мрачно сообщил Славке один из узкоглазых коммерсантов. Мне показалось, что она немного поёжилась, как от холода.

— Бери её! — буквально приказал второй, не менее мрачный кочевник.

Славка быстро взглянула сначала на одного, потом на другого — во взгляде было раздражение и что-то еще… такое, что вынудило обоих горе-продавцов потупить глаза и сконфуженно отвернуться.

— Пойдем отсюда, — шепнула мне Славка и, взяв за руку, потащила вперед.

— Здесь продаётся даже дым с костра Джордано Бруно — объявил я, когда мы оказались между двумя рядами деревянных ларьков второго яруса.

— Правда? — Славка недоверчиво покосилась на старинный водолазный шлем, нашедший временный приют между огромным деревенским сундуком и несколькими чеканными восточными подносами.

— Почти, — мы миновали ещё несколько ларьков и оказались передвполне приличной витриной. — Вот смотри, это всё — из балканских гробниц.

Внутри стенда на верхней полке стояли глиняные лампы, украшенные изображениями бородатых лиц. Чуть ниже расположились потемневшие от времени кольца, монеты и неожиданно яркие стеклянные бусы.

— Смотри, прямо как новенькие, — Славка указала на бусины, покрытые абстрактным узором и в самом деле выглядящие так, словно их родина не древний Киев, а соседняя мастерская китайских умельцев.

— Новенькие? — усмехнулся в усы владелец всего этого богатства — здоровенный краснолицый дядька, пытавшийся до этого приладить к серебряной чаше для пунша отвалившуюся ручку.

— Вообще-то, им около тысячи лет…

— Да ты что? — изумилась Славка. — А смотрятся — будто вчера сделали!

— Вообще, это не исключено… — шепнул я. Прямо в её чудесное ушко…

Мы шли мимо ковров и сёдел, наконечников от стрел и косовороток, икон, самоваров, монет, сервизов севрской работы и старинных телефонов, хомутов и подсвечников.

Мне вдруг показалось, что всё это добро — последствия какой-то катастрофы. Чудовищной катастрофы, вроде нашествия степняков или чумы. Когда немногие уцелевшие под градом стрел и в языках пламени распродают те крохи, что удалось вынести из пылающих домов или выкопать из заражённых могил.

Продают, чтобы выжить. Разница только в том, что люди за прилавками мало напоминают жертв стихийного бедствия.

Один средневековый путешественник писал, что в стране хазар женщины бедняков вынуждены продавать в рабство собственных детей… Но к этому их толкнула нужда. Хороши же эти, продающие память отцов и дедов!

Впрочем, у каждого свой хлеб. И не мне, кормящемуся от дедовской славы, их осуждать…

— Эй! Что за невеселые мысли, Мишкин? — голос Славки прервал мои размышления. — И… хватит столбик обнимать. Он этого всеравно не оценит.

Тут-то я и обнаружил, что, ухватившись за столб навеса, впился взглядом во вполне мирный катушечный магнитофон. Мрачные мысли разбежались под Славкиным взглядом.

— Работает? — указывая на магнитофон, неизвестно зачем спросил я у продавца.

— Конечно! — расплылся полупьяный мужичок в грязном свитере.

Он водрузил на своего мастодонта катушку, протянул ленту, что-то щёлкнуло и захрипело: «It’s a happening…» Отвратительное кваканье динамиков окончательно вернуло меня к жизни… Славка?

Славка стояла у торца прилавка и перелистывала какую-то книгу. Я подошёл к ней сзади и, обняв, заглянул через плечо. Книга была не очень старая — что-то около ста лет. Владельческий переплёт. Латиница. Непонятный язык.

— Берите, берите! — уговаривал Славку мужичок — Редкая вещь!

— Что скажешь? — поинтересовалась она, показывая мне книгу.

— А что это?

— Как это — «что»?! — возмутился почему-то мужичок — Я же говорю: Кафка, прижизненное издание!

Мы дружно расхохотались. Мужичок сразу выпустил иглы и занял, было, оборону, но в это время кваканье магнитофона сменилось шипением, а затем шелестом зажёванной плёнки. Мужичок тут же, забыв про нас, принялся самозабвенно отвоёвывать у своего непослушного монстра магнитную ленту.

* * *

Под навесом напротив выбор книг был куда больше. Это был даже не навес, а ларёк, который можно закрыть на ночь пластиковым ставнем. Правда, и сюда доносились то щелчки тумблеров, то ругань владельца уникального издания.

— Что интересует? — с отвращением вопросил пожилой одноглазый книгопродавец.

— Мистика, — немедленно сообщила Славка.

— История, этнография. — добавил я, раскрывая пухлый том, оказавшийся библией времён Екатерины Второй, наделённой кучей недурных гравюр. Подражание немцам. Цена — копейки.

— Что-то было из этнографии… Кажется, Рыбников. Историиточно нет. Мистика — может, и есть. Смотрите сами.

Продавец явно не был настроен помогать нам, и мы со Славкой принялись сами перелистывать книги одну за другой. Чаще всего попадались подшивки журналов и «Жизнь животных» Брэма, без которых не обходится ни одна груда книг ни на одном из прилавков.

— Слышишь? — Славка вдруг положила назад второй том «Песен» Рыбникова и замерла.

Я тоже отложил книгу и прислушался. Судя по тому, что ругань прекратилась, мужичок, наконец, нашёл общий язык со своим хтоническим агрегатом. Сквозь обычный шум толпы покупателей был слышен только тихий, словно далёкий звук скрипки. Очень знакомый звук…

— Она? — одними губами спросила Славка.

— Кажется…

«…Je saurai le seuil au bruit de la grille rouille» — задрожало над толпой продающих и покупающих — «L’endroit du puits sous les tilleuls On y buvait des jours d’ete…».

— Кстати, она кое о чём мне напомнила! — сказала вдруг Славка — У меня тут есть одно небольшое дело…

Её глаза вдруг сверкнули.

— Ты ведь хорошо знаешь Вернисаж? — лукавая улыбка заиграла на Славкиных губах.

Хорошо ли я знаю Вернисаж? Что она имеет в виду?

— Вообще-то, я облазил тут всё сверху донизу раз двести…

— А хочешь, я покажу тебе одно место, где ты ещё никогда не был?

— Сомневаюсь, что такое существует.

— Посмотрим…

Она взяла меня за руку, словно ребёнка, и повела вдоль рядов. Граммофоны сменялись кучками позеленевших от времени складней[6] и крестов. Копии парадных СС-совских кортиков возникали вслед за связками платков и салопов.

Наконец мы остановились почти в самом конце яруса, возле ларька, наглухо закрытого металлическим ставнем.

— Ну? — всё с той же улыбкой торжествующе сказала Славка.

— Что — «ну»? — не понял я. Впрочем, этот ларёк я знал.

Где-то около двух лет назад я вот так же, как сейчас, бродил по развалу. Правда, один. Тогда ставень был поднят, а за прилавком стоял молодой длинноволосый парень в старомодных больших пластмассовых очках. Слишком молодой для того, чтобы быть офеней. Но несколько — всего-то две или три — книги, лежавших перед ним, почему-то привлекли моё внимание. И я, отчасти из любопытства, но более всё же из стремления поддеть «юношу бледного со взором горящим», спросил, нет ли у него старопечатных изданий. «Сейчас подсунет мне начало девятнадцатого под видом семнашки» — подумалось мне — «Причём не со зла, а потому, что его самого надули!»

То, что произошло дальше — не укладывается у меня в голове и теперь. Кивнув, продавец раскрыл одну из книг. Чуть голубоватая бумага. Печать в два столбца. «…и великого князя Фёдора Иоанновича…»[7] Я проглотил слюну. Главное — дать понять, что эта книга ценности для меня не представляет… И вообще — не представляет ценности. Может, свезёт…

— Сколько? — я потрогал бумагу. Оно.

— Пятьсот зелёных, — равнодушно ответил парень.

«Не знает!» — у меня засосало под ложечкой — «Он не знает, что это за книга! И какая ей на самом деле цена. Как тебя сюда занесло, лопушок?» Помню, у меня всё сразу как-то окаменело внутри. Надо дать ему понять, что книга — ерунда… Ведь он сейчас по моим глазам прочтёт, какая ей настоящая цена… И тогда… О Фёдоре Иоанновиче можно будет спокойно забыть. Это же очень просто: «Простите, я оговорился, — пятьсот тысяч…»

— Извините, — я сделал вид, что у меня зазвонил мобильник и зашагал в сторону выхода.

А когда через пятнадцать минут, которые дались мне с неимоверным трудом, я, подготовив равнодушное, слегка снисходительное выражение лица, вернулся, оказалось…

Когда я вернулся, ставень ларька был опущен. Похожий на мумию, длинный и тощий дядька из соседнего ларька понятия не имел, надолго ли отошёл продавец и когда вернётся. Ставень был опущен и в следующие выходные, и через две недели… Ни разу с тех пор я не видел его поднятым. Я терялся в догадках, что произошло с незадачливым парнишкой в старушечьих очках. Может быть перепавшую ему случайно книгу кто-то приобрёл за настоящую цену, тем самым избавив его на несколько лет от необходимости заниматься чем-либо? А потом я понял, что это была моя «зелёная дверь». Дверь, которая лишь один раз распахнулась для меня, и только для меня. И больше никогда уже не откроется снова.

Закрыта была она и сейчас.

— Что — «ну»? — спросил я Славку. Солнце спряталось. Поднявшийся ветер был уже по-осеннему пронизывающий: совсем не холодный, он, однако, пробирался сквозь любую одежду и словно бы выстуживал кости изнутри. Я поёжился.

— Мы пришли, — Славка безмятежно улыбалась. — Зайдёшь со мной или подождёшь здесь?

— Зайду куда? — не понял я. — Насколько я знаю, в закрытых ларьках не торгуют — я тоже улыбнулся.

Славка не ответила. Она подняла руку и несколько раз провела пальцем по ребристой поверхности ставня. Вверх и вниз. Получилось очень похоже на ритм песни. Той самой песни. Там, та-та-та-там… Как же она называется? И кто её пел? В который раз я судорожно попытался вспомнить…

И тут произошло невероятное: опущенный до земли ставень, снаружи выглядевший как запертый, вдруг приподнялся! «Всего-то!» — пронеслось в моей голове — «Как всё, оказывается, просто!» И только после этого: «Кто же торгует с закрытым ставнем?!»

— Ты идёшь? — Славка уже наклонилась, собираясь пройти внутрь.

— Иду! — кажется даже не сказал, а крикнул я.

Ставень вновь опустился. Прежде всего, внутри было очень тепло. Старый круглый рефлектор, которому уже недолго оставалось до того, чтобы самому стать антиквариатом, тускло светил из угла своей багровой спиралью. Кроме того, на прилавке, среди груд бог знает чего, ярко горела настоящая керосиновая лампа. Электричества в ларьках почему-то не полагалось, но и горящую лампуя видел тут впервые. Хотя странным такое освещение мне не показалось. Чем ещё всё это освещать? Сладко пахло благовонными свечами.

— Ни Хао! — я посмотрел на Славку. Если бы я не видел движения её губ, я бы решил, что странные слова сказал кто-то другой — такой странной, непривычной была её интонация и даже сам тембр голоса.

— Добрый день, — прозвучало откуда-то со стороны рефлектора.

Я уставился в угол. И как я не заметил! В углу на мешке сидел мужчина. В жёлтом свете лампы его смуглое лицо сливалось с цветом деревянной стенки. Раскосые глаза, странный выговор… Китаец?

— Я пришла за тем, что вы мне обещали, — несмотря на то, что Славка говорила по-русски, её голос звучал странно. Глухо.

Мужчина поднялся на ноги. Ростом он был чуть ниже Славки.

— Конечно! Да, да! — китаец говорил с сильным акцентом. Он принялся шарить в большом ящике, стоявшем в другом углу.

Я осмотрелся. Вокруг всё было заполнено предметами настолько несочетающимися друг с другом, что даже здесь, на Вернисаже, их соседство казалось диким. Какой-то заспиртованный уродец в банке стоял на одной полке со статуэткой Авалокиты(Авалокитешвара (санскр.  Avalokiteśvara IAST, «Владыка взирающий») — в буддизме — бодхисаттва, воплощение бесконечного сострадания всех Будд. Атрибут — веер из хвоста павлина.). Бодхисаттва выдавал себя бесчисленными глазами на ладонях. В лицах обмотанного пуповиной белесого эмбриона и Великого Сострадающего прослеживалось определённое сходство. «1897» — разглядел я на этикетке уродца. На прилавке среди прочего мне попалась на глаза небольшая нефритовая статуэтка буйвола, стоявшая рядом с небольшой скривившейся набок серебряной менорой[8]. На лбу между рогами была вырезана восьмиконечная звёздочка. В глубоких линиях, обозначавших поджатые ноги животного, скопилась коричневатая грязь.

— Вот! — прервал мои наблюдения голос китайца. Он с легким поклоном протягивал Славке небольшой газетный свёрток.

— Спасибо, — голос её по-прежнему звучал глухо. В ответ китаецразразился длинной почтительной тирадой на своём родном языке. Зашуршала газетная бумага. Что-то блеснуло золотисто-зеленоватыми искрами в тонких Славкиных пальцах. Я сделал шаг вперёд. В руках она держала тонкую золотую цепочку, на которой сверкала маленькая хризолитовая капелька.

— Себе вешать. Очень будет хорошо! Всё поможет… — ласково говорил китаец.

Неожиданно я понял: он уже обращается ко мне.

— А вам? Что вам понравится?

Я посмотрел на продавца: он заискивающе улыбался. Между тем глаз его в свете лампы видно не было. Это производило неприятное, гнетущее впечатление. Я опустил взгляд. Восьмиконечная звезда на лбу буйвола. Нефритовый буйвол на несоразмерно большой, широкой и высокой подставке…

Подставке?! У меня похолодели кончики пальцев. Книга! Да нет, не может быть. Два года прошло. Два…

— Бык! Хорошая бык! — сообщил продавец — Нравится бык?

— Что случилось? — шёпотом спросила Славка, обняв меня за плечо. На её груди поблёскивала хризолитовая капля. — Миш, тебя колотит. Что с тобой?

— Книга… — только и смог сказать я.

— Нет! — неожиданно резко сказал китаец — Книга — нельзя!

— А в чём дело? — я постарался придать голосу твёрдость — Почему нельзя?

— Бык можно, — уже спокойнее ответил китаец. — Хорошая бык, можно недорого бык. Книга — нет, нельзя! — он сделал отрицательный жест рукой.

Славка погладила меня по спине, и я почувствовал, как проходит дрожь.

— Но всё-таки, почему нельзя? Если товар на прилавке, значит, — он продаётся… — сказал я уже совершенно спокойно и посмотрел на Славку. Она опустила глаза и взяла меня за руку.

— Нельзя. Книга… Книга… — продавец явно подыскивал слово. — Не ваша. Раньше — можно. Теперь — нельзя. Не ваша.

— Что значит — не моя? Её купили?

— Не расстраивайся! — шепнула мне Славка в самое ухо. — Можетбыть, ещё повезёт…

— Купили! Купили! — радостно согласился китаец. — Хорошие деньги! Купили! До свиданья! — вдруг закончил он фразу.

После тёплой каморки мне показалось, что на улице настала зима. Небо окончательно затянуло облаками. Погода портилась. Утреннее солнце всех обмануло.

Мы быстрым шагом шли к боковому выходу с Вернисажа. Обнявшись. Вернее, Славка обнимала меня. Она что-то спокойно говорила. Не помню, что именно, но её слова звучали как музыка. Тихая, нежная, но очень сильная музыка. Мне даже кажется, она говорила стихами: «Может, это — прямо завтра, То, что будет выше книги? Может, это — прямо завтра? Но пока — никто не знает…»

У меня перед глазами всё ещё стояла последняя увиденная в лавке картина: хозяин — маленький китаец — демонстративно отвернувшись вполоборота, надевает очки и делает вид, что погружается в какой-то конторский кондуит… «Может, это — прямо завтра? Но пока — никто не знает…»

Уже возле самых ворот я почувствовал что-то неладное. Славка остановилась. Две невысокие фигуры преградили нам путь.

— Ты! — я узнал голос одного из азиатов, что торговали пушниной на ступенях между ярусами. Как они все похожи друг на друга! Не заговори он… Я весь напрягся. Сейчас что-то будет…

— Возьми её!

Я уже был готов к самому худшему… Но только не к тому, что произошло дальше. Кочевник опустился на колени и протянул Славке ту же самую рысью шкуру.

— Бери! — приказал второй.

Недобрые голоса, лица без выражения. Они делают то, что — хотят они того или нет — они должны сделать.

— Гунду сараван дуу дуу хум. Бажар аюки сууха[9]!

Я посмотрел на Славку…

* * *

Страница, выскользнув из-под пальца, медленно перевернулась. Двести пятьдесят какая-то. Жидкие осенние сумерки наполняли комнату. И книга почти на середине. Что за книга-то? Биография Григория VII[10]? Ничего себе развлечение. Вспомнить бы хоть строчку…

Постепенно сгустилось ощущение тревоги. Как будто собирался что-то сделать, но забыл, что именно. Что? Надо попытаться вспомнить. Значит так. Пришёл в себя. Резко, словно нажали кнопку. Кстати, а от чего я пришёл в себя? Господи! Ведь звонили в дверь!

Я вскочил. И сразу же навалился страх. Пока мою спину прикрывало кресло — было спокойно. Теперь, без этой поддержки, идти открывать дверь совсем не хотелось. Представилась полутёмная площадка за дверным глазком и сумасшедшая старуха, крадущаяся к моей двери. Мои плечи передёрнуло от страха.

В тишине снова послышался звонок. Славка! То есть, Яра. Она же обещала зайти! Я бросился в прихожую.

В глазок было видно только площадку и часть лестницы. На душе сразу стало легко: никакой старухи там не было… Впрочем, не было и Яры. Мальчишки хулиганят? Скорее всего. Я постарался вспомнить, как выглядит паренёк с пятого этажа и сам не заметил, как оказался в комнате. Взгляд снова упал на книгу. Что мне вздумалось читать про Григория?

В дверь позвонили. Ну, всё… Буквально через пару секунд я опять был в прихожей. Ещё мгновение, чтобы открыть замок, и…

Но за дверью стояла Ярослава. Короткая кожаная курточка и воздушный разноцветный шарфик.

— Привет, — она неуверенно улыбнулась — Не отвлекаю? Я обещала зайти… — в её последних словах послышалась странная вопросительность.

— Конечно. Мы же договорились… — я посторонился, пропуская её внутрь — Сейчас, я уже готов… Почти…

* * *

— Яра… — я замялся, хоть уже готов был спросить ее о старухе. «Не порть вечер!» — словно прошептал кто-то в моей голове: — Яр, а… ты снимаешь квартиру? — наконец спросил я, чтобы нарушить затянувшуюся паузу.

— Да. Я вроде говорила тебе, — от Яры, кажется, повеяло холодком.

— Извини, не помню, — я неловко улыбнулся. Решил исправить ситуации и сказал первое что пришло в голову. — Ты потрясающе выглядишь. Я — счастливчик. Пойдем?

Глава 5

Как и всегда перед началом концерта, в зале стояло густое пчелиное гудение. И так небольшой, сегодня вечером Рахманиновский зал казался совсем крошечным. Меня не оставляло ощущение, что концерт проходит не в консерватории, а на чьей-то кухне. Вместо своеобычных густо набелённых музыкальных старух в париках, без строгого присутствия которых не обходится тут ни одно выступление, в проходах сновали бородатые неухоженные люди в рваных свитерах и кожаных куртках. Когда все кресла оказались заняты, они, ничтоже сумняшеся, располагались на подоконниках и даже просто на полу. От этого, а так же от обилия камер и микрофонов, ощущение нелегальности происходящего только усиливалось.

В высокие старинные окна нещадно сквозило. Мокрая и тёмная вязкость растекалась по стёклам. А здесь — сияющая люстра на девственно белом лепном потолке. Камеры, свитера, лепнина и сквозняк… Казалось, будто мы очутились где-то вне времени.

Я посмотрел направо. Ярослава, тонкая и стройная, замерла на соседнем кресле, глядя куда-то чуть выше импровизированной сцены. А на шее Ярославы — цепочка, и хризолитовая капля на её груди казалась совсем зелёной. Стоп! Хризолитовая капелька?

— Этот кулон у тебя давно? — шёпотом спросил я.

— Нет, недавно…

Слева кто-то засопел. Здоровенный парень с волосами, убранными в хвост и в бесповоротно замызганных кроссовках, пристраивал на полу белый пакет с чем-то тяжёлым. Я присмотрелся. Обычный электрический счётчик… Да, интересная тут нынче публика!

* * *

Машину я решил оставить в Кисловском: случайно освободившееся у обочины место — большая редкость в центре. Лобовое стекло сразу же покрылось сверкающими бисеринками капель.

— Вот видишь, совсем не больно — улыбнулся я.

— Всё равно тяжело… — Ярослава вздохнула — Всё время боюсь, что-нибудь случится.

Сегодня она решила пересилить свой страх и впервые за много лет заставила себя сесть в машину.

— Вот так и преодолевают фобии. Это называется — «метод погружения».

Ярослава дышала так, словно только что прокатилась не по обычной улице, а сделала круг на «американских горках». В глазах застыли слезы. Я протянул руку и погладил ее по голове.

— Яр.

— Просто, — ее губы слегка задрожали, — мои родители. Они погибли в аварии. Мать решила навестить в Воронеже сестру. Юбилей был. Мама и папа ехали на машине, а дальнобойщик уснул за рулём… И, — я видел что сейчас она заплачет. И что делать, что говорить? Никогда не знал, как вести себя в таких случаях. Но она просто и непосредственно обняла меня, уткнулась мне в грудь и затихла. Затем подняла на меня уже сухие глаза.

— Я в порядке. Пойдем. Знаешь. Наверное, я не смогла бы поехать… Если бы за рулём был кто-то другой…

* * *

Зонта не было. Но дождь, казавшийся сильным из салона, на деле оказался лёгкой осенней моросью.

Я оглянулся назад. Среди современных импортных авто моя «пятёрка» смотрелась даже как-то экзотично. Извозчичий полок среди «лендроверов» и «тойот».

* * *

Дождь зарядил в полную силу как раз в тот момент, когда мы скользнули под арку. Я был прав: на Никитской — ни местечка. Две тёмных стенки вдоль тротуаров.

— Смотри, — сказал я — И они все — сюда! Если повезёт, сможем удобно расположиться на своих ногах в районе последнего пролёта лестницы.

Ярослава недоверчиво кивнула, а потом засмеялась. Влажная потемневшая прядка перечеркнула её лоб. Конечно, пошутил. Народу в зале оказалось куда больше…

* * *

Если бы один из зрителей расположился на люстре — я бы не удивился. Чего там, просто занял свободное место. Яра нашла мою руку и накрыла её своей. Тёплая, нежная ладошка… Мы сидели почти в самой середине, возле прохода. Третий или четвёртый ряд. Когда мы только вошли, во всём зале пустовали лишь эти два кресла. Словно ждали именно нас.

* * *

Ведущая, вплывшая на уставленную специальными ко́злами сцену, обозревала публику с нескрываемым презрением. С наших мест было хорошо видно выражение её глаз: «Господи, ну почему опять сделали бесплатный вход?!» Видимо, потёртые джинсы не совпадали с её представлениями о таинстве музыки. Шум стих резко, будто выключили звук. Видимо, это кое-как примирило служительницу муз с внешним видом ценителей прекрасного, и она объявила начало. Кэйко Ивахори[11], Япония.

* * *

Ведущая исчезла. На её месте возникла тонкая миниатюрная японка с шапкой густых курчавых волос. Её ног не было видно из-под длинного кимоно, поэтому она не шла, а скользила по сцене. Перед собой она держала длинный деревянный ящик, похожий на половинку бревна, оснащённый огромным количеством струн. Зал взорвался.

Слегка даже пошатнувшись, женщина опустила кото — разумеется, это и был (было?) кото — на ближайшие к краю сцены козлы. Опустилась на колени перед получившимся сооружением и коротко поклонилась залу. Похоже, ей было всё равно, во что одеты её слушатели. Аплодисменты не смолкали. Только после второго поклона хлопки постепенно стихли. Она медленно положила пальцы на струны и застыла причудливой восковой куклой.

Я не уловил мгновения, когда родился первый звук. Странный, нездешний звук. Мне показалось, что женщина не пошевелилась. Звук проплыл над рядами кресел и исчез, растворился где-то на лестнице. Ко второму, более громкому звуку я уже был готов. Теперь я успел разглядеть: правая рука женщины чуть заметно шевельнулась, левая, движущаяся как у гусляра, нажала на струну.

Только сейчас я понял — госпоже Ивахори очень много лет! Её руки. Отсюда их было хорошо видно. Узловатые, мужские руки. Обладательница таких рук могла быть, кажется, домработницей, маляршей… Но — никак не музыкантом!

Звуки уже не прерывались. Теперь они начинали вспархивать стаями, гоняться друг за другом и даже играть в прятки. Прятки? Да… Но всё равно — в основе оставался один звук. Каждый из этих звуков был один.

Я подумал, что тут они совсем чужие. Не в этом зале, и даже не в этом городе, а вообще — на земле. То место, откуда они пришли — что это? Древние легенды? Тончайший мир призраков, скользящих незамеченными среди нас?

Я смотрел на руки женщины без возраста, на руки, которые единственные выдавали её возраст… Удивительно, как я сразу не понял?! Это же не руки! Это — сосновая ветка, раскачивающаяся на ночном ветру. А сквозь неё просвечивает белая, как тончайшая рисовая бумага, луна. Рядом журчит вода. Родник? Прозрачная струйка сбегает по сосновым корням, унося с собой пожелтевшие старые иглы. Одна раздвоенная иголка зацепилась за выступ и завертелась в потоке. Ни день, ни ночь. Вот смеётся девочка, но в глазах её стоят слёзы. Красно-зелёная птица раскачивается на гнущемся стебле тростника. Длинные зелёные листья трутся друг о друга. Вода уже не течёт. Она раскачивается в деревянном ведре в такт шагам. Скрипит верёвка. Ящерица цвета красной меди внимательно смотрит на что-то за моим плечом. Я не могу обернуться. Я смотрю куда-то рядом с ящерицей. Что это? Какие-то фигурки из бумаги плывут по воде. А над ними вращается неопределённого цвета фонарь. Бумажный фонарь с живым огнём внутри. Бумага и огонь — они ненавидят друг друга. Но они — вместе. Здесь и сейчас. Это не бумажные фигурки! Это какие-то корабли! Просто я смотрю на них с такой высоты, с которой всё в этом мире кажется игрушечным. И они тоже. Лица нарисованы. А если присмотреться — видно, что нарисованы они на плоских бумажных листах, повторяющих их контуры. Они стоят в несколько рядов, не загораживая и не касаясь друг друга, только кажется, будто все они — на одном огромном листе. А это кто? Кто-то тёмный в широкой бамбуковой шляпе мелькает между ними с фонарём в руке… Какая разница? Мне всё равно. Только бы ещё раз увидеть сосновую ветку, заслоняющую луну, смеющуюся девочку со слезами на глазах, и круглую птицу на стебле тростника… Особенно — девочку… Она… Куда она смотрела? На зелёные луга, неведомо зачем расчерченные туда и обратно полными воды каналами? Нет. Там гнутые мостики, над каналами горят фонари. Нет. Может, сюда? Сюда? Здесь — нарисованная бумажная комната… Нет. В этой нарисованной комнате есть живая рука, раскрывающая веер… Нет. Веер раскрывается каждый раз. Нет. Куда? Конечно! Это — маленький домик, возможно, даже часовенка. Маленькая часовня у водопада, неподвижно скользящего прямо сверху. Камни здесь глядят из воды, словно у них есть лица. А между стволами замерли узкие белые фигуры с красными полосами на щеках, с которых свисают тонкие кисточки. Узкие белые обнажённые фигуры. Замерли такими, какими их застал мой взгляд… Только не отвернуться! Смотри! А взгляду хочется вернуться в нарисованную на бумаге комнату, где веер раскрывается всякий раз… Нет! Не дай им пошевелиться! Если ты отвернёшься, девочка снова будет плакать… Только не шевелиться… Не…

* * *

Взрыв аплодисментов застал меня на этой полумысли. Несколько секунд я пытался сообразить, кто и кому хлопает. Потом уже захлопал сам.

Я бросил взгляд на Яру. Она сидела неподвижно, глядя в одну точку. А на её лице пролегли две мокрые дорожки.

* * *

Концерт продолжался. Пять девушек играли на кото что-то очень мелодичное. Пузатый юноша гортанно пел, аккомпанируя себе на трёхструнной лютне — сямисэне. Некто аскетического вида вышел на сцену с японской флейтой…

Но всё это казалось гонкой. Жалкими попытками если не догнать, то хотя бы оказаться первым среди догоняющих… даже не ощущение — отражение чувства просвеченной луной чёрной сосновой ветки. И не более того.

А потом всё закончилось.

* * *

На широкую мраморную лестницу нас буквально вытолкнула толпа, вновь наполнившая зал пчелиным гулом. Но на этот раз он был куда тише. На ступеньках, уже возле самого выхода, переругивались двое.

— Неужели так трудно было нажать на кнопку?!

— Да я нажал!

— Чего ты нажал?!

— Всё работало! Запись шла. Посмотри, там файл должен быть…

После паузы.

— Этот?

— Точно, этот. Я же говорил, что нажал!

Ещё пауза.

— Слушай… Он же пустой!

— Пустой? Значит, глюк…

— Сам ты глюк! Даже как ты дышишь слышно, а музыки нет.

— То есть как — нет?

— Так… Микрофон работал, а музыки нет…

* * *

Дождь успокоился и опять превратился в мелкую холодную морось.

— Пойдём через двор? Тут короче… — предложил я.

Яра молчала. С тех пор, как я увидел слёзы на её глазах там, в зале, она не проронила ни звука. И в этот раз она только молча кивнула. Возможно вспоминала родителей? Я осторожно взял ее за руку.

— Меня родители звали Славкой, — вдруг сказала Ярослава, — только родители. И потом ты…

В переулке, на который выходил двор, было тихо. Основная масса пошла к метро по Никитской, превращаясь постепенно в дрожащие в водяной дымке чёрно-оранжевые тени. Здесь трёх— и четырёхэтажные дома выступали из темноты как скалы, фонарей, за исключением одного, не было. Я поднял голову. Широкое полукруглое окно — «полуциркульное», занудно вякнул в голове кто-то, но это замечание я с возмущением отверг — светилось во втором этаже гладкого и тяжёлого, как маленькая крепость, дома. Тёплый жёлтый свет загораживала тяжёлая зелёная штора. Вот он — настоящий московский уют… Мы остановились.

Ярослава тоже стояла, запрокинув голову. Но она не смотрела на окно. Она вообще закрыла глаза. И улыбалась. Внезапно капельки, падавшие сверху, начали становиться заметно крупнее, предвещая новый приступ дождя… Она, не открывая глаз, засмеялась. Словно эти потяжелевшие частички тёмной осенней воды смывали с неё совсем другую воду…

* * *

В Кисловском горели фонари. Дождинки, пролетающие в их лучах, вспыхивали искрами. Славка стояла напротив меня, прислонившись к машине, и в её мокрых волосах сверкали капли. Наши взгляды встретились. Она молча опустила глаза. А потом, вдруг подавшись всем телом вперёд, поцеловала меня. Послышался металлический звон. Через несколько мгновений я понял, что это я выронил ключи от машины. Видимо рукам нашлось другое, куда более приятное применение. Её лицо пахло дождём, ночью и ещё чем-то таким, о чём нельзя рассказать.

* * *

Любой, даже самый мелодичный звук кажется неприятным, если прерывает сон. Скребущий звук виброзвонка — тем более.

Вокруг — темно. Темно? Нет, конечно. Просто я лежу на диване, уткнувшись в подушку. Между прочим, в комнате не намного светлее. Вечер? Утро? А ещё — удивительно, что рядом со мной нет никого.

Точнее — нет Славки. А должна быть?

Мобильник свалился со стола на пол дисплеем вниз и успокоился. Похоже, кнопка ответа сработала от удара. Я поднял аппарат. Действительно, соединено. С Ромкой. И тишина. Значит, уснул он раньше, чем дождался моего ответа. Я сбросил звонок и уселся на диван. Часы на телефоне показывали 17:39. А число сегодняшнее. Значит… Проспал весь день! Только непонятно, что мне обиднее — то, что день прошёл впустую, или — что оказалась сном ночь?

* * *

Странный заоконный свет делал Славку похожей на экзотический цветок… Бывают в тропиках такие гигантские мухоловки… Она втягивала меня своими дрожащими влажными лепестками и створки соцветия захлопывались за мной. Впрочем, через мгновение она уже выгибала спину исполинской кошкой и запускала свои нескромные когти прямо в меня. Потом она снова оказывалась Славкой, опускала глаза, проводила рукой рядом с собой, и… появлялась ещё одна Славка — обнажённая, тёплая, нежная. Красивая и далёкая. И вот мы уже втроём кружимся, попеременно выгибаясь назад. Вторая Славка вдруг исчезала, зато у первой возникала ещё одна пара рук. Рук с такой нежной кожей, что, казалось, её совсем нет. В тех местах, где она касалась меня этими лишёнными кожи пальцами, на теле вспыхивали лёгкие туманные огоньки, прочерчивались фосфорицирующие линии… А она снова преображалась: теперь она была водой. Она скользила по моему телу, очерчивая его, потом внезапно проникала во все поры сразу, впитывалась, закипала в каждой клетке и разрывала его изнутри. Но стоило мне поддаться взрыву, Славка снова оказывалась собой. Смотрела на меня снизу вверх, как в переулке, подставляя лицо дождю. Правда, это был уже совсем другой дождь. Неужели что-то подобное испытывает небо? Тогда я хочу быть небом. И я был небом…

* * *

В отупении я сидел на диване. Нет! Не сон! Всё, что угодно, только не сон. Не хочу! Я зачем-то ощупал подушку. Будто маленький кусочек Славки мог остаться на ней. Мог? Кусочек? Волос. Волос? Наверное, мысль пришла раньше, а облачилась в слова только сейчас. Облачилась. Обнажённая мысль. Обнажённая… Славка?

Обеими руками я провёл по подушке. Затем сложил их лодочкой… Действительно… Похоже на волос. На ощупь.

В комнате было уже совсем темно. Вопреки всему, вместо лампы я включил экран мобильника. И правда, волос… Длинный. Значит — не мой. Не мой!

Дрожа от нетерпения, я включил настольную лампу… Сцены со Славкой сейчас же поблекли, словно фотоплёнка, на которую попал солнечный свет… Я поднёс волос к глазам… Наверное, я закричал. Во всяком случае, волос я отшвырнул от себя, как отшвыривают ядовитую змею.

Длинный, жёсткий, абсолютно седой волос.

Глава 6

Я вертел в руках телефон, то и дело нажимая на первую попавшуюся кнопку. Чтобы светился экран. Любопытно, кому я собираюсь звонить? И что говорить? Может быть, Ромке? Этот, пожалуй, поймёт… Состояние у него, должно быть… Да нет, это как раз — самое подходящее состояние! Жалко, что я дома не держу…

С другой стороны — чего ты испугался? Старуха… В её квартире ты был — значит, волос вполне мог оказаться… на одежде, скажем. Тем более к этой твоей рубашке всё что можно липнет. Вот и пристал волос… А всё остальное — приснилось? Жалко, конечно… Нет, не приснилось. Не хочу.

В очередной раз я нажал на клавишу. 17:54. Без шести шесть. Славное выражение, если задуматься… Славное? А когда ушла Славка? То есть, Ярослава. Во сколько? Весь день словно провалился в никуда. Да и прошлая ночь… Сон или явь? Было это, или… Осталось только ощущение нестерпимой красоты всего, что было. Или — не было? Прощались мы вчера вечером возле её двери или нет? Как мне бы хотелось, чтобы сном оказалось именно прощание! Но, к сожалению, я знал: как раз это — не сон.

Я собирался уже отправиться в ванную за расчёской, когда телефон опять задребезжал. Ромка, кому ещё…

Разумеется, Ромка. Но сейчас — очень кстати. Не Владимиру же Леонидовичу я стану изливать душу. И не девочкам нашим.

— Алло!

В трубке царили тишина и тяжёлое дыхание.

— Алло! — я непроизвольно начал раздражаться. Если он решил изводить меня молчанием в трубку — у него это получилось с первого раза. Ничего ему не скажу!

— Алло, Ром?! Не дури, а?!

В трубке вдруг что-то грохнуло. Где-то в недрах сотовой сети упал ящик с ложками, не иначе. «Абонент не отвечает или…»

Ну что ему опять было нужно? Наговорить гадостей? Следом возникла неожиданная мысль: а вдруг у него что-то случилось? Пьяным, конечно, море по колено, но… Всякое на свете случается… Повинуясь порыву, я снова набрал Ромке. На этот раз — на домашний. И сразу же пожалел об этом. Ну, допустим, он дома, жив-здоров, пьян в сосиску. Что я ему скажу? Зачем позвонил? Он-то решит, что меня совесть заела, и начнёт… Ладно!

Трубку сняли сразу после первого же гудка. Но не Ромка.

— Мишенька? Алло? Это ты? — задрожал в трубке голос Ольги Владленовны.

Вот тебе и раз! Ольга Владленовна, мать Ромы, — женщина сдержанная и интеллигентная, преподаватель истории в университете — мне она всегда казалась образцом хладнокровия. Ромка рассказывал, что плачущей её видели один-единственный раз — когда умер Сталин. Ей тогда было шесть лет. Теперь же, судя по голосу, она готова была разрыдаться в любую секунду. И, кстати, она впервые за десять лет знакомства назвала меня — «Мишенька».

— Мишенька! Это ты?

— Да, Ольга Владленовна… Добрый день, то есть, вечер…

— Мишенька… Ты с Ромой вчера не был случайно?

— Нет… А он дома? — невпопад спросил я. Внутри стало как-то нехорошо. Вот они, предчувствия!

— Он вчера вечером как уехал, так и… Нет его. И телефон у него не отвечает, — кажется, Ольга Владленовна всё-таки заплакала.

— Нет, я его не видел. Не волнуйтесь, пожалуйста. Он вчера куда уехал?

— Сказал, что на маршрут. В Коломенское.

— В Коломенское? А во сколько? — странно, что ему делать в Коломенском? Там свои экскурсоводы… Или он туда пристроиться ухитрился? Ну, тогда он виртуоз…

— Часов в девять.

Это уже не укладывалось ни в какие рамки. То есть, что Ромка сумел попасть в похожий на касту штат «коломенцев» — вполне можно предположить. Пусть даже и не сильно трезвый, он всё-таки сын Ольги Владленовны, а её в наших кругах знают очень хорошо. Но во-первых, откуда тогда предположение, что мы с ним поехали туда вместе? Получается, Ромка молчал об увольнении всё это время, что вряд ли. А во-вторых, — и это самое главное — что ему делать на маршруте в девять вечера, когда последняя экскурсия идёт в четыре?!

— Странно, — я решил не озвучивать свои соображения. Что зря пугать? Тем более, что ни говори, до некоторой степени я все же виноват…

— Я вот собиралась уже Володе вашему позвонить. — Ольга Владленовна, похоже, взяла себя в руки.

Володе — значит, Владимиру Леонидовичу. Не хватало, чтобы она сейчас узнала, что её кровиночку уже месяц, как выперли! И что я на его маршрутах сижу! Возненавидеть меня — самое меньшее… Хватит! В самом деле, что с Ромкой? Где он? В Коломенском?

— Я разберусь, вы не звоните пока… Что человека зря нервировать.

— Спасибо, Миша. Ты же знаешь, Рома в последнее время очень… — она замялась — «ещё бы мне не знать» — скользнула мысль. — Он с Аллой расстался, и потом… Ты позвони, как узнаешь. В любое время звони.

— Хорошо, Ольга Владленовна. Конечно, позвоню. Всего хорошего. И не переживайте так… Я думаю, у него всё в порядке.

* * *

Мотор временами всхрипывал, но заводиться упорно не желал. «Пятёрка»… Промокло там чего-нибудь, что ли?!

Однако, новости… Значит, Ромка с Аллой разошёлся? Любопытно, чья это была инициатива? Правда в смысле активности — и он, и она — оба хороши. То есть, оба вполне могли бы… Но мне почему-то кажется, это Ромочка постарался. Если бы Алла узнала, что его уволили и ушла бы от его пьянства сама — все были бы в курсе. И Ольга Владленовна, разумеется. Значит, он её выгнал сам.

* * *

Аллочка Каюмова поражала двумя несходствами: славянской внешности с восточной фамилией и серьёзности с внешностью.

Впрочем, ничем кроме этого она не поражала. Да, красива. Да, умна. Но не более того. Лично мне отчего-то всегда казалось, что она носит брэкеты. Бывало, присматривался к её зубкам даже ночью, но — нет. И — никогда не было. Больше — ничего.

Помню, привлекла она меня именно тем, что ничего необычного в ней не было. Своего рода — чистый лист. Tabula rasa[12]. Никаких ожиданий или ассоциаций. Наверное, кому-то жить с такими женщинами — легко и уютно. Но — опять-таки — не более того. А мне хотелось чего-то большего. И чем дальше — тем сильнее хотелось. Аллочка не могла этого понять. Собственно, я и не пытался объяснить: что уж там… Буквально из ничего стали образовываться ссоры. Она пеняла на то, что не стремлюсь к тому, к чему положено стремиться. Что меня не интересует хорошая должность и приличная зарплата. Я же не в состоянии был перевести в человеческую речь свои претензии, не имевшие внятных и необидных аналогий в сфере обыденного. Потому что нельзя же сказать человеку в лоб, что он тебе скучен и неинтересен.

Мы встретились на первом курсе, начали жить вместе на втором. На четвёртом Алла узнала, что на свете существует Ромка. И всё закончилось. Причём совершенно безболезненно для нас обоих: и ей, и мне, похоже, стало только лучше. А Ромка, узнав, какие бывают Аллы, какое-то время ещё меня сторонился: может, было стыдно, может боялся, что побью. Мне пришлось отловить его в тамбуре институтской столовой и популярно разъяснить, что если он чего и заслуживает за свой поступок, то только искренней моей благодарности. После этого Ромка успокоился, и всё вернулось на круги своя. Они — строили своё счастье, не спеша, впрочем, регистрировать его официально; я же… Ассоциировал таких девушек с переходящим знаменем.

Двигатель, наконец, чихнул и затрепетал.

Теперь настала очередь Романа Витольдовича. Возможно, зная её характер, он сам предложил расстаться, пока не загудел. Возможно — уже когда загудел — по пьяному делу решил упреждающим ударом защитить больную гордость от возможных атак. Она же, будучи в свою очередь так же девушкой гордой, не стала поднимать шум вокруг их разлада. Он же, предполагая такую реакцию… Уехал вчера в Коломенское на ночь глядя? Хватит!

Что его понесло в Коломенское? Кто его пустит туда в такое время, а самое главное — зачем? А если он туда и не собирался?! Просто брякнул первое, что пришло на ум, дабы любимая мамочка не задавала вопросов. Где его теперь искать? В Коломенском? Минуточку! Это же как раз, наверное, можно выяснить! Ведя машину одной рукой, я попытался залезть в записную книжку телефона. И тут же чуть не встретился с трамваем, против обыкновения сворачивавшим на Будённого не слева, а справа.

Хорошо иметь бывших однокурсников где попало, особенно — в музеях-заповедниках. А вот с такой ездой пора завязывать!

Когда я припарковался у обочины, найти нужный номер в телефоне оказалось делом нескольких секунд. Гудок.

— Да? — бодро осведомился осипший голос.

— Паш, это ты?

В это время в боковое стекло постучали. Несмотря на то, что я отрицательно помотал головой, стук не прекратился.

— Я. А это кто? Миша, ты, что ли?

— Не бывать мне богатым. Чего хрипишь?

Стучать в окошко перестали. Теперь какой-то голос с кавказским акцентом старался что-то мне объяснить прямо через дверь. Хорошо, что я её не открывал: он, должно быть, уже сидел бы в салоне.

— Да, это, прохладно сегодня. Четыре группы.

— Понятно. Слушай, у тебя там Ромка наш вчера не проявлялся?

— Он звонил. Вечером. Сказал, что ему очень надо в экспозицию, просил, чтобы сторож ему открыл.

— И что? Открыл?

— Кто ему чего откроет?

Голос снаружи стал громче. Понятней от этого не становилось.

— Ему сказали, что на территорию — пожалуйста. Хоть со сторожем, хоть без. А в экспозицию — ни-ни.

— И?

— Ну, он сказал «спасибо». И всё.

— А сторож что говорит? Был Ромка?

— Так сторожа со вчера никто и не видел. Сами сегодня охрану снимали.

В окно снова постучали. Настойчиво. Начали дёргать дверную ручку.

— Понятно… Ну, ладно… Давай…

— Дава… Погоди! Как сам-то?

— Да нормально, только тут в дверь стучат! Давай, пока!

— Ну, пока!

* * *

— Чё те надо, мужик?! — раздраженно спросил я. Мне показалось, что в последний раз он стукнул в дверь ногой.

— Бррат! крестяна застава ехат нада! А? Бррат? Паехалы! — не сильно трезвый гость с юга при этом почему-то показывал три пальца и тыкал ими вверх. Вот нужен ты мне сейчас. И вообще. «Бррат». В памяти всплыла известная цитата из известного фильма «Не брат ты мне…» и далее по тексту. Но я сдержался.

— Ты где тут видел шашечки, а?!

— А, прасты, брат! — навязчивый пассажир немедленно сгинул в темноту.

* * *

Двигатель завёлся сразу и начал работать на удивление ровно. Задёргался телефон. На этот раз голос Паши был взволнованным.

— Алло, Мишка! Слушай, я сейчас звонил нашим. Так, на всякий случай… Они там в бюро каждый вечер заседают… Так вот, у них там — вообще караул что творится!

— Что случилось? — Пашино волнение тут же передалось мне. Неужели что-то с Ромкой? — Ромка нашёлся?

— Да нет. То есть, нет… Вернее, почти…

— Объясни нормально! Что значит — «почти»?! — моё волнение сменилось гневом. Интригу наводит. Ритор чёртов!

— Короче, так. Во-первых. Ленка Перфильева на последнем маршруте в Овраге барсетку нашла.

— И что?

— А в барсетке — паспорт. Ромкин паспорт. Понимаешь?

— А во-вторых?

— А во-вторых — одна девчонка из наших тоже пропала.

— Как?

— Да вот так. Разговелись они там после трудового дня… Говорят, что чаем, но, скорее всего — чем-то покрепче. Кравчукча вышла покурить, и всё…

— Не понял. Кто вышел?

— Ну, Света Кравчук, ты её всё равно не знаешь. Вышла покурить, и всё. Пропала. Они там уже не знают, что и думать. Телефон её там остался, в бюро, сумка тоже, все вещи.

— Весело там у вас…

— С тобой тоже не соскучишься! — парировал Паша. — Короче, так. Барсетку с паспортом они в сейф заперли и сидят — боятся, — он хохотнул. — Тебя ждут.

Я оторопел.

— А чего это они вдруг меня ждут?!

— Ну, я им сказал, что ты Ромку ищешь, что приедешь, сказал. Чтобы паспорт отдали, и всё такое…

— Спасибо, конечно… А ты сам туда не собираешься? Всё-таки твоя коллега неведомо куда сгинула.

— Не, я не могу. Мне к своим на дачу надо, отец просил, — радостно сообщил он.

— Понятно. Ладно, спасибо за информацию… Хорошо тебе на дачу съездить! — раздражения я не скрывал. Паша был таким всю жизнь. Помню ещё с института. Чуть что — «у меня живот болит», «меня мама просила вещи из прачечной забрать»… И что самое обидное — всегда его отмазки оказывались правдой. Хоть и на половину: живот у него всегда болит, ибо язва, а вещи мама просила забрать не срочно, а на неделе.

Получается так, что мне надо ехать. Не дай бог, с Ромкой что-то приключилось. Нет, о плохом лучше не думать!

А как о нём не думать? Коломенское — то ещё местечко.

* * *

Несмотря на то, что несколько веков подряд Коломенское служило загородной царской резиденцией, слухи в народе о нём ходили весьма нелестные.

Взять хотя бы само название. По официальной версии — от города Коломны. Дескать, сюда бежали от Батыя коломнинцы, тут и осели. Так название и привязалось. Всё чинно и благородно.

Только на деле — выходит иначе. Название-то ещё до батыева набега возникло. И задолго до него, похоже. Произошло оно от древнерусского слова «коломище» — «кладбище». Уже жизнерадостно.

И сколько было известно Коломенское, столько о нём и рассказывали всяческие пакости.

Взять хотя бы татарских всадников. Об этом не где-нибудь, а в московской летописи сообщили. В начале семнадцатого века стрелецкий дозор изловил в Овраге татарское боевое подразделение. Всё бы ничего, да только вот те утверждали, что они из войска ордынского хана Девлет-Гирея, пришедшего «Московию воевать». В ответ на это стрельцы с пристрастием — такой уж был порядок: задавать супостату вопросы приподнимая на дыбе — поинтересовались, чего они опились. В ответ прозвучало, что татары непьющие в принципе. Тогда озадаченные стрельцы сообщили неверным, что, в таком случае, они немножко отстали от войска Девлет-Гирея, ибо на дворе 1621 год, а ордынский хан воевал Московию аж в 1571! Всего-то на пятьдесят лет припозднились.

В итоге всадники рассказали, что бежали в сторону Оврага, преследуемые русским войском, и внезапно въехали в зеленоватое туманное облако, выскочив из которого и угодили в лапы стрельцов. Что произошло с ханскими воинами дальше — история умалчивает. Но вряд ли они жили долго и счастливо. Скорее — наоборот.

И если бы это был единичный случай. Люди в этих местах исчезали и появлялись с таким постоянством, что впору было вешать при в ходе в Овраг табличку «Не влезай — сгинешь!»

Про сам овраг, официально — Голосов, в народе — Волосов, его историю происхождения и названия ходили легенды самые неожиданные.

Согласно древним верованиям, Волос, он же — Велес, был царём подземного мира. Царства Кощного. Проще говоря — Преисподней. Ждать от такого создания позитивных проявлений — дело глупое и безнадёжное. Говорили и про огромного змея, жившего в этих местах и продавившего овраг своим телом. Дескать, победить эту зверушку ухитрился только сам святой Георгий. Кроме того, ходили легенды об обитающих в овраге мохнатых призраках, мосте желаний, замирающей вдруг воде в текущем через овраг ручье. Причём вода из последнего, неизвестно почему, считается в народе целебной. Вот и пойди пойми, где тут логика: змей, преисподняя и живая вода.

Но что-то такое в этих местах безусловно есть. Сколько раз Паша, не верящий ни в сон ни в чох, рассказывал, как возле оврага кто-то окликал его по имени. Вроде бы — рядом, в двух шагах кто-то говорит. Обернётся — никого. Что уж про остальную их команду говорить, если Паша там — единственный мужик.

Днём-то ещё ладно. Туристы, гуляющие табунами ходят. А в сумерках их к оврагу и под дулом пистолета не загонишь. Ночью — все верующие, как один.

И от мысли, что оно так не случайно — стало как-то не по себе. Сейчас-то уже темнеть начинает, то ли ещё будет… А мне там Ромку искать. Как? И где? А если он, не дай бог, как вот эти всадники — лет на пятьдесят?

Глава 7

В окнах симпатичного дряхлого коттеджика — экскурсионного бюро музея-заповедника «Коломенское» — горел свет и мелькали тени. Однако входная дверь была заперта. Изнутри доносились неотчётливые, но громкие голоса. Женские.

Я постучал. Внутри сразу притихли. Но дверь не открыли. Не слышно было даже шагов в коридорчике. Немного подождав, я постучал снова.

— Кто там?! — неожиданно спросили прямо из-за двери.

Подкралась она, что ли?

— Это Михаил. Вам Паша звонил насчёт меня.

Щёлкнула задвижка и дверь распахнулась. На пороге стояла дама лет сорока с короткой мальчишеской стрижкой и в тапочках.

— Заходите, заходите! Мы вас ждём!

Едва я вошёл, как дверь за мною захлопнулась и вновь щёлкнула задвижка.

— Я — Марина, — не оборачиваясь сообщила дама, когда мы оказались в коридорчике между прихожей и основными помещениями. На всех дверях, кроме одной, висели амбарные замки. Дама резко обернулась, словно ожидая, что я растворюсь в воздухе. Вслед за этим она распахнула единственную незапертую дверь, и мы вошли.

В носу защипало от дыма. Синие табачные облака плавали над письменными столами, заваленными бумагами и книгами. На столе возле окна разместились кружки, растерзанный торт и огромная литровая бутыль. Вермут. Бутыль была пуста. Ага. Прав был Паша.

Четыре девушки разного возраста сидели вокруг останков трапезы. Теперь они снова спорили на повышенных тонах.

— В милицию надо звонить! Слышишь?! — девица лет тридцати с небольшим обратилась к вошедшей Марине — А это кто?

— Это Михаил, — сообщила Марина и, подхватив чайник, исчезла.

— А. Здравствуйте. Вы от Паши?

— Да. А можно форточку открыть? — дым ел глаза. Примерно то же, наверное, чувствовали солдаты на фронтах Первой Мировой во время газовых атак.

— Форточку? А, конечно!

Круглая невысокого роста красавица поднялась со стула и щёлкнула шпингалетом. В комнату потянуло прохладным ветерком.

— Спасибо.

— Мы раньше на крыльцо курить ходили, — сообщила она. — А теперь вот…

— Чай будете? Марина сейчас принесёт.

— Ещё тортик остался, хотите? — подала голос мрачная тощая особа с прыщавым лицом.

— Вам, наверное, паспорт нужен? — спросила чернявая девушка, самая, видимо, молодая из присутствовавших. Я как-то сразу начал уставать в этом «женском царстве», поэтому такой поворот разговора показался мне спасением.

— Разумеется… Я за тем и приехал…

— Тогда пойдёмте, — она указала на стоящий в углу ободранный сейф.

— Это вы его нашли? — полюбопытствовал я, пока девушка мужественно сражалась с не желающим поддаваться замком.

— Ну да. Мы уже с Дьякова спустились, смотрю, а возле ручья барсетка лежит. Кругом грязь, а она — чистая. Открыла… Думала, кто-то из туристов потерял. Спросила своих — нет, не теряли. Принесла сюда…

— А тут Светка… — вклинилась круглая. — Покурить вышла — и нету её. Прямо в тапочках исчезла! И без куртки! Сумочка, деньги — всё тут осталось… Мы уже в милицию звонить хотели…

— Сторожа нашего — тоже не видно… И дома не был… А они там — и не чешутся.

Чернявая, та самая Лена Перфильева, недовольно поморщилась. Её нос, и без того крупный, превратился в большую каплю чего-то смуглого.

— И что бы ты им сказала? — в дверях стояла Марина с дымящимся чайником наперевес. — Что у нас тут второй день люди пропадают? А знаешь, куда они тебя пошлют?

Только сейчас я обратил внимание что на её ядовито-сиреневых шлёпанцах красуется весёленькая надпись «Girl». Чтобы никто не перепутал, видимо…

— Как это — «пошлют»?! — возмутилась девица за тридцать. — Это их работа: искать пропавших!

— Деточка! — Марина принялась разливать чай — Человек может быть признан пропавшим только через трое суток! А раньше — сама ищи, где хочешь. И заявлять должен родственник. Ты — родственник?

Тощая и в прыщах толкнула локтем «деточку».

— Я же тебе говорила!

Тем временем Лена справилась, наконец, с замком. Барсетка. Самая обычная. И паспорт.

— Там ещё карточки какие-то, кредитные, что ли… Но мы их не трогали! — немедленно сообщила круглая.

В барсетке, подтверждая её слова, блеснула золотом карта. Я заглянул в паспорт. «Вейде, Роман Витольдович». Всё правильно. Ромка с фотографии смотрел ясно и спокойно. Ромка…

— А где именно барсетка лежала? — спросил я, чувствуя себя героем какого-нибудь детектива. Барсетка и паспорт снова перекочевали в сейф. Интересно, зачем она их туда опять засунула? Хотя, ладно. Если мне придется отправляться на поиски Ромы, то пусть лучше здесь полежат — целее будут. Мало ли что.

— Барсетка прямо возле мостика валялась, у ручья, в грязи… Я же сказала. — Лена выглядела недовольной. Похоже, недовольство было её основным состоянием.

— Мостик через Волосов, то есть — через ручей. Возле Дьяковской церкви. Знаете, где это? — Марина возвышалась над столом с дымящимися кружками. А то я не знаю, где тут Овраг!

— Приблизительно… — мрачно сообщил я. Этот дамский ансамбль меня утомил окончательно. — Спасибо за помощь. Мне пора.

— Вы?! — тихо воскликнула круглая — Вы туда сейчас пойдёте?!

— А что? Вы думаете — заблужусь? — все девицы разом притихли. В тишине было слышно только металлические поскрипывания: Лена пыталась запереть сейф.

Девица в возрасте толкнула круглую в бок.

— Извините…

* * *

Основные ворота на территорию, когда-то в семнадцатом веке именовавшиеся Задними, были уже заперты. Но если пойти направо, то метров через триста стена заканчивается, и начинаются яблоневые сады. Там можно пройти на территорию совершенно свободно.

Интересно, как и где? Как и где мне сейчас искать Рому? Что с ним могло произойти? Могли напасть… Овраг для этого вполне подходит. Тем более — вечером. Но тогда почему не взяли барсетку? И куда он сам делся после этого? Если его… Если он… То где тело? За день там прошли толпы народу. Мальчишки лазают по склонам оврага постоянно. Кто-нибудь обязательно бы увидел. Значит?

Собственно, я, наверное, в глубине души и не надеюсь его найти. Как можно найти что-то в темноте там, где ничего не увидели днём? Я здесь для очистки совести, наверное… Стыдно, конечно… Но ведь я Ольге Владленовне обещал. Я себя из-за этой истории с маршрутами тоже как-то не очень ощущаю. Да и потом… А вдруг? «Когда приспустят флаг в порту до половины, останется одно последнее „а вдруг?“» — вспомнилась слышанная когда-то в детстве песня. Действительно, а вдруг?

Совсем рядом в кустах завыла собака. Так неожиданно и жутко завыла, я даже подпрыгнул. Огляделся. Стало уже почти темно. Часов семь, наверное, вечера. Может, даже больше. Сумерки загустели. Я застегнул куртку. Похолодало. Народу — никого. А вот и закончились кусты, пошли яблони, пора сворачивать. Надо было захватить из машины фонарь. Правда, батарейки там уже старые…

Девочки-то. Из бюро. Не зря они сюда вечером не ходят! Жутковато тут. Тихо и жутковато. Даже Каширка за лесом гремит так, словно из-под земли… Словно и нет её на самом деле.

С чего вдруг? Обычный музей-заповедник. Конечно, всякое про эти места рассказывают, но… Не всему же верить! Собака завыла, так что же тут такого? Собаки воют, бывает. На то они и собаки. В конце концов, если бы люди тут пропадали пачками — закрыли бы всю эту лавочку, да и дело с концом. Вот и в источниках везде стоит, что с двадцатых годов здесь официально необъяснимых исчезновений не зарегистрировано. Но с другой стороны, это ж источники. Мало ли, что у нас официально не зарегистрировано…

Не, если во всё это верить — свихнёшься. Паша, вот, не верит. А он-то каждый день здесь бывает. Если бы тут что нечисто было, его бы уже и след простыл. Он же ещё в институте всего боялся. На экзаменах его тошнило даже — от нервов. А тут ничего, работает. Хотя работает-то он работает, а вот сейчас, под вечер, он сюда не поехал. Значит, боится всё-таки…

Вспомнилось, как Пашу кто-то звал из-за спины. Обернётся, а там — никого. Может, днём там и никого… А ночью, в темноте? Как раз где-то тут дело было, возле яблонек, у самого спуска…

Вспомнилась то ли слышанная, то ли читанная где-то легенда. Дескать, если ночью в дороге тебя кто-то из-за спины по имени кликать станет — не оборачивайся. Будто есть такие создания — ырки. Души самоубийц. Неупокоенные. Неприкаянные. Надо им жизнь свою дожить до положенного срока, вот они от людей и кормятся. Не то энергией, не то — просто кровью. Но если не обернёшься, ничего он с тобой поделать не сможет. Обернулся — считай, пропал. А он-то, ырка, не то что по имени-отчеству назовёт, он ещё и про всю твою жизнь рассказать может — лишь бы оглянулся прохожий. Или голосом близкого человека заговорит — матери, отца, жены… И никакие молитвы его не берут… Не берут. А что берёт? Точно помню, было какое-то средство… Только вот какое? Не молитва — однозначно. Надо же было всё запомнить в деталях, кроме способа, как с этим бороться! Вот чтоб тебя, краевед-склеро…

Это что?! Нет, это за лесом. Шоссе шумит. А по шоссе сейчас машины несутся. Фары. В машине тепло. Можно лампочку включить, тогда и светло будет. И радио включить можно…

Вон и перила впереди показались. Ступеньки вниз, в овраг. В Овраг. Там, внизу — налево, по дорожке вдоль ручья. Будет мостик. Возле которого… Толку мне с того мостика… Ладно, хоть фонари там внизу, в Овраге поставили. Не ахти как светят, но хотя бы что тут где видно.

* * *

— Миша?

Что-то внутри меня мгновенно взметнулось и ударило удушливым холодом в голову. Вот как это бывает! Теперь ты знаешь, КАК это бывает. Не оборачиваться! Я оцепенел, пытаясь понять, что делать дальше. Идти вперёд, в Овраг? До перил осталось метров десять-пятнадцать. Или назад, к машине? Нет, не назад. Оборачиваться нельзя! Но спускаться вниз в такой тёплой компании желания тоже не возникло.

— Миша! Это ты? — от тёмной массы старого дерева возле лестницы отделилась дрожащая неотчётливая фигура. Чёрный силуэт двинулся ко мне. Ну, и куда мне теперь не оборачиваться? По легенде, ырка всегда подходит сзади. Спереди он может встать только если ты УЖЕ обернулся. Зато теперь знаю на что он похож… Похож… Похож на… Не может быть!

* * *

Дрожа, Ярослава ревела мне в плечо. Не сдерживаясь, как ребёнок. Ребёнку ведь всё равно, смотрят ли на него или нет, как он выглядит со стороны, потекла ли тушь. Впрочем, какая там тушь!

Я просто обнимал её и гладил по голове. В слабом свете, поднимавшемся из Оврага, её волосы казались тёмно-золотистыми, как янтарь. Но вместо доисторической стрекозы в них запутались запахи. Запахи реки и ветра.

Не надо успокаивать, только дать прореветься. Наверное, я немного слукавил: стоило бы что-то сказать, что-то сделать… Но заставить себя я не сумел. Ведь для этого надо было отпустить её плечи. А именно этого я сделать и не мог. Пока она, тонкая, невесомая, прижимается ко мне, я счастлив. Пока я вдыхаю запах её волос… Конечно, прошлая ночь была только сном: если сейчас, всего лишь обняв её…

Перед глазами плыли странные картины. То ночное шоссе, разноцветные огни которого двигались вверх и вниз, то вращающиеся облачные города…

Она перестала вздрагивать и задышала ровнее. Потом подняла голову и посмотрела на меня. Я скорее угадал, чем увидел её взгляд: уже совсем стемнело. Её ладони лежали на моих щеках. Лёгкие, прохладные, нежные.

— Как здорово, что ты пришёл! — она снова прижалась ко мне.

— Что с тобой случилось?

— Здесь… Я… Я заблудилась. Кто-то кричал в темноте… Жутко так. И в Овраге… Я решила, лучше тут ждать, возле дерева — тут ведь тропинка — подожду, пока кто-нибудь пройдёт мимо… Дорогу спрошу. А как ты меня нашёл?

Она снова подняла лицо — на губах играла улыбка.

Прямо в улыбку я её и поцеловал.

— Телепатия? Телепаю на большие расстояния! — предположил я.

— Я думаю — да. Ты мой сигнал «SOS» поймал. И вышел на поиски, — она взяла меня за руку и поцеловала в ответ. — Отвезешь меня домой?

Воображение уже было принялось рисовать мне все возможные последствия таких спасательных процедур, когда я вдруг сообразил, зачем, собственно, вообще здесь оказался.

— Слушай, Яр, такое дело… Где-то тут мой друг пропал. Я, собственно, его искать и приехал… Если ты не замёрзла, может, составишь мне компанию? А потом я тебя в порт прописки отбуксирую? Что скажешь?

Вместо ответа она снова поцеловала меня.

* * *

— Яр, ты как тут очутилась? — спросил я, когда мы начали спускаться по лестнице.

— Ну, вот так… — неопределенно ответила девушка. — Я — не москвичка, мне заблудиться в столице везде просто. После Курска город кажется просто огромным. Огромным и шумным.

— Почему-то я так сразу и подумал.

— Что?

— Ну, что ты не москвичка.

— Почему? Меня даже патрули не останавливают… — в голосе Яры прозвучало что-то похожее на возмущение.

— А, патрули! — я небрежно махнул рукой.

— Нет, почему я не похожа на москвичку? Чем я отличаюсь?

— Отличаешься? — я задумался. Для меня это было очевидно, а вот, пойди, объясни! — Ну, во-первых, у тебя на лице не написано «ща в глаз дам, если пристанешь!» И как графиня в ночлежке ты себя не ведёшь… — Яра рассмеялась. — Потом — у тебя и походка другая, и вообще… ты не суетишься. Даже если спешишь — всё равно. А в Москву-то ты как переехала… — начал было я.

— Ну, вот так. Переехала и все. Так получилось, — неожиданно оборвала наш разговор Ярослава, и стало понятно, что говорить она об этом почему-то не хочет. Я поспешил сменить тему.

— Боюсь, поджидать прохожих тебе пришлось бы очень долго. По ночам тут не аншлаг, — заметил я.

— Я так и поняла. Но лучше уж здесь, чем там, в лесу, за Оврагом. Или — в Овраге. Ж-жуть! — Ярослава передёрнула плечами и сжала мою руку.

— Да ладно! Там же фонари, светло, — и все-таки что она делала в Коломенском после закрытия? Пришла на экскурсию и заблудилась?

Ярослава остановилась и внимательно посмотрела на меня.

— Фонари? — каким-то странным тоном спросила она.

— Ну да. Они ещё в прошлом году собирались…

— Мишкин, там нет фонарей.

Смысл её слов доходил до меня постепенно. Мы успели пройти целый лестничный марш, пока я осознавал, что она сказала.

— Минутку! Если там нет фонарей… Что там светит в таком случае?! — на этот раз остановился я.

— Не знаю, — Ярослава на мгновение показалась испуганной — Но фонарей там точно нет, — она прижалась к моему плечу. — Может, как-нибудь обойдём?

— Не получится. Возле моста нашли его вещи… Это единственный след.

Мы прошли ещё несколько ступенек. Лестница сделала поворот, и открылся вид на Овраг. Мы остановились.

Это было поразительно. Фонарей внизу действительно не было. Над ручьём, прорезавшим дно Оврага, тянулись клочья тумана. Ветер, усилившийся наверху, здесь был явно слабее, но всё-таки дул ощутимо. Однако туман, вопреки всему, висел почти неподвижно, едва заметно двигаясь против ветра, по течению ручья. Тусклое зеленовато-белесое свечение струилось, кажется, из самого тумана. Именно его я принял сверху за свет фонарей. Левее, в стороне пожарных прудов, свет становился ярче.

— Смотри! — Ярослава потянула меня за рукав — Смотри! — повторила она шёпотом. — Как это вообще может быть?!

Лестница кончилась. Мы стояли на самом дне Оврага. Слева, где должны были быть пруды и мостик через ручей, возле которого нашли Ромкину барсетку… Слева не было ничего. Тугая, плотная стена светящегося тумана закрывала всё метрах в пятидесяти от нас. Передний её край то продвигался на несколько шагов вперёд, то снова отступал. Казалось, будто зеленоватая жижа дышит, будто она живая. Время от времени в её глубине, в самой гуще скользили какие-то невнятные тени без чётких очертаний.

— Что это? — я увидел перепуганное лицо Ярославы. — Мишкин! Что это? Мы же туда не пойдём?

Она сделала шаг в сторону шевелящейся зелёной завесы.

— Я читал… В такой туман ни в коем случае нельзя входить!

И я тоже шагнул к светящейся пелене.

— Говорят, это что-то вроде ворот… Ну, как переход…

— Переход? Переход куда?

Мы оказались ещё ближе к стене тумана.

— Не знаю… Лет двести назад два крестьянина заблудились в таком тумане и пропали… Один потом вернулся. Через полвека, по-моему. Рассказывал очень странные вещи…

— Мне страшно. Давай лучше уйдём отсюда… — голос Яры дрожал.

Она прижалась ко мне. Клубы тумана дышали теперь метрах в двадцати перед нами. Тени, которые мы видели раньше, словно отодвинулись вглубь облака и были теперь едва заметны.

— Да. Пошли.

Мы снова двинулись. Вперёд. Я почувствовал, как моя спина стала влажной.

— Бежим… — почему-то очень спокойно сказала Яра.

Теперь мы стояли совсем рядом с колышущейся невесомой границей. Вблизи туман уже не казался таким плотным. Было видно, что это просто дымка, пройти сквозь которую ничего не стоит. Несмотря на холодный фосфорифицирующий свет, туман казался тёплым. Мне вдруг захотелось, чтобы мы вошли туда и немного погрелись: ведь Яра, наверное, замёрзла… У неё такая тонкая курточка… А шёлковый шарфик, он же совсем не греет… Я вдруг испытал прилив нежности. Это было вовсе не так, как там, наверху, возле лестницы. Это была, наверное, нежность тумана, нежность в которой можно и нужно раствориться, пока каждая твоя клеточка не станет лёгкой зеленоватой капелькой света. И самое большее, что ты можешь сделать — помочь раствориться в ней, в этой нежности, тому, кого любишь… Как прошлой ночью. Прошлой ночью… Значит, это всё-таки было на самом деле? Я посмотрел на Ярославу.

Её лицо было светлым и спокойным, хотя при свете тумана оно выглядело немного чужим. От испуга и напряжения не осталось и следа. Я взял её за руку. Она была прохладной и расслабленной, как у спящего.

— Я люблю тебя… — ничего другого я сказать и не мог.

— Я… — она улыбалась.

— Славка…

Её тонкие пальцы вдруг напряглись, словно их свело судорогой. Я вздрогнул. Резким движением она освободила свою руку из моей. Дугой выгнувшись назад, Ярослава издала короткий негромкий крик, а потом рванулась вперёд. Я не успел ни остановить её, ни даже понять, что и зачем она делает.

Теперь Ярослава была между мной и туманом. Секунду она стояла неподвижно, а потом, как кошка прыгнула на меня.

Мы покатились по холодной влажной траве.

* * *

Когда я поднял голову, стена тумана исчезла. Теперь на этом месте клубились только разорванные клочья и дымные клубы. Свечение почти угасло.

Я огляделся. Яра лежала рядом. В наступившей темноте уже почти невозможно было различить её лицо. Я скорее почувствовал, что она смотрит на меня. Она тяжело дышала. Я наклонился к ней.

— Яра… Ты… похоже, ты нас спасла! Ты цела?

— Я тоже тебя люблю… — прошептала Ярослава.

* * *

Мы шли вверх по ручью. Туман бесследно исчез, однако идти к мостику напрямки как-то не хотелось. Но и возвратиться назад не солоно хлебавши я не мог. К тому же Яра в ответ на моё предложение отвести её в экскурсбюро, поближе к людям и горячему чаю, обиженно заявила, что не оставит меня тут одного. Желания ждать меня пятьдесят лет у неё нет, а если пропадать — так вместе хотя бы веселее.

— Тогда можно пойти вверх по ручью до Девичьего камня, подняться по тропинке, потом пройти через сады и спуститься к мостику возле дьяковской церкви.

— Пойдём. Нормальные герои всегда идут в обход, — кивнула Ярослава.

Видимо, она окончательно пришла в себя.

Наши глаза быстро привыкли к темноте. Тем более, что настоящей темноты не бывает даже здесь. Столичное небо, подсвеченное миллионами фонарей и окон, никогда не бывает тёмным.

— Спасибо тебе. Если бы не ты… Я бы туда ушёл… И тебя поволок бы. С ума сойти! Я-то в такие вещи и не верил особо… То есть, да, существуют, но где-то не здесь, не со мной… — меня понесло. — Я ведь всё понимал, почти до самого конца, только сделать не мог ничего. А потом… И прости, что я назвал тебя…

— Милый! — Яра погладила меня по щеке.

Больше ничего говорить было не надо. Скорее всего, это был и будет единственный раз, когда она не рассердилась на то, что я назвал её Славкой.

Мы стояли на берегу ручья. Здесь — что-то вроде брода или переправы: наверное, те, кто постоянно ходит на источники, притащили сюда несколько крупных камней и уложили их, один за другим, поперёк течения.

— Миш, а ты уверен, что мы его найдём? Твоего друга? — Яра сразу же смутилась, видимо поняв, как прозвучали её слова. — Я хочу сказать, туман… Ты не думаешь?..

— Знаешь, если честно, я понятия не имею, где и как его разыскивать… — я перешагнул на первый камень и протянул руку Яре. — Я только знаю, где нашли его вещи. Нашли их вечером, на последнем маршруте. Как ты думаешь, неужели за целый день никто не заметил бы эту несчастную барсетку?

— Конечно, заметили бы… — Яра переступала по камням изящно, словно танцевала.

— Ну, следовательно, она там появилась ближе к вечеру. То есть — почти через сутки после того, как он исчез…

— Тогда туман, скорее всего, ни при чём.

— Туман тут совершенно ни причём. Все эзотерёхнутые товарищи в один голос говорят, что в этом тумане никакая техника не работает. И после — тоже, бывает. А он мне звонил часа три-четыре назад.

Мы шли по высокому берегу ручья. Где-то впереди было слышно громкое журчание. Источники. А от них до камня — рукой подать. Яра вышла из задумчивости.

— Тогда получается, что его не ограбили.

— Не факт.

— Почему? Если бы ограбили — отключили бы телефон.

— Так он сейчас как раз отключен.

— Странно, что с ним могло случиться?

— Кто его знает… Он же пьяный был…

— Тогда зачем мы идём туда, где нашли барсетку?

Но этот вопрос Яры так и остался без ответа. Идущая вдоль берега тропинка вильнула в последний раз и вывела нас к свободному от деревьев откосу. Примерно на его середине лежат камни. Девичий и Гусь. На ветках двух небольших разлапистых деревец рядом с ними всегда полно ленточек, тряпочек и даже носовых платков. Разумеется, в темноте этого не видно. А ещё просители, пришедшие сюда за мужской силой или исцелением от бесплодия, обычно бросают на камни монетки. Тоже — бескровная жертва современных крещёных язычников.

— Вот они, камушки, — сказал я машинально.

— Так, — перешла на шёпот Яра. — А это? Как ты думаешь, это опасно?

Кажется, после встречи с туманом у меня уже не осталось сил на то, чтобы удивляться или пугаться. Сначала взвинченные и затем расслабившиеся нервы не желали напрягаться вновь. Конечно, следовало бы как минимум удивиться, это я понимал, но вместе с тем — спокойно смотрел на открывшуюся нам картину.

Не взирая на свободный от деревьев склон, темнота здесь была ещё гуще, чем в овраге. Создавалось впечатление, что её можно потрогать руками, и она окажется похожей на какую-то плотную мягкую ткань. Однако в этой темноте я отчётливо различал траву, камни, деревья с лентами и даже мелкий гравий на тропинке под ногами. Интересно, так ли видят в темноте кошки?

Я снова поднял глаза и посмотрел на ветки, унизанные клочьями разноцветных тряпок, ближайший из двух — Девичий — камень, язычок пламени в полуметре над ним… Язычок пламени?!

— Мишкин! Ты это видишь? — Яра по-прежнему говорила шёпотом. Можно подумать, огонёк услышит её и исчезнет. Или наоборот — не исчезнет, а…

— Вижу…

Часть меня просто возмутилась моим собственным спокойствием. Но страха не было. Скорее усталость.

— Это неопасно?

— Понятия не имею…

Тем временем, огонёк над камнем задрожал, как под порывом ветра, и стал ярче. Снова вздрогнул и исчез.

— Тебе страшно? — эти слова я выдавил из себя через силу. Говорить не хотелось.

— Нет, — Ярослава, и в самом деле, не казалась испуганной. — Почему-то мне показалось… Это было что-то… Оно бы не навредило. Пойдём?

Но едва мы сделали несколько шагов по откосу, как в траве вокруг камня загорелось что-то, напоминающее новогоднюю гирлянду. Мы остановились.

Крошечные огоньки — точная копия того, первого, — дрожащие между травинками, казались живыми. Через мгновение они замерли, и вдруг каждый выбросил вверх по тонкому сияющему лучу. Достигнув в высоту примерно двух метров, лучи раскрылись лепестками и стали таять, опускаясь на траву тихо светящейся пылью. Ещё мгновение — и вокруг осталась только темнота. Темнота, в которой всё было видно не лучше, чем обычно.

— Вот это да! — восхищённо прошептала Яра. — Что это такое?

— Кто его знает… — я ощутил, что говорю свободно. От странной усталости не осталось и следа. — У тебя мелочь есть?

— Что? — неожиданный вопрос вернул Яру к реальности, она даже снова заговорила в голос.

— Ну, мелочь. Копейки, монетки хоть какие-нибудь?

— Вроде бы да… А зачем тебе?

— Надо оставить на камне. Так положено.

* * *

Когда-то, в старину, на этих камнях оставляли кое-что посерьёзнее монет. Кто знает, какие жертвы приносили в Овраге наши предки? Домашнюю скотинку? Или?..

Овраг не зря именовали Велесовым. Грозный царь славянской преисподней — Кощного — принимал здесь дары людей. Он правил силами далёкими от света и радости, но, как и все остальные боги, должен был получать приношения. Иначе равновесие мира могло быть нарушено. А этого никому не хотелось.

Потому и не считалось предосудительным ставить ему в положенные дни трапезу. Тьму тоже надо чтить. И если даже в роли жертвы оказывался человек — что одна жизнь против бытия всего мира? Тем более, посмертная жизнь такой жертвы представлялась куда как завидной.

Эпидемия, неурожай — очевидные признаки того, что равновесие пошатнулось. И его надо было восстанавливать. Ведь человек — тоже часть вселенной.

Минули века. Давным-давно бородатые старцы в последний раз пропели древние славословия Царю Кощному, и жертва, вздохнув в последний раз, произнесла с улыбкой: «Вижу! Вижу хоромы Его! Вижу и Его самого, Батюшку…» Погасли неугасимые костры под копытами коней княжеских дружинников. Пали под ударами мечей старцы. Забылись слова песнопений, хотя и были на многие столетия старше новой веры, именем которой гнали из Руси всё извечное.

До нас дошёл только обычай — оставлять на камнях что-нибудь. В дар неведомой силе, которую уже и забыли, как звать-величать по имени.

* * *

Я умолк. Мы шли, держась за руки, между ровными рядами деревьев. Эти фруктовые сады — всё, что осталось от села Дьяково. Сливы, груши, яблони давно одичали, и всё равно, каждый год в августе ветки тут гнутся чуть ли не до земли. Кроме садов, о бывшем селе напоминала, правда, и Дьяковская церковь. Вообще-то её официальное имя — «Усекновения честной главы Иоанна Предтечи», но так было слишком длинно, и в среде экскурсоводов её называли просто — Дьяковской. Она стоит в самом устье Оврага, над обрывом. А возле неё — должен быть спуск к тому мостику, где нашли барсетку. Тёмный силуэт церкви вблизи был хорошо виден на фоне светлого неба.

— Ты так рассказываешь… — Яра старалась ступать осторожнее: поскользнуться на подгнившем яблоке или груше в этих местах ничего не стоило — Так говоришь… Мне показалось, что я даже слышу эти древние гимны! Так здорово у тебя получается!

— Это профессиональное, — не без гордости сообщил я.

Слева от нас показалось что-то белое. Я посмотрел вперёд. Церковь оказалась уже совсем рядом и немного слева.

— Ну, вот… — это была немедленная и весомая пощёчина моему профессионализму.

— Что случилось?

— Ничего особенного. Мы поворот к спуску проскочили, — из-за Яриной похвалы мне было ещё досадней.

— И что?

— Да, в общем, ничего страшного… Пройдём через кладбище, — я махнул рукой влево — и всё.

— Через кладбище? — Яре, видимо, стало не по себе.

— Ну да.

— А, может… Ну его, а? Мало тебе тумана было?

— Не бойся, — я взял её за руку и повёл за собой. — Мы и так на кладбище уже минут десять гуляем.

— Э-это как? — Ярославе стало страшно не на шутку. — Тут же сады? Были…

— Ну, это старое церковное кладбище, его границу точно уже не знают. Раньше оно огромным было. Вон, видишь, белеет впереди? Это надгробия. А там, где мы стоим — тоже могилы были. Так что, если бы нас захотели вурдалаки сцапать — сцапали бы уже давно.

— Ты не боишься?

— Не-а. У наших предков могилы считались самым спокойным местом: никакая нечисть не пристанет! Пращуры защитят.

Рядом с нами то здесь, то там виднелись белокаменные памятники. Формой они напоминали гробы, на некоторых — это я помнил хорошо — сохранились даже остатки надписей. Яра пыталась идти рядом со мной, но получалось плохо: мы постоянно натыкались то на кусты, то на потемневшие камни.

— Слушай, помнишь, я тебе про вопли говорила… Ну, когда мы встретились только, возле спуска?

— Ну? — я наскочил на какую-то оградку и теперь обходил её.

— Мы сейчас ведь у самого конца оврага, да? — Яра снова нашла мою руку.

— Ну да. Сразу за церковью — обрыв к Москве-реке.

— Так вот, по-моему, отсюда и орали… Мне кажется… — рука Яры дрожала.

— Не бойся. Мало ли…

Договорить я не успел: что-то мягкое и податливое, неожиданно оказавшееся под ногой вместо твёрдой земли, вдруг с хриплым рёвом рванулось куда-то в сторону, и я полетел вниз.

Глава 8

К счастью, я упал чуть левее массивного каменного надгробия. Ещё чуть-чуть, и моя голова пришлась бы как раз на его угол.

Рядом, похожая на тень старинной плакальщицы, всхлипывала Яра. А где-то слева шуршало опавшими листьями и хрипело ещё что-то… Или кто-то.

— Мишкин! Ты жив? — Яра на ощупь отыскала моё лицо. Прохладная влажная ладошка.

— Вроде бы… — я сел и ощупал запястье. Наверное, ударился о надгробие.

— Ми… Миш! Пойдём отсюда, а?

Хрипы по левую руку стали интенсивнее и постепенно обретали черты членораздельной речи. Что-то белесое виднелось в темноте, помимо могильных плит. И оно шевелилось.

— Миш, пойдём! — Ярослава потянула меня за рукав.

— Погоди-ка! — я привстал. Что-то показалось мне в этих хрипах… — Эй! — крикнул я в темноту. Хрипы и шуршание немедленно стихли.

— Эх, жалко, фонарика нет… — я, как ни присматривался, не мог понять куда девалось светлое пятно, только что видневшееся между памятников. Очередная аномальщина, что ли? Да нет, вряд ли…

— Фонарик? — Яра вдруг принялась шарить по карманам. — Точно! У меня же есть фонарик!

— О как!

Не знаю, как это прозвучало, но, скорее всего, очень возмущённо. Столько времени мыкаться в потёмках, и только теперь..!

— Совсем забыла, представляешь?! — мой вопль она, кажется, пропустила мимо ушей. — Он у меня на этом… на ключе, то есть, на брелке… Сейчас… — впрочем, мне и так уже было стыдно. Сорвался ни за что… Сам хорош!

Неширокий, но очень яркий бело-голубой луч пронзил темноту, и все очертания за его пределами сразу пропали.

— Прости меня… Ярочка… Ляпнул… Нервы… — внутри было мерзко. Если она сейчас мне скажет… То будет права. Я приготовился к худшему.

— Бу-у-у-у! — сообщила Яра, скорчив мне рожу. Подсвеченная снизу, она, и правда, казалась страшной. Меня даже передёрнуло, как бывает от холода. — Теперь извинение принято! — она чмокнула меня в щёку.

Видимо, найденный фонарь вернул Яре спокойствие. Однако — не до конца.

— Мишкин, а ты уверен, что это — не?.. — настороженно спросила она, пока я водил фонарём по кустам и крестам, попадавшимся среди каменных надгробий.

— Не. Или это будет первое привидение-алкоголик в истории! — я улыбнулся — Когда оно из-под меня выпрыгивало, от него так несло…

Ярослава громко засмеялась. Нервы. В это время луч фонаря выхватил из темноты невероятно грязный ботинок и часть голой, явно мужской ноги. Всё остальное скрывалось за покрытым лишайниками белокаменным сооружением. Внезапно показалась вторая — так же голая — нога в не менее грязном ботинке и конвульсивно почесала первую.

Я не сразу понял, что за странные сухие щелчки послышались рядом со мной. Лишь спустя несколько секунд я понял — это смеётся Яра. Она смеялась истерически, взахлёб, опустившись на корточки возле старинного заржавленного креста. Дыхания не хватало, поэтому смех был беззвучным: слышались только сухие короткие всхлипы. Я присел рядом с ней, провёл по волосам.

— Надо же какие… какие сейчас привидения! — выговорила она наконец между двумя всхлипами. И подняла на меня глаза, в которых не было и следа веселья. — Прости… Как будто нашло что-то…

— Ничего, ничего… Успокойся, милая… Ничего… — повторял я, гладя её по голове. Дыхание начало выравниваться. Слава богу!

— Давай посмотрим, может, ему помощь нужна? — Яра успокоилась так же неожиданно, как и впала в истерику. Она поднялась на ноги.

* * *

Помощь ему была, безусловно, нужна. Хотя бы потому, что его перемазанные в грязи и ржавчине джинсы вместо ног покрывали, наподобие плаща, плечи и спину поверх разодранной куртки.

И куртка, и джинсы, даже в таком состоянии, не производили впечатление дешёвых. Их обладатель неподвижно лежал лицом вниз и прерывисто дышал.

— И как он тут не замёрз?! — в голосе Яры сквозило неподдельное сочувствие. — Да ещё и туман этот!

Я промолчал. Туман… Холод… Всё это отступило на задний план, потому что я вдруг понял, что очень хорошо знаю эту куртку. Ольга Владленовна подарила её единственному своему сынуле ещё в марте, на день рожденья.

Ошибки быть не могло: покупала она её в Брюсселе, когда была там на симпозиуме, лишь бы любимый Ромочка китайский и турецкий ширпотреб не носил. Хотя, конечно, он и так его не носил. Не принято у них в семье это. А потому курточка была торжественно вручена в самом начале застолья. И я там был, мёд-пиво пил… Короче, сомнений быть не могло!

Словно расслышав мои мысли, спящий с мирным храпением перевернулся на бок. Я наклонился к его лицу, невольно содрогнувшись от тяжёлого запаха. Так и есть! Сквозь слой грязи и многодневную щетину я узнал Ромкино лицо.

Ну, всё! Как будто внутри меня лопнули воздушные шарики. Миллион шариков, наполненных гелием. Нашёл! Вроде бы, формально — я ни причём, а ведь всё это время чувствовал себя виноватым…

Похоже, я опять подумал слишком громко. Рома застонал во сне и тревожно засучил ногами. Я выпрямился и победно взглянул на Яру.

— Esse homo[13]! Позволь представить: Вейде Роман. Витольдович.

Однако, вместо ожидаемой улыбки, на лице Ярославы я увидел тревогу.

— Это — тот самый, твой друг? Мишкин! Он же простудится! Давай… Надо его поднять…

Общими усилиями нам удалось поднять затерянное светило краеведения с земли и усадить на близлежащий гробоподобный памятник. Ромка не сопротивлялся, против водружения своей обнажённой филейной части на многовековой обелиск не возражал. Но и не помогал: всё его тело было вялым и бесформенным, как мешок. От его дыхания у меня даже закружилась голова.

— Да… «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца»!

— Как тебе не стыдно! — Яра бросила на меня неодобрительный взгляд. — Ему же плохо! Лучше посвети мне!

— Да нет, ему хорошо… — мрачно возразил я, но всё же покорно направил фонарь в указанное место. Поразительно, куда только девалась напуганная крестами и могилами девчонка! Впрочем, такая — сочувствующая и деловитая — Ярослава восхитила меня ещё больше. Её «Как тебе не стыдно», кажется, сблизило нас окончательно, и теперь она как будто даже стала мне родной… Почему? Может, потому, что так говорят с теми, кого знают долгие годы? Не знаю…

— Яра! Ты — прелесть!

— Все кости, по-моему, целы… — за это время она успела ощупать Ромкину тушку вдоль и поперёк. — Может, наденем на него брюки?

Я стащил с Ромкиных плеч превратившиеся в мокрую тряпку джинсы.

— Думаешь, в этом ему будет теплее?

— А ты хочешь везти его домой без штанов? — на это я не нашёл, что возразить. Но, наверное, стоило бы доставить его любящей матушке в таком виде хоть раз: пусть полюбуется на своё чадо. Впрочем, после такой демонстрации мне тоже будет задан ряд вопросов, на которые я вряд ли сумею ответить…

— …Тем более, у меня нет желания созерцать его замёрзшие прелести! — сообщила Яра.

— Слушай, а ты разве медик? Очень так привычно ты его осмотрела…

— У нас в школе был краткий курс медпомощи. Солнце, ты его трусы не видел?

При слове «трусы» Ромка застонал и открыл глаза.

— Гурия[14]… — прохрипел он осипшим голосом, уставившись на Ярославу. Меня, державшего над ними фонарь, он даже не заметил.

— Гурия, — согласилась Яра. — Ты где трусы посеял?

— Плавки там… — Ромка махнул рукой вдаль — А ты… вы тоже по ночам купаетесь?

— Так ты что, купался?! — всполошилась Яра. — С ума сошёл… Ты в курсе, что осень на дворе?! Октябрь уже почти!

— Я плыл. С Егорычем. — безапелляционно заявил Ромка. — В начале были плавки…

— …И плавки были у бога, и бог был в плавках… — не выдержал я. — А сейчас они где?!

Ромка поднял голову и, поражённый, воззрился на меня.

— У-у-у… У Егорыча… Кто ты, призрак?

— Не признали, Роман Витольдович? Ну, ладно. Егорыч-то где? Не знаешь?

— Тут он где-то… Со своими проделками… — тут Ромка, наконец, узнал меня по голосу — А! Квинтиллий Варр! Верни мне мои маршруты[15]! Ну… Или хоть плавки верни… — всхлипнув, добавил он и поник. Видимо, заснул.

— Пошли! — Ярослава поднялась на ноги.

— То есть?

— Пошли искать Егорыча этого, с трусами. Ромка тут пока поспит. Всё не на земле.

* * *

Пропавший музейный сторож Егорыч покоился на скамеечке под крестом неподалёку. В отличие от Ромки, он был в штанах и даже в каком-то пуховике, правда, на голое тело. В руке он держал трусы. Рядом на кустике красовалось то, что, по-видимому, Ромка и назвал «проделками»: пустые водочные бутылки, числом — караул! — восемь, были надеты на ветки и перевязаны какими-то обрывками материи.

— Ну, вот… Таких никакой туман не возьмёт! — я попробовал приподнять Егорыча, но он выскользнул из рук и повалился обратно на скамью, прикрыв лицо трусами. — Ибо — на фиг они туману!

— Миш, давай, поднимай, я помогу! — Яра потянула спящего за один рукав, я — за второй.

Егорыч неожиданно встрепенулся и самостоятельно утвердился на ногах.

— Кто? — хрюкнул он.

— Свои! — меня, как человека непьющего, уже потихоньку брало зло от поведения этих двух клоунов.

— Пшли! — удовлетворённый моим ответом, согласился Егорыч.

* * *

Пока мы одевали Ромку, тащили его и Егорыча к спуску в овраг, спускались вниз и пёрли их вверх по лестнице на другой стороне, прошло, наверное, около часа.

За это время Ромка успел два раза прочистить желудок и постоянно требовал, чтоб его положили, где взяли.

Судя по отрывочным сообщениям, — его и Егорыча — они обитали на Дьяковском кладбище все последние сутки. Лучшего места для пребывания вдали от мира Ромке и не снилось. Будучи человеком интеллигентным, он не мог позволить себе пить в подворотне с местной шпаной. Noblesse oblige[16] быть ближе к прекрасному, тесной связи с которым он недавно был так подло лишён.

Правда, только приехав, он, не взирая на запрет, попытался забраться в избушку Петра Великого[17] и устроить там «скорбную свою келью», но был отговорен от этого прожекта Егорычем, который и увёл его от греха подальше в Дьяковское городище.

На кладбище на них не обратили никакого внимания, сочтя за обычных церковных побирушек. Егорыч несколько раз летал птицей в магазин и обратно, пока не спёкся окончательно, по его собственной версии, от усталости.

Тогда по проторенной тропе отправился Роман Витольдович, но, не будучи столь опытным гонцом, окончательно деморализовался уже на мосту через ручей и, зашвырнув подальше абсолютно лишнюю, как ему показалось, барсетку, отправился обратно.

Минувшей ночью они оба, несомненно, купались в реке, но каковы были причины этого моржевания — оставалось загадкой и для них самих.

Говоря кратко, только они начали привыкать к вольной жизни на лоне угасающей природы, как явились мы — злой демон и прекрасная гурия — и вознамерились вернуть их цивилизации. В то время как даже лесной хозяин приходил к ним в гости и выдал разрешение на постоянное проживание…

* * *

Тут я насторожился. Переспросил. И тот, и другой в один голос подтвердили, что к ним на самом деле приходил медведь, пил с ними, потом похлопал по плечу и отчалил.

Основное качество галлюцинаций при белой горячке — однообразие: черти, кошки, червячки… Причём один обычно не видит того, что созерцает другой. Не сговорились же они нести эту чушь про медведя? Конечно, нет. Но тогда это…

Я поделился своим наблюдением с Ярославой, пока мы отдыхали после подъёма на дворцовую сторону.

— Тогда что это? — удивлённо спросила Яра.

Но ответить ей я не успел: Ромке снова стало плохо, и нам пришлось класть его на живот и не давать развернуться на спину. А между тем Роман Витольдович небесных сфер вращенье наблюдать настойчиво желали. Короче, стало не до того.

* * *

Экскурсионный коттеджик удивил распахнутой настежь дверью. Прямо возле крыльца, перегородив наискось дорожку, была припаркована синяя «девяносто девятая», которой — я точно помнил — в прошлый мой визит здесь не наблюдалось.

Положительные перемены налицо. Если, конечно, не наоборот.

— Знаешь, у них тут только что разве противотанковые ежи не стояли.

Но Ярославе было не до того.

— Девушка! Рано… утром на зарб… на забрале… у Путивл… Путивля на забороле плачет Ярослава, аркучи[18]… — Ромка, признанный в результате сравнительных испытаний более лёгким и спокойным, опирался на её плечо и, пытаясь при этом показать себя галантным кавалером, вещал. — Это не по вам… про вам… вас? Написино? А? Нет? А откуда вы знаете?

Что отвечала Яра, я не расслышал. Она говорила тихо, и сразу же после этого Ромка унимался. Правда, только до следующего раза.

Всё познаётся в сравнении: более матёрый, Егорыч сразу, без прелюдий, попытался как следует ощупать свою спасительницу. В связи с чем и вынужден был весь дальнейший путь до бюро ощупывать меня, жалуясь на обманчивость первых впечатлений.

* * *

Как бы там ни было, дверь бюро была распахнута. И мы вошли. То есть вошел-то я, а Егорыча пришлось втаскивать.

Первое, что бросилось мне в глаза — явно увеличившееся количество бутылок на столе. К одинокой посудине из-под вермута прибавился пузатый «Бейлис», пара шампанского и ещё какой-то неотчётливый ликёр.

Изменился и наличный состав присутствующих: кроме уже знакомых мне четырёх девушек и их атаманши Марины, за столом появилась юная черноволосая свинка в какой-то невообразимой юбке а-ля фокстрот и здоровенный бугай с казацкими усами и в армейском свитере.

На этот раз в комнате почти можно было дышать.

— Михаил! Вы уже вернулись!

— А у нас тут… Знаете, Света… Да! Это — Света! — указали мне на свинку в юбке.

— Михаил…

— Да вы присаживайтесь! Выпейте с нами! Такое событие!

— Спасибо. Я уже надышался. Тем более, мне ещё рулить.

— Да бросьте! Кирилл тоже, вот, за рулём…

Упомянутый Кирилл поднял усатое лицо и мне стало его искренне жалко…

— Извините… Егорыча вашего куда сгружать?

Повисла пауза. Нарушила молчание Марина.

— Ага. В хлам? — она щёлкнула пальцем по горлу — Ну, давайте, давайте его сюда! Пускай под столом отсыпается! С утра выпустим.

Я втащил в комнату сторожа и пристроил его под ближайшим к двери столом.

— Вот пусть директор утречком и полюбуется… Спасибо вам. Да! Вы вашего… пропавшего-то нашли?

— Нашёл, спасибо…

— А где же он? Он жив-здоров?

— Жив, не беспокойтесь…

— Давайте, приглашайте его сюда, к нам! Кстати, Леночка! Отдай Михаилу вещи-то… — Леночка с недовольным, как и в прошлый раз, лицом проследовала в угол и загремела замком сейфа.

— Он там… В машине у меня, вместе с… с девушкой моей, — тут я немного приврал, так как у меня и в мыслях не было оставлять Яру в закрытом салоне, тем более — с Ромкой на заднем сиденье. Она, решив не заходить, осталась в сенях. Женские коллективы в состоянии торжества или паники не вдохновляли и её. Да и мне такой удачный повод воздержаться от застолья пришёлся кстати.

— Так зовите их сюда! У нас тут праздник: Кирилл Свете нашей предложение сделал! — Кирилл снова поднял лицо, и мне опять стало его жалко.

— Исключено. Мой друг… Роман. Ну, который пропал, то есть — нашёлся… Как оказалось, он вместе с вашим Егорычем отдыхал… Так что — лучше уж пусть он в машине, под присмотром… И вообще, ему домой надо… У него там мать в ужасе со вчерашнего дня.

Наконец замок сейфа обречённо звякнул, Лена вынесла мне барсетку и паспорт. «И никто, никто не оценит моего подвига!» — читалось в каждом её движении.

— Спасибо вам, Лена… Так что, извините, надо ехать…

— Как жаль… А у нас, вот, как видите, тоже без потерь обошлось, тьфу-тьфу-тьфу…

— Знаете, как вышло-то? Света…

— Света, когда покурить вышла… Её Кирилл на машине забрал. Повёз предложение делать! На смотровую, на Воробьёвы, прямо в тапочках! И — никому ни слова! — на этот раз я заранее отвёл глаза, чтобы не видеть усатого лица Кирилла.

— А мы-то — уж и что думать не знали…

— Да, этот момент я как раз и застал… Ну, до свиданья? — последние слова я произнёс с надеждой.

— Жалко, конечно, что вы остаться не можете…

— Да, вот так…

— Ну, ладно… Спасибо вам за Егорыча!

— Не за что… Всего хорошего!

Господи! Как хорошо оказаться на улице!

— Что с тобой? Тебя пытали? — Ярослава игриво улыбнулась.

— Лучше бы уж пытали! — честно вздохнул я.

* * *

Ромка уже уснул. Он свернулся калачиком на заднем сиденье, подложив под голову барсетку, и нервно похрапывал на поворотах. Ярослава привыкла к езде в машине на удивление быстро, но ещё не совсем освоилась.

— Всё-таки ещё немного страшновато… Когда только сажусь. А когда мы едем — совсем уже не страшно. Странно… Но здорово. Мишкин! А что ты говорил про медведя?

Она опустила окошко почти до самого конца — иначе дышать в салоне было невозможно.

— Про какого медведя? — я подвернул радио: «…Проплывают облака — это жизнь проплывает, проходит. Привыкай, привыкай — это смерть мы в себе несём…». — Про какого ещё медведя?

— Ну, там, на лужайке, когда Роме плохо стало, ты перед этим говорил что-то про медведя, которого эти товарищи видели… — Ярослава наслаждалась мягким креслом. Ветер трепал её волосы.

— А! Вспомнил! На самом деле это очень странно. Ведь при белочке двух одинаковых видений быть не может. А они оба, не сговариваясь, рассказывали, что к ним, дескать, выходил медведь, они его поили… А он им разрешил остаться там жить… Это тут-то, в трёх соснах, почти в центре — медведь!

— Ну, вообще-то на бредок смахивает, — Яра потянулась. — Знаешь, я тебя люблю! — она улыбнулась. — Прости, само как-то сорвалось… — её рука коснулась моего затылка.

— Нашла, за что извиняться!

— А можно тогда ещё? — она хитро прищурилась. Я кивнул.

— Я тебя люблю — люблю — люблю — люблю — люблю!

— Милая! И я тебя… И чем дальше — тем сильней!

— Теперь — продолжай. Про медведя, — она снова погладила меня по затылку.

— Так вот, смахивать-то на бредок оно смахивает… Но есть одно «но». Помнишь, я тебе про капище Велеса говорил?

— Конечно! Ещё бы! Ты так рассказывал, как будто… Я даже что-то увидела, кажется! Вернее, показалось, песнопения эти древние услышала…

— Ну, так вот: живым воплощением бога Велеса считался…

— Медведь! — сказали мы одновременно.

— Вижу, вижу его, батюшку… — донеслось вдруг сзади — Ромка говорил во сне, не открывая глаз. Протяжно, словно издалека. Потом перевернулся на спину и захрапел.

— Но… но ведь тогда… — начала Яра и испуганно осеклась.

Долго ещё после этого мы ехали в тишине.

* * *

— Вот эта улица, вот этот дом… — объявил я и потянул ручник на себя.

Небольшой тихий дворик на Маросейке. Даже, скорее, не дворик — асфальтовая дорожка, огибающая центральный корпус и выводящая обратно к подворотне. Дореволюционная застройка. Окна в окна.

— Он с матерью живёт? Вот ей не позавидуешь… — Ярослава уже вышла из машины и теперь устало разминала затекшие ноги.

— Ага, — я как раз примеривался как поудобнее подхватить нашего пассажира. Тут-то меня и осенило. — Слушай, она же всякие вопросы начнёт задавать… Это такая мама — не отнекаешься! «Где нашли?» да «Как нашли?» — круче следователя! Надо его как-то так домой доставить, чтобы нам с тобой до утра под перекрёстным допросом тут не зависнуть… Только вот как? — мысли уже ворочались с трудом.

— У них дверь прямо в квартиру, или общая с соседями? — спросила Яра задумчиво.

— В квартиру. А что?

— Знаешь, есть такая шутка. Детская. Ставишь швабру к соседской двери, звонишь и убегаешь. Если дверь открывается внутрь — швабра соседу по лбу! Знаешь?

— Ты Ромку прислонить так хочешь, что ли?

— Ну конечно! И никакого допроса! Я умница? — Яра сияла.

— Умница! Да ты гений просто!

Стараясь по возможности меньше шуметь, мы потащили не желавшего просыпаться Ромку по лестнице на второй этаж. Вернее, я нёс Ромку, а Ярослава — его барсетку.

По пути я успел порадоваться, что этаж только второй. Хотя тут их всего три, но дом старый, пролёты огромные — всё равно что пять.

А вот и Ромкина дверь — широкая медная табличка со всеми регалиями его матушки. Как в лучших домах.

— Ромка! Ром! — прошептал я ему на ухо. — Ты стоять можешь?

— Мгу… — не открывая глаз отозвался он.

— Ну, вот и стой! — шепнула в другое ухо Яра и сунула ему в руки барсетку.

Звонок грянул на весь ночной уже подъезд. Что-то раньше я такой громкости не замечал…

Мы успели добежать только до первого этажа и встать под лестницей. Наверху открылась дверь, и сразу же послышался грохот.

— Интересно, это он упал, или она?

— Он, точно!

— Почему это?

— Так дверь-то открывается наружу!

Послышался строгий голос Ольги Витольдовны.

— Роман! Где ты был?! Немедленно поднимайся и марш в ванную!

В ответ раздались жалобные стенания.

Не дождавшись финала, мы выскочили на улицу и, обнявшись, едва не повалились на землю прямо возле парадного: нас душил хохот.

Глава 9

Я сижу в вагоне метро и смотрю прямо перед собой. С самого детства я терпеть не могу встречаться взглядами с незнакомыми людьми. Так и жду каждый раз — что-нибудь случится. Начнут дразниться или просто рожу скорчат. Или начнут надо мной потешаться. Поэтому смотрю строго перед собой.

С тех пор, как я ездил в метро последний раз, пустили новые поезда. На стенках между сиденьями теперь висят бра, а при входе в вагон обязательно стоит служащий в униформе. Он берёт под козырёк, когда пассажиры входят или выходят.

Но при всей этой роскоши мне всё равно неудобно поднять глаза. И я смотрю в пол. И это не может показаться странным. Теперь в полу, наверное, специально для таких, как я, вмонтированы аквариумы. Какие-то полосатые цветные рыбы важно плавают между кораллами и поросшими мхом камнями.

— Алло! — слышу я и поднимаю глаза.

Вагон пуст. Я — единственный пассажир, если не считать старичка в дальнем конце вагона.

— Алло! Уважаемый! — это говорит служащий, вытянувшийся у двери. Он улыбается и грозит мне пальцем. — Смотреть нельзя! Они от этого болеют!

Он имеет в виду рыбок?

— Но почему? Ведь они же такие красивые… — говорю я, не разжимая губ.

— А ты у него вот спроси! — и служащий делает пригласительный жест в направлении старичка. — Это он всё придумал!

Я встаю и отправляюсь в тот конец вагона. Старичок меня не замечает, он сидит, отвернувшись к стенке, и что-то ковыряет там пальцем.

— Почему? — я кладу руку ему на плечо.

Старичок оборачивается, и я вижу: его губы перепачканы чем-то вроде песочных пирожных.

— Плохо, — говорит мне грустно старичок, похожий на Тургенева. — Грустно и плохо. Очень плохо. Вот, смотрите!

Он отковыривает кусочек покрытия стенки и указывает на образовавшееся отверстие. Я, даже не наклонившись, приближаю глаза и вижу: это вовсе не дыра в стене, а кровоточащая рана. Рана с жуткими гноящимися краями. Прозрачная сукровица стекает струйкой вниз, на пол.

— Что вы! — возражаю я. — Её надо просто выдавить! — и я принимаюсь стягивать края раны. Но стенка выгибается, и от этого рана становится только больше. В её глубине делаются видны какие-то окровавленные то ли сухожилия, то ли суставы. Они шевелятся.

— Станция! — объявляет грубый прокуренный голос.

Я оборачиваюсь. Старичка нигде нет. Служитель возле входа вовсе не держит руку под козырёк — он коряво подпрыгивает, нетерпеливо ожидая, когда откроются двери.

За окном вагона станция. Кажется — «Площадь Революции». На платформе сутолока: мелькают лица, кепки, платки, очки, портфели и сумки. Служитель замер прямо посередине прохода. Сейчас, если он не отойдёт, его просто свалят.

Но нет. Когда двери открываются, он не отходит в сторону и не оказывается распластанным на полу. Вместо этого, он бросается вперёд, наружу, и исчезает в толпе. А толпа начинает вваливаться внутрь.

С замиранием сердца я смотрю на аквариумы, как по ним топчутся сотни ног в сапогах и туфлях. Вот-вот стекло не выдержит, — по нему уже побежали тонкие паутинки трещин…

Однако в тот самый момент, когда оно должно уже провалиться, снизу вырываются мощные струи водяной пены. Стекло разлетается в крупу со странным дребезжащим звуком, пассажиры падают вниз. Падают вниз и кричат.

— Я же говорил, они болеют…

Рядом со мной вновь возник тот же старичок.

— Слышишь? Слышишь, как болеют?

Я прислушиваюсь и понимаю, что звук разбивающегося стекла не прекращается. Наоборот, становится громче. Он уже не похож на стекло.

— Это же не стекло? — спрашиваю я.

— Конечно! Конечно, нет! — старичок улыбается и бьёт меня по лицу. — Как ты догадался?!

Дребезжащий звук становится невыносимо громким, и я просыпаюсь.

* * *

Звонят в дверь. Оказывается, это звонят в дверь. Качественно так, убеждённо. То есть, в полном смысле, — по-вагнеровски. Как будто кнопка залипает.

Я взглянул на мобильник: одиннадцать утра, почти половина двенадцатого. Хорошо, однако, поспал. А в дверь звонят, а в дверь звонят…

Кому и что от меня ТАК понадобилось?

Первое, что попалось под руку — невинно убиенные джинсы. После вчерашней вылазки в Коломенское их, по-моему, можно спокойно ставить в угол — прекрасно себе будут стоять. Ниже колен они из тёмно-синих сделались серо-коричневыми, а на коленях и сзади наблюдались, к тому же, какие-то подозрительные чёрные отпечатки и разводы… Ладно, и так сойдёт!

Пока я облачался, вчерашняя ночь словно навалилась на меня. Неужели всё это было со мной? Туман, огни… Ярослава…

Ярослава? Так ведь это, должно быть, она! По крайней мере, больше, вроде бы, некому.

* * *

Попрощались мы как-то странно.

Хотя было уже за полночь, свет в нашем подъезде не горел. Редкий случай. Лифт, наполовину открыв двери, стоял на первом этаже.

Когда, светя под ноги всё тем же фонариком, мы поднялись на этаж, Яра прислонилась к стенке возле своей двери и, как мне показалось, с испугом посмотрела на меня.

— Что случилось?

— Ничего… — голос её звучал неуверенно — Устала очень… Прости…

Она обняла меня. И опять, как там, у ступеней в Овраг, это было… Словно маленькая девочка обнимала меня сейчас. И ей, этой девочке, нужна моя защита или поддержка. Я ощутил, как она прижалась щекой к моей щеке и вздохнула. Резко и нервно, без облегчения.

— Не хочу… — прошелестело возле самого уха.

— Не хочешь — что?

— Уходить… Прощаться… Не хочу.

Мгновение — и она снова смотрит на меня с испугом. Нет, просто усталость. Просто она очень устала. Нервы. Столько всего сразу… Я тоже почувствовал, что добравшись до подушки — сразу же отключусь. Нам надо выспаться.

Мы просто устали…

— Просто устали… — Яра отвела взгляд.

— Тогда — до завтра?

Она снова взглянула на меня, и я поцеловал её. Поцеловал. И мне показалось, что ей этого совсем не хотелось.

— До завтра? — повторил я.

— До завтра… Наверное… — как странно она это сказала! — Наверное, до завтра… — не холодно — бесконечно грустно, словно надежды, что завтра наступит, почти нет.

Пустив горячую воду я оттирал руки под обжигающей струёй. Что это было? Кокетство? Да нет, не похоже. Она действительно устала, действительно… Может быть — она просто испугалась быстроты, с которой мы… С которой у нас… Это ведь может быть? Ещё как может! Тем более — такой день… Насыщенный, так сказать…

Мне вспомнилось, какой она была тогда, когда стояла между мной и туманом. И ещё — я не сразу понял, почему — вспомнилась одна легенда. Про англичанина, который учился в Японии стрелять из лука.

Кажется, в какой-то буддийской притче рассказывалось, что он никак не мог попасть в цель. До тех пор, пока учитель не велел ему стрелять в горах, встав на самом краю пропасти. И вот там, ужасаясь обрыву за своей спиной, тот вдруг ощутил, что он — уже не он, а всего лишь стрела. Стрела, для которой на свете существует только её цель, и ничего больше. Он выстрелил. И попал. И больше никогда не промахивался.

Так вот. Когда Ярослава одну секунду стояла, замерев, перед этой зеленоватой стеной тумана… Она не думала, не целилась… Она просто была. И сделала то единственное, что надо, что можно было сделать.

Её-то стрела попала в самое яблоко. А моя? Куда угодила моя стрела? За моей спиной нет обрыва. Надёжная стена. В меру, конечно, надёжная… Но всё равно — стена. И при этом порой я чувствую себя полнейшим дегенератом. В то время, как она, даже промахнувшись, попадает в цель… А возможно и так… Возможно то, что мне кажется её промахом, на самом деле — точнейший выстрел?

Но я её люблю. Причём — не соврал тогда, в машине, — чем дальше, чем больше её узнаю — тем сильнее влюбляюсь!

И она… Любит. И просто не хочет спешить, не хочет торопить события. Наверное… За этими мыслями я и уснул, не успев все хорошенько обдумать. За последние дни просыпаться от различных звонков стало уже традицией. Только на этот раз пробуждение приятно. Ведь это, конечно, пришла Ярослава!

В прихожей я мимоходом ужаснулся своим ботинкам. Такое впечатление, что я неделю бродил в них по болоту.

Но всё это не важно! Яра…

Путаясь в ключах, я торопливо щёлкнул замком… И забыл сделать то, что делал всегда ещё с детства. Не посмотрел в глазок.

Ярославы за дверью не оказалось. И, честно говоря, лучше бы там оказаться кому угодно — хоть пьяному Роме с Егорычем… да хоть птеродактилю во фраке! Кому и чему угодно, лишь бы не… Это бледное, белое лицо с чёрными дырами вместо глаз…

— Всё ходишь, милай? — обнажились страшные обескровленные дёсны. — Всё не уймёшься?

Лицо старухи чуть ли не прижималось к моему. Гладкая безносая маска качнулась вперёд, ещё чуть-чуть и она коснётся… Я непроизвольно шагнул назад. Нормально гнуться ноги не желали. Под одной из них оказался ботинок, я пошатнулся, но отвести глаза от лица старухи не смог. Она тоже шагнула. Ко мне. И её глаза опять оказались напротив моих.

— Тебе что было сказано? — она как будто не говорила — пела, её голос с каждой фразой повышался и становился громче. — А? Говорили тебе — не лезь, не ходи! Говорили?! Щенок! — последнее слово она крикнула.

Её глаза. Огромные, чёрные, почти вытеснившие белки. За ними не было видно даже лица. Они смотрели не на меня, а куда-то насквозь. И спрятаться от их взгляда не было никакой возможности. Ветер и лёд. Лёд и ветер, пронизывающий всё тело. Тело, душу, разум… Стало очень холодно и больно. Я стоял совершенно голый посреди какой-то ледяной белой равнины, а ветер порывами, словно плетями, хлестал меня. Мелкая снежная крупа царапала, сдирала кожу, выжигала горло с каждым вдохом, колола глаза и всё лицо ледяными иголками…

И вдруг всё кончилось.

Старуха неожиданно развернулась и, не сказав ни слова, зашаркала в сторону своей квартиры. Вернее — Яриной квартиры.

Хлопнула дверь, блеснув цифрами — «2, 2, 1» — а я так и стоял на пороге, не в силах шевельнуться.

* * *

В конце концов я поднял руку и ощупал лицо. Нет, ничего. Разумеется, ничего! Какая ещё снежная пустыня?! Я стою в дверях своей квартиры и…

Колени задрожали, и я опустился на пол прямо в дверном проёме. Что это такое было? Гипноз? Моя фантазия? Да причём тут гипноз! Больная она, эта Ярина родственница! Боль-на-я! Чего ей от меня надо?! Чтобы я не ходил к Яре? А почему? Может, это — старческая ревность? Помноженная на безумие? Да какая разница, что это! Она — больная. И место ей — не в квартире, а в психушке. В дурдоме ей место. И Яра тоже хороша! Родственные связи, одиночество, сочувствие — это понятно… Но она же может быть опасна! Если она знает, что мы с Ярой встречаемся, значит, Яра ей об этом рассказывает: я же заходил только один раз… Что она там вытворяла? Грохот стоял — аж стёкла дрожали. И где она тогда пряталась, вот что интересно… Дверь — будто сама открылась. Чудеса в решете. А Яра, похоже, просто её жалеет. Яра добрая. Чересчур. Вчера Ромку пьяного пожалела, боялась, что простудится. С бабкой этой живёт, которая, которую… Ведьма старая. «Милай!» Аминазин что ли в прихожей теперь держать?!

Но ведьма — не ведьма, а бабка очень странная. Даже если про все её закидоны забыть. Она же ростом — мне по плечо будет. Не выше, иначе бы номер квартиры головой загораживала… А когда говорила — прямо мне в лицо смотрела, будто со мной одного роста… Как это так? На цыпочки вставала? Да ладно, какие там могут быть цыпочки…

Я поднялся на ноги и взглянул на дверной косяк… Сейчас вспомню… Она тут стояла… Бррр! Гадость какая! В памяти всплыли голые дёсны.

Нет, точно. Как будто сначала повыше была, а потом — уменьшилась… Чертовщина какая-то!

* * *

Замок Яриной квартиры опять щёлкнул. Господи! Это что, сейчас вторая серия будет?!

Но на пороге, вопреки моим опасениям, появилась Ярослава. Радужный шарфик сменила не менее радужная кофточка, джинсы и ботиночки, в отличие от моих, выглядели как ни в чём не бывало. Увидев меня, она улыбнулась. Свежая и светлая… Сказать ей о старухе? Сейчас?

— Приветка!

Вспоминать о старой ведьме и её странном поведении сейчас мне показалось кощунством. Нет. Не буду. Не хочу сейчас говорить об этом, и всё! Или всё-таки стоит?

— Привет, милый… — она подошла ко мне вплотную. Да какие там старухи, какие там странности!

Яра была тёплой и нежной. Мы поцеловались, и все неприятности этого утра словно растворились в нашем поцелуе. Она погладила мои щёки.

— Ёжик! — она засмеялась. — А ты чего тут в таком виде стоишь? Меня ждёшь?

— Ага… — я сразу почувствовал, что небрит, нечёсан, и что грязь с моих джинсов отваливается слоями. — Сигнал во сне принял, что ты выходишь, вот и…

Поговорить с ней об этой её родственнице с причудами? Пожалуй, да… Или…

Яра провела ладошкой по моей груди.

— А тебе идёт…

— Мне идёт что? — не понял я.

— Ну, вот как сейчас… — она подняла взгляд, её глаза чуточку светились. — Без рубашки…

* * *

— «…Мне захотелось выпить и поесть, и я зашёл в кафе. Меня знобило. Внесли графин. В графине что-то было, и я подумал: в этом что-то есть…»[19] — Яра рассмеялась. — Я думала, у тебя тут только справочники и всякое такое… антикварное…

Она стояла возле книжного шкафа — стройная, в одной только радужной кофточке — и перелистывала первую попавшуюся книжку.

— За что ж такое подозрение?! — я как раз вернулся в комнату и замер на пороге. Всё это не было сном. И предыдущие полчаса — тоже. Слышно было, как шмелём загудела стиральная машина, натужно пытаясь переварить мои вчерашние джинсы. Яра улыбалась.

— А так тебе идёт ещё больше… — её руки оказались у меня на плечах. Неужели это происходит со мной? Всё это счастье… Гладкая тонкая кожа. Полчаса в раю. Тонкая радужная преграда взмыла вверх и скользнула на пол.

— А тебе — так…

* * *

— Кстати о Самойлове… Ты позавтракать не желаешь? — прозвучало это по меньшей мере глупо, но что делать, если прочитанная Ярой полчаса назад строчка всплыла вдруг у меня в голове. К тому же, последний раз я ел вчера.

Яра застегнула ремень и чмокнула меня в щёку.

— Очень желаю. Только сейчас уже два часа дня.

— Отлично! Значит, заодно и пообедаем. Что-нибудь японское тебя, надеюсь, устроит? Есть в центре одно местечко…

Она удивлённо воззрилась на меня. Но это было приятное удивление.

— Я думала, ты дома завтракаешь…

— Ну… Вообще-то… Обычно — да. Но во-первых — у меня в холодильнике ядерная зима, а во-вторых — завтра меня ждёт заслуженное возмездие за праведные труды. Можно себе сегодня позволить…

— Тогда подожди пять секунд, я причешусь и заскочу за курткой. Мишкин! Ты — чудо!

— Ага, я пока… — я хотел сказать — «обуюсь», но, взглянув на свои ботинки, осёкся, — …Я, пожалуй, раскопаю свои кроссовки.

* * *

«2, 2, 1». Едва мы оказались на лестничной площадке, как мой взгляд упёрся в эти цифры. Вспомнилась уродливая фигура, высохшая костлявая рука, открывающая дверь.

Внезапно мне представилось, что старуха сейчас смотрит в глазок и видитт, как я держу Ярину руку, как мы целуемся. А бабка за дверью подпрыгивает и шипит от злости.

Рассказать Яре о старухе? Нет, не сейчас… А может быть?.. Нет. Сражаясь таким образом с самим собой, я продержался ещё десять минут. В этот момент мне пришло в голову, что я даже фамилии ее не знаю. Возможно, если я спрошу, она сама расскажет про свою… ведьму? Ну не повернулся у меня язык назвать ее бабушкой.

— Яр. Я тут понял, что и не знаю о тебе почти ничего, — я натянуто улыбнулся. — Кто ты, откуда? Чем занимаешься? Даже фамилии твоей не знаю…

— Прости… Мне, конечно, надо было рассказать…

— Ну что ж. Сядем в машину и… готов тебя слушать, — улыбнулся я.

* * *

Вопрос о том, куда Славка Кононова будет поступать после школы, не стоял. С самого детства она любила рисовать. Как, впрочем, и большинство детей. Но большинство с возрастом потеряло интерес к краскам и карандашам. Славкина же увлечённость — только росла. А содержимое её альбомов не оставляло никаких сомнений в том, что у неё — больше, нежели просто способности…

Всё же один вопрос, связанный с будущим Славкиным институтом, всё же оставался спорным. Она хотела поступать в Москву. Родители были против. Тут, в Курске, есть свой Худграф, зачем далеко ходить? На деле они элементарно боялись за дочку: художники — народ странный, с причудами, и далеко не всегда безобидными. Поэтому стоило Славке завести разговор о Строгановском училище, как родительские глаза застилали сцены ужасных оргий среди пустых бутылок и шприцов. И любые аргументы, вроде сильной столичной школы, утрачивали всякий смысл.

Несмотря на жизнь под родительским кровом, Славка, став студенткой, быстро убедилась как в преувеличенности, так и в не беспочвенности их страхов. Впрочем, возможные предосудительные искушения не привлекали её. Единственное, что заставляло родителей подолгу засиживаться вечерами на кухне — это внимание к дочке со стороны мужской половины будущих художников. Не было почти ни одного дня, когда бы её ни провожали до подъезда. Но и в этом были свои плюсы. По крайней мере, меньше шансов, что пристанут хулиганы.

Потом среди общей массы эскортирующих выделился один… Яра назвала только имя — Глеб. Но училась Ярослава по-прежнему хорошо, и поводов для волнения не было.

А потом погибли Ярины родители.

Тут Ярослава на какое-то время прервала рассказ и замолчала.

— Знаешь, меня папа часто в школу подвозил… — сказала она после паузы. — За два дома высаживал, чтоб другие не завидовали. И в институт поначалу — тоже… Потом перестал. Ему туда неудобно было ездить — крюк, — на глазах Яры показались слёзы. — Переживал за меня, берёг! — она закрыла лицо.

— Яра, милая…

— Ничего… Это я испугалась просто. Этот лихач на «мазде», он ведь чуть в нас не врезался!

— Да нет, я бы успел затормозить.

— А мой папка, — она глубоко вздохнула, явно сдерживая слезы, — считал: раз я девчонка, значит — слабая, беззащитная… трусиха, может быть. И её надо оберегать, — вдруг её голос переменился. — Как думаешь, может девчонка за себя постоять? Выдержать что-то такое?.. Только честно?

— Если честно — думаю, да, — сразу после этого я ощутил поцелуй в висок. Но отворачиваться от дороги было опасно. — Правда, нам лучше об этом не знать! — добавил я, и получил второй поцелуй.

После смерти родителей приходить в себя было очень тяжело, но Яра как-то справилась. Даже ухитрилась получить красный диплом. Но дальше была пустота. Надо было как-то устраиваться. Единственное предложение, которое подвернулось на тот момент — учитель рисования в школе. Она начала преподавать.

Сначала было тяжело. Отсутствие опыта, неумение общаться с детьми. А кроме того — вступление некоторых учеников в пубертатный период. Но человек привыкает ко всему. Постепенно привыкла и Ярослава.

* * *

У перекрёстка перед поворотом мы оказались в небольшой пробке. Впереди была видна «газель» с мигающей аварийкой. Доездился кто-то? Отсюда не видно.

— Что там впереди случилось? — в глазах у Яры блеснул испуг.

— Не знаю, авария наверно…

— Может быть, им помощь нужна? — Яра хотела выйти, но по правому борту к нам прижалась какая-то иномарка. — Вот встал, дверцу не открыть! — она привстала, стараясь что-нибудь разглядеть.

— Пожалуйста, пример, — улыбнулся я — Пример того, чем ты на москвичку не похожа, — я указал на машину справа. — А там, между прочим, уже ругаются.

Голосов слышно не было, но в слегка затемнённом салоне хорошо просматривалась ожесточённая жестикуляция.

— Неужели всем плевать?! А если там люди пострадали?!

— Где ж плевать! Вон, как ругаются.

— Ну, ты же понял, я не об этом…

— Конечно, понял. Тут всем на всех плевать. А если кто помочь попытается — значит, магнитолу свистнуть хочет. Или барсетку.

Яра молча покачала головой.

Наконец, кто-то из передних рядов начал объезжать затор. За ним потянулись остальные. Мы медленно проехали мимо виновников задержки. Это была та самая «мазда», что нас подрезала. Её расквашенный передок и смятый зад «газели» красноречиво говорили о произошедшем.

— Вон он, твой пострадавший. Жив-здоров, — я кивнул на средних лет мужичка с гладко выбритой головой. Дорогой костюм и серьёзный портфель. Второй водитель, стоявший рядом, был старше, с усами и в джинсовой жилетке. И тоже лысый. Сразу понятно, кто на чём ехал. Дорогой костюм явно терял терпение. Нам по-прежнему ничего не было слышно, но, видимо, он уже решил, кто виноват. И орал на своего оппонента. Смотрелось это — как в немом кино. Неожиданно водитель «газели», коротко размахнувшись, ударил орущего мужичка по лицу. Тот упал. А он спокойно отвернулся и направился к своей машине.

— Грамотно, — резюмировал я, прибавляя скорость.

Ярослава взглянула на меня без одобрения.

— Поди теперь, докажи, что этот синяк — не последствия ДТП, — объяснил я на всякий случай.

На Страстном транспорт тоже полз еле-еле, но на этот раз — из-за светофора. Яра молчала.

— Кстати, на месте «газели» могли бы оказаться мы, — неизвестно зачем добавил я.

— Но ведь не оказались, — Яра была непоколебима. — И потом, ты бы тоже так вот его?..

— Я? Да нет, наверное… Я бы дождался ГАИ. Но мне кажется, там было за что врезать.

Она промолчала. Я же постарался возобновить разговор о Яриной жизни.

— Ты после смерти родителей переехать решила? Я имею ввиду Москву, — осенило меня.

— Да, да, — быстро сказала Яра, рассматривая ногти. — Именно, — как-то странно она это сказала, словно солгала.

— А Глеб?

— Мы с ним… — девушка грустно улыбнулась, — мы с ним вынуждены были расстаться. Наши отношения теперь в прошлом.

Вот и все. Ни слова о бабке. Зато нарисовался некий Глеб, с которым отношения в прошлом…

Глава 10

Когда мы в очередной раз застряли в пробке по случаю каких-то дорожных работ, я не выдержал и заговорил о старухе.

— Яр, ты знаешь, ко мне сегодня приходила эта твоя родственница… — я перевёл взгляд с дороги на неё. Мне показалось, что она задрожала, глаза её расширились от испуга, и вся она как-то сжалась.

— По-моему, ей не нравится, что мы с тобой встречаемся… И… — тут я замялся. — Она даже пыталась меня запугать… И, в общем, это не в первый раз уже. Яра?

Она сидела молча, вцепившись рукой в ручку двери так, что её пальчики побелели, и смотрела прямо перед собой.

— Яра! Что с тобой, милая?! — оставив одну руку на руле — всё равно стоим, — другой я обнял её за плечи. — Тебе плохо?

— Нет… — она, похоже, начала приходить в себя. — Просто… А когда она приходила?

— Да вот прямо перед тобой… Я ведь поэтому в дверях и стоял.

— Боже… — теперь Яра уже не дрожала. Она просто опустила лицо и всхлипнула.

Ну вот, рассказал… Кому полегчало?

Горевшие впереди стоп-сигналы погасли, и толпа машин пришла в движение.

Что сказать, что сделать? Нет, всё, что ты мог сказать, ты уже сказал… Теперь лучше уж молчи! Я искоса взглянул на Яру: она подняла лицо, но смотрела пустым взглядом в одну точку и не шевелилась. Вот… Постарался!

Слева на панели мигнула лампочка: кончается бензин. Ну, это как раз не беда, это поправимо. Тут рядом заправка.

* * *

Я круто развернулся у въезда. Яра посмотрела на меня, но выражение её глаз не изменилось.

— Сейчас коня покормим, а потом — и сами… — как фальшиво прозвучала моя искусственная шутка!

Ярослава промолчала. Пока я подъезжал к колонке и возился с крышкой бензобака, она так и сидела — молча и неподвижно.

Я пошёл к кассе.

Ну что мне делать? Попытаться объяснить, что всё это пустяки? Хорошо бы… Если получится объяснить, что больная на голову бабка в её доме, которая лезет в её личную жизнь — это пустяки, то хорошо. Но сама-то она это пустяками не считает… И её можно понять. Ведь на самом деле сегодня утром и я это пустяками не считал. А я со старушкой от силы минут пять провёл. Яра же с ней постоянно вместе живёт. Яра — добрая… Да это слабо сказано — добрая! Каждый день. Каждую ночь. Выслушивает весь этот бред. И носит ей лекарства. И ухаживает за ней, когда той становится хуже. А нынче осень — у всех шизоидов обострения начались… Теперь понятно, почему у неё за тот месяц, что я пропадал в своём Чертолье с Замоскворечьем, никто не появился… При такой милой бабуле… Или тётушке… Да какая разница?! При одном только зрелище этой ведьмы — у кого хочешь желание ухаживать отпадёт! Может и Глеб…

Только вот у меня же не отпало. Я что, особенный? А может Алка тогда права была, и я — тоже псих порядочный? Надеюсь, что нет. А впрочем — плевать!

Надо просто сказать Яре, что я всё понимаю — и родственные чувства, и заботу о ближнем… Чтобы она успокоилась. Сказать, что…

* * *

За это время я успел расплатиться и пройти полпути обратно к машине. Всё, что я собирался сказать — провалилось в желудок, и он испуганно забурлил: Яры в машине не было.

Не было её и в пределах видимости. Машинально я вытащил бензиновый пистолет из бака и завинтил крышку, не переставая оглядываться. Кажется, я даже закричал, позвал её по имени. Никакого эффекта.

У соседней колонки стоял потрёпанный «ЗиЛок». Усатый дядька за рулём только пожал плечами.

— Нет, не видал… А ты нашёл на чём тёлок возить! — в его голосе проскользнуло что-то отеческое. — Ещё б она не смылась! Ты бы ещё «Победу» взял… — тут он с сомнением погладил усы. — Хотя на «Победу» они как раз и повестись могут — шикарная была машинка!

От таких разъяснений мне легче не стало. Я бросился назад, к кассе, но там полная «королева бензоколонки» так же не проявила чуткости.

— Ты чё, мужик?! Я чё, нанималась тут за девкой твоей следить?!

Больше на заправке никого не было.

Куда она могла деться?! Тут, трубно просигналив, показался автобус. На перекрёстке он сбавил скорость и плавно свернул в сторону метро.

И тут меня осенило. Ну, конечно! Домой она помчалась! Домой!

Например, у тебя есть человек, не вполне себя контролирующий, который при этом живёт с тобой, и ты считаешь себя ответственным за его жизнь и здоровье. Дальше. Ты уверен, что сегодня этот человек чувствует себя хорошо, ты дал ему лекарства, покормил… А потом, днём, ты выясняешь, что пока утром ты был, скажем, в душе — этот человек начудил такого, что мало не покажется! А ты даже не заметил, что у него был припадок. Что ты будешь делать, если ты не дома? Конечно, бросишься обратно, домой, чтобы этот несчастный не убил себя током, не утонул в ванной или, в лучшем случае, не откусил ухо соседскому пуделю.

Вот и Ярослава, выйдя из шока после новостей в моём исполнении, бросилась обратно. Наверное, на автобусе до метро, а там… А мне ничего не успела сказать, так как тут каждая минута на счету. Да и меня, наверное, в эту историю впутывать ей не хочется… Хотя я, как мне кажется, сам уже по уши туда впутался… По крайней мере, бабушка-старушка ко мне не равнодушна… Пусть и со знаком «минус».

Я припарковался возле подъезда, напрочь перекрыв выезд какому-то джипу — ладно, после переставлю, — и бегом бросился в парадное.

Лифт витал где-то в эмпиреях верхних этажей, и я побежал по лестнице. Интересно, почему я так тороплюсь? Чего боюсь? Что у старушки окончательно съехала крыша и она может что-то сделать Яро… Нет! Нет, не поэтому…

Это, наверное, вина. Это же я виноват в том, что счастливый день самой чудесной на свете девушки превратился во внеочередной кошмар. Что краткий просвет в череде дней, наполненных приёмами лекарств, приготовлением еды, сбиванием приступов — этот краткий просвет вдруг захлопнулся и уже нескоро откроется снова…

Вот и её дверь. Я остановился, в нерешительности глядя на дверной звонок. Сейчас я позвоню — и в коридоре послышится шарканье, а потом… «Милай»?! Нет, это было бы слишком!

Господи! Да надо просто позвонить Яре, и всё! Я вытащил телефон и уже, было, начал просматривать записную книжку, когда сообразил, что не знаю её номер! Ещё не легче!

Как-то так получилось, что я никогда не видел Яриного мобильника… А есть ли у неё сотовый вообще? Не знаю… А городской телефон? Я попытался вспомнить содержимое её квартиры… Нет, ничего похожего на телефон в памяти не всплывало. Да, при такой бабуле под боком телефон может стать и проклятьем! Я представил себе, как мучнисто-белое лицо старухи витает над аппаратом в ночной темноте и, набрав наугад любой номер (или какой-то определённый, что хуже), скрежещет в трубку: «А ты всё ходишь, милай?!» Однако и без телефона ей нельзя: а если надо будет вызвать скорую?! Старушка-то с сюрпризами… Я посмотрел на дверь и отошёл на шаг.

Потом всё же выдохнул, подошёл и позвонил. Как ни странно, за дверью стояла тишина. Ни шагов, ни голоса — ничего. Вот этого я совсем не ожидал. Впрочем, к моему стыду, где-то глубоко я испытал облегчение…

Я позвонил снова. Тот же эффект. Что бы это значило? Кто там внутри и в каком состоянии?

Не может быть, чтобы бабка что-то сделала с Ярой, а потом — собой. Этого просто не… В конце концов, она же ненавидит меня, а не её. Скорее, так: Яра увидела старуху на улице и пустилась за ней. Может быть такое? Может…

Тогда мне что делать? Искать их? Но где они могут быть сейчас? Да где угодно… Там, где ты ничего не можешь, ты ничего не должен хотеть, блин.

* * *

Телефон, который я по-прежнему держал в руке, завибрировал. Владимир Леонидович. Логично. Господин начальник желает знать, как обстоят дела с маршрутами. Господин Морских Владимир Леонидович. За глаза у нас о нём говорят: «…и гад морских подводный ход…» Вроде — и гад Морских, а в то же время — Пушкин-наше-всё, не подкопаешься. И волки в курсе, и овцы ценят…

Я снял трубку.

— Добрый день, Миша.

— День добрый, Владимир Леонидович.

— Ну, как маршруты? Готовы, я надеюсь?

— Разумеется, Владимир Леонидович. Как мы с вами и договаривались.

— Миш, я хочу предложить… Может быть, ты их пришлёшь по электронной почте? Что тебе туда-сюда мотаться? Я просмотрю, сделаю замечания… А потом — договоримся по соразмерности?

Вот зараза! Напишет потом «Ну, дорогой! У вас там столько недочётов! Вот, и вот — ещё… Нет, на полную сумму вы не наработали!» И защититься не смогу, ибо рядом меня не будет. Нет уж, при мне читать будешь. Знаю я тебя. И гад Морских подводный ход…

— …И дольной лозы прозябанье…

— Что-что? Миша, что вы сказали?

— Я, говорю, завтра вам всё сдам. В напечатанном виде. Ровно в полдень?

— Да… — Владимир Леонидович зазвучал как-то неуверенно. — Миш, может ты меня просветишь… Почему у нас все цитируют Пушкина?

— Пушкина?

— Да. Причём все — одно и тоже: «Пророка». Почему? Ты не знаешь?

— Ну… Пушкин — наше всё.

— И что?

— И всё. А что вас смущает?

— Нет-нет, ничего. Завтра в полдень. До свиданья.

— Всего хорошего.

* * *

Текст, повинуясь колёсику мышки, пополз вниз. Нет, ничего не понимаю. Мои тексты с таким же успехом могли быть написаны на китайском или иврите. Буквы покорно складывались в слова, слова образовывали фразы, но смысл этих фраз упорно от меня ускользал. Можно просмотреть их ещё три раза. Понятнее они от этого не будут.

Встав из-за компьютера, я подошёл к окну и уставился на ставшие уже привычными ветки. А если бы меня спросили, какая на улице погода, я бы затруднился ответить.

Ярослава… Где она и что с ней? Кажется, ещё совсем недавно она стояла вот тут, возле шкафа, читала что-то и смеялась. И было счастье. Одно. На двоих. А больше и не надо было. На ней была только кофточка, и всё… Стройные обнажённые ноги освещало непонятно откуда взявшееся солнце… Нет, солнца, конечно, не было. Это точно. Пасмурно весь день. Но мне хочется думать, что солнце всё-таки светило. Значит, оно светило. Только для нас. А когда я вошёл, она засмеялась. Просто так. От счастья. И обняла меня… Какое это чувство, когда её…

Лежавший возле клавиатуры телефон задрожал. Я бросился к столу. Яра?! Нет… Ромкин домашний номер… Да она и телефона моего не знает…

— Здравствуйте, Михаил, — голос Ольги Владленовны и её обхождение не обещали ничего хорошего.

Боже! Я же обещал ей позвонить!

— Здравствуйте, Ольга Владленовна… Я как раз собирался вам набрать…

— Похвально, — кисло усмехнулась она. — Только немного несвоевременно, не так ли?

— Простите? — я решил держаться до последнего.

— Не думаю.

— Что? — я и в самом деле не понял, что она хотела этим сказать.

— Не думаю, что вы искренне просите прощения. Более того: за то, что вы сделали — не прощают.

Так! Она знает, что Ромку выгнали, и что я на его месте!

— Ольга Владленовна, я хочу вам сказать, что…

— Не трудитесь. Лучше попробуйте помолчать и послушать. Во-первых — вы поступили не по-товарищески. Не по-дружески. Если вам знаком смысл слова «дружба». То, что вы сделали, называется подлостью! Да, подлостью! Охаивать друга, метя на его должность — это подлость!

— Но, Ольга Владленовна, позвольте…

— Вы и так слишком много себе позволили! Рома оказался значительно благороднее вас: он страдал молча. В то время как вы, называя себя его другом, не сделали ничего, чтобы остановить его саморазрушение. Я видела, что здесь что-то не так… Но Рома — взрослый человек, и я молчала. Однако теперь, когда это перешло все границы…

— Да какие ещё границы?! — прозвучало это более чем грубо, но другого пути быть услышанным у меня не было.

— Какие границы? Вы не понимаете? Хорошо. Где вы были вчера?

— В смысле?

— Как вы провели вчерашний день?

— Ну, я спал… Потом позвонил Рома, он молчал в трубку. Я позвонил вам, думал, что он дома.

— Ложь!

— То есть как?! — настала моя очередь возмутиться.

— Ложь от первого до последнего слова! Вы весь день распивали спиртное в компании с моим сыном! И попробуйте сказать, что это не правда!

— Да с чего вы взяли?! Я вообще непьющий!

— Ах, непьющий?! А почему тогда вчера на мой вопрос, с кем он проводил время, Роман ответил, что с вами?!

Возражений с моей стороны не последовало только потому, что я поперхнулся от удивления.

— Вы напоили его до совершенно скотского состояния! Он едва сумел добраться до дома! Он не стоял на ногах! Вы хотели его смерти.

— Помилуйте…

— Вы не смеете мне возражать! Вы лишили моего сына всего! Работы, невесты, здоровья… Вы покусились даже на его личность, на его жизнь! И знайте, вам это даром не пройдёт…

— Подождите минуту! Секундочку!

— Поверьте, я найду способ привести вашу жизнь в не менее жалкое состояние, чем то, в которое вы привели жизнь моего сына! Имейте это в виду!

Гудки. Вот так. В не менее жалкое состояние…

Ну и гнида же ты, Ромочка! Теперь утверждает, что я пил с ним — хорошо, если не всё это время — и всячески его разлагал. Что, будучи доведено до сведения его матушки, ничего положительного мне не сулит. Насколько я знаю Ольгу Владленовну, она способна перекрыть кислород любому, хоть мало-мальски связанному с гуманитарными науками. Причём, подобно «браткам» из нашего недавнего прошлого, тщательно проверяет полученный результат.

Кратко говоря, если мне завтра навесят пинка вместо нового задания и покажут шиш взамен гонорара, то это станет закономерным следствием моей сегодняшней беседы с Ольгой Владленовной.

Но мысли мои опять прервал звонок. На этот раз — в дверь.

Глава 11

Наконец-то!

Но радость быстро сменилась тревогой: а вдруг это опять бабка? Я представил себе её плоское лицо с дырами глаз и мне стало совсем тошно. Что ж сегодня за день такой?!

Однако увиденное в глазке меня не обрадовало и не напугало: оно меня поразило. На всякий случай присмотрелся получше. Нет, так и есть…

Я распахнул дверь.

— Привет, пропащая душа! Где так долго ходишь?

Благоухая чем-то неопределённым, но определённо дорогим, передо мной стояла Алла Каюмова собственной персоной.

— Ну, чего смотришь? Узнал? — она усмехнулась.

— Узнал… — я пытался найти в происходящем логику, и не находил. Мы, конечно, виделись время от времени, но не часто. В последний раз — на Ромином дне рождения. Но в гостях у меня она не была уже очень давно. С той самой поры, как… Очень давно.

— Ну? Привет? — Алла тряхнула головой, отчего её короткие волосы воспрянули и опали снова.

— Привет… — вместо того, чтобы отступить назад и пригласить её внутрь, я зачем-то шагнул вперёд.

— Войти мне можно? Или как? — она попыталась через моё плечо заглянуть в квартиру.

— А… да, можно, конечно… — я пропустил её в прихожую и захлопнул дверь.

— Ну, слава богу! — Алла собралась снять сапожки, но, увидев мои перемазанные ботинки, сразу отказалась от этой идеи. — А у тебя как всегда… Крокодилы ещё не завелись?

— Завелись, завелись… Только я их хлебной плесенью травлю. Так что они к соседям ушли… Слушай, а ты как в моих краях очутилась? — я вспомнил, что раньше она жила в Новых Черёмушках.

— Проездом. Вот, решила заглянуть. А ты, я смотрю, дичаешь? Нет, чтобы чай даме предложить… — и, не дожидаясь моей реакции, Алла отправилась на кухню.

— Чувствуй себя как дома! — я посмотрел ей вслед. Красивая, умная… Модная. И что?

— Я у тебя всегда как дома. Переехать переехал, а ничего не меняется, — Алла скептически разглядывала полки с посудой. — Постой-ка! — она протянула руку к сушилке. — Ты что, за всё это время новые тарелки купить не сподобился?

— Вот ещё! — я набрал в чайник воду и поставил его на плиту. — На кой мне тарелки?

* * *

— Ну, что нового? — я разлил чай и сел.

— Нового? — Алла подняла чашку и понюхала пар — Какой у тебя чай! Сколько тебя помню — чай у тебя всегда… — она осторожно отпила глоток — Классный.

— Белый, с типсами. Так что нового на белом свете и в его окрестностях?

— Ну… Так… Людка Буланцева ребёнка ждёт.

Людка Буланцева. Я постарался вспомнить. Третий курс… Собранные в пучок, немилосердно осветлённые волосы, бледная кожа… Вроде бы симпатичная. Я тогда книги в коридоре рассыпал… Людка Буланцева?

— Да? Помнится, когда она прошлый раз беременная ходила ты все вопросом задавалась — охота ли ей нищету плодить? — язвительно заметил я.

Алла даже подавилась чаем.

— Это она-то нищета?! У неё муж в каком-то международном концерне чуть ли не директор! Их из-за границы не видно уже почти.

— Странно… Я так помню, что они после диплома куда-то на север поехали…

— Устаревшая информация. Она с Олегом развелась уже давно.

— Ага, значит с Олегом… — абсолютно ненужный разговор. Зачем Алла приехала? — А ещё что?

— Да так, всякого… По мелочи… — Алла спрятала глаза в чашку.

Почему она не говорит, что с Ромкой разошлась? Такая новость, а она молчит… Или она решила, что я в курсе? Но Ромка-то свои дела как раз не афиширует. Или наоборот — думает, я не знаю, и не хочет посвящать… Ну что ж, подыграю!

— Сахар есть? — Алла вновь оглядела полки с посудой.

— По-моему, нет… Ты же знаешь — я с сахаром не пью. Сахар…

— …Портит вкус благородного напитка! — насмешливо договорила за меня она. На её лице вдруг возникло сочувствие. — Миш, неужели ты никогда не повзрослеешь?

— В каком смысле? — я сделал вид, что не понимаю.

— Да в прямом… — она вздохнула. — В самом прямом. Неужели ты всерьёз думаешь, что сможешь прожить вот так…

— Как — так?

— Ладно тебе, не прикидывайся. Забыл уже, как ты тогда под своего несчастного Невежу[20] в долг по знакомым клянчил?

— Так это ж редчайший случай был! Первопечатные книги[21]… Они же раз в сто лет всплывают! За такие деньги — тем более…

— Вот именно! Это называется — «жить не по средствам». Я с тобой… Мы с тобой три с половиной года прожили… Я за это время только одно пальто себе купила. И две юбки… А ты…

— Знаешь, что? Мы с тобой вместе уже много лет не живём, и у тебя, насколько я знаю, причин жаловаться на жизнь нет. Так предоставь мне право жить так, как я считаю нужным. В конце концов, вы с Ромой…

Алла очень внимательно посмотрела в мне в глаза.

— Что?

— Ну… — от неожиданности я смешался. — Вы-то хоть в центре живёте…

Алла неожиданно поникла.

— В каком ещё центре…

— А где? У тебя, в Черёмушках? — я прикинулся удивлённым — Что, сына с Ольгой не поделила?

— Да нет…

— А что тогда?

— Я… Мы… Одним словом, мы с Ромой больше не вместе, — выдавила она.

— Вот это да! А ты мне — про свою Людку. Что там у вас такое приключилось?

— Да ничего… — по-прежнему тихо сказала она.

— Как же это так — «ничего»? — с одной стороны мне хотелось отомстить ей за недавний наезд, с другой — любопытно было услышать хоть одну версию произошедшего. — Не может быть.

— А вот так, — Алла собралась было сказать ещё что-то, но промолчала.

— И давно?

— Уже месяц…

— Слушай… — на меня напал какой-то нездоровый задор. — Я не в курсе ваших дел… Но я-то Ромку побольше твоего знаю. Давай так: я попробую угадать, как это было, а ты меня поправишь… Если я промахнусь. Давай?

— Ладно, — её взгляд мог означать всё что угодно.

Я начал.

— Итак… В… Когда это было?

— В начале осени.

— Хорошо. В начале осени Ромка пришёл домой немного не в себе. Странный такой. Час или больше просидел на кухне, курил… А потом — зашёл к тебе и сказал, что…

— Чёрт! Ты откуда?..

— …Что он не может больше с тобой жить, и с этой минуты…

— Точно! Он тебе рассказал, да?

— Знаешь, вот кому-кому, а мне бы он этого рассказывать не стал.

— Почему это? Вы же с ним дружите… Это он тебе рассказал! А ты сидишь тут теперь, глумишься надо мной!

— Он мне ничего не рассказывал. Да и не стал бы рассказывать…

— Почему?

— Ну, ты же знаешь, что с ним случилось?

— Знаю. Мне Ольга вчера звонила. Его на работе кто-то подсидел.

— Респект Ольгиной деликатности. Не кто-то подсидел, а именно я.

Алла с любопытством уставилась на меня, словно видела впервые в жизни.

— Ты способен кого-то подсидеть?

— Вот Рома и мать его считают, что да…

— Ты даже списать на экзамене не мог!

— Ну, видимо, tempora mutantur…

— Et nos mutamur in illis? Перемены… — она выглядела поражённой.

— Короче, с Ольгой Владленовной мы теперь на ножах, она грозит мне всяческими карами… А я пока восседаю на Ромкином месте. Позвольте представиться: методист-затейник.

Алла смотрела на меня неподдельным интересом.

— Наконец-то. Поздравляю. Свершилось, — Алла поставила чашку и подпёрла щёку рукой. — Ты, похоже, всё-таки начинаешь взрослеть. Поздновато, конечно… Но лучше поздно, чем никогда.

Я вскочил.

— Ты хочешь сказать, что низость, которую я даже не совершил, — показатель взрослости?!

Она тоже поднялась. Теперь мы стояли почти вплотную друг к другу. Даже на каблуках она оказалась почти на голову ниже меня.

— Я хочу сказать, что сейчас твоя дорожка впервые пошла в горку. И сколько бы ты ни говорил о своей непричастности… Ты же всё-таки согласился на эту работу? Не так ли?

— Вот уж не думал, что заслужу твою похвалу тем, что разрушил твои же собственные отношения… Пусть даже косвенно…

— Ромку? Ему давно следовало… Маменькин сыночек. Ты думаешь, если бы он не был сыном Ольги, он смог бы хоть что-нибудь? Да он бы даже институт не окончил!

В памяти возник образ Яры, которая осматривала пьяного Ромку на Дьяковском кладбище. Как она одёрнула меня… Выговорила за мою шутку… Сочувствие к абсолютно постороннему человеку. Просто потому, что он — человек, потому что попал в беду…

— И тебе его не жалко? — какое-то чувство, напоминающее полёт возникло вдруг и вырвалось из меня наружу. Вдохновение? Может ли вдохновение быть таким?

— А почему я должна его жалеть? Я его что, пить насильно заставляла?

— Зачем? Просто, по-человечески…

— Мишка! — она, кажется, засмеялась, но как-то без улыбки. — Очнись! Ты где живёшь? На какой планете?! Мальчик сам себе выкопал ямку и сам же в неё свалился. Не свалился бы сейчас — через год, через два. Это было неизбежно!

Мы по-прежнему стояли лицом к лицу. Неожиданно она положила руку мне на плечо. Я вздрогнул.

— Миш… — Алла заговорила тише, низким, ласковым голосом, глядя прямо мне в глаза. — Брось ты всю эту ерунду! Ты же знаешь, ты мне всегда нравился… Ромка… Это было… Ну, пусть это была моя ошибка…

— Ты знаешь, как на Руси в языческие времена поступала жена, когда умирал муж? Читала Ибн Фадлана[22]?

— Причём здесь это?

— Она, Аллочка, закалывалась на его могиле.

— Ты что, злишься из-за Ромки?

— Жена закалывалась кинжалом на могиле мужа, понимаешь?

— Да что ты, ей богу, про каменный век мне тут рассказываешь! Я, по-твоему, должна была пойти вместе с Ромкой, напиться, что ли?

— Как минимум — могла бы узнать, что у него случилось.

— Так я и без этого знаю.

— Месяц спустя? Что вдруг?

Тут она опять расхохоталась без улыбки.

— Слушай, ты его защищаешь, что ли? Этого слюнтяя?

— Защищаю? Мало того! Вчера вечером я по просьбе Ольги обшарил всё Коломенское, чтобы найти его… И нашёл.

— Погоди… Ольга сказала, он сам домой явился…

— Да он вообще ходить не мог! Это я его привёз, — я чуть было не ляпнул «мы», но на всякий случай, во избежание лишних расспросов, воздержался.

На кухне собирались сумерки. Алла молча смотрела на меня, словно пытаясь на глаз оценить степень моей безнадёжности. Внезапно со двора послышались протяжные звуки: сигналила какая-то машина. Я непроизвольно повернулся к окну. Вслед за сигналами послышалась громкая ругань… Чёрт! Да ведь это я! В смысле — моя машина. То есть, я же машину криво припарковал! Думал, переставлю — и забыл! Там сейчас этот джип, небось, вне себя!

Я бросился в прихожую.

— Миш! Миша! — Алла кинулась следом, но я — прямо в тапочках — уже бежал по лестнице — Ты куда! Ми-ша!

— Я сейчас! — крикнул я с третьего этажа.

— Идиот! — донеслось сверху.

Когда я, минут через десять, вернулся домой, дверь была открыта настежь. Аллы в квартире не было. На зеркале в ванной красовалось: «Идиот!». Помадой, естественно.

* * *

Сражение с принтером я проиграл. После того, как я дважды распечатал для правки черновики, он решил, что его миссия выполнена, и сдох. Запасных картриджей у меня не было. А сдавать тексты в электронном виде, как предложил Владимир Леонидович… Придётся завтра с самого утра катиться на почту или в интернет-кафе. Сегодня уже поздновато. Почему всё и всегда валится на голову в самый последний момент?

Отсутствие в доме сменных картриджей красноречиво объяснял небольшой том, переплетённый в когда-то тиснёную кожу. От времени кожа стёрлась, из-под неё кое-где проглядывало дерево. Вид у книжицы был высшей степени затрапезный. И тем не менее — «Житие, чудеса и службы отца нашего святителя Николая, Мир Ликийских чудотворца». 1642 год.

Наверное, Алла где-то права: я живу не по средствам. На те деньги, что я отдал за эту книжку, можно спокойно прожить целый месяц. Или хотя бы новые тарелки купить и картриджи и что-нибудь еще… Зачем мне новые тарелки, когда есть старые? Пока на штанах не протёрлись дыры — их можно носить. Да и после этого — тоже. Благо, драные джинсы нынче в моде.

Но если всё-таки она права? Положим, я могу неделями жить на одних макаронах. Выкраивать средства исключительно на бензин. И то лишь потому, что машине нельзя объяснить: нужно поджаться, деньги в конце месяца будут, а какой-нибудь «Служебник» 1603 года уже никогда больше не появится… Я-то могу…

А если — Яра? Если вдруг мы с Ярославой… Неужели всё будет так же, как было с Аллой? Или хуже?

Я взглянул на «Житие». Больше месяца назад я был на развале в последний раз. Неужели я действительно «повзрослел», как это назвала Алла?

Однако Яре, насколько я понял, всё равно, как обставлена кухня, и есть ли в доме кондиционер. В отличие от Аллы, ей интересно копаться в старинных книгах. Правда, она в них ничего не понимает… Пусть, это — дело наживное.

Я вспомнил, как сегодня она удивилась, услышав моё приглашение пообедать в городе. Обрадовалась и удивилась… То, что для одной — стиль жизни, для другой — роскошь, которая, если её будет слишком много, быстро надоест. Мы с Ярой никогда не говорили об этом, но мне кажется, спроси я у неё…

Мне вдруг стало противно, что я сравниваю их — Яру и Аллу. Не на выставке же я и не на смотринах! Как вообще можно сравнивать людей?! Какой смысл сравнивать нефрит и яшму? Дело только в том, который из камней тебе самому нравится больше…

И чувство, будто я, сравнивая их, замарал Яру…

Яра… Оказывается, всё это время я прислушивался, ожидая услышать шаги на лестнице или звук открывающейся двери. Даже если бы это была не Яра, а старуха…

Неожиданное соображение захватило вдруг меня: а если Яра считает, что из-за этой её старухи я не захочу быть с ней? Тогда её исчезновение — вполне объяснимо! Допустим, она решила, что за обедом я скажу ей: «Девочка, ты прекрасна, спору нет. Но портить и усложнять свою жизнь я не намерен». В конце концов, она же не настолько хорошо меня знает …И старуха… Если… Если для нее она единственный родственник, близкий человек, особенно дорогой после смерти родителей?

Готов ли я к такой жизни, где каждый день меня будет поливать грязью эта старая ведьма? Ведь она уже высказала своё мнение обо мне и Яре…

Потекли картины. Ночь, мы с Ярой в моей квартире… и тут — звонок в дверь, поток брани. Или — мы выводим старушку погулять во дворе, а она — шипит и плюётся в мою сторону, изрыгая ветхозаветные проклятия.

Хватит! Клизмы, утки и уколы… Это всё, конечно, очень мило, но надо и честь знать! Кто скажет, что она способна отколоть, когда у неё обострение? Думаю, даже Яра не всегда догадывается. Иначе бы утром… Есть же соответствующие клиники. И не только государственные… Есть и нормальные частные заведения, где к больным относятся как к людям. Разумеется, я могу себе представить, во что обойдётся поселить туда этого божьего одуванчика: возможно, придётся действительно поджаться и выкраивать на бензин… В крайнем случае — можно будет продать что-то из моей библиотеки.

Но всё же, это — возможно! И потом, сама старуха, поняв, что Ярослава её не бросает… Любовью ко мне она воспылает навряд ли, но…

* * *

Я позвонил в Ярину дверь. Тишина.

В голове прокручивались несколько фраз, которыми я надеялся объяснить… Ещё один звонок. Долгий. И опять — тишина. Куда же она пропала? Где они обе? Почему-то представилась старуха, несущаяся вскачь по тёмной осенней улице, полы её плаща развеваются и хлопают. А следом бежит Ярослава…

Доброта тоже должна иметь границы! Нельзя губить свою жизнь ради чужой… Особенно — если в этом нет необходимости. Мы не на войне, чтобы падать грудью на пулемёты. Да и на войне… Зачем переть на танк в штыковую, когда есть гранаты? Это не подвиг. Это уже глупость. Другое дело — если гранат нет. Или — есть, но ты о них не знаешь…

За дверью — тишина. Ярочка…

Глава 12

Примостившись на почтительной дистанции от бронзовой спины классика, я безо всякого любопытства разглядывал прохожих. Кто-то из них — в основном, кто помоложе — торопился. Кто-то — постарше — проходил по бульвару неспешно, прогуливаясь. Если бы меня попросили описать хоть одного — я бы не смог… Назвал бы какую-то деталь, которая случайно осталась в памяти: скажем, безобразные обтягивающие штаны с отвисшим задом… или похожую на бушлат куртку с замшевым воротом… Но кто был в этих штанах? На ком была куртка?

Меня не беспокоила мокрая от дождя лавочка. Да и сам мелкий обложной дождь не беспокоил. Вернее, я понимал: будь я в обычном настроении — он раздражал бы меня или радовал… И влажная древесина, и шелушащаяся, облезающая краска скамейки… Но реагировать не было ни желания, ни сил. Ни на что. Попробуй кто-нибудь ограбить меня сейчас, я отдал бы налётчику всю наличность без всякого сопротивления… И вряд ли бы заметил, как он выглядит.

Должно быть, когда писатель заканчивает что-то крупное — роман там, эпопею — он испытывает нечто подобное. Когда, вроде бы есть силы, вдохновение, разум настроен на работу… Он просто-таки требует работы. А её нет. Вернее есть, но… Совсем другая. Не та, к которой он привык.

Возможно, так чувствуют себя автогонщики, пришедшие к финишу. Пусть даже — победителями. Всё настроено на то, чтобы рваться вперёд, спокойно оценивать возможности — свои и машины, достигать цели… А цель уже достигнута. Или — не достигнута, но, в любом случае, стремиться к ней сейчас уже незачем. Разум же и тело ещё напряжены, они требуют…

Вот так и у меня сейчас.

* * *

Владимир Леонидович встретил меня совершенно спокойно, но, при этом, — довольно прохладно.

— А, Миша. Здравствуй. Ого! Принёс, вижу…

— Здравствуйте. Вот… — две увесистых подшивки в бухгалтерских папках шлёпнулись на его стол.

«Гад Морских» хмыкнул, подбросил брови и раскрыл одну из папок.

— Ну, что ж… — задумчиво протянул он минут через пятнадцать. Всё это время я вынужден был сидеть напротив и делать вид, что мне всё равно. — Что ж… Честно говоря, можно было и не так подробно… Особенно это касается бэкграунда. Ну, кому сегодня интересно будет слушать, скажем, о неолите[23]?

— Ээээ… Простите, я что-то не помню… Где я писал о неолите?

— Ты — не писал. Это я так, образно… Что за объекты сохранились на Пречистенке с шестнадцатого века?

— Насколько мне известно — никаких. А что, разве что-то сохранилось?

— В том-то и дело, Миша, в том-то и дело. А ты вот пишешь о Большом Посаде. Иван Четвёртый — это замечательно… Но зачем столько? Это много, да и не вполне…

— Позвольте, но… Мне хотелось, чтобы слушатели визуально…

— Миша! Одно из основных правил экскурсовода — не рассказывать о том, чего не видно. Это, я надеюсь, ты помнишь? Так зачем лить воду?

— То есть, по-вашему, я должен был ограничиться только доходными домами, усадьбами и модерном?

— Ну зачем же? Там же палаты замечательные есть, семнашка[24]. Церкви… И потом, разве усадьбы — это так плохо?

— Да нет… Усадьба — это хорошо. А почему там стоят именно такие усадьбы и именно этих дворян?

— Миша! — похоже, Владимир Леонидович решил меня урезонить.

— Вот вы знаете. А экскурсанты?

— Миша! Это же не лекция!

— Я понимаю.

— Похоже, что нет! Думаешь, кому-то интересно, как выглядел этот самый Большой Посад?

— Ну… Я думаю, люди на экскурсии для того и ходят, чтоб узнать…

— Ничего подобного! Вот тут у тебя — о происхождении названия «Чертолье», о проклятии матери-игуменьи… Это же — просто отлично! Это вот — цепляет слушателя, вызывает интерес… А не то, каким было хозяйство москвича пятьсот лет назад. И что москвичом-то он, строго говоря, не являлся, никого не интересует. Побольше титулов, известных имён, мистики — тогда и заказы будут.

— Вообще-то я предполагал, что любую работу надо делать тщательно. Исчерпывающе, так сказать… И потом, вам же не жаловались, что я плохо вожу?

— Нет… — Владимир Леонидович замер, потом всполошился. — Наоборот, многие очень хвалили… Говорили, что будут рекомендовать…

— Ну? А ведь я всегда рассказывал в абсолютно таком же ключе.

— Да? — задумчиво. — Ты всё-таки талантливый экскурсовод…

Я насторожился.

— Прошу прощения… Владимир Леонидович, у вас ещё какие-то претензии ко мне?

— Так… Ну, второй текст я посмотрю позже… Сразу могу сказать: исправлений, как таковых, здесь не потребуется… Если только — сокращения…

Вот оно! А если бы написал меньше, было бы — «слишком сжато»!

— Скажите… Вы меня методистом оставляете? Или?..

— Миша! Могу сказать прямо «по горячим следам» — из тебя получится хороший методист…

— Ага! Но… Что?

— Ну, я не знаю… Ты, наверное, не в курсе? У нас же методист на сдельной оплате. Плюс — за время выполнения задания.

— Хорошо. Это я понимаю…

— Миша… В ближайшее время… Заданий пока не предвидится, поэтому… Если ты хочешь совмещать… Тогда время выполнения мы не оплачиваем и только половинный гонорар…

Отлично. Просто волшебно. Раньше я сам писал себе тексты — ну не на Ромку же полагаться, он-то, пожалуй, напишет — сдавал ему «на редакцию», и он, естественно, принимал и допускал. И никто мне не доплачивал. Но я писал для себя. Остальные наши — тоже старались по большей части работать сами: приносили уже готовые материалы, а Ромка их компоновал, делал бэкграунды и логические связки. Работа для лодыря. Каковым он являлся, является, и все об этом знают. Только два маршрута — Чертолье и Замоскворечье — он собирался делать сам: очень они ему нравились, притягивали. Что бы он в итоге наваял — дело тёмное… Может, после той викторинки он как раз и решил, что — не осилит. Но, как бы там ни было, катался он тут как сыр в масле.

А теперь для меня, значит, уже совсем другой вариант действует… Боюсь, получится, как в анекдоте: «„Работайте, негры, солнце ещё высоко!“ — „Это луна!“» И даже не потому, что мне — это уж точно — в отличие от Ромочки, пришлось бы всё и для всех писать самому… Нет, мои мозги стоят подороже! Тем более — в круглосуточном, при таком раскладе, режиме.

…«гад Морских» продолжал вещать.

— …Тоже в силу обстоятельств. У нас и отдельной вакансии такой сейчас нет… Так что — решай сам. Можешь совмещать. Можешь отказаться — тогда води, пожалуйста, на прежних условиях, бога ради. Уровень у тебя классный… — это могло продолжаться ещё долго.

— Вы мне скажите, Владимир Леонидович, я за эти материалы что получу? — я решил расставить точки над буквой «ё».

Он замолчал на полуслове.

— Ээээ… Разумеется… Собственно, на карточку твою будет перечислено, в конце недели. А дальше — ты уж сам смотри… — поехал он по прежним рельсам.

Я бы посмотрел, конечно… Только что-то мне подсказывает: если я останусь исключительно методистом, новых заданий я буду ждать годами… А если с голодухи опять начну водить — получу копейки за разработки, которые тут же откуда-то возникнут. Да и не особенно с разработкой-то поводишь. Вроде бы и не послали… Но впечатления говорят об обратном. Ольга постаралась?

В общем, я ушёл думать. К пампушу на твербул.

Предположим, это — происки Ольги Владленовны. Но тогда бы меня просто вышвырнули на улицу. Зачем тогда все эти разговоры про совмещение? Нет, безусловно, меня хотят оставить. Причём оставить именно в качестве экскурсовода. Тогда откуда взялась идея поставить меня методистом? Ничего, в общем-то, страшного, но почему-то очень обидно. Порой мне очень хотелось стать методистом. Особенно зимой. Когда привозишь вечером путёвки, сапоги от ног можно топором отковыривать — заледенели. Голос, как у старого патефона — один хрип. И Ромка тут же, чистенький, тёпленький — «Я только на полчасика забежал, мне тут надо было кое-что захватить…» — и обратно, к Аллочке под бочок. Насколько я помню по фильмам и книжкам, на фронте к штабным так же относились: «крысы тыловые».

С другой стороны, экскурсовод — не призвание, а болезнь. Причём — неизлечимая. Ещё в школе, когда у нас кружок краеведов организовали, это чувство — упоительное какое-то, что ли… Ты, пятиклашка, мелочь пузатая, стоишь, вещаешь о Петре Великом, где-нибудь в недрах Лефортова, а толпа балбесов-девятиклассников тебя слушает. Хотя и слушают они тебя только потому, что рядом их классная недрёманным оком бдит. Этот момент от внимания как-то ускользает. Зато сам факт… Наверное, комплекс власти. Желание быть в центре. И вызывать интерес. Я скорее без разработок маршрутов проживу, чем без этого.

Но если мне так хочется водить, если мне жизнь без этого — не в жизнь, тогда что меня обижает?

Конечно. Поманили сладким пряником. А я повёлся. То есть с самим — страшно сказать — с самим Романом Вейде себя сравнивать вздумал. Уже и дырку для ордена провертел, толстомордина. Ан, нет. Знай своё место. Пусть даже ты в десять раз круче Ромки, и о чём угодно написать можешь, — всё равно. Скорее уж вакансию закроют, чем тебя на неё возьмут. Вот так. И дело даже не в том, насколько я сам хотел туда попасть… А в том, насколько она, эта вакансия, недостижима для меня, смертного. Вот что обидно! И стоило целый месяц ломать голову, оживлять текст… Подробности какие-то запоминающиеся выискивать, которые восприятие материала облегчают…

Возле моей скамейки нарисовалась какая-то промокшая старушонка. Тощая, дрожащая рука, клубок морщин вместо лица.

— Милок, помоги бабушке… Чем не жалко…

В заднем кармане обнаружилась мелочь. Довольно много.

— Спасибо тебе! Дай бог тебе здоровья!

Нормальное старушечье лицо. Не то, что у нашей… И с чего я вдруг Ярину бабку «нашей» назвал… Интересно, как там Ярослава?

Сегодня с утра, как только вышел из квартиры, сразу позвонил к ней. Где она столько времени пропадать может?!

* * *

Жестяная крышка от банки с чаем с весёлым звоном проскакала по полу и скрылась под плитой. Зараза!

Пришлось встать на колени и сунуть руку по самое плечо в её неаппетитные глубины. А как только я разогнулся и поднялся на ноги, крышка тут же выскользнула из пальцев и снова звякнула об пол. Чёрт!

Я с размаха пнул её ногой. Крышка ударилась о стенку, отскочила на середину кухни и замерла.

* * *

Интересно, доведись мне ослепнуть, — каким бы я стал? И стал бы вообще? Как воспринимает мир человек без глаз? Я положил Борхесовские «Вечера» на пол, встал и закрыл глаза.

Нет, в своём доме — это не то. Мне всё тут знакомо, как ни закрывай… Вот если место не знакомое ещё — тогда…

Да с ума бы я сошёл, наверное. Если бы я ослеп — я бы сошёл с ума. И лупил бы своей белой клюшкой всё, до чего дотянусь. Пока вокруг никого и ничего не осталось бы.

А может, и нет. Может — замкнулся бы, замолчал и тянул свою жизнь, как бурлак — баржу. Только непонятно, куда… Не видно.

Помню, как-то видел пару… Он и она. Довольно молодые. В дорожных куртках, он в шортах, она — в спортивных брюках. Оба с рюкзаками. Здоровые такие рюкзаки, меня уложить можно. Идут быстрым шагом, держатся за руки, болтают, смеются… Я даже не сразу заметил: у него белая трость в руках была. И тёмные очки.

Что это? Стремление продлить иллюзию осмысленности бытия?

Нет. Это — любовь к жизни. Несмотря ни на какие преграды. Даже поставленные собственным телом. Или судьбой. Я думаю, если спросить, он скажет: «Я не инвалид! Не дождётесь!»

Вот — человек. Чёрт! Почему мне от этого так больно?

* * *

Какая, оказывается, гладкая обивка на её двери. И мягкая. Если положить на пол — можно будет спать.

За дверью — опять никого. И в глазке света не видно.

Мне показалось, что дверь, на которую я, сидя на корточках, откинулся, опрокидывается назад, и я уже лежу на ней. Нет, сижу.

А что в этот глазок вообще снаружи видно? Они же с такими крышечками бывают. У неё — с крышечкой?

Действительно, чего я тут дёргаюсь, переживаю…

* * *

Пришлось, выйдя из подъезда, обходить дом: её окна — на другую сторону. Тапочки скользили по мокрой земле. В то время, как три шага направо — и будет асфальтовая дорожка. Сзади на шею падали мелкие холодные капельки… Вздрогнул.

Отличить бы ещё Ярины окна… Вон те? Нет, у неё балкона не было… Значит, вот эти, рядом. Да, кажется это — её… Свет?!

Так… Этот, в свитере, только что на балконе курил. Опять мимо. Какие?

А, чтоб тебе! Это ж надо..! Я их там ещё сто лет бы искал. Этажом выше. Следопыт.

Вот они, два окна направо от балкона. Выступ — кухня. Тёмные.

* * *

Темень. Который час?

Спал одетый. Где мобильник — непонятно, а других часов в доме нет. Начал шарить на столе — пусто. То есть, не пусто, конечно, — книжки, листы какие-то — телефона нет.

На полу — тоже ничего, кроме тапочек. Ага. Надо просто подсветить. Подсветил. Нигде ничего похожего. Ни возле компьютера, ни на подоконнике. Куда он мог деться?

Не вставая, попытался заглянуть в книжный шкаф — может, случайно убрал, бывает… Нет, там тоже ничего…

Только после этого сообразил, что всё это время подсвечивал себе искомым телефоном.

* * *

У Яры, по-прежнему, никто не открывает. В окнах темно. Как, впрочем, почти во всём доме. Только на верхнем этаже горит свет. Наверное, день рождения… Или — бессонница. Когда, ещё на старой квартире, у соседа-ветерана была бессонница, он включал всё, что можно включить — телевизор, радио, все лампы, какие были в доме, зажигал. От одиночества. Никогда я не мог понять, как люди могут мучиться или тяготиться одиночеством. Так хорошо: твори, что душе твоей угодно, читай, занимайся… Но теперь вот одиночество как-то уже и не привлекает.

Может, это тоже — взросление, о котором говорила Алла? Да нет. Мне вовсе не всё равно, кто будет рядом… Точнее, нужен мне только один человек. Всегда. Или — как можно чаще. По мере возможности. Похоже, я просто перепутал одиночество и уединение. Впрочем, уединения мне хватало и раньше, до того, как мы с родителями стали жить отдельно.

Спустя несколько лет после того, как отец вышел на пенсию, мы разъехались. Я — на Соколинку, родители — на дачу. Было странно. Со стороны казалось, что мы прощаемся навсегда, будто какая-то постыдная тайна разделяет нас, не даёт нам быть вместе. Отец сказал, что мобильным телефоном на даче они с матерью пользоваться не станут. Машину он оставил мне. Не бог весть что, сказал он, но в хороших руках… Если ты не будешь к нам приезжать — ничего страшного… Тогда я не понял. Как же так — ничего страшного — родители!

Позже мне, как будто, стало понятнее, почему всё произошло так, а не иначе. Давным-давно, в средние века на Руси было принято: пожилые люди, чувствуя приближение конца, уходили в монастыри, принимали схиму. Монах считался умершим для мира обычных людей, для привычной жизни. Возможно, этот наш разъезд и стал для них своеобразным постригом. Способом без боли проститься с жизнью, к которой они привыкли.

Свободного пространства в центре Москвы не так много, оно — в цене. Наш старый дом на Лесной снесли, на его месте начали строить что-то очень нужное — какой-то торговый центр. Того, к чему они привыкли, места, где они прожили всю свою жизнь, больше не было. Всё, что им осталось — попрощаться, сохраняя остатки достоинства…

С той поры прошло больше полугода. Летом я ездил к ним… Привёз инструменты, денег. Поразительно! Я даже не сразу узнал их, до того они стали… светлыми, что ли? Нет, они не отощали, не стали, конечно, постниками… Но… Узнал я их не сразу. А того, что это — мои родители, я не в силах понять до сих пор. Мозгами понимаю, а вот…

Иногда я отгоняю от себя мысль, что я навестил их в раю. Я, да и никто другой, думаю, не смог бы поверить, что здесь, на земле, в нашем мире, людям может быть так хорошо. Так хорошо, как им вдвоём. Они там как-то непривычно, противоестественно как-то счастливы… Без меня.

Когда я приехал, отец пересаживал клубнику, мать колдовала в летней кухне, возле печки, и всё было так ровно и… Словом, я почувствовал себя там лишним. И мне стало досадно. Я отказался от обеда и уехал. А ночью мне вдруг вспомнилась фраза, сказанная отцом, когда я ещё был школьником. В разговоре с матерью он как-то произнёс: цель воспитания — научить детей обходиться без родителей.

Ну, а родители без детей?

* * *

А между тем — уже четыре часа. Утро.

Кстати, наши предки считали часы не с полуночи, а с рассвета. Так что сейчас, по их представлению — ночь.

Я с раздражением пресёк в себе порыв сбегать, в очередной раз позвонить к Яре. Какого лешего? Ей хочется пропадать неизвестно где, возиться со старухой… Бога ради! У неё, возможно, даже не один я… Не один?

От последнего соображения мне стало не по себе. Нет… Не может быть. Она честная…

Но может же быть, что в её представлении честность не имеет никакого отношения к подобным вещам?! Может. Она мне ничего не обещала. Да и я никогда её не спрашивал, есть ли у неё кто-то… Для меня было очевидно… Если девушка не сопротивляется ухаживаниям… Даёт понять, что ты ей не противен, значит… А вот и не значит! Оказывается — не значит!

Посмотреть трезво, так вообще… Телефона её я не знаю. Где работает? Тоже неизвестно. Где она пропадает?

Возится со своей старухой-родственницей? Ну, не всё же время она с ней проводит. И сама эта бабка — вполне ещё самостоятельная. Сам видел, ходила куда-то. Одна. Ярослава красива. Волшебно красива. Мало того, никаких претензий по этому поводу, никакой звёздной болезни у неё нет, нос она не задирает. Когда девушка при таких качествах — и одна… Да кто же такую девушку в покое оставит? Да не бывает так! На свете так не бывает!

Пока я на заправке рассуждал, допустим, её увидел… Он. Этот ее бывший… А бывший ли? Глеб. Подал ей знак. Или — она его заметила. И они уехали вместе. Может такое быть? Может…

Правда, такую бабку никто посторонний долго терпеть не будет… Так и Ярослава её не афишировала. Я и узнал-то о ней случайно. Живи я в другом подъезде — и вовсе бы не узнал. Вот и он — скорее всего — не в курсе. Хотя нет, Глеб-то, конечно, в курсе — столько лет вместе! И старуха про него, естественно, знает.

А возможно он ей нравится, — логично, что меня она гоняет. Нашёлся тут! Воздыхатель. Воздыхай, но дистанцию блюди!

Господи, какой же я дурак!

* * *

Записка получилась короткая.

«Можешь считать, что между нами ничего не было и нет. Желаю счастья. Михаил».

Но писал я её на удивление долго.

Сначала разыскивал ручку. Я совершенно позабыл, куда засунул её после правки черновиков. Компьютерный век — одна ручка на весь дом.

Потом — выбирал лист бумаги поприличнее. Оказывается, в доме только обычные листы, какие используют в принтерах. А мне почему-то хотелось найти листочек поменьше, из блокнота, например, или из тетради. Но блокнот обнаружился только один, да и тот состояние имел плачевное.

В итоге на нижней полке книжного шкафа нашлась моя ещё студенческая тетрадь со сменными блоками — в ней между конспектами и оказались чистые листы.

К счастью, их оказалось несколько. Дважды я начинал писать и в какой-то момент обнаруживал, что лист пора перевернуть. А пространных посланий я не хотел.

Ещё несколько листов я испортил с непривычки — уже отвык писать от руки. Наконец — получилось то, что получилось, хотя душа моя сразу же восстала против подписи «Михаил» — можно было и попроще. Но это был последний чистый лист. Пришлось сдержаться.

* * *

Лифт распахнул двери. Шеренги почтовых ящиков. Вот он, её. Я хотел уже опустить в него бумагу… А выписывает ли Ярослава газеты? Насколько я её знаю — навряд ли. Значит, в ящик она заглядывает где-нибудь раз в неделю дабы выкинуть всяческий спам. Который она, как и все нормальные люди, не просматривает. И кидать сюда записку — всё равно, что в мусорное ведро.

Тьфу!

Ну разумеется! Надо просто сунуть записку ей под дверь!

Как это, наверное, глупо смотрится со стороны. Как школьник какой… Да нет, школьники сейчас продвинутые, они записки не под дверь отправляют. На электронку.

Под дверью, как я и предполагал, была щелка. Совсем закрытая кожаным валиком, она совершенно невидима для посторонних. Но если валик отогнуть — лист бумаги без труда пролезает.

Я отправил своё послание и… остался сидеть возле двери.

* * *

Предположим, я прав. У неё кто-то есть. Тогда — всё замечательно. Я отпал, общее ликование, старая ведьма может прыгать от радости.

Но ведь, может статься, никого, кроме меня, у неё нет!

Я, словно наяву, увидел: усталая, измученная Яра возвращается домой из больницы, где теперь лежит её родственница, открывает дверь… А на пороге её белым флагом встречает моя писулька. Содержание которой говорит ей исключительно о моей восхитительной трусости. Иначе понять написанное мною она просто не сможет! И мои разговоры о старухе…

Чёрт! Надо попробовать достать… Лично такие вопросы решаются, лично! Если там остался торчать уголок…

Я обманывал сам себя: я только что пропихнул записку поглубже, никаких уголков там не оставалось.

Ну, и как быть?

* * *

Бездарное и бесполезное занятие — раскаиваться в том, что сделал. Но я, тем не менее, раскаивался. Ругал себя за несдержанность, за подозрительность и импульсивность. А толку ругать? Звонить надо.

Звонил. В больницах меня чаще всего посылали куда подальше. Дескать, без фамилии информацию не дают. А вдруг я — маньяк или киллер? По трём или четырём телефонам входили в положение, попытались помочь, выясняли, нет ли девушки с таким редким именем. Но — безрезультатно. По моргам звонить было глупо. Что ещё?

Раскалывалась голова — недосып. Но, как ни хотелось залечь, заснуть и не думать, я пошёл кипятить чайник. Если Яра… Ярочка… Если она, не дай бог, прочтёт… Это будет всё.

Мне было уже всё равно — единственный ли я, нет ли. Хотя где-то в подсознании горела маленькая тусклая лампочка: «единственный». Надежда…

Крупные чайные листочки, скрученные в жгутики, всплыли и потонули. Я закрыл крышку… А, в самом деле, что мне мешает?

Если я боюсь своей записки — надо опередить её! И всё!

Я подхватил чайник, кружку и отправился на площадку. В прихожей я прихватил пальто и мобильник.

* * *

Для тех, кто, выспавшись, умывшись и позавтракав отправлялся на работу и не желал ждать лифта, моя персона представлялась, думаю, любопытной и подозрительной в равной мере.

На вопрос, с чего это мне взбрело в голову, рассевшись на полу, чаёвничать в подъезде, я ответствовал кратко:

— Любимую девушку жду.

Чем немного смягчал подозрения — идиот, что с него взять? — зато вызывал участие со стороны некоторых прохожих.

Здоровенный мужик в костюме-тройке, звеня ключами от авто на пальце, строго спросил:

— Из какой квартиры?!

Я молча указал пальцем на свою полуоткрытую дверь.

Мужик резюмировал:

— Ну и сволочь же она у тебя! Я б такую… — но продолжать он не стал и отправился дальше.

Полная сердобольная женщина с пятого этажа — Марина Вячеславовна, кажется — спросила:

— И не холодно так-то, на пальтишке-то? Дела свои не застудишь?

* * *

Два паренька студенческого вида, а впрочем кто их знает, увидев меня, просто заржали и пронеслись мимо. Один сказал другому что-то в полголоса, они переглянулись и снова заржали.

А время шло. Около десяти перестали хлопать двери. Мимо меня уже никто не проходил. Лифт тоже больше не гудел.

* * *

Четверть одиннадцатого. Снизу послышался грохот железа о железо — кто-то открыл и закрыл железную дверь подъезда.

Думаю, если бы ночью я не спал вовсе, голова соображала бы лучше, чем после нескольких коротких дремот. Даже чай, вместо того, чтобы взбодрить, только заставил глаза не слипаться. Голова была как в тумане. Мысли ворочались нехотя, как огромные слизни. Полуявь, полусон.

Снизу послышались шаги — словно пританцовывают на копытцах. Протанцевали к лифту. Кабина с гудением прошла вниз совсем рядом со мной. Тонкая стенка шахты, кажется, перестала существовать, а тросы, тянувшие кабину, кто-то пропустил прямо через мою голову. Шум, грохот… Почему я не замечал раньше, с каким грохотом останавливается лифт? А уж как громко открывает двери… Послышалось ещё какое-то гудение — голоса?

Очень глубоко, на тысячу метров подо мной, лифт закрылся и с невыносимым воем пошёл вверх. Скользящие внутри моей черепной коробки тросы царапали её содержимое.

Прошёл наверх. В занебесной вышине шестого, по-моему, этажа двери лифта разошлись со звуком ружейного выстрела. Загудели голоса, клинком о стремя звякнули ключи…

Пора на свежий воздух! Иначе я тут свихнусь просто!

* * *

На улице я испытал благодарность к самому себе: пальто пришлось очень кстати. Дождя нет, но сыро и холодно.

Ветер одним порывом ворвался под одежду и пробежал ледяными пальцами по рёбрам. Я вздрогнул и запахнул пальто. Мерзко. Но был в холоде и несомненный плюс: вялое состояние сняло, как рукой.

Проходивший мимо мужик — очки и кепка — кивнул мне, но, оглядев меня с головы до ног, виновато улыбнулся и ускорил шаг. Знакомый? Сосед? А почему убежал? Я опустил глаза. Да, чайник у меня в руках однозначно придаёт моей внешности особый колорит. А где же кружка? Я зачем-то пошарил по карманам. Ага. Должно быть, оставил на площадке. Стою ещё минут пять — и обратно…

Оставив карманы в покое, я поднял глаза. По тропинке со стороны Восьмой Соколиной к дому шла Яра.

Глава 13

Она заметила меня и… развернулась. Пошла в обратную сторону. Очень быстро. Не видела, что я смотрю на нее. Я сел в машину и поехал за ней.

Как оказалось, она шла к метро. Что ж, пришлось оставить машину и продолжить слежку. В метро мне стоило большого труда не потерять ее в толпе спешащих людей, но это сыграло мне на руку — она не заметила, что я следую за ней. Хотя… Яра была погружена в свои мысли настолько, что я мог бы стоять совсем рядом, и она бы меня не заметила.

На станции «Спортивная» мы, наконец, вышли из метро. Я старался не упустить ее из виду, но она… Она даже не думала, что кто-то может идти за ней. Шла не оглядываясь. Наконец мы свернули на Доватора и скоро остановились возле самой обычной «сталинки». Начало тридцатых. Тихие места, здесь даже пробок почти не бывает. Чуть подальше — Лужники, там река делает петлю, отчего весь район оказывается как бы громадным тупиком. Лет сто назад тут были заливные луга. Да и сейчас тут маловато примет времени. Разве что — припаркованные машины… «В болотистой деревне Лужники кормились Новодевичьи монашки»… Ветки с жёлтыми листьями низко склонились над асфальтовой дорожкой. Почему-то старые дворы мне кажутся очень уютными… Почему-то? На мой старый двор они похожи, вот и всё. Мой двор, которого больше нет. «Но что был двор? Он был трубою…»[25]

Когда от Ярославы меня уже отделяли шага два-три, она вдруг обернулась, и я невольно остановился. Какое у неё усталое, измученное лицо. Будто она тоже не спала эти два дня… Но вовсе не это остановило меня.

Какой холод! Не только её глаза, не только лицо, — кажется, вся она излучала холод, который и заставил меня остановиться.

Даже в нашу первую встречу, когда мы ещё не были знакомы, Яра была… Не такой. Она всегда была… тёплой? Да, тёплой. Открытой, светлой. Что с ней случилось?

Чёрт! Она всё-таки прочитала записку!

Нет. Невозможно.

Тогда что же произошло? Я даже физически ощущаю, как она отталкивает меня! Светлая. Светлая и холодная, словно ледяная.

— Яра… Привет! Ты…

— Привет. Извини, я очень спешу, — как льдом посыпала! И ускорила шаг.

Да что я, в конце концов!

— Постой! Я же… Послушай! Я же всё понимаю…

Ярослава остановилась и обернулась. Надежда и недоверие. Или испуг?

— Понимаешь?

— Послушай. Мне всё равно, кто она… То есть, нет… Я понимаю, что она больна. Ты её… Ты её любишь, конечно. Если хочешь, мы можем… Сейчас есть специальные клиники. Частные. Насчёт денег не беспокойся… Они… Я их найду, если надо. В наше время лечат почти всё, и… Но если ты хочешь, мы можем сами ухаживать… Просто… — Яра пристально смотрела на меня. Я подошёл к ней. — Я не против… То есть, если ты решишь, что дома ей будет лучше, то я тоже… Могу помогать тебе. Просто… Я люблю тебя. И хочу быть рядом с тобой. Как бы ты ни решила с ней…

— Как бы я ни решила с ней? — Яра как-то странно посмотрела на меня.

— Ну да. Как ты решишь — так и будет.

— А с кем — с ней? — от Яры больше не тянуло холодом… И… Лучше бы тянуло… Я почувствовал, что поскальзываюсь и падаю. Она смеётся? Что значит — «с кем»?

— Что значит — «с кем»? С твоей… родственницей.

— Она мне не родственница, — Яра вздохнула.

— Не родственница? А кто? — я-то и предположить не мог, как далеко простирается Ярино милосердие! Брови, помимо моей воли, поползли вверх.

— Не… Никто. Я её вообще никогда в жизни не видела.

Я уставился на неё, как баран на новые ворота. Нет, не шутит. Даже немного грустная. И шутить такими вещами — не в её стиле.

— То есть как это? Она же у тебя дома живёт!

— Нет. Не живёт.

— Не живёт?

Господи, да что с ней? Да, вид у Яры усталый… Может быть?! Может, больна не только старуха?! И это исчезновение… Где она пропадала? Что с ней случилось? Такой… необычной я её раньше не видел. К психиатру? Или наркотики? Чёрт возьми! Почему я раньше не подумал об этом?!

— Яр… Что с тобой случилось? — я обнял её за плечи, она не сопротивлялась — Расскажи мне. Тебя ведь не было два дня. Я за тебя волновался. Где ты была?

Ярослава испытующе взглянула на меня.

— У меня… У меня проблемы. Очень серьёзные… и… — она замялась, подбирая слово — Очень… Миша… Я боюсь, ты не поймёшь…

— Милая, знаешь, сегодня всё утро я пил чай на площадке у твоей двери… — я вовремя решил умолчать об истинных причинах такой эксцентричности. — Сидел на полу и пил чай. Я хочу сказать, что постараюсь, очень постараюсь понять.

Она наконец-то улыбнулась. Её рука скользнула по моим волосам и с видимым облегчением, будто обессилев, опустилась. Нервы? Яра вздохнула. Тяжело, с дрожью.

— Миша… Эта старуха, которая приходила к тебе… Она и правда не моя родственница. И я действительно никогда её не видела.

— Как это может быть?! Она выходила из твоей квартиры! Я своими собственными глазами… И дверь ключом открывала…

Ярослава молчала. Я подошел и обнял ее, Ярослава меня не отстранила, но я чувствовал, что она напряжена.

— Хорошо, — сказала Яра, — пойдем со мной, я кое-что покажу тебе.

— Куда мы идем? — спросил я, не переставая ее обнимать.

— В квартиру, где живет эта… — Яра замялась. — Старуха, которую ты принял за мою родственницу.

* * *

Мы поднимались по лестнице: старухина квартира была на последнем этаже.

— Зачем мы идем туда? — спросил я.

— Я же сказала. Хочу кое-что показать тебе. Ты должен взглянуть на это сам. Эта старуха… Я боюсь, что она как-то влияет на меня. Она ведьма или экстрасенс, я не знаю как у нее… — Ярин голос задрожал.

— Влияет? — что она имеет ввиду?

— Я не смогу объяснить… Просто иногда мне приходится делать… разные вещи. И… не знаю, как сказать…

Да она, в самом деле, сошла с ума! И вдруг — меня словно полоснули чем-то по спине, я вздрогнул — в памяти возникла картинка: длинный седой волос. Волос, который я нашёл на подушке. Как он там оказался? Прилип к рубашке?

— Ты думаешь, я… больна? — она перестала подниматься по лестнице и посмотрела на меня в упор. Совершенно спокойно. — Правда так думаешь? — она продолжила подниматься по лестнице. Я шел следом. Молчал.

— Думаешь. Я знала, что не поймёшь. Не поверишь. Поэтому и не хотела тебе говорить. А теперь ты думаешь, что я — сумасшедшая.

Честно говоря, я не знал, что думать. Вернее всего — не думал вообще ни о чём. Или не хотел думать.

— Иногда я… Словно сознание теряю. Я почти ничего не помню об этом… Как провалы в памяти. А потом, когда прихожу в себя — могу оказаться в совсем другом месте. И не помню, как туда попала, — она говорила равнодушно, как не о себе.

— Совсем ничего не помнишь?

— Почти ничего. Но, бывает, я делаю что-то непонятное… То есть, когда прихожу в себя, вижу, что делала… Помнишь Коломенское? Так вот, я не знаю как там очутилась. Была дома, читала книгу, и вдруг… И во всем виновата она. Я уверена.

— Почему думаешь, что она? — честно говоря, я уже и не знал что думать, вот сейчас вломимся в квартиру ничего не подозревающей старушки. Старушки? Мне вспомнилась эта «старушка», как она приходила ко мне, как появилась в квартире Ярославы непонятно откуда. Этот страх, когда я впервые увидел ее. Э нет, я и сам в глубине души никогда не считал ее просто старушкой.

— Я была у нее дома, — продолжала Ярослава, — я многое видела. Ты тоже увидишь. Возможно, там и нечто новое появилось.

Мы подошли к квартире. К моему удивлению Ярослава открыла дверь своим ключом.

— А ее дома нет? — удивленно произнес я.

— Нет, она предпочитает мне не показываться, — Яра распахнула дверь, — по-моему, она вообще в этой квартире появляться перестала.

Внутри и правда никого не оказалось. Две огромные комнаты — спальня и гостиная — выглядели так, словно там уже давно не живут. На полу в гостиной лежала насыпанная в форме круга соль. Через равные промежутки вдоль окружности лежали кучки древесных угольков. Всего шесть. Но в остальном — квартира как квартира. Нельзя даже сказать, что здесь живёт старый человек: обычного в таких случаях запаха старости не слышно. Только мебель — старая, тёмная от времени — такую не увидишь в современном доме. Ни радио, ни телевизора. Никаких фотографий на стенах.

Широкая кровать в спальне была аккуратно заправлена. Зеркала старинного трельяжа казались серыми от пыли. Запустение.

Но меня не оставляло чувство, что старуха где-то рядом. Вот сейчас она вылезет из-за шкафа, покажется за трельяжем… конечно! Она стоит за распахнутой дверью! Я явственно ощущал её взгляд… «Милай!» Я вздрогнул от воспоминания.

— Успокойся. Её тут нет! — видимо, в качестве аргумента, Яра хлопнула ладонью по покрывалу на кровати. Туча пыли немедленно поднялась в воздух, и что-то глухо стукнуло об пол у изголовья. Я чихнул.

— Действительно… — согласился я, закрывая лицо и присаживаясь на корточки.

Упавший предмет, должно быть, лежал до того под подушкой. Я взял его в руки. Продолговатый свёрток плотной материи, с чем-то весомым внутри.

Это был удлинённый плоский кусок камня размером с мою ладонь. Знакомая вещь. В принципе — ничего особенного. Только быть здесь ему, мягко говоря, не следовало… И было ещё одно «но».

— Знаешь, что это? — я протянул его Яре.

— Нет… Ай! — неудачно ухватившись за находку, она порезала палец — Что это?!

— Осторожно! Это — наконечник копья. Каменного века.

— Нормально! — она присосалась к порезанному пальцу и не выглядела вдохновлённой. — Интересно, зачем он понадобился старухе?

— Кто его знает… Ты лучше взгляни-ка сюда.

Небольшой участок у основания, где крепилось древко, даже на ощупь отличался от камня. Тем более — цветом. Позеленевший от времени металл. Нечто вреде оправы. И уж точно — не каменного века. Я потёр его о рукав — чего уж там! — и он тускло блеснул своим настоящим цветом. Медь. Покрытая царапинами красная медь.

— По-моему, там что-то написано! — Яра, позабыв про порез, наклонилась ко мне. — Смотри, это же буква «т»! А рядом — это «ы»? «Ты»?

Окисел стирался сравнительно легко — наверное, оправу не так уж давно чистили. Вскоре нам удалось прочитать: «богь громныи видьть оть чотырехь лице ево стрьла громна».

— Ты хочешь сказать, это в каменном веке написали? — Ярослава насмешливо взглянула на меня.

— Ну, что писали не в каменном веке — это точно. Это древнерусский язык, одноеровое письмо[26]. Но сам камень… Я такие на раскопе видел, когда мы на практику ездили. Этот камень — кремень, причём — обработанный другим кремнем. Видишь, следы ударов? Каменный век, однозначно. А надпись… Да что надпись! Металл. Это уже… Чудеса какие-то! И этот «бог громный»…

— Что за бог такой?

— Да ещё и с четырьмя лицами. Явно не православный Христос. А если уж «громный»… Мне так думается — это Перун. Наверное. Тем более — находили же четырёхликие славянские идолы…

— Перун? Мы в школе что-то проходили. — Яра задумалась — Когда… Про князя Владимира, как он идолы в Киеве поставил. Там Перун был, да?

— Был, — теперь задумался я.

— А причём тут каменный век?

— Не знаю… Совершенно не понимаю, что это. Каменный век и славянский бог грозы… странно.

Размышляя, я вертел наконечник в руках, и в какой-то момент разжал пальцы. Пытаясь поймать ускользающий кусок кремня и при этом не порезать пальцы, я толкнул его коленом, и он со стуком скрылся под кроватью.

Встав на колени, я откинул свесившееся до пола покрывало. Залежи пыли лишний раз доказывали правоту Яры относительно необитаемости квартиры. В её густых хлопьях покоился наконечник. А кроме того…

— Ээээ… Это что за сеновал?!

— Не знаю… Я в спальню и не заходила почти, — Яра насторожилась — А что там такое?!

— Сама посмотри, — я поднялся, уступая ей место.

Ярослава поднялась на ноги с большим пучком травы в руках.

— Смотри, — она протянула пучок мне — Пшеница, что ли?

— Я в этом не очень… Но что-то злачное… — Яра хихикнула. — То есть — злаковое! — при ближайшем рассмотрении оказалось, что стебли скручены в жгут. — Смотри, как их сплело.

— Прямо как в косу свиты! — Яра провела пальцами по колосьям.

Свиты? Внезапно забрезжило в памяти что-то знакомое… «Спасибо вам, жнеюшки, сажали нивушку»… Какие ещё жнеюшки?! Институт. Лекция по культурологии. Старая хрипящая запись, поют женщины: «Уж мы вьём, вьём бороду»… И объяснение преподавателя относительно годового цикла обрядов… Вьём, значит?!

— Слушай… Знаешь, что это может быть?!

— И что? — Яра хотела было выковырять из колоска зёрнышко, но сразу же передумала.

— В старину в деревнях был такой обычай. Последний сноп на поле заплетать «Велесу на бороду». Чтобы урожай в следующем году был.

— Велесу? Это — тому, который в овраге?!

— Ему. Только вот… насколько я помню, полагалось бороду эту оставлять на поле, несжатой.

— Значит, не то.

— Значит, не то… — согласился я и чихнул снова — Ну и пылища! Давай на место его положим, а то уже дышать нечем!

И кто знает, зачем на самом деле этот букет под кроватью, добавил я мысленно. Собственно, по логике выходило так: раз оставить бороду из колосьев в поле — к урожаю, значит, не оставить — к обратному… Но кто сможет поручиться?

Мы задвинули сноп обратно под кровать и, по обоюдному согласию, отправились на кухню.

* * *

— А вот этого тут не было. Точно, — Яра указала на стоявшую на плите кастрюльку с мутной белесой жижей.

В кухне царило то же запустение, что и везде. Посуда и прочая утварь была на своих местах, но заросла пылью. Я заглянул в кастрюлю и тут же отпрянул от мерзкого кислого запаха. Было дело, и у меня на кухне обнаруживалось подобное…

— Пельмени. Она варила пельмени, — я брезгливо поморщился. — Давай, вылью…

— Куда в раковину?! И так воняет! — Яра отобрала у меня кастрюлю и отправилась в коридор. Видимо, она лучше знала, куда.

Мысли разбегались в двух направлениях сразу.

С одной стороны — всё очевидно: квартира, соль, угли, колоски, копьё каменного века… Думаю, загляни я в шкаф, — нашёл бы там старушечьи халаты и подштанники… Всё очевидно, хоть и не всё понятно. И от этого — ещё очевидней. Придумать такое нарочно? И копьё с надписью? Ой, вряд ли. Да и зачем? Яра же сначала не собиралась везти меня сюда.

А с другой — ну и что? А вдруг — собиралась? Насыпать соли на пол и засунуть пучок сена под кровать — не велика наука. Тогда какие мне ещё доказательства? Чтоб старуха навела на меня порчу в моём присутствии?

Верить Яре очень хотелось. Где-то — я даже верил. Но другая часть меня сопротивлялась всеми возможными путями.

Да, конечно, но почему, собственно.

Щёлкнул выключатель.

Внезапно из коридора донёсся сдавленный крик Ярославы и глухой звон покатившейся по полу кастрюльки. Чёрт! Старуха! Единственное место, где мы не смотрели — это…

Но старухи там не оказалось. Напротив распахнутой двери в ванную — должно быть, она слегка ошиблась адресом — стояла Ярослава и смотрела куда-то вниз. В стороне валялась посудина с остатками ароматного содержимого. Основная же его часть привольно растеклась по окрестностям.

Стараясь ступать на мыски и дышать ртом, я подошёл к Яре и заглянул в распахнутую дверь. Да, не то, что у нас. Тут можно, при желании, и на велосипеде покататься, места хватит. Я опустил глаза. Посередине на полу стояло несколько мисок с присохшими ошмётками еды, а пол вокруг них был покрыт слоем белого порошка.

Оказывается, Яра просто поскользнулась. А я уже ждал чудо-появления старухи.

— Смотри! Следы… их раньше тут не было, — прошептала она.

На белом порошке, рассыпанном вокруг мисок, ясно виднелись следы, похожие на куриные. Похожие — потому, что для того, чтобы оставить такие следы, курица должна была быть величиной с пятилетнего ребёнка! И их было много. Индейка? Да какая, к лешему, индейка!

— Она птиц не держит? — а ещё говорят, не бывает глупых вопросов!

— Я не… не знаю… — Яра словно стряхнула с себя напавшее оцепенение. — Нет. Какие птицы?!

— Ты права. Чушь… Но зачем тогда нужна эта кормушка?!

— Миш… я не знаю… жутко как-то. Может, лучше пойдем отсюда?

Внезапно у Ярославы подогнулись колени, и она, прислонившись к стене, начала сползать вниз. В лужу. Я подхватил её на руки.

* * *

На кухне Ярослава немного успокоилась. Она сидела, обхватив себя руками, словно замёрзла. Правда, уже не дрожала.

— Может, расскажешь с чего все началось? — попросил я.

— Теперь — да, — грустно улыбнулась Яра.

* * *

Это случилось прошлой весной. Яра возвращалась домой из школы. То есть — с работы.

И внезапно оказалась в незнакомой квартире, в этой квартире. Просто моргнула и в следующую секунду — она уже лежит на полу в чужом доме. Осмотрела себя — всё в порядке. Только куда-то исчезла сумочка с паспортом, мобильником и деньгами. Ощупала себя ещё раз. Осмотрела комнату. По полу разбросаны какие-то угольки, рассыпана соль, больше ничего особенного. Выглянула в окно — незнакомая улица.

В квартире никого не оказалось. Квартира большая, но запущенная. Своих вещей — сумки с кошельком и паспортом — она не нашла.

Ярослава терялась в предположениях. Кому могли понадобиться триста рублей и древний мобильник? Если её ограбили, то зачем притащили сюда? И где вообще — это «здесь»? Если её решили изнасиловать, то почему не связали и, собственно, ничего не сделали? Шутка Глеба? Не стал бы он так шутить. Да и квартиру его она знает хорошо… А тут даже вид из окна совсем не знакомый.

* * *

Ее рассказ прервал звонок моего мобильника. Как всегда не во время. И это была Алла.

— Привет, Миша. Я… Я хотела извиниться за… я тебе наговорила всякого. Прости меня! — голос у неё был неожиданно ласковый — Как у тебя со временем? Может, встретимся сегодня вечером?

— Очень милая идея, — я не скрывал раздражения. — Но, знаешь… Это вряд ли.

— Тогда, может, завтра?

— Нет, я завтра тоже занят. И, кстати, я не могу сейчас говорить.

— Ну, ладно… Ты звони, не пропадай…

— Не пропаду. Пока.

Я покосился на Яру. Она молча смотрела в окно.

Вот сейчас позвонила абсолютно нормальная девушка. Ей никогда не встречалось ничего сверхъестественного. Старухи безумные её не преследуют. Всё у неё хорошо и ровно. Всё спокойно. И не уродина, красивая даже. Что мне с ней не жилось? Она же позвонила… Что она позвонила? Неужели думает, мы с ней?.. Опять? Не понимает, что наши отношения — прошлое? Хорошие, дурные — они остались в прошлом. И начинать их заново — всё равно, что заниматься сексом с мумией.

Я снова взглянул на Ярославу. На этот раз наши глаза встретились, и она улыбнулась. Ласково, но как-то отстранённо.

Вот девушка, которую я люблю. И которая любит меня. Мне, по большому счёту, плевать — управляет ею какая-то старуха или нет… В смысле — безумна она или нет. Эту девушку я люблю. Хотя в какой-то момент мне захотелось… Стыдно. Наверное, захотелось покоя. Покоя и счастья. Чтобы Яра в одной футболке у меня дома и… навсегда. Ничего! Всё ещё будет! Но сейчас ей нужна моя помощь. Хоть я и понятия не имею, чем могу помочь. Особенно, если то, что она сказала о старухе — правда. И все эти непонятки с квартирой…

* * *

В прихожей странной квартиры Ярослава обнаружила городской телефон. Позвонила Глебу, но в ответ не последовало даже гудков, только тишина. Попробовала ещё раз — тот же эффект. Набрала кому-то из бывших однокурсниц, чей номер вспомнился первым. То же самое. Аппарат испорчен? Но гудок есть.

Потом увидела в замке ключ. А рядом с дверью на гвоздике — ещё один. Что за маньяк, который благородно оставляет жертве открытую дверь?

Прихватив на всякий случай второй ключ, она вышла на улицу. Нет, незнакомый район. Где она?

В итоге, она увидела надпись на каком-то плакате: «Только в Москве…». А потом вышла к метро. Она неизвестно как очутилась в Москве! Без денег и документов.

Несколько часов она без всякой цели бродила по улицам, пытаясь понять, что с ней случилось и как вернуться домой. Потом решила вернуться в ту квартиру, где она пришла в себя. И до поздней ночи искала нужную улицу. Несколько раз ошибалась домами и подъездами.

А в квартире, куда она опасливо заглянула, по-прежнему, никого не было. Сначала ей было страшно, она боялась, что вернутся хозяева или похитители. Но усталость оказалась сильнее, и она заснула сидя за столом на кухне.

Не появились хозяева и с утра. Освоившись и осмелев, Яра осмотрела содержимое холодильника. Оно оказалось скудным, но вполне съедобным. Затем настала очередь шкафов: она приняла душ, и ей понадобилось полотенце. Судя по их содержимому, единственным обитателем квартиры была какая-то старуха. Значит, не похитили. Но как же тогда?!

Весь день она провела в квартире. Ждала, что, может быть, вернувшаяся хозяйка объяснит, как её угораздило оказаться в другом городе. Но хозяйка не пришла. На ум ползли самые разные предположения — от частичной амнезии до дыры в пространстве, а-ля Бермудский треугольник. Раз сто Яра пыталась дозвониться в Курск, но телефон, невзирая на код города, упорно не желал соединять.

Спать она легла на диване. Хозяйская кровать, при всей внушительности, её не прельстила.

* * *

— Яр, а ключ в дверях?

— То есть? — Ярослава вздрогнула от неожиданного вопроса, словно чересчур глубоко погрузилась в воспоминания.

— Ну, ты сказала, что в двери был ключ…

— Ну да.

— И ещё один…

— Да, на гвоздике висел, возле… А ты к чему всё это?

— Просто у меня замок тоже только ключом открывается. С обеих сторон. И когда я дома, ключ оставляю в замке. Чтоб снаружи не открыли, понимаешь?

— Точно. А я тогда всё голову ломала… Я же только потом поняла, что она мной пользуется, как… Как куклой, что ли? — она вздрогнула, словно от холода. — Хотя, что бы это изменило…

— Я другого не могу понять: где она сейчас?

— Я не знаю. Вообще не знаю где она. Но если она мне ни разу не показывалась, то на это есть какие-то причины. Может… — она нерешительно подняла голову. — Может быть, она где-то в другом месте? Скорее всего, так. Я когда… у неё бываю… Одним словом, видно, что никто не живёт, ну ты тоже видишь. Но она явно бывает здесь время от времени.

— Ну, а кто тогда запер дверь?

— Так она же! То есть она, только уже… мной. Наверное…

— В своё время мне попалась одна книжка. Обо всяких поверьях, суевериях там… Так вот, там говорилось, что колдун-оборотень вовсе не обязан полностью превращаться в того… в то… Ну, короче, он может просто переместить своё сознание в другое существо. А тело его, в таком случае, должно сохраняться в особом убежище, сохраняться неподвижным… И вообще, выглядеть должно почти как мёртвое. А?

— Кто его знает… Может, и так… — Яра задумчиво смотрела вперёд. — Вполне может быть.

— Ну, есть, правда, один нюанс. Это — то ли африканское, то ли азиатское поверье. А бабуля, как я успел заметить, отечественного производства. И ведьма ли — большой вопрос.

— Ведьма, — спокойно и убеждённо сказала она, и мне внезапно стало не по себе. А Яра продолжила рассказ.

* * *

Следующее утро ознаменовалось находкой. В хлебнице, за начавшей черстветь половинкой чёрной буханки, она обнаружила деньги. Не так уж и много, но достаточно для того, чтобы добраться домой!

На Курском вокзале выяснилось, что билетов нет. Впрочем, без паспорта билет так и так не дадут. Но добрые люди подсказали: иди к проводнику, подсадит. Однако на проходящих поездах проводники подсаживать не желали, говорили — нет мест. Пришлось сидеть в зале ожидания до вечера, когда отправлялся прямой до Курска.

И проводник подсадил.

Оказывается, счастье похоже на багажную полку в плацкартном вагоне, где буянят едущие в увольнение солдаты, храпят мужики и пахнет носками. С этим чувством счастья Ярослава и заснула.

И проснувшись, не сразу поняла, где она. А поняв — пришла в ужас: она опять лежала на полу в чужой комнате. В той же самой комнате.

Когда Яра справилась с оцепенением, она поняла, что если останется здесь ещё хоть на минуту — сойдёт с ума.

Несколько дней Ярослава ночевала на вокзалах. Патрули её не беспокоили. Видимо, бездомной она не выглядела. Мутные вокзальные личности тоже быстро теряли интерес к девушке, с которой нечего взять. И — ей везло.

На мелочь, оставшуюся после неудачной попытки вернуться в Курск, она кое-как пробавлялась в привокзальных ларьках.

А потом это случилось опять. Вечером она зашла в первый попавшийся магазинчик. Протянула монетки, попросила половинку серого. Продавщица взяла деньги, повернулась к полке…

В следующую секунду Яра почувствовала, что лежит на полу. И что сквозь закрытые веки светит солнце. Это поразило её настолько, что она даже не испугалась. Солнце! В магазине она была около половины одиннадцатого вечера. Сколько же она была без сознания?!

Календаря в квартире не обнаружилось. Да и не помог бы календарь. Зато на кухонном столе лежала записка. Четыре совершенно непонятные строчки — она не запомнила слов, но что-то необычное — и в самом конце — какая-то закорючка, видимо, подпись. Почему-то ей стало страшно. Она бросилась на улицу.

Неподалёку от метро на фасаде дома висело электронное табло, показывавшее попеременно — то время, то дату, то температуру. Оказалось, Ярослава неизвестно где пропадала целых восемь дней!

Тут ей пришло в голову, что она, возможно, в самом деле больна! Амнезия или что-то в этом роде. И каждый раз, потеряв память, она сама возвращается в одно и то же место. Но почему именно в эту квартиру?! Так или иначе, ни в одной больнице её не примут без документов. Пришлось вернуться.

Но теперь всё вновь пугало её. Разные предметы, раньше не вызывавшие у неё ничего, даже удивления, казались ей зловещими. А при виде записки её начало колотить, и она потеряла сознание.

* * *

— Ты действительно не помнишь, что было в записке?

— Совершенно. Да я и не поняла ничего.

— А на каком языке?

— Как будто по-русски… В смысле, буквы русские… Как в старинных книгах, знаешь?

— Ну, так… Не очень… — улыбка выползла на моё лицо сама.

— Ой, конечно! Что это я! — она засмеялась. — Ты-то как раз знаешь!

— Жалко, что не помнишь как записка выглядела. Это, скорее всего, какое-то заклятие было…

Это происходит со мной? Это я сейчас рассуждаю о колдовстве, о заклятиях на полном серьёзе?

Я верю этой тонкой девушке со светлыми волосами, с которой знаком без году неделя, а знаю которую — и того меньше? Оказывается, верю. И постараюсь помочь, если смогу помочь хоть чем-нибудь…

Меня, по-прежнему, не оставляет чувство, что знал Яру всегда. Всю свою жизнь. И всегда мы были вместе. Может, оттого мы почти не разговаривали о ней до сегодняшнего дня? Зачем, когда и так всё известно? Просто забыл… Была паранойя: у неё кто-то другой, и всё такое. Вот и…

* * *

Когда сознание вернулось, Яра испугалась ещё сильней. Она стояла посреди комнаты, держа полные пригоршни чего-то чёрного, вроде угля. А вокруг неё красовался насыпанный солью круг.

Сколько ни терзала она свою память, отмывая в ванной руки, она не могла вспомнить, что и зачем она собиралась делать с углём и зачем ей соляной круг. На полу в коридоре лежала новая записка. На этот раз — с руганью.

Ярослава не понимала, что ей делать. Уходить? Без денег, без паспорта? Но куда? И, главное, зачем, если она каждый раз всё равно оказывается в этой квартире?

С этого дня приступы стали случаться чаще. Она теряла сознание, а потом вдруг приходила в себя за каким-нибудь делом. И, порой, это были очень странные дела. Один раз она обнаружила, что успела замесить тесто, и делает из него какие-то большие круглые печенья с необычным узором. Другой раз — она сидела перед горящей свечой и что-то пела. При этом, успехами в пении она до того никогда не отличалась. И сколько не старалась, не могла вспомнить, что именно это была за песня. При этом продукты в холодильнике возникали словно сами собой, а записки стали появляться чуть ли не каждый день. Чаще всего — обычная матерщина и угрозы. Яре начало казаться, что она не живёт, а просто ныряет в новое беспамятство, не успев толком оклематься от предыдущего.

Апогей настал ближе к концу лета. Однажды Ярослава обнаружила, что сидит в кресле, а в дверь звонят. Сначала она перепугалась, но потом, исподволь, пошла открывать. Мало ли? Вдруг…

За дверью оказался какой-то незнакомый толстый мужик. Глаза его блуждали.

— А где бабка? — прохрипел гость, обливаясь потом.

— Не знаю, — дрожа, ответила Яра.

— Сука! — рявкнул он вдруг и, бормоча под нос, стал быстро спускаться по лестнице.

Тогда-то, придя в себя, Ярослава догадалась, что происходит с ней в то время, когда она бывает без сознания. Видимо, старуха каким-то образом захватывает её тело и делает с ней, вернее — её руками, всё, что ей угодно.

* * *

— А, по ходу, бабуся — самая настоящая ведьма!

— Я же тебе говорила.

— Я думал, ты в переносном смысле… А печенья эти… Они какие были? То есть — на что похожи?

— Ну, круглые такие… — Яра обозначила руками кольцо величиной со среднюю тарелку. — Из тонких таких верёвочек… Из теста верёвочки. А рисунок… Не знаю…

— На волны похож? Бегущие? Вроде, как детишки рисуют? А в серединке — солнышко?

— Да они там разные были… Но, вроде, и такие тоже. А ещё, только не удивляйся, одно из них на свастику было похоже.

— Ага. Ну, насчёт свастики — это ничего удивительного. У нас в деревнях испокон веку свастиками даже рубахи расшивали. Очень сильный считался оберег. А печеньки эти — тоже что-то знакомое… Помню… «Коники» называются, что ли? «Коники» с чем-то там ещё… Забыл. Давно читал. Но печенье это — точно обрядовое. Только вот, что за обряд… И, кстати, уголь с солью тоже в обрядах применяли для чего-то. За них ещё в средневековых церковных поучениях ругали. Так что — ведьма наша бабулька, ведьма!

— Я тогда тоже подумала… А этот, который сбежал — её клиент, что ли?

— Ну, похоже на то. Точно не внучек.

* * *

Спустя пару дней — уже непривычно долгий срок спокойной жизни — с Ярой случился ещё один приступ. Но очнулась она не в обычной для неё квартире, а на лестнице. Причём это была лестница вовсе не старухиного дома. Вместо отслаивающейся со стен штукатурки, на неё смотрели морские пейзажи в подсвеченных рамах и огромные, в рост, зеркала. В руках Ярослава крепко сжимала тяжёлый пакет.

Добравшись до лифта, она нажала кнопку и заглянула в пакет. И остолбенела. Обычная девушка со скромной зарплатой учителя, она никогда ещё не видела столько денег сразу. Тем более — в собственных руках.

В других обстоятельствах Яра бы десять раз подумала, как поступить. Но сейчас, в её положении…

Автобус на Курск уходил вечером с «Красногвардейской». Когда Ярослава устроилась в своём кресле, пакета при ней не было. Он лежал под кодовым замком в камере хранения на Курском вокзале. Для перестраховки. Если что — можно будет быстро забрать. Да и старуха, не зная кода… Яра поняла, что и сама не очень-то верит в свою возможность возвратиться домой.

* * *

— Так оно и получилось… Когда из города выезжали, меня словно выключило. Ну, так же, как раньше. Причём — сама себе говорила: «только бы не заснуть, только бы не заснуть!» — страшно. Очнулась на улице. У метро Сокольники. Там на столбе часы висят: на них было четверть шестого. Оказалось — утра. Метро ещё закрыто, людей нет. Решила подождать. Села на остановке и заревела. Реву, реву… Ну, правда, сколько можно?! Ни дома, ни здесь — никого. Там, в Курске, я хоть дома была… Одна, не одна — дома. А тут? И ни позвонить, ни уехать. Где окажусь в следующий раз — тоже неизвестно. И в каком виде. Почему именно со мной всё это случилось?! В общем, проревела я там час, а может — и больше. А как успокоилась — настолько стало всё равно… мне так раньше было только после того, как я родителей… Ну, когда с родителями случилось. Сижу, на стенку остановки смотрю, объявления читаю. «Сдаётся квартира». И — как прозрение вдруг — оно! Из города мне всё равно не уехать, так хоть свой угол будет. Деньги, вроде бы, есть… Нехорошо, конечно… Но ведь я же на работу без паспорта не устроюсь! Пошла, купила карточку, позвонила, договорилась… А когда мы с тобой познакомились — это я как раз на квартиру «переезжала». Книги купила, продукты… Пакет не выдержал. — Ярослава выразительно посмотрела на меня.

Но я молчал. Потому что понял: я знаю, зачем нужна эта «кормушка», и что означают птичьи следы. И почему всё это — в ванной. Не могу сказать, как. Получилось как-то само собой. Просто понял: знаю. И ещё: надо уходить.

Сказать ей? Я поймал себя на мысли, что сам не очень-то верю в свою идею, возникшую словно без моего участия. Но ничего другого в голову уже не приходило. Сказать, и уходить. Или — говорить всё-таки не стоит? А если только зря напугаю? Хотя куда тут еще пугать-то?

— Знаешь… У меня есть одно соображение… По поводу этих следов в ванной, — не выдержал я. — В средневековых поучениях против язычников говорится, что в четверг на страстной неделе люди топят баню для покойников, накрывают для них стол, приглашают мыться и пировать, а сами, перед тем как уйти, посыпают пол мукой… И после смотрят: если находят следы, похожие на птичьи, то говорят, что к ним предки мёртвые приходили… И описывали их как огромных петухов без перьев… А?

Проговорив всё это скороговоркой, я поднял глаза на Яру. Она молча посмотрела на меня. Потом вымученно улыбнулась.

— Опять мимо! Ты говоришь, — страстная неделя, а сейчас осень… Не выходит…

— Ну, это уже не важно… — смутился я. — Ещё неизвестно, сколько раз в год они там свою загробную родню купали! Одно понятно: бабка ведьма, и отсюда надо двигать. Ты как?

— Пойдём, пойдём! — заторопилась Яра.

В коридоре она осторожно обошла липкую пахучую лужу. Я заметил, что она покраснела.

— Ярочка, солнышка, давай хоть полы тут мыть не будем! А то, не дай бог, хозяйка вернётся!

— Неудобно… — чуть слышно ответила она.

И в этот момент грянул звонок. Дождались! Но это оказался телефон. Древний агрегат размещался именно там, где рассказывала Яра — на тумбочке в прихожей. Моя рука потянулась к трубке.

— Нет! — Ярослава, уже открывавшая дверь, отчаянно замотала головой.

Но было поздно.

— Да? — я постарался придать голосу солидности.

— Алло! — закричал в охрипшей от времени мембране женский голос. Навскидку — лет сорок с хвостиком. — Алло! Клавдия Васильевна?!

— Нет, — я почувствовал прилив вдохновения — Это не Клавдия Васильевна. Её сейчас нет.

— Где она?! — надрывался голос в трубке. — Что с ней?!

Я оглянулся на Ярославу. Она молча осуждала меня взглядом. Но это только подстегнуло меня.

— Она вышла. Пошла в собес, — я подмигнул Яре. Она покачала головой и опустила взгляд.

— Сколько можно! Прописалась она в своём собесе?! А ты-то что к телефону не подходишь?! — вдруг налетел на меня голос. — Слышал, небось, что звонят?! Три дня! С утра до вечера звоню! Хамло! — от такого неожиданного перехода на мою личность, я оторопел.

— А вы по какому вопросу? — выговорил, наконец, я. В трубке на некоторое время воцарилось молчание. Затем голос возник снова, став значительно вежливей.

— Это Татьяна Витальевна. По поводу повторного приёма.

— Понятно, — я сделал паузу, будто записываю. — По какому вопросу приём?

— А твоё какое дело?! — снова взорвался голос. — Скажи, что Татьяна Витальевна звонила, и всё!

— Знаете, Клавдия Васильевна просила обязательно узнавать и записывать, по какому вопросу… — я заговорщицки понизил голос. — У неё в последнее время с памятью плохо. Возраст… Уже случаи были — забывала, кто прийти должен…

— С памятью? Жаль. Такой специалист… Совсем худо с памятью? — безо всякого сочувствия произнёс голос.

— Ну… — неопределённо протянул я. — Так по какому вопросу?

— Приворот, — неохотно признался голос. — Повторный приём.

— Понятно, — деловито ответил я.

— А она всё ещё… как у неё теперь… получается?

— Ну, пока никто не жаловался, — я почти не соврал: жаловался мне кто?

— Мне не хотелось бы… обращаться к кому-то чужому… коней на переправе не меняют… — в голосе скользнули интимные нотки — всё-таки уже… почти пять лет… а таких, как Клавдия Васильевна сейчас — днём с огнём…

— Не переживайте. Я вас записал.

— Хорошо. Пока.

* * *

— Что ты натворил?! — Яра сидела на верхней ступеньке лестницы. Она плакала. — Зачем ты взял трубку?! Теперь старуха узнает, что мы у неё были!

Я не понимал, как её успокоить.

Глава 14

Чашки и оба чайника я перетащил в комнату. Так было проще.

Ярослава забралась на диван и сидела, обхватив колени руками. Пока я заваривал чай, она, не проронив ни слова, следила за всеми моими манипуляциями невидящими глазами. Она молчала с той минуты, когда я поднял её на руки и стал спускаться по лестнице в старухином подъезде. Я не знал, что ей сказать. Поэтому её молчание стало выходом для нас обоих. Молчала она и на обратном пути. Только возле своей двери, в ответ на мой вопросительный взгляд, отрицательно покачала головой.

Что я могу ей сказать? Что старуха не узнает? Это будет неправдой. Что, узнав, старуха не станет с нами связываться? Тем более. Извиниться? Но я не чувствую себя виноватым. Правда, мне не по себе от мысли, что я, фактически, бросил вызов кому-то, чьи силы и возможности я не в состоянии оценить. Но я обещал помочь… Рано или поздно что-то подобное наверняка бы случилось.

Я протянул Яре чашку и сел на пол у её ног.

— Мишкин… — она вздохнула и погладила меня по голове. — Что теперь делать? Она ведь наверняка догадается… И тогда… Зачем тебе понадобилось снимать трубку?

Действительно, зачем? Прилив наглости по случаю распада адреналина?

— Ну, по крайней мере, мы знаем, как её зовут… И точно знаем, что она — ведьма.

— И что? Узнали — и что? — Яра говорила тихим, ровным голосом обречённого. — Что это меняет?

Что это меняет? Ничего.

— Между прочим, раз она настоящая ведьма — так и так узнала бы, кто приходил. Как в анекдоте, знаешь? Проверка ясновидящего на вшивость: надо позвонить ему в дверь. Если спросит «Кто там?» — значит липовый, — Ярослава даже не улыбнулась. — Кстати! По поводу догадок. Ты думаешь, когда она увидит это своё пельменное сусло в коридоре, она не поймёт, что кто-то приходил?

— Это могла быть я.

— Или эти, на курьих ножках… Навьи.

— Что?

— Духов умерших на Руси называли «навьи». Сейчас вдруг вспомнил.

— А.

— Могли же они?

— И по телефону тоже они разговаривали?

Мы замолчали. Я поднялся и отошёл к окну. Возразить на это было нечего. Да и незачем было возражать. Я с очевидностью понял: Яра права. Она не может не узнать. Возможно, уже знает. И тогда… Что будет тогда? Вряд ли она, как раньше, явится с увещеваниями. Почему-то представилось, как я отбиваюсь от огромного мёртвого петуха. Его синюшно-багровая лишённая перьев кожа холодна, как лёд. Он открывает клюв…

Внутри ёкнуло. Яра, по-прежнему глядя в одну точку, сидела на диване. Я подошёл и присел рядом.

— Можно я спрошу одну вещь? Если не хочешь — не отвечай.

Она кивнула.

— Ты, когда рассказывала о себе… Ты говорила… называла имя — Глеб. У вас с ним… — я смешался. — Что у вас было?

— Это… — впервые мне довелось увидеть, как Ярослава краснеет. Краска залила её лицо мгновенно.

— Если не хочешь об этом говорить — не надо. Ты же не…

— Знаешь, — когда наши взгляды встретились, её глаза были такими же, как всегда. — Мне сейчас кажется, будто всё, что было тогда — было не со мной, а… в фильме каком-то, что ли? Или приснилось. Глеб… Тогда мне казалось — любовь. Такая вот спокойная, ровная. Продолжение дружбы. А сейчас поняла — привычка. Просто люди привыкли друг к другу. Мишкин! — Яра положила руки мне на плечи. — Я и понятия не имела, что такое любовь, на самом деле! Это же не когда ты хочешь быть с кем-то, а когда без него не можешь! — она сделала шутливо-строгое лицо. — Ты единственный, кого я люблю! Понял?

* * *

— Миш! — Ярослава уклонилась от поцелуя и посмотрела мне в глаза. — Как же нам всё-таки быть, а?

В комнате уже было темновато. Думать мне не хотелось. Тем более — об этом. Тем более — сейчас, когда нас разделяет только одежда.

— Ну хочешь — поищем кого-нибудь по фамилии Раскольников? — я попытался вернуться к прерванному занятию.

— Мишкин, я серьёзно! Я не понимаю, что она со мной делает! Зачем я вообще ей понадобилась?!

— Ну откуда я знаю? Может, она просто умереть спокойно хочет?

— Перестань!

— Да нет, я серьёзно! Ты знаешь, что колдун не может упокоиться, пока не передаст свой дар преемнику? Вот она и старается: подобрала подходящего кандидата… Обеспечила условия.

— Ты шутишь?

— Нет, ты сама посуди. Никуда тебя не отпускает, так? Деньги на житьё подбросила. А ведь она за такую сумму могла бы тебя по судам затаскать, ну или проклятие какое наложить. Однако ж — нет. Дальше. Ты сама говорила: приходила в себя во время всяких занятий. Что, если это — уроки мастерства, так сказать, записывавшиеся прямо в подсознание? И меня она гоняет совершенно правильно: семейная жизнь колдунам не очень-то показана. Особенно — во время учёбы. Ну и плюс ко всему этому — внешний вид самой бабки. Ты-то её не видела, а я, вот, удостоился. Честно скажу: заждались её там, ох, как заждались!

— Ага, — с сомнением протянула Яра, — и ближе, чем в Курске, ученицы ей не нашлось?

— Ты думаешь, она сама разыскивала? Показали ей, кого учить… И всё.

Мы молча глядели друг на друга. Ярослава — стараясь переварить услышанное. Я — в обалдении от того, как хорошо в схему моего случайного предположения уложилось всё происходящее. Совпало абсолютно всё!

— А если я не хочу быть ведьмой?! — голос Яры задрожал от возмущения. — Моего мнения они там решили не спрашивать?! Так вот, я — не желаю! И что мне теперь? — неожиданно послышался всхлип. — Топиться идти?! Или вешаться?! — и она уткнулась в моё плечо. — Я просто жить хочу… просто… жить…

— Милая, любимая, успокойся! Придумается что-то! Обязательно. Ну? Успокойся, всё будет хорошо… Знаешь, что? Ты в курсе, что клин обычно клином вышибают? Надо просто посоветоваться с другой колдуньей. Может, это всё вообще за один раз лечится… — я баюкал Яру, как ребёнка, на руках, и она постепенно успокаивалась.

* * *

Посоветоваться с ведьмой — идея просто отличная. Только вот где взять эту самую ведьму? «Измени с Любовью Владимировной свою судьбу!» — призывала первая же строчка результатов поиска в интернете. Я открыл страничку. Добрую её половину занимал портрет, не вызвавший во мне ни малейшего желания изменять с Любовью Владимировной. Даже — судьбу.

Я оглянулся. На диване спала укрытая покрывалом Ярослава. Говорил я ей что-то утешительное до тех пор, пока вместо дыхания не послышалось вдруг сопение. Кто знает, что ей пришлось вынести за последние дни? Одного сегодняшнего было бы довольно. Как бы там ни было, я очень осторожно положил её голову на подушку. Одеяло лежало внутри дивана, поэтому пришлось воспользоваться покрывалом…

Так. Где же раздобыть нормальную ведьму? Судя по содержанию первой страницы поисковика, остальные и просматривать не стоит.

Ладно. Что такое колдовское ученичество с мистической точки зрения? Если верить книгам? В принципе — перенос информационных связок, в данном случае, — связок с богами и духами, от учителя к другому человеку — ученику. То есть — наследование покровительства определённых сущностей. Это покровительство активизируется с помощью жертвы, молитвы и так далее. Плюс — умение работать с тонкими энергиями. Проще говоря — умение сказать заклинание, заговор…

Отсюда следует: если оборвать все имеющиеся у ученика связки с учителем, он, фактически, теряет возможность быть колдуном. Причём среди связок ученика основной должна являться линия «ученик-учитель». Её-то и следует рвать в первую очередь.

Понять всё это не так уж трудно. А пойди, сделай? Например, среди связок должны быть и те, что отвечают за сердечные привязанности. Оборвёшь — и что тогда?

От чтения меня отвлекло странное ощущение: мне показалось, что я в комнате один. Нет. Ярослава лежит на диване, спит. Я прислушался. Дыхания не слышно. Чёрт! Не случилось бы…

Лицо Яры выглядело спокойным. Ни малейшего следа усталости. Словно восковая кукла. И никакого дыхания! Я наклонился ниже, и когда уже почти коснулся её губ, то ощутил лёгкое дуновение. Дышит! Я выпрямился. Ладно. Просто зачитался. Минутку!

Очень отчётливо возник в памяти один разговор. Как раз по поводу чтения! Года полтора назад мой знакомый — букинист-антиквар Валентин Георгиевич, обычно не очень разговорчивый и вообще замкнутый, мрачный человек, был обнаружен мной в нездорово-приподнятом настроении. Настолько, что когда я закончил обычный осмотр полок с поступлениями, даже предложил мне выпить чаю. Ни до, ни после в подобных проявлениях нежности он замечен мной не был. Возможно, что-то нашёл. Или что-то продал. Второе предположение и оказалось правильным.

В беседе он упомянул об одной своей постоянной покупательнице. Надо сказать, что, как правило, он делал всё, чтобы каждый его посетитель знал о других как можно меньше. А лучше — вовсе ничего. Лично я узнал, что не являюсь единственным клиентом только через пару лет после нашего знакомства. Да и то — случайно. Так что подобное поведение было для него, мягко говоря, не характерно, но речь не об этом. Валентин Георгиевич сказал, что одна женщина недавно купила у него знаменитую книжицу папы Гонория[27]. Причём — первое французское издание. Другие варианты, включая тот же французский гримуар[28], но 1670 года, её не устраивали. А пока я собирал свой поражённый мозг в кучу, добавил, что основным её условием было идеальное состояние, сиречь — читабельность этой редкости. Которую ни один вменяемый библиофил и открывать лишний раз не станет. По его мнению, такой подход может говорить об исключительно практическом интересе. А содержание остальных приобретённых ею книг его в этом окончательно убедило.

О чём зашёл разговор дальше — не важно. Главное — очевидно, эта женщина занимается практическим колдовством. А ещё — Валентин Георгиевич наверняка сохранил её координаты!

Ну не покупают для коллекции редчайшие книги по принципу «чтобы можно читать было»! Собственно, не для коллекции их обычно тоже не покупают… Другой вопрос — захочет ли Валентин Георгиевич дать её номер? Скорее всего, услышав мою просьбу, он просто бросит трубку. И, между прочим, будет прав. Когда некоторые из книг в доме равноценны трёхкомнатной квартире на Арбате, человек поневоле становится или осторожным, или… А Валентин Георгиевич жив. Ergo[29]?

Словом, сейчас мне придётся напрячь все свои дипломатические способности… Если таковые имеются.

* * *

Пятнадцать минут унижения ради вот этого. Ради десяти цифр. «Лариса». Естественно, Валентин Георгиевич ничего не хотел говорить. Что говорил я, какие приводил аргументы? Понятия не имею. Помню, под конец я предложил ему всю свою семнашку в обмен на этот телефон. Видимо, такое безумное предложение и подействовало. Он согласился дать номер. Но взять такую плату отказался. Может быть, Валентин Георгиевич, уже неоднократно пожалевший о том давнишнем разговоре, решил в этот раз махнуть рукой на свои принципы, которые сам однажды нарушил? Может. В любом случае номер он мне продиктовал.

Я закинул руки за голову и потянулся, задев локтем сушилку для тарелок. Стало уже почти совсем темно. Чтобы не будить Ярославу, я вышел с телефоном на кухню… похоже, зря: в коридоре послышались приближающиеся шаги. Всё-таки разбудил! Слон в посудной лавке! Ну и ладно, у меня хотя бы есть оправдание.

Я распахнул кухонную дверь, и радостные слова застряли в глотке: в коридоре никого не было. Прислушался. Нет, везде тихо. Но я уверен, по коридору кто-то прошёл! Я на цыпочках прокрался в комнату. В голубоватом свете монитора отчётливо была видна спящая на диване Яра.

Я подошёл к дивану и наклонился над ней. Конечно, спит… Какое у неё усталое лицо! Как будто она даже постарела! Складки возле губ, тени под глазами…

Свет погас. Я оглянулся. Вместо привычных звёздочек скринсейвера, на чёрном экране горело предупреждение о том, что монитор не подключен. Что случилось? Отошёл провод?

Что-то грохнуло на кухне. Словно кто-то с размаху швырнул на пол тарелку. Я что, сломал сушилку, когда потягивался? Затем в коридоре послышались шаги. Они приближались.

Мне стало жутко. Но я не мог заставить себя сделать даже два шага до письменного стола, включить лампу. Шаги стихли.

Глаза привыкли к темноте. Света из окон напротив достаточно. Я взглянул на диван. Ярослава лежала вытянувшись, укрывшись с головой покрывалом. Что я пропустил? Её лицо только что было на виду!

Кто-то разговаривал в прихожей. Громко, но слова разобрать было невозможно. Я не мог понять даже, кто говорит — мужчина или женщина. Голос звучал явно на повышенных тонах. Наконец он перешёл на крик, который, в свою очередь, превратился в какое-то сытое квохтанье. Хлопнула входная дверь. Потом послышался громкий щелчок. Выключатель? Но тогда здесь было бы видно свет! Чёрт! Что это всё такое?!

— Эй! Кто там?! — мой голос сорвался в хрип и прозвучал жалко.

С дивана послышался вздох и невнятное бормотание. Яра! Покрывало сползло на пол. В скудном освещении она снова казалась неживой. Гладкое, кукольное лицо без выражения. Точнее — с выражением совершенной безмятежности и покоя.

Плюнув на всё, я потряс её за плечо.

— Яра!

В ответ на мой шёпот, она легко, словно и не спала, открыла глаза. Нет! Не глаза. Глаз у неё не было. Вместо глаз на меня смотрели две… два. Два чёрных отверстия!

— Яра?!

Её губы разошлись в улыбке. Я отступил назад. Безглазая фигура шевельнулась и начала подниматься с дивана. Её лицо менялось, словно по нему шли волны. Я сделал ещё шаг назад, оступился и полетел на пол.

* * *

— Миш! — приподнявшаяся на диване Ярослава протирала заспанные глаза — Мишкин! Ты чего? Что случилось?

Голос Ларисы по телефону звучал очень молодо. Навскидку — по голосу — ей можно было дать лет восемнадцать. Однако она даже не спросила, откуда у незнакомых людей её номер — вот она, моя шутка про ясновидящего. А может быть — Валентин Георгиевич. Выслушав мой довольно бессвязный рассказ, она согласилась помочь, назвала адрес и поинтересовалась, сможем ли мы прибыть сегодня.

* * *

Херсонская улица. Это на юге, где-то возле Черёмушек или Севастопольского. Новый, ничем не примечательный район, построенный, как и все новые районы, на месте какой-нибудь подмосковной деревеньки. А может — и вовсе на пустом месте.

Когда по лицу Яры пробегали рыжие блики от фонарей, создавалось впечатление, что оно опять начинает меняться. Но стоило сбавить скорость — игра света и тени прекращалась.

Я пытался прогнать из памяти чёрные дыры на месте глаз и извивающиеся червями губы. Но, показавшись на долю секунды, живая восковая маска не желала исчезать. Показалось? Конечно, я долго не спал… Нет. Ни с какого недосыпа такое бы не пригрезилось. В институте мне случалось не спать по два-три дня. И все галлюцинации — если они вообще бывали — ограничивались неясными контурами, возникавшими, если скосить глаза… Слуховых же галлюцинаций у меня с роду не бывало.

* * *

На кухне, когда я, уже после звонка Ларисе, относил обратно чайники, всё стояло на своих местах. Сушилка висела на стене, никаких осколков на полу не наблюдалось. Я окинул взглядом тарелки — все в наличии. Входная дверь заперта, в замок вставлен ключ. Значит, открыть её снаружи невозможно. Как и захлопнуть.

Тогда что же это всё было? Клавдия Васильевна наносит ответный удар?

— А кто такая эта Лариса? — Ярослава, вооружившись расчёской, прихорашивалась перед зеркалом. О своих видениях я решил ей не рассказывать: что зря нервировать человека? Но теперь, даже просто разговаривая с ней, мне приходилось постоянно гнать из памяти увиденное.

— Да я и сам толком не знаю… — я прислонился к стене рядом с зеркалом — Но она покупает очень не дешёвые, редкие книги по колдовству — значит, доходы позволяют. Видимо, дело своё она знает.

— А не может быть… Что она — тоже?.. — Яра насторожено взглянула из-под пряди волос.

— Как старуха? Вряд ли. Она на моей памяти купила гримуар папы Гонория. Причём первое издание. А это — практическая христианская магия. Белая магия, понимаешь?

Яра недоверчиво посмотрела на меня, но промолчала, продолжая расчёсываться. С момента пробуждения она вообще говорила мало. Видимо, нервничала из-за нашей вылазки к старухе, из-за того, что может грозить ей самой… Теперь, вот — из-за Ларисы.

* * *

Нужный нам дом — двенадцатиэтажная башня — стоял немного на отшибе и выделялся среди окружающих пятиэтажек. Где-то тут неподалёку пятьдесят лет назад работал простым строителем знаменитый Веничка Ерофеев…

В подъезде, пока мы ждали лифта — квартира Ларисы была на одиннадцатом этаже — Ярослава взяла меня за руку. Её рука была влажной.

— Не переживай, — я улыбнулся. Хотя мне тоже было не по себе. Пока мы сюда ехали, Ярослава молчала, лишь изредка посматривая на меня. Мне даже почудилось, будто она знает, что я видел… Я не стал спрашивать, хорошо ли она спала и что ей снилось. Кто знает? Похоже, я боюсь. Чего?

— Ничего, — она вздохнула. — Прямо, как перед кабинетом зубного! — и засмеялась. Нервно и коротко.

* * *

Сначала я решил, что мы ошиблись квартирой. Потому что девочка, открывшая нам дверь, никак не вязалась в моём представлении с образом опытной колдуньи. Короткое тёмное платьице только усиливало впечатление миниатюрности.

Только когда она заговорила, я узнал голос. Невысокого роста — едва мне по грудь — темноволосая, с узким смуглым лицом, Лариса казалась — на первый взгляд — школьницей. Возраст выдавали пронзительные чёрные глаза. Возраст и… что-то такое, чего нельзя передать словами. Словно неясные тени, скользящие по воде. Она улыбнулась. Должно быть, такая реакция со стороны пришедших в первый раз была для неё делом привычным.

— Вы — Михаил? — она поправила очки жестом пятиклашки-отличницы, и её глаза вдруг утратили таинственность. Пропали скользящие тени. Обычные девчоночьи глаза.

Оказывается, она — красивая женщина, сообразил неожиданно я. Но её красота не притягивала. Скорее, даже, наоборот. За её спиной в тёмных недрах квартиры были видны язычки пламени: там горели свечи. Тянуло незнакомым сильным, но приятным запахом. Нет, даже под пыткой я бы не смог предположить, сколько ей лет.

— Да.

— А где девушка?

Оказывается, открытая дверь загораживала от неё Ярославу. Я отступил в сторону, пропуская Яру вперёд.

Секунду Лариса смотрела на неё, словно не понимая, что происходит. Её рука, поднятая в пригласительном жесте, повисла в воздухе. А потом развернулась ладонью к нам.

— Уходите! — тихо, но внятно и твёрдо произнесла колдунья.

Я посмотрел в её глаза и почувствовал, будто меня с силой толкнули в грудь. Уже не тени — будто яркое пламя играло в них, будто огонь свечей, горящих за её спиной, прошёл сквозь неё и светил из глубины её глаз. Лариса изменилась. Уже не девочка-пятиклассница и не снисходительная красавица — перед нами стояла женщина, привыкшая и умеющая повелевать. Не командовать, даже не указывать, а именно повелевать. Причём — повелевать не только людьми.

— Уходите! — не опуская руки, повторила она.

— Но позвольте! — я сам и не заметил, как в моём голосе возникли умоляющие интонации — Что это значит?! Почему?

— Я не стану заниматься вашим делом.

Дверь резко захлопнулась, едва не задев Ярославу. Мы переглянулись. Яра выглядела поражённой. Да и меня такой поворот событий, мягко говоря, удивил. Я постучал костяшкой пальца по двери. Странно: мне показалось вдруг, что я как будто совершаю святотатство… но я взял себя в руки. Ведь не для себя…

— Лариса! Если вы, в самом деле, не хотите с нами работать, то скажите, по крайней мере, к кому нам можно обратиться! Кто будет этим заниматься?

Слово «мы». «С нами». Ощущение, что я нарушил какую-то незримую границу, зримым проявлением которой стала закрытая дверь Ларисы, сразу уменьшилось. Мы. Намеренно сделав ударение на слове «будет», я ожидал хоть какой-то реакции. Но за дверью не было слышно ни звука.

* * *

В лифте Ярослава обессилено откинулась на стенку и взглянула на меня. А что я мог сказать? Лариса была единственной возможностью. Обращаться по объявлениям — напрасная трата времени и денег…

— Что теперь? — Яра была подавлена. Она искала надежду. Любую, даже самую ничтожную надежду на то, что всё будет хорошо. Пусть не всё. Пусть — хоть когда-нибудь. Но будет.

И что теперь? Ответить на этот вопрос я был не в состоянии.

Телефон в кармане противно завозился. Кто ещё? Но пока я расстёгивал куртку, он успокоился.

Лифт прибыл на первый этаж. Я пропустил Яру вперёд. Она прошла несколько шагов и, увидев, что меня рядом нет, обернулась.

— Что случилось? — судя по тону, она была готова к любым неприятностям.

— Это смс, — я поднял глаза от экрана мобильника. — От Ларисы.

* * *

— Миш… — Яра задумчиво вертела в руках брелок с ключами. — Как ты думаешь… Может, это так и должно быть?

Поток машин, невзирая на довольно поздний час, оставался по-дневному густым. Люди едут. Возвращаются по домам. По своим да чужим. Поспевая или не поспевая к ужину… Со стороны может показаться — мы тоже едем домой. Заехал за женой и качу теперь, предвкушая уют домашнего очага.

Одиночество, оказывается, бывает и таким. Для двоих. Рассказать, куда и зачем мы едем любому из них — кто нас обгоняет или плетётся следом — за психов примет. И уедет поскорее. К ужину, теплу и уюту. Ровные глухие будни оказались вдруг стеной… щитом. Заглянуть за который я ещё мог, но вот укрыться за ним…

А спрятаться там очень хотелось.

Вот уж не думал, что способен тосковать об этом!

— Что именно? — не понял я.

До Царицыно ещё далеко. Как там? «Улица Ереванская… дом… Владимир, сказать, что от Ларисы, он в курсе». «Спасибо» — ответил я в смс. Не позвонил, не решился. Будто опять увидел перед собой раскрытую ладонь. Говорят, нельзя благодарить колдуна. Но — ведь это только за колдовство…

— Всё это… И то, что я попала сюда, и… Может, я действительно должна стать… колдуньей? Бывает же предопределение. Например, с тех пор как я в Москве, я не рисовала ни разу. Просто поняла, что не могу, и всё. Пару раз заставляла себя в худсалон сходить… смотрела, краски выбирала. Так ничего и не купила. И всё, — Яра говорила спокойно, только голос её был усталым. Очень усталым. — А раньше казалось — как это, не рисовать?!

— Погоди, я не понял. Ты хочешь сказать… — я даже едва не проскочил на красный.

— …и Лариса, она же не просто так отказалась… — перебила меня Яра. — Могла увидеть, что всё в порядке, что так всё и должно быть…

— Яр, если бы она увидела — не стала бы нас на ночь глядя на другой конец города гнать. Это — во-первых. А во-вторых… С чего ты взяла, что обязана становиться ведьмой? Потому что твоя бешеная бабка так решила? — я начал раздражаться, хотя и понимал, что Ярослава просто устала. Устала от неизвестности, обречённости, от собственного бессилия. — Она так хочет?! Да чёрта лысого! Обойдётся! Пускай другую ученицу себе ищет. А тебя я ей не отдам! Вот так! — раздражение начало проходить. — У меня на тебя большие планы. Девушка, а что вы делаете в ближайшие лет пятьдесят?

Краем глаза я заметил: Яра улыбается. Немного грустно, но всё же — улыбается.

* * *

Обшарпанный подъезд изнурённой жизнью хрущёвки не наводил на мысли о мистике. Скорее, наоборот.

Грязная дверь, из-под обивки которой смущённо выглядывала вата, вкупе с заплёванным, усыпанным окурками полом на площадке производила ещё менее магическое впечатление. В ответ на звонок внутри немедленно послышались шаги и старческий кашель. Я насторожился.

Дверь открыл заросший щетиной старик в грязной майке и тренировочных штанах.

— Добрый вечер. Мы от Ларисы, — я был несколько смущён его внешним видом.

— От какой ещё Ларисы? — подозрительно прищурился дед.

— Как это — от какой? Она сказала, вы в курсе… — мне стало неудобно: вот, значит, как колдуны деликатно «показывают путь» надоедливым клиентам…

— А вам кто нужен? — осведомился мой vis-à-vis, подтянув штаны.

— Нам — Владимир.

— А-а! — недобро глянув на нас, протянул старик. — Вовка! — неожиданно громко заорал он — Слышь?! К тебе! — и, не удостоив нас больше ни единым словом, скрылся на кухне.

— Коммуналка тут, что ли? — шёпотом спросила Яра.

— Почему? Может, просто семья? — я тоже перешёл на шёпот.

В это время дверь ближайшей комнаты отворилась, и перед нами возник длинноволосый молодой человек в до невозможности истёртых джинсах. Он на ходу застёгивал рубашку. Обычный парень. Никаких чудес… или это я уже начал привыкать?

— Вы — Владимир?

— Ага. А вы, я так понимаю, — от Ларисы? Ярослава и… Михаил? — справившись с пуговицами, Владимир как-то странно взглянул на Ярославу, но сразу же отвёл глаза. — Проходите, проходите. Сюда.

В дверях комнаты, пропуская Ярославу вперёд, я заметил, что молодой человек как будто попятился, когда она поравнялась с ним. Что бы это значило? Чего наговорила ему Лариса? А ещё я заметил подвеску — «молоточек Тора», висевшую у него на шее. У Ларисы, помнится, никаких амулетов не было.

Первое, что бросилось мне в глаза, когда мы оказались внутри — высокая Т-образная стойка возле окна. На стойке восседала огромная чёрная птица. Но зато — никакого полумрака, свечей и благовоний. Самая обычная комната.

— Ворона не бойтесь, он ручной, — послышался за спиной голос Владимира.

Разбуженный голосом хозяина, ворон открыл затянутые до того серой плёнкой глаза и равнодушно воззрился на нас.

— Какой громадный! Я думала, они меньше… — Ярослава подошла к птице на расстояние вытянутой руки. — Как его зовут?

— Хугин[30].

— А можно… — Яра протянула к ворону руку, но закончить вопрос так и не успела. Ворон резко расправил крылья и, слегка пригнувшись, попытался, видимо, клюнуть её руку. Чёрный снаружи клюв оказался внутри ярко-красным. Послышался громкий хриплый крик.

Тихо ахнув, Ярослава отпрянула ко мне. А ворон, мгновенно успокоившись, как ни в чём не бывало, снова бесстрастно рассматривал нас.

— А вы говорите — ручной! — я осуждающе посмотрел на хозяина. Он выглядел смущённым.

— П-присаживайтесь, — Владимир указал нам на кровать. Сам он занял единственное кресло, стоявшее напротив. Теперь нас разделял небольшой столик. Маленькая комнатушка вся была буквально завалена книгами. Они лежали стопками на шкафу возле двери, башнями поднимались над письменным столом, несколько валялось прямо на полу возле кровати. Начитанный, должно быть, юноша…

— Лариса рассказала вам… О нашей проблеме?

— Не очень много… без подробностей. Но… Вполне достаточно. — Владимир опять смотрел на Яру. Настороженность — дошло вдруг до меня. Настороженность и любопытство — вот что было в его взгляде. Что же такого наговорила ему Лариса? Могу поспорить, рассказом о Яриных проблемах она не ограничилась…

— Ну, что ж… если она рассказала… — я замялся. — Как и когда вы намерены приступить… к лече… К работе?

— Понимаете, — Владимир казался очень напряжённым. — У моей… практики, работы, если хотите… Есть свои особенности. Она отличается, и очень сильно, от того, чем занимается Лариса. Она вам говорила? — он снова взглянул на Яру, сидевшую рядом со мной и сжимавшую мою руку.

— Лариса? Она вообще… — начала, было, она, но осеклась.

— Нет, — закончил я. — Она ничего такого не сказала. А что?

— Угу, — кивнул Владимир. — Тогда вам следует знать: я — рунолог.

— Кто? — переспросила Яра.

— Я работаю со скандинавскими рунами. И с теми силами, которые за ними стоят. Эти силы — часть мироздания, его основа, и с помощью рун можно взаимодействовать с ними, либо даже направлять их. Каждая руна неоднозначна, она связана с несколькими аспектами той или иной силы, поэтому, сначала необходимо выяснить, с чем именно мы столкнулись и… что с этим следует делать.

— То есть — как бы поставить диагноз? — вклинился я.

— Вроде того, — Владимир взял со стола небольшой мешочек, с глухо стукнувшим содержимым, и обратился к Ярославе. — Вам надо будет доставать из этого мешочка по одной руне, — он извлёк из мешочка кусочек дерева размером с фишку домино, на котором красовался какой-то значок, и показал Яре. — С промежутком в минуту, примерно, — и класть на стол перед собой. Потом я рассмотрю их значения и последовательность. Так мы сможем выяснить, что с вами произошло и как вам помочь. Понятно? — Ярослава кивнула. — Тогда расслабьтесь, постарайтесь думать о чём-нибудь приятном или не думать вообще.

Ярослава ещё раз послушно кивнула и, глубоко вздохнув, закрыла глаза.

— Вы готовы? — осведомился через минуту Владимир. Ярослава кивнула снова. — Тогда можете начинать. И не выбирайте, берите ту, что первой попадется.

Открыв, наконец, глаза, — в последнее время я видел её такой умиротворённой только когда она спала — Ярослава запустила пальцы в мешочек. Маленький плоский кусочек дерева, слегка щёлкнув, лёг на стол.

Он был пустой. Значка на нём не было.

— Переверните, пожалуйста — попросил Владимир. Ярослава послушно перевернула деревянный прямоугольник. Значка не оказалось и на другой стороне.

— Так… — рунолог быстро поднялся с кресла, не отводя глаз от столика — Пока больше не надо… Пока достаточно, — и снова сел. — Так, — повторил он. Несмотря на то, что он старался сохранять спокойствие, весь его облик говорил о крайнем удивлении.

— Что-то не так? — испуганно спросила Яра. Вместо ответа Владимир молча уставился на неё, словно увидел впервые только в эту самую секунду. И увиденное его совершенно не вдохновляло.

— Прошу прощения… — он, наконец, взял себя в руки. — Я вас очень прошу… Яросл… — он, почему-то, осёкся, — я очень прошу, пожалуйста, выйдите из комнаты. Налево по коридору кухня… Побудьте, пожалуйста, там. Я извиняюсь…

— Но почему? Что случилось? — Яра выглядела напуганной ничуть не меньше.

— Ничего страшного. Просто… — Владимир замялся. — Просто…

— Ладно, — я поднялся. — Пойдём на кухню, — терпеть не могу, когда людям на моих глазах становится неудобно.

— Останьтесь, — возле самой двери, когда я уже собирался последовать за Ярой, рунолог перешёл на шёпот. — Буквально на пару слов.

* * *

— Слушаю вас, — я снова устроился на кровати. Рунолог же стоял напротив, возле стола, запустив руки в карманы, и смотрел в пол.

— Даже не знаю… — Владимир замялся. — Не знаю, как вам объяснить… Понимаете… То, что случилось сейчас…

— А что, собственно говоря, случилось? — ничто не заставляет так нервничать, как озадаченность профессионала. Особенно — профессионала в той области, которая тебе самому знакома лишь номинально.

После моего вопроса рунолог уставился на меня так, будто разглядывал что-то сквозь меня.

— Что случилось? А вы видели, что вытащила ваша девушка?

Я бросил взгляд на деревянную пластинку, по-прежнему, лежавшую на столике рядом с мешочком.

— Разумеется. Только я понятия не имею, что это значит. Вы уж просветите меня.

Тут рунолог, наконец, с трудом сообразил, что перед ним не его коллега, впрочем, менее отстранённым это его не сделало.

— Извините, я не думал, что вы с руникой не знакомы… — выдавил он смущённо. — Странно, — добавил он после паузы, — что Лариса послала вас именно ко мне.

— Ну, не то что бы совсем не знаком. Отличить футарк от латиницы я в состоянии. Но вот…

— Сколько рун в футарке? — перебил меня вопросом Владимир.

— Восемнадцать или двадцать, кажется… Точно не помню. Слушайте, причём тут это?! — напряжённые нервы начали сдавать.

— Нет, — рунолог оставался отрешённым и говорил так, словно думал о чём-то другом. — Не верно. Восемнадцать рун — в младшем футарке… вернее — в его поздней германской версии. В старшем, который используется в… для… нашей работы, их двадцать четыре.

— Ну и что?! Какая разница, сколько их там?! Вы мне скажите, что это обозначает! — я не выдержал и начал заводиться. Взять себя в руки! Взять…

— Что означает? Если вот вы стоите на перекрёстке, а на светофоре, вместо зелёного, или, там, жёлтого, загорится фиолетовый, вы сможете сказать, что он значит? Сможете? — кажется, после того, как я повысил голос, взгляд Владимира стал более осмысленным.

— Ну… Для начала — его там быть не может.

— Правильно. Вот и эта руна — так же.

— Это — руна?! — я кивнул на пустую пластинку. — Вы можете говорить прямо?

— Прямо? — рунолог наконец собрался с мыслями. — Если прямо, то… Многие из тех, кто занимается рунами, считают: изначально в футарке было не двадцать четыре, а двадцать пять рун. Но, на самом деле, пустая двадцать пятая руна — просто выдумка. Она не упоминается в Эдде… Её нигде нет. Хотя многие из наших в неё верят. Считают, что это — руна Одина…

Владимир взял со стола кусочек дерева и принялся вертеть в руках.

— Так что она означает, эта руна Одина?

— Михаил… Поймите, я двенадцать лет занимаюсь рунами, я… у меня очень серьёзный опыт. И я вам говорю точно: этой руны в природе нет, и никогда не было.

— Замечательно. В природе нет. В вашем мешке — есть. И что?

— И в моём… наборе… её тоже нет.

— Нет? А это что? — я снова указал на несуществующую руну в его руках.

— Не знаю. Там, в мешке, их было двадцать четыре. Можно пересчитать. Тот, кто занимается рунами, делает футарк сам, собственными руками. Обязательно. Я не делал этой руны. Я не верю в неё, понимаете? Её нет, — Владимир смотрел на меня уже не с настороженностью и без всякой задумчивости. Человек, прикоснувшийся к необъяснимому. И тут стало страшно мне.

— А как же тогда она?..

— Не знаю. Руна Одина — вымысел, её не существует…

Почему-то в памяти всплыла мраморная лестница и два голоса: «Может, микрофон не работал?» — «Там даже твой кашель слышно! Микрофон работал, а музыки не было!»

— Хорошо. А если существует? Что она значит?

— Те, кто в неё верят, говорят, это — руна Слепой Судьбы.

— То есть? Вы-то что планируете с этим делать?

Владимир, положив на стол свою пустую руну, принялся теребить висящий на шее «молоточек».

— Ничего. Работать с вашей девушкой я не стану, — подойдя к насесту, он погладил ворона. Тот даже не шелохнулся. — Единственное, что я могу посоветовать — вам лично — держитесь от неё подальше. Это всё.

— Так… — я вздохнул — опять двадцать пять! — А кто-нибудь ещё… Вы не знаете кого-нибудь, кто с ней может поработать?

«Держаться подальше»? А вот не дождётесь!

Владимир снова задумался и снова погладил ворона. Огромная птица слегка опустила голову, подставляя для ласки шею, но глаз не открыла.

— В принципе… Такого уровня… Наверное, нет. Хотя… Пожалуй, знаю. Правда, я не уверен, что она ещё работает… — он подошёл к столу и принялся листать толстую тетрадь, исполнявшую, видимо, роль телефонной книги. — У неё в последнее время, я слышал, были проблемы со здоровьем… Но если она согласится вас принять… Вообще, я не припомню такого случая, когда бы она отказалась… Ага, вот. Вы записываете? Пишите: Клавдия Васильевна…

Глава 15

Что может быть хуже, чем ощущение собственного бессилия? Наверное — если поддаваясь ему, начинаешь раздражаться на того, кому ты не в состоянии помочь.

Мне казалось, скажи Яра хоть одно слово — и я начну изо всех сил пыжиться, кричать, что порву старуху на какой-нибудь флаг, беситься, ругаться… короче, — начну вести себя так, что потом мне будет стыдно. Этакая попытка сохранить лицо, из-за которой оно будет потеряно окончательно. Стыдно мне было и сейчас. Потому что обещал. Обещал и не сумел. Мысль, что оба отказа не зависели от меня, и, в общем-то, себя мне упрекнуть не в чем, я отмёл. А мысль, что её вины в этом тоже не было — даже не возникала. Усилия, потраченные впустую… И тогда на смену стыду пришла ярость, застелившая всё вокруг. Потом снова будет стыд, уже — из-за этой ярости. Если дать ей волю. Стоит Яре сказать хоть слово.

Но Яра молчала. И там, на кухне, где ставший в моё отсутствие приветливым старик в тренировочных штанах угощал её чаем. И в машине. Она не стала расспрашивать, о чём говорил рунолог. Похоже, всё и так было написано на моём лице. Коротко поблагодарив старика, Яра пошла к выходу. Стоявшему на пороге своей комнаты Владимиру она просто кивнула. Из комнаты послышалось хлопанье крыльев.

* * *

Когда я парковался у нашего подъезда, начался дождь. Не слишком сильный, но занудный, затяжной. Осенний дождь. Не дожидаясь пока я закрою машину, Ярослава быстрым шагом пошла к парадному. В других обстоятельствах я бы решил: обиделась. И бросился бы следом. Сейчас — …

Я шёл шагах в десяти за ней, когда тёмная фигура отделилась от тени козырька над парадным.

Вот чего я, со всеми нашими паранормальными похождениями, не ожидал, так это… Яра! Но фигура метнулась мимо неё.

Удар по лицу и истошный крик Яры почти совпали во времени. Среагировать я не успел, но удар вышел не сильный.

Было не особенно больно, голова была ясной. Я не дрался уже очень давно — кажется, ещё со школы. Однако, помнил точно: если хочешь вывести человека из строя, бить надо вовсе не по лицу…

Я ударил вслепую. Туда, где у противника должен был заканчиваться живот, и, по идее, начинались рёбра. В самую середину. А, судя по тому, как он скорчился и упал на колени, удар пришёлся как раз по мечевидному отростку. Безотказный приём.

По правилам уличной драки без правил, противника надо было добить. Но, оседая на асфальт, он чуть повернулся, на его лицо упал подкрашенный дождливыми блёстками свет фонаря… и я опешил.

Вот уж чего-чего, а этого я не ожидал! А потому и не стал бить.

— Что случилось?! — перепуганная Яра уже подбежала ко мне. Какая бледная! Капельки воды тускло искрили на её щеках. На моём лице они бесследно исчезали. Испарялись. Я их почти не ощущал.

— Скотина! — простонал сквозь зубы Ромка, пытаясь подняться.

— Это я — скотина?! — мне показалось, я не сказал — прорычал эти слова. Вся моя ярость, весь гнев на собственное бессилие встали во мне девятым валом и выплеснулись наружу. Руки дрожали, но это был не страх — бешенство. Добью!

Ярослава, поняв, что сейчас будет, встала между нами и схватила меня за плечи.

— Мишка! Не надо! Ты что, не узнал, кто это?!

— Я не узнал?! Я-то как раз узнал! — я тяжело дышал, пытаясь сдержать ярость. Когда понимаешь, что в ярости — значит, уже не в ярости. Но руки по-прежнему дрожали.

Ромка, кашляя, пытался встать. Насколько я помню, разогнуться после такого нелегко. Боль не даёт.

— Ты что с ним сделал?! — Яра хотела уже нагнуться к нему, но Ромка оттолкнул её руки и, держась за ограду газона, привстал сам.

— Я сделал?! — возмутился, было, я, но потом сообразил, что наша стычка произошла быстро, и Яра могла просто не разглядеть, кто кого ударил первым. — Я сделал?! Смотри! — я повернулся под свет фонаря и запрокинул голову.

— Ой! — фонарь светил прямо в глаза, но я ощутил лёгкие пальцы на моей скуле. — Синяк будет!

— Да бог с ним! — я опустил голову и взглянул на Ромку, всё-таки поднявшегося на ноги. — Ты что, совсем от белочки своей охренел?!

— Скотина! — снова прошипел Ромка, отплёвываясь, и, видимо, намереваясь продолжать потасовку.

— Мало тебе?!

— А ну прекратите! Оба! — Ярослава стояла между нами, глаза её сверкали, а её голос напомнил мне повелительные интонации Ларисы. — С ума сошли?! Взрослые мужики!

— Кто это? — выдохнул Ромка уже менее агрессивно, заинтересованно глядя на Яру.

— Не помнишь? — ехидно поинтересовался я, и передразнил — «Скажите, девушка, а в „слове о полку Игореве“, это не про вас написано».

— Не… — Ромка, как мне показалось, смутился. Видимо, всё-таки, что-то вспомнил. — Не помню…

— Ну, тогда позволь представить: Ярослава, моя девушка, — я переглянулся с Ярой. — Ну, тебе этого… представлять не надо.

Яра постепенно успокаивалась. Чёрт возьми! Та сильная, властная женщина, только что стоявшая между двумя готовыми друг друга убить мужчинами, и вот эта перепуганная девчонка — один и тот же человек! С ума сойти, как же… Как мне повезло! Не сейчас, а вообще, в жизни! Никому, никому и никогда не отдам! Ни старухе этой, никому!

Ромка мрачно переводил взгляд с Яры на меня и обратно.

— Может, объяснишь, какая муха тебя укусила? — ярость, застилавшая мне глаза, прошла совершенно.

— Муха? — он нехорошо улыбнулся — Муха, значит?

* * *

Оказалось, сегодня днём к нему заезжала Аллочка. Свои многочисленные вещи она давно уже вывезла, но, видимо, не все. Между розысками какой-то чрезвычайно ценной туши для ресниц и не менее необходимого осенью купальника она и сообщила Ромке, что человеку свойственно ошибаться, но это не беда, главное — уметь признать и исправить ошибки. Её же ошибка — теперь она ясно это осознала — состоит в том, что она ушла от Миши. И пока обалдевший Ромка переваривал услышанное, Алла с восторгом поведала: оказывается, все эти годы Миша её любил и надеялся, что она осознает свою ошибку… и вернётся. Вот это — мужчина, настоящий рыцарь, сказала она, умеющий любить, прощать и ждать свою даму сердца… И дальше всё в таком роде.

Взгляд Ярославы говорил: она не верит… вернее — не хочет верить.

— Ерунда. Бред. Во-первых, мы с ней по взаимному согласию разошлись. А во-вторых — сколько лет уже прошло! Я о ней и думать забыл… — я вдруг понял, насколько устал за сегодняшний день. Что-то доказывать не хотелось.

— Да?! — Ромка торжествовал — Может, она и в гости к тебе не приезжала?! На днях? А? — торжество сменилось яростью — Может, и с работы не ты меня ушёл?!

— Слушай, я тебя не… — я мысленно махнул рукой, всё равно без толку — Ну, приходила. И что?

— Предатель!

— Я предатель? А тебе напомнить, кто от кого и почему в институте по закоулкам шарахался? И кого пришлось в столовой выслеживать? А теперь ты у нас — униженный и оскорблённый?! — Ромка молчал. Я опять начал заводиться. — Как вы меня уже достали! То Алла с какими-то намёками приезжает, то мать твоя звонит, ругается! Жизнь мне испортить грозит! Что вам всем от меня надо?! Вот тебе лично от меня что надо?

— Мне морду тебе набить надо! — хрипло отозвался Ромка. По лицу Ярославы скользнула тень.

— Не судьба. Ещё что?

— Алла… погоди, тебе мать моя звонила?!

— Представь себе! Оказывается, я тебя спаиваю! По твоим же словам, кстати! — Ромка, кажется, собирался что-то сказать, но не успел — зазвонил телефон. Мой.

Это называется — помяни чёрта.

— Алла, — я снял трубку — Да, Алла, я слушаю. Ромочку потеряли? А он тут, сражаться за тебя приехал. Что? Бить, говорю, меня собирался. Нет, руки-ноги целы. Нет, трезвый. Удивительно. Да, правда, трезвый. Что, трубку? Передаю.

— Скажи ей, что ты жив и трезв, — я передал ему телефон.

Ромка отошёл на пару шагов.

— Алёк! Да я… Живой. Целый и невредимый. Да. И маме скажи… Нет, трезвый. Пусть не нервничает… Что? — он помолчал, видимо, слушал. — Уже еду! — ответил он наконец; теперь его голос звучал с подъёмом. — Алёк! Я уже выезжаю! Да, прямо сейчас!

Он молча вернул мне телефон и отвернулся.

Ушёл Ромка так и не сказав ни слова. Даже не попрощавшись.

* * *

— Извини… — единственное, что я мог сказать.

Дождь усилился. Мы стояли у окна в моей комнате.

Больше всего я боялся, что Яра что-нибудь спросит… И я не смогу ответить. Пока мы поднимались ко мне, я несколько раз встретил её взгляд… Такой, словно мы только что познакомились, и она меня совсем не знает.

— Это ты меня прости… — она говорила тепло и тихо, и у меня отлегло от сердца — У тебя, оказывается, своих проблем полно… а тут ещё я со своими…

— Яр! Мы обязательно что-нибудь придумаем!

Она подняла глаза. Бедная замученная девочка!

— Я очень устала… мне надо поспать. Я просто не могу сейчас об этом думать… не хочу.

* * *

Ярослава заснула почти сразу. Её руки, казавшиеся обычно прохладными, были горячими, как огонь. Обняв меня, она прижалась к моему плечу и задышала глубоко и ровно.

Похоже, сказались переживания последних часов: заснуть мне никак не удавалось. Такое чувство, будто устал настолько, что спать уже невозможно. Вспомнились слова рунолога: «Держитесь от неё подальше». Подальше? На Ярославу он всё время смотрел так, словно нападения от неё ожидал. Что ему наговорила Лариса? И что такого она сама увидела в Яре? Позвонить, спросить? Нет. Как будто снова открытая ладонь возникла передо мной, и загораживает, запрещает… Нельзя звонить. Но и жить вот так, не зная… тоже нельзя!

Хотя, конечно, главное не «что», а — «что с этим делать». А что делать? Держаться подальше? Нет! Это я сегодня решил окончательно. Никаких «подальше». «Слепая судьба»… Не может быть, чтобы не было способа… Надо будет завтра как следует подумать, поднять литературу по теме… Эх, даже посоветоваться не с кем!

И лицо слева побаливает… От чего бы? А ну да, Ромео Витольдович.

Ярослава вздохнула во сне и прижалась ко мне всем телом. Какой мужчина сможет заснуть, когда… вот так…

Ладно, пойти, что ли, чайку попить? Всё равно ведь не усну…

* * *

Зажигать на кухне свет мне не захотелось. Хотя, конечно, Яру бы он не разбудил. Её сейчас, наверное, и пушкой не разбудишь.

Странно. Куда я поставил чайник? На столе его почему-то не оказалось. Чашки, заварка — всё здесь, а чайника нет. На подоконнике? В раковине?

Придётся всё-таки включить свет…

Я едва не вскрикнул от неожиданности: в дверном проёме стояла тёмная фигура. Она едва выделялась из окружающей темноты, словно вырастала из неё.

— Яра? — не знаю, на что я рассчитывал, спрашивая? На обман зрения? На чудо? Ещё до того, как задать вопрос, я точно знал: не она это, не она!

Фигура в дверях покачнулась и сделалась отчётливей. Одновременно с этим движением послышался звук…

Пение. Звук стал пением. Тёмная фигура пела то ли вовсе без слов, то ли я просто не мог их разобрать… Но в пении этом было что-то такое, от чего волосы встали дыбом у меня на затылке. Когда-то я слышал похожее пение. Вернее — похожую мелодию, тоже лившуюся не ровно, а рывками снизу вверх и обратно — какая-то этнографическая запись… Но та песня была образцом самой обычной народной лирики. Типа — «Полно ли, солнышко…» А сейчас… Мне вдруг показалось: я уже не стою, а лежу. А на меня сверху навалился огромный камень, не дающий даже как следует вздохнуть.

Ужаса не было. Вернее — он был. Ещё какой. Но… Ужас был у него. Того, который стоит сейчас возле стола на тёмной кухне и, судорожно пытаясь вздохнуть, смотрит на светящуюся фигуру у двери… А я — где-то очень далеко, может сантиметрах в тридцати, может — в паре километров от него. И я — совсем уже и не он… Я — это…

Я пропустил момент, когда фигура начала светиться. Вернее, не светиться, а… её стало отчётливо видно… Как тогда в Овраге, возле Девичьего камня, было видно всё…

Фигура… Не фигура. Старуха. Клавдия Васильевна. Ведьма. Её глаза закрыты, лицо всё дрожит от пения, чёрная дыра рта меняет очертания, растягивает края, как бы стремясь поглотить всё лицо — мёртвую белесую маску — обратить его в черноту. И ей приходится… Ей приходиться прикладывать усилия вовсе не для того, чтобы петь! Наоборот, она старается изо всех сил, чтобы пение не пожрало её всю! Ведь песня эта, древняя, как мир, живёт вне её, но только сквозь её горло она способна вырваться наружу!

Она открыла глаза… и в то же мгновение её лицо стало ярче. Белая люминесцентная маска, невыносимо сияя, со всхлипом оторвалась от её головы и медленно поплыла к нему… Нет! Не к нему! Ко мне! Она… ко мне!!!

Мне захотелось кричать, швырнуть чем-нибудь в это… это… Но пошевелиться я не мог. Даже для того, чтобы рвануться к окну, высадить его — открывать было бы слишком долго — и бросить себя туда, в мокрую осеннюю ночь… Ни убежать, ни закричать от ужаса… Нет пути. Нет. Пути?

Путь… Я увидел его. Это было единственное место, куда я пока ещё мог бежать. Через беззубый рот старухи, через её глотку — в древнюю песню, струящуюся сквозь них. Только в ней…

Огромное лицо висело уже прямо передо мной. И я рванулся.

Послышался всхлип и хруст, словно кому-то совсем рядом ломали кости, выкручивали суставы… И меня сорвало с места.

Наконец-то!

Больше не было пылающей маски у моего лица. Не было и ничего вокруг. Только чернота и влага, как если бы мне удалось-таки выбить окно и…

Правую ногу пронизала боль. Я попытался взглянуть туда… Но… Ничего! А руки?! Ни рук, ни ног видно не было! Я попытался наклонить голову, но у меня не оказалось и головы! Вернее, может она и была, но ни прикоснуться к ней, ни даже понять, что она есть, я не мог. А боль словно поселилась внутри моего несуществующего тела, и её швыряло теперь из одного его места в другое. Низ живота слева — правое колено — середина позвоночника — затылок — левый глаз — указательный палец левой руки — пупок — правое бедро — язык…

Хватит!!!

Вместо того, чтобы послушаться, боль начала метаться быстрее… Теперь она словно оказывалась в двух-трёх местах сразу.

Нет!!!

Боль ускорилась ещё. Теперь она, кажется, не металась вовсе — она была везде одновременно.

А надо-то только открыть рот — и она вылетит наружу! Только вот… У меня нет рта! А значит… Значит… Это. Будет. Вечно.

Мишкин!!!

Зачем мне звать себя самого по имени? Или это не я? Да, точно, не я! У меня же нет рта! Тогда кто? Боль? Но откуда она знает моё имя? Пусть даже это — моя боль…

Миш..!

Я снова увидел старуху. Она сидела на корточках спиной ко мне и что-то мелко делала руками перед собой. Спиной ко мне. Но её лицо почему-то смотрело на меня.

Крики больше не повторялись, и я подошёл ближе. Я могу ходить? Разумеется, могу! Ходить, говорить, смотреть, слышать…

Слышать? Ну да! Ты же слышал, как тебя звали по имени! Ближе… Откуда-то из-за сидящей старухи послышался стон. Ещё ближе. Обращённое ко мне лицо ведьмы улыбнулось.

— А ну-ко взгляни, милай! Нравится?

Непонятно как я оказался уже не за спиной старухи, а перед ней. Спереди у неё оказалось ещё одно лицо. Оно тоже улыбалось. В руках у старухи тускло мерцала игла с суровой, больше похожей на верёвку, нитью.

А прямо у её ног лежала… Ярослава. Мёртвая! Закрытые глаза с густыми ресницами, неподвижное лицо, тёмные губы…

— Нравится? А? — старуха указала на Яру.

Во мне всё замерло. Я наклонился. Нет! Ярослава была вовсе не мёртвая! Просто… не тёмные губы, не густые ресницы! На веках и губах — швы! Та самая суровая нить, что я видел в пальцах у старухи. Грубые стежки связывали её веки густой сетью. Но проколотые веки дрожали, силясь распахнуться… Вздрагивали смятые, слипшиеся от крови и слёз ресницы. Меня заколотило. Окровавленные губы дёргались, пытаясь раздвинуться, сказать, крикнуть… Возле левого угла осталось не прошитое место. Оно пузырилось слюной. Тонкая струйка сбегала вниз по щеке. Любимой щеке.

Странно: мне было больно, жутко, страшно, горько… хотелось кричать… но — ни малейшего позыва что-то сделать… Даже закричать. Но почему не встаёт Ярослава? Почему дала сделать с собой…

— Ох! Оплошала, старая! — прошамкал над ухом голос — Ну-ко!

Руки потянулись к незашитому уголку рта. Корявые пальцы сжали губы между собой. С видимым усилием игла прошла через нежную кожу, сквозь мясо, протащила за собой нить. Туда. Потом — обратно. Я увидел, как задрожало её изуродованное лицо, как выгнулось от боли и обиды прекрасное тело…

На глаза навернулись слёзы. Оцепенение спало.

— Яра!!!

* * *

— Мишкин!

Свет. Свет и голос. Но как она может говорить, если старуха…

Я открыл глаза. Надо мной склонилось лицо Ярославы. Лицо, без малейших следов… О, Господи! Сон… Сон?!

Я привстал. Так и есть: на кухне, на полу. За окном светло. Сон?! Яра! Я снова взглянул на её лицо. Нет. Ничего.

— Ярка! Ярочка! — я обнял её, прижал к себе, ощущая… Слёзы. Глаза… Глаза и губы!

— Мишкин! Ты так кричал… Это она? Это старуха, да?

Мне показалось, что я проглатываю огромного слизня.

— Всё нормально. Всё хорошо…

— Что с тобой случилось?

— Всё нормально…

— Послушай… — но договорить Ярослава не успела. Грянул телефон.

Владимир Леонидович. Гад Морских. Интересно, с чем?

— Добрый день, Миша. Как твоё здоровье? — ничего, вроде бы, особенного. Но тон, которым это было сказано, хорошего не обещал.

— И вам здравствовать, Владимир Леонидович. Что-то случилось? — насторожился я.

— Всё хорошо. Просто захотелось напомнить, что ты всё ещё у нас экскурсоводом числишься.

Мило. Очень. Только вот голова соображать отказывается. Это он издевается? Мне же дали время на размышление… Или? Время вышло?

— Я помню, Владимир Леонидович. А вы… — но Гад Морских не дал договорить.

— В таком случае — очень рекомендую появиться на работе. У тебя сегодня почин.

— У меня почин? В смысле?

— Поступил заказ на твой замечательный маршрут «Чертолье». Первый.

Отлично! Слов нет. Заказ поступает обычно недели за две. И экскурсовод обычно знает, что и когда ему вести. Чтобы элементарно успеть подготовиться. А меня, значит…

— Мы тут посоветовались… Маршрут сложный, материал большой. Ну, кому же вести, как не автору! Так что — через час начало.

Сволочь! Посоветовался он…

— То есть как это — через час? Мне же надо в офис, путёвку получить…

— На этот счёт можешь не беспокоиться. Путёвку на маршрут привезёт Цейтманберг.

— А его уже в курьеры разжаловали? — Проще говоря, большей поганки от гад Морских ждать не приходилось.

— Почему разжаловали? Почему в курьеры? Миша… То есть… Михаил Соломонович Цейтманберг — наш методист. Он новую экскурсию примет… ну, и путёвку передаст заодно, — невозмутимо возвестил Владимир Леонидович. — Ну… желаю удачи!

— Ага… — простонал я в гудки.

Не ждал ты большей поганки от гад Морских? А зря! То есть мало того, что нет у нас, как выяснилось, ставки методиста… Да чего уж там! Тёзка мой по результатам викторины и так первый был. Методист, со всей очевидностью… И фамилия — не фамилия… не то должность, не то титул. Чего меня теперь топить-то? Это же ведь — топить называется. Не подготовленный — и сразу сдавать, это же… А! Ольга Владленовна! Не иначе… Но смыслу-то было до того надо мной глумиться, если Михаил, блин, Соломонович и так сразу шёл на методиста?

Ярослава сочувственно молчала рядом.

* * *

— Яр, слушай, — я уже отыскал чистую рубашку и теперь пытался придать себе более-менее приличный вид, что, при наличии синяка, было нелегко — Мне на работу надо… срочно…

— Я поняла, — она успела уже надеть джинсы. Теперь она тоже причёсывалась, устроившись рядом со мной перед зеркалом. — Ты надолго?

— Ну, думаю, часа на три-четыре-то пропаду точно… — я провел ладонью по её обнажённой спине. — А что? — моя рука скользнула по спине вверх и, перевалив через гладкое плечо, спустилась к груди.

— Я… Мне надо к себе сходить, кое-какие вещи забрать… — она улыбнулась — Самые-самые важные… Ты мне ключи оставишь?

— Ключи? Это… Такие… металлические? Да? — я чувствовал её руки на себе и мысли путались. А слова я путал сам, нарочно.

— Да… И твёрдые…

* * *

На Энтузиастах было спокойно, поэтому проскочить до Таганки получилось минут за пятнадцать. В принципе — даже не опаздываю. Ещё пятнадцать минут у меня есть. На Зубовский, а там уже рукой подать до Кропоткинской.

Вернусь — надо будет раскопать всё, что у меня есть по колдовству… И придумать, куда складировать Ярины вещи. Холостяцкая квартира — страшное дело. А много ли там вещей-то будет? Ну, шмотки, книжки… Она сказала — самое нужное. Самое-самое нужное. Я улыбнулся… Даже все ночные ужасы отступили на второй план.

Свежее воспоминание… нет ещё даже не воспоминание — ощущение. Огонь, который жжёт, но не может сжечь. И — как два становятся одним.

Только какое-то гаденькое чувство постоянно отвлекало меня. Можно подумать, я что-то забыл… что? Деньги, мобильный… Ключи Яре? Нет, отдал…

Что? Почему-то вспомнилась Ярина дверь…

Ну да! Записка! Моя записка, которую я сунул ей под дверь! Что-то вроде «Между нами ничего не было и нет». Чёрт!

Надо её предупредить… А как? У неё же телефона нет… Минутку! У неё-то нет, а у меня? Городской-то пока никто не отменял! Вряд ли она так прямо сразу кинулась к себе за вещами… По крайней мере, хотелось бы надеяться, что не кинулась. Черррт!

Мобильник, как это водится в самый ответственный момент, долго не желал сниматься с блокировки, несколько раз попытался выскользнуть из рук. Наконец я совладал с ним и набрал номер.

Гудке на двадцатом я повесил трубку и перезвонил. Нет. Никто не подходит. Уже пошла к себе? Сколько я уже в дороге? Полчаса? Вполне могла. И нашла…

Так. Это Павелецкий вокзал. Если сейчас назад… Ещё полчаса. А экскурсия?

«Уважительным поводом для неявки экскурсовода к своей группе может считаться только его скоропостижная смерть».

Только это чудесное правило не учитывает все те гадости, которые… гад Морских!!! Вот пускай он сам и ведёт! Даже звонить не стану! Пусть провалится!

Хотя он, скорее всего, чего-то подобного от меня и ждал… и тёзка мой с полуторной фамилией наверняка текст на зубок знает… Раз уж он методист и принимать экскурсию должен.

Видимо, просто повод был им нужен меня турнуть. А тут — чем не повод?! И даже с группой всё гладко: да, это и есть тот самый Михаил, которого вы ждали.

Я и сам не заметил, когда успел развернуться.

* * *

Перед поворотом на Николоямскую я встал: пешеходы. Телефон в который раз исправно гудел. Но трубку Яра по-прежнему не брала. Неужели…

— Ярочка, ну возьми трубку… Яра моя…

Как это бывало и раньше, я произнёс мысли вслух.

— Яра — не твоя! — я даже, кажется, подпрыгнул от неожиданности. До ужаса знакомый голос. Откуда? Из телефона? Нет, там, по-прежнему, только гудки — Яра — не твоя! — повторил голос неизвестно откуда. И в следующую секунду я увидел её.

Старуха стояла на переходе и, кутаясь в нечто вроде шали, смотрела прямо на меня. Но между нами метров десять и поднятые стёкла! Голос же было слышно так, словно ведьма говорит мне в самое ухо.

— Яра — не твоя! И твоей никогда не будет! Забудь её!

Мне показалось, будто в затылок мне воткнули шило. Боль ворвалась с такой силой, что меня швырнуло на руль. Я даже удивился, когда потом там не оказалось крови.

Старуха исчезла. Сзади на все голоса надрывалось железное стадо, для которого я был только досадным препятствием и не больше.

* * *

Двери моей и Яриной квартир оказались заперты.

На первый взгляд, у меня всё было на своих местах, но… и ничего нового не появилось. Никаких «самых-самых нужных» вещей. Похоже, я, не отдавая себе отчёта, до последнего надеялся: просто вышла… на время… к себе… или…

Нет. Последние надежды пошли прахом, когда я увидел на кухонном столе листок, — кажется, какой-то из моих черновиков — на оборотной стороне которого была написана одна строчка. Только одна строчка, перечеркнувшая всё и вся.

«Миш, прости, нам с этим не справиться. Я смирилась. Прощай. Яра».

Глава 16

Я несколько раз перечитал записку. Как будто смысл написанных слов мог от этого измениться.

Наверное, стоило раньше сказать ей о той моей писульке под дверью. Всё было бы проще. Так ведь нет! Сначала гордость, а потом… потом — просто забыл! Забыл! А теперь я в её глазах — просто трус. Если не кто-то похуже.

Опять о своём лице! А вот лучше подумай: не ты ли её с этой бумажкой к такому решению подтолкнул? Она же на тебя надеялась. Верила, что можно ещё как-то выкрутиться, найти выход. И — выбили опору. Вернее, сама отпала. По собственному желанию. Нежеланию, то есть.

Но…

Но ведь Ярослава ещё вчера говорила… Когда мы ехали от Ларисы… по поводу того, что всё это — её судьба. Может, поэтому я и не стал рассказывать ей о моём разговоре с Владимиром: боялся подлить масла в огонь. Боялся… вот этого? Найти как-нибудь поутру вот такую записку?

Боялся. И промолчал. Но записка-то — вот она.

«Слепая судьба».

А если — судьба? Вернее, — не судьба. Мне. Ей и мне. Старуха: «Забудь её!» Рунолог: «Держитесь от неё подальше!» И раскрытая, отталкивающая ладонь Ларисы.

Я снова взглянул на записку. Впервые, кстати, вижу Ярин почерк. Ровный, округлый. Крупный.

Ровный. Видимо, решила всё-таки не на истерике, спокойно. Обдумала. Заранее? На ум пришли предсмертные письма, которые оставляли средневековые самураи. Образцы каллиграфии…

Заранее? Но ведь сегодня утром… всё было…

И про свои ночные… видения? — будем надеяться! — я ей рассказывать не стал. Чего нервировать? Хотя я же на кухне лежал… Как ни посмотри, нормального в этом немного. Можно было и не рассказывать.

Да нет! Это я теперь сам себя оправдать пытаюсь. Письмецо это моё. Больше нечему!

Или… или это — происки старухи?

Машинально я потрогал затылок. Там, где ударило невидимое «шило».

Перед глазами возникла скользящая туда и обратно суровая нить.

Чёрт!

В любом случае — Яра сейчас там. У старухи.

Если, конечно, Яра… с Ярой…

Нить прошивающая что-то…

Нет! Никогда! Этого не будет!

* * *

Только бы не опоздать! Двигатель, как назло, хрипел и трещал на все лады, но заводиться упорно не желал. Вовремя… чтоб его..!

Ожил мобильник. Гад Морских. Гад. Только тебя мне сейчас…

* * *

Как сон. Или — как транс. Затмение. На перекрёстке проспекта и Энтузиастов ко мне вернулась способность соображать. Как мне удалось реанимировать мотор? Не знаю. Не помню. Как не помню и того, что я говорил начальству. Что-то внутри подсказывало — бывшему начальству, бывшему. А судя по зуду в горле и отвратительному осадку внутри — скорее, рычал.

* * *

Давай, езжай уже!

Свежевымытая «тойота», замершая впереди, лениво шевельнулась и нехотя поползла вправо. Хоть бы поворот обозначил, упырь!

Пробок в обычном, столичном смысле не было. Но мне казалось, что все на дороге едут медленно, как во сне.

Будто договорились: не пропустить! С кем? Со старухой?

Я откинулся на спинку сиденья и попытался дышать ровно и спокойно. Без толку. Едва выровнявшееся дыхание вдруг снова перехватывало. Сердце колотилось и дёргалось, стараясь вырваться наружу и поскакать по шоссе вперед, обгоняя машину за машиной.

Здоровенный джип неведомой породы вырулил с обочины и встал поперёк.

Паразит! Что ж ты творишь?!

Я заорал? Кажется.

В тонированном окошке мелькнула рука с небрежно выставленным средним пальцем. Огромная машина плавно развернулась, пристраиваясь в поток. Под задним стеклом я разглядел значок: бараньи рога в квадрате. Баран в квадрате. Куда уж точнее?

Неожиданно пришло спокойствие. Если я позволю себе сейчас сорваться, ввязаться в драку, попасть в аварию — Яра… Короче, получится так, словно бы я за ней и не выезжал.

Сердце успокаивалось медленно, но оно успокаивалось. Выровнялось дыхание. Руки, правда, двигались, по-прежнему — порывисто, резко. Но уже точно и не суетливо.

* * *

А если старуха там… Если она там сейчас?

Я вышел из машины. Свободных мест во дворе было полно, и я припарковался возле самого подъезда. Хорошая штука — профессиональная память. Побывав здесь только один раз, нужный дом я нашёл без проблем. И вот теперь стоял в раздумьях.

Вдруг она сейчас — там? Ведьма…

Я открыл багажник. Ящик с инструментами. Кажется, у меня тут должен быть макетник… Но при ближайшем рассмотрении обнаружилось: от тонкого острейшего лезвия осталась только два звена.

Не годится. С сомнением я уставился на длинную отвёртку. А чем вообще положено сражаться с ведьмами? И — смогу ли я?..

Представившаяся картина не обнадёжила. Я почувствовал рвотный рефлекс и захлопнул багажник, так ничего и не взяв.

В конце концов, что толку будет и от пистолета — даже случись у меня оный — если старухе достаточно будет… Я вспомнил, как каменел каждый раз с её появлением. Что будет толку?

Что вообще толку?

Яра…

И грубая, похожая на верёвку, нить.

* * *

Дверь распахнулась почти сразу после звонка. Оказывается, она даже не была заперта.

Ярослава!

На пороге стояла Ярослава. Бледная, но живая и невредимая.

Открыла сразу. Как будто всё это время ждала в прихожей. Ждала… Меня? Или?

Её щёки начали прямо на глазах наливаться краской.

— Миш… — она опустила глаза — Ты…

Ребёнок, которого застали на кухне за похищением булочек. Я не дал ей продолжить. Ибо сам чувствовал себя примерно так же. Лучше уж сразу…

— Яр, та моя записка… Это было ещё до… До того, как ты мне всё рассказала… Понимаешь, я думал — у тебя ещё кто-то… То есть, что она — твоя родственница. А ты… тогда пропала. Я думал, что пропала… В общем, я тогда её под дверь и сунул, — она опять смотрела на меня так, словно видела в первый раз, — А потом совсем про неё забыл… Только сейчас… сегодня… про эту бумажку вспомнил.

— Какую бумажку?

— Ну, — я смешался, — записку. Тебе под дверь засунул.

— Миш, я не видела никакой записки, — она напряглась, — И… будет лучше, если ты уедешь… Это — моя жизнь, и я… я не хочу… усложнять твою…

Не видела?!

Меня словно вдруг накачали гелием: захотелось подпрыгнуть. Я бы, наверное, провисел в воздухе какое-то время — так мне стало легко. Но почти сразу гелий улетучился. Так. Не видела. С одной стороны — замечательно. А вот с другой? Получается, она действительно всё обдумала… И… Это как же теперь?..

И тут я принялся бессовестно врать.

— Послушай… Вчера ночью я посмотрел кое-какие книги и, кажется, нашёл способ… Понимаешь, можно… мы можем… Яр, ты слышишь?! Мы можем сами разобраться с ней… со старухой, — «только бы вытащить её отсюда! Найти-то — мы что-нибудь рано или поздно найдём, придумаем, — только бы сейчас вытащить…» — Я же говорил, обещал, что постараюсь… Понимаешь, получилось! Понимаешь?

Я ещё долго что-то говорил. Надеясь, что она не спросит о сути «найденного» мной способа. Ярослава словно оттаивала. Наконец она улыбнулась и, бросившись в недра старухиных хором, вернулась с небольшим рюкзачком. «Самые-самые нужные» вещи, не иначе. Захлопнула дверь, повернула ключ.

Мы, держась за руки, почти бегом спускались по лестнице, и мне казалось, что остатки гелия внутри меня превратились в мелкие угольки. И теперь они медленно, но верно прожигают меня насквозь. Ложь. Я солгал. Казалось бы… Но это — первый раз, когда я солгал ей. Да, ради её же блага. Да, возможно, эта ложь сохранит ей жизнь. Но… от этого она не переставала быть ложью.

* * *

Но главный кошмар — я и понятия не имею, где и как искать этот самый способ. Книжек о колдовстве — толковых, не очень толковых и попросту глупых — у меня полно. От сборника заклинаний даяков[31] до библии Ла-Вэя[32]. Большую часть я по крайней мере просматривал. Но в памяти возникали только какие-то обрывки относительно неизлечимости шаманской болезни и металлических лезвий, рассеивающих, согласно Папюсу[33], враждебных духов. Одно другого стоит.

Язык мне оторвать! Хотя — скажи я что-нибудь другое — кто знает, как поступила бы Яра? Я посмотрел на неё.

Ярослава сидела, кажется, совершенно расслабленно, миролюбиво глядя в окно на проносящиеся мимо окрестности. Только в глазах, когда она оборачивалась ко мне, мелькали то и дело мелкие искры… Восторг? Адреналин? Безумие надежды? Всё сразу?

Когда утром она осталась одна — это было отчаяние. Тупое, глухое отчаяние. Каждой своей клеткой она поняла, насколько это глупо и бесполезно — переть против собственной судьбы. Даже не головастик против водопада. Даже не снежинка против метели.

Сначала она решила и вещи свои не забирать: зачем? Но потом передумала, сходила к себе и собрала-таки рюкзак. Машинально побросала в него первое, что попалось под руку. Записку у двери она не заметила.

А вот послание для меня она просто заставила себя написать. Опять звучало внутри: зачем? Но она смогла — в последний раз — взять себя в руки и черкнула строчку. На всякий случай.

Сама она была уверена, что я не только не стану её разыскивать, но, наоборот, обрадуюсь неожиданному облегчению. Баба с возу…

— Я глупая? — я молча покачал головой — Нет, не надо! Я глупая…

На душе было муторно.

* * *

— А что это за обряд? Расскажешь?

Ярослава стояла возле книжного шкафа. Вот оно! Случилось то, чего я ждал с ужасом. Теперь оставалось только одно — играть до конца. Потому что иначе…

Когда дверцы шкафа распахнулись, она отступила назад. Изнутри пахнуло грустным запахом старой бумаги. Словно зевнуло чудовище, дремавшее много веков.

— Конечно! Сейчас, только найду, где… — я доставал книги сразу по несколько штук и складывал их прямо на полу.

Получившуюся стопку я в несколько приёмов переместил на стол и принялся перелистывать книги одну за другой. Делая вид, что я просто не запомнил названия. Пожалуй, мне не было стыдно… Наоборот, я почему-то был уверен, что вот сейчас найду именно-то-не-знаю-что… Которое наверняка не существует в природе. Чепуха. Я просто тянул время. Отсрочивал неизбежное разоблачение, за которым последует… Что?

— Можно, я пока книги посмотрю?

Я, не оборачиваясь, кивнул. Если не видеть её глаз — немного легче.

— Ерунда какая-то! Только вчера читал — и уже не помню, где… — я бросил косой взгляд на Яру. Неужели она не заметила, как фальшиво это прозвучало?! Как отмазка школьника, не сделавшего домашнее задание… Нет. Она спокойно рассматривает книжные полки. Доверяет. Она мне полностью доверяет. Свою жизнь, свою судьбу… Господи, как же мерзко-то! А как мерзко будет ей, когда она узнает…

Я снова мельком взглянул на Ярославу. Она как раз сняла с верхней полки книгу и расстёгивала застёжки переплёта. Интересно, сколько я ещё продержусь? Груда уже просмотренных книг росла. Признаться? Нет, не сейчас… Когда? Не сейчас. Трус. Трус? Да. Трус.

— Од… одолен иж… иждрик, — послышался запинающийся голос Яры, — Мишкин, — недовольно позвала она, — Это вообще на каком языке?

Она стояла у шкафа, держа в руках раскрытую книгу, и пыталась прочитать…

Меня словно обожгло! Я уже видел это! Только тогда светило солнце, Яра стояла спиной к окну, и я не сидел за столом, а стоял возле неё… и рассказывал про эту Колодезную книгу… Средневековый сборник заговоров и прочей ведовской премудрости. Но тогда это был сон. Сейчас сон повторился!

И ещё. Вечер, когда я пригласил Яру на концерт, когда она потеряла серёжку. Я тогда гадал. Гадал по этой самой книге. И мне нагадалось что-то такое, что вогнало меня в ступор. Что-то про огненную реку… И это уже было не во сне.

Ярослава даже вскрикнула, когда я, вскочив из-за стола, вырвал книгу из её рук. Где же это? Я быстро пролистал «травник»[34]… иждрикъ, плакунъ[35]… Ага, заговоры. Где-то тут… Так и есть! Над двумя столбцами скорописи красовалось уставное: «Отъ колдунъ»!

И снова вскрикнула Яра. На этот раз — потому что я подхватил её на руки. А в голове было только одно: «Не соврал!» Хоть моей заслуги в этом и не было.

Благо, ничего особенного для обряда не требовалось. Сковородка, гвозди и два ножа у меня нашлись. Так как Ярослава не читала по-старославянски, мне пришлось переписать заговор от руки. Оставалось дождаться полуночи…

— Хорошо ещё, что не надо выходить куда-нибудь в чисто поле, — я посмотрел в окно. Дождинки сверкали в электрическом свете и исчезали в темноте.

Яра не ответила. Сидя на самом краю стула, она сосредоточенно дула на кружку с горячим чаем. Она старалась не подавать виду, но было понятно: волнуется. Конечно, волнуется. Ещё полчаса — и… А вдруг не получится?

Волновался и я. И тоже старался это скрыть.

— Кстати. Такой момент. После всего этого колдун… в нашем случае — ведьма… должна попытаться сюда прийти. Прийти она может в любом виде, может и не в своём… хотя это — вряд ли. Но тем не менее. Она будет напрашиваться в гости или просить соли. Соль ей давать нельзя, в дом впускать — тоже, — Яра внимательно слушала и кивала головой, — Ни в коем случае. Если кто-нибудь спросит, что мы тут делаем, надо отвечать: «гвозди жарим». Телефоны я отключил… Короче, на ближайший день мы с тобой — всё равно, что в осаде.

— А твоя работа как же? — едва слышно спросила Ярослава, пригубив чай.

— Ну, судя по всему, я там больше не работаю…

— Это — из-за меня? — испуганный взгляд.

Громко стукнула о стол кружка.

— Нет. Они об этом давно уже мечтали. А сегодня вот повод выдался. Я такого начальству наговорил, что… сам теперь не помню — я улыбнулся — Ты не думай, ты тут — ни при чём.

Яра улыбнулась в ответ. По-моему, у неё задрожали губы.

* * *

Время. Минуты три-четыре.

По кухне плыл душный запах раскалённой сковороды.

— Пора, — я поднялся и протянул Яре нож. Она была такой же бледной, как и сегодня днём, когда открыла мне дверь. Вернее, не мне — она же не знала, кто окажется за дверью. Открыла своей судьбе.

Я заметил, как её пальцы стиснули рукоятку. Так десантник хватается за кольцо запасного парашюта.

Мы склонились над плитой. Ни дать ни взять: обычная семейная пара готовит ужин. Вот и рецептик в руках имеется.

— Повторяй за мной… — прошептал я и бросил на сковородку горсть гвоздей, — Только имя своё назвать не забудь!

Ярослава бросила свою горсть и кивнула.

— Стану я, Михаил, благословясь, пойду из избы дверьми, из ворот воротами в чистое поле под восточную сторону, под восточной стороной есть акиян синее море, на том на акияне на синем море лежит белолатырь камень…

— …белолатырь камень — эхом отозвался голос Яры.

Мне на секунду показалось — не капли дождя — чьи-то пальцы забарабанили по стеклу. Не отвлекаться!

— …на том на белолатырь камне стоит святой золотой храм, в том золотом храме стоит золотой престол, на том золоте престоле сидит…

Я даже пошатнулся, так внезапно опять появилась боль в затылке. Начали сами собой закрываться глаза. Нет, не останавливаться! Продолжать.

Странно: кроме моего и Яриного голосов… Кажется, ещё один, третий повторял за нами слова заговора. Едва различимый, временами совсем исчезающий. Старуха? Голос, действительно, был похож на старухин, но… Зачем ей?.. Отвлекает?

— …я приду в чистоте, поклонюсь и помолюсь: обставьте круг меня, реченного Михаила, тын железный, вереи булатны на сто двадцать вёрст, оком не окинуть, глазом не увидеть, пропущайте огненную реку…

Со сковороды зашипело, словно туда плюнули. Изменился запах. Теперь пахло уже не калёным металлом, а какой-то полынной горечью. Шипение повторилось. От запаха — уверен, что это именно от запаха! — начало сводить зубы.

— …отговариваюсь от колдуна, от ведуна, от колдуньи, от ведуньи, от чёрного, от черемного, от двоезубого, от троезубого, от девки-пустоволоски, от бабы, от самокрутки, от лихого находного человека…

С Ярославой творилось что-то неладное. Она шаталась, закрыв глаза, сквозь зубы выплёвывая следом за мной слова. Её трясло. Словно волны проходили по её лицу… Как… Как вчера вечером! Только вчера свет в комнате не горел, такое можно было списать на полумрак. Сейчас на потолке над нами сияла лампа, и мне, в те секунды, когда я оборачивался к ней, было отлично видно, как выгибаются дугой вниз брови, как скользят друг сквозь дружку губы… Но слова по-прежнему продолжали звучать в пропитанном полынью воздухе.

— …может ли злой лихой человек заговорить громче громову стрелу — огненную молнию, может ли испортить-изурочить мёртвого? Не может злой лихой человек, колдун али колдуница, не может заговорить громову стрелу — огненную молнию, не может испортить-изурочить мёртвого…

Ярослава вдруг откинула голову и начала медленно падать навзничь. На успокоившемся бледном лице не было никакого движения. Я успел перехватить листок с текстом и удержать её за плечи. Воздух густел, наливаясь тяжёлым и горьким дымом. Дымом? С неимоверным трудом Яра открыла глаза. Кивнула. Оставалось произнести и сделать самое главное. Ножи.

— …а брал бы злой лихой человек, колдун али колдуница, своими белыми руками свой булатный нож… — несмотря на состояние, Яра точно помнила, что надо делать: наши ножи почти одновременно коснулись раскалённого дна сковородки. Каждый из них процарапал по кресту, — …резал бы он своё белое тело своими белыми руками… — ещё два креста — …грыз бы он своё белое тело своими белыми зубами… — третья пара крестов — …уста мои зубы, замок — язык!

Дышать стало уже невозможно, в груди резало. Глаза закрылись, я почувствовал, что падаю, падаю…

— Из-под зорюшки-зари, с-под метели ли темной…

Мысли возвращались медленно, словно кто-то не спеша бродил внутри головы и зажигал свечки. Одна — здесь, другая — уже там, третью — и не видно почти, но есть. Знаешь, что есть. Словно тропку провешивает.

Песня не удивила. Как же так: свечки зажигать, тропу провешивать — без песни?

— С-под метели ли темной, с-под трясины ли черной…

Песня оборвалась резко и сразу. Наступившая тишина оказалась звонкой, как пощёчина. И я открыл глаза.

* * *

Моя кухня. На плите дымится сковородка, в воздухе пахнет калёным железом и ещё какой-то гадостью. Я сижу на стуле. А напротив меня за столом сидит старуха. Она смотрит на меня и улыбается. По тёмному стеклу за ней сползают блестящие капли.

Старуха?! Электрический холодок прокатывается по всему телу. Как она тут очутилась?! Где Яра?! Я пытаюсь оглянуться, но шея не слушается.

* * *

— Вот уж не думала, что ты мне поможешь! — старуха поводит в улыбке сизыми дёснами, и её голова мелко дёргается, — Спасибо, милай!

Издевается? Я пытаюсь сглотнуть опухшим горлом, но глотать нечего.

— Где… — это шипение — мой голос?! — Где Ярослава? — я хочу встать, но опять ничего не выходит. Старуха смеется глухим кашляющим смехом.

— Неуёмный какой…

— Где она?! — я пытаюсь кричать, но вместо этого голос пропадает совсем, теряется в хрипе.

— Где? — плечи старухи взлетают вверх — Да там, где ей быть положено, там и есть. У Батюшки, где все души… — она поднимается из-за стола.

— Какие… — снова хрип, и вдруг — нормальный голос, — Какие души?!

— Да мёртвые же, милай, мёртвые.

Сначала я перестаю понимать, о чём идёт речь. Какие мёртвые? Но потом до меня доходит смысл её слов.

— Ты… ты её… карга старая! — я в который уже раз хочу встать. Мне кажется, что от напряжения у меня сейчас лопнут и вытекут глаза, но… всё, чего я добиваюсь — какие-то судороги. Становится больно дышать.

— Я? — хохочет старуха. Вдруг она оказывается на голову выше, чем была. И стоит уже почти вплотную ко мне, загораживая свет. Всякое подобие улыбки бесследно исчезло с её лица, — Это твоя Ярослава меня чуть со свету не сжила! Навья она! Навья!

Огромное лицо старухи падает прямо на меня.

Незнакомая улица. Ветхие двухэтажные дома плотно стоят по обе стороны дороги. Голые деревья тянутся вверх, к солнцу, чёрными фалангами ветвей. Весна?

По тротуару идёт Яра. Мне видно только её спину, но сомнений быть не может: это — она. Вот она остановилась у бордюра и оборачивается в мою сторону. Яра!

Она меня не видит, смотрит куда-то мимо, потом отворачивается и начинает переходить дорогу. Она идёт наискосок, к асфальтовому выступу автобусной остановки на той стороне. Я вижу, как покачивается в такт шагам сумочка на её плече. Замшевая сумка с длинной бахромой.

Больше на улице ни души.

Внезапно я ощущаю что-то… что-то сейчас случится! Надо крикнуть… предупредить! Я кричу, но, почему-то, не слышно ни звука. А это уже близко. Что там — близко! Оно уже рядом! Почему я не могу крикнуть?

Я занят этим вопросом и пропускаю момент, когда на дороге появляется машина. Она несётся так быстро, что я не успеваю заметить марку. И всё остальное происходит быстро. Слишком быстро.

Ярослава даже не успевает оглянуться. И закричать. А я… я только успеваю заметить, как отлетает далеко в сторону сумка, обшитая бахромой. И как с воем тормозов летит юзом машина.

Звонок в дверь. Знакомый доисторический телефон на тумбочке. На гвозде висит связка ключей.

Сначала я слышу шаги, потом уже вижу — старуха. Она открывает дверь.

Здравствуйте, — голос у парня низкий, уютный, но какой-то грустный, — Вы — Клавдия Васильевна?

— Она самая, — голос старухи похож на её лицо: такой же сухой, ломкий.

— Я вам звонил…

— Знаю, — старуха говорит недобро и как-то нетерпеливо.

— Мне, — парень стушевывается, — Я раньше с такими вопросами ни к кому…

— Знаю, — прерывает его старуха, — Глеб тебя зовут. Насчет своей девушки Ярославы пришёл. Все помню, из ума пока не выжила.

— Мне говорили, вы просто чудеса творите…

— Чудеса? — старуха смеется. Сухой, щёлкающий смех, — Раньше за такие чудеса в банях жгли… Ну, чего смотришь?! Заходи.

— Мне говорили, — Глеб мнется на пороге, — что Вы можете… Ярослава, она погибла… В автокатастрофе. Говорили, что Вы можете… что я могу поговорить с ней…

— Да заходи-заходи, — смеется старуха.

* * *

Ярослава сидит на полу в гостиной старухи. Её плечи вздрагивают, но плача не слышно. Она поднимает лицо. У неё красные, воспалённые глаза.

Придерживаясь за кресло, она встаёт на ноги. Когда она отбрасывает на спину волосы, я вижу, что руки её дрожат. Пошатываясь, она идёт в прихожую. Опускается на колени возле тумбочки с телефоном.

Набрав уже три цифры, она понимает, что не сняла трубку. На её лице — такая знакомая грустная улыбка. Она проводит ладонью по щеке…

Что-то меняется. Она начинает бледнеть. Скулы начинают проступать острее. Неясное движение окутывает её. Лицо начинает течь, плавиться, по нему скользят тени. Я уже видел это.

Но теперь я досмотрел до конца. Как её тело распадается, растворяясь в воздухе… и уже Клавдия Васильевна, кряхтя, тяжело поднимается с колен и, бормоча что-то себе под нос, по стенке ковыляет на кухню.

* * *

Темно. Но в темноте всё видно. Громадная ванная комната, где можно, при желании, даже прокатиться на велосипеде. Посередине на полу — несколько мисок. Пироги, блины, какая-то жидкость. И вокруг всего этого — слой чего-то белого.

Лёгкое дуновение — и в ванную входит Ярослава. Несмотря на темноту, её тоже прекрасно видно: она даже слегка светится. На ней ничего нет. И она прекрасна.

Не заметив меня, она останавливается возле мисок, смотрит на них. И опускается на корточки.

Тогда я делаю шаг к ней. И ещё шаг. Мне надо встать перед ней, чтобы не напугать появлением из-за спины.

Вот я уже стою прямо перед ней. Она поднимает голову. Она меня видит? Она меня видит?!

— Привет. Здесь свободно? — спрашиваю я. На всякий случай.

* * *

— Привет! Конечно, нет! Это место для моего любимого мужчины! — с улыбкой говорит Славка. И свечка, горящая на столике, отражается в её глазах двумя янтарными кошачьими зрачками.

Столик на двоих возле окна — лучшее место чтобы смотреть кино…

Я целую её в губы и сажусь напротив.

Где-то в баре играет музыка. До боли знакомая песня… Как же она называется? «Nous aurons des rires Comme des vols de passereaux De grands rires clairs de jeunes flles Des rires frais comme des ruisseaux Comme des rires de gens heureux…»

— Слушай, а ты не помнишь, что это за песня? — я смотрю на Славку сквозь свой бокал, и она становится золотистой.

— Нет, не помню… — она по-кошачьи лукаво прищуривает один глаз — Я просто знаю. Это — «Молитва уходящего в рай»[36].

Prière pour aller au paradis

Il est un jardin

Enfoui au creux de ma mémoire

Un jardin bleu dans le matin

Où ont poussé des iris noirs

Un jardin dont j’ai tant rêvé

Oh qu’un jour je puisse y entrer

Me reposer à tout jamais

Près de la tombe abandonnée

De Laura.

Je saurai le seuil

Au bruit de la grille rouillée

L’endroit du puits sous les tilleuls

On y buvait des jours d’été,

En écartant les girofées,

Les mousses sombres et glacées,

Les scolopendres effrayées,

Près de la tombe abandonnée

De Laura.

Oh je voudrais tant mourir en ce jardin

A l’ombre calme des grands pins

Que s’ouvrent enfn les roses

Closes

Depuis si longtemps.

Il est un jardin

Enfoui au fond de ma mémoire

Un jardin bleu quand vient le soir

Où ont poussé deux lauriers-tin

Un jardin où j’ai tant pleuré

Oh qu’un jour je puisse y entrer

Me reposer à tout jamais

Près de la tombe parfumée

De Clara

Nous aurons des rires

Comme des vols de passereaux

De grands rires clairs de jeunes flles

Des rires frais comme des ruisseaux

Comme des rires de gens heureux

Nous réinventerons le temps

Des jours où l’on avait le temps

De parler de jardins en feurs

Et des choses du cœur.

Oh je voudrais tant revivre en ce jardin

A l’ombre calme des grands pins

Que s’ouvrent enfn les roses

Closes

Depuis si longtemps

Là

Перевод:

Молитва о вхождении в рай

Глубоко, в недрах моей памяти,

Есть сад.

Сад, голубой утром,

Где росли чёрные ирисы,

Сад, о котором я так мечтала,

О, только бы войти туда однажды,

Остаться навсегда

Подле покинутой могилы

Лоры.

Я узнаю ворота

По шуму ржавой решётки.

Колодцам под липами,

Где пили в летние дни,

Раздвинув цветы левкоев,

Мхи, тёмные и обледенелые,

Распугав сколопендр,

Подле покинутой могилы

Лоры.

О, я так хотела бы умереть в этом саду,

В спокойной тени больших сосен,

Пусть раскроются наконец розы,

нераспускавшиеся

так долго.

Глубоко, в недрах моей памяти,

Есть сад.

Сад, голубой, когда приходит вечер,

Где росли две калины,

Сад, где я так плакала.

О, только бы войти туда однажды,

Остаться навсегда

Подле благоуханной могилы

Клары.

Наш смех будет

Словно полёт воробья,

Словно ясный девичий смех,

Смех, прохладный, словно ручей,

Словно смех счастливцев.

Мы снова создадим время,

Дни, когда было время

Поговорить о садах в цвету

И сердечных делах.

О, я так хотела бы возродиться в этом саду,

В спокойной тени больших сосен

Пусть раскроются наконец розы,

нераспускавшиеся

так долго

Там.[37]

Примечания

1

Имеется в виду рассказ «Оркестр» аргентинского писателя Хулио Кортасара.

2

Кото (яп. 箏) или японская цитра — японский щипковый музыкальный инструмент. Кото, наряду с флейтами хаяси и сякухати, барабаном цудзуми и лютней сямисэном, относится к традиционным музыкальным японским инструментам.

3

Алистер Кроули (англ. Aleister Crowley; урождённый Эдвард Александр Кроули (англ. Edward Alexander Crowley); 12 октября 1875 — 1 декабря 1947) — был известен как чёрный маг и сатанист XIX–XX века, один из видных идеологов оккультизма и сатанизма.

4

Имеется в виду многолучевая свастика, весьма популярная в русской народной резьбе по дереву.

5

Вернисаж в Измайлово — крупнейшая выставка-ярмарка предметов изобразительного и декоративно-прикладного искусства, народных промыслов и ремесел, сувениров и антиквариата.

6

Складень, складная икона из двух (диптих), трех (триптих) или нескольких (полиптих) частей.

7

Фёдор I Иоаннович, известен также по имени Феодор Блаженный, (11 мая 1557, Москва — 7 января 1598, Москва) — царь всея Руси и великий князь Московский с 18 марта 1584 года, третий сын Ивана IV Грозного. Книги XVI века сегодня являются большой редкостью, редко продаются и ценятся очень дорого.

8

Семисвечник. Является одним из древнейших символов иудаизма и еврейских религиозных атрибутов.

9

В шаманистских верованиях народов Сибири — одна из формул призывания Абая Гесэра, который почитается как божество войны и как универсальное охранительное божество.

10

Григорий VII (1020/1025 — 25 мая 1085) — папа римский с 22 апреля 1073 по 25 мая 1085. Боролся за политическое преобладание в Западной Европе с германскими императорами, но в конце жизни был изгнан из Рима и умер в изгнании. Сторонник ужесточения церковных правил и полного целибата.

11

Японский музыкант. Мастер игры на кото и сямисэне. Представитель школы Икута в традиции игры на кото и её особого направления — школы Тадао Саваи. Ее усилиями в 1993 году в Московской консерватории был открыт класс игры на кото.

12

Tabula rasa (лат. «чистая доска») — выражение, которое используется для обозначения эпистемологического тезиса о том, что отдельный человеческий индивид рождается без врождённого или встроенного умственного содержания, то есть чистым, его ресурс знаний полностью строится из опыта и чувственного восприятия внешнего мира.

13

Ecce Homo — «се человек», букв. «вот человек», «это человек». Слова Понтия Пилата об Иисусе Христе, которого он показал народу Иерусалима после бичевания с целью вызвать сострадание: «Тогда вышел Иисус в терновом венце и в багрянице. И сказал им Пилат: „се, Человек!“»

14

Гурия — райская дева в исламе.

15

В сентябре 9 года н. э. Арминий, вождь союзного Риму племени херусков, выступил против римлян. Публий Квинтилий Вар с тремя легионами — семнадцатым, восемнадцатым и девятнадцатым — выступил на подавления восстания, не зная, что восстали именно херуски, и потому не боясь удара со стороны Арминия. В Тевтобургском лесу, расположенном в окрестностях Оснабрюка, армия Вара попала в ловушку и была полностью разгромлена. Потери римлян составили около 20000 человек, пленных херуски не брали, уничтожив всех до одного противников.

Это поражение стало одним из самых тяжелых за всю историю империи. Рим и император были повергнуты в траур. По Светонию, Август в слезах ходил по дворцу на Палатине и бился лбом о стены, причитая «Квинтилий Вар, верни мои легионы!» В память об этом событии в Риме проводились ежегодные игры. Легионов под номерами XVII, XVIII и XIX никогда больше не было в римской армии.

16

«Noblesse oblige» [ноблес оближ] — французский фразеологизм, буквально означающий «благородное (дворянское) происхождение обязывает». Переносный смысл — «честь обязывает» или «положение обязывает» — власть и престиж накладывают известную ответственность.

17

Домик Петра I в Коломенском — деревянный дом, построенный в 1702 году для Петра I во время визита царя в Новодвинскую крепость. В 1877 году домик был перевезён в Архангельск, откуда в 1934 году его доставили в Коломенское и превратили в музейный экспонат. Является единственным в Москве мемориальным музеем, посвящённым Петру I.

18

Искаженная цитата из древнерусской поэмы «Слово о полку игореве», точнее — из фрагмента «Плач Ярославны».

19

Пародийное стихотворение Леонида Филатова из цикла «Ну, погоди!» Подражание Давиду Самойлову.

20

Андроник Тимофеев, по прозвищу Невежа (2-я пол. XVI — нач. XVII в.) — московский типограф, автор послесловий к старопечатным книгам, гравер. «Сказание известно о воображении книг печатного дела» называет его «учеником» первопечатников Ивана Федорова и Петра Мстиславца.

21

Первопечатные книги — первые книги, изготовленные с помощью набора из отд. букв и др. знаков, т. н. «подвижных литер», и печатного станка, дававшего сравнительно быстро неск. экземпляров одного текста. К первопечатным (старопечатным) русским книгам ученые относят все датированные издания Ивана Федорова, его ближайших учеников и сподвижников, а также книги московской «анонимной» типографии (1553–1556 гг.).

22

Ибн Фадлан (Ахмад ибн Фадлан ибн ал-’Аббас ибн Рашид ибн Хаммад) — арабский путешественник и писатель 1-й половины X века. Один из немногих арабских путешественников, лично побывавших в Восточной Европе. В 921–922 гг. в качестве секретаря посольства аббасидского халифа ал-Муктадира посетил Волжскую Булгарию. В своём отчёте «Рисале», написанном в виде путеводных заметок, оставил уникальные описания быта и обычаев русов.

23

Неолит — новокаменный век, последняя стадия каменного века. Разные культуры вступили в этот период развития в разное время. На Ближнем Востоке неолит начался около 9500 лет до н. э.

24

Разговорное выражение со значением «семнадцатый век».

25

Цитата из стихотворения Николая Заболоцкого «Бродячие музыканты».

26

Одноеровое письмо — когда в тексте для записи редуцированных гласных (ерь — «Ь», ер — «Ъ») использовалась только одна из этих букв.

27

Работа также известна под названием «Конституция Папы Гонория Великого». Хотя авторство приписывается Папе Гонорию III, занимавшему свой пост в начале XIII века, такая версия крайне сомнительна.

По словам автора, «до момента публикации этой Конституции, только Правящий Понтификат владел силой и властью приказывать духам и вызывать их. В этой же работе его святейшество, Гонорий III, движимый пасторскими обязанностями, великодушно решил рассказать своим почтенным братьям во Христе о способах и возможности вызывать и управлять духами; и он добавил заклинания, которые необходимы для этого: и всё это можно найти в данной Булле».

Впервые в печатном издании книга вышла во второй половине XVII века.

28

Гримуар, или гримория (фр. grimoire, от фр. grammaire) — книга, описывающая магические процедуры и заклинания для вызова духов (демонов), или содержащая ещё какие-либо колдовские рецепты.

29

Лат. «следовательно».

30

Хугин и Мунин — в скандинавской мифологии пара воронов, которые летают по всему миру и сообщают богу Одину о происходящем. На древнеисландском Huginn означает «мыслящий» или «мысль».

31

Даяки — общее название аборигенов острова Калимантан. К даякам относятся 200 племён с различными языками и различной культурой. «Даяк» по-малайски — язычник, анимист.

32

«Сатанинская библия» (англ. The Satanic Bible; «Черная библия») — книга, написанная Антоном Шандором ЛаВеем в 1969.

33

Папюс (настоящее имя — Жерар Анаклет Венсан Анкосс фр. Gérard Anaclet Vincent Encausse) 13 июля 1865 — 25 октября 1916 — французский масон, розенкрейцер, маг и врач. Известный оккультист конца XIX — начала XX века.

34

Травник — книга по траволечению.

35

Старинные русские названия лекарственных трав.

36

На самом деле правильное название песни — Prière pour aller au paradis, «Молитва о вхождении в рай». Песня французской певицы Мари Лафоре (Marie Laforêt).

37

Перевод взят с сайта: http://fr.lyrsense.com/marie_laforet/priere_pour_aller_au_paradis

Content

Ксандр Лайсе
Моя любимая сказка

Вместо предисловия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Примечания