М. П. Громов

Тропа к Чехову

Документально-художественная книга о жизни и творчестве А. П. Чехова

© Издательство «Детская литература». Оформление, 2004

© М. П. Громов. Текст, наследники

Предисловие

Заслоненный монументальными романами своих великих предшественников – Тургенева, Достоевского, Л. Толстого, – А. П. Чехов долгое время казался писателем камерным и, в сущности, не таким уж большим. В юности его крошечные сценки и юмористические рассказы печатались в так называемой малой прессе, в юмористических журналах, а эти издания никто в России всерьез не принимал. Писал он ярко, свежо и смешно – такие вещи, например, как «Хирургия», «Живая хронология», «Неосторожность», «Налим», «Сапоги», «Лошадиная фамилия», вошли в золотой фонд нашей литературы, но тогда и смех ставился ему в укор: если смешно, так уж, наверное, несерьезно. А нужно было писать серьезно. «Вам хорошо теперь писать рассказы, – сказал Чехов И. А. Бунину незадолго до своей смерти, – все к этому привыкли, а это я пробил дорогу к маленькому рассказу, меня еще как за это ругали… Требовали, чтобы я писал роман, иначе и писателем нельзя называться…»[1]

И позднее, когда выходили в свет «Степь», «Черный монах», «Анна на шее», «Дом с мезонином», «Дама с собачкой» – все, что в наши дни с таким успехом ставится на театральной сцене, на телевидении и в кино, – Чехов оставался автором очередного рассказа, очередного небольшого сборника, словно бы специально рассчитанного на занятого и нетерпеливого читателя, – «Пестрые рассказы», «Хмурые люди», «В сумерках», «Детвора»… Полторы-две сотни страничек, редко больше; это смущало людей, привыкших к долгому, созерцательному чтению, к великим пространствам русского романа, где было такое множество героев, такое обилие трудных общественных вопросов и проблем.

«Уж очень коротко пишешь, ей-богу. Не говорю уже, как редко! Ведь это хвостик, этюд. И так читать почти нечего, а тут набредешь на что-нибудь живое, чуть разлакомишься – хлоп, конец», – писал Чехову артист и режиссер Малого театра А. И. Сумбатов (Южин) 24 августа 1898 года, прочитав «Человека в футляре» – рассказ, который в наше время едва ли кому-нибудь покажется коротким. Так постепенно, от одного чеховского рассказа к другому, менялся читательский вкус…

Первое собрание сочинений Чехова, в котором не было и половины того, что он написал за свою жизнь (вышло в книгоиздательстве А. Ф. Маркса в 1899–1902 годах), удивило современников своим, как писали тогда, неожиданно и невероятно большим объемом – в нем было десять полновесных томов. Позднее, в 1912–1916 годах, сестра писателя издала его письма – тоже не многим более половины эпистолярного наследия Чехова, но все же целых шесть томов, до пятисот страниц в каждом. Стало выясняться, что в полном объеме собрания своих сочинений Чехов – писатель далеко не камерный и не маленький: он равен Достоевскому и Тургеневу, значительно превышает Гончарова, Лескова, Писемского и уступает только Л. Толстому, равных которому в нашей литературе нет.

Современное Полное собрание сочинений и писем Чехова – это тридцать томов, в которых собрано около шестисот рассказов и повестей, шестнадцать пьес, четыре с половиной тысячи писем. Академический тридцатитомник оказался самым многотиражным из всех научных изданий, выпущенных в мире за все времена.

Чехов, так и не написавший романа, создал нечто большее: множество рассказов, связанных единством тематики и стиля, целостное повествование о русской жизни, заместившее старый и, как думалось в ту пору, переживший себя роман. Появился не «новый жанр», а, в сущности, новая литература без романа, и понадобились десятилетия, чтобы это понять (см. высказывания Л. Толстого, М. Горького, Т. Манна, Дж. Пристли в главах «Воспоминания современников» и «Зарубежные писатели о Чехове»).

Но вместе с тем возникли и новые трудности: что выбрать из этого почти необъятного повествования, какую часть его, какой рассказ предпочесть всем остальным? Ведь от этого и зависит понимание Чехова: простой подборкой подходящих по содержанию рассказов можно обосновать любую заранее заданную идею или предумышленную концепцию, как это уже и бывало в литературоведении и в прежние годы, и в наши дни.

Чаще всего – особенно в школе – говорят о критическом реализме, о том, что Чехов обличал (или «бичевал») лихоимство, угодничество, лесть, предательство, ложь. Это, разумеется, так, но ведь это не все: кто же в России не разоблачал угодничество и лихоимство и был ли у нас хоть один писатель, утверждавший, что взятка облагораживает, лесть возвышает, а ложь очищает душу? Для такого рода «обличений» вовсе не нужно быть Чеховым.

При таком подходе утрачивается главное: сады и степи Антона Чехова, его Россия, его мудрость, лирика, чувство истории, чувство родной земли…

«Вообще Чехова понимают очень плохо, – заметила еще в 1922 году английская писательница Кэтрин Мэнсфилд. – Его все время рассматривают под каким-нибудь одним углом зрения, а он из тех, к кому нельзя подходить только с одной стороны. Нужно охватить его со всех сторон – увидеть и почувствовать его целиком».

Эта книга задумана как введение к Чехову. В ней собран разнообразный, в том числе и справочный, материал, помогающий освоиться в его обширном художественном мире, в его жизни, не столь уж богатой событиями и внешне очень простой, в том, как эволюционировало и менялось отношение к его творчеству на протяжении нескольких десятилетий в России и за рубежом.

Краткая летопись жизни и творчества А.П. Чехова

В этом разделе читатель найдет краткую летопись жизни и творчества Чехова, одного из великих классиков русской литературы XIX века. Поль Валери, поэт и филолог, академик, один из тех, кого во Франции называют «бессмертными», выделил в истории мирового искусства три великие эпохи: античность, Возрождение, русская литература XIX века. Отсюда признание, которое сопутствует Чехову в цивилизованном мире. Отсюда же и особое внимание к его жизни и творческой биографии, в которой было немало неясностей и своеобразных белых пятен.

Чехов родился в 1860 году (через год в России было отменено крепостное право) и умер в 1904-м (через год началась первая русская революция). Он был потомком людей, по закону освобожденных, но по своим обычаям и складу души все еще крепостных.

«Что писатели-дворяне брали у природы даром, то разночинцы покупают ценою молодости, – писал он А. С. Суворину 7 января 1889 года. – Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям, благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз сеченный, ходивший по урокам без калош, дравшийся, мучивший животных, любивший обедать у богатых родственников, лицемеривший и Богу и людям без всякой надобности, только из сознания своего ничтожества, – напишите, как этот молодой человек выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись и одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь, а настоящая человеческая…»

Герой одного из поздних и едва ли не самых известных рассказов Чехова говорит: «Ах, свобода, свобода! Даже намек, даже слабая надежда на ее возможность дает душе крылья, не правда ли?» («Человек в футляре»). Возвращаясь к языку старой русской критики, к высокому слогу Белинского, где столь уместны слова «пророк», «пророчество», «пафос», следовало бы сказать, что подлинный пафос чеховского творчества сосредоточен в этой надежде: он был последним в классической русской литературе пророком нашей свободы – личной, душевной, общественной.

Он жил во времена глубочайших сдвигов в вековечном укладе российского бытия, когда законы государства, авторитет отцов, моральные прописи Церкви утрачивали власть над людьми и в хаотическом брожении жизни трудно было понять, как сложится завтрашний день. Перед лицом меняющейся действительности люди терялись, и эта потерянность отозвалась в бесконечных исканиях героев Льва Толстого, в жестоких психологических надрывах Достоевского: «Порассказать толково то, что мы все, русские, пережили в последние 10 лет в нашем духовном развитии, – да разве не закричат реалисты, что это фантазия! А между тем это исконный, настоящий реализм! Это-то и есть реализм…»[2]

Время Чехова – это время великих научных открытий, обращенных в будущее и надолго опережавших свой век. Никакого практического смысла не имели и мало кому были в те времена понятны неевклидова геометрия Н. И. Лобачевского, тем более космогонические теории К. Э. Циолковского, как, впрочем, и Периодическая система Д. И. Менделеева, который пророчески говорил, что топить печи ассигнациями несравненно выгоднее, чем нефтью. Ему не верили, слова его казались парадоксом ученого чудака.

Тогда же и чеховский доктор Астров нарисовал свою карту, о смысле которой мы догадываемся только теперь. Сто лет тому назад на русских реках не было ни одной электростанции, никто и слыхом не слыхивал о кислотных дождях. «Русские леса трещат под топором…» Но топор не бульдозер, не самосвал, не лесоповальные машины, которые подхватывают ствол своими мощными механическими руками и срубают дерево, как былинку, превращая таежную чащобу в пустырь. Правда, в лесах уже были проложены просеки железных дорог, по современным меркам – игрушечных, а в топках локомотивов сжигались береза, лиственница и сосна.

Тихо было в мире в те далекие времена: не было самолетов, метро, трамваев, троллейбусов, ни даже этих слов – «авиация», «космос». Не было страшных, леденящих душу кадров видеохроники: стаи белоснежных птиц в разливах мазута и нефти на Балтике; скандинавские шхуны на Северном море, отравленном миллионами кубометров бросовых вод; рыба с полусгнившими плавниками, незрячая, негодная в пищу; светлоглазые дети, теряющие волосы от неведомого недуга. Во всей России погибла в те времена одна-единственная чайка: «В последнее время вы стали раздражительны, выражаетесь все непонятно, какими-то символами. И вот эта чайка тоже, по-видимому, символ, но, простите, я не понимаю…»

Создавая карту Астрова, эту гигантскую экстраполяцию в будущее, Чехов, как Менделеев и Циолковский, опередил свое время на целый век.

При составлении летописи были учтены разыскания, выполненные составителем этой книги для академического Полного собрания сочинений и писем Чехова. Впервые указываются время и место первой чеховской публикации и псевдоним писателя, тоже, по-видимому, самый первый, остававшийся неизвестным в течение долгих лет: Юный старец. Приводятся документы, обнаруженные в архивах московской цензуры, которые проясняют судьбу первого сборника Антоши Чехонте, не вышедшего в свет («Шалость», 1882). Важнейшее значение имеет датировка пьесы «Безотцовщина» (в кино была поставлена под названием «Неоконченная пьеса для механического пианино»). Этой пьесой (1877–1881), предназначавшейся для М. Н. Ермоловой и отвергнутой в Малом театре из-за непомерно большого объема и несценичности, Чехов и начинал свой творческий путь.

Таганрог

1860

17(29) января. Родился Антон Павлович Чехов, третий сын П. Е. Чехова (1825–1898) и Е. Я. Чеховой (урожд. Морозовой; 1835–1919).

Семья Чеховых жила тогда в Таганроге, на Полицейской улице. Дом сохранился до наших дней.

И. А. Бунин впоследствии писал:

«Мы сидели, как обычно, в кабинете Антона Павловича и почему-то заговорили о наших крестных отцах.

– Вас крестил генерал Сипягин, а вот меня купеческий брат Спиридон Титов. Слыхали такое звание?

– Нет.

И Антон Павлович протянул мне метрическое свидетельство. Я прочел и спросил:

– Можно переписать его?

– Пожалуйста.

«Запись в метрической книге Таганрогской соборной церкви: «1860 года месяца Генваря 17-го дня рожден, а 27-го крещен Антоний; родители его: таганрогский купец третьей гильдии Павел Георгиевич Чехов и законная жена его Евгения Яковлевна; восприемники: таганрогский купеческий брат Спиридон Титов и таганрогского третьей гильдии купца Дмитрия Сафьянопуло жена».

– Купеческий брат! Удивительное звание! – никогда не слыхал!

В метрическом свидетельстве указано, что Чехов родился 17 генваря.

Между тем Антон Павлович в письме к сестре пишет (из Ялты. – М. Г.) 16 января 1899 г.:

«Сегодня день моего рождения, тридцать девять лет. Завтра именины, здешние барышни и барыни (которых зовут антоновками) пришлют и принесут подарки».

Разница в датах? Вероятно, ошибся дьякон.

1867

Антон и Николай Чеховы отданы в приготовительный класс греческой приходской школы; отец хотел, чтобы сыновья стали купцами.

«Сливки общества в тогдашнем Таганроге составляли богатые греки, которые сорили деньгами и корчили из себя аристократов, и у отца составилось твердое убеждение, что – детей надо пустить именно по греческой линии и дать им возможность закончить образование даже в Афинском университете» (М. П. Чехов).

1867–1875

Братья Чеховы постоянно пели в церковном хоре; руководил этим хором их отец.

1868

Антон был определен в приготовительный класс 2-й Таганрогской мужской гимназии.

1869–1879

Учеба в гимназии.

Много сил и времени отнимала бакалейная лавка отца, где нужно было присматривать за порядком, обслуживать покупателей. В 3-м и 5-м классах Антон оставался на второй год из-за отставания по арифметике, географии и греческому языку.

Вместе с братьями Иваном и Николаем обучался портняжному и переплетному ремеслу в ремесленном классе при таганрогском уездном училище.

На каникулах бывал в деревне Княжей у дедушки Е. М. Чехова, управляющего имением графа Платова, в других богатых имениях и на хуторах под Таганрогом.

1873

Осень. Впервые посетил театр, где в тот вечер шла оперетта Ж. Оффенбаха «Прекрасная Елена»; началось сильное увлечение театром.

1873–1874

Задумал переделать в трагедию повесть Н. В. Гоголя «Тарас Бульба».

1874–1875

Вместе с братьями Антон устраивал домашние спектакли, особенно удачно исполняя комические роли стариков и старух. В «Ревизоре» играл Городничего. Сам придумывал и ставил комические сценки.

1875–1876

Составлял юмористический рукописный журнал «Заика», писал для него сценки из таганрогской жизни. Было выпущено несколько номеров журнала, но ни один из них не сохранился.

1876

23 марта. В Таганроге открыта городская библиотека. Антон записался в начале 1877 года и стал частым ее посетителем.

23 апреля. П. Е. Чехов, признавший себя несостоятельным должником, тайно уехал в Москву: он не выдержал конкуренции с более оборотистыми и ловкими торговцами. Судьба его была глубоко типичной. «Множество промышленных и торговых заведений закрылось, – писали позднее в газете «Порядок», – и хозяева их выехали в другие места или же остаются без дела, испытывая разные лишения… Тогда как в других городах жалуются на недостаток и дороговизну квартир, у нас множество жилых помещений остаются пустыми, и банки не находят покупателей на заложенные и не проданные в срок дома. Вот уже несколько лет не видно никаких построек, и даже дома, начатые постройкою, остаются не оконченными…»

25 июля. Покинула Таганрог Е. Я. Чехова с младшими детьми – дочерью Марией и сыном Михаилом.

В доме, доставшемся Г. П. Селиванову, жили теперь только Антон и Иван.

За угол и стол Антон занимался с племянником Селиванова, Петей Кравцовым, готовя его к поступлению в юнкерское училище. Продавал домашний скарб, а вырученные деньги посылал в Москву родителям. Осенью 1876 года уехал Иван.

1876–1877

Писал сценки и очерки для гимназического журнала «Досуг» (не сохранились).

Первый известный нам автограф Чехова – классное сочинение «Киргизы».

1876–1879

Жил один в чужом доме. В последних классах гимназии учился успешно, зарабатывая на жизнь уроками.

1877

Март – апрель. Чехов впервые в Москве; здесь он провел пасхальные каникулы.

4 марта. В московском юмористическом журнале «Будильник» – ответ, вероятно адресованный Чехову: «Не будут напечатаны: стихотворения… Крапивы». Крапива – один из множества ранних псевдонимов Чехова, которым он воспользовался, по-видимому, лишь один раз.

Ноябрь. Послал брату Александру Павловичу в Москву для журнала «Будильник» юморески. (Две из них Ал. П. Чехов отправил в журнал; напечатаны не были.)

1877–1878

Написал большую драму «Безотцовщина», пьесу «Нашла коса на камень» и водевиль «Не даром курица пела».

1878

В петербургском юмористическом журнале «Стрекоза» появились первые публикации Чехова с подписью «Юный старец»: короткие стихотворения «Актерам-ремесленникам», «Разочарованным» и сценка «Кому платить».

Стихотворения отличались краткостью и простотой; в сценке «Кому платить» действовали старшие братья Чехова, Александр и Николай. Сюжет ее, всего вероятнее, был почерпнут прямо из их студенческого быта.

И стихи, и сценка, и особенно псевдоним Юный старец, бывший, нужно думать, обычным семейным прозвищем Антона, – все это весьма характерно для таганрогского («лицейского») периода его жизни. «А. П., будучи тогда гимназистом… спал под кущей посаженного им дикого винограда и называл себя «Иовом под смоковницей». Под ней же он писал тогда стихи… В то время А. П. вообще предпочитал стихи прозе, как, впрочем, и всякий гимназист его возраста» (М. П. Чехов). Старший брат в письмах 1876–1879 годов обращался к Чехову так: «Глубоко почитаемый отче Антоние», «О пресловутый… великомудрый… глубокопочтенный… достоноклоняемый отче». Чехову была близка стилистика молчаливой сосредоточенности и затворничества. «Если я пойду когда-нибудь в монахи (у меня есть склонность к затворничеству), то буду молиться за Вас», – писал он А. С. Суворину 19 мая 1892 года. Всегда, со времен Юного старца, жила у него эта мечта: «Стать бы бродягой, странником, ходить по святым местам, поселиться в монастыре, посреди леса, у озера, сидеть летним вечером на лавочке у монастырских ворот». Он был крещен в честь легендарного пустынника святого Антония; «старец» – обычная его подпись в письмах к родным и друзьям.

14 октября. В письме Ал. П. Чехова – отзыв о присланных братом пьесах: «Безотцовщина» и «Нашла коса на камень».

1879

Начало апреля. Писал младшему брату Михаилу в Москву: «Хорошо делаешь, если читаешь книги. Привыкай читать. Со временем ты эту привычку оценишь. Мадам Бичер-Стоу выжала из глаз твоих слезы? Я ее когда-то читал, прочел и полгода тому назад с научной целью и почувствовал после чтения неприятное ощущение, которое чувствуют смертные, наевшись не в меру изюму или коринки… Прочти ты следующие книги: «Дон-Кихот» (полный, в 7 или 8 частях)… Сервантеса, которого ставят чуть ли не на одну доску с Шекспиром. Советую братьям прочесть, если они еще не читали, «Дон-Кихот и Гамлет» Тургенева. Ты, брате, не поймешь. Если желаешь прочесть нескучное путешествие, прочти «Фрегат Паллада» Гончарова».

Лето. Чехов успешно закончил гимназию. Получив стипендию для учебы от таганрогского городского управления (25 рублей ежемесячно), поступил на медицинский факультет Московского университета.

Москва

Послал в «Будильник» и «Стрекозу» свои новые юморески: «Скучающие филантропы» (не сохранилось) и «Письмо донского помещика Степана Владимировича N к ученому соседу д-ру Фридриху», в котором был знаменитый афоризм, навсегда оставшийся в русском языке: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда».

1879–1881

Переписывал и переделывал драму «Безотцовщина», надеясь поставить ее в Малом театре в бенефис М. Н. Ермоловой.

Пьеса не была тогда ни поставлена, ни напечатана. Опубликована лишь в 1923 году. Рукопись пьесы находится теперь в ЦГАЛИ (Москва). Заглавный лист не сохранился. На первой странице – карандашный черновик письма к М. Н. Ермоловой. Карандаш стерся, и теперь лишь с большим трудом удается прочитать слова: «Уважаемая Мария Николаевна… Не пугайтесь. Половина зачеркнута. Во многих местах… нуждается еще… Уваж. А. Чехов».

Это обращение Чехова, тогда безвестного студента-первокурсника, к первой актрисе России представляется настоящей загадкой. Знаком он с Ермоловой до 1890 года не был, театральных порядков и нравов не знал. Просмотр и оценка рукописей начинающих драматургов никогда не входили в круг обязанностей примадонны, поэтому трудно думать, что Ермолова «видела» или читала пьесу. Это сделал некто чином помладше – помощник режиссера или кто-нибудь из тех, кого теперь называют в театрах «литературными консультантами». Можно представить себе, что сказал юному драматургу этот безвестный человек, перелиставший огромную (около 10 печатных листов!), испещренную бесчисленными ошибками и поправками, неудобную для постановки рукопись. Чтобы сыграть ее от начала до конца, нужно было вывести на подмостки всю труппу Малого театра, спектакль длился бы не менее восьми часов, и, что всего плачевнее, все женские роли в пьесе были главными, но ни одна из них не годилась для Ермоловой!

Чехов получил, по-видимому, очень тяжелый урок, о котором он, возможно, и говорил В. С. Миролюбову в 1903 году: «Этого свинства, которое со мной было сделано, забыть нельзя… Слишком много было тяжелого… Да знаете ли вы, как я начинал?..»

В пьесах Чехова М. Н. Ермолова никогда не играла и по-настоящему оценила их лишь с появлением Художественного театра. О. Л. Книппер писала Чехову о «Трех сестрах» 17 февраля 1903 года: «Была Ермолова, прислала в уборную каждой сестры чудесные майоликовые вазы с цветами… Была за кулисами, восторгалась игрой, говорит, что только теперь поняла, что такое – наш театр. В 4-м акте, в моей сцене прощания, она ужасно плакала и потом долго стоя аплодировала».

На сцене мирового театра первая пьеса Чехова появилась в конце 1920-х гг. и шла в крупнейших театрах Европы и Америки под различными названиями: «Платонов», «Русский Дон-Жуан», «Дикий мед». В 1977 году Н. Михалков поставил на ее основе фильм «Неоконченная пьеса для механического пианино».

1880

В журнале «Стрекоза» напечатано 10 рассказов и «мелочишек» Чехова, в том числе «Письмо к ученому соседу», «Каникулярные работы институтки Наденьки N», «Папаша», «Тысяча одна страсть, или Страшная ночь», «За яблочки».

6–8 июня. Пушкинские празднества в Москве. 6 июня был открыт памятник Пушкину; он создавался на пожертвования, всенародно копившиеся в течение двадцати лет, и был установлен на Тверском бульваре почти точно напротив того места, на котором находится теперь. 7 и 8 июня в зале Благородного собрания – ныне это Колонный зал – в память о Пушкине произнесли свои речи Тургенев и Достоевский. Это были единственные вечера, когда Чехов мог видеть и слышать их. Сохранились рисунки Н. П. Чехова, связанные с открытием памятника, – своеобразный образец графического репортажа, особенно удававшегося Николаю. О пушкинских празднествах Чехов писал в Таганрог. Письма до нас не дошли, но сохранился отзыв М. Е. Чехова: «Сегодня получил от милого Антоши письмо, читая которое я прослезился. Я сам люблю великого Пушкина, а Антоша изобразил самое жалостное в жизни – несчастную смерть его».

7 декабря. В газете «Минута» появился рассказ «Жены артистов».

1881

Продолжал сотрудничать в «Будильнике», напечатав там рассказ «Петров день», и в новом московском журнале «Зритель» («В вагоне», «Суд», «Грешник из Толедо» и др.).

Часто работал вместе с братом Николаем, который иллюстрировал юморески, сценки и рассказы.

В редакции журнала «Будильник» познакомился с писателем В. А. Гиляровским.

1882

Печатался в журнале «Москва» («На волчьей садке», «Забыл!!», «Встреча весны», «Зеленая коса», «Барыня» и др.); «Будильник» (повесть «Ненужная победа» – пародия на переводные романы венгерского писателя М. Йокая, «Жизнь в вопросах и восклицаниях», «Исповедь, или Оля, Женя, Зоя» и др.); «Свет и тени» («Сельские эскулапы», «Скверная история» и др.); «Спутник» («Пропащее дело», «Двадцать девятое июня», «Который из трех?»); «Мирской толк» («Два скандала», «Барон», «Живой товар», «Цветы запоздалые» и др.). Всего – 32 публикации.

Летом собрал и отредактировал лучшие свои рассказы, чтобы издать отдельной книгой. По архивным документам удалось установить ее название – «Шалость» – и ее судьбу, оказавшуюся драматической.

Книга, включающая 12 рассказов, с прекрасными рисунками Н. П. Чехова, в свет не вышла: она была запрещена московской цензурой. Сохранилось лишь два неполных корректурных оттиска. Увидеть их можно в Музее А. П. Чехова в Москве. В архиве московской цензуры был обнаружен неизвестный автограф Чехова (прошение от имени московской типографии Н. Коди).

В конце года послал свои рассказы в петербургский юмористический еженедельник «Осколки». Началось сотрудничество с издателем журнала, популярнейшим в те годы юмористом Н. А. Лейкиным.

1883

Январь – апрель. Проходил медицинскую практику в клинике детских болезней.

3 февраля. Н. А. Лейкин в письме отозвался о рассказе «На гвозде»: «Это настоящая сатира. Салтыковым пахнет».

Начало февраля. Написал Ал. П. Чехову, что «становится популярным» и «уже читал на себя критики». Медицина тоже шла успешно: «Умею врачевать и не верю себе, что умею…»

5 февраля. В № 6 «Осколков» напечатаны два рассказа («Роман адвоката», «На гвозде») и две подписи под рисунками на темы А. Чехонте.

В течение всего года Чехов печатался в журнале почти еженедельно.

13 мая. В письме к Ал. П. Чехову: «Мои рассказы не подлы и, говорят, лучше других по форме и содержанию, а андрюшки дмитриевы возводят меня в юмористы первой степени, в одного из лучших, даже самых лучших; на литературных вечерах рассказываются мои рассказы».

Лето. Каникулы провел в Воскресенске, где И. П. Чехов служил учителем. Работал в Чикинской земской больнице.

Конец июля. Начал вести по предложению Лейкина фельетонное обозрение «Осколки московской жизни». Работа продолжалась до октября 1885 года.

Июль. Посылая рассказ «Трагик», сетовал в письме к Н. А. Лейкину на вынужденную краткость: «Пришлось сузить даже самую суть и соль… А можно было бы и целую повесть написать…»

Август – сентябрь. Написал для альманаха «Стрекоза» большой рассказ «Шведская спичка», в котором пародировались коллизии «Преступления и наказания» и упоминался Достоевский.

Проходил медицинскую практику в московских клиниках. Писал зачетные работы – истории болезней.

Сентябрь. В память об И. С. Тургеневе написал рассказ «В ландо».

1 октября. В «Осколках» появился рассказ «Толстый и тонкий».

8—12 октября. Знакомство и встречи с любимым писателем – Н. С. Лесковым. Лесков благословил Чехова на литературную деятельность: «Помазую тебя елеем, как Самуил помазал Давида… Пиши», – и подарил ему свои книги.

В 1883 году в журналах и газетах под разными псевдонимами – А. Чехонте, Человек без селезенки, Брат моего брата и др. – напечатано 134 рассказа, юморески и фельетоны Чехова, в том числе «Кривое зеркало», «Ушла», «В цирульне», «Баран и барышня», «Размазня», «Умный дворник», «Загадочная натура», «Верба», «Вор», «Случай с классиком», «Смерть чиновника», «Злой мальчик», «Дочь Альбиона», «Осенью», «В Москве на Трубной площади», «В море», «В рождественскую ночь».

1883–1884

Чехов посетил в университете лекцию профессора В. О. Ключевского и «ушел с ощущением человека, внезапно наделенного новым чувством. Этим новым чувством было чувство прошлого».

1884

22 января. В письме Н. А. Лейкину критика «Осколков»: «Сушит их… многое множество фельетонов».

Май. Составил сборник «Сказки Мельпомены» – шесть рассказов о театральном мире: «Жены артистов», «Он и она», «Трагик», «Два скандала», «Барон», «Месть».

В июне книга А. Чехонте вышла в свет в Москве в типографии А. А. Левенсона.

В газете «Театральный мирок» и журнале «Наблюдатель» – сочувственные отзывы: «Все шесть рассказов написаны бойким живым языком и читаются с интересом. Автор обладает несомненным юмором».

Газета «Новороссийский телеграф» поместила положительную рецензию однокашника Чехова, П. А. Сергеенко. В «Новом времени» – критическое замечание московского фельетониста А. Д. Курепина: «Напрасно Антоша Чехонте увлекся нашептываниями Мельпомены. Лучше бы ему обратиться к самой жизни и черпать в ней полною горстью материалы для всевозможных рассказов, и веселых и печальных».

Июнь. Закончил медицинский факультет Московского университета. Получил степень лекаря и звание уездного врача. В архивах Московского Императорского университета сохранились экзаменационные ведомости, свидетельствующие о том, что Чехов учился успешно: за первый курс, например, на пятерки сдал экзамены по ботанике, зоологии, химии, энциклопедии медицины, на четверки – по физике, минералогии, немецкому языку; единственную удовлетворительную оценку ему поставили по анатомии. За все годы своего студенчества Чехов получил еще лишь одну тройку – по теоретической хирургии на третьем курсе. Пятерок в ведомостях гораздо больше, чем четверок.

У И. И. Левитана познакомился с М. В. Нестеровым, впоследствии известнейшим русским художником.

Лето. Жил в Воскресенске. Работал в местной сельской лечебнице и звенигородской земской больнице. Вел прием больных, делал вскрытия, участвовал в судебной экспертизе.

Закончил и отдал в газету «Новости дня» большую повесть «Драма на охоте».

Сентябрь. На двери квартиры Чеховых в Москве появилась табличка: «Доктор А. П. Чехов».

Занимался врачебной практикой и задумал ученый труд – «Врачебное дело в России». Работа на степень доктора медицины не была закончена; сохранилось множество выписок из разных источников, главным образом из летописей, различных сборников и книг по древнерусской истории и фольклору.

Ноябрь – декабрь. В качестве репортера «Петербургской газеты» посещал Московский окружной суд, где слушалось дело И. Г. Рыкова о хищениях в Скопинском банке под Москвой.

7 декабря. Вынужден прекратить работу из-за сильного легочного кровотечения.

8 1884 году было опубликовано 105 рассказов, юморесок и фельетонов Чехова, в том числе «Орден», «Марья Ивановна», «Жалобная книга», «Альбом», «Брожение умов», «Хирургия», «Хамелеон», «Винт», «Маска», «Свадьба с генералом», «Устрицы», «Страшная ночь», – в «Осколках», «Будильнике», «Русском сатирическом листке», «Новостях дня», «Волне», «Московском листке», «Развлечении», «Стрекозе».

1885

31 января. Написал в Таганрог дяде, М. Е. Чехову: «Знакомых у меня очень много, а стало быть, немало и больных. Половину приходится лечить даром, другая же половина платит мне пяти– и трехрублевки».

Мечтает побывать в Таганроге: «Я уверен, что, служа в Таганроге, я был бы покойнее, веселее, здоровее, но такова уж моя «планида», чтобы остаться навсегда в Москве… Тут мой дом и моя карьера… Служба у меня двоякая. Как врач, я в Таганроге охалатился бы и забыл свою науку, в Москве же врачу некогда ходить в клуб и играть в карты. Как пишущий, я имею смысл только в столице».

Апрель. Приглашен на постоянную работу (рассказ для каждого понедельника) в «Петербургскую газету».

6 мая. Дебют в «Петербургской газете» – рассказ «Последняя могиканша». Затем в течение года были напечатаны: «Дипломат», «Сапоги», «Налим», «Лошадиная фамилия», «Егерь», «Злоумышленник», «Отец семейства», «Кухарка женится», «Кляузник» («Унтер Пришибеев»), «Мертвое тело», «Контрабас и флейта», «Писатель», «Горе» и др.

Лето. Провел в имении Киселевых Бабкино близ Воскресенска. Встречи с И. И. Левитаном, жившим неподалеку, в деревне Максимовка. Левитан подарил Чехову картину «Река Истра» (находится ныне в ялтинском Доме-музее).

М. П. Чехов писал в книге «Вокруг Чехова»: Воскресенск и Бабкино сыграли «выдающуюся роль в развитии таланта Антона Чехова. Не говоря уже о действительно очаровательной природе, где к нашим услугам были и большой английский парк, и река, и леса, и луга», а из Воскресенска, из Нового Иерусалима, доносился бархатный звон колокола, – и самые люди собрались в Бабкине точно на подбор. Получались решительно все толстые журналы: Киселевы были очень чутки ко всему, что относилось к искусству и литературе; В. П. Бегичев так и сыпал воспоминаниями; знаменитый в свое время тенор М. П. Владиславлев пел модные романсы, а Е. А. Ефремова каждый вечер знакомила с Бетховеном и другими великими музыкантами. Тогда композитор П. И. Чайковский, только что еще начавший входить в славу, занимал бабкинские умы. Мария Владимировна Киселева рассказывала удивительные истории. Между прочим, рассказом «Смерть чиновника» Антон Чехов обязан случаю, рассказанному В. П. Бегичевым и действительно имевшему место в московском Большом театре. В «Налиме» действие происходило при постройке купальни, «Дочь Альбиона» – мисс Матьюз, гувернантка приезжавших в Бабкино гостей, «Недоброе дело» и «Ведьма» навеяны одинокой церковью с сторожкой, стоявшей на большой дороге в Дарагановском лесу.

Сентябрь. Петербургский цензурный комитет запретил печатать в «Осколках» рассказ «Сверхштатный блюститель» («Унтер Пришибеев»), а драматическая цензура – одноактную пьесу «На большой дороге».

Октябрь. Н. А. Лейкин возвратил Чехову не пропущенный цензурой рассказ «Звери»; рассказ вскоре был напечатан в «Петербургской газете» под названием «Циник».

Декабрь. Первая поездка в Петербург. Жил у Н. А. Лейкина. Знакомство с редакцией «Петербургской газеты», А. С. Сувориным, Д. В. Григоровичем, В. В. Билибиным.

«Я был поражен приемом, который оказали мне питерцы. Суворин, Григорович, Буренин… все это приглашало, воспевало… и мне жутко стало, что я писал небрежно, спустя рукава» (Ал. П. Чехову, 4 янв. 1886 г.). Договорился с Н. А. Лейкиным об издании книги рассказов.

Прекратилось сотрудничество Чехова в «Стрекозе», «Развлечении», «Волне», «Московском листке». В «Осколках», «Будильнике», «Петербургской газете», «Новостях дня» за 1885 год было опубликовано 133 рассказа, юморески и фельетона.

1886

2 января. Получил приглашение работать в газете «Новое время».

20 января. В «Петербургской газете» напечатан рассказ «Детвора».

Январь – февраль. Собирал и редактировал рассказы для книги, издаваемой редакцией «Осколков». Заглавие книги – «Пестрые рассказы» – обсуждалось с Н. А. Лейкиным; принадлежит оно самому Чехову и созвучно с названием книги софиста Клавдия Элиана, римлянина, писавшего на греческом языке (ок. II в. н. э.). С фрагментами из «Пестрых рассказов» Элиана знакомились в классических гимназиях по хрестоматиям; на русском языке книга дважды выходила в переводе Ивана Сичкарева (М., 1773, 1787).

15 февраля. Дебют в «Новом времени» – рассказ «Панихида». Подписан именем: Ан. Чехов.

20 февраля. Написал Н. А. Лейкину: «Суворин назначил мне 12 коп. со строки. Но от этого мои доходы нисколько не увеличатся. Больше того писать, что я теперь пишу, у меня не хватит ни времени… ни энергии…»

8, 15 марта. В «Новом времени» – рассказы «Ведьма», «Агафья».

12 марта. В журнале «Сверчок» – рассказ «Шуточка».

25 марта. Письмо Д. В. Григоровича: «…у Вас настоящий талант, – талант, выдвигающий Вас далеко из круга литераторов нового поколенья». Григорович советовал бросить срочную работу: «Вы сразу возьмете приз и станете на видную точку в глазах чутких людей и затем всей читающей публики» – и поставить на выходящей скоро книге не псевдоним Чехонте, а настоящее имя.

28 марта. Ответил Д. В. Григоровичу благодарным письмом: «Как Вы приласкали мою молодость, так пусть Бог успокоит Вашу старость…»

Март. В большом письме старшему брату, Николаю Павловичу, изложил «кодекс воспитанного человека». Н. П. Чехов был наделен своеобразным и ярким художественным дарованием, но работал мало и без особой охоты; он рано пристрастился к беспечальному богемному житью-бытью, не тяготился вечным безденежьем и не чувствовал никакой ответственности перед семьей («Гибнет хороший, сильный, русский талант», – писал Чехов другому брату, Александру Павловичу, в феврале 1883 года.) В письме к Николаю, прямом и резком, он попытался воздействовать на брата в духе той строгой ответственности, трезвости и дисциплины, которых придерживался сам.

Николай искал оправданий, говорил о непонимании, и Чехов писал ему: «Ты часто жаловался мне, что тебя «не понимают!!». На это даже Гете и Ньютон не жаловались… Жаловался только Христос, но тот говорил не о своем «я», а о своем учении… Тебя отлично понимают…» Беды у них в самом деле были общие: «сказывается плоть мещанская, выросшая на розгах… Победить ее трудно…»

Чехов просил брата вернуться к заброшенным работам (среди которых были иллюстрации к Достоевскому), воспитывать в себе привычку к труду и отвращение к тем житейским «мелочам», которые лишали человека всякой воли и в конце концов отнимали жизнь: воспитанные люди «не могут уснуть в одежде, видеть на стене щели с клопами, дышать дрянным воздухом, шагать по оплеванному полу, питаться из керосинки. Они стараются возможно укротить и облагородить половой инстинкт… Им, особливо художникам, нужны свежесть, изящество, человечность… Они не трескают походя водку, не нюхают шкафов, ибо они знают, что они не свиньи…»

Нужна опрятность, которая, как ни странно, дается совсем не легко, – опрятность светлых проветренных комнат, прибранных обеденных и рабочих столов, спален, одежды, чистых сухих рук, отношений с женщиной и самой женственности.

Нужна душевная опрятность, спокойный и ровный тон в отношениях с людьми, особенно в семье, среди домашних, где ярко раскрываются крайности характеров, распущенность, неуравновешенность, где живут без вины виноватые близкие, на которых срываются бурные настроения, скука и злость.

Нужно видеть себя со стороны, чтобы вырваться из тины мелочей, из обжитого и по-своему уютного и теплого болота заурядности, которое засасывает людей незаметно и быстро, не оставляя от них никакого следа.

Не следует, наконец, усложнять жизнь, и тогда, быть может, удастся понять, каких она стоит трудов и как она сложна в действительности. Быть может, жизнь и в самом деле бесценный дар, но, во всяком случае, это дар не бесплатный: «Тут нужны беспрерывный дневной и ночной труд, вечное чтение, штудировка, воля… Тут дорог каждый час…»

Это письмо Чехова к брату впоследствии было названо «кодексом воспитанного человека».

5 апреля. В журнале «Осколки» напечатан рассказ «Гриша».

13 апреля. Рассказ «Святою ночью» в газете «Новое время».

25 апреля – 8 мая. Чехов второй раз в Петербурге.

Вернувшись, снова уехал на лето в имение Киселевых – Бабкино. Вскоре в Бабкино переселился из Максимовки И. И. Левитан. Живя в Бабкине, написал для детей Киселевых шуточный рассказ «Сапоги всмятку», наклеив в текст смешные картинки из разных журналов.

Май. Вышла книга «Пестрые рассказы».

В журнале «Северный вестник» – «ядовитая» рецензия А. М. Скабичевского: «…вообще книга Чехова, как ни весело ее читать, представляет собою весьма печальное и трагическое зрелище самоубийства молодого таланта, который изводит себя медленной смертью газетного царства». В «Санкт-Петербургских ведомостях» – сочувственная рецензия Н. Ладожского (В. К. Петерсена), в «Петербургской газете» – В. В. Билибина: «Можно смело сказать, что г. Чехов обладает крупным и притом весьма симпатичным талантом, выдвигающим его из рядов «наших молодых беллетристов». Другие отзывы тоже разноречивы (появлялись в течение всего года). Автор «чувствовал себя костью, которую бросили собакам…». Н. А. Лейкину Чехов написал: «Про мою книгу заговорили толстые журналы. «Новь» выругала и мои рассказы назвала бредом сумасшедшего, «Русская мысль» похвалила, «Северный вестник» изобразил мою будущую плачевную судьбу на 2-х страницах, впрочем, похвалил…»

Июль – август. Получил приглашение дать рассказ в журнал «Русская мысль». (Сотрудничество началось позднее, в 1892 году.)

27 августа. В Москве поселился на новом месте – в доме Я. А. Корнеева по Садовой-Кудринской (ныне – Дом-музей А. П. Чехова).

24 ноября. Рассказ «Событие» напечатан в «Петербургской газете».

25 декабря. В «Петербургской газете» – рассказ «Ванька».

Декабрь. В течение двух недель работал над рассказом «На пути» (для «Нового времени»).

В журнале «Русское богатство» – статья Л. Е. Оболенского «Обо всем. Критическое обозрение»: «Чехов принадлежит к числу художников, которые не сочиняют сюжетов, а находят их всюду в жизни…» Чехов читал эту статью и написал М. В. Киселевой: «Малый восторгается мной и доказывает, что я больше художник, чем Короленко… Вероятно, он врет, но все-таки я начинаю чувствовать за собой одну заслугу: я единственный, не печатавший в толстых журналах, писавший газетную дрянь, завоевал внимание вислоухих критиков – такого примера еще не было…»

В журналах и газетах за 1886 год напечатано 112 рассказов, сценок, юморесок и фельетонов Чехова.

1887

4—11 января. Участвовал во Втором съезде русских врачей имени Н. И. Пирогова.

14 января. Написал М. В. Киселевой: «В новогодних нумерах все газеты поднесли мне комплимент…»

17 января. В день своих именин написал брату, Ал. П. Чехову: «Рад бы вовсе не работать в «Осколках», так как мне мелочь опротивела. Хочется работать покрупнее или вовсе не работать».

Февраль. У Чехова – В. Г. Короленко (проездом из Нижнего Новгорода в Петербург).

Март. А. С. Суворин предложил Чехову издать сборник рассказов, напечатанных в «Новом времени».

18 марта. В письме к Суворину – о намерении посвятить новую книгу («В сумерках») Д. В. Григоровичу.

Путешествие в детство

2 апреля. Уехал на юг, Чтобы обновить впечатления от степи. Побывал в Таганроге, Рагозиной Балке, Новочеркасске, Славянске, на хуторе у П. А. Сергеенко в Екатеринославской губернии, Святых Горах. Путешествие продолжалось полтора месяца.

Эта поездка по Донским степям и Приазовью, связанная с замыслом повести «Степь», отразилась в письмах, напоминающих подробный дневник: путевые зарисовки чередовались здесь с воспоминаниями детства, и, как тому и следовало быть, реальность мало походила на воспоминания. Тот, кто вырос или бывал в Приазовских степях, кто видел их в июльские знойные дни, когда ветер пересыпает на проселке змеистые барханчики пыли, похожей на черную пудру, а вокруг ни кустика, ни цветка, ни единой зеленой травинки, тот знает, как непривлекательна и безотрадна в разгаре лета настоящая – так сказать, «дочеховская» – степь. В повести очень мало этнографического: ее поэтическая содержательность, жалоба ее трав, ее зарницы, грозы, древние дороги и сказочные великаны, крылья мельницы и одиночество тополя – все это уходит в глубины времен, к вечным истокам наших сказок и мифов. В этом смысле можно сказать, что Чехов создал и саму степь: столь одушевленной, таинственной и прекрасной она была, может быть, только в памятниках нашей словесности, сохранившихся от незапамятных времен.

Ниже приводятся отрывки из писем Чехова.

«7 апреля. Харцызская. 12 часов дня. Погода чудная. Пахнет степью, и слышно, как поют птицы. Вижу старых приятелей – коршунов, летающих над степью…

Курганчики, водокачки, стройки – всё знакомо и памятно… Погода чертовски, возмутительно хороша. Хохлы, волы, коршуны, белые хаты, южные речки, ветви Донецкой дороги с одной телеграфной проволокой, дочки помещиков и арендаторов, рыжие собаки, зелень – всё это мелькает, как сон…

…Видно море. Вот она, ростовская линия, красиво поворачивающая, вот острог, богадельня, дришпаки, товарные вагоны… гостиница Белова, Михайловская церковь с топорной архитектурой… Меня встричаить Егорушка, здоровеннейший парень, одетый франтом: шляпа, перчатки в 1 р. 50 к., тросточка и проч. Я его не узнаю, но он меня узнает. Нанимает извозчика, и едем. Впечатления Геркуланума и Помпеи: людей нет, а вместо мумий – сонные дришпаки и головы дынькой. Все дома приплюснуты, давно не штукатурены, крыши не крашены, ставни затворены… С Полицейской улицы начинается засыхающая, а потому вязкая и бугристая, грязь, по которой можно ехать шагом, да и то с опаской. Подъезжаем…

– Ета, ета, ета… Антошичька…

– Ду-ушенька!

Возле дома – лавка, похожая на коробку из-под яичного мыла. Крыльцо переживает агонию, и парадного в нем осталось только одно – идеальная чистота. Дядя такой же, как и был, но заметно поседел. По-прежнему ласков, мягок и искренен. Людмила Павловна, «радая», забула засыпать дорогого чая и вообще находит нужным извиняться и отбрехиваться там, где не нужно. Смотрит подозрительно: не осужу ли? Но при всем том рада угостить и обласкать. Егорушка – малый добрый и для Таганрога приличный. Франтит и любит глядеться в зеркало. Купил себе за 25 р. женские золотые часы и гуляет с барышнями. Он знаком с Мамаки, с Горошкой, с Бакитькой и другими барышнями, созданными исключительно для того только, чтобы пополнять в будущем вакансии голов дыньками. Владимирчик, наружно напоминающий того тощего и сутуловатого Мищенко, который у нас был, кроток и молчалив; натура, по-видимому, хорошая. Готовится в светильники церкви. Поступает в духовное училище и мечтает о карьере митрополита. Стало быть, у дяди не только своя алва, но будет даже и свой митрополит. Саша такая же, как и была, а Леля мало отличается от Саши. Что сильно бросается в глаза, так это необыкновенная ласковость детей к родителям и в отношениях друг к другу. Ирина потолстела. В комнатах то же, что и было: портреты весьма плохие и Коатсы с Кларками, распиханные всюду. Сильно бьет в нос претензия на роскошь и изысканность, а вкуса меньше, чем у болотного сапога женственности. Теснота, жара, недостаток столов и отсутствие всяких удобств. Ирина, Володя и Леля спят в одной комнате, дядя, Людмила Павловна и Саша – в другой, Егор в передней на сундуке; не ужинают они, вероятно, умышленно, иначе их дом давно бы взлетел на воздух. Жара идет и из кухни, и из печей, которые всё еще топятся, несмотря на теплое время… Не люблю таганрогских вкусов, не выношу и, кажется, бежал бы от них за тридевять земель.

Дом Селиванова пуст и заброшен. Глядеть на него скучно, а иметь его я не согласился бы ни за какие деньги. Дивлюсь: как это мы могли жить в нем?! Кстати: Селиванов живет в имении, а его Саша в изгнании…

Напиваюсь чаю и иду с Егором на Большую улицу. Вечереет. Улица прилична, мостовые лучше московских. Пахнет Европой. Налево гуляют аристократы, направо – демократы. Барышень чертова пропасть: белобрысые, черноморденькие, гречанки, русские, польки… Мода: платья оливкового цвета и кофточки. Не только аристократия (т. е. паршивые греки), но даже вся Новостроенка носит этот оливковый цвет. Турнюры не велики. Только одни гречанки решаются носить большие турнюры, а у остальных не хватает на это смелости.

Вечером я дома. Дядя облачается в мундир церковного сторожа. Я помогаю ему надеть большую медаль, которую он раньше ни разу не надевал. Смех. Идем в Михайловскую церковь. Темно. Извозчиков нет. По улицам мелькают силуэты дришпаков и драгилей, шатающихся по церквям. У многих фонарики. Митрофаньевская церковь освещена очень эффектно, снизу до верхушки креста. Дом Лободы резко выделяется в потемках своими освещенными окнами.

Приходим в церковь. Серо, мелко и скучно. На окнах торчат свечечки – это иллюминация; дядино лицо залито блаженнейшей улыбкой – это заменяет электрическое солнце. Убранство церкви не ахтительное, напоминающее Воскресенскую церковь. Продаем свечи. Егор, как франт и либерал, свечей не продает, а стоит в стороне и оглядывает всех равнодушным оком. Зато Владимирчик чувствует себя в своей тарелке…

Крестный ход. Два дурака идут впереди, машут бенгальскими огнями, дымят и осыпают публику искрами. Публика довольна. В притворе храма стоят создатели, благотворители и почитатели храма сего, с дядей во главе, и с иконами в руках ждут возвращения крестного хода… На шкафу сидит Владимирчик и сыплет в жаровню ладан. Дым такой, что вздохнуть нельзя. Но вот входят в притвор попы и хоругвеносцы. Наступает торжественная тишина. Взоры всех обращены на о. Василия…

– Папочка, еще подсыпать? – вдруг раздается с высоты шкафа голос Владимирчика…

Еду к Еремееву, не застаю и оставляю записку. Отсюда к m-me Зембулатовой. Пробираясь к ней через Новый базар, я мог убедиться, как грязен, пуст, ленив, безграмотен и скучен Таганрог. Нет ни одной грамотной вывески, и есть даже «Трактир Расия»; улицы пустынны; рожи драгилей довольны; франты в длинных пальто и картузах, Новостроенка в оливковых платьях, кавалери, баришни, облупившаяся штукатурка, всеобщая лень, уменье довольствоваться грошами и неопределенным будущим – всё это тут воочию так противно, что мне Москва со своею грязью и сыпными тифами кажется симпатичной…

6 апрель. Просыпаюсь в 5 часов. Небо пасмурно. Дует холодный, неприятный ветер, напоминающий Москву. Скучно. Жду соборного звона и иду к поздней обедне. В соборе очень мило, прилично и не скучно. Певчие поют хорошо, не по-мещански, а публика всплошную состоит из баришень в оливковых платьях и шоколатных кофточках…»

«7, 8, 9 и 10 апрель. Скучнейшие дни. Холодно и пасмурно… Постоянное чувство неудобной лагерной жизни, а тут еще непрерывное «ета… ета… ета… да ты мало ел, да ты ба покушал… да я забула засипать хорошего чаю»… Одно только утешение: Еремеев с женой и с своей удобной квартирой… Судьба щадит меня: я не вижу Анисима Васильича и еще ни разу не был вынуждаем говорить о политике. Если встречусь с Анисимом Васильичем, то – пулю в лоб…

Выехать нельзя, ибо холодновато, да и хочется поглядеть на проводы. 19-го и 20-го я гуляю и шаферствую в Новочеркасске на свадьбе, а раньше и позднее буду у Кравцова, где неудобства жизни в 1000 раз удобнее таганрогских удобств.

11 апреля. Пьянство у Еремеева, потом поездка компанией на кладбище и в Карантин. Был в саду. Играла музыка. Сад великолепный. Пахнет дамами, а не самоварным дымом, как в Сокольниках. Круг битком набит.

Каждый день знакомлюсь с девицами, т. е. девицы ходят к Еремееву поглядеть, что за птица Чехов, который «пишить». Большинство из них недурны и неглупы, но я равнодушен…

Видел похороны. Неприятно видеть раскрытый гроб, в котором трясется мертвая голова. Кладбище красиво, но обокрадено. Памятник Котопули варварски ощипан. О. Павел по-прежнему черен, франт и не унывает: пишет на весь мир доносы и бранится. Идет он по рядам и видит Марфочку, сидящую около своей лавки.

– Какого чччерта вы тут сидите? – говорит он ей. – Ччерт знает, как холодно, а вы не запираетесь! Чччерта вы уторгуете в такой холод!

Дядя ездит с ревизором. Ревизор – податной инспектор – играет тут такую роль, что Людмила Павловна дрожит, когда видит его, а Марфочка едва не выкрасила свои турнюры в желтый цвет от радости, когда он пригласил ее в кумы. Заметно, большой пройдоха и умеет пользоваться своим положением. Выдает себя за генерала, в каковой чин веруют и дядя и Лободины.

Покровский – благочинный. В своем муравейнике он гроза и светило. Держит себя архиереем. Его матушка мошенничает в картах и не платит проигрыша».

«25 апрель. Сейчас еду из Черкасска в Зверево, а оттуда по Донецкой дороге к Кравцову. Вчера и третьего дня была свадьба, настоящая казацкая, с музыкой, бабьим козлогласием и возмутительной попойкой. Такая масса пестрых впечатлений, что нет возможности передать в письме, а приходится откладывать описание до возвращения в Москву. Невесте 16 лет. Венчали в местном соборе. Я шаферствовал в чужой фрачной паре, в широчайших штанах и без одной запонки, – в Москве такому шаферу дали бы по шее, но здесь я был эффектнее всех…

Девицы здесь – сплошная овца: если одна поднимется и выйдет из залы, то за ней потянутся и другие. Одна из них, самая смелая и вумная, желая показать, что и она не чужда тонкого обращения и политики, то и дело била меня веером по руке и говорила: «У, негодный!», причем не переставала сохранять испуганное выражение лица. Я научил ее говорить кавалерам: «Как ви наивны!»

Молодые, вероятно, в силу местного обычая, целовались каждую минуту, целовались взасос, так что их губы всякий раз издавали треск от сжатого воздуха, а у меня получался во рту вкус приторного изюма и делался спазм в левой икре. От их поцелуев воспаление на моей левой ноге стало сильнее».

«30 апр. Теплый вечер. Тучи, а потому зги не видно. В воздухе душно и пахнет травами.

Живу в Рагозиной Балке у Кравцова. Маленький домишко с соломенной крышей и сараи, сделанные из плоского камня. Три комнаты с глиняными полами, кривыми потолками и с окнами, отворяющимися снизу вверх… Стены увешаны ружьями, пистолетами, шашками и нагайками. Комоды, подоконники – все завалено патронами, инструментами для починки ружей, жестянками с порохом и мешочками с дробью. Мебель хромая и облупившаяся. Спать мне приходится на чахоточном диване, очень жестком и необитом…

Население: старик Кравцов, его жена, хорунжий Петр с широкими красными лампасами, Алеха, Хахко́ (т. е. Александр), Зойка, Нинка, пастух Никита и кухарка Акулина. Собак бесчисленное множество, и все до одной злые, бешеные, не дающие проходу ни днем, ни ночью. Приходится ходить под конвоем, иначе на Руси станет одним литератором меньше. Зовут собак так: Мухтар, Волчок, Белоножка, Гапка и т. д. Самый проклятый – это Мухтар, старый пес, на роже которого вместо шерсти висит грязная пакля. Он меня ненавидит и всякий раз, когда я выхожу из дому, с ревом бросается на меня.

Теперь о еде. Утром чай, яйца, ветчина и свиное сало. В полдень суп с гусем – жидкость, очень похожая на те помои, которые остаются после купанья толстых торговок, – жареный гусь с маринованным терном или индейка, жареная курица, молочная каша и кислое молоко. Водки и перцу не полагается. В 5 часов варят в лесу кашу из пшена и свиного сала. Вечером чай, ветчина и все, что уцелело от обеда. Пропуск: после обеда подают кофе, приготовляемый, судя по вкусу и запаху, из сжареного кизяка.

Удовольствия: охота на дудаков, костры, поездки в Ивановку, стрельба в цель, травля собак, приготовление пороховой мякоти для бенгальских огней, разговоры о политике, постройка из камня башен и проч.

Главное занятие – рациональная агрономия, введенная юным хорунжим, выписавшим от Леухина на 5 р. 40 к. книг по сельскому хозяйству. Главная отрасль хозяйства – это сплошное убийство, не перестающее в течение дня ни на минуту. Убивают воробцов, ласточек, шмелей, муравьев, сорок, ворон, чтобы они не ели пчел; чтобы пчелы не портили цвета на плодовых деревьях, бьют пчел, а чтобы деревья эти не истощали почвы, вырубают деревья. И таким образом получается круговорот, хотя и оригинальный, но основанный на последних данных науки.

К одру отходим в 9 часов вечера. Сон тревожный, ибо на дворе воют Белоножки и Мухтары, а у меня под диваном неистово лает им в ответ Цетер. Будит меня стрельба: хозяева стреляют в окна из винтовок в какое-нибудь животное, наносящее вред хозяйству. Чтобы выйти ночью из дому, нужно будить хорунжего, иначе собаки изорвут в клочья, так что сон хорунжего находится в полной зависимости от количества выпитого мною накануне чая и молока.

Погода хорошая. Трава высока и цветет. Наблюдаю пчел и людей, среди которых я чувствую себя чем-то вроде Миклухи-Маклая. Вчера ночью была очень красивая гроза.

Что у нас тут роскошно, так это горы…

Недалеко шахты. Завтра рано утром еду в Ивановку (23 версты) за письмами, на дрогах и в одну лошадь…

Едим индюшачьи яйца. Индейки несутся в лесу на прошлогодних листьях. Кур, гусей, свиней и пр. тут не режут, а стреляют»[3].

«11 май. С трепетом продолжаю. От Кравцова я поехал в Святые Горы. До Азовской дороги пришлось ехать по Донецкой от ст. Крестная до Краматоровки…

Я оказался настолько находчивым и сообразительным, что поездов не смешал и благополучно доехал до Краматоровки в 7 часов вечера. Здесь духота, угольный запах, дама жидовка с кислыми жиденятами и 1^1/2 часа ожидания. Из Краматоровки по Азовской дороге еду в Славянск. Темный вечер. Извозчики отказываются везти ночью в Святые Горы и советуют переночевать в Славянске, что я и делаю весьма охотно, ибо чувствую себя разбитым и хромаю от боли, как 40 000 Лейкиных. От вокзала до города 4 версты за 30 коп. на линейке. Город – нечто вроде гоголевского Миргорода; есть парикмахерская и часовой мастер, стало быть, можно рассчитывать, что лет через 1000 в Славянске будет и телефон. На стенах и заборах развешаны афиши зверинца… на пыльных и зеленых улицах гуляют свинки, коровки и прочая домашняя тварь. Дома выглядывают приветливо и ласково, на манер благодушных бабушек, мостовые мягки, улицы широки, в воздухе пахнет сиренью и акацией; издали доносятся пение соловья, кваканье лягушек, лай, гармонийка, визг какой-то бабы… Остановился я в гостинице Куликова, где взял № за 75 коп. После спанья на деревянных диванах и корытах сладостно было видеть кровать с матрасом, рукомойник… В открытое настежь окно прут зеленые ветки, веет зефир… Потягиваясь и жмурясь, как кот, я требую поесть, и мнe за 30 коп. подают здоровеннейшую, больше, чем самый большой шиньон, порцию ростбифа, который с одинаковым правом может быть назван и ростбифом, и отбивной котлетой, и бифштексом, и мясной подушечкой, которую я непременно подложил бы себе под бок, если бы не был голоден, как собака и Левитан на охоте.

Утром чудный день. Благодаря табельному дню (6 мая) и местном соборе звон. Выпускают из обедни. Вижу, как выходят из церкви квартальные, мировые, воинские начальники и прочие чины ангельстии. Покупаю на 2 коп. семечек и нанимаю за 6 рублей рессорную коляску в Святые Горы и (через 2 дня) обратно. Еду из города переулочками, буквально тонущими в зелени вишен, жерделей и яблонь. Птицы поют неугомонно. Встречные хохлы, принимая меня, вероятно, за Тургенева, снимают шапки, мой возница Григорий Поленичка то и дело прыгает с козел, чтобы поправить сбрую или стегнуть по мальчишкам, бегущим за коляской… По дороге тянутся богомольцы. Всюду горы и холмы белого цвета, горизонт синевато-бел, рожь высока, попадаются дубовые леса – недостает только крокодилов и гремучих змей.

В Святые Горы приехал в 12 часов. Место необыкновенно красивое и оригинальное: монастырь на берегу реки Донца у подножия громадной белой скалы, на которой, теснясь и нависая друг над другом, громоздятся садики, дубы и вековые сосны. Кажется, что деревьям тесно на скале и что какая-то сила выпирает их вверх и вверх… Сосны буквально висят в воздухе и, того гляди, свалятся. Кукушки и соловьи не умолкают ни днем, ни ночью…

Монахи, весьма симпатичные люди, дали мне весьма несимпатичный № с блинообразным матрасиком. Ночевал я в монастыре 2 ночи и вынес тьму впечатлений. При мне, ввиду Николина дня, стеклось около 15 000 богомольцев, из коих 8/9 старухи. До сих пор я не знал, что на свете так много старух, иначе я давно бы уже застрелился… О монахах, моем знакомстве с ними, о том, как я лечил монахов и старух, сообщу в «Новом времени» и при свидании. Служба нескончаемая: в 12 часов ночи звонят к утрене, в 5 – к ранней обедне, в 9 – к поздней, в 3 – к акафисту, в 5 – к вечерне, в 6 – к правилам. Перед каждой службой в коридорах слышится плач колокольчика и бегущий монах кричит голосом кредитора, умоляющего своего должника заплатить ему хотя бы по пятаку за рубль:

– Господи Иисусе Христе, помилуй нас! Пожалуйте к утрене!

Оставаться в № неловко, а потому встаешь и идешь… Я облюбовал себе местечко на берегу Донца и просиживал там все службы. Купил тетке Федосье Яковлевне икону.

Еда монастырская, даровая для всех 15 000: щи с сушеными пескарями и кулеш. То и другое, равно как и ржаной хлеб, вкусно.

Звон замечательный. Певчие плохи. Участвовал в крестном ходе на лодках.

Прекращаю описание Святых Гор, ибо всего не опишешь, а только скомкаешь».

20 апреля. Прочитав в «Новом времени» рассказ «Миряне», П. И. Чайковский написал автору о «своей радости обрести такой свежий и самобытный талант».

18 мая. Вернувшись в Москву, Чехов уехал на лето в Бабкино.

6 июня, 14 июля. В «Новом времени» – степные рассказы «Счастье» и «Перекати-поле (путевой набросок)».

Июль. Задумал роман. Рассказывал его сюжет А. С. Лазареву-Грузинскому.

Начало августа. Вышла книга «В сумерках. Очерки и рассказы» (в издательстве А. С. Суворина; переиздавалась до 1899 года 12 раз).

Отклики на книгу были в основном положительные (собраны в кн.: А. П. Чехов. В сумерках. М.: Наука, 1986. С. 257–377).

«Новый томик очерков и рассказов г. Чехова не составляет нового шага вперед со стороны автора. По-прежнему читателя приятно поражает в лучших из рассказов этого писателя теплое чувство, соединенное с чувством меры, и довольно тонкая ирония» (В. А. Гольцев).

«В сумерках задуманы автором его рассказы, но написаны они при ярком солнечном свете, ибо полны красок, образности, картинности, жизни и теплоты» (В. В. Билибин).

«Г-н Чехов талантливый человек, талант его своеобразен и симпатичен, но до сих пор достаточно выяснилась только одна сторона этого своеобразного и симпатичного таланта, сторона, для которой сам автор подсказывает характеристику заглавием своего нового сборника, – «сумеречное творчество». Именно сумеречное и, значит, пожалуй, полутворчество. Г-н Чехов только завязывает узлы и никогда их не развязывает» (Н. К. Михайловский).

Чехов отозвался о рецензиях: «Читаю и никак не могу понять, хвалят меня или же плачут о моей погибшей душе? «Талант! талант, но тем не менее упокой, Господи, его душу», – таков смысл рецензий».

29 августа. В «Новом времени» напечатан рассказ «Свирель».

Сентябрь. Передал издателям журнала «Сверчок», братьям Вернерам, 21 рассказ для сборника «Невинные речи». Книга вышла 27 октября.

Принял предложение Ф. А. Корша написать для его театра пьесу («Иванов»).

28 сентября. В «Петербургской газете» – рассказ «Беглец».

5 октября. Комедия «Иванов» закончена.

Октябрь. Спрашивал брата в письме, согласится ли Суворин напечатать в «Новом времени» роман, «не скучный, но в толстый журнал не годится, ибо в нем фигурируют председатель и члены военно-окружного суда, т. е. люди нелиберальные». Замысел остался неосуществленным; неизвестна и рукопись объемом в 1500 строк, упоминавшаяся в этом письме.

19 ноября. Премьера пьесы «Иванов» в театре Корша. Главную роль исполнял В. Н. Давыдов.

«Театралы говорят, что никогда они не видели в театре такого брожения, такого всеобщего аплодисменто-шиканья, и никогда в другое время им не приходилось слышать стольких споров, какие видели и слышали они на моей пьесе. А у Корша не было случая, чтобы автора вызывали после 2-го действия».

Газетные статьи о премьере тоже противоречивы: резкая рецензия «Московского листка» (П. Кичеев); положительная – в «Новом времени» (А. Д. Курепин); в основном сочувственная – в «Московских ведомостях»: автор «не справился со своим героем», «тем не менее пьеса смотрится с интересом и удовольствием, ибо при всей неопытности автора в ней сказывается талант и выведены живые лица» (С. В. Флеров; псевдоним С. Васильев).

29 ноября – 15 декабря. Чехов в Петербурге. Встречи с В. Г. Короленко, Н. К. Михайловским, И. Л. Леонтьевым (Щегловым), А. Н. Плещеевым, И. Е. Репиным.

5 декабря. В «Осколках» – рассказ «Лев и Солнце». Постоянное сотрудничество Чехова в журнале на этом прекратилось.

21 декабря. Рассказ «Мальчики» в «Петербургской газете».

25 декабря. В «Новом времени» – рассказ «В ученом обществе» («Каштанка»).

Всего в 1887 году в журналах и газетах было напечатано 64 рассказа Чехова.

1888

1 января – 2 февраля. Работа над повестью «Степь».

«Быть может, она раскроет глаза моим сверстникам и покажет им, какое богатство, какие залежи красоты остаются еще не тронутыми и как еще не тесно русскому художнику».

22 января. Написал рассказ «Спать хочется».

3 февраля. Намеревался, если «Степь» будет иметь хоть маленький успех, продолжать ее (не осущ.).

8 февраля. А. Н. Плещеев, бывший членом редакции журнала «Северный вестник», написал о впечатлении от «Степи»: «Не мог оторваться, начавши читать… Короленко тоже… Это такая прелесть, такая бездна поэзии… Это вещь захватывающая, и я предсказываю Вам большую, большую будущность».

9 февраля. Написал А. Н. Плещееву, что уже готовы три листа романа.

10 февраля. Чехов на свадьбе у поэта И. А. Белоусова познакомился с Н. Д. Телешовым.

15 февраля. Критик Н. К. Михайловский в письме убеждал Чехова разорвать с «Новым временем», «Осколками» и пр.

«Читая «Степь»[4], я все время думал, какой грех Вы совершали, разрываясь на клочки, и какой это будет уж совсем страшный, незамолимый грех, если Вы и теперь будете себя рвать. Читая, я точно видел силача, который идет по дороге, сам не зная куда и зачем, так, кости разминает, и, не сознавая своей огромной силы, просто не думая об ней, то росточек сорвет, то дерево с корнем вырвет, все с одинаковою легкостью, и даже разницы между этими действиями не чувствует».

Около 20 февраля. Чехов написал водевиль «Медведь».

Начало марта. В журнале «Северный вестник» напечатана «Степь».

«Гаршин от нее без ума. Два раза подряд прочел. В одном доме заставили меня вслух прочесть эпизод, где рассказывает историю своей женитьбы мужик, влюбленный в жену. Находятся, впрочем, господа, которые не одобряют… Про одного такого рассказывал Гаршин и глубоко возмущался… потому что это было явно из зависти» (А. Н. Плещеев – Чехову, 10 марта 1888 г.).

14–21 марта. Чехов в Петербурге. Договорился с А. С. Сувориным об издании новой книги рассказов.

24 марта. Материал для сборника «Рассказы» отправлен в Петербург.

Март – июль. Многочисленные отзывы о «Степи» в газетах и журналах.

Общее мнение критики: повесть «скучна», представляет собою цепь картинок, «вставленных в слишком просторную раму», Чехов не сладил с большой художественной формой. Не обнаружив в «Степи» ясно выраженной идеи, связанной с каким-нибудь лицом, критика упрекала автора в том, что «все персонажи повествования связаны между собою чисто внешним образом». Глубоко новаторская по своему характеру повесть, поставленная в рамки традиционных представлений и тривиального литературного вкуса, воспринималась как вещь неудавшаяся. «И я не знаю зрелища печальнее, чем этот даром пропадающий талант» (Н. К. Михайловский). Возникла идея о пантеизме Чехова – поклонении стихийной природе.

Бесспорные художественные достоинства «Степи» заставили некоторых критиков говорить о высокой традиции, какой следовал Чехов, и сравнивать его с Гоголем, Тургеневым, Львом Толстым.

9 апреля. Чехов – А. Н. Плещееву: «Я давно уже печатаюсь, напечатал пять пудов рассказов, но до сих пор еще не знаю, в чем моя сила и в чем слабость».

5 мая. Уехал в Харьковскую губернию – имение Линтваревых на Луке близ Сум.

Летом путешествовал по Украине.

Май. Вышла в свет книга «Рассказы» (СПб., изд.

A. С. Суворина, 1888. До 1899 года переиздавалась еще 12 раз).

10 июля. Уехал в Феодосию, на дачу к Сувориным.

Июль. Задумал пьесу «Леший», предполагая писать ее вместе с А. С. Сувориным.

Знакомство с художником И. К. Айвазовским.

23 июля. Уехал на Кавказ. Посетил монастырь Новый Афон, Сухум, Поти, Батум, Тифлис, Баку.

13 августа. Решил, что роман «будет кончен года через три-четыре».

3 сентября. Возвратился в Москву.

Сентябрь – декабрь. Усиленная работа над рассказами «Именины», «Припадок» (для сборника «Памяти B. М. Гаршина»), «Княгиня». Переделал комедию «Иванов» в драму – в связи с предстоящей постановкой на сцене Петербургского Александринского театра; начал рассказ, превратившийся позднее в повесть «Дуэль».

4 октября. Отправив в «Северный вестник» рассказ «Именины», изложил в письме к А. Н. Плещееву свою позицию: «Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист. Я хотел бы быть свободным художником и – только, и жалею, что Бог не дал мне силы, чтобы быть им… Мое святая святых – это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода, свобода от силы и лжи, в чем бы последние две ни выражались».

7 октября. Чехову присуждена академическая Пушкинская премия за сборник «В сумерках».

Мысль о премии подал поэт Я. П. Полонский, поддержали А. С. Суворин и Д. В. Григорович. Отзыв о книге дал академик А. Ф. Бычков.

20 октября. По поводу Пушкинской премии в письме А. С. Лазареву (Грузинскому): «Все мною написанное забудется через 5—10 лет; но пути, мною проложенные, будут целы и невредимы…»

24 октября. Отправил в «Новое время» статью-некролог о Н. М. Пржевальском. С восхищением отзывался в ней о людях подвига, веры и ясно осознанной цели: «…таких людей, как Пржевальский, я люблю бесконечно».

Конец октября. Написан водевиль «Предложение».

28 октября. Премьера «Медведя» в театре Корша. Большой успех: «…в театре стоял непрерывный хохот».

Декабрь. В Петербурге. Знакомство с П. И. Чайковским.

30 декабря. Подробное письмо А. С. Суворину об «Иванове», конфликте пьесы и ее персонажах.

В 1888 году в журналах и газетах было напечатано 12 рассказов, повестей и статей Чехова.

1889

1 января. В «Новом времени» – рассказ «Пари».

7 января. Письмо А. С. Суворину о необходимости для писателя чувства личной свободы. «Это чувство стало разгораться во мне только недавно».

31 января. Присутствовал на первом представлении пьесы «Иванов» в Александринском театре. Шумный успех; восторженные рецензии в газетах «Новое время», «Неделя», «Петербургская газета».

Начало февраля. Вернувшись в Москву, готовит к изданию новую книгу – «Хмурые люди».

«Черкаю безжалостно. Странное дело, у меня теперь мания на все короткое. Что я ни читаю – свое и чужое, все представляется мне недостаточно коротким».

Март. Работа над пьесой «Леший».

Пьеса «Иванов» напечатана в «Северном вестнике».

Работа над романом «Рассказы из жизни моих друзей» (каждый рассказ под своим заглавием).

7 марта. В письме литератору В. А. Тихонову – суждение о современных писателях: «Всех нас будут звать не Чехов, не Тихонов, не Короленко, не Щеглов, не Баранцевич, не Бежецкий, а «восьмидесятые годы» или «конец XIX столетия». Некоторым образом, артель».

До 18 марта. Вышла из печати книга «Детвора» (СПб., изд. А. С. Суворина; до 1899 года, когда началось издание собрания сочинений, переиздавалась два раза). Включены рассказы: «Детвора», «Ванька», «Событие», «Кухарка женится», «Беглец», «Дома».

26 марта. В «Новом времени» напечатан рассказ «Княгиня».

9 апреля. В письме А. Н. Плещееву – о романе, который Чехов намеревался ему посвятить: «Цель моя – убить сразу двух зайцев: правдиво нарисовать жизнь и кстати показать, насколько эта жизнь уклоняется от нормы…»

23 апреля. Уехал с больным братом Николаем в усадьбу Линтваревых – Луку (близ Сум).

4 мая. Признание в письме А. С. Суворину: «Ни с того ни с сего, вот уже два года, я разлюбил видеть свои произведения в печати, оравнодушел к рецензиям, к разговорам о литературе, к сплетням, успехам, неуспехам, к большому гонорару… В душе какой-то застой. Объясняю это застоем в своей личной жизни».

14 мая. В письме А. Н. Плещееву – о смерти М. Е. Салтыкова-Щедрина: «Мне жаль Салтыкова. Это была крепкая, сильная голова. Тот сволочной дух, который живет в мелком, измошенничавшемся душевно русском интеллигенте среднего пошиба, потерял в нем своего самого упрямого и назойливого врага…»

3 июля. После смерти брата Николая (17 июня) уехал в Одессу: приглашали артисты Малого театра, гастролировавшие там.

15 июля. Отменив намерение ехать за границу, отправился в Ялту. Работа над пьесой «Леший» и повестью «Скучная история» (первоначально «Мое имя и я»).

Прочитал рассказ Е. М. Шавровой «Софка» и, отредактировав, послал его в «Новое время».

Частые поездки в окрестности Ялты – Ливадию, Ореанду, Алупку, Симеиз, Мисхор, лесничество, водопад Учанс-Су. Ездил также в Бахчисарай, на Яйлу, в Балаклаву, Алушту, маяк Ай-Тодор, в Исар.

11 августа. Вернулся на Луку.

5 сентября. Возвратился в Москву.

Август – сентябрь. Закончена «Скучная история».

27 сентября. А. Н. Плещеев отозвался в письме о «Скучной истории»: «У Вас еще не было ничего столь сильного и глубокого, как эта вещь».

9 октября. Пьеса «Леший» отклонена к представлению на сценах императорских театров «неофициальным театральным комитетом» в силу несценичности: «Это прекрасная драматизированная повесть, а не драматическое произведение».

Октябрь. Переделывал рассказы для сборника «Хмурые люди». Написал П. И. Чайковскому, прося разрешения посвятить книгу ему.

14 октября. У Чехова – П. И. Чайковский. Обсуждали либретто оперы «Бэла» (замысел не осуществился).

Конец октября. Написал пьесу «Свадьба» (переделка рассказа «Свадьба с генералом»).

Ноябрь. Повесть «Скучная история (Из записок старого человека)» напечатана в «Северном вестнике».

Н. К. Михайловский считал, что это «лучшее и значительнейшее из всего, что до сих пор написал Чехов». Л. Е. Оболенский (псевдоним – Созерцатель) находил, что центральная в повести проблема – проблема «общей идеи»: «…без веры, без руководящей идеи жить нельзя». Многие критики обвиняли Чехова в пессимизме, приписывая самому автору «задумчиво-меланхолическое настроение», хандру и апатию старого профессора.

Ноябрь – декабрь. Редактировал рукописи разных авторов, присылаемые из «Нового времени» – «гимнастика для ума».

27 декабря. Премьера пьесы «Леший» в частном театре М. М. Абрамовой (театр Общества русских драматических артистов).

В периодической печати – отрицательные рецензии.

Конец декабря. У Чехова возникло решение отправиться на остров Сахалин. Началась подготовка к поездке.

1890

Начало января. Уехал в Петербург – по делам, связанным с поездкой на Сахалин.

По мнению Чехова, каторгу «надо видеть, непременно видеть, изучить самому. В ней, может быть, одна из самых ужасных нелепостей, до которых мог додуматься человек со своими условными понятиями о жизни и правде».

11 января. На представлении драмы Л. Н. Толстого «Власть тьмы» в доме Приселковых (пьеса Толстого была запрещена к постановке на сцене): «Хорошо».

До 17 января. Читал литографированный оттиск «Крейцеровой сонаты» Л. Н. Толстого: «Я не скажу, чтобы это была вещь гениальная… но, по моему мнению, в массе всего того, что теперь пишется у нас и за границей, едва ли можно найти что-нибудь равносильное по важности замысла и красоте исполнения. Не говоря уж о художественных достоинствах, которые местами поразительны, спасибо повести за одно то, что она до крайности возбуждает мысль».

26 января. Московская газета «Новости дня» сообщала: «Сенсационная новость. А. П. Чехов предпринимает путешествие по Сибири с целью изучения быта каторжников. Прием совершенно новый у нас… Это первый из русских писателей, который едет в Сибирь и обратно».

9 марта. Собираясь на Сахалин, в письме А. С. Суворину, споря с ним, изложил мотивы поездки: «Нет, уверяю Вас, Сахалин нужен и интересен, и нужно пожалеть только, что туда еду я, а не кто-нибудь другой, более смыслящий в деле и более способный возбудить интерес в обществе».

17 марта. Закончил (переделал) пьесу «Леший» и отправил ее в «Северный вестник» (А. Н. Плещееву).

Конец марта. Вышел сборник «Хмурые люди», с посвящением П. И. Чайковскому (СПб., изд. А. С. Суворина; до 1899 года переиздавался 9 раз).

Н. К. Михайловский откликнулся на него в статье «Письма о разных разностях» («Русские ведомости», 18 апр.): «Нет, не «хмурых людей» надо бы поставить в заглавие всего этого сборника, а вот разве «холодную кровь»: г. Чехов с холодною кровью пописывает, а читатель с холодною кровью почитывает».

1 апреля. В газете «Новое время» – рассказ «Воры».

10 апреля. Прочитав в журнале «Русская мысль» (№ 3) анонимную статью (принадлежала Е. С. Щепотьевой), где он вместе с Ясинским названы «жрецами беспринципного писания», отправил письмо редактору В. М. Лаврову: «Беспринципным писателем, или, что одно и то же, прохвостом, я никогда не был… Обвинение Ваше – клевета…»

Путешествие на Сахалин

21 апреля. Отъезд на Сахалин.

Маршрут: до Ярославля – по железной дороге, до Перми – пароходом по Волге и Каме; затем на лошадях, в лодках, на пароходах – Екатеринбург, Тюмень, Ишим, Кратный Яр, Дубровин, Томск, Мариинск, Ачинск, Красноярск, Канск, Иркутск, станция Лиственичная на берегу Байкала, Верхнеудинск, Чита, Нерчинск, Сретенск, Амур, Благовещенск, Хабаровск, Николаевск, мыс Джаор, Татарский пролив, бухта Де-Кастри на Сахалине, Александровский пост.

Об этом путешествии по самой далекой российской дороге – через Урал, через всю Сибирь, через земли Дальнего Востока – близкие думали с тревогой. Знали о недавних легочных кровотечениях, о тяжелой неизлечимой болезни, – тысячеверстое бездорожье, одиночество, холод, плохая еда могли лишь усилить ее. Позднее А. Измайлов, первый серьезный биограф Чехова, писал: «Может быть, нельзя сказать, как думали многие, что именно за эту поездку он расплатился раннею смертью, но она, без сомнения, далась ему тяжело и явилась подробностью биографии безусловно неблагоприятною и едва ли нужною».

Смысл этого путешествия оставался неясным, и, как всегда бывает в подобных случаях, выдвигались – и выдвигаются в наши дни – разнообразные домыслы и догадки. Почему? Через всю Россию с тяжелой болезнью легких – зачем? Писали, например, что Сахалин был для Чехова «своего рода Италией», где он хотел довершить свое понимание русской жизни. Вспоминалась литературная традиция – «Письма русского путешественника» Карамзина, «Фрегат «Паллада» Гончарова, но ясно было, что и традиция у Чехова другая – ничего не было общего между Италией и Сахалином, где «все в дыму, как в аду», да и предшественники его отправлялись совсем в другую сторону – в иные страны, к иным островам…

Чехов не похож на обычного писателя, затворника и книгочея. Он был подвижен, легок на подъем. Страсть к путешествиям и странничеству была у него в крови; никогда ничего лишнего ни в одежде, ни в быту: все мое ношу с собой. Дорога, дорожные сюжеты, попутные впечатления, столь обычные в его творчестве, – все это появлялось в постоянном общении с великим российским пространством.

«Мы сгноили в тюрьмах миллионы людей, сгноили зря, без рассуждения, варварски, – писал Чехов А. С. Суворину 9 марта 1890 года, – мы гоняли людей по холоду в кандалах десятки тысяч верст…»

Этот путь он прошел и сам: в его записных книжках есть помета, объясняющая, зачем это было нужно. «Желание служить общему благу должно непременно быть потребностью души, условием личного счастья; если же оно проистекает не отсюда, а из теоретических или иных соображений, то оно не то».

«Я сам себя командирую, на собственный счет. На Сахалине много медведей и беглых, так что в случае, если мною пообедают господа звери или зарежет какой-нибудь бродяга, то прошу не поминать лихом» (5 марта).

«Итак, значит, дорогой мой, я уезжаю в среду или, самое большое, в четверг. До свиданья до декабря. Счастливо оставаться. Деньги я получил, большое Вам спасибо, хотя полторы тысячи много, не во что их положить, а на покупки в Японии у меня хватило бы денег, ибо я собрал достаточно.

У меня такое чувство, как будто я собираюсь на войну, хотя впереди не вижу никаких опасностей, кроме зубной боли, которая у меня непременно будет в дороге. Так как, если говорить о документах, я вооружен одним только паспортом и ничем другим, то возможны неприятные столкновения с предержащими властями, но это беда преходящая. Если мне чего-нибудь не покажут, то я просто напишу в своей книге, что мне не показали – и баста, а волноваться не буду. В случае утонутия или чего-нибудь вроде, имейте в виду, что все, что я имею и могу иметь в будущем, принадлежит сестре; она заплатит мои долги» (15 апреля).

По дороге вел дневник, а в Томске написал и отправил в Петербург первые очерки «По Сибири» (последующие – из Благовещенска). Ниже в выдержках приводятся письма, посылавшиеся по пути через Сибирь и земли Дальнего Востока.

«Друзья мои тунгусы! Кама прескучнейшая река… Звуки береговых гармоник кажутся унылыми, фигуры в рваных тулупах, стоящие неподвижно на встречных баржах, представляются застывшими от горя, которому нет конца…

В России все города одинаковы. Екатеринбург такой же точно, как Пермь или Тула. Похож и на Сумы, и на Гадяч. Колокола звонят великолепно, бархатно. Остановился я в Американской гостинице (очень недурной)…

Здешние люди внушают приезжему нечто вроде ужаса. Скуластые, лобастые, широкоплечие, с маленькими глазами, с громадными кулачищами. Родятся они на местных чугунолитейных заводах, и при рождении их присутствует не акушер, а механик. Входит в номер с самоваром или с графином и, того гляди, убьет. Я сторонюсь. Сегодня утром входит один такой – скуластый, лобастый, угрюмый, ростом под потолок, в плечах сажень, да еще к тому же в шубе.

Ну, думаю, этот непременно убьет. Оказалось, что это А. М. Симонов. Разговорились. Он служит членом в земской управе, директорствует на мельнице своего кузена, освещаемой электричеством, редактирует «Екатеринбургскую неделю», цензуруемую полицеймейстером бароном Таубе, женат, имеет двух детей, богатеет, толстеет, стареет и живет «основательно». Говорит, что скучать некогда. Советовал мне побывать в музее, на заводах, на приисках; я поблагодарил за совет. Пригласил он меня на завтра к вечеру чай пить; я пригласил его к себе обедать…

Сижу и жду ответа из Тюмени на свою телеграмму. Телеграфировал я так: «Тюмень. Пароходство Курбатова. Ответ уплачен. Уведомьте, когда идет пассажирский пароход «Томск» и т. д. От ответа зависит, поеду ли я на пароходе или же поскачу 1^1/2 тысячи верст на лошадях, по распутице.

Всю ночь здесь бьют в чугунные доски. На всех углах. Надо иметь чугунные головы, чтобы не сойти с ума от этих неумолкающих курантов. Сегодня попробовал сварить себе кофе: получилось матрасинское вино. Пил и только плечами пожимал» (29 апреля).

«Куда я попал? Где я? Кругом пустыня, тоска; виден голый, угрюмый берег Иртыша… Въезжаем в самое большое озеро; теперь уж охотно бы вернулся, да трудно… Едем по длинной, узкой полоске земли… Полоска кончается, и мы бултых! Потом опять полоска, опять бултых… Руки закоченели… А дикие утки точно смеются и огромными стаями носятся над головой… Темнеет… Ямщик молчит – растерялся… Но вот, наконец, выезжаем к последней полоске, отделяющей озера от Иртыша… Отлогий берег Иртыша на аршин выше уровня; он глинист, гол, изгрызен, склизок на вид… Мутная вода… Белые волны хлещут по глине, а сам Иртыш не ревет и не шумит, а издает какой-то странный звук, похожий на то, как будто под водой стучат по гробам… Тот берег – сплошная, безотрадная пустыня… Вам снился часто Божаровский омут; так мне теперь будет сниться Иртыш…

Но вот и паром. Надо переправляться на ту сторону. Выходит из избы мужик и, пожимаясь от дождя, говорит, что паромом плыть нельзя теперь, так как слишком ветрено… (Паромы здесь весельные.) Советует обождать тихой погоды…

И вот я сижу ночью в избе, стоящей в озере на самом берегу Иртыша, чувствую во всем теле промозглую сырость, а на душе одиночество, слушаю, как стучит по гробам мой Иртыш, как ревет ветер, и спрашиваю себя: где я? зачем я здесь?

В соседней комнате спят мужики-перевозчики и мой ямщик. Люди добрые. А будь они злые, меня можно было бы отлично ограбить и утопить в Иртыше. Изба – солистка на берегу, свидетелей нет…

Дорога до Томска в разбойничьем отношении совершенно безопасна. О грабежах не принято даже говорить. Даже краж у проезжающих не бывает; уходя в избу, можете оставлять вещи на дворе, и они все будут целы.

Но меня все-таки чуть было не убили. Представьте себе ночь перед рассветом… Я еду на тарантасике и думаю, думаю… Вдруг вижу, навстречу во весь дух несется почтовая тройка; мой конница едва успевает свернуть вправо, тройка мчится мимо, и я усматриваю в ней обратного ямщика… Вслед за ней несется другая тройка, тоже во весь дух; свернули мы вправо, она сворачивает влево; «сталкиваемся!» – мелькает у меня в голове… Одно мгновение – и раздается треск, лошади мешаются в черную массу, мой тарантас становится на дыбы, и я валюсь на землю, а на меня все мои чемоданы и узлы… Вскакиваю и вижу – несется третья тройка…

Должно быть, накануне за меня молилась мать. Если бы я спал или если бы третья тройка ехала тотчас же за второй, то я был бы изломан насмерть или изувечен. Оказалось, что передний ямщик погнал лошадей, а ямщики на второй и на третьей спали и нас не видели. После крушения глупейшее недоумение с обеих сторон, потом жестокая ругань… Сбруи разорваны, оглобли сломаны, дуги валяются на дороге… Ах, как ругаются ямщики! Ночью, в этой ругающейся, буйной орде я чувствую такое круглое одиночество, какого раньше никогда не знал…» (7 мая).

«Ехали мы к Байкалу по берегу Ангары, которая берет начало из Байкала и впадает в Енисей… Берега живописные. Горы и горы, на горах всплошную леса. Погода была чудная, тихая, солнечная, теплая; я ехал и чувствовал почему-то, что я необыкновенно здоров; мне было так хорошо, что и описать нельзя. Это, вероятно, после сиденья в Иркутске и оттого, что берег Ангары на Швейцарию похож. Что-то новое и оригинальное. Ехали по берегу, доехали до устья и повернули влево; тут уже берег Байкала, который в Сибири называется морем. Зеркало. Другого берега, конечно, не видно: 90 верст. Берега высокие, крутые, каменистые, лесистые; направо и налево видны мысы, которые вдаются в море вроде Аю-Дага или феодосийского Тохтабеля. Похоже на Крым. Станция Лиственичная расположена у самой воды и поразительно похожа на Ялту; будь дома белые, совсем была бы Ялта. Только на горах нет построек, так как горы слишком отвесны и строиться на них нельзя.

Заняли мы квартиру-сарайчик…» (13 июня).

«Здравствуйте, милые домочадцы! Наконец-таки я могу снять тяжелые, грязные сапоги, потертые штаны и лоснящуюся от пыли и пота синюю рубаху, могу умыться и одеться по-человечески. Я уж не в тарантасе сижу, а в каюте I класса амурского парохода «Ермак». Перемена такая произошла десятью днями раньше, и вот по какой причине. Я писал Вам из Лиственичной, что к байкальскому пароходу я опоздал, что придется ехать через Байкал не во вторник, а в пятницу и что успею я поэтому к амурскому пароходу только 30 июня. Но судьба капризна и часто устраивает фокусы, каких не ждешь. В четверг утром я пошел прогуляться по берегу Байкала; вижу – у одного из двух пароходишек дымится труба. Спрашиваю: куда идет пароход? Говорят, «за море», в Клюево; какой-то купец нанял, чтобы перевезти на тот берег свой обоз. Нам нужно тоже «за море» и на станцию Боярскую. Спрашиваю: сколько верст от Клюева до Боярской? Отвечают: 27. Бегу к спутникам и прошу их рискнуть поехать в Клюево. Говорю «рискнуть», потому что, поехав в Клюево, где нет ничего, кроме пристани и избушки сторожа, мы рисковали не найти лошадей, засидеться в Клюеве и опоздать к пятницкому пароходу, что для нас было бы пуще Игоревой смерти, так как пришлось бы ждать до вторника. Спутники согласились. Забрали мы свои пожитки, веселыми ногами зашагали к пароходу и тотчас же в буфет: ради Создателя супу! Полцарства за тарелку супу! Буфетик препоганенький, выстроенный по системе тесных ватерклозетов, но повар Григорий Иваныч, бывший воронежский дворовый, оказался на высоте своего призвания. Он накормил нас превосходно. Погода была тихая, солнечная. Вода на Байкале бирюзовая, прозрачнее, чем в Черном море. Говорят, что на глубоких местах дно за версту видно; да и сам я видел такие глубины со скалами и горами, утонувшими в бирюзе, что мороз драл по коже. Прогулка по Байкалу вышла чудная, во веки веков не забуду. Только вот что было нехорошо: ехали мы в III классе, а вся палуба была занята обозными лошадями, которые неистовствовали как бешеные. Эти лошади придавали поездке моей особый колорит: казалось, что я еду на разбойничьем пароходе. В Клюеве сторож взялся довезти наш багаж до станции; он ехал, а мы шли позади телеги пешком по живописнейшему берегу. Скотина Левитан, что не поехал со мной. Дорога лесная: направо лес, идущий на гору, налево лес, спускающийся вниз к Байкалу. Какие овраги, какие скалы! Тон у Байкала нежный, теплый. Было, кстати сказать, очень тепло. Пройдя 8 верст, дошли мы до Мысканской станции, где кяхтинский чиновник, проезжий, угостил нас превосходным чаем и где нам дали лошадей до Боярской. Итак, вместо пятницы мы уехали в четверг; мало того, мы на целые сутки вперед ушли от почты, которая забирает обыкновенно на станциях всех лошадей. Стали мы гнать в хвост и гриву, питая слабую надежду, что к 20-му попадем в Сретенск. О том, как я ехал по берегу Селенги и потом через Забайкалье, расскажу при свидании, а теперь скажу только, что Селенга – сплошная красота, а в Забайкалье я находил все, что хотел: и Кавказ, и долину Псла, и Звенигородский уезд, и Дон. Днем скачешь по Кавказу, ночью по Донской степи, а утром очнешься от дремоты, глядь, уж Полтавская губерния – и так всю тысячу верст. Верхнеудинск миленький городок, Чита плохой, вроде Сум. О сне и об обедах, конечно, некогда было и думать. Скачешь, меняешь на станциях лошадей и думаешь только о том, что на следующей станции могут не дать лошадей и задержат на 5–6 часов. Делали в сутки 200 верст – больше летом нельзя сделать. Обалдели. Жарища к тому же страшенная, а ночью холод, так что нужно было мне сверх суконного пальто надевать кожаное; одну ночь ехал даже в полушубке. Ну-с, ехали, ехали и сегодня утром прибыли в Сретенск, ровно за час до отхода парохода, заплативши ямщикам на двух последних станциях по рублю на чай.

Итак, конно-лошадиное странствие мое кончилось. Продолжалось оно 2 месяца (выехал я 21 апреля). Если исключить время, потраченное на железные дороги и пароходы, 3 дня, проведенные в Екатеринбурге, неделю в Томске, день в Красноярске, неделю в Иркутске, два дня у Байкала и дни, потраченные на ожидание лодок во время разлива, то можно судить о быстроте моей езды. Проехал я благополучно, как дай Бог всякому. Я ни разу не был болен и из массы вещей, которые при мне, потерял только перочинный нож, ремень от чемодана и баночку с карболовой мазью. Деньги целы. Проехать так тысячи верст редко кому удается» (20 июня).

«Я писал уже Вам, что мы сидим на мели. У Усть-Стрелки, где Шилка сливается с Аргунью (зри карту), пароход, сидящий в воде 2 1/2 фута, налетел на камень, сделал несколько пробоин и, набрав в трюм воды, сел на дно. Стали выкачивать воду и класть латки; голый матрос лезет в трюм, стоит по шею в воде и нащупывает пятками дыры; всякую дыру покрывают изнутри сукном, вымазанным в сале, кладут сверху доску и ставят на последней подпорку, которая, подобно колонне, упирается в потолок, – вот и починка. Выкачивали с 5 часов вечера до ночи, но вода все не убывала; пришлось отложить работу до утра… Сегодня продолжаем починяться. Обещает капитан, что пойдем после обеда, но обещает лениво, глядя куда-то в сторону, – очевидно, врет. Не спешим. Когда я спросил одного пассажира, когда же мы наконец пойдем дальше, то он спросил:

– А разве вам здесь плохо?

И то правда. Почему не стоять, коли не скучно?..

Какие странные разговоры! Только и говорят о золоте, о приисках, о добровольном флоте, об Японии. В Покровской всякий мужик и даже поп добывают золото. Этим же занимаются и поселенцы, которые богатеют здесь так же быстро, как и беднеют. Есть чуйки, которые не пьют ничего, кроме шампанского, и в кабак ходят не иначе, как только по кумачу, который расстилается от избы вплоть до кабака…

Амур чрезвычайно интересный край. До чертиков оригинален. Жизнь тут кипит такая, о какой в Европе и понятия не имеют. Она, т. е. эта жизнь, напоминает мне рассказы из американской жизни. Берега до такой степени дики, оригинальны и роскошны, что хочется навеки остаться тут жить. Последние строчки пишу уж 25 июня. Пароход дрожит и мешает писать. Опять плывем. Проплыл я уже по Амуру 1000 верст и видел миллион роскошнейших пейзажей; голова кружится от восторга. Видел я такой утес, что если бы у подножия его Кундасова вздумала окисляться, то она бы умерла от удовольствия, и если бы мы с Софьей Петровной Кувшинниковой во главе устроили здесь пикник, то могли бы сказать друг другу: умри, Денис, лучше не напишешь. Удивительная природа. А как жарко! Какие теплые ночи! Утром бывает туман, но теплый.

Я осматриваю берега в бинокль и вижу чертову пропасть уток, гусей, гагар, цапель и всяких бестий с длинными носами. Вот бы где дачу нанять!

Вчера в местечке Рейнове пригласил меня к больной жене некий золотопромышленник. Когда я уходил от него, он сунул мне в руку пачку ассигнаций. Мне стало стыдно, я начал отказываться и сунул деньги назад, говоря, что я сам очень богат; разговаривали долго, убеждая друг друга, и все-таки в конце концов у меня в руке осталось 15 рублей. Вчера же в моей каюте обедал золотопромышленник с лицом Пети Полеваева; за обедом он вместо воды пил шампанское и угощал им нас.

Деревни здесь такие же, как на Дону; разница есть в постройках, но не важная. Жители не исполняют постов и едят мясо даже в Страстную неделю; девки курят папиросы, а старухи трубки – это так принято. Странно бывает видеть мужи́чек с папиросами. А какой либерализм! Ах, какой либерализм!

На пароходе воздух накаляется докрасна от разговоров. Здесь не боятся говорить громко. Арестовывать здесь некому и ссылать некуда, либеральничай сколько влезет. Народ все больше независимый, самостоятельный и с логикой. Если случается какое-нибудь недоразумение в Усть-Каре, где работают каторжные (между ними много политических, которые не работают), то возмущается весь Амур. Доносы не приняты. Бежавший политический свободно может проехать на пароходе до океана, не боясь, что его выдаст капитан. Это объясняется отчасти и полным равнодушием ко всему, что творится в России. Каждый говорит: какое мне дело?» (23–26 июня).

«Здравствуйте, драгоценный мой! Амур очень хорошая река; я получил от него больше, чем мог ожидать, и давно уже хотел поделиться с Вами своими восторгами, но канальский пароход дрожал все семь дней и мешал писать. К тому же еще описывать такие красоты, как амурские берега, я совсем не умею; пасую перед ними и признаю себя нищим. Ну как их опишешь? Представьте себе Сурамский перевал, который заставили быть берегом реки, – вот Вам и Амур. Скалы, утесы, леса, тысячи уток, цапель и всяких носатых каналий, и сплошная пустыня. Налево русский берег, направо китайский. Хочу – на Россию гляжу, хочу – на Китай. Китай так же пустынен и дик, как и Россия: села и сторожевые избушки попадаются редко. В голове у меня все перепуталось и обратилось в порошок; и немудрено, Ваше превосходительство! Проплыл я по Амуру больше тысячи верст и видел миллионы пейзажей, а ведь до Амура были Байкал, Забайкалье… Право, столько видел богатства и столько получил наслаждений, что и помереть теперь не страшно…

Я в Амур влюблен; охотно бы пожил на нем года два. И красиво, и просторно, и свободно, и тепло. Швейцария и Франция никогда не знали такой свободы. Последний ссыльный дышит на Амуре легче, чем самый первый генерал в России. Если бы Вы тут пожили, то написали бы очень много хорошего и увлекли бы публику, а я не умею.

Китайцы начинают встречаться с Иркутска, а здесь их больше, чем мух. Это добродушнейший народ…

С Благовещенска начинаются японцы или, вернее, японки. Это маленькие брюнетки с большой мудреной прической, с красивым туловищем и, как мне показалось, с короткими бедрами. Одеваются красиво. В языке их преобладает звук «тц»…

Когда я одного китайца позвал в буфет, чтобы угостить его водкой, то он, прежде чем выпить, протягивал рюмку мне, буфетчику, лакеям и говорил: кусай! Это китайские церемонии. Пил он не сразу, как мы, а глоточками, закусывая после каждого глотка, и потом, чтобы поблагодарить меня, дал мне несколько китайских монет. Ужасно вежливый народ. Одеваются бедно, но красиво, едят вкусно, с церемониями.

Китайцы возьмут у нас Амур – это несомненно. Сами они не возьмут, но им отдадут его другие, например англичане, которые в Китае губернаторствуют и крепости строят. По Амуру живет очень насмешливый народ; все смеются, что Россия хлопочет о Болгарии, которая гроша медного не стоит, и совсем забыла об Амуре. Нерасчетливо и неумно. Впрочем, о политике после, при свидании.

Вы телеграфируете, чтобы я возвращался через Америку. Я и сам об этом думал. Но пугают, что это дорого обойдется. Перевод денег можно устраивать не только в Нью-Йорк, но и во Владивосток, через Иркутск, Сибирский банк, где меня принимали ужасно любезно. Деньги у меня еще не вышли, хотя я трачу безбожно. На коляске я потерпел больше 160 рублей убытку, и спутники мои, поручики, взяли у меня больше ста рублей. Но едва ли все-таки понадобится перевод. Если будет нужда, то обращусь к Вам своевременно.

Я совершенно здоров. Судите сами, ведь уж больше двух месяцев я пребываю день и ночь под открытым небом. А сколько гимнастики!» (27 июня).

11 июля – 13 октября. На Сахалине. Осматривал тюрьмы, знакомился (заполнял статистические карты) с каждым находившимся на острове, оказывал посильную помощь.

«Здравствуйте! Плыву по Татарскому проливу из Северного Сахалина в Южный. Пишу и не знаю, когда это письмо дойдет до Вас. Я здоров, хотя со всех сторон глядит на меня зелеными глазами холера, которая устроила мне ловушку. Во Владивостоке, Японии, Шанхае, Чифу, Суэце и, кажется, даже на Луне – всюду холера, везде карантины и страх. На Сахалине ждут холеру и держат суда в карантине. Одним словом, дело табак. Во Владивостоке мрут европейцы, умерла, между прочим, одна генеральша.

Прожил я на Сев. Сахалине ровно два месяца. Принят я был местной администрацией чрезвычайно любезно, хотя Галкин не писал обо мне ни слова. Ни Галкин, ни баронесса Выхухоль, ни другие гении, к которым я имел глупость обращаться за помощью, никакой помощи мне не оказали; пришлось действовать на собственный страх.

Сахалинский генерал Кононович интеллигентный и порядочный человек. Мы скоро спелись, и все обошлось благополучно. Я привезу с собою кое-какие бумаги, из которых Вы увидите, что условия, в которые я был поставлен с самого начала, были благоприятнейшими. Я видел все; стало быть, вопрос теперь не в том, что я видел, а как видел.

Не знаю, что у меня выйдет, но сделано мною немало. Хватило бы на три диссертации. Я вставал каждый день в 5 часов утра, ложился поздно и все дни был в сильном напряжении от мысли, что мною многое еще не сделано, а теперь, когда уже я покончил с каторгою, у меня такое чувство, как будто я видел все, но слона-то и не приметил.

Кстати сказать, я имел терпение сделать перепись всего сахалинского населении. Я объездил все поселения, заходил во все избы и говорил с каждым; употреблял я при переписи карточную систему, и мною уже записано около десяти тысяч человек каторжных и поселенцев. Другими словами, на Сахалине нет ни одного каторжного или поселенца, который не разговаривал бы со мной. Особенно удалась мне перепись детей, на которую я возлагаю немало надежд.

У Ландсберга я обедал, у бывшей баронессы Гембрук сидел в кухне… Был у всех знаменитостей. Присутствовал при наказании плетьми, после чего ночи три-четыре мне снились палач и отвратительная кобыла. Беседовал с прикованными к тачкам. Когда однажды в руднике я пил чай, бывший петербургский купец Бородавкин, присланный сюда за поджог, вынул из кармана чайную ложку и подал ее мне, а в итоге я расстроил себе нервы и дал себе слово больше на Сахалин не ездить.

Написал бы Вам больше, но в каюте сидит барыня, неугомонно хохочущая и болтающая. Нет сил писать. Хохочет и трещит она со вчерашнего вечера.

Это письмо пойдет через Америку, а я поеду, дожно быть, не через Америку. Все говорят, что американский путь дороже и скучнее.

Завтра я буду видеть издали Японию, остров Матсмай. Теперь 12-й час ночи. На море темно, дует ветер. Не пойму, как это пароход может ходить и ориентироваться, когда зги не видно, да еще в таких диких, мало известных водах, как Татарский пролив.

Когда вспоминаю, что меня отделяет от мира 10 тысяч верст, мною овладевает апатия. Кажется, что приеду домой через сто лет» (11 сентября).

За три с небольшим месяца Чехов обошел все сахалинские тюрьмы и поселения за исключением нескольких камер, где отбывали срок политические – к ним писателя не пустили. Можно сказать, что он был лично знаком с каждым русским каторжником, он видел даже легендарную Соньку Золотую Ручку.

13 октября – 2 декабря. Возвращение морем – из Владивостока, через Гонконг, Сингапур, Коломбо, Индийский океан, Суэцкий пролив, Константинополь в Одессу.

9 декабря. Прибыл в Москву. В письме к А. С. Суворину рассказал о пребывании на Сахалине:

«Здравствуйте, мой драгоценный! Ура! Ну вот наконец я опять сижу у себя за столом, молюсь своим линяющим пенатам и пишу к Вам. У меня теперь такое хорошее чувство, как будто я совсем не уезжал из дому. Здоров и благополучен до мозга костей. Вот Вам кратчайший отчет. Пробыл я на Сахалине не 2 месяца, как напечатано у Вас, а 3 плюс 2 дня. Работа у меня была напряженная; я сделал полную и подробную перепись всего сахалинского населения и видел все, кроме смертной казни. Когда мы увидимся, я покажу Вам целый сундук всякой каторжной всячины, которая, как сырой материал, стоит чрезвычайно дорого. Знаю я теперь очень многое, чувство же привез я с собою нехорошее. Пока я жил на Сахалине, моя утроба испытывала только некоторую горечь, как от прогорклого масла, теперь же, по воспоминаниям, Сахалин представляется мне целым адом. Два месяца я работал напряженно, не щадя живота, в третьем же месяце стал изнемогать от помянутой горечи, скуки и от мысли, что из Владивостока на Сахалин идет холера и что я таким образом рискую прозимовать на каторге. Но, слава Небесам, холера прекратилась, и 13 октября пароход увез меня из Сахалина. Был я во Владивостоке. О Приморской области и вообще о нашем восточном побережье с его флотами, задачами и тихоокеанскими мечтаниями скажу только одно: вопиющая бедность! Бедность, невежество и ничтожество, могущие довести до отчаяния. Один честный человек на 99 воров, оскверняющих русское имя… Японию мы миновали, ибо в ней холера; посему я не купил Вам ничего японского, и 500 рублей, выданные мне на покупки, истратил на собственные нужды, за что Вы по закону имеете право сослать меня в Сибирь на поселение. Первым заграничным портом на пути моем был Гонг-Конг. Бухта чудная, движение на море такое, какого я никогда не видел даже на картинках…

Когда вышли из Гонг-Конга, нас начало качать. Пароход был пустой и делал размахи в 38 градусов, так что мы боялись, что он опрокинется. Морской болезни я не подвержен – это открытие меня приятно поразило. По пути к Сингапуру бросили в море двух покойников. Когда глядишь, как мертвый человек, завороченный в парусину, летит, кувыркаясь, в воду и когда вспоминаешь, что до дна несколько верст, то становится страшно и почему-то начинает казаться, что сам умрешь и будешь брошен в море. Заболел у нас рогатый скот. По приговору доктора Щербака и Вашего покорнейшего слуги скот убили и бросили в море.

Сингапур я плохо помню, так как, когда я объезжал его, мне почему-то было грустно; я чуть не плакал. Затем следует Цейлон – место, где был рай. Здесь в раю я сделал больше 100 верст по железной дороге и по самое горло насытился пальмовыми лесами и бронзовыми женщинами… От Цейлона безостановочно плыли 13 суток и обалдели от скуки. Жару выношу я хорошо. Красное море уныло; глядя на Синай, я умилялся.

Хорош Божий свет. Одно только не хорошо: мы. Как мало в нас справедливости и смирения, как дурно понимаем мы патриотизм! Пьяный, истасканный забулдыга муж любит свою жену и детей, но что толку от этой любви? Мы, говорят в газетах, любим нашу великую родину, но в чем выражается эта любовь? Вместо знаний – нахальство и самомнение паче меры, вместо труда – лень и свинство, справедливости нет, понятие о чести не идет дальше «чести мундира», мундира, который служит обыденным украшением наших скамей для подсудимых. Работать надо, а все остальное к черту. Главное – надо быть справедливым, а остальное все приложится».

23 декабря. Послал в «Новое время» рассказ «Гусев», начатый на Цейлоне (напечатан 25 декабря).

1891

8—29 января. В Петербурге.

«Делаю визиты и видаюсь с знакомыми. Приходится говорить про Сахалин и Индию».

Встреча с известным судебным деятелем А. Ф. Кони. Чехов высказал свои мысли о том, как улучшить положение сахалинских детей.

Февраль – март. Вернувшись в Москву, собрал и отправил на Сахалин книги, школьные программы (7 ящиков книг – 2200 экз.).

Подготовил новое издание «Пестрых рассказов», вернулся к повести «Дуэль».

Первая поездка за границу

17 марта. Отъезд за границу (вместе с А. С. Сувориным).

Посетил Вену, Венецию, Болонью, Флоренцию, Рим, Неаполь, Помпею, Ниццу, Монте-Карло, Париж.

По возвращении в Россию пронесся слух, что в Европе он чувствовал себя неуютно, что даже Италия ему не понравилась, и это привело его в изумление: «Кто оповестил всю вселенную о том, что будто заграница мне не понравилась? Господи ты Боже мой, никому я ни одним словом не заикнулся об этом… Что же я должен был делать? Реветь от восторга? Бить стекла? Обниматься с французами?» (27 мая 1891 г.).

Между тем виноват-то, по-видимому, был он сам. О европейской жизни он писал воодушевленно, улицы Вены, дворцы, храмы, статуи, живопись Венеции, Флоренции, Рима приводили его в восторг, и все это отразилось в письмах. Но время шло, менялась погода, менялось настроение; оказывалось, что Россия далеко не во всем уступает Европе. Чехов начинал скучать, томился без работы и однажды написал: «Рим похож на Харьков, а Неаполь грязен». Тайною эти слова не остались, и отсюда-то все и проистекло. К восторженным письмам из Европы привыкли: раз уж оказался человек в Италии, то, естественно, пришел в изумление и восторг, а вот «Рим похож на Харьков» – это было большой новостью, это запомнилось и пошло из уст в уста; стали говорить, что Европа Чехову не понравилась…

«Ах, друзья мои тунгусы, если бы вы знали, как хороша Вена! Ее нельзя сравнить ни с одним из тех городов, какие я видел в своей жизни. Улицы широкие, изящно вымощенные, масса бульваров и скверов, дома все 6– и 7-этажные, а магазины – это не магазины, а сплошное головокружение, мечта! Одних галстухов в окнах миллиарды! Какие изумительные вещи из бронзы, фарфора, кожи! Церкви громадные, но они не давят своею громадою, а ласкают глаза, потому что кажется, что они сотканы из кружев. Особенно хороши собор Св. Стефана и Votiv-Kirche. Это не постройки, а печенья к чаю. Великолепны парламент, дума, университет… все великолепно, и я только вчера и сегодня как следует понял, что архитектура в самом деле искусство. И здесь это искусство попадается не кусочками, как у нас, а тянется полосами в несколько верст. Много памятников. В каждом переулке непременно книжный магазин. На окнах книжных магазинов попадаются и русские книги, но увы! это сочинения не Альбова, не Баранцевича и не Чехова, а всяких анонимов, пишущих и печатающих за границей. Видел я «Ренана», «Тайны Зимнего дворца» и т. п. Странно, что здесь можно все читать и говорить, о чем хочешь» (20 марта).

«Я теперь в Венеции, куда приехал третьего дня из Вены. Одно могу сказать: замечательнее Венеции я в своей жизни городов не видел. Это сплошное очарование, блеск, радость жизни. Вместо улиц и переулков каналы, вместо извозчиков гондолы, архитектура изумительная, и нет того местечка, которое не возбуждало бы исторического или художественного интереса. Плывешь в гондоле и видишь дворцы дожей, дом, где жила Дездемона, дома знаменитых художников, храмы… А в храмах скульптура и живопись, какие нам и во сне не снились. Одним словом, очарование.

Весь день от утра до вечера я сижу в гондоле и плаваю по улицам или же брожу по знаменитой площади Святого Марка. Площадь гладка и чиста, как паркет. Здесь собор Святого Марка – нечто такое, что описать нельзя, Дворец дожей и такие здания, по которым я чувствую подобно тому, как по нотам поют, чувствую изумительную красоту и наслаждаюсь.

А вечер! Боже ты мой Господи! Вечером с непривычки можно умереть. Едешь ты на гондоле… Тепло, тихо, звезды… Лошадей в Венеции нет, и потому тишина здесь, как в поле. Вокруг снуют гондолы… Вот плывет гондола, увешанная фонариками. В ней сидят контрабас, скрипки, гитара, мандолина и корнет-а-пистон, две-три барыни, несколько мужчин – и ты слышишь пение и музыку. Поют из опер. Какие голоса! Проехал немного, а там опять лодка с певцами, а там опять, и до самой полночи в воздухе стоит смесь теноров, скрипок и всяких за душу берущих звуков.

Мережковский, которого я встретил здесь, с ума сошел от восторга. Русскому человеку, бедному и приниженному, здесь, в мире красоты, богатства и свободы, не трудно сойти с ума. Хочется здесь навеки остаться, а когда стоишь в церкви и слушаешь орган, то хочется принять католичество.

Великолепны усыпальницы Кановы и Тициана. Здесь великих художников хоронят, как королей, в церквах; здесь не презирают искусства, как у нас: церкви дают приют статуям и картинам, как бы голы они ни были.

Во Дворце дожей есть картина, на которой изображено около 10 тысяч человеческих фигур.

Сегодня воскресенье. На площади Марка будет играть музыка» (24 марта).

«Дорогой дядя, шлю Вам привет из прекрасной Венеции и вместе с ним посылаю изображение церкви Св. Марка. Эта церковь так же стара, как Венеция, и красива так же, как она. Фотография не может передать всей красоты ее. К сожалению, она дурно раскрашена.

Три мачты, стоящие перед церковью, высоки; они сделаны из бронзы; на них когда-то выкидывались флаги Венецианской республики, теперь же по воскресеньям развеваются громадные итальянские флаги. Над главными дверями четыре коня из бронзы больше, чем в натуральную величину. Множество скульптурных украшений самой высокой стоимости. Весь храм до такой степени великолепен, что оценить его на деньги невозможно; он выше всякой цены, и местные горожане говорят, что их город не имеет смысла без этого храма и если бы, положим, неприятели захотели уничтожить город, то для этого достаточно было бы только разрушить один храм.

Венеция, как Вам известно, знаменита тем, что здесь вместо мостовых вода и вода, вместо извозчиков гондолы. Здесь нет ни одной лошади.

Кроме церкви Св. Марка, есть еще много великолепных церквей, поражающих своим богатством. Замечательно, что все здешние статуи и картины не имеют цены; оценка их вне человеческой власти, и потому понятно, почему, например, из-за бронзовых коней или картины Веронеза ссорились целые государства. И понятно также, почему здесь знаменитым художникам воздают такую же честь, как королям; их погребают в храмах, как королей, и украшают их могилы такими памятниками, что голова кружится от восторга. Например, в одной из знаменитейших церквей у усыпальницы скульптора Кановы лежит просто чудо: лев положил голову на протянутые передние лапы, и у него такое грустное, печальное, человеческое выражение, какого нельзя передать на словах» (25 марта).

«Лупит во всю ивановскую дождь. Venezia bella[5] перестала быть bella. От воды веет унылой скукой, и хочется поскорее бежать туда, где солнце…

Видел я Мадонну Тициана. Очень хороша. Но жаль, что здесь отличные картины густо перемешаны с ничтожными произведениями, которые сохраняются, а не выбрасываются только из духа консерватизма, присущего таким рутинерам, как гг. люди. Есть много картин, долговечность которых положительно непонятна.

Дом, где жила Дездемона, отдается внаймы» (26 марта).

«Я во Флоренции. Замучился, бегаючи по музеям и церквам. Видел Венеру Медичейскую и нахожу, что если бы ее одели в современное платье, то она вышла бы безобразна, особенно в талии. Я здоров. Небо пасмурно, а Италия без солнца, это все равно что лицо под маской…

Хорош памятник Данте» (29 марта).

«Римский Папа поручил мне поздравить Вас с ангелом и пожелать Вам столько же денег, сколько у него комнат. А у него одиннадцать тысяч комнат! Шатаясь по Ватикану, я зачах от утомления, а когда вернулся домой, то мне казалось, что мои ноги сделаны из ваты.

Я обедаю за table d’hфte’oм. Можете себе представить, против меня сидят две голландочки: одна похожа на пушкинскую Татьяну, а другая на сестру ее Ольгу. Я смотрю на обеих в продолжение всего обеда и воображаю чистенький беленький домик с башенкой, отличное масло, превосходный голландский сыр, голландские сельди, благообразного пастора, степенного учителя… и хочется мне жениться на голландочке, и хочется, чтобы меня вместе с нею нарисовали на подносе около чистенького домика» (1 апреля).

«Путешествие очень дешево. Можно съездить в Италию, имея только 400 руб., и вернуться домой с покупками. Если бы я путешествовал один или, положим, с Иваном, то привез бы домой убеждение, что в Италию съездить гораздо дешевле, чем на Кавказ. Но, увы, я с Сувориным… В Венеции мы жили в лучшем отеле, как дожи, здесь, в Риме, живем, как кардиналы, потому что занимаем Salon в бывшем дворце кардинала Конти, а ныне в отеле» Minerva«; две больших гостиных, люстры, ковры, камины и всякая ненужная чепуха, стоящая нам 40 франков в сутки.

От хождения болит спина и горят подошвы. Ужас, сколько ходим!

Мне странно, что Левитану не понравилась Италия. Это очаровательная страна. Если бы я был одиноким художником и имел деньги, то жил бы здесь зимою. Ведь Италия, не говоря уж о природе ее и тепле, единственная страна, где убеждаешься, что искусство в самом деле есть царь всего, а такое убеждение дает бодрость» (1 апреля).

«Вчера я был в Помпее и осматривал ее. Это, как вам известно, римский город, засыпанный в 79 году по Рождеству Христову лавою и пеплом Везувия. Я ходил по улицам сего города и видел дома, храмы, театры, площади… Видел и изумлялся уменью римлян сочетать простоту с удобством и красотою…

Что за мученье взбираться на Везувий! Пепел, горы лавы, застывшие волны расплавленных минералов, кочки и всякая пакость. Делаешь шаг вперед – и полшага назад, подошвам больно, груди тяжело… Идешь, идешь, идешь, а до вершины все еще далеко. Думаешь: не вернуться ли? Но вернуться совестно, на смех поднимут. Восшествие началось в 2 1/2 часа и кончилась в 6. Кратер Везувия имеет несколько сажен в диаметре. Я стоял на краю его и смотрел вниз, как в чашку. Почва кругом, покрытая налетом серы, сильно дымит. Из кратера валит белый вонючий дым, летят брызги и раскаленные камни, а под дымом лежит и храпит сатана. Шум довольно смешанный: тут слышится и прибой волн, и гром небесный, и стук рельсов, и падение досок. Очень страшно, и притом хочется прыгнуть вниз, в самое жерло. Я теперь верю в ад. Лава имеет до такой степени высокую температуру, что в ней плавится медная монета» (7 апреля).

«Заграничные вагоны и железнодорожные порядки хуже русских. У нас вагоны удобнее, а люди благодушнее. Здесь на станциях нет буфетов» (12 апреля).

«Около казино с рулеткой есть другая рулетка – это рестораны. Дерут здесь страшно и кормят великолепно. Что ни порция, то целая композиция, перед которой в благоговении нужно преклонять колена, но отнюдь не осмеливаться есть ее. Всякий кусочек изобильно уснащен артишоками, трюфелями, всякими соловьиными языками… И, Боже ты мой Господи, до какой степени презренна и мерзка эта жизнь с ее артишоками, пальмами, запахом померанцев! Я люблю роскошь и богатство, но здешняя рулеточная роскошь производит на меня впечатление роскошного ватерклозета. В воздухе висит что-то такое, что, вы чувствуете, оскорбляет вашу порядочность, опошляет природу, шум моря, луну…

Из всех мест, в каких я был доселе, самое светлое воспоминание оставила во мне Венеция. Рим похож в общем на Харьков, а Неаполь грязен. Море же не прельщает меня, так как оно надоело мне еще в ноябре и декабре. Черт знает что, оказывается, что я непрерывно путешествую целый год. Не успел вернуться из Сахалина, как уехал в Питер, а потом опять в Питер и в Италию…» (15 апреля).

«Приехал я в Париж в пятницу утром и тотчас же поехал на выставку. Да, Эйфелева башня очень, очень высока. Остальные выставочные постройки я видел только снаружи, так как внутри находилась кавалерия, приготовленная на случай беспорядков. В пятницу ожидались волнения. Народ толпами ходил по улицам, кричал, свистал, волновался, а полицейские разгоняли его. Чтобы разогнать большую толпу, здесь достаточно десятка полицейских. Полицейские делают дружный натиск, и толпа бежит, как сумасшедшая. В один из натисков и я сподобился: полицейский схватил меня за лопатку и стал толкать вперед себя.

Масса движения. Улицы роятся и кипят. Что ни улица, то Терек бурный. Шум, гвалт. Тротуары заняты столиками, за столиками – французы, которые на улице чувствуют себя, как дома. Превосходный народ. Впрочем, Парижа не опишешь, отложу его описание до моего приезда…

Был на картинной выставке (Salon) и половины не видел благодаря близорукости. Кстати сказать, русские художники гораздо серьезнее французских. В сравнении со здешними пейзажистами, которых я видел вчера, Левитан король» (21 апреля).

2 мая. Возвращение в Москву. Найдя дома письмо И. И. Горбунова-Посадова, согласился дать для издания в «Посреднике» (книги для народного чтения) рассказ «Ванька».

3 мая. Отъезд с семьей на лето в Алексин Тульской губернии.

18 мая. Переехал с нанятой дачи в имение Е. Д. Былим-Колосовского Богимово, на берегу Оки.

Лето. Работа над книгой «Остров Сахалин», повестью «Дуэль» и рассказами. Писал «от утра до вечера и во сне».

25 июня. В газете «Новое время» – рассказ «Бабы».

14 августа. По просьбе чешского переводчика А. Врзала Чехов написал автобиографию (для издания «Русская литература XIX века»):

«Родился я в 1860 году, в городе Таганроге (на берегу Азовского моря). Дед мой был малоросс, крепостной; до освобождения крестьян он выкупил на волю всю свою семью, в том числе и моего отца. Отец занимался торговлей.

Образование я получил в Таганрогской гимназии, потом в Московском университете по медицинскому факультету, откуда был выпущен со степенью врача. Литературою стал я заниматься в 1879 году. Работал я в очень многих повременных изданиях, печатая по преимуществу небольшие рассказы, которые с течением времени и послужили материалом для сборников: «Пестрые рассказы», «В сумерках», «Рассказы», «Хмурые люди». Писал я и пьесы, которые ставил на казенных и частных сценах.

В 1888 году императорская Академия наук присудила мне Пушкинскую премию.

В 1890 году я совершил путешествие через Сибирь на остров Сахалин для знакомства с каторжными работами и ссыльной колонией».

Сентябрь. В Москве работал над «Рассказом неизвестного человека» (в то время назывался «Рассказ моего пациента»).

Октябрь. Вышло из печати второе, сильно измененное сравнительно с первым, издание «Пестрых рассказов» (СПб., тип. А. С. Суворина; до 1899 года сборник переиздавался 12 раз).

Конец октября. Перечитывал «Войну и мир» Л. Н. Толстого: «Читаешь с таким любопытством и с таким наивным удивлением, как будто раньше не читал. Замечательно хорошо. Только не люблю тех мест, где Наполеон».

Октябрь – ноябрь. В одиннадцати номерах «Нового времени» напечатана повесть «Дуэль». (В конце декабря вышла отдельным изданием.)

Намерен купить усадьбу, чтобы быть свободным «от всяких денежно-приходо-расходных соображений»: «Буду тогда работать и читать, читать…» Уехать из Москвы необходимо и для здоровья.

Конец ноября. Написал рассказ «Великий человек» («Попрыгунья») и отправил его в журнал «Север» (напечатан в № 1 и 2 за 1892 год).

Декабрь. Помощь голодающим крестьянам Нижегородской губернии: сбор денег, покупка лошадей, корма для них и пр. (вместе с приятелем Е. П. Егоровым).

1892

Начало января. В журнале «Северный вестник» – рассказ Чехова «Жена» (о голоде), в журнале «Север» – «Попрыгунья».

Находясь в Петербурге, встречался с писательницей Л. А. Авиловой, познакомился с украинской артисткой М. К. Заньковецкой, писателем-этнографом С. В. Максимовым.

Январь. Поездка в Нижегородскую губернию для организации помощи голодающим крестьянам. Простудившись там, вернулся в Москву больным.

Начало февраля. Уехал с А. С. Сувориным в Воронежскую губернию – по делам помощи голодающим.

Состоялась покупка имения художника Н. П. Сорохтина в Мелихове Серпуховского уезда Тульской губернии в 13 верстах от станции Лопасня.

Конец февраля. Отдельное издание рассказа «Каштанка» с иллюстрациями С. С. Соломко (не нравились Чехову).

Мелихово

1 марта. Семья переехала из Москвы в Мелихово.

4 марта. Чехов уехал в Мелихово.

Март – май. Работа над повестью «Палата № 6» и книгой «Остров Сахалин». Написал также юморески для «Осколков».

7 апреля. В «Петербургской газете» – рассказ «После театра» (под заглавием «Радость»).

Май – июнь. Сокращал роман А. Дюма «Граф МонтеКристо» для издания у А. С. Суворина (издание не состоялось; чеховская работа неизвестна).

«Первая часть, пока граф не богат, очень интересна и сделана хорошо, вторая же, за малыми исключениями, невыносима, ибо в ней Монте-Кристо делает и говорит одни только высокопарные глупости. Но роман в общем эффектен».

9 мая. В журнале «Всемирная иллюстрация» – рассказ «В ссылке».

Июнь. В Мелихове гостит Л. С. Мизинова (Лика).

23 июня. В. M. Лавров просит Чехова дать рассказ в «Русскую мысль», забыть печальное недоразумение двухлетней давности: «Редактируемый мною журнал всегда с величайшим сочувствием следил за Вашею литературного деятельностью…»

Июль. В «Книжках «Недели» – рассказ «Соседи».

Согласился принять участие в борьбе с эпидемией холеры – безвозмездно, как и вся врачебная деятельность в Мелихове.

В Мелихове открыт врачебный пункт. Чехов, став обязательным членом уездного санитарного совета, присутствовал на заседаниях, разъезжал по деревням и фабрикам.

«Летом трудненько жилось, но теперь мне кажется, что ни одно лето я не проводил так хорошо, как это. Несмотря на холерную сумятицу и безденежье, державшее меня в лапах до осени, мне нравилось и хотелось жить. Сколько я деревьев посадил!»

«С августа по 15 октября я записал у себя на карточках 500 больных; в общем принял, вероятно, не менее тысячи».

Октябрь. Отдал в «Русскую мысль» «Рассказ неизвестного человека» и «Палату № 6».

Начало ноября. Вышел № 11 «Русской мысли» с повестью «Палата № 6».

Л. Н. Толстой назвал повесть «хорошей вещью» (письмо И. И. Горбунову-Посадову, 24 дек. 1892 г.).

«Какая страшная сила впечатления поднимается из этой вещи. Даже просто непонятно, как из такого простого, незатейливого, совсем даже бедного по содержанию рассказа вырастает в конце такая неотразимая, глубокая и колоссальная идея человечества!.. Я поражен, очарован…» (И. Е. Репин).

«…Читаю «Палату № 6», о которой в Москве говорят во всех углах» (Вл. И. Немирович-Данченко).

Отзывы критики – единодушно положительные, хотя Чехову по-прежнему отказывали в единой и четкой авторской мысли.

25 декабря. В «Новом времени» – рассказ «Страх».

1893

Январь. Находясь в Петербурге, Чехов посетил мастерскую И. Е. Репина. Картина «Христос в Гефсиманском саду» произвела «сильное впечатление».

Издательство «Посредник» выпустило рассказы «Именины» и «Жена».

Февраль – март. В журнале «Русская мысль» напечатан «Рассказ неизвестного человека».

Г. М. Чехов написал 23 марта из Таганрога: «Читают его нарасхват и «Русскую мысль» берут с бою…»

Отзывы в печати – почти все отрицательные. Чехова упрекали в недоговоренности, отрывочности, незавершенности.

Вышел сборник «Палата № 6», куда, кроме повести, включены еще несколько рассказов (СПб., изд. А. С. Суворина; переиздавался 6 раз).

Чехов перечитывал Тургенева: «Что за роскошь «Отцы и дети»! Просто хоть караул кричи. Болезнь Базарова сделана так сильно, что я ослабел и было такое чувство, как будто я заразился от него. А конец Базарова? А старички? А Кукшина? Это черт знает как сделано. Просто гениально… Описания природы хороши, но… чувствую, что мы уже отвыкаем от описаний такого рода и что нужно что-то другое» (24 февраля).

Весна и лето. В Мелихове часто гостила Л. С. Мизинова.

Март – апрель. В письмах – резко отрицательные отзывы о редакции «Нового времени», в частности по поводу «гадкого поступка» А. А. Суворина, давшего пощечину В. М. Лаврову, издателю «Русской мысли»: «Сукин сын, который бранится ежедневно и знаменит этим, ударил человека за то, что его побранили. Хороша справедливость!» «По убеждениям своим я стою на 7375 верст от Жителя и К°. Как публицисты они мне просто гадки…»

Апрель. Повесть «Палата № 6» выпущена отдельной книжечкой в издательстве «Посредник» (дважды переиздавалась).

24 мая. Сверхштатный младший медицинский чиновник при Медицинском департаменте – так определена должность Чехова приказом по Министерству внутренних дел («уволен от службы по прошению» 12 ноября).

Июнь – июль. Закончена книга «Остров Сахалин». Отдана в печать (журнал «Русская мысль»); печатание началось в октябре.

Работа над повестью «Черный монах».

27 октября. Телеграмма М. И. Чайковскому о смерти П. И. Чайковского: «Известие поразило меня. Страшная тоска… Я глубоко уважал и любил Петра Ильича, многим ему обязан. Сочувствую всей душой. Чехов».

Ноябрь. Закончен рассказ «Бабье царство».

Декабрь. В Москве Чехов посетил издательство и типографию И. Д. Сытина, издателя книг для народного чтения, в частности «Посредника»: «Интересно в высшей степени. Это настоящее народное дело. Пожалуй, это единственная в России издательская фирма, где русским духом пахнет и мужика покупателя не толкают в шею».

Договорился об издании сборника своих рассказов и повестей.

Закончил повесть «Черный монах» (напечатана в № 1 за 1894 год в журнале «Артист»).

28 декабря. Рассказ «Володя большой и Володя маленький» напечатан в газете «Русские ведомости» (с большими цензурными и редакционными изъятиями).

На встречу Нового года в Мелихово приехали И. Н. Потапенко и Л. С. Мизинова.

1894

Январь. Намерен, освободившись от сахалинской работы, заниматься одной беллетристикой: «Брошу даже медицину и, думаю, имею на это право, так как отдал уже ей дань в виде книги о Сахалине».

В журнале «Русская мысль» – рассказ «Бабье царство».

6 февраля. Рассказ «Скрипка Ротшильда» напечатан в газете «Русские ведомости».

2 марта. Из-за нездоровья уехал в Крым.

Поселился в Ялте, в гостинице «Россия».

27 марта. Написал А. С. Суворину (после частых встреч и бесед с критиком Л. Е. Оболенским, сторонником «толстовства»): «…толстовская мораль перестала меня трогать, в глубине души я отношусь к ней недружелюбно… Во мне течет мужицкая кровь, и меня не удивишь мужицкими добродетелями. Я с детства уверовал в прогресс и не мог не уверовать, так как разница между временем, когда меня драли, и временем, когда перестали драть, была страшная… Расчетливость и справедливость говорят мне, что в электричестве и паре любви к человеку больше, чем в целомудрии и в воздержании от мяса».

5 апреля. Возвратился в Мелихово.

«Занимаюсь земледелием: провожу новые аллеи, сажаю цветы, рублю сухие деревья и гоняю из сада кур и собак».

15 апреля. Напечатан рассказ «Студент» (под заглавием «Вечером»).

Июнь. В Мелихове закончена постройка флигеля для уединенной работы.

10 июля. Напечатан рассказ «Учитель словесности» – в газете «Русские ведомости».

Лето, осень. Общественная деятельность в земстве Серпуховского уезда.

26–31 августа. Приехал в Таганрог, чтобы повидаться с тяжело заболевшим дядей, М. Е. Чеховым.

С горечью увидел, что город запущен, бедна библиотека, нет водопровода и пр.

28 августа. Рассказ «В усадьбе» напечатан в газете «Русские ведомости».

Август. Последние главы «Острова Сахалина» задержаны цензурой (появились лишь в отдельном издании книги).

14 сентября. После нескольких дней, проведенных в Феодосии на даче А. С. Суворина, а затем в Одессе, уехал за границу, в Италию.

Был в Вене, Аббации, Триесте, Фиуме, Венеции, Милане, Генуе, Ницце.

Из Вены написал Л. С. Мизиновой: «Я не совсем здоров. У меня почти непрерывный кашель. Очевидно, и здоровье я прозевал так же, как Вас».

Около 6 октября. Из Ниццы уехал в Париж. По пути был в Берлине.

14 октября. Вернулся в Москву.

Октябрь – декабрь. Работа над повестью «Три года».

2 ноября. Отправил первую партию книг в таганрогскую библиотеку.

12 декабря. Написал А. С. Суворину: «Вы спрашиваете в последнем письме: «Что должен желать теперь русский человек?» Вот мой ответ: желать. Ему нужны прежде всего желания, темперамент. Надоело кисляйство».

Декабрь. Вышел из печати сборник «Повести и рассказы» в издательстве И. Д. Сытина (переиздавался еще раз).

22 декабря. Послал редакции настольного энциклопедического словаря краткую автобиографию.

23 декабря. Написал «Рассказ старшего садовника». Напечатан в газете «Русские ведомости» 25 декабря с исключением «опасных» фраз: «Веровать в Бога нетрудно. В него веровали и инквизиторы, и Бирон, и Аракчеев. Нет, вы в человека уверуйте!»

1895

Начало января. Возобновились дружеские отношения с И. И. Левитаном, прервавшиеся после публикации «Попрыгуньи» (С. П. Кувшинникова и Левитан рассердились тогда на Чехова, узнав себя в героях рассказа).

Январь – февраль. В журнале «Русская мысль» – повесть «Три года».

Литературная критика не увидела в ней «той крупной вещи, которой так долго ждут от Чехова», нашла повесть растянутой, хотя и признавала удачной ее «бытовую сторону», близость к жизни и психологическое содержание. Осужден был финал, обрывающий повествование там, где оно «вступает в новый, наиболее интересный фазис».

27 января. Знакомство с К. А. Тимирязевым.

Февраль. В Петербурге. Встречи с литераторами.

Ближе познакомился с Л. А. Авиловой, читал в рукописи ее рассказы, подарил свою книгу «Повести и рассказы».

25 февраля. Написал А. С. Суворину о Ф. Ницше: «С таким философом, как Нитче, я хотел бы встретиться где-нибудь в вагоне или на пароходе и проговорить с ним целую ночь. Философию его, впрочем, я считаю недолговечной. Она не столь убедительна, сколь бравурна».

Конец февраля. Л. А. Авилова послала Чехову брелок в форме книги; гравировка указывала на строки 6 и 7 страницы 267 сборника «Повести и рассказы»: «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее».

Между 9—15 марта. В сборнике «Почин» напечатан рассказ «Супруга».

Март. Чехов отправил в библиотеку Таганрога большую партию книг (многие из них – с автографами даривших). Посылки эти продолжились до конца жизни, в том числе из-за границы, когда Чехов проводил там зиму 1897/98 года.

23 марта. Написал А. С. Суворину: «Извольте, я женюсь, если Вы хотите этого. Но мои условия: все должно быть, как было до этого, то есть она должна жить в Москве, а я в деревне, и я буду к ней ездить. Счастье же, которое продолжается изо дня в день, от утра до утра, – я не выдержу… Оттого что я женюсь, писать я не стану лучше».

2 апреля. Написал петербургскому приятелю В. В. Билибину: «У меня накопилось 1036 сюжетов для мелких рассказов, и я засяду за них, когда потеплеет». («Сюжеты» и всякого рода иные заметки Чехов в течение всей жизни заносил в записные книжки. Сохранились только четыре такие книжки, начиная с 1891 года.)

9 апреля. В журнал «Артист» отправлен рассказ «Ариадна».

Середина апреля. В журнал «Детское чтение» отдан рассказ «Белолобый».

Май – июнь. Вышла отдельным изданием книга «Остров Сахалин».

Чехов подарил книгу И. И. Левитану с шутливой надписью: «Милому Левиташе даю сию книгу на случай, если он совершит убийство из ревности и попадет на оный остров».

5 июля. Уехал в имение А. Н. Турчаниновой (станция Тройца Рыбинско-Бологовской ж. д.) к И. И. Левитану, покушавшемуся на свою жизнь. Прожил там 5–6 дней.

«Не знаю почему, но те несколько дней, проведенных тобою у меня, были для меня самыми покойными днями за все лето» (письмо И. И. Левитана).

8–9 августа. Чехов в Ясной Поляне. Чтение вслух «Воскресения», над которым Л. Н. Толстой тогда работал.

«Впечатление чудесное. Я чувствовал себя легко, как дома, и разговоры наши с Л. Н. были легки», – написал после встречи Чехов. «Он очень даровит, и сердце у него должно быть доброе, но до сих пор нет у него своей определенной точки зрения», – заметил Толстой.

Август – октябрь. Хлопоты о журнале «Хирургическая летопись», которому угрожало закрытие из-за недостатка средств: «Спасти хороший хирургический журнал так же полезно, как сделать 20 000 удачных операций».

Лето. Был у В. М. Лаврова в Малеевке.

Споры с дочерью Лаврова о положении крестьян отразились в рассказе «Дом с мезонином» (художник и Лида Волчанинова).

Сентябрь. Дал деньги на новые парты и другие школьные принадлежности в Талежском училище (Талеж – село недалеко от Мелихова).

15 октября. Послал в газету «Русские ведомости» рассказ «Анна на шее».

Октябрь – середина ноября. Работа над пьесой «Чайка».

«Пишу ее не без удовольствия, хотя страшно вру против условий сцены»; «Начал ее forte[6] и кончил pianissimo[7] – вопреки всем правилам драматического искусства».

22 октября. Рассказ «Анна на шее» напечатан в газете «Русские ведомости».

Ноябрь. Рассказ «Убийство» – в журнале «Русская мысль».

Конец ноября – декабрь. Написал рассказ «Дом с мезонином» (первоначально: «Моя невеста»).

«У меня когда-то была невеста… Мою невесту звали так: «Мисюсь». Я ее очень любил. Об этом я пишу».

Ноябрь. Рассказ «Белолобый» напечатан в журнале «Детское чтение».

Начало декабря. Дал прочесть рукопись (машинопись) «Чайки» Вл. И. Немировичу-Данченко. При встрече выслушал его мнение.

8 декабря. Послал рукопись «Чайки» А. С. Суворину.

14 декабря. Знакомство с И. А. Буниным.

17 декабря. Написал А. С. Суворину о «Чайке»: «Пьеса моя провалилась без представления. Если в самом деле похоже, что в ней изображен Потапенко, то, конечно, ставить и печатать ее нельзя».

Декабрь. Рассказ «Ариадна» напечатан в журнале «Русская мысль».

1896

Начало января. В Петербурге. Сфотографировались вместе Чехов, Д. Н. Мамин-Сибиряк, И. Н. Потапенко.

27 января. На маскараде в театре Литературно-артистического кружка встреча с Л. А. Авиловой.

Начало февраля. Встреча с В. Г. Короленко.

15 февраля. Чехов у Л. Н. Толстого в Хамовническом доме. Толстой обещал дать прочесть переделанное «Воскресение».

Февраль – март. Поездки в Серпухов и село Талеж в связи с постройкой там нового здания школы.

Первая половина марта. Переделки в пьесе «Чайка».

Апрель – август. Работа над повестью «Моя жизнь» (в письмах названа «романом для «Нивы») «из жизни провинциальной интеллигенции».

Апрель. Напечатан «Дом с мезонином» – в журнале «Русская мысль».

«Там столько тонкой поэтической прелести, такие тургеневские черты, что мне очень захотелось выразить автору признательность за доставленное им наслаждение» (письмо Чехову А. А. Андреевой, 24 апр. 1896 г.).

Литературная критика осудила «бездеятельную» жизненную позицию рассказчика – художника. А. М. Скабичевский назвал свою очередную статью «Больные герои больной литературы».

30 мая. Вместе с инспектором Брызгаловым экзаменовал в Талеже школьников как попечитель училища.

14 июня. «Чайка» запрещена к постановке в императорских театрах: цензор нашел «подозрительными» «слишком явные признания сына о незаконном сожительстве его матери». (Чехову пришлось «смягчить» текст; восстановлен в подлинном виде лишь в академическом 30-томном издании, т. 13.)

Июнь. Начал постройку колокольни в Мелихове.

16 июня. Послал начало повести «Моя жизнь» редактору журнала «Нива» А. А. Тихонову (Луговому) на просмотр с точки зрения цензурности. Тихонов предложил вычеркнуть несколько мест.

26 июня. Решил отправить 100 школьников в сопровождении учителей в Нижний Новгород на выставку.

Конец июля. Окончена постройка Талежской школы.

10 августа. В журнал «Нива» отправлена повесть «Моя жизнь».

«Последняя глава вышла как будто куцая; в корректуре рассироплю и пошлифую. Финалы я всегда делаю в корректуре».

20 августа. Пьеса «Чайка» разрешена цензурой с исправлениями, сделанными дополнительно И. Н. Потапенко.

Чехов уехал на юг. Был в Таганроге, Ростове, Нахичевани, Кисловодске, Бермамуте, Новороссийске. Затем пароходом – в Феодосию.

14 сентября. «Чайка» разрешена к постановке Театрально-литературным комитетом.

В протоколе заседания комитета отмечены множество «недостатков», в том числе «случайность» нескольких сцен, «ибсенизм» и др.

16 сентября. По дороге домой остановился в Харькове. В театре смотрел «Горе от ума».

7 октября. Приехал в Петербург в связи с постановкой «Чайки». Привез материал для издания нового сборника «Пьесы».

Октябрь – декабрь. Повесть «Моя жизнь» напечатана в «Ежемесячных литературных приложениях» к журналу «Нива» (с цензурными изъятиями).

12, 14, 16 октября. Был на репетициях «Чайки», в том числе последней – генеральной.

17 октября. Первое представление «Чайки» в Александринском театре (бенефис комической актрисы Е. И. Левкеевой, занятой во второй пьесе того вечера – «Счастливый день» Н. Я. Соловьева). Роль Нины Заречной исполняла В. Ф. Комиссаржевская. Провал пьесы.

Чехов ушел из зрительного зала во время второго акта, а после спектакля один ужинал, бродил по городу. На другой день уехал из Петербурга. Сказал А. С. Суворину: «Если я проживу еще семьсот лет, то и тогда не отдам в театр ни одной пьесы. В этой области мне неудача».

Ал. П. Чехов написал брату: «Я с твоей «Чайкой» познакомился только сегодня в театре: это – чудная, превосходная пьеса, полная глубокой психологии, обдуманная и хватающая за сердце».

21 октября. М. И. Чайковский – А. С. Суворину: «За много лет я не испытывал такого удовольствия от сцены и такого огорчения от публики, как в день бенефиса Левкеевой».

Второй спектакль «Чайки», с небольшими изменениями, прошел с успехом, как и три последующих, после чего пьеса была снята с репертуара.

В. Ф. Комиссаржевская – Чехову: «Успех полный, единодушный, какой должен был быть и не мог не быть… Ваша, нет, наша «Чайка», так как я срослась с ней душой навек, жива, страдает и верует так горячо, что многих уверовать заставит».

11 ноября. Вл. И. Немирович-Данченко – Чехову: «Сумбатов был в Петербурге и присутствовал на 4-м представлении («Чайки»). Он говорит, что в таком невероятном исполнении, в таком непонимании лиц и настроений пьеса не могла иметь успеха».

2 декабря. Намерение, если будет война на Дальнем Востоке, отправиться на фронт врачом (назревал конфликт между Россией и Англией).

Декабрь. Собирал материал для книги о земских школах уезда (работа не была завершена).

«Чайка» напечатана в № 12 «Русской мысли» с восстановлением некоторых мест, измененных цензурой.

1897

Январь – начало февраля. Чехов участвовал в переписи населения Бавыкинской волости Серпуховского уезда.

10 января. И. Г. Витте – Чехову: «Что касается Вашей мечты о страховании учителей, то ее можно только приветствовать».

27 января. Согласился позировать художнику И. Э. Бразу для портрета в Третьяковской галерее.

Февраль – июль. Дела, связанные с постройкой школы в Новоселках.

«Земство дает тысячу, мужики собрали 300 р. – и только, а школа обойдется не менее 3 тысяч. Значит, опять мне думать все лето о деньгах и урывать их то там, то сям. Вообще хлопотлива деревенская жизнь».

Февраль – март. Работа над повестью «Мужики».

«Говорят, что она нецензурна и что придется сократить ее наполовину».

22 марта. В Москве. Сильное легочное кровотечение.

25 марта – 10 апреля. Чехов в клинике А. А. Остроумова. Там его посещали А. С. Суворин, М. П. Чехова, Л. А. Авилова, артистка Л. И. Озерова, Л. Н. Толстой («говорили о бессмертии»), И. Л. Леонтьев-Щеглов и др.

Толстой «признает бессмертие в кантовском вкусе; полагает, что все мы (люди и животные) будем жить в начале (разум, любовь), сущность и цели которого для нас составляют тайну. Мне же это начало или сила представляется в виде бесформенной студенистой массы; мое я – моя индивидуальность, мое сознание сольются с этой массой, – такое бессмертие мне не нужно, я не понимаю его, и Лев Николаевич удивляется, что я не понимаю».

Апрель. Из повести «Мужики», печатавшейся в журнале «Русская мысль», вырезана страница и заменена другой, в которой нет запрещенного цензурой текста о русском мужике и его положении.

Текст был восстановлен Чеховым в отдельном издании повести (сборник «Мужики. Моя жизнь»).

15–16 апреля. В Мелихове – два студента первого курса медицинского факультета Московского университета. Разговоры о студенческих волнениях, о литературе, о студенческой газете. Подарил студентам свои книги.

26–27 апреля. В Москве. В. Г. Короленко советовал Чехову вступить в Союз взаимопомощи русских писателей.

Конец апреля. Вышел № 4 «Русской мысли» с повестью «Мужики».

«Давно уже новое беллетристическое произведение не пользовалось в новой журналистике таким громким и притом таким искренним успехом, как «Мужики». Успех этот напоминает нам те времена, когда появлялся новый роман Тургенева или Достоевского» («Северный вестник», № 6).

Легальный марксист П. В. Струве увидел в суровой правде повести критику «жалкого морализирования народников» («Новое слово», № 5).

Критик-народник Н. К. Михайловский, пытаясь опровергнуть Струве и других, писавших про общественное значение «Мужиков», отрицательно отозвался о повести: «…никаких общих выводов из произведений Чехова делать не следует, да и просто нельзя» («Русское богатство», № 6).

Ожесточенная полемика продолжалась всю осень.

6 мая. Чехову пожалована бронзовая медаль за труды по переписи населения.

17, 24 мая. Поездка в Талеж и Чирково на школьные экзамены.

Май. Вышел сборник «Пьесы» (СПб., изд. А. С. Суворина).

4—22 июля. В Мелихове И. Э. Браз работал над портретом Чехова (не был тогда окончен и не удовлетворил художника).

1 сентября. Чехов уехал за границу.

Был в Париже, Биаррице, Байонне. В Ницце жил в Русском пансионе.

Октябрь – ноябрь. Работа над рассказами «В родном углу», «Печенег», «На подводе» (посланы в газету «Русские ведомости»).

31 октября. Чехов избран членом Союза взаимопомощи русских писателей и ученых: «…чуть не забаллотировали» – из-за «Мужиков».

25 ноября. В письме сестре М. П. Чеховой: «Работаю, к великой своей досаде, недостаточно много и недостаточно хорошо, ибо работать на чужой стороне за чужим столом неудобно; чувствуешь себя так, точно повешен за одну ногу вниз головой».

Декабрь. Внимательно следил по газетам за полемикой вокруг дела Дрейфуса. «По-моему, Дрейфус не виноват» (офицер Дрейфус, еврей по национальности, был обвинен в измене – передаче военных тайн).

Работа над рассказом «У знакомых» для журнала «Космополис» (издавался Ф. Д. Батюшковым).

15 декабря. Ответ Ф. Д. Батюшкову на просьбу написать рассказ «из местной жизни»: «Такой рассказ я могу написать только в России, по воспоминаниям. Я умею писать только по воспоминаниям и никогда не писал непосредственно с натуры. Мне нужно, чтобы память моя процедила сюжет и чтобы на ней, как на фильтре, осталось только то, что важно или типично».

1898

Январь. Из-за болезни М. М. Ковалевского пришлось отказаться от поездки в Алжир (хотели ехать вместе).

Февраль. Рассказ «У знакомых» напечатан в журнале «Космополис».

23 февраля. Ал. П. Чехову, продолжавшему служить в «Новом времени», написал: «В деле Золя[8] «Новое время» вело себя просто гнусно. По сему поводу мы со старцем [А. А. Сувориным] обменялись письмами (впрочем, в тоне весьма умеренном) – и замолкли оба. Я не хочу писать и не хочу его писем, в которых он оправдывает бестактность своей газеты тем, что он любит военных…»

Март. Истратил солидную сумму денег, чтобы купить для таганрогской городской библиотеки «всех французских классических писателей».

14 марта. Художник И. Э. Браз приехал в Ниццу писать новый портрет Чехова.

Март – начало апреля. Ежедневные сеансы с 8 утра до 12 часов дня.

«…Портрет мне не кажется интересным. Что-то есть в нем не мое и нет чего-то моего».

«…Выражение, как в прошлом году, такое, точно я нанюхался хрену».

14 апреля – 1 мая. В Париже. Познакомился со скульптором М. М. Антокольским, говорил с ним об отливке памятника Петру I для Таганрога. С другими знакомыми – об организации в Таганроге музея.

25 апреля. Вл. И. Немирович-Данченко, решивший организовать (вместе с К. С. Станиславским) в Москве Художественно-общедоступный театр, отправил Чехову письмо с просьбой дать для постановки «Чайку»: «Я задался целью указать на дивные, по-моему, изображения жизни и человеческой души в произведениях «Иванов» и «Чайка».

28 апреля. Чехов сделал запись в календаре-альбоме А. Ф. Онегина к стихам Лермонтова «Поверь мне, – счастье только там, где любят нас, где верят нам»: «Где нас любят и где нам верят, там нам скучно; но счастливы мы там, где сами любим и где сами верим…»

Начало мая. Вернувшись в Мелихово, ответил отказом Вл. И. Немировичу-Данченко относительно «Чайки».

Май – начало июня. Работа над рассказом «Ионыч».

12 мая. Вл. И. Немирович-Данченко повторил просьбу: «Если ты не дашь, то зарежешь меня, так как «Чайка» – единственная современная пьеса, захватывающая меня как режиссера, а ты – единственный современный писатель, который представляет большой интерес для театра с образцовым репертуаром…»

16 мая. Чехов пригласил Немировича-Данченко приехать в Мелихово.

15 или 16 июня. Отправлен в журнал «Нива» рассказ «Ионыч».

Лето. Работа над трилогией – «Человек в футляре», «Крыжовник», «О любви» (Напечатаны в июльской и августовской книжках «Русской мысли»).

Собрал юмористические рассказы ранних лет, предполагая издать у И. Д. Сытина под названием «Мелочь» (издание не состоялось).

Июль – август. Постройка в Мелихове земской школы.

12 августа. Написал М. О. Меньшикову, что здоровье поправилось, но осень и зиму придется провести не дома: «Это досадно, и от мысли, что я должен уехать, у меня опускаются руки и ничего не хочется делать».

Конец августа – начало октября. Считки, репетиции «Чайки» в Московском Художественном театре.

24 августа. В письме А. С. Суворину завел разговор об издании собрания своих сочинений (по совету Л. Н. Толстого).

Начало сентября. Рассказ «Ионыч» напечатан в «Ежемесячных литературных приложениях» к журналу «Нива».

Начало сентября. Открылось кровохарканье, и Чехов уехал в Москву, чтобы оттуда отправиться в Крым.

9, 11 сентября. На репетициях «Чайки» в помещении Охотничьего клуба на Воздвиженке. Знакомство с О. Л. Книппер.

Возражал против того, чтобы в сценах первого акта (вид на озеро) квакали лягушки и раздавались другие звуки сельского вечера.

14 сентября. На репетиции пьесы А. К. Толстого «Царь Федор Иоаннович». Роль Ирины исполняла О. Л. Книппер. «Коли бы я остался и Москве, то влюбился бы в эту Ирину».

В Ялте

15 сентября. Уехал в Ялту.

17 сентября. В Севастополе. Ездил ночью в Георгиевский монастырь. «Смотрел вниз с горы на море; а на горе кладбище с белыми крестами. Было фантастично».

18 сентября. В Ялте поселился на даче Бушева (потом переехал к Иванову, затем – на дачу Иловайской).

Встречи с К. Д. Бальмонтом, Ф. И. Шаляпиным, С. В. Рахманиновым.

12 октября. В Москве после операции грыжи умер отец, П. Е. Чехов.

Стало ясно, что жить в Мелихове семье уже не придется: «…свивать себе новое гнездо, вероятно, придется на юге».

Конец октября. Чехов купил земельный участок в Аутке для постройки дачи.

Послал в Петербург А. С. Суворину материал для первого тома собрания сочинений, но дело шло так медленно, что в январе 1899 года Чехов принял решение об издании собрания сочинений у А. Ф. Маркса.

Начало ноября. Архитектор Л. Н. Шаповалов согласился строить дом в Аутке.

9 ноября. С. В. Рахманинов подарил Чехову свою «Фантазию для оркестра», навеянную рассказом «На пути».

Ноябрь – декабрь. Чехов организовал сбор пожертвований для голодающих детей Самарской губернии.

Работа над рассказами «Случай из практики», «По делам службы», «Душечка», «Новая дача».

М. Горький написал Чехову из Нижнего Новгорода: «На днях смотрел «Дядю Ваню», смотрел – и плакал как баба, хотя я человек далеко не нервный… Для меня – это страшная вещь, Ваш «Дядя Ваня», это совершенно новый вид драматического искусства, молот, которым Вы бьете по пустым башкам публики…»

3 декабря. В письме М. Горькому – подробный отзыв о его рассказах: «Талант несомненный и притом настоящий, большой талант». И о недостатках: «…нет сдержанности. Вы как зритель в театре, который выражает свои восторги так несдержанно, что мешает слушать себе и другим».

8 декабря. Купил небольшой домик с участком в Кучук-Кое, в 35 километрах от Ялты.

Декабрь. М. Горький в письме передал мнение «понимающей публики» о пьесах Чехова: «…новый род драматического искусства, в котором реализм возвышается до одухотворенного и глубоко продуманного символа».

17 декабря. Премьера «Чайки» в Московском Художественном театре. Большой успех. О. Л. Книппер играла Аркадину.

После спектакля Вл. И. Немирович-Данченко отправил Чехову телеграмму: «Только что сыграли «Чайку», успех колоссальный. С первого акта пьеса так захватила, что потом следовал ряд триумфов. Вызовы бесконечные. Мое заявление после третьего акта, что автора в театре нет, публика потребовала послать тебе от нее телеграмму. Мы сумасшедшие от счастья».

25 декабря. П. А. Сергеенко (однокашник Чехова по таганрогской гимназии, друг Л. Н. Толстого) известил Чехова, что издатель А. Ф. Маркс готов вести переговоры об издании собрания сочинений Чехова.

Конец декабря. М. Горький передал в письме мнение театрала о «Чайке»: «…никогда еще не видал такой удивительной еретически-гениальной вещи».

Декабрь. В журнале «Русская мысль» – рассказ «Случай из практики».

1899

1 января. Отвечая П. А. Сергеенко, согласился передать А. Ф. Марксу право издания своих сочинений: «Я продам все, что есть, и, кроме того, все, что отыщу когда-либо в старых журналах и газетах и найду достойным… Мне и продать хочется, и упорядочить дело давно уже пора, а то становится нестерпимо».

3 января. В журнале «Семья» – рассказ «Душечка», в газете «Русские ведомости» – «Новая дача».

19 января. Написал В. Ф. Комиссаржевской об успехе «Чайки» в Художественном театре.

«Как бы ни было, писать пьесы мне уже не хочется. Петербургский театр излечил меня».

26 января. Подписан договор с А. Ф. Марксом. За право издания всего уже напечатанного А. Ф. Маркс платил 75 тысяч рублей; доход с постановки пьес остался за Чеховым. За новые произведения устанавливался особый гонорар. Право редактирования и выбора принадлежало автору. Чехов был удовлетворен: «Во 1-х), произведения мои будут издаваться образцово, во 2-х), я не буду знаться с типографией и с книжным магазином, меня не будут обкрадывать и не будут делать мне одолжений, 3) я могу работать спокойно, не боясь будущего, 4) доход не велик, но постоянен…»

С этого времени началась напряженная работа, продолжавшаяся три года, по собиранию, редактированию, чтению корректур, переписке с разными лицами и пр. Судя по сохранившимся архивным материалам, собрать всё не удалось. Из того, что было собрано, более половины в издание не вошло.

Январь. В «Книжках «Недели» – рассказ «По делам службы».

27 января. Вынужден отказать И. И. Горбунову-Посадову в печатании «Посредником» последних рассказов, особенно понравившихся Л. Н. Толстому: «Случай из практики», «По делам службы», «Душечка». Право перепечатки принадлежало отныне одному А. Ф. Марксу: «И этот договор представляется мне теперь собачьей конурой, из которой глядит злой, старый, мохнатый пес».

8 февраля. В письме Вл. И. Немировичу-Данченко – о том, что «Дядя Ваня» обещан Малому театру. «Для Художественного театра я напишу другую пьесу».

22 февраля. В письме земскому деятелю И. И. Орлову – отзыв об интеллигенции: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр. Я верую в отдельных людей, я вижу спасение в отдельных личностях, разбросанных по всей России там и сям – интеллигенты они или мужики, – в них сила, хотя их и мало».

Февраль. По воспоминаниям современника Чехова, В. М. Лаврова, принимал близко к сердцу студенческие волнения, происходившие в Петербурге и других городах России.

Март. Сажал на своем участке деревья.

«…Буквально блаженствовал, так хорошо, так тепло и поэтично. Просто один восторг».

19 марта. Знакомство с приехавшим в Ялту М. Горьким. Затем – частые встречи. Горький написал в то время Е. П. Пешковой: «Какой одинокий человек Чехов и как его плохо понимают. Около него всегда огромное количество поклонников и поклонниц, а на печати у него вырезано: «Одинокому – везде пустыня», и это не рисовка».

Чехов говорил Горькому о тяжком положении народных учителей: «Если бы у меня было много денег, я устроил бы здесь санаторий для больных сельских учителей».

Апрель. Театрально-литературный комитет постановил, что на сцене императорских театров «Дядя Ваня» может быть поставлен лишь с изменениями. Чехов отдал пьесу в Художественный театр.

До 10 апреля. Знакомство с А. И. Куприным. Встречи с И. А. Буниным.

10 апреля. Уехал из Ялты в Москву.

В Москве встречи с О. Л. Книппер (были на выставке картин И. И. Левитана), Л. Н. Толстым, артисткой Г. Н. Федотовой.

23 апреля. М. Горький написал Чехову из Нижнего Новгорода: «…рад я, что встретился с Вами, страшно рад! Вы, кажется, первый свободный и ничему не поклоняющийся человек, которого я видел».

1 мая. Закрытый спектакль «Чайки» в театре «Парадиз» – для автора. Игра Станиславского не удовлетворила, «но в общем ничего, захватило. Местами даже не верилось, что это я написал».

Начало мая. Послал М. Горькому в подарок часы с гравированной надписью: «М. Горькому от А. Чехова. 1899 г.».

7 мая. Фотография с артистами Художественного театра – исполнителями «Чайки».

Уехал в Мелихово.

После 7 мая. В Мелихове три дня гостила О. Л. Книппер.

24 мая. В Москве на репетиции «Дяди Вани». Видел два акта: «идет замечательно».

Май – июнь. Занят постройкой школы в Мелихове, хотя имение решили продать: мать должна была переехать в Ялту, сестра Мария Павловна, преподававшая в гимназии, зимой жить в Москве, а летом – в Ялте.

Как материал для литературного творчества после «Мужиков» Мелихово было, по словам Чехова, исчерпано.

26 июня. Написал А. С. Суворину о выстроенных трех школах: «…считаются они образцовыми. Выстроены они из лучшего материала, комнаты 5 аршин вышины [3,5 м], печи голландские, у учителя камин, и квартира для учителя не маленькая, в 3–4 комнаты».

1 июля. О. Л. Книппер, уехавшая на Кавказ, предложила Чехову вместе плыть на пароходе из Батума в Ялту.

12 июля. Выехал в Таганрог, оттуда – в Новороссийск, где встретился с О. Л. Книппер. На пароходе вместе плыли до Ялты.

2 августа. Уехал в Москву с О. Л. Книппер.

Конец августа. Репетиции «Дяди Вани» в Художественном театре.

27 августа. Вернулся в Ялту.

11 октября. Послал Г. И. Россолимо автобиографию для сборника «Врачи, окончившие курс в Московском университете в 1884–1899 гг.» (вышел в 1900 году).

26 октября. Премьера «Дяди Вани» в Художественном театре.

Вл. И. Немирович-Данченко написал Чехову: «…мы взвинтились в наших ожиданиях фурора и в наших требованиях к самим себе до неосуществимости, и эта неосуществимость портит нам настроение…» Вторым спектаклем (30 октября) был «совершенно удовлетворен».

30 октября. Закончен и отправлен в «Русскую мысль» рассказ «Дама с собачкой».

11 ноября. Недоволен тем, что приходится жить в Ялте: «Пианино и я – это два предмета в доме, проводящие свое существование беззвучно и недоумевающие, зачем нас здесь поставили, когда на нас тут некому играть».

Ноябрь – декабрь. Работа над повестью «В овраге» и рассказами «На святках», «Архиерей». Задумана пьеса «Три сестры».

Помощь в постройке Мухалатской школы.

24 ноября. Написал Вл. И. Немировичу-Данченко: «Художественный театр – это лучшие страницы той книги, какая будет когда-либо написана о современном русском театре. Этот театр – твоя гордость, и это единственный театр, который я люблю, хотя ни разу еще в нем не был».

25 ноября. Послал М. Горькому воззвание (для публикации нижегородскими и самарскими газетами) о помощи в постройке санатория для туберкулезных больных.

Воззвание было отправлено и другим знакомым – общественным деятелям и литераторам.

Около 20 декабря. Вышел первый том собрания сочинений Чехова в издательстве А. Ф. Маркса (последний, 10-й, с книгой «Остров Сахалин» появился в 1902 году).

На титульных листах томов: Рассказы; Повести и рассказы; Повести; Пьесы; Остров Сахалин.

28 декабря. Указ о даровании Чехову ордена Святого Станислава:

«Божьею милостию

Мы Николай II

Нашему потомственному дворянину

Попечителю Талежского сельского училища

Серпуховского уезда Антону Чехову

По засвидетельствованию Министерства Народного Просвещения об отличном усердии и особых трудах Ваших Всемилостивейше пожаловали Мы Вас указом в 6-й день декабря 1899 года Капитулу данным кавалером Императорского и Царского ордена нашего Святого Станислава 3-й степени.

Дано в Санкт-Петербурге. 28-й день декабря 1899 года».

Дарованными привилегиями Чехов не пользовался и об императорском указе ни в письмах, ни в официальных бумагах до конца жизни не упоминал.

Декабрь. Рассказ «Дама с собачкой» напечатан в «Русской мысли».

1900

1 января. В «Петербургской газете» – рассказ «На святках».

Начало января. В Ялте – И. И. Левитан. Подарил Чехову пейзаж «Стога сена».

М. Горький писал Чехову, прочитав «Даму с собачкой»: «После самого незначительного Вашего рассказа – все кажется грубым, написанным не пером, а точно поленом. И – главное – все кажется не простым, т. е. не правдивым… Огромное Вы делаете дело Вашими маленькими рассказиками – возбуждая в людях отвращение к этой сонной, полумертвой жизни…»

Чехов прочитал роман «Воскресение» Л. Н. Толстого. Не удовлетворен главами о Нехлюдове и Масловой и евангельским концом романа; все остальное «поразило… силой, и богатством, и широтой».

8 января. Чехов избран почетным академиком по разряду изящной словесности.

15 января. Купил «кусочек берега с купаньем и с Пушкинской скалой» и небольшой домик в Гурзуфе. Домик в Кучук-Кое был продан.

21 января. Послал для детской библиотеки рассказы «Каштанка» и «Белолобый».

«…Так называемой детской литературы не люблю и не признаю. Детям надо давать только то, что годится и для взрослых… Надо не писать для детей, а уметь выбрать из того, что уже написано для взрослых, т. е. из настоящих художественных произведений».

24 января. Посмотрев в Художественном театре «Дядю Ваню», Толстой «возмутился» и решил писать свою пьесу – «Живой труп». Вл. И. Немировичу-Данченко Толстой сказал, что в пьесе «есть блестящие места, но нет трагизма положения… Да помилуйте, гитара, сверчок – все это так хорошо, что зачем искать от этого чего-то другого?».

28 января. Известия о болезни Л. Н. Толстого. Чехов писал: «Я боюсь смерти Толстого. Если бы он умер, то у меня в жизни образовалось бы большое пустое место. Во-первых, я ни одного человека не люблю так, как его; я человек неверующий, но из всех вер считаю наиболее близкой и подходящей для себя именно его веру. Во-вторых, когда в литературе есть Толстой, то легко и приятно быть литератором; даже сознавать, что ничего не сделал и не делаешь, не так страшно, так как Толстой делает за всех… Только один его нравственный авторитет способен держать на известной высоте так называемые литературные настроения и течения. Без него бы это было беспастушное стадо или каша, в которой трудно было бы разобраться».

Конец января. Повесть «В овраге» напечатана в № 1 журнала «Жизнь».

30 января. В «Нижегородском листке» напечатана статья (понравилась Чехову) М. Горького о повести «В овраге».

Вторая половина февраля. М. Горький написал Чехову о полученном письме Толстого с отзывом о повести «В овраге»: «Как хорош рассказ Чехова в «Жизни». Я чрезвычайно рад ему».

6 марта. Пригласил М. Горького приехать в апреле в Ялту, когда там будет на гастролях Художественный театр: «Вам надо поближе подойти к этому театру и присмотреться, чтобы написать пьесу».

10 апреля. Уехал в Севастополь, где пьесой «Дядя Ваня» начал гастроли Художественный театр. Смотрел еще «Одиноких» Гауптмана, «Гедду Габлер» Ибсена.

16–23 апреля. Гастроли в Ялте. Чехов снова видел «Дядю Ваню» и в последний день гастролей – «Чайку». Автору устроена овация, преподнесен адрес.

У Чехова в доме постоянно по утрам собирались артисты театра, писатели (Горький, Бунин, Куприн, Елпатьевский, Скиталец, Чириков). «Вид у Антона Павловича был страшно оживленный, преображенный; точно он воскрес из мертвых. Он напоминал, – отлично помню это впечатление, – точно дом, который простоял всю зиму с заколоченными ставнями, закрытыми дверями. И вдруг весной его открыли, и все комнаты засветились, стали улыбаться, искриться светом» (К. С. Станиславский).

8—17 мая. В Москве. Навещал больного И. И. Левитана (умер 22 июля).

Конец мая. Уехал вместе с М. Горьким, В. М. Васнецовым и А. Н. Алексиным на Кавказ. Были во Владикавказе, Мцхете, Тифлисе, Батуме.

Июль. О. Л. Книппер гостила у Чеховых в Ялте. Ездили в Гурзуф.

Начало августа. Встречи с В. Ф. Комиссаржевской.

Август – октябрь. Работа над пьесой «Три сестры».

27 сентября. Написал О. Л. Книппер: «Если мы теперь не вместе, то виноваты в этом не я и не ты, а бес, вложивший в меня бацилл, а в тебя любовь к искусству».

23 октября. Приехал в Москву. Читал «Три сестры» труппе Художественного театра.

Вторая половина ноября. В. А. Серов писал портрет Чехова (не был завершен).

11 декабря. Уехал за границу.

14 декабря. В Ницце. Переделки в пьесе «Три сестры» (III и IV актах; первые два уже репетировались Художественным театром).

1901

Январь. Оживленная переписка по поводу «Трех сестер», особенно с О. Л. Книппер, исполнявшей роль Маши.

26 января. Уехал в Италию. Был в Пизе, Флоренции, Риме.

Говорил своему спутнику М. М. Ковалевскому, что, как врач, понимает: жить осталось недолго.

31 января. Премьера пьесы «Три сестры» в Художественном театре. Большой успех.

11 или 12 февраля. Вернулся в Одессу. Оттуда – в Ялту.

Февраль. Частые встречи с И. А. Буниным.

Гастроли Художественного театра в Петербурге. Играли «Дядю Ваню» и «Три сестры». «Успех Чехова и театра громадный».

«Три сестры» напечатаны в журнале «Русская мысль».

7 марта. Написал О. Л. Книппер о нездоровье («неистово кашляю») и о новой пьесе: «…будет непременно смешная, очень смешная, по крайней мере по замыслу». Это был «Вишневый сад».

Март. Работа над рассказом «Архиерей», сюжет которого «сидит в голове уже лет пятнадцать».

30 марта – 14 апреля. В Ялте О. Л. Книппер.

26 апреля. Написал О. Л. Книппер: «Если ты дашь слово, что ни одна душа в Москве не будет знать о нашей свадьбе до тех пор, пока она не совершится, – то я повенчаюсь с тобой хоть в день приезда. Ужасно почему-то боюсь венчания и поздравлений, и шампанского, которое нужно держать в руке и при этом неопределенно улыбаться».

Конец апреля. «Дядя Ваня» прошел с триумфом на сцене Национального театра в Праге.

11 мая. Приехал в Москву. Советы с докторами. В. А. Шуровский рекомендовал ехать на кумыс.

21 мая. Встречи с К. Д. Бальмонтом и Ю. К. Балтрушайтисом.

25 мая. Венчание с О. Л. Книппер и отъезд вместе в Уфимскую губернию. Телеграмма матери: «Милая мама, благословите, женюсь. Все останется по-старому. Уезжаю на кумыс».

26–27 мая. В Нижнем Новгороде остановились у М. Горького.

Отправились на пароходе – до Пьяного Бора, потом в Уфу.

1 июня. Приехали в Аксеново Уфимской области, где находился туберкулезный санаторий.

«Здесь, на кумысе, скука ужасающая, газеты все старые, вроде прошлогодних, публика неинтересная… и если бы не природа, не рыбная ловля и не письма, то я, вероятно, бежал бы отсюда».

27 июня. М. Горький советовал в письме расторгнуть договор с А. Ф. Марксом как «грабеж»: «Знание» может прямо гарантировать Вам известный, определенный Вами, годовой доход, хоть в 25 000».

1 июля. Уехал с женой из Аксенова в Ялту. Маршрут: Самара – пароход до Царицына – Новороссийск.

24 июля. Ответил М. Горькому, что не может расторгнуть договор с А. Ф. Марксом и стать членом товарищества «Знание». «Деньги я уже все получил и почти все прожил, взаймы же взять 75 тыс. мне негде, ибо никто не даст. Да и нет желания затевать это дело, воевать, хлопотать, нет ни желания, ни энергии, ни веры в то, что это действительно нужно».

Июль. Почти весь месяц болел, хотя собирался усиленно работать.

3 августа. Написал завещание, которое доверил О. Л. Книппер.

20 августа. Проводил до Севастополя жену, уезжавшую в Москву.

Сентябрь. Работа над рассказом «Архиерей».

12 сентября. Чехов в Гаспре у Л. Н. Толстого, приехавшего в Крым по совету врачей.

15 сентября. Уехал в Москву.

Впервые видел постановку «Трех сестер» на репетициях.

21 сентября. На спектакле «Трех сестер». Большой успех, восторженные овации автору.

19 октября. Обещает В. С. Миролюбову, редактору «Журнала для всех», окончить рассказ «Архиерей», когда приедет в Ялту. «Жена моя, к которой я привык и привязался, остается в Москве одна, и я уезжаю одиноким. Она плачет, я ей не велю бросать театр. Одним словом, катавасия».

22 октября. Прочитал в рукописи пьесу «Мещане», написал М. Горькому подробный отзыв, весьма критический.

28 октября. Вернулся в Ялту.

5 ноября. У Толстого в Гаспре провел целый день. Ездили в Алупку, к морю. С. А. Толстая сделала фотографию: на террасе Чехов сидит в кресле, Толстой рядом за маленьким столиком. Потом частые поездки к Толстому. Разговоры о литературе, записанные Горьким и вошедшие потом в очерк «Лев Толстой»: Толстой жаловался, что современная литература кажется ему какой-то не русской, и сказал, обращаясь к Чехову: «Вот вы… вы русский! Да, очень русский».

12 ноября. В Ялту приехал M. Горький, остановился у Чехова.

30 ноября. Л. Н. Толстой писал В. Г. Черткову: «Видаю здесь Чехова, совершенного безбожника, но доброго…»

Ноябрь. М. Горький – о своих встречах с Чеховым: «А. П. Чехов пишет какую-то большую вещь и говорит мне: «…чувствую, что теперь нужно писать не так, не о том, а как-то иначе, о чем-то другом, для кого-то другого, строгого и честного».

Полагает, что в России ежегодно, потом ежемесячно, потом еженедельно будут драться на улицах и лет через десять – пятнадцать додерутся до конституции».

Декабрь. Несколько дней кровохарканье. Много посетителей. Знакомство с Л. Н. Андреевым. Частые встречи с И. А. Буниным.

17 декабря. Написал М. П. Чехову: «Новое время» поднять нельзя, оно умрет вместе с А. С. Сувориным. Думать о поднятии нововременской репутации значит не иметь понятия о русском обществе».

1902

Январь. Встречи с М. Горьким, разговоры о постановке пьесы «Мещане» в Художественном театре. Чехов советовал роль Нила отдать К. С. Станиславскому: «…это роль главная, героическая».

20 января. Писал К. С. Станиславскому: «Когда я читал «Мещан», то роль Нила казалась мне центральной. Это не мужик, не мастеровой, а новый человек, обынтеллигентившийся рабочий».

6 февраля. В письме Г. И. Россолимо – о себе: «…скучаю здесь, как в бессрочной ссылке, и изредка похварываю. В эту зиму у меня несколько раз было кровохарканье, приходилось лежать, прерывать работу, потом начинать сначала – одним словом, неважно».

20 февраля. Закончен и отправлен в «Журнал для всех» рассказ «Архиерей».

Начало марта. Признаны недействительными выборы М. Горького в почетные академики.

31 марта. Чехов у Толстого в Гаспре. Заговорил с ним об инциденте с Горьким. Толстой ответил: «Я не считаю себя академиком».

Апрель. Художник П. А. Нилус пишет портрет Чехова. Работа была прервана: 14 апреля в Ялту приехала тяжело болевшая О. Л. Книппер.

10 апреля. В. Г. Короленко послал Чехову копию своего письма в академию по поводу Горького.

Чехов ответил, что «разделяет вполне» его мнение.

Апрель. Напечатан рассказ «Архиерей».

24 мая. В. Г. Короленко приехал к Чехову в Ялту. Договорились о выходе из Академии наук в знак протеста против несправедливого аннулирования выборов Горького.

25 мая. Чехов уехал с женой в Москву.

Начало июня. Рассказал К. С. Станиславскому замысел «Вишневого сада».

17 июня. Уехал в имение С. Т. Морозова Усолье Пермской губернии. До Нижнего Новгорода – по железной дороге, до Перми – по Волге и Каме.

24 июня. Осматривая с Морозовым его химический завод, говорил, что на таком заводе рабочий день не может продолжаться 12 часов.

25 июня. Написал Вл. И. Немировичу-Данченко: «Жизнь здесь около Перми серая, неинтересная, и если изобразить ее в пьесе, то слишком тяжелая».

27 июня. Посетил больницу.

«Богатый купец… театры строит… с революцией заигрывает… а в аптеке нет йоду и фельдшер – пьяница, весь спирт из банок выпил и ревматизм лечит касторкой… Все они на одну стать – эти наши российские Рокфеллеры».

1 июля. С. Т. Морозов ввел на своем заводе 8-часовой рабочий день для работающих на особенно трудных участках.

2 июля. Вернулся в Москву.

Вошел пайщиком в товарищество Художественного театра.

5 июля. Уехал с женой на дачу К. С. Станиславского под Москвой.

18 июля. Написал К. С. Станиславскому (тот находился на немецком курорте): «В Любимовке мне очень нравится… И погода хороша, и река хороша, а в доме питаемся и спим, как архиереи. Шлю Вам тысячи благодарностей, прямо из глубины сердца. Давно уже я не проводил так лета. Рыбу ловлю каждый день…»

29 июля. Прочитал пьесу «На дне» М. Горького: «Она нова и несомненно хороша».

14 августа. Чехов уехал в Ялту.

25 августа. Послал в Академию наук письмо с отказом от звания почетного академика.

Сентябрь. Переделал старый водевиль «О вреде табака», превратив его в «совершенно новую пьесу».

12 октября. Уехал в Москву. Работа над рассказом «Невеста».

23 октября. Прочитав рукопись О. Г. Эттингера «Думы и мысли Ант. П. Чехова», написал приславшему ее А. Ф. Марксу: «…составлены совсем по-детски, говорить о них серьезно нельзя. К тому же все эти «мысли и думы» не мои, а моих героев, и если какое-либо действующее лицо в моем рассказе или пьесе говорит, например, что надо убивать или красть, то это вовсе не значит, что г. Эттингер имеет право выдавать меня за проповедника убийства и кражи».

5 ноября. В Художественном театре на спектакле «Власть тьмы» Л. Н. Толстого.

27 ноября. Уехал в Ялту. Намерен работать над пьесой («Вишневый сад»), чтобы в феврале закончить и послать в театр.

Декабрь. Работа над рассказом «Невеста». Ответил на анкету «Отжил ли Некрасов?». «Я очень люблю Некрасова, уважаю его, ставлю высоко, и если говорить об ошибках, то почему-то ни одному русскому поэту я так охотно не прощаю ошибок, как ему. Долго ли он еще будет жить, решить не берусь, но думаю, что долго, на наш век хватит; во всяком случае, о том, что он уже отжил или устарел, не может быть и речи».

30 декабря. Большое письмо С. П. Дягилеву о современном религиозном движении.

«Интеллигенция же пока только играет в религию, и главным образом от нечего делать. Про образованную часть нашего общества можно сказать, что она ушла от религии и уходит от нее все дальше и дальше, что бы там ни говорили и какие бы философско-религиозные общества ни собирались».

В письме В. С. Миролюбову – отзыв о статье В. Розанова о Некрасове: «Давно, давно уже не читал ничего подобного, ничего такого талантливого, широкого и благодушного, и умного».

1903

В течение всего года приложением к журналу «Нива» выходило Полное собрание сочинений Ант. П. Чехова (в 16 томах).

Тома были более тонкими сравнительно с 10-томником 1899–1902 годов, но сюда вошли произведения последних лет.

9 января. Вновь не согласился на расторжение договора с А. Ф. Марксом с 1 января 1904 года.

«Мои сочинения уже опошлены «Нивой», как товар, и не стоят этих денег, по крайней мере, не будут стоить еще лет десять, пока не сгниют премии «Нивы» за 1903 г. <…> Да и не надо все-таки забывать, что когда зашла речь о продаже Марксу моих сочинений, то у меня не было гроша медного, я был должен Суворину, издавался при этом премерзко, а главное, собирался умирать и хотел привести свои дела хотя бы в кое-какой порядок».

Январь – февраль. Работа над рассказом «Невеста» и пьесой «Вишневый сад».

«Ах, какая масса сюжетов в моей голове, как хочется писать, но чувствую, чего-то не хватает – в обстановке ли, в здоровье ли».

«Пишу по 6–7 строчек в день, больше не могу, хоть убей».

16 февраля. О. Л. Книппер написала Чехову, что в Художественном театре на «Трех сестрах» была М. Н. Ермолова: «Константину Сергеевичу поднесла венок после 3-го акта, Вишневскому свою фотографию…»

Март. Частые встречи с М. Горьким, приехавшим в Ялту (поселился в Олеизе).

Продолжалась работа над «Вишневым садом».

«А пьеса, кстати сказать, мне не совсем удается. Одно главное действующее лицо еще недостаточно продумано и мешает…»

9 апреля. В письме к О. Л. Книппер: «Гости без конца, а когда нет гостей, то выбегаешь в сад посидеть и вздохнуть… Пьесу буду писать в Москве, здесь писать невозможно. Даже корректуру не дают читать».

17 апреля. «А пьеса наклевывается помаленьку, только боюсь, тон мой вообще устарел, кажется».

Апрель. Сказал В. С. Миролюбову, вспоминая свою литературную молодость: «Нет, уж справлять юбилей не буду. Этого свинства, которое со мной было сделано, забыть нельзя».

Разговор с В. В. Вересаевым о рассказе «Невеста»:

«– Антон Павлович, не так девушки уходят в революцию. И такие девицы, как Ваша Надя, в революцию не идут.

Глаза его взглянули с суровой настороженностью.

– Туда разные бывают пути».

24 апреля. Приехал в Москву.

14 мая. В Петербурге. Разговаривал (безрезультатно) о расторжении или изменении договора.

24 мая. Московский профессор А. А. Остроумов, осмотрев Чехова, запретил жить зимой в Ялте. «Приказал мне проводить зиму где-нибудь поблизости Москвы, на даче».

25 мая. И. Л. Толстой по просьбе Чехова послал ему список лучших, по мнению Л. Н. Толстого, рассказов: «Оказывается, что они, кроме того, еще разделены на два сорта, 1-й и 2-й.

1-й сорт: 1) Детвора 2) Хористка 3) Драма 4) Дома 5) Тоска 6) Беглец 7) В суде 8) Ванька 9) Дамы 10) Злоумышленник 11) Мальчики 12) Темнота 13) Спать хочется 14) Супруга 15) Душечка.

2-й сорт: 1) Беззаконие 2) Горе 3) Ведьма 4) Верочка 5) На чужбине 6) Кухарка женится 7) Канитель 8) Переполох 9) Ну, публика! 10) Маска 11) Женское счастье 12) Нервы 13) Свадьба 14) Беззащитное существо 15) Бабы».

25 мая. Чехов поехал на станцию Нара (Брянская ж. д.), снял там флигель.

Июнь. Работа над пьесой «Вишневый сад».

Поиски небольшого имения под Москвой. Поездки с этой целью в Звенигород, Воскресенск, в имение С. Т. Морозова Рубцово.

Чтение нелегального журнала «Освобождение»: «Тон однообразен, становится в конце концов скучновато, точно читаешь энциклопедический словарь, и будет так, пока не придет к нему на помощь беллетристика».

Редактирование чужих рукописей для журнала «Русская мысль».

7 июля. Уехал в Ялту с женой.

12 июля. Отказался быть редактором беллетристического отдела в журнале «Мир искусства»: «…как бы это я ужился под одной крышей с Д. С. Мережковским, который верует определенно, верует учительски, в то время как я давно растерял свою веру и только с недоумением поглядываю на всякого интеллигентного верующего… воз-то мы если и повезем, то в разные стороны». Советовал С. П. Дягилеву быть единоличным редактором журнала.

Июль – сентябрь. Работа над «Вишневым садом».

Редактирование рукописей для беллетристического отдела «Русской мысли».

15 сентября. Закончив «Вишневый сад», написал М. П. Лилиной, которой предназначалась роль Вари: «Вышла у меня не драма, а комедия, местами даже фарс…»

1 октября. Лечивший Чехова доктор И. Н. Альтшуллер сказал, что жить ему зимами под Москвой нельзя.

Октябрь. Переписал «Вишневый сад» «начисто второй раз».

14 октября. Рукопись «Вишневого сада» отправлена в Москву. Одновременно в письме к О. Л. Книппер советы о распределении ролей и об их исполнении.

18 октября. Вл. И. Немирович-Данченко прочитал пьесу сам, потом – артистам театра. Большое письмо Чехову.

19 октября. «Вишневый сад» прочел К. С. Станиславский. «Конст. Серг., можно сказать, обезумел от пьесы. Первый акт, говорит, читал как комедию, второй сильно захватил, в 3-м я потел, а в 4-м ревел сплошь».

В газете «Новости дня» – заметка Н. Е. Эфроса, в которой искаженно представлено содержание «Вишневого сада». Заметка была перепечатана другими газетами и вызвала возмущение Чехова: «У меня такое чувство, точно меня помоями опоили и облили… будто я растил маленькую дочь, а Эфрос взял и растлил ее».

2 ноября. Написал Вл. И. Немировичу-Данченко о народном театре (М. Горький мечтал создать такой театр в Нижнем Новгороде): «…и народные театры, и народная литература – все это глупость, все это народная карамель. Надо не Гоголя опускать до народа, а народ поднимать к Гоголю».

3 ноября. Решил отдать «Вишневый сад» М. Горькому для публикации в очередном сборнике «Знание».

10 ноября. В письме литератору В. Л. Кигну-Дедлову – о своей жизни: «Я все похварываю, начинаю уже стариться, скучаю здесь в Ялте и чувствую, как мимо меня уходит жизнь и как я не вижу много такого, что как литератор должен бы видеть. Вижу только и, к счастью, понимаю, что жизнь и люди становятся все лучше и лучше, умнее и честнее – это в главном, а что помельче, то уже слилось в моих глазах в одноцветное, серое поле, ибо уже не вижу, как прежде».

25 ноября. «Вишневый сад» разрешен к постановке с исключением двух мест в монологах Трофимова.

2 декабря. Уехал в Москву.

Начало декабря. Вышел в свет «Журнал для всех» с рассказом «Невеста». Это был последний рассказ, напечатанный при жизни Чехова.

12 декабря. Вместе с Л. А. Сулержицким смотрел в Художественном театре «На дне».

Декабрь. Почти ежедневно на репетициях своей пьесы. Не согласен с режиссером, что «Вишневый сад» драма, а не комедия.

К. С. Станиславский вспоминал: «Я не помню, чтобы он с таким жаром отстаивал какое-нибудь другое свое мнение, как это…»

Узнав, что деятели искусства и литературы намерены обратиться к А. Ф. Марксу с письмом об изменении условий договора, Чехов просил не делать этого.

1904

16 января. Слышал в Большом театре Ф. И. Шаляпина в опере «Демон».

17 января. Премьера «Вишневого сада» в Художественном театре, приуроченная ко дню рождения Чехова.

Чехов не удовлетворен спектаклем.

В антракте после третьего акта – чествование автора по поводу 25-летия его литературной деятельности (читались адреса и приветствия, поднесен старинный ларец с портретами артистов Художественного театра, зачитывались телеграммы). На ужине после спектакля произнес речь Ф. И. Шаляпин.

Конец января. Читал корректуру «Вишневого сада» (для сборника «Знание»), внес существенные изменения.

Начало февраля. Присутствовал на «среде» у Н. Д. Телешова; В. А. Гольцев читал доклад о философии Ницше.

7, 14 февраля. Два письма к Л. А. Авиловой по поводу ее намерения издать сборник рассказов разных писателей в пользу раненных на Русско-японской войне. Советовал выпустить лучше небольшой сборник «изречений лучших авторов (Шекспира, Толстого, Пушкина, Лермонтова и проч.) насчет раненых, сострадания к ним, помощи и проч.».

«…Будьте веселы, смотрите на жизнь не так замысловато; вероятно, на самом деле она гораздо проще. Да и заслуживает ли она, жизнь, которой мы не знаем, всех мучительных размышлений, на которых изнашиваются наши российские умы, – это еще вопрос».

15 февраля. Уехал в Ялту.

18 февраля. В письме к О. Л. Книппер: «Гости, гости, гости без конца, не дают писать, портят настроение, а один человечек сидит у меня в кабинете весь день».

20 февраля. Получил иллюстрированное издание «Каштанки».

Февраль – март. Читал и редактировал рукописи разных авторов для беллетристического отдела «Русской мысли».

Начало апреля. Петербургские гастроли Художественного театра. «Вишневый сад» шел 14 раз. Большой успех.

4 апреля. Огорчен, что «Знание» не выпустило сборника с «Вишневым садом», хотя обещали сделать это в конце января: «Ведь я терплю убытки, в провинции не по чем играть».

10 апреля. Досадовал, что в афишах и газетных объявлениях Художественного театра «Вишневый сад» называется драмой, а не комедией: «Немирович и Алексеев в моей пьесе видят положительно не то, что я написал, и я готов дать какое угодно слово, что оба они ни разу не прочли внимательно моей пьесы».

13 апреля. В письмах нескольким корреспондентам рассказал о своем намерении летом, если будет здоров, отправиться врачом на Русско-японскую войну: «Мне кажется, врач увидит больше, чем корреспондент».

20 апреля. К. П. Пятницкий известил Чехова, что у книги второго сборника «Знание» (с «Вишневым садом») возникли цензурные препятствия.

27 апреля. Отправил в издательство А. Ф. Маркса корректуру «Вишневого сада».

Показывал Н. Г. Гарину-Михайловскому свои записные книжки: «Листов на 500 еще не использованного материала. Лет на пять работы. Если напишу, семья останется обеспеченной».

1 мая. Уехал в Москву.

Поселился в Леонтьевском переулке. Нездоров, не выходит из дому.

16 мая. Доктор советовал ехать за границу для лечения.

Конец мая. Читал поэму Б. А. Садовского; в письме к автору – отзыв: «…в поступках Вашего героя часто отсутствует логика, тогда как в искусстве, как и в жизни, ничего случайного не бывает».

Поступил в продажу сборник «Знание», книга вторая, с «Вишневым садом». Издатели «Знания» просили Чехова, чтобы А. Ф. Маркс не выпускал своего издания пьесы раньше конца года.

31 мая. В письме А. Ф. Марксу просил задержать издание пьесы, хотя подписанная корректура была уже отправлена.

Май. Несмотря на болезнь, просматривал рукописи рассказов, присылаемых из «Русской мысли».

2 июня. У Чехова Н. Д. Телешов.

«На диване, обложенный подушками… сидел тоненький, как будто маленький, человек с узкими плечами, с узким бескровным лицом – до того был худ, изнурен и неузнаваем Антон Павлович. Никогда не поверил бы, что возможно так измениться.

А он протягивает слабую восковую руку, на которую страшно взглянуть, смотрит своими ласковыми, но уже не улыбающимися глазами и говорит:

– Завтра уезжаю. Прощайте. Еду умирать».

В этот же день получил телеграммы от А. Ф. Маркса, что он не может задержать издание «Вишневого сада», и от Горького и Пятницкого, что такая задержка необходима. Написал К. П. Пятницкому: «Виноват во всем этом, конечно, я, так как не задержал у себя корректуры; виноваты и Вы, так как напомнили мне об этом задержании, когда «Сборник» уже вышел».

Последний отъезд из России

3 июня. Уехал с женой за границу, в немецкий курортный городок Баденвейлер.

5 июня. Приехали в Берлин.

6 июня. Берлинский корреспондент «Русских ведомостей» Г. Б. Иоллос, заботившийся в эти дни по просьбе В. М. Соболевского о Чеховых, рассказывал: «Я лично в Берлине уже получил впечатление, что дни А. П. сочтены, – так он мне показался тяжело больным: страшно исхудал, от малейшего движения кашель и одышка, температура всегда повышенная. В Берлине ему трудно было подняться на маленькую лестницу Потсдамского вокзала; несколько минут он сидел обессиленный и тяжело дыша. Помню, однако, что, когда поезд отходил, он, несмотря на мою просьбу оставаться спокойно на месте, высунулся из окна и долго кивал головой, когда поезд двинулся».

9 июня. Приехали в Баденвейлер.

Из Германии Чехов написал несколько писем матери и сестре в Ялту, близким знакомым в Москву и Таганрог. Они так просты и печальны, окрашены такой безысходной тоскою по Москве, по России, что читать их нелегко. «Предсмертные письма Чехова – вот что внушило мне на днях действительный ночной ужас. Это больше действует, чем уход Толстого», – заметил Александр Блок[9].

«Милая Маша, пишу тебе из Берлина, где я живу уже сутки. В Москве после твоего отъезда стало очень холодно, пошел снег, и, вероятно, от этого я простудился, началась у меня ломота в ногах и руках, я не спал ночей, сильно похудел, впрыскивал морфий, принимал тысячи всяких лекарств и с благодарностью вспоминаю только об одном героине, прописанном мне когда-то Альтшуллером. К отъезду я стал все-таки набираться сил, появился аппетит, стал я впрыскивать в себя мышьяк и проч. и проч. и наконец в четверг выехал за границу очень худой, с очень худыми, тощими ногами. Ехал хорошо, приятно. Здесь в Берлине заняли уютный номер в лучшей гостинице, живу я тут с большим удовольствием и давно уже не ел так хорошо, с таким аппетитом, как здесь. Хлеб здесь изумительный, я объедаюсь им, кофе превосходный, про обеды уж и говорить нечего. Кто не бывал за границей, тот не знает, что значит хороший хлеб. Здесь нет порядочного чаю (у нас свой), нет закусок, зато все остальное великолепно, хотя и дешевле, чем у нас. Я уже отъелся и сегодня даже ездил далеко в Тиргартен, хотя было прохладно. Итак, стало быть, скажи мамаше и всем, кому это интересно, что я выздоравливаю, или даже уже выздоровел, ноги уже не болят, поносов нет, начинаю полнеть и уже целый день на ногах, не лежу. Завтра у меня будет здешняя знаменитость – проф. Эвальд, специалист по кишечным болезням; ему писал обо мне д-р Таубе.

Вчера пил чудесное пиво…

Послезавтра уезжаем в Badenweiler. Адрес пришлю. Напиши, есть ли деньги, когда высылать чек. Берлин мне очень нравится, хотя здесь и прохладно сегодня. Читаю немецкие газеты. Слухи о том, что в здешних газетах очень бранят русских, преувеличены…» (6 июня).

«Милая Маша, сегодня мы уезжаем из Берлина на свое длительное местопребывание, на границу Швейцарии, где, вероятно, будет и очень скучно и очень жарко. Мой адрес:

Германия, Badenweiler

Herrn Anton Tschechow.

Так мою фамилию печатают здесь на моих книжках, стало быть, и я так должен писать ее. В Берлине немножко холодно, но хорошо. Самое нехорошее здесь, резко бросающееся в глаза – это костюмы местных дам. Страшная безвкусица, нигде не одеваются так мерзко, с совершенным отсутствием вкуса. Не видел ни одной красивой и ни одной, которая не была бы обшита какой-нибудь нелепой тесьмой. Теперь я понимаю, почему московским немцам так туго прививается вкус. Зато здесь, в Берлине, живут очень удобно, едят вкусно, берут за все недорого, лошади сытые, собаки, которые здесь запрягаются в тележки, тоже сытые, на улицах чистота, порядок…

Ноги у меня уже не болят, ем превосходно, сплю хорошо, катаюсь по Берлину; только вот беда: одышка. Сегодня купил себе летний костюм, егерских фуфаек и проч. и проч…» (8 июня).

«С первых чисел мая я очень заболел, похудел очень, ослабел, не спал ночей, а теперь я посажен на диету (ем очень много) и живу за границей. Мой адрес:

Германия, Badenweiler, Herrn Anton Tschechoff или Tschechow – так печатают сами немцы, мои переводчики.

Как будто поправляюсь. Не дает мне хорошо двигаться эмфизема. Но, спасибо немцам, они научили меня, как надо есть и что есть. Ведь у меня ежедневно с 20 лет расстройство кишечника! Ах, немцы! Как они (за весьма небольшими исключениями) пунктуальны!

Запретили немцы пить кофе, который я так люблю. Требуют, чтобы я пил вино, от которого я давно уже отвык…

Нигде нет такого хорошего хлеба, как у немцев; и кормят они необыкновенно. Я, больной, в Москве питался сухими сухариками из домашнего хлеба, так как во всей Москве нет порядочного, здорового хлеба…

Badenweiler – это курорт в Шварцвальде, на юге Германии.

У меня в Москве болели руки и ноги; даже думал, уж не табес[10] ли начинается. Но ничего, Бог миловал, едва выехал из московской квартиры и сел в вагон, как боль стала проходить…» (12 июня).

«Здоровье мое поправляется, входит в меня пудами, а не золотниками. Ноги уже давно не болят, точно и не болели, ем я помногу и с аппетитом; осталась только одышка от эмфиземы и слабость от худобы, приобретенной мною за время болезни. Лечит меня здесь хороший врач, умный и знающий. Это д-р Schwoerer, женатый на нашей московской Живаго.

Badenweiler очень оригинальный курорт, но в чем его оригинальность, я еще не уяснил себе. Масса зелени, впечатление гор, очень тепло, домики и отели, стоящие особняком в зелени. Я живу в небольшом особняке-пансионе, с массой солнца (до 7 час. вечера) и великолепнейшим садом, платим 16 марок в сутки за двоих (комната, обед, ужин, кофе). Кормят добросовестно, даже очень. Но, воображаю, какая здесь скука вообще! Кстати же, сегодня с раннего утра идет дождь, я сижу в комнате и слушаю, как под и над крышей гудит ветер.

Немцы или утеряли вкус, или никогда у них его не было: немецкие дамы одеваются не безвкусно, а прямо-таки гнусно, мужчины тоже, нет во всем Берлине ни одной красивой, не обезображенной своим нарядом. Зато по хозяйственной части они молодцы, достигли высот, для нас недосягаемых» (12 июня).

«Милая Маша, уже третьи сутки я живу на месте, мне предназначенном; вот мой, буде желаешь, более подробный адрес:

Германия, Badenweiler

Herrn Anton Tschechow,

Villa Friederike.

Эта Villa Friederike, как и все здешние дома и виллы, стоит особняком, в роскошном садике, на солнце, которое светит и греет до 7 час. вечера (позже я ухожу в комнаты). Мы живем здесь и платим пансион. За 14 или 16 марок в сутки мы вдвоем получаем комнату, залитую солнцем, с рукомойниками, с кроватями и проч. и проч., с письменным столом, и главное – с чудеснейшей водой, похожей на зельтерскую. Впечатление кругом – большой сад, за садом горы, покрытые лесом, людей мало, движения на улице мало, уход за садом и цветами великолепный, но сегодня вдруг ни с того ни с сего пошел дождь, я сижу безвыходно в комнате, и уже начинает казаться, что дня через три я начну подумывать о том, как бы удрать.

Масло продолжаю есть в громадном количестве – и без всяких последствий. Молока не переношу. Доктор здешний Schwoerer (женатый на москвичке Живаго) оказался и знающим, и порядочным.

Отсюда в Ялту мы, быть можем, приедем морем через Триест или какую-нибудь другую гавань. Здоровье входит в меня не золотниками, а пудами. По крайней мере, я научился здесь, как питаться. Кофе запрещают мне совершенно, говорят, что он слабительное. Яйца уже начинаю есть понемногу. Ах, как немки скверно одеваются!

Я живу в нижнем этаже. Если б ты знала, какое здесь солнце! Не жжет, а ласкает. У меня удобное кресло, на котором я лежу или сижу.

Часы непременно куплю, я нe забыл. Как здоровье мамаши? Как ее настроение? Напиши мне. Поклонись ей. Ольга ходит здесь к зубному врачу, очень хорошему.

Ну, будь здорова и весела. На днях еще напишу письмо.

Этой бумаги я купил очень много в Берлине, и конвертов тоже…» (12 июня).

«Милая мама, шлю Вам привет. Здоровье мое поправляется, и надо думать, что через неделю я буду уже совсем здоров. Здесь мне хорошо. Покойно, тепло, много солнца, нет жары. Ольга кланяется Вам и целует. Поклонитесь Маше, Ване и всем нашим. Низко Вам кланяюсь и целую руку. Вчера Маше послал письмо…» (13 июня).

«Милая Маша, сегодня получил от тебя первое письмо-открытку, большое спасибо. Я живу среди немцев, уже привык и к комнате своей и к режиму, но никак не могу привыкнуть к немецкой тишине и спокойствию. В доме и вне дома ни звука, только в 7 час. утра и в полдень играет в саду музыка, дорогая, но очень бездарная. Не чувствуется ни одной капли таланта ни в чем, ни одной капли вкуса, но зато порядок и честность, хоть отбавляй. Наша русская жизнь гораздо талантливее, а про итальянскую или французскую и говорить нечего.

Здоровье мое поправилось, я, когда хожу, уже не замечаю того, что я болен, хожу себе, и всё, одышка меньше, ничего не болит, только осталась после болезни сильнейшая худоба; ноги тонкие, каких у меня никогда не было. Доктора-немцы перевернули всю мою жизнь. В 7 час. утра я пью чай в постели, почему-то непременно в постели, в 7 1/2 приходит немец вроде массажиста и обтирает меня всего водой, и это, оказывается, недурно, затем я должен полежать немного, встать и в 8 час. пить желудевое какао и съедать при этом громадное количество масла. В 10 час. овсянка, протертая, необыкновенно вкусная и ароматичная, не похожая на нашу русскую. Свежий воздух, на солнце. Чтение газет. В час дня обед, причем я ем не все блюда, а только те, которые, по предписанию доктора-немца, выбирает для меня Ольга. В 4 часа опять какао. В 7 ужин. Перед сном чашка чаю из земляники – это для сна. Во всем этом много шарлатанства, но много и в самом деле хорошего, полезного, например овсянка. Овсянки здешней я привезу с собой…

Здесь я пробуду, вероятно, еще три недели, отсюда ненадолго в Италию, потом в Ялту, быть может, морем…» (16 июня).

«Дела мои ничего себе, только Баденвейлер стал надоедать, уж очень много здесь немецкой тишины и порядка. В Италии иначе…

Тебе бы надо побывать за границей. Я видел, как ехали в Швейцарию Савицкая и Муратова, можно им позавидовать, несмотря на III класс.

Здесь погода не особенно хорошая; почти каждый день дождь. Доктор Швёрер, который меня лечит, т. е. делает визиты, оказывается, служит божком для нашего Таубе; что он прописывает, то прописывает и Таубе, так что лечение мое мало чем отличается от московского. То же глупое какао, та же овсянка…» (21 июня).

«У меня все дни была повышена температура, а сегодня все благополучно, чувствую себя здоровым, особенно когда не хожу, т. е. не чувствую одышки. Одышка тяжелая, просто хоть караул кричи, даже минутами падаю духом. Потерял я всего 15 фунтов весу.

Здесь жара невыносимая, просто хоть караул кричи, а легкого платья у меня нет, точно в Швецию приехал. Говорят, везде очень жарко – по крайней мере, на юге» (28 июня).

«Милая Маша, здесь жара наступила жестокая, застала меня врасплох, так как у меня с собой все зимние костюмы, я задыхаюсь и мечтаю о том, чтобы выехать отсюда. Но куда? Хотел я в Италию на Комо, но там все разбежались от жары. Везде на юге Европы жарко. Я хотел проплыть от Триеста до Одессы на пароходе, но не знаю, насколько это теперь, в июне – июле, возможно. Может ли Жоржик справиться, какие там пароходы? Удобные ли? Долго ли тянутся остановки, хорош ли стол и проч. и проч.? Для меня это была бы незаменимая прогулка, если только пароход хорош, a нe плох. Жоржик оказал бы мне великую услугу, если бы в мой счет телеграфировал мне…

Если будет немножко жарко, то это не беда; у меня будет костюм из фланели. А по железной дороге, признаться, я побаиваюсь ехать. В вагоне теперь задохнешься, особенно при моей одышке, которая усиливается от малейшего пустяка. К тому же от Вены до самой Одессы спальных вагонов нет, будет беспокойно. Да и по железной дороге приедешь домой скорей, чем нужно, а я еще не нагулялся.

Очень жарко, хоть раздевайся. Не знаю, что и делать. Ольга поехала в Фрейбург заказывать мне фланелевый костюм, здесь в Баденвейлере ни портных, ни сапожников. Для образца она взяла мой костюм, сшитый Дюшаром.

Питаюсь я очень вкусно, но неважно, то и дело расстраиваю желудок. Масла здешнего есть мне нельзя. Очевидно, желудок мой испорчен безнадежно, поправить его едва ли возможно чем-нибудь, кроме поста, т. е. не есть ничего – и баста. А от одышки единственное лекарство – это не двигаться.

Ни одной прилично одетой немки, безвкусица, наводящая уныние.

Ну, будь здорова и весела, поклон мамаше, Ване, Жоржу, бабушке и всем прочим. Пиши. Целую тебя, жму руку.

Твой А.»

Это письмо, отправленное 28 июня, стало последним письмом Чехова.

29 июня. Ночью наступило ослабление сердца.

30 июня. Сердечный припадок повторился.

1 июля. Вечером «заставил смеяться» Ольгу Леонардовну, рассказав ей сюжет юмористического рассказа.

2 (15) июля. В первом часу ночи стало плохо. Чехов скончался в три часа ночи.

Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве. Б. К. Зайцев вспоминал: «Мы хоронили его в Москве, в светлый день июля. На руках несли гроб с Николаевского вокзала и много плакали. Плакать было о ком – не пожалеешь тех слез. Долго шла процессия, через всю Москву, которую так любил покойный. Служили литии – одну у Художественного театра. И лег прах его в родную землю Новодевичьего монастыря. Дождь прошумел на кладбище, а потом светлей закурились в выглянувшем солнце купола. И ласточки над крестами прореяли».

Спутники А.П.Чехова

К академическому Полному собранию сочинений и писем Чехова прилагается том указателей к томам писем. В нем почти 370 страниц, из которых около трехсот занимает указатель имен. Здесь множество литературных или исторических упоминаний: Владимир Мономах, например, или Блез Паскаль, Гете, Пушкин, Лермонтов, Бальзак, Мопассан, наконец, Шекспир, цитированный в чеховских письмах десятки, если не сотни раз. Но в основном это имена людей, с которыми Чехов поддерживал дружеские или деловые отношения и по тем или иным поводам переписывался. А их уж не десятки, а сотни и сотни. Поневоле начинаешь думать, что за всю жизнь у Чехова не было ни минуты свободного времени. К. И. Чуковский писал об этом так: «Он был гостеприимен, как магнат. Хлебосольство у него доходило до страсти» – и далее о «размашистом, щедром, веселом, бравурном, игривом, затейливом радушии» Чехова, о постоянной его «охоте якшаться с людьми»[11].

Казалось бы, составить представление о круге чеховских знакомств не так уж и трудно: нужно взять в руки именной указатель и выбрать из почти безграничного множества имен сколько нужно для книги, сколько позволяет ее объем.

Между тем в 1888 году Чехов писал В. Г. Короленко: «Около меня нет людей, которым нужна моя искренность и которые имеют право на нее» (9 янв. 1888 г.). В его записной книжке есть помета: «Как я буду лежать в могиле один, так, в сущности, я и живу одиноким». Что до гостеприимства, действительно очень щедрого, то и здесь был свой глубокий, но едва ли «бравурный» подтекст: «Я положительно не могу жить без гостей. Когда я один, мне почему-то становится страшно, точно я среди великого океана солистом плыву на утлой ладье» (А. С. Суворину, 9 июня 1889 г.).

На последующих страницах приводятся сведения о ближайшем окружении Чехова, о людях, занимавших в его жизни особенно важное место. Первым должен быть назван Л. Н. Толстой, чьи суждения совершенно необходимы для правильного понимания чеховского творчества и его места в истории русской литературы. Важно имя М. Н. Ермоловой, к которой Чехов обращался в 1880-м или 1881 году со своей первой пьесой в надежде, что пьесу поставят на сцене Малого театра и великая актриса сыграет в ней главную роль. Первым из крупнейших русских писателей его талант оценил Н. С. Лесков; первая неудача, постигшая Чехова на сцене (так называемый «провал «Чайки»), связана с В. Ф. Комиссаржевской, а взлет его славы – с именами Немировича-Данченко и Станиславского, основавших прославленный Художественный театр, существующий и поныне с тем же крылатым иероглифом чайки на занавесе (интерьеры этого театра создал архитектор Ф. Шехтель, друг Левитана и Н. П. Чехова, и он же впоследствии построил библиотеку имени А. П. Чехова в Таганроге).

Своеобразным романтическим светом окрашены имена Лидии Авиловой, Лики Мизиновой, Елены Шавровой, молодой и яркой актрисы Л. Яворской. Особое место принадлежит О. Л. Книппер, которой суждено было стать женою и последней спутницей А. П. Чехова. При подготовке этого раздела широко использовались письма Чехова, материалы академического Собрания сочинений, биографические очерки «Вокруг Чехова», написанные младшим братом писателя, М. П. Чеховым.

Авилова (урожд. Страхова) Лидия Алексеевна

(1864–1943)

Писательница, выпустившая в свет несколько книг (сборники «Счастливец» и другие рассказы», 1896; «Власть» и другие рассказы», 1906; «Первое горе», 1913; «Образ человеческий», 1914). С Чеховым встретились в 1889 году в доме своего зятя, издателя «Петербургской газеты» С. Н. Худекова. Здесь сложился широкий круг ее литературных связей и знакомств: А. Н. Плещеев, Н. К. Михайловский, Н. А. Лейкин, И. Н. Потапенко, Д. Н. Мамин-Сибиряк. Знал ее и Л. Н. Толстой, напечатавший в книге «Круг чтения» ее рассказ «Первое горе». С большой сердечностью вспоминал ее И. А. Бунин: «В ней все было очаровательно: голос, некоторая застенчивость, взгляд чудесных серо-голубых глаз» (Бунин И. А. Собр. соч. Т. 6. М., 1988. С. 202).

Чехов читал рассказы Авиловой в рукописи и в письмах к ней делился своими впечатлениями и своим писательским опытом, объясняя, что литература – это сосредоточенная, кропотливая и тщательная работа над каждой строкою и словом рукописи. Он вообще охотно делился своими мыслями о творчестве, дружелюбно, с веселой взыскательностью критиковал рассказы Е. М. Шавровой, М. В. Киселевой; Авилова в этом смысле не являлась исключением.

В 1899 году Чехов просил Авилову о помощи: начиналась работа над первым собранием сочинений, нужно было разыскивать затерянные в старых газетах и журналах рассказы ранних лет, снимать с них копии. Авилова помогала охотно и много.

В конце жизни она работала над «мемуарным романом», напечатанным впоследствии под заглавием «Чехов в моей жизни» (первоначальные названия – «Роман моей жизни» и «О любви»). В этих мемуарах, которые Авилова писала в 75-летнем возрасте, давалось своеобразное истолкование чеховского рассказа «О любви» (1898), в котором, как полагала Авилова, была воссоздана история ее отношений с Чеховым – история, долгие годы остававшаяся в тайне. На полях рукописи пометы: «И вот сколько лет прошло. Я вся седая, старая… Тяжело жить. Надоело жить. Противно жить. И я уже не живу… Но все больше и больше люблю одиночество, тишину, спокойствие. И мечту. А мечта – это А. П. И в ней мы оба молоды и мы вместе. В этой тетради я пыталась распутать очень запутанный моток шелка, решить один вопрос: любили ли мы оба? Он? Я?.. Я не могу распутать этого клубка».

Мемуары о Чехове Авилова печатала и гораздо раньше (О Чехове. Воспоминания и статьи: Сб. М., 1910), но здесь она не задавалась подобными вопросами и вообще не касалась любовной темы. Это был краткий будничный рассказ о знакомстве с Чеховым, о премьере «Чайки», о посещении клиники Остроумова, где с горловыми кровотечениями лежал Чехов. Ничего «личного» не было и в заметке «На основании договора» – о помощи в собирании материалов для чеховского собрания сочинений. Да и позднее, в дневнике 1918 года, Авилова не отводила Чехову первого места ни в литературе, ни тем более в своей жизни; сопоставляя его с Толстым и Горьким, она писала: «Про Чехова я не сказала бы, что он великий человек и великий писатель. Конечно нет! Он – большой симпатичный талант и был умной и интересной личностью» (Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем.: В 30 т. М.: Наука, 1974–1988. Сочинения. Т. 10. С. 385).

Появление «мемуарного романа» породило волну разногласий и споров и привело к тому, что имя Авиловой из полного забвения вернулось на страницы исследований и беллетристических сочинений о Чехове; в простой и ясной биографии великого писателя появились оттенки романтической легенды и любовной тайны, которые останутся в ней теперь, по-видимому, навсегда.

Альбов Михаил Нилович

(1851–1911)

Писатель, один из руководителей журнала «Северный вестник». Продолжал тему «маленького человека»; основные повести и романы Альбова – «Записки подвального жильца», «Пшеницын», «День да ночь», «Ряса» – написаны под сильным влиянием Ф. М. Достоевского. Журнальная критика 1880-х годов считала его ярким выразителем так называемого безвременья и в этом плане сближала с Чеховым; подобные сближения встречаются, впрочем, и в наши дни. Чехов отзывался о прозе Альбова неизменно отрицательно: «Сегодня утром вынул из одной верши щуку, величиной с альбовский рассказ, который, не говоря худого слова, тяжел и неудобоварим, как белужья уха» (Н. А. Лейкину, 17 июля 1885 г.). «Альбов и Баранцевич наблюдают жизнь в потемках и сырости водосточных труб» (А. С. Суворину, 3 апр. 1888 г.).

Альтшуллер Исаак Наумович

(1870–1943)

Земский врач, специалист по легочным заболеваниям и туберкулезу; лечил Л. Н. Толстого и А. П. Чехова. В своих воспоминаниях о нем писал: «Я знал его как щепетильно-опрятного, необыкновенно аккуратного даже в мелочах, и у него всегда во всем царил образцовый порядок. Я никогда не видел у него кабинет неубранным или разбросанные части туалета в спальне; и сам он был всегда просто, но аккуратно одет; ни утром, ни поздно вечером я никогда не заставал его по-домашнему, без воротничка, галстука. В этом сыне мелкого лавочника, выросшем в крайней нужде, было много природного аристократизма, не только душевного, но даже и внешнего, и от всей его фигуры веяло благородством и изяществом» (Литературное наследство. Т. 68. М., 1960. С. 695–696).

Сын доктора Альтшуллера, Григорий Исаакович, тоже врач, живший в Нью-Йорке, передал в ялтинский Дом музей А. П. Чехова ручку с пером № 86, которой писал Чехов, его чернильницу, дневники и письма своего отца. В его семье хранится издание «Каштанки» с дарственной надписью автора, сделанной в 1904 году.

Амфитеатров Александр Валентинович

(1862–1938)

Фельетонист, беллетрист, драматург; начинал свой писательский путь в юмористических журналах, с Чеховым познакомился в 1882 году в редакции «Будильника»; позднее время от времени встречался и переписывался с ним. Посвятил Чехову несколько статей («Об Антоне Чехове», «Антон Чехов и А. Суворин» и др.). В своих воспоминаниях о нем писал: «Он чувствовал себя в жизни, как чувствовал бы естествоиспытатель огромных знаний, и притом с зрением, обостренным до силы микроскопа…» (Памяти Антона Павловича Чехова. «Курганы». СПб., 1905. С. 5).

Бальмонт Константин Дмитриевич

(1867–1942)

Поэт и переводчик, один из самых ярких представителей русского символизма. С Чеховым его познакомил в 1895 году И. А. Бунин. Позднее они время от времени встречались и переписывались. 7 мая 1902 года, получив от Бальмонта книги, Чехов писал ему: «Горящие здания» и второй том Кальдерона получил и благодарю Вас безгранично. Вы знаете, я люблю Ваш талант, и каждая Ваша книжка доставляет мне немало удовольствия и волнения. Это, быть может, оттого, что я консерватор».

Бандаков Василий Анастасьевич, отец Василий

(1807–1890)

Протоиерей, настоятель Архангело-Михайловской церкви в Таганроге, духовный наставник семейства Чеховых. В книгу В. А. Бандакова «Простые и краткие поучения» включено «Поучение по случаю всенощного бдения, совершенного в доме Чехова» (Таганрог. Тип. П. С. Муссури, 1877. С. 57–59). 26 января 1890 года в газете «Новое время» был напечатан некролог, написанный А. П. Чеховым: «Как проповедник, он был страстен, смел и часто даже резок, но всегда справедлив и нелицеприятен. Он не боялся говорить правду и говорил ее открыто, без обиняков; люди же не любят, когда им говорят правду, и потому покойный пострадал в своей жизни немало» (Чехов А. П. Сочинения. Т. 16. М., 1979. С. 245).

Баранцевич Казимир Станиславович

(1851–1927)

Популярный в свое время писатель народнического направления; с Чеховым познакомился в 1887 году, переписывался с ним, оставил о нем воспоминания, опубликованные в газете «Биржевые ведомости» в 1905 году под заглавием «На лоне природы». По инициативе К. С. Баранцевича готовился сборник «Памяти В. М. Гаршина», о котором Чехов писал ему 30 марта 1888 года: «Мысль Ваша заслуживает и сочувствия, и уважения… Чем больше сплоченности, взаимной поддержки, тем скорее мы научимся уважать и ценить друг друга, тем больше правды будет в наших взаимных отношениях».

Батюшков Федор Дмитриевич

(1857–1920)

Филолог, ученик и последователь А. Н. Веселовского, преподавал старофранцузский и готский языки, историю итальянской и французской литературы в Петербургском университете и на Высших женских курсах. Был редактором в журналах «Космополис» и «Мир Божий». С Чеховым познакомился в 1897 году, написал о его творчестве несколько статей, оставил воспоминания «Две встречи с Чеховым» (Солнце России. 1914. № 228). В статье «Предсмертный завет Антона П. Чехова» писал: «Идея… Чехова, изобличающего один из самых серьезных недочетов русской жизни – нашу общую невыдержку, недоделанность, недостаток правильной культуры, при отсутствии соответствующих форм жизни, сводится к указанию, что жизнь требует лишь трансформации, а не полного уничтожения прошлого, так как лучшее будущее может возникнуть из положительных элементов, заключающихся в прошлом» (Мир Божий. 1904. Авг. С. 9).

Бекетова Елизавета Григорьевна

(1834–1902)

Переводчица рассказов Чехова на европейские языки, жена известного русского ботаника, ректора Петербургского университета А. Н. Бекетова, бабушка Александра Александровича Блока. 15 января 1899 года Е. Г. Бекетова писала Чехову: «Сделайте одолжение, потрудитесь написать мне, позволяете ли переводить Ваши сочинения и печатать их в иностранных изданиях? У меня пока есть только три мелких Ваших рассказа во французском переводе: «Дома», «Скрипка Ротшильда» и «Пустой случай». Но я желала бы перевести и многие другие, сначала по-французски, потом на английский язык… хочется Вам сказать, что Вы мой любимый русский писатель, после Пушкина, Тургенева и Толстого (прежнего периода)… Зная мое к Вам пристрастие, мои дети, внуки и друзья приносят мне Ваши рассказы, как только где-либо они появляются; и это мой лучший праздник».

Чехов ответил Е. Г. Бекетовой благодарственным письмом 1 февраля 1899 года.

Билибин Виктор Викторович

(1859–1908)

Чиновник почтово-телеграфного ведомства, писатель-юморист, печатавшийся под псевдонимом И. Грэк; был секретарем журнала «Осколки», на протяжении ряда лет поддерживал с Чеховым дружеские отношения и переписывался с ним.

Бонье Софья Павловна

(?—1921)

Исполняла поручения Чехова в Ялтинском попечительстве о приезжих больных, оставила воспоминания о Чехове (Ежемесячный журнал. 1914. № 7). «Участь больных болезненно трогала сердце Антона Павловича. Его всегдашней мечтой было создать для них санаторию…»

Браз Иосиф Эммануилович

(1872–1936)

Художник-портретист, один из многочисленных учеников И. Е. Репина; учился в Академии художеств. По заказу П. М. Третьякова написал портрет А. П. Чехова (1897–1898), едва ли не самый известный и распространенный из всех портретов писателя. Чехову портрет не нравился. «Мне противен бразовский портрет», – писал он О. Л. Книппер 23 января 1902 года. «Ведь это плохой, это ужасный портрет» (М. А. Членову, 13 февр. 1902 г.). «Кажется, трудно написать менее интересный портрет. Не повезло со мной Бразу» (В. М. Соболевскому, 21 окт. 1898 г.).

Бунин Иван Алексеевич

(1870–1953)

Прозаик, поэт, переводчик. Автор повести «Антоновские яблоки» (1900), сборников «Тень птицы», «Темные аллеи», автобиографической книги «Жизнь Арсеньева», воспоминаний о Льве Толстом, Ф. И. Шаляпине, М. Горьком. Первый русский лауреат Нобелевской премии по литературе (1933). В конце жизни работал над книгой о Чехове. Как «начинающий писатель» обратился к Чехову с письмом в январе 1891 года: «Так как Вы самый любимый мной из современных писателей и так как я слыхал от некоторых моих знакомых (харьковских), знающих Вас, что Вы простой и хороший человек, – то «выбор» мой «пал» на Вас». О своем знакомстве с Чеховым писал: «В Москве, в девяносто пятом году, я увидел человека средних лет, в пенсне, одетого просто и приятно, довольно высокого, очень стройного и очень легкого в движениях» (Бунин И. А. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. М., 1988. С. 158). В дальнейшем часто бывал у Чехова в Москве и в Ялте, хорошо знал его домашних: «Я спрашивал Евгению Яковлевну (мать Чехова) и Марью Павловну:

– Скажите, Антон Павлович плакал когда-нибудь?

– Никогда в жизни, – твердо отвечали обе» (Там же, с. 147).

Бунин недолюбливал драматургию Чехова, но прозу его воспринимал как явление классически безупречное: «Новый рассказ Чехова! В одном виде этого имени было что-то такое, что я только взглядывал на рассказ, – даже начала не мог прочесть от завистливой боли того наслаждения, которое предчувствовалось» (Там же, Т. 5. С. 197).

Былим-Колосовский Евгений Дмитриевич

В принадлежавшем ему имении (Богимово, неподалеку от Тарусы в Калужской губернии) Чехов провел лето 1891 года. «Я познакомился с некиим помещиком Колосовским и нанял в его заброшенной поэтической усадьбе верхний этаж большого каменного дома. Что за прелесть, если бы Вы знали! Комнаты громадные, как в Благородном собрании, парк дивный с такими аллеями, каких я никогда не видел, река, пруд, церковь для моих стариков и все, все удобства. Цветет сирень, яблони…» (письмо А. С. Суворину, 18 мая 1891 г.) На обратном пути с Сахалина Чехов был на Цейлоне и там купил двух мангусов; один из них потерялся в богимовских лесах: «Мангус нашелся. Охотник с собаками нашел его по сю сторону Оки… если бы не щель в каменоломне, то собаки растерзали бы мангуса. Блуждал он по лесам 18 дней. Несмотря на ужасные для него климатические условия, он стал жирным – таково действие свободы. Да, сударь, свобода великая штука» (А. С. Суворину, 4 июня 1891 г.).

Васильева Ольга Родионовна

(1882—?)

Познакомилась с Чеховым в 1898 году в Ницце, была одной из первых переводчиц его рассказов на английский язык, переписывалась с ним.

Вересаев (настоящая фамилия Смидович) Викентий Викентьевич

(1867–1945)

Врач, писатель, автор нашумевших в свое время «Записок врача». Весной 1903 года познакомился с Чеховым в Ялте и вскоре послал свою книгу и фотографию. Чехов ответил: «Читаю Вас и детскую хронику С. Аксакова; и чувствую себя прекрасно» (5 июня 1903 г.). К 25-летию со дня смерти Чехова написал воспоминания (Красная панорама. 1929. № 23. 13 июля).

Веселовский Александр Николаевич

(1838–1906)

Выдающийся русский филолог, профессор Петербургского университета, председатель Отделения русского языка и словесности Российской Академии наук. Чехов обращался к А. Н. Веселовскому по поводу выборов в академию и в пору так называемого академического инцидента (по распоряжению властей были аннулированы выборы М. Горького), когда вместе с В. Г. Короленко сложил с себя звание почетного академика.

Веселовский Алексей Николаевич

(1843–1918)

Младший брат А. Н. Веселовского, русский филолог, профессор Московского университета, председатель Общества любителей российской словесности. Был знаком и переписывался с Чеховым по поводу рассказа для сборника «Дело», издававшегося в 1898 году в пользу женского медицинского института.

Вишневский (настоящая фамилия Вишневецкий) Александр Леонидович

(1861–1943)

Актер Московского Художественного театра, земляк и соученик Чехова по таганрогской гимназии, оставивший примечательные воспоминания. Играл во всех пьесах Чехова, шедших на сцене МХТ. 1 января 1899 года Чехов писал литератору П. А. Сергеенко, учившемуся одновременно с ним в таганрогской гимназии: «Вишневский – симпатичный малый. Не находишь ли ты? И кто бы мог когда-то подумать, что из Вишневецкого, двоешника и безобедника, выйдет актер, который будет играть в Художественном театре в пьесе другого двоешника и безобедника?»

Гарин (настоящая фамилия Михайловский) Николай Георгиевич

(1852–1906)

Инженер-путеец, писатель, автор книг «Детство Тёмы», «Гимназисты», «Студенты», «Инженеры». На Чехова произвели серьезное впечатление очерки Гарина «Несколько лет в деревне», опубликованные в журнале «Русская мысль» в 1892 году. Виделся с Чеховым в 1903–1904 годах, когда проводил в Крыму изыскания для строительства Южнобережной железной дороги: «Познакомился и полюбил Чехова. Плох он. И догорает, как самый чудный день осени» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 705). Написал воспоминания «Памяти Чехова».

Гаршин Всеволод Михайлович

(1855–1888)

Писатель, один из самых своеобразных и ярких последователей Ф. М. Достоевского. Учился в Петербургском горном институте; в 1877 году, когда началась Русско-турецкая война, добровольно ушел в действующую армию, был ранен. Военные впечатления отразились в рассказах «Четыре дня», «Из воспоминаний рядового Иванова». Опубликовал ряд остропсихологических рассказов и повестей в духе народничества 1870-х годов – «Припадок», «Надежда Николаевна». В истории нашей литературы остались поэтические рассказы «Атталеа принцепс» («Attalea princeps») и «Красный цветок» – классические образцы русской лирической прозы. Писал для детей (сказка «Лягушка-путешественница» и др.). Высоко оценил повесть Чехова «Степь». «Я пришел сообщить тебе замечательную новость… в России появился новый первоклассный писатель», – сказал он своему другу, зоологу В. А. Фаусеку.

Жизнь В. М. Гаршина оборвалась трагически – он покончил с собой. В 1889 году был издан сборник «Памяти В. М. Гаршина», где помещен рассказ Чехова «Припадок».

Гаршина (урожд. Золотилова) Надежда Михайловна

Вдова В. М. Гаршина, врач. Чехов был знаком с ней и помогал ей в ее литературных работах.

Гиляровский Владимир Алексеевич

(1853–1935)

Писатель, журналист, репортер, не раз помогавший Чехову в поисках свежих новостей и злободневных известий. Прожил долгую яркую жизнь; в начале 1870-х годов, подхваченный волною «хождения в народ», был бурлаком, крючником, рабочим. В пору Русско-турецкой войны 1877–1878 годов добровольцем ушел в действующую армию. Первый сборник рассказов Гиляровского – «Трущобные люди» – был конфискован цензурой. О знакомстве Гиляровского с Чеховым писал М. П. Чехов: «Однажды, еще в самые ранние годы нашего пребывания в Москве, брат Антон вернулся откуда-то домой и сказал:

– Мама, завтра придет ко мне некто Гиляровский. Хорошо бы его чем-нибудь угостить.

Приход Гиляровского пришелся как раз на воскресенье, и мать испекла пирог с капустой и приготовила водочки. Явился Гиляровский. Это был тогда еще молодой человек, среднего роста, необыкновенно могучий и коренастый, в высоких охотничьих сапогах… Он сразу же стал с нами на «ты», предложил нам пощупать его железные мускулы на руках, свернул в трубочку копейку… С тех пор он стал бывать у нас и всякий раз вносил с собой какое-то оживление» (Вокруг Чехова. С. 111). «Был у меня Гиляровский. Что он выделывал, Боже мой! – писал Чехов А. С. Суворину 8 апреля 1892 года. – Заездил всех моих кляч, лазил на деревья, пугал собак и, показывая силу, ломал бревна. Говорил он не переставая».

Чехов относился к Гиляровскому по-дружески: «Это человечина хороший и не без таланта…» (А. Н. Плещееву, 5 или 6 июля 1888 г.).

Впоследствии Гиляровский опубликовал несколько мемуарных статей и заметок о Чехове (в кн.: Друзья и встречи. М., 1934).

Гиппиус Зинаида Николаевна

(1869–1945)

Жена Д. С. Мережковского, поэтесса, романистка, литературный критик (псевдоним Антон Крайний), представительница русского декаданса. Познакомилась с Чеховым весной 1891 года в Венеции. И. А. Бунин, приводя в своей книге о Чехове высказывания Гиппиус, писал: «Она совершенно не поняла Чехова не только как писателя, а и как человека, ей казалось, что Чехову Италия совсем не понравилась… Видимо, он нарочно при Мережковских был сдержан, говорил пустяки, его раздражали восторги их, особенно «мадам Мережковской»…» (Бунин И. А. О Чехове//Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. С. 200).

Глама-Мещерская (урожд. А. О. Барышева) Александра Яковлевна

(1859–1942)

Известная драматическая актриса; в 1887 году исполнила роль Анны Петровны (Сарры) в комедии Чехова «Иванов» на сцене Русского драматического театра Ф. А. Корша. Чехов написал брату на другой день после премьеры: «Роль знали только Давыдов и Глама, а остальные играли по суфлеру и по внутреннему убеждению».

Голике Роман Романович

(1849—?)

Известный книгоиздатель, владелец типографии, в которой печаталось первое издание сборника «Пестрые рассказы» (СПб., 1886). Был знаком с Чеховым и переписывался с ним. «Великолепнейший парень», – заметил Чехов в одном из писем.

Гольцев Виктор Александрович

(1850–1906)

Журналист, литературный критик, редактор либерального журнала «Русская мысль», где печатались значительнейшие рассказы, повести и пьесы Чехова зрелых лет. Опубликовал несколько рецензий на сборники Чехова («Пестрые рассказы», «В сумерках») и ряд статей о нем: «А. П. Чехов. Опыт литературной характеристики» (1894), «Дети и природа в рассказах Чехова и Короленко» (1903), «А. П. Чехов. 2 июля 1904 г.», «Памяти Чехова» (1906) и др.

Горбунов-Посадов (настоящая фамилия Горбунов) Иван Иванович

(1864–1940)

Журналист и педагог, один из помощников Л. Н. Толстого по книгоиздательству «Посредник»; в 1891 году вел с Чеховым переговоры об издании в «Посреднике» его рассказов.

Горький (настоящая фамилия Пешков) Алексей Максимович

(1868–1936)

О своем знакомстве с Чеховым, состоявшемся в Ялте в марте 1899 года, Горький писал: «Рад я, что встретился в Вами, страшно рад! Вы, кажется, первый свободный и ничему не поклоняющийся человек, которого я видел» (письмо Чехову, 23 апр. 1899 г.).

К тому времени Горький хорошо знал творчество Чехова, перечитав едва ли не все, что было опубликовано. «Сколько дивных минут прожил я над Вашими книгами, сколько раз плакал над ними и злился, как волк в капкане, и грустно смеялся подолгу» (письмо Чехову, 24 окт. – 7 нояб. 1898 г.).

В свое понимание чеховского творчества Горький привносил свойственный ему романтический пафос и приподнятость. Мир Чехова казался ему «огромным», исполненным сильных страстей, могучих движений души, титанического отчаяния и протеста. Таким же «огромным», «могучим» казался ему и сам Чехов: «Я – фантазер по природе моей, и было время, когда я представлял Вас себе стоящим высоко над жизнью. Лицо у Вас бесстрастно, как лицо судьи, и в огромных глазах отражается все, вся земля, и лужи на ней, и солнце, сверкающее в лужах, и души людские. Потом я увидал Ваш портрет, это был какой-то снимок с фотографии. Я смотрел на него долго и ничего не понял…» (письмо Чехову, первая половина января 1899 г.).

Эти письма совсем еще молодого, широкого и щедрого в выражении своих привязанностей и антипатий писателя вызывали, вероятно, улыбку у Чехова. Но в целом горьковское понимание смысла, исторической значительности, художественной ценности чеховского творчества было несравненно более тонким и правильным, чем уныло-нравоучительные стереотипы либеральной критики, рассматривавшей Чехова в общем ряду с тогдашними «властелинами дум», среди которых были не только Гаршин или Г. Успенский, но и такие, ныне совершенно забытые, беллетристы, как Шеллер-Михайлов, Потапенко, Вас. Немирович-Данченко, Альбов, Баранцевич и др.

Горький в своих письмах редко ограничивался частными замечаниями или похвалами, стремясь к обобщенным суждениям, до сих пор сохраняющим историко-литературную и теоретическую ценность. Он был в числе первых, кто отметил, что чеховская драматургия представляет собою «новый род драматического искусства, в котором реализм возвышается до одухотворенного и глубоко продуманного символа». Серьезным было и замечание Горького о «Даме с собачкой» в письме, посланном после 5 января 1900 года: «Знаете, что Вы делаете? Убиваете реализм. И убьете Вы его скоро – насмерть, надолго. Эта форма отжила свое время – факт! Дальше Вас – никто не может идти по сей стезе, никто не может писать так просто о таких простых вещах…»

Есть какая-то непреодолимая словарная трудность, не позволяющая сказать, что Чехов был в литературе предшественником или учителем Горького. Они были современниками, но принадлежали не только к разным поколениям, но, пожалуй, к разным литературным эпохам. «Горький моложе нас с тобой, у него своя жизнь», – заметил Чехов в письме к Вл. И. Немировичу-Данченко 2 ноября 1903 года.

Советы и замечания, часто довольно суровые, которые он давал Горькому, отражали высокое совершенство, стилистическую скромность и простоту его собственного искусства, но едва ли годились для писателя с ярким приподнято-романтическим стилем, каким был Горький. «У Вас так много определений, что вниманию читателя трудно разобраться и оно утомляется. Понятно, когда я пишу: «Человек сел на траву»; это понятно, потому что ясно и не задерживает внимания. Наоборот, неудобопонятно и тяжеловато для мозгов, если я пишу: «Высокий, узкогрудый, среднего роста человек с рыжей бородкой сел на зеленую, уже измятую пешеходами траву, сел бесшумно, робко и пугливо оглядываясь…» Грубить, шуметь, язвить, неистово обличать – это несвойственно Вашему таланту… я посоветую Вам не пощадить в корректуре сукиных сынов, кобелей и пшибздиков, мелькающих там и сям на страницах «Жизни» (А. М. Горькому, 3 сент. 1899 г.).

Две знаменитейшие пьесы, шедшие на сцене Московского Художественного театра в начале XX века – «На дне» (1902) и «Вишневый сад» (1904), – связаны между собою определенным художественным противоречием. «Человек – это звучит гордо», – провозгласил горьковский Сатин. «Какая там гордость, есть ли в ней смысл, если человек физиологически устроен неважно, если в своем громадном большинстве он груб, неумен, глубоко несчастлив. Надо перестать восхищаться собой. Надо бы только работать», – возразил ему чеховский Трофимов (см.: Громов М. П. О жанровой природе пьесы А. П. Чехова «Вишневый сад»//А. П. Чехов – великий художник слова. Ростов-на-Дону, 1960).

В отношениях Чехова и Горького особое место заняла история издания первого собрания сочинений. Право на него в 1899 году приобрело книгоиздательство А. Ф. Маркса, выплатившее Чехову 75 тысяч рублей. Уже через два-три года А. Ф. Маркс получил более 200 тысяч рублей прибыли. Выяснилось, что договор был несправедливым, и Горький попытался добиться его пересмотра, чтобы издать сочинения Чехова на условиях более выгодных. Своему помощнику по издательству «Знание», К. П. Пятницкому, Горький писал: «Мысль об издании его рассказов «Знанием» не дает мне покоя. Заложим жен и детей – но вырвем Чехова из Марксова плена!» (9—10 авг. 1901 г.). Правда, этот замысел осуществить не удалось – Чехов не стал затевать тяжбу с Марксом.

С Горьким связано одно из самых ярких общественных выступлений Чехова, сложившего с себя звание почетного академика, когда правительство, не посчитавшись с волей Академии наук, не утвердило Горького в этом звании.

В 1900 году Горький опубликовал статью «По поводу нового рассказа А. П. Чехова «В овраге», в которой по-новому поставил проблему чеховского мировоззрения. Ему принадлежат также написанные в 1905 году воспоминания «А. П. Чехов».

Григорович Дмитрий Васильевич

(1822–1899)

Известный прозаик, учившийся в свое время с Достоевским, знавший Некрасова, Тургенева и весь славный круг «Современника», где в 1847 году написан его знаменитый «Антон Горемыка». В 1850-х годах напечатал ряд романов в духе «натуральной школы» («Проселочные дороги», «Рыбаки», «Переселенцы»), затем надолго отошел от писательства, занимаясь делами Общества поощрения художеств. В середине 1880-х годов появились новые его повести (в их числе и «Гуттаперчевый мальчик»); в 1893 году были опубликованы «Воспоминания».

25 марта 1886 года послал Чехову письмо, которое стало поворотной вехой в судьбе молодого писателя. «Как Вы приласкали мою молодость, так пусть Бог успокоит Вашу старость, я же не найду ни слов, ни дел, чтобы благодарить Вас», – писал ему Чехов 28 марта 1886 года.

«…У Вас настоящий талант, – талант, выдвигающий Вас далеко из круга литераторов нового поколенья… Я не знаю Ваших средств; если у Вас их мало, голодайте лучше, как мы в свое время голодали, поберегите Ваши впечатления для труда обдуманного… писанного в счастливые часы внутреннего настроения. Один такой труд будет во сто раз выше оценен сотни прекрасных рассказов, разбросанных в разное время по газетам» – такова была заветная мысль Григоровича, к которой он возвращался впоследствии много раз.

Чехов встретился с ним в декабре 1885 года, когда впервые приехал в Петербург. В литературных кругах к Григоровичу относились как к классику, его рекомендации много значили и для Суворина, и для комиссии по Пушкинским премиям Академии наук, присудившей Чехову премию за сборник «В сумерках», и, наконец, для автора этого сборника, который, уступая настояниям Григоровича, несколько раз принимался писать роман, пробуя себя в этом чуждом ему жанре. По одному из первоначальных замыслов, «Степь» должна была стать первой частью обширного повествования с трагическим финалом, как того и хотел Григорович.

Чеховскую драматургию старый писатель совершенно не понимал и не принимал; 9 октября 1889 года, например, Театрально-литературный комитет с участием Григоровича отверг пьесу «Леший» (впоследствии легла в основу «Дяди Вани»).

П. М. Свободин писал Чехову об этом заседании: «Кончилось чтение. Григорович загорячился… «…странно, для представления на сцене в таком виде невозможно… так писал Достоевский… Это что-то такое между «Бесами» и «Карамазовыми», сильно, ярко, но это не комедия» (10 окт. 1889 г.; Переписка А. П. Чехова. Т. 1. М., 1984. С. 409).

Расположенность и доброе отношение к Чехову Григорович сохранил до конца своих дней.

Давыдов (настоящее имя Горелов Иван Николаевич) Владимир Николаевич

(1849–1925)

Актер петербургского Александринского театра; играл также в Русском драматическом театре Ф. А. Корша в Москве, был первым исполнителем роли Иванова (1887) и Светловидова в пьесе Чехова «Лебединая песня (Калхас)». Чехов ценил его опыт, советовался с ним: «Если верить таким судьям, как Давыдов, то писать пьесы я умею… Оказывается, что я инстинктивно, чутьем, сам того не замечая, написал вполне законченную вещь и не сделал ни одной сценической ошибки. Из сего проистекает мораль: «Молодые люди, не робейте!» (письмо Н. М. Ежову, 27 окт. 1887 г.)

Дягилев Сергей Павлович

(1872–1929)

Редактор журнала «Мир искусства» и «Ежегодника императорских театров», искусствовед, известнейший деятель русского театра. В 1902 году говорил с Чеховым о религии как основе культуры; 23 декабря 1902 года писал ему: «Нас прервали на выставке в самый интересный момент: «Возможно ли теперь в России серьезное религиозное движение?» Ведь это, другими словами вопрос, – быть или не быть всей современной культуре?» Чехов ответил ему 30 декабря 1902 года письмом, весьма важным для понимания его общественной позиции: «Вы пишете, что мы говорили о серьезном религиозном движении в России. Мы говорили про движение не в России, а в интеллигенции. Про Россию я ничего не скажу, интеллигенция же пока только играет в религию и главным образом от нечего делать. Про образованную часть нашего общества можно сказать, что она ушла от религии и уходит от нее все дальше и дальше, что бы там ни говорили и какие бы философско-религиозные общества ни собирались. Хорошо это или дурно, решить не берусь, скажу только, что религиозное движение, о котором Вы пишете, – само по себе, а вся современная культура – сама по себе, и ставить вторую в причинную зависимость от первой нельзя. Теперешняя культура – это начало работы во имя великого будущего, работы, которая будет продолжаться, быть может, еще десятки тысяч лет для того, чтобы хотя в далеком будущем человечество познало истину настоящего Бога, т. е. не угадывало бы, не искало бы в Достоевском, а познало ясно, как познало, что дважды два есть четыре».

Ежов Николай Михайлович

(1862–1942)

Литератор, фельетонист, юморист, печатавшийся под псевдонимами Ежини, Хитрини и др. Один из последователей Чехова в «малой прессе», пользовавшийся неизменной его поддержкой и покровительством. Напечатал недоброжелательные воспоминания о нем («Исторический вестник». 1909. № 8), вызвавшие скандал, долго не утихавший на страницах тогдашней печати. Редактору «Исторического вестника» С. Н. Шубинскому 23 августа 1909 года писал: «Увы! В наше невежественное время все спуталось, и беспристрастная оценка среднего писателя Чехова считается посягновением как бы на Пушкина и Гоголя!.. Я всегда буду отстаивать свой взгляд, что моя истина о Чехове – честная, и не побоюсь нападок левой прессы. Но было бы хорошо, если бы В. П. Буренин сказал несколько слов по поводу моей характеристики Чехова и хоть немного защитил меня своим сильным пером» (ГИБ, архив «Исторического вестника»).

Ермолова Мария Николаевна

(1853–1928)

Великая драматическая актриса, артистка Малого театра, сыгравшая на его сцене все ведущие женские роли, от Офелии и Марии Стюарт в трагедиях Шекспира до героинь А. Н. Островского. Чехов обращался к ней с первой своей пьесой не позднее 1881 года, надеясь, что Ермолова поставит эту во всех отношениях новаторскую, но далекую от совершенства драму в свой бенефис (подробнее см.: Чехов М. П. Вокруг Чехова. С. 62). Сохранился полустершийся черновик письма, впервые расшифрованный нами более полно при подготовке тридцатитомного академического Собрания сочинений А. П. Чехова (Сочинения. Т. 11. С. 393).

Личное знакомство состоялось, по-видимому, в 1890 году, когда Чехов в числе других приглашенных был у Ермоловой дома. 15 февраля он заметил в письме к А. Н. Плещееву: «…пообедав у звезды, два дня потом чувствовал вокруг головы своей сияние».

17 февраля 1903 года О. Л. Книппер-Чехова писала о посещении Ермоловой спектакля «Три сестры», шедшего на сцене Московского Художественного театра: «Была Ермолова, прислала в уборную каждой сестры чудесные майоликовые вазы с цветами… Была за кулисами, восторгалась игрой, говорит, что только теперь поняла, что такое – наш театр. В 4-м акте, в моей сцене прощания, она ужасно плакала и потом долго стоя аплодировала».

Зайцев Борис Константинович

(1881–1972)

Писатель; в годы знакомства с Чеховым – студент, исключенный из Московского высшего технического училища за участие в студенческих беспорядках. В 1899 году его отец собирался приобрести чеховскую усадьбу в Мелихове. Чехов предложил Зайцеву писать повесть (вместо дневника), а в 1901 году читал его рукописи и нашел их талантливыми. Наиболее известные сочинения Зайцева, напечатанные до эмиграции (в 1922 году): повести «Аграфена», «Голубая звезда», роман «Дальний край». Автор мемуаров о Чехове (Крестный. Перезвоны. Рига, 1926. № 26) и книги «Чехов. Литературная биография» (Нью-Йорк, 1954). Книгу «Москва» (1938) начал воспоминаниями «Памяти Чехова»: «Слава его развилась быстро, в сравнительно ранние годы, – ему не было и сорока (да и краткой жизнь оказалась!) – славу эту дала и питала Москва, наиболее – Художественный театр» (Зайцев Б. Улица Святого Николая: Повести и рассказы. М., 1989. С. 244).

Заньковецкая (настоящая фамилия Адасовская) Мария Константиновна

(1860–1934)

Украинская актриса; была со своим театром на гастролях в Москве в 1887 году. «Заньковецкая – страшная сила!» – писал Чехов (Ал. П. Чехову, 10 или 12 окт. 1887 г.). Личное знакомство с актрисой состоялось в начале января 1892 года. В своих воспоминаниях она писала: «Я познакомилась с Чеховым у Суворина в Петербурге и очень подружилась с ним. Тогда он был еще совершенно здоров, широкоплеч, высок ростом. Ни за что бы не поверила тогда, что он погибнет от туберкулеза…» (Литературное наследство. Т. 68. М., 1960. С. 592).

Захарьин Григорий Антонович

(1829–1897)

Известный русский врач-терапевт, профессор Московского университета, доктор университетской терапевтической клиники; Чехов учился у него в 1882–1883 годах, когда был студентом 4-го курса медицинского факультета.

Иорданов Павел Федорович

(1858–1920)

Соученик Чехова по таганрогской гимназии; был санитарным врачом Таганрога, заведовал городской библиотекой, которую Чехов постоянно пополнял, пересылая из Москвы, Петербурга, из-за границы сотни книг. Книги со своими автографами по просьбе Чехова посылали в Таганрог Бунин, Горький и многие другие писатели.

Каратыгина (урожд. Глухарева) Клеопатра Александровна

(1848–1934)

Актриса Малого и Александринского театров; много играла в провинции. С Чеховым познакомилась в 1889 году в Одессе, впоследствии написала воспоминания о нем. «В разговоре я спросила его: «Не рассердитесь, если я задам вам вопрос?» Пошутил: «Дерзайте, живы останетесь». – «Отчего, скажите, несмотря на то, что в большей части ваших рассказов вы можете мертвого рассмешить, везде у вас звенит какая-то скорбная струна?» Тогда он серьезно сказал: «А что же на свете веселого, сударыня моя, покажите пальчиком» (Литературное наследство. Т. 68. М., 1960. С. 581).

Киселева (урожд. Бегичева) Мария Владимировна

(1847–1921)

Владелица имения Бабкино близ Воскресенска, где Чехов жил в 1885–1887 годах, писательница. Печаталась в журналах «Детский отдых», «Родник». В письмах к ней Чехов отстаивал правдивость и реализм искусства: «Художественная литература потому и называется художественной, что рисует жизнь такою, какова она есть на самом деле. Ее назначение – правда безусловная и честная… литератор не кондитер, не косметик, не увеселитель; он человек обязанный, законтрактованный сознанием своего долга и совестью…» (14 янв. 1887 г.).

Книппер-Чехова Ольга Леонардовна

(1868–1959)

Жена А. П. Чехова. О своем рождении и детстве вспоминала: «Я росла в семье, не терпевшей нужды. Отец мой, инженер-технолог, был некоторое время управляющим завода в бывшей Вятской губернии, где я и родилась. Родители переехали в Москву, когда мне было два года» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 612).

После ранней смерти отца Анна Ивановна Книппер, мать будущей актрисы, стала преподавателем, а затем и профессором Московской консерватории. Незадолго до свадьбы Ольга Леонардовна писала о ней Чехову: «Третьего дня мать пела на рауте… по желанию великой княгини, которая сама выбирала романсы. После концерта она с Сержем[12] подошли к маме… и первый вопрос великой княгини был: «Ваша дочка в Москве? Когда же ее свадьба? А как его здоровье?»…Великая княгиня очень осведомлялась о тебе» (26 апр. 1901 г.; Переписка А. П. Чехова с О. Л. Книппер. Т. 1. М., 1934. С. 399–400).

Театральное искусство осваивала в Филармоническом училище под руководством Вл. И. Немировича-Данченко. В Московском Художественном театре играла со дня его основания до последних лет. Была первой исполнительницей роли Аркадиной в «Чайке», Елены Серебряковой в «Дяде Ване», Маши Прозоровой в «Трех сестрах», Раневской в «Вишневом саде», Сарры в «Иванове».

Чехов впервые увидел ее на сцене в 1898 году, когда ставилась трагедия А. К. Толстого «Царь Федор Иоаннович». А. С. Суворину он писал об игре О. Книппер: «Ирина, по-моему, великолепна. Голос, благородство, задушевность – так хорошо, что даже в горле чешется… Если бы я остался в Москве, то влюбился бы в эту Ирину» (8 окт. 1898 г.).

Отношения Книппер и Чехова продолжались недолго, около пяти лет, супружество их длилось и того меньше, три года. Виделись они редко и за это время написали друг другу несколько сотен писем; издание этой переписки, впрочем неполное, занимает три тома. Это очень разные письма очень разных людей. «Ты человек сильный, а я ничтожный совершенно и слабый. Ты все можешь переносить молча, у тебя никогда нет потребности поделиться», – писала она 28 августа 1902 года. У нее эта потребность была, ей хотелось и поговорить, и душу отвести, и утешиться; Чехов же ценил сосредоточенность, был немногословен, писал охотнее, чем говорил, о своей работе не умел говорить совершенно.

Чехов и его жена были людьми особенными, единственными в своем роде, людьми редкой и прекрасной судьбы. Дело не только в их одаренности, в том месте, какое им обоим – ему и ей – суждено было занять в истории русского искусства. Тут важна приверженность к своему делу, определявшая и характеры этих людей, и образ их жизни: у Чехова – затворничество писательского труда, у Книппер – сцена, репетиции, спектакли, кулисы.

И Чехов, конечно, хорошо видел эти различия, когда задолго до венчания отклонял всякое выяснение отношений: «…с серьезными лицами, с серьезными последствиями… Если мы теперь не вместе, то виноваты в этом не я и не ты, а бес, вложивший в меня бацилл, а в тебя любовь к искусству» (27 сент. 1900 г.).

Поэтому такое странное впечатление производят запоздалые упреки современных театроведов и литературоведов (зачем О. Л. не оставила сцену) и целые страницы, обеляющие ее. Приходится, помимо всего прочего, помнить о том, что Чехов в эту пору был уже неизлечимо болен и знал об этом так же хорошо, как и о том, что болезнь его небезопасна для окружающих.

Большая актриса может сыграть роль сиделки в какой-нибудь драме, и сыграет эту роль, вероятно, прекрасно. Но едва ли она, эта актриса, с ее привычкой к костюму и гриму, к условной сценической жизни и смерти, способна быть сиделкой на протяжении многих месяцев, может быть, лет, и не на сцене, без всякого зрительного зала. И будто бы Чехов, лучше других понимавший различие между обыденной жизнью и поэтической жизнью на сцене, мог согласиться на это и позволить своей жене бросить театр…

24 января 1903 года Чехов писал ей о молодости, которая пройдет через два-три года («если только ее можно еще назвать молодостью»), о том, что надо торопиться, чтобы вышло что-нибудь; слова в этом письме – «нам с тобой осталось немного пожить» – оказались вещими, потому что жить Чехову оставалось в самом деле немного.

Ковалевский Максим Максимович

(1851–1916)

Профессор Московского университета, юрист, социолог, историк. В 1887 году был отстранен от преподавания и уволен из университета за вольнодумство. Жил во Франции; в 1901 году основал в Париже Высшую русскую школу социальных наук. С Чеховым познакомился в Ницце в 1897 году, оставил содержательные воспоминания «Об А. П. Чехове», где приведено следующее признание писателя, вынужденного жить то за границей, то в Крыму: «Прежде я окружен был людьми, вся жизнь которых протекала на моих глазах; я знал крестьян, знал школьных учителей и земских медиков. Если я когда-нибудь напишу рассказ про сельского учителя, самого несчастного человека во всей империи, то на основании знакомства с жизнью многих десятков их» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 362).

Комиссаржевская Вера Федоровна

(1864–1910)

Знаменитая актриса, начинавшая свой творческий путь в провинциальных драматических театрах; играла на сцене столичного Александринского театра, где в 1896 году выступила в роли Нины Заречной на премьере «Чайки». В 1904 году организовала в Петербурге собственный драматический театр.

Пьесы Чехова очень любила и могла играть в них самые разнохарактерные роли (Саша в «Иванове», Наталья Степановна в водевиле «Предложение», Соня в «Дяде Ване»).

С Чеховым Комиссаржевская познакомилась в октябре 1896 года в Петербурге, на репетиции «Чайки»: «В зале не было публики, но был Чехов; она играла для него одного и привела его в восторг, – вспоминал И. Н. Потапенко. – Было что-то торжественное и праздничное в этой репетиции, которая, несомненно, была чудом» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 341). Своеобразным «чудом» был, впрочем, и неудачный спектакль 17 октября, запомнившийся как «провал «Чайки», хотя правильнее было бы говорить не о провале, а о недоразумении. Пьеса на афише называлась комедией, шла она в бенефис Е. И. Левкеевой, исполнявшей на Александринской сцене роли комических старух (она играла в водевиле, который ставился в честь ее театрального 25-летия и шел после «Чайки»); публика пришла отдохнуть и посмеяться, в то время как смеяться было нечему: чеховские комедии не смешны. Тогда и поднялся шум, породивший самые разноречивые слухи и толки в печати (заметку критика С. В. Танеева в очередной книжке «Театрала», например, см. в кн.: Чехов в воспоминаниях современников. С. 650).

Уже на следующем представлении «Чайке» сопутствовал «успех полный, единодушный, какой должен был быть и не мог не быть!». Вот как писала Комиссаржевская Чехову 21 октября 1896 года: «Как мне хочется сейчас Вас видеть, а еще больше хочется, чтобы Вы были здесь, слышали этот единодушный крик: «Автора!» Ваша, нет, наша «Чайка», т. к. я срослась с ней душой навек, жива, страдает и верует так горячо, что многих уверовать заставит. «Думайте же о своем призвании и не бойтесь жизни!»

В образе Нины Заречной Комиссаржевская нашла и воплотила себя – «своеобразный, редкий по сочетаниям комок нервов, дарования, огня, человеческих слабостей и поэтических капризов – этот психологический излом ее души, которым объясняется так много в ее внешней сценической карьере и все – в ее игре, в ее сценическом таланте» (Театр и искусство. 1910. № 7. С. 158).

Комиссаржевская оставила яркий след в истории русского театра: «…Я жила душою Чайки… Чайка моя любимая. Быть Чайкой – мне радость» (Статьи и воспоминания памяти В. Ф. Комиссаржевской. СПб., 1911. С. 95).

Кондаков Никодим Павлович

(1844–1925)

Академик, историк византийского искусства и археолог. В конце 1890-х годов переехал в Ялту, где и познакомился с Чеховым. Пробовал свои силы в литературе. «Читаю на ночь исключительно Ваши рассказы и настолько настроился в Вашем духе и стиле, что хочу тоже написать два-три рассказа с Вашими персонажами. Позволяете? Было бы, конечно, умнее написать прямо пьесу… Пока… присматриваемся к новым пьесам» (январь 1904 г.). О постановке «Вишневого сада» писал: «Считаю своим «священным долгом» принести Вашему драматическому превосходительству поздравления. Мы-то, говорят, здесь в Петербурге Вашей пьесы не увидим, потому что Ваш театр не может простить холодного равнодушия ко «Дну» Горького. Очень жаль, конечно, а все-таки это самое «Дно» – совершенная дрянь. Уж было бы лучше прямо возвратиться к пьесам Кукольника и Полевого» (Чехов А. П. Письма. Т. 12. С. 266–267).

Кони Анатолий Федорович

(1844–1927)

Юрист, писатель и общественный деятель; почетный член Российской Академии наук. По возвращении Чехова из путешествия на Сахалин обсуждал с ним положение каторжников. Эпизоды, сообщенные в письмах к А. Ф. Кони, были развиты в книге «Остров Сахалин». 26 января 1891 года Чехов писал: «Мое короткое сахалинское прошлое представляется мне таким громадным, что когда я хочу говорить о нем, то не знаю, с чего начать…»

Коробов Николай Иванович

(1860–1919)

Сверстник и сокурсник Чехова; в студенческие годы жил у Чеховых. «Приехал какой-то человек из Вятки и привез с собою нежного, как девушка, сына. Откуда-то он узнал, что мы – порядочные люди, и вот решился просить мою мать взять в нахлебники его сына, тоже приехавшего поступать в Университет. Это были очень богатые люди» (Чехов М. П. Вокруг Чехова. С. 88). Впоследствии Н. И. Коробов стал лейб-медиком императорского двора. Ему была посвящена повесть «Цветы запоздалые» (1882).

Коровин Константин Алексеевич

(1861–1939)

Известный художник. Учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества вместе с Н. П. Чеховым; оставил воспоминания «Из моих встреч с Чеховым», где рассказывал о встречах начала 1880-х годов и весны 1904 года в Ялте (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 31–33). Еще при жизни Чехова написал несколько этюдов, на которых виден чеховский домик в Гурзуфе.

Короленко Владимир Галактионович

(1853–1921)

Начал печататься почти одновременно с Чеховым, в 1879 году. Первый его сборник – «Очерки и рассказы» – был издан в 1887 году, когда чеховские «Пестрые рассказы» (1886) приобрели широкое признание и популярность. Короленко жил тогда в Нижнем Новгороде после десяти лет тюрьмы и Сибири. «В то время, – вспоминал он, – я уже прочитал рассказы Чехова, и мне захотелось проездом через Москву познакомиться с их автором» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 35). С тех пор эти люди, при всех различиях взглядов и характеров, были связаны чувством глубокой личной приязни и дружбы. «Я готов поклясться, что Короленко очень хороший человек. Идти не только рядом, но даже за этим парнем – весело», – писал Чехов А. Н. Плещееву 9 апреля 1888 года. «Свобода Чехова от партий данной минуты, – заметил впоследствии Короленко, – при наличности большого таланта и большой искренности, казалась мне тогда некоторым преимуществом» (Там же. С. 36).

По просьбе Н. К. Михайловского Короленко говорил с Чеховым о серьезной повести для журнала «Северный вестник». Это была «Степь», напечатанная в марте 1888 года. В письме 9 января 1888 года Чехов заметил, что начал ее «с дружеского совета» Короленко: «…около меня нет людей, которым нужна моя искренность и которые имеют право на нее, а с Вами я, не спрашивая Вас, заключил в душе своей союз».

Чехов высоко ценил Короленко как писателя, хотя принимал далеко не все. Сохранился сборник, в котором текст рассказа «Лес шумит» выправлен рукою Чехова: сделан ряд сокращений, опущены прямые авторские рассуждения и оценки, ослаблен романтически приподнятый тон.

Чехов сочувствовал общественным начинаниям Короленко и поддерживал их. Так, он организовал помощь голодающим крестьянам Нижегородской губернии, отказался в 1902 году от звания почетного академика (когда Горький по указанию свыше был лишен этого звания).

Получив известие о смерти Чехова, Короленко записал в дневнике 6 июля 1904 года: «Я знал Чехова с 80-х годов и чувствовал к нему искреннее расположение. Думаю, что и он тоже. Он был человек прямой и искренний, а иные его обращения ко мне дышали именно личным расположением. В писательской среде эти чувства всегда очень осложняются. Наименее, пожалуй, сложное чувство (если говорить не о самых близких лично и по направлению людях) было у меня к Чехову, и чувство, которое я к нему испытывал, без преувеличения можно назвать любовью» (Литературное наследство. Т. 68. М., 1960. С. 523). Его воспоминания «Антон Павлович Чехов» были напечатаны впервые в июльском номере журнала «Русское богатство» за 1904 год.

Корш Федор Адамович

(1852–1923)

Основатель и владелец частного театра в Москве. На сцене театра Корша были впервые поставлены комедия Чехова «Иванов» (1887) и знаменитый водевиль «Медведь» (1888).

Кувшинникова (урожд. Сафонова) Софья Петровна

(1847–1907)

Жена московского полицейского врача Д. П. Кувшинникова, художница, ученица и подруга Левитана. Прославилась после скандала, поднятого ею вокруг чеховской «Попрыгуньи». «Можете себе представить, одна знакомая моя, 42-летняя дама, узнала себя в двадцатилетней героине моей «Попрыгуньи», – писал Чехов Л. А. Авиловой 29 апреля 1892 года. Собственно, «узнать себя» было невозможно, поскольку в рассказе нет портретных описаний героини, есть лишь уподобления: в венчальном наряде она похожа на вишневое дерево в цвету, потом на куклу в полосатом платье. Можно было лишь принять на свой счет историю отношений героини с художником, что и произошло. А. С. Суворину Чехов писал задолго до этого происшествия, омрачившего на некоторое время его отношения с Левитаном: «Женщины любят выхватывать из общих понятий яркие, бьющие в глаза частности» (18 окт. 1888 г.).

Куприн Александр Иванович

(1870–1938)

Писатель, автор таких известных рассказов и повестей, как «Листригоны», «Гранатовый браслет», «Олеся», «Поединок», «Гамбринус», «Суламифь»; с Чеховым познакомился в феврале 1901 года в Одессе и заинтересовал его как писатель и особенно как человек с богатейшим жизненным опытом (Куприн учился в кадетском корпусе и военном училище, был офицером, провинциальным актером, зубным врачом, спортсменом, репортером и, наконец, писателем). В своих воспоминаниях («Памяти Чехова», 1904) Куприн писал: «К молодым, начинающим писателям Чехов был неизменно участлив, внимателен и ласков… Читал он удивительно много и всегда все помнил, и никого ни с кем не смешивал. Если авторы спрашивали его мнения, он всегда хвалил… потому что знал, как жестоко подрезает слабые крылья резкая, хотя бы и справедливая критика и какую бодрость и надежду вливает иногда незначительная похвала… Теперь, когда нет уже больше этого изумительного художника и прекрасного человека, его письма приобретают значение какой-то далекой, невозвратимой ласки» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 526–527, 528).

Куркин Петр Иванович

(1858–1934)

Врач, знакомый с Чеховым со студенческих лет и переписывавшийся с ним до конца жизни. В 1890-х годах был земским врачом в Серпухове. «Толстой вот величает нас мерзавцами, – писал Чехов А. С. Суворину 27 октября 1892 года, – а я положительно убежден, что без нашего брата пришлось бы круто. В 30 верстах от меня заболело холерой 16 человек и умерло только 4, т. е. 25 %. Такой малый процент я объясняю прямо-таки тем, что дело не обошлось без вмешательства… Петра Иваныча…» («Мерзавцами» называет врачей Позднышев, герой «Крейцеровой сонаты» Л. Н. Толстого.)

Лавров Вукол Михайлович

(1852–1912)

Литератор и журналист, издатель журнала «Русская мысль», в котором в течение десяти лет, начиная с «Палаты № 6» (1892), печатались почти все значительнейшие рассказы, повести, пьесы Чехова: «Рассказ неизвестного человека», «Бабье царство», «Три года», «Убийство», «Дом с мезонином», «Мужики», «Остров Сахалин», «Человек в футляре», «Крыжовник», «О любви», «Случай из практики», «Дама с собачкой», «Чайка», «Три сестры». Под руководством Лаврова «Русская мысль» стала ведущим общественно-литературным журналом, вокруг которого сплотились известнейшие писатели и ученье тех лет; он умело и с большим тактом поддерживал с Чеховым деловые и дружеские отношения и оставил о нем теплые воспоминания (Лавров В. М. У безвременной могилы//Русские ведомости. 1904. 22 июля).

Лазарев (псевдоним А. Грузинский) Александр Семенович

(1861–1927)

Писатель-юморист, один из последователей Чехова и продолжателей его традиций в «малой прессе». По образованию художник, выпускник московского Строгановского училища, преподавал рисование и черчение в провинции. Печататься начал в середине 1880-х годов в журнале «Будильник», затем с помощью Чехова в «Осколках», «Петербургской газете», «Новом времени». В последние годы жизни работал над книгой «Антон Чехов и литературная Москва 80-х и 90-х годов», которая осталась незавершенной; фрагменты из нее печатались в сборнике «Чехов в воспоминаниях современников». Значение и силу чеховского дарования, как, впрочем, и меру собственных сил, оценил рано и правильно: «Попробуй написать страницу в подражание Чехову, – заметил он в письме к Н. М. Ежову 3 апреля 1887 года, – и у тебя (у меня и т. д.) ничего не выйдет» (Вопросы литературы. 1960. № 1. С. 99).

«Чехов не был скороспелым баловнем фортуны и успеха добился медленным, тяжелым, почти «каторжным» трудом, – писал Лазарев в своей книге. – Чехова мало знали даже после ряда прелестных маленьких вещиц, и к первым годам его литературной карьеры применимы слова Пушкина о том, что мы ленивы и нелюбопытны» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 89).

Левитан Исаак Ильич

(1860–1900)

Русский художник-пейзажист, создатель таких знаменитых полотен, как «Март», «Вечерний звон», «Над вечным покоем». Учился вместе с братом Чехова Николаем в Московском училище живописи, ваяния и зодчества; был верным другом чеховского семейства, собирался с Чеховым в путешествие на Сахалин, провожал его до Троице-Сергиевой лавры. В ялтинском Доме-музее А. П. Чехова хранится несколько работ Левитана, в их числе этюд «Стога в лунную ночь», созданный в Ялте в декабре 1899 года по просьбе Чехова. В письме из Парижа, написанном после посещения выставки современной французской живописи, Чехов писал сестре: «Русские художники гораздо серьезнее французских. В сравнении со здешними пейзажистами, которых я видел вчера, Левитан король» (21 апр. 1891 г.).

В свой черед и Левитан высоко ценил художественную силу чеховских описаний природы: «В предыдущие мрачные дни, когда охотно сиделось дома, я внимательно прочел еще раз твои «Пестрые рассказы» и «В сумерках», и ты поразил меня как пейзажист. Я не говорю о массе очень интересных мыслей, но пейзажи в них – это верх совершенства, например, в рассказе «Счастье» картины степи, курганов, овец поразительны» (июнь 1891 г.).

Важен отзыв Левитана о «Чайке», которую он смотрел в постановке Московского Художественного театра: «От нее веет той грустью, которой веет от жизни, когда всматриваешься в нее» (8 янв. 1899 г.).

Легра Жюль

(1866–1939)

Филолог-славист, профессор университета в Бордо, один из первых переводчиков Чехова на французский язык; в книге «Au pays russe» рассказывал о своих встречах с Чеховым; позднее написал статью о нем для XXX тома Большой французской энциклопедии: «Творчество этого писателя представляет нам в сжатом виде бесконечные типы современного русского общества от простых крестьян до литераторов, профессоров, представителей духовенства, купечества, мелких чиновников…» (Литературное наследство. Т. 68. М., 1960. С. 708). В письмах Чехов называл его Юлием Антоновичем.

Лейкин Николай Александрович

(1841–1906)

Юморист, беллетрист, издатель и редактор журнала «Осколки». С Чеховым познакомился в 1882 году и тогда же пригласил его для постоянного сотрудничества. Отличался необыкновенной усидчивостью и плодовитостью: на протяжении многих лет его сценки ежедневно, за исключением понедельника, появлялись в «Петербургской газете» и еженедельно – в «Осколках»; без всякого преувеличения тысячи их канули в Лету. Издал при жизни 52 книги, рассчитанных на весьма определенный вкус. «Моя мать, заказывая мяснику мясо, сказала, что нужно мясо получше, так как у нас гостит Лейкин из Петербурга, – писал Чехов Суворину 16 марта 1895 года. – «Это какой Лейкин? – изумился мясник. – Тот, что книги пишет?» – и прислал превосходного мяса. Стало быть, мясник не знает, что я тоже пишу книги, так как для меня он всегда присылает одни только жилы».

Имя Лейкина едва ли осталось бы в истории нашей литературы, если бы не та роль, какую ему посчастливилось сыграть в судьбе Чехова.

Ленский (настоящая фамилия Вервициотти) Александр Павлович

(1847–1908)

Актер, режиссер, по отцу – князю Гагарину – родной брат философа Н. Ф. Федорова. Играл в провинции, затем в Александринском и до конца жизни в Малом театре. Основал Новый театр, вокруг которого сплотилась группа молодых актеров (1898–1903). О Ленском Чехов писал еще в «Осколках московской жизни» (1883). Познакомился с ним в 1888 году, когда Ленский собирался поставить в Малом театре чеховскую «Лебединую песню». По свидетельству М. П. Чеховой, Ленский, подобно С. П. Кувшинниковой, узнал себя в одном из персонажей «Попрыгуньи» («толстый актер») и прервал знакомство с чеховской семьей (Чехов а М. П. Письма к брату А. П. Чехову. М., 1954. С. 138).

Леонтьев (литературный псевдоним Щеглов) Иван Леонтьевич

(1856–1911)

Прозаик и драматург, автор рассказов из военной жизни, печатавшихся в начале 1980-х годов в «Отечественных записках» и «Вестнике Европы» («Поручик Поспелов», «Первое сражение» и др.). Роман «Гордиев узел» (1886) и пьеса «В горах Кавказа» принесли Щеглову известность. С Чеховым познакомился в конце 1887 года, под его влиянием пробовал свои силы в юмористической прозе (сборники «Сквозь дымку смеха», 1894; «Смех жизни», 1910, и др.). Оставил воспоминания о Чехове. Примечательны записи в дневнике Щеглова: «Несмотря на многие потери, до смерти Чехова я не мог считать себя одиноким… Мне было бы крайне досадно, если б в моих мемуарах увидели что-либо постороннее, кроме признательности… Сколько я ему в самом деле обязан сохранением своей самостоятельности и его посмертному голосу в письмах настойчиво следовать по своему руслу» (Литературное наследство. Т. 68. М., 1960. С. 489).

О своем отношении к творчеству И. Щеглова Чехов писал 22 февраля 1888 года: «Если хотите моей критики, то вот она. Прежде всего мне кажется, что Вас нельзя сравнивать ни с Гоголем, ни с Толстым, ни с Достоевским, как это делают все Ваши рецензенты. Вы… самостоятельны, как орел в поднебесье. Если сравнения необходимы, то я, скорее всего, сравнил бы Вас с Помяловским постольку, поскольку он и Вы – мещанские писатели… Вы, как и Помяловский, тяготеете к идеализации серенькой мещанской среды и ее счастья. Вкусные кабачки у Цыпочки, любовь Горича к Насте, солдатская газета, превосходно схваченный разговорный язык названной среды… все это, вместе взятое, поддерживает мое положение о Вашем мещанстве.

Если хотите, то я, пожалуй, сравнил бы Вас еще и с Додэ. Ваши милые, хорошие «лошадники» тронуты слегка, но пока они попадались мне на глаза, мне все казалось, что я читаю Додэ».

Лесков Николай Семенович

(1831–1895)

Один из самых ярких и самобытных мастеров русской классической прозы, автор романов «Некуда», «На ножах», «Соборяне», повестей «Очарованный странник», «Запечатленный ангел», «Тупейный художник», множества других рассказов и повестей, в их числе и знаменитого сказа «Левша» (1881). Чехов познакомился с ним осенью 1883 года. «С Лейкиным приезжал и мой любимый… Н. С. Лесков. Последний бывал у нас, ходил со мной в Salon, в Соболевские вертепы… Дал мне свои сочинения с факсимиле… «Помазую тебя елеем, как Самуил помазал Давида… Пиши». Этот человек похож на изящного француза и в то же время на попа-расстригу… Разъехались приятелями» (письмо Ал. П. Чехову, между 15 и 28 окт. 1883 г.). В библиотеке Чехова сохранились две книги с дарственными надписями Н. С. Лескова: «Сказ о тульском левше и о стальной блохе» (СПб., 1882) – «Антону Павловичу Чехову Н. Лесков. 12 окт. 83»; «Соборяне. Старгородская хроника в пяти частях» (СПб., 1878) – «Благополучному доктору Антонио от автора».

Лилина (урожд. Перевощикова, в замужестве Алексеева) Мария Петровна

(1866–1943)

Актриса Московского Художественного театра, жена К. С. Станиславского. Играла Нину Заречную в «Чайке», Соню в «Дяде Ване», Наташу Прозорову («Три сестры»), Аню, потом Варю («Вишневый сад»). Чехов высоко ценил ее как актрису: «…она и вообразить себе не может, как я ей благодарен и как я ее люблю» (К. С. Алексееву [Станиславскому], 4 янв. 1902 г.).

Линтварева Александра Васильевна

(1833–1909)

Владелица усадьбы Лука под городом Сумы тогдашней Харьковской губернии, где Чехов жил в 1888 и 1889 годах. 30 мая 1888 года он писал А. С. Суворину: «Живу я на берегу Псла, во флигеле старой барской усадьбы. Нанял я дачу заглазно, наугад и пока еще не раскаялся в этом. Река широка, глубока, изобильна островами, рыбой и раками, берега красивы, зелени много… А главное, просторно до такой степени, что мне кажется, что за свои сто рублей я получил право жить на пространстве, которому не видно конца… Хозяева мои оказались очень милыми и гостеприимными людьми… Мать-старуха, очень добрая, сырая, настрадавшаяся вдоволь женщина; читает Шопенгауэра и ездит в церковь на акафист; добросовестно штудирует каждый № «Вестника Европы» и «Северного вестника» и знает таких беллетристов, какие мне и во сне не снились; придает большое значение тому, что в ее флигеле жил когда-то художник Маковский, а теперь живет молодой литератор; разговаривая с Плещеевым, чувствует во всем теле священную дрожь…»

Линтварева Елена Михайловна

(1859–1922)

Вторая дочь А. В. Линтваревой, врач. Чехов писал ей 9 октября 1888 года: «Все пропало! Прощай лето, прощайте раки, рыба, остроносые челноки, прощай моя лень, прощай голубенький костюмчик.

Прощай, покой, прости, мое довольство!

Всё, всё прости! Прости, мой ржущий конь,

И звук трубы, и грохот барабана,

И флейты свист, и царственное знамя,

Все почести, вся слава, всё величье

И бурные тревоги славных войн!

Простите вы, смертельные орудья,

Которых гул несется по земле,

Как грозный гром бессмертного Зевеса!

Если когда-нибудь страстная любовь выбивала Вас из прошлого и настоящего, то то же самое почти я чувствую теперь. Ах, нехорошо все это, доктор, нехорошо! Уж коли стал стихи цитировать, то, стало быть, нехорошо!»

Линтварева Зинаида Михайловна

(1857–1891)

Старшая дочь А. В. Линтваревой, врач, последние годы жизни тяжело больная. «Гордость всей семьи и, как величают ее мужики, святая, – писал Чехов Суворину 30 мая 1888 года, – изображает из себя воистину что-то необыкновенное… Врачуя публику, я привык видеть людей, которые скоро умрут, и я всегда чувствовал себя как-то странно, когда при мне говорили, улыбались или плакали люди, смерть которых была близка, но здесь, когда я вижу на террасе слепую, которая смеется, шутит или слушает, как ей читают мои «Сумерки», мне уж начинает казаться странным не то, что докторша умрет, а то, что мы не чувствуем своей собственной смерти и пишем «Сумерки», точно никогда не умрем». В еженедельной медицинской газете «Врач» Чехов поместил некролог З. М. Линтваревой.

Линтварева Наталья Михайловна

(1863–1943)

Младшая дочь А. В. Линтваревой. Окончила Бестужевские курсы в Петербурге, была учительницей. Чехов поддерживал с ней дружеские отношения и переписку. 14 декабря 1891 года он писал: «В эту осень мне многих пришлось похоронить, и я даже как-то оравнодушел к чужой смерти, но Ваше семейное горе произвело на меня тяжелое впечатление. Зинаида Михайловна хорошо сделала, что умерла, – это правда, но все-таки ужасно жаль ее. У меня недавно была жена Гаршина, вдова. Она знала Вашу сестру, когда еще та была здорова…»

Мамин-Сибиряк (настоящая фамилия Мамин) Дмитрий Наркисович (1852–1912)

Романист, пользовавшийся в 1890-х годах большой популярностью. В 1877–1891 годах жил на Урале, затем в Петербурге и Царском Селе. В 1880-е годы опубликовал романы «Приваловские миллионы», «Горное гнездо», «Дикое счастье». С Чеховым был дружен. 18 апреля 1895 года Чехов писал А. С. Суворину: «Несколько литераторов собираются нанять на один вечер театр Корша и дать любительский спектакль с благотворительной целью… Выпишем Потапенку и Мамина. Поставим, вероятно, «Плоды просвещения», я буду играть мужика. Когда-то я хорошо играл…» Сохранилась фотография, на которой Чехов снят с Маминым и Потапенко.

Маркс Адольф Федорович

(1835–1904)

Издатель, владелец книготорговой фирмы и, в частности, еженедельного иллюстрированного журнала «Нива», в приложениях к которому выходили собрания сочинений русских и зарубежных писателей, именовавшиеся «бесплатными», но в действительности приносившие фирме Маркса огромные барыши. В 1899 году по договору с Чеховым приобрел все, что уже было напечатано и что могло быть им написано в будущем. Объясняя причины продажи, Чехов сказал позднее: «Но разве я мог предполагать, что протяну еще пять лет?» (Литературное наследство. Т. 68. М., 1960. С. 602).

Мейерхольд Всеволод Эмильевич

(1874–1940)

Выдающийся театральный деятель, актер и режиссер. С Чеховым встретился в 1898 году в Москве во время репетиций «Чайки», в которой с большим успехом выступил в роли Треплева. Позднее получил роль Тузенбаха в «Трех сестрах». В одном из писем к Чехову заметил: «Сыграть чеховского человека так же важно и интересно, как сыграть шекспировского Гамлета» (4 сент. 1900 г.). В 1906 году намеревался поставить «Вишневый сад» в театре В. Ф. Комиссаржевской, которая считала, что классической постановке МХТа все же недостает символики и духовности. Уехав в 1902 году в провинцию, поставил в Херсоне и Николаеве все чеховские пьесы. Впоследствии основал в Москве первый революционный театр – Театр имени Мейерхольда.

Меньшиков Михаил Осипович

(1859–1918)

Мореплаватель, гидрограф, автор «Руководства к чтению морских карт» (СПб., 1891), «Лоции Абоских и восточной части Аландских шхер» (СПб., 1898), публицист, пользовавшийся довольно большой и даже скандальной известностью: в 1896 году некий земский начальник, задетый его фельетоном в газете «Неделя», на дуэли стрелял в него в упор и тяжело ранил. С Чеховым познакомился в 1892 году, бывал у него в Мелихове, переписывался с ним. По преданию, был одним из прототипов «человека в футляре» (см.: Чехов М. П. Вокруг Чехова. С. 262–263).

Мережковский Дмитрий Сергеевич

(1865–1941)

Прозаик, поэт, публицист, один из основателей религиозно-философского общества («Религиозно-философских собраний»). С Чеховым познакомился в Москве в самом начале 1891 года, написал о нем ряд статей; первая из них – «Старый вопрос по поводу нового таланта» – появилась в 1888 году в журнале «Северный вестник» (см. в кн.: А. П. Чехов. В сумерках. М., 1986. С. 340–373). Затем обратился к творчеству Чехова в работе «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» (1893), которая стала манифестом русского декаданса; здесь-то и появилось впервые слово «импрессионизм», которое в дальнейшем не раз мелькало в статьях и книгах о Чехове. К Мережковскому и его теориям Чехов относился скептически: «Меня величает он поэтом, мои рассказы – новеллами, моих героев – неудачниками, значит, дует в рутину», – писал он А. С. Суворину 3 ноября 1888 года. В работах, написанных после 1904 года, Мережковскому удавалось найти более основательные и точные определения: «Чехов – законный наследник великой русской литературы. Если он получил не все наследство, а только часть, то в этой части сумел отделить золото от посторонних примесей, и велик или мал оставшийся слиток, но золото в нем такой чистоты, как ни у одного из прежних, быть может, более великих писателей, кроме Пушкина» (в кн.: Покровский В. И. Антон Павлович Чехов: Сборник литературно-критических статей. М., 1907. С. 189).

Мерперт Жак

Профессор русской литературы. Чехов познакомился с ним в 1897 году в Париже. Позднее он читал статью Мерперта о Достоевском. «Многоуважаемый Яков Семенович, – писал он 29 октября 1898 года, – мне кажется, есть кое-что лишнее в биографических подробностях… «В 1839 г.» – это мало говорит французу, и вместо этого, пожалуй, лучше было бы так: «Когда Достоевскому было 20… лет»; и также не лишнее было бы дать легкий и очень короткий историко-литературный обзор того времени, когда начал и жил г. Достоевский… в царствование Николая I, в царствование Белинского и Пушкина (последний ведь имел на него громадное, подавляющее влияние). И вот эти имена – Белинский, Пушкин, Некрасов, по-моему, более выразительны, как даты, чем цифры…»

Мизинова (в замужестве Шенберг) Лидия Стахиевна

(1870–1937)

Подруга сестры Чехова, Марии Павловны, «девушка необыкновенной красоты. Настоящая «Царевна-Лебедь» из русских сказок. Ее пепельные вьющиеся волосы, чудесные серые глаза под «соболиными» бровями, необычайная женственность и мягкость и неуловимое очарование… делали ее обаятельной» (Щепкина-Куперник Т. Л. О Чехове//Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 227). С Чеховым познакомилась осенью 1889 года в Москве (она преподавала тогда в той же гимназии Л. Ф. Ржевской, где работала М. П. Чехова); отношения близкой дружбы и переписка между ними продолжались до середины 1890-х годов. Текст писем был использован современным литератором Л. А. Малюгиным в пьесе «Насмешливое мое счастье» и затем в кинофильме «Сюжет для небольшого рассказа», поставленном по этой пьесе. Чехову и Мизиновой посвящена статья Л. П. Гроссмана «Роман Нины Заречной» (Прометей. Т. 2. 1967).

Михайловский Николай Константинович

(1842–1904)

Литературный критик и публицист, один из теоретиков народничества. В 1868–1884 годах был сотрудником и членом редакции «Отечественных записок» М. Е. Салтыкова-Щедрина; после запрещения журнала работал в «Северном вестнике», «Русской мысли», в газете «Русские ведомости», затем до конца жизни редактировал журнал «Русское богатство». С Чеховым познакомился в 1887 году, когда возглавлял редакцию «Северного вестника», где была напечатана «Степь». Известна статья Михайловского «Об отцах и детях и о г. Чехове», а также статьи и заметки о «Палате № 6», «Мужиках» и др. Ему принадлежит концепция «случайности», господствующей в творчестве Чехова, не освещенной, как представлялось Михайловскому, никакой «общей идеей»: «Чехов и сам не живет в своих произведениях, а так себе, гуляет мимо жизни и, гуляючи, ухватит то одно, то другое. Почему именно это, а не то? почему то, а не другое?» (Михайловский Н. К. Литературно-критические статьи. М., 1957. С. 599). Эти вопросы не получили ответа, хотя как раз на них-то и должна была ответить литературная критика. Михайловский пришел к парадоксальному противоречию, допустив то, чего – при свойственном ему догматизме – не должен был, кажется, допустить даже теоретически: возможность существования в литературе совершенных, но бессодержательных форм.

Морозов Савва Тимофеевич

(1862–1905)

Владелец текстильных фабрик, миллионер, меценат; один из директоров Московского Художественного театра. В 1902 году Чехов ездил с Саввой Морозовым в его имение Усолье на Урале. «Жизнь здесь около Перми серая, неинтересная, и если изобразить ее в пьесе, то слишком тяжелая» (письмо Вл. И. Немировичу-Данченко, 25 июня 1902 г.).

Морозов Яков Герасимович

(1802–1847)

Дед Чехова по материнской линии. Родился в семье крепостного крестьянина; был выкуплен отцом на волю, стал купцом, потом помощником таганрогского градоначальника П. А. Папкова по торговым операциям. Умер в Новочеркасске.

Морозова (урожд. Кохмакова) Александра Ивановна

(1804–1868)

Бабушка Чехова по материнской линии, дочь палехских иконописцев. Прадед Чехова – Иван Матвеевич Кохмаков числился московским купцом.

Морозова (урожд. Зимина) Зинаида Григорьевна

(?—1942)

Жена С. Т. Морозова. Оставила «Воспоминания об А. П. Чехове» (в кн.: Чехов А. П. Сборник статей и материалов. Вып. 2. Ростов-на-Дону, 1960).

Надсон Семен Яковлевич

(1862–1887)

Офицер русской армии, популярнейший поэт 1880-х годов, последователь А. Н. Плещеева, который ввел его в круг «Отечественных записок» и способствовал тому, что первый сборник стихотворений Надсона (1885) был отмечен Пушкинской премией. Ярчайший выразитель так называемого безвременья (стихотворения «Изнемогает грудь в бесплодном ожиданье…», «Мрачна моя тюрьма…» и др.), Надсон поднимался до бунтарства в таких, например, стихотворениях, как «Чу, кричит буревестник!..», «Певец, восстань!» и др.

Чехов не был знаком с Надсоном, но поэт всегда вызывал к себе его интерес. 19 февраля 1887 года Чехов писал старшему брату: «Общественное мнение оскорблено и убийством Надсона… и другими злодеяниями Суворина». Подразумевались фельетоны Буренина в газете Суворина «Новое время»: «В один злополучный день бедному поэту случайно попался № одной газеты с фельетоном, автор которого обвинял умирающего в притворстве с целью вымогательства денег, писал о поэте, «который притворяется калекой, недужным, чтоб жить за счет друзей». Этого не выдержал несчастный больной… у него открылось сильнейшее кровоизлияние, и нервный паралич отнял всю левую половину» (Мачт е т Г. Семен Яковлевич Надсон//Русские ведомости. 1887. 8 февр.; Чехов А. П. Письма. Т. 2. С. 362).

В письме к Н. А. Лейкину 8 февраля 1887 года Чехов заметил: «Да, Надсона, пожалуй, раздули, но так и следовало: во-первых, он… был лучшим современным поэтом, и, во-вторых, он был оклеветан. Протестовать же клевете можно было только преувеличенными похвалами».

Немирович-Данченко Владимир Иванович

(1858–1943)

Один из основателей и руководителей Московского Художественного театра, драматург и прозаик; участвовал в постановке всех пьес Чехова, шедших на сцене МХТ; в 1940 году осуществил последнюю, классическую постановку «Трех сестер».

Творческий путь начал с середины 1880-х годов в журнале «Будильник» и тогда же познакомился с Чеховым. Между ними завязались дружеские отношения, началась переписка. Письма его к Чехову сохраняют серьезное историко-литературное значение как источник сведений об эволюции чеховского творчества, как свидетельства осведомленного современника, как живые критические отзывы заинтересованного и тонкого судьи. «Кончатся твои песни, и – мне кажется – окончится моя литературно-душевная жизнь», – писал он 16 февраля 1903 года.

В своих воспоминаниях дал едва ли не самое достоверное и точное представление о внешнем облике Чехова: «Его можно было назвать скорее красивым. Хороший рост, приятно вьющиеся, заброшенные назад каштановые волосы, небольшая бородка и усы. Держался он скромно, но без излишней застенчивости; жест сдержанный. Низкий бас с густым металлом; дикция настоящая русская, с оттенком чисто великорусского наречия; интонации гибкие, даже переливающиеся и какой-то легкий распев, однако без малейшей сентиментальности и, уж конечно, без тени искусственности» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 280).

Известно также такое замечание Немировича-Данченко о Чехове: «Он – как бы талантливый я» (Прометей. Т. 7. М., 1969. С. 219).

Оболонский Николай Николаевич

(1857– после 1911)

Врач, друг чеховского семейства; в 1889 году лечил Н. П. Чехова. Ему посвящен рассказ «Обыватели» (1889; опубликован в новой редакции под названием «Учитель словесности», 1894).

Орлов Иван Иванович

(1851–1917)

Врач, заведовавший больницей Московского губернского земства в Солнечногорске. С Чеховым познакомился в Мелихове, переписывался с ним. Ему адресовано письмо об интеллигенции, важное для понимания общественной позиции Чехова: «…вся интеллигенция виновата, вся, сударь мой. Пока это еще студенты и курсистки – это честный, хороший народ, это надежда наша, это будущее России, но стоит только студентам и курсисткам выйти самостоятельно на дорогу, стать взрослыми, как и надежда наша и будущее России обращаются в дым, и остаются на фильтре одни доктора-дачевладельцы, несытые чиновники, ворующие инженеры. Вспомните, что Катков, Победоносцев, Вышнеградский – это питомцы университетов, это наши профессора, отнюдь не бурбоны, а профессора, светила… Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр. Я верую в отдельных людей, я вижу спасение в отдельных личностях, разбросанных по всей России там и сям – интеллигенты они или мужики, – в них сила, хотя их и мало. Несть праведен пророк в отечестве своем; и отдельные личности, о которых я говорю, играют незаметную роль в обществе… но работа их видна; что бы там ни было, наука все подвигается вперед и вперед, общественное самосознание нарастает, нравственные вопросы начинают приобретать беспокойный характер…» (22 февр. 1899 г.).

Островский Петр Николаевич

(1839–1906)

Брат Александра Николаевича Островского, военный инженер, литературный критик. В 1887 году был у Чехова, говорил с ним о литературе; в личном письме дал подробнейший отзыв о «Степи». М. П. Чехов вспоминал: «Я понес рукопись к Петру Николаевичу на Новинский бульвар и имел удовольствие познакомиться у него с сестрой и матушкой нашего великого драматурга…» (Чехов М. П. Вокруг Чехова. С. 219).

Павловский Иван Яковлевич

(1852–1924)

Учился в таганрогской гимназии, жил в доме Чеховых, поступил в Петербургскую медицинскую академию, «…но вскоре же был арестован, судим по известному процессу 193-х и заключен в Петропавловскую крепость. При депортации в Сибирь он бежал в Америку… переселился в Париж, где в одной из местных газет напечатал статью о своем пребывании в Петропавловской крепости. Статья эта обратила на себя внимание жившего тогда в Париже Тургенева, который и принял Павловского под свое покровительство» (Чехов М. П. Вокруг Чехова. С. 50). Впоследствии Павловский стал корреспондентом «Нового времени» и под псевдонимом Иван Яковлев вел в газете постоянную рубрику европейских новостей. Он же освещал весь ход нашумевшего тогда дела Дрейфуса. После амнистии приезжал в Россию и был у Чехова в Мелихове.

Петров Степан Алексеевич, архимандрит Сергий

(1864—?)

Закончил историко-филологический факультет Московского университета. Около 1887 года сблизился с семьей Чеховых, поддерживал дружеские отношения и переписку. В 1891 году постригся в монахи. «Я и вся семья сохранили о Вас самое хорошее воспоминание, и всякий раз, когда Вы так или иначе подаете о себе весточку, мы испытываем удовольствие – вероятно, по той причине, что старый друг лучше новых двух, да и помимо того, помимо старой дружбы, я лично неравнодушен и к настоящему и отношусь к Вашей жизни и к деятельности, избранной Вами, с самым живым интересом», – писал ему Чехов 27 мая 1898 года.

Плещеев Алексей Николаевич

(1825–1893)

Известный поэт, автор стихов «Вперед! Без страха и сомненья…», отбывавший в одно время с Достоевским сибирскую ссылку за участие в кружке петрашевцев. А. Н. Плещеев в 1880-х годах был редактором беллетристического отдела журнала «Северный вестник» и раньше других оценил дарование Чехова, напоминавшее ему лучшие времена русской прозы. О сборнике «В сумерках» (1887) он сказал: «Когда я читал эту книжку… передо мной незримо витала тень И. С. Тургенева. Та же умиротворяющая поэзия слова, то же чудесное описание природы…» Особенно нравился ему рассказ «Святою ночью» (Дризен Н. В. Чехов и его пьесы//Возрождение. Париж, 1929. 15 июля).

Плещеев вел с Чеховым переговоры о повести «Степь», писавшейся для «Северного вестника», и был первым читателем и первым – едва ли не самым восторженным – ее критиком. Позднее ему посылались все новые чеховские рассказы и повести, при его содействии в журнале была напечатана пьеса «Иванов». Он был среди тех писателей старой школы, кто настойчиво советовал Чехову писать роман, и в письмах к нему Чехов развивал план какой-то крупной вещи, над которой работал в самом конце 1880-х годов: «Свой роман посвящу я Вам… в мечтах и в планах моих Вам посвящена моя самая лучшая вещь» (7 марта 1889 г.).

Письма к Плещееву принадлежат к числу самых содержательных и ярких страниц в эпистолярном наследии Чехова. «Ужасно я люблю получать от Вас письма… столько в них всегда меткого остроумия, так хороши все Ваши характеристики людей и вещей, что их читаешь как талантливое литературное произведение, и эти качества, в соединении с мыслью, что тебя помнит и расположен к тебе хороший человек, делают Ваши письма очень ценными», – писал Плещеев 15 июля 1888 года.

Полонский Яков Петрович

(1819–1898)

Известный поэт, многие стихотворения которого положены на музыку, романист, драматург, вошедший в литературу в 1840-х годах, во времена Белинского, Тютчева, молодого Тургенева. Долгое время служил в Комитете иностранной цензуры, в Главном управлении по делам печати. С Чеховым виделся в Петербурге в декабре 1887 года, был одним из тех писателей старшего поколения, кто высоко ценил дарование Чехова и хлопотал о присуждении ему Пушкинской премии. Ал. П. Чехов писал 18 октября 1887 года: «Полонский несколько раз заезжал к Суворину по поводу твоей книги и этого вопроса. Он ходит на костыле, и подниматься по 2 раза в день с больною ногой в 3-й этаж к Суворину – дело не легкое. Значит, увенчание твоего чела лаврами, миртами и славою задумано всерьез».

Посвятил Чехову стихотворение «У двери» («Однажды в ночь осеннюю…», 1888). Чехов в свой черед посвятил Я. П. Полонскому один из самых поэтичных своих рассказов – «Счастье». Получив его письмо, старый поэт ответил так: «Я оставлю его в наследие моему потомству – авось какой-нибудь внук мой прочтет его и скажет: «Эге! Даже Чехов, и тот признавал в некотором роде талант моего дедушки!» (17 февр. 1888 г. Слово. Сб. 2. М., 1914. С. 229).

Поссе Владимир Александрович

(1864–1940)

Журналист, редактор ежемесячного журнала «Жизнь», где сотрудничал Чехов. 10 октября 1899 года Поссе писал: «С ужасом перебираю я массу беллетристического хлама, присылаемого с разных концов нашего слишком обширного отечества, и с нетерпением ожидаю, когда наконец пришлет нам хоть самую крошечную вещицу Антон Чехов. Мне кажется, книжка «Жизни» с Вашим рассказом непременно должна выйти улыбающейся, а то как я ни стараюсь, а «Жизнь» все-таки какая-то хмурая».

В 1900 году в первом номере «Жизни» появилась повесть «В овраге». О знакомстве с Чеховым В. А. Пocce рассказал в книге «Мой жизненный путь» (M.;Л., 1929).

Потапенко Игнатий Николаевич

(1856–1929)

Беллетрист, драматург, фельетонист, один из самых плодовитых и популярных писателей 80-х и 90-х годов XIX века. Украинец, сын крестьянки и сельского священника. Окончил Новороссийский университет и Петербургскую консерваторию. Встретился с Чеховым в 1889 году: «Знакомство наше началось не с первой, а со второй встречи. Первая же была что-то смутное. Я жил тогда в Одессе, писал в местных газетах, служил в городской управе. Моя прикосновенность к литературе была самая скромная: несколько повестушек, не остановивших на себе ничьего внимания… Поговорили о чем-то местном и случайном, и он уехал, должно быть пожалев о потраченном времени» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 296).

Впоследствии Чехов сдружился с Потапенко, помогал ему в трудные минуты жизни и сам прибегал к его помощи при первой постановке «Чайки».

В своих воспоминаниях Потапенко писал: «Бывают счастливцы с изумительно симметрическим сложением тела. Все у них в идеальной пропорции. Такое тело производит впечатление чарующей красоты. У Чехова же была такая душа. Все было в ней – и достоинства, и слабости… Но он умел, как истинный мудрец, управлять своими слабостями, и оттого они у него приобретали характер достоинств» (Там же. С. 297–298).

Рахманинов Сергей Васильевич

(1873–1943)

Великий русский композитор, ученик П. И. Чайковского, создатель опер, симфоний и симфонических картин, концертов для фортепьяно с оркестром, знаменитых этюдов и романсов. В 1893 году написал фантазию для симфонического оркестра «Утес», на партитуре которой сделал позднее следующую дарственную надпись: «Дорогому и глубокоуважаемому Антону Павловичу Чехову, автору рассказа «На пути», содержание которого с тем же эпиграфом служило программой этому музыкальному сочинению. С. Рахманинов. 9 ноября 1898 г.». Личное знакомство с Чеховым состоялось осенью 1898 года в Ялте. Известен отзыв Рахманинова о чеховских письмах, которые он читал по первому шеститомному изданию, подготовленному сестрой писателя (М., 1912–1916): «Читаю письма Чехова. Прочитал уже четыре тома и с ужасом думаю, что их осталось только два».

Раш Морис Дени

(1868–1951)

Французский писатель, переводчик Чехова. В 1901 году издал в Париже сборник «Мужики», в котором кроме этой повести помещены рассказы «В овраге», «Свирель», «Ванька», «Тоска», «Княгиня», «У предводительши», «На чужбине», «Перекати-поле», «Тиф», «Палата № 6». Был с Чеховым в переписке.

Репин Илья Ефимович

(1844–1930)

Великий русский художник. Был знаком с Чеховым, сделал карандашный набросок для его портрета, оставил мемуарную заметку о нем: «Тонкий, неумолимый, чисто русский анализ преобладал в его глазах над всем выражением лица. Враг сантиментов и выспренних увлечений, он, казалось, держал себя в мундштуке холодной иронии и с удовольствием чувствовал на себе кольчугу мужества.

Мне он казался несокрушимым силачом по складу тела и души» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 85).

Розанов Василий Васильевич

(1856–1919)

Философ, литературный критик, публицист, идеолог и один из ведущих сотрудников «Нового времени». Отношение Чехова к Розанову, как и к программе газеты, было отрицательным; лишь однажды он с похвалой отозвался о розановской статье: «В «Новом времени» от 24 декабря прочтите фельетон Розанова о Некрасове. Давно, давно уже не читал ничего подобного, ничего такого талантливого, широкого, и благодушного, и умного» (письмо В. С. Миролюбову, 30 дек. 1902 г.). Но в письме к тому же Миролюбову 17 декабря 1901 года Розанов был назван «городовым», а 20 мая 1897 года Чехов писал А. С. Суворину: «У Вашего нового сотрудника Энгельгардта несомненно бьется публицистическая жилка, но какая это уже немолодая, неясная голова. Принадлежит он к той же категории, что и Розанов, – так сказать, по тембру дарования. У этой категории нет определенного миросозерцания, есть лишь громадное, расплывшееся донельзя самолюбие и есть ненавистничество болезненное, скрываемое глубоко под спудом души, похожее на тяжелую могильную плиту, покрытую мохом».

В 1910 году Розанов опубликовал статью о Чехове, где сравнивал его с М. Горьким: «Он стал любимым писателем нашего безволия, нашего безгероизма, нашей обыденщины, нашего «средненького». Какая разница между ним и Горьким! Да, но зато Горький груб, короток, резок, неприятен. Все это воистину в нем есть, и за это воистину он недолговечный писатель. Все прочитали. Разом, залпом прочитали. И забыли. Чехова не забудут… В нем есть бесконечность – бесконечность нашей России. Хороша ли она? – Средненькая. Худа ли? – Нет, средненькая» (Розанов В. В. Сочинения. М., 1990. С. 420). В том же 1910 году Розанов напечатал статью «Наш Антоша Чехонте» (см. в кн.: Розанов В. В. Мысли о литературе. М., 1989).

Россолимо Григорий Иванович

(1860–1928)

Сокурсник Чехова, врач-невропатолог, впоследствии профессор Московского университета. Оставил «Воспоминания о Чехове», в которых освещены первые годы студенческой жизни Чехова и особенно вопрос о влиянии медицины и естественных наук на его творчество. В 1923 году был в группе врачей В. И. Ленина; в декабре 1927 года принимал участие в консилиуме Бехтерева. Один из трех почетных председателей Всесоюзного съезда невропатологов, проходившего в декабре 1927 года.

Салтыков (литературный псевдоним Н. Щедрин) Михаил Евграфович

(1826–1889)

Великий русский писатель-сатирик, автор романа «Господа Головлевы», книг «История одного города» и «Пошехонская старина», многочисленных очерков, сказок. Традиции Щедрина определили важные особенности чеховского творчества, особенно в ранние годы. «Это настоящая сатира. Салтыковым пахнет», – заметил о рассказе «На гвозде» (1883) многоопытный редактор «Осколков» Н. А. Лейкин. Он же, рекомендуя Чехова в «Петербургскую газету», сказал: «Господа, я нового Щедрина открыл» (Плещеев А. Еще материалы для биографии А. П. Чехова//Петербургский дневник театрала. 1904. № 48).

6 апреля 1888 года А. Н. Плещеев писал своему сыну: «Я сегодня был у Салтыкова. Он редко кого хвалит из новых писателей. Но о «Степи» Чехова сказал, что «это прекрасно» и видит в нем действительный талант» (Чехов А. П. Письма. Т. 7. С. 643). Этот отзыв Салтыкова-Щедрина А. А. Плещеев сообщил Чехову 8 апреля 1888 года.

Чехов никогда не виделся с Салтыковым-Щедриным и никогда не переписывался с ним. Узнав о его смерти, Чехов написал А. Н. Плещееву: «Мне жаль Салтыкова. Это была крепкая, сильная голова. Тот сволочной дух, который живет в мелком, измошенничавшемся душевно русском интеллигенте среднего пошиба, потерял в нем своего самого упрямого и назойливого врага. Обличать умеет каждый газетчик, издеваться умеет и Буренин, но открыто презирать умел один только Салтыков. Две трети читателей не любили его, но верили ему все. Никто не сомневался в искренности его презрения» (14 мая 1889 г.).

Свободин (настоящая фамилия Козиенко) Павел Матвеевич

(1850–1892)

Внук крепостного крестьянина. Окончил Петербургское театральное училище, играл в провинции, в Москве и, наконец, на сцене Александринского театра в Петербурге, где был одним из ведущих актеров. С Чеховым познакомился в дни премьеры «Иванова» в конце января 1889 года. Хорошо понимал своеобразие чеховской драматургии, открывавшей новую главу в истории мирового театра; выступал с чтением чеховских рассказов.

Был близким человеком в чеховской семье и одним из очень немногих людей, кто мог быть назван другом Чехова. Ему одному Чехов показывал и читал свои вещи до их публикации: «Я помню, как это чтение происходило в саду, днем, причем у Свободина было очень серьезное лицо. Он вставлял свои замечания. Первоначально эта повесть была озаглавлена так: «Рассказ моего пациента», но Свободин посоветовал брату Антону переменить это заглавие (речь идет о повести «Рассказ неизвестного человека»). Это чтение меня тогда очень удивило, потому что я знал, что Антон Павлович никогда никому своих произведений не читал и осуждал тех авторов, которые это делали» (Чехов М. П. Вокруг Чехова: Встречи и впечатления. М.: Московский рабочий, 1964).

В Мелихове Чеховы собирались построить для Свободина отдельный флигель («свободинскую комнату»), но сделать этого не успели. Свободин умер внезапно, на сцене, во время спектакля. «Я потерял в нем друга, а моя семья – покойнейшего и приятнейшего гостя», – писал Чехов В. М. Лаврову 12 октября 1892 года.

Сергеенко Петр Алексеевич

(1854–1930)

Земляк и соученик Чехова по таганрогской гимназии, литератор, сотрудничавший в юмористических журналах под псевдонимами Яго и Эмиль Пуп. Написал рецензию на сборник Чехова «Сказки Мельпомены» (1884), впоследствии был его доверенным лицом при заключении договора с книгоиздательством А. Ф. Маркса. Оставил воспоминания о Чехове, напечатанные в «Ежемесячных приложениях к «Ниве» (июль, 1904).

Серов Валентин Александрович

(1865–1911)

Выдающийся русский художник. Познакомился с Чеховым в ноябре 1900 года, написал акварелью его портрет. По-видимому, собирался писать портрет в студии, но, судя по письму 15 ноября 1900 года, Чехов не смог позировать из-за нездоровья. Обращался к Чехову относительно воспоминаний о Левитане: «Никому другому, как Вам, надлежит это сделать» (дек. 1900 г.).

Соловцов (настоящая фамилия Федоров) Николай Николаевич

(1857–1902)

Актер, режиссер, антрепренер. Знакомство с Чеховым, по преданию, состоялось еще в Таганроге, где Соловцов бывал на гастролях. Ему посвящен «Медведь» (1888), в котором он был первым исполнителем роли Смирнова.

В 1896 году после неудачи «Чайки» на сцене Александринского театра сразу же поставил пьесу в Киеве, где «Чайка» шла с огромным успехом. Был постановщиком «Лешего», «Дяди Вани», «Иванова», «Трех сестер», водевилей «Медведь», «Предложение», «Юбилей», в которых играл основные роли.

15 и 20 января 1902 года Чехов писал жене: «Умер Соловцов. Мне даже не верится. Я от него получал громадные телеграммы, то поздравительные, то деловые»; «Смерть Соловцова, которому я посвятил своего «Медведя», была неприятнейшим событием в моей провинциальной жизни. Я его знал хорошо. В газетах я читал, что будто он внес поправки в «Иванова», что я как драматург слушался его, но это неправда».

Станиславский (настоящая фамилия Алексеев) Константин Сергеевич

(1863–1938)

Один из создателей Московского Художественного театра; режиссер и актер, исполнявший роли Тригорина в «Чайке», Астрова в «Дяде Ване», Вершинина в «Трех сестрах», Гаева в «Вишневым саде», Шабельского в «Иванове»; первый постановщик «Чайки» (1898), имевшей грандиозный успех. Автор воспоминаний «А. П. Чехов в Художественном театре», в которых писал о постановке «Вишневого сада», не вполне удовлетворявшей Чехова: «В описываемое время наша внутренняя техника и умение воздействовать на творческую душу артистов по-прежнему были примитивны. Таинственные ходы к глубинам произведений не были еще точно установлены нами. Чтобы помочь актерам, расшевелить их аффективную память, вызвать в их душе творческие провидения, мы пытались создать для них иллюзию декорациями, игрою света и звуков. Иногда это помогало, и я привык злоупотреблять световыми и слуховыми сценическими средствами.

– Послушайте! – рассказывал кому-то Чехов, но так, чтобы я слышал. – Я напишу новую пьесу, и она будет начинаться так: «Как чудесно, как тихо! Не слышно ни птиц, ни собак, ни кукушек, ни совы, ни соловья, ни часов, ни колокольчиков и ни одного сверчка» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 411).

Суворин Алексей Сергеевич

(1834–1912)

Издатель газеты «Новое время», владелец крупнейшей в России книгоиздательской фирмы, прозаик, драматург и фельетонист. В молодости был учителем уездного училища; под псевдонимом Незнакомец печатался в столичных газетах, вел фельетон «Недельные очерки и картинки», пользовавшийся успехом в кругах радикально настроенной интеллигенции. Автор памфлетов, в которых обличались Катков, Мещерский, Скарятин и другие столпы реакции, Суворин подвергался цензурным гонениям, а в 1866 году за издание сборника «Всякие» привлекался к суду. Рассказы и повести Суворина появлялись в «Современнике» и «Отечественных записках», в журнале Л. Н. Толстого «Ясная Поляна».

Успех газеты «Новое время» (за один только 1876 год, когда Суворин встал во главе издания, тираж поднялся с 3 до 16 тысяч экземпляров и в последующие годы держался на уровне 25–30 тысяч) был обусловлен всеобщим интересом к событиям Русско-турецкой войны, ход которой освещался в газете широко и разносторонне, в духе общеславянского патриотизма. В конце XIX века одна из программных идей издания заключалась в том, что русское революционное движение по своим истокам и характеру не является русским. Ведущими сотрудниками газеты стали Столыпин и Буренин; имя Чехова к этому времени на ее страницах уже не появлялось.

Знакомство Чехова с Сувориным состоялось в 1885 году, когда молодой писатель впервые приехал в Петербург: «Я был поражен приемом, который оказали мне питерцы, Суворин, Григорович… и мне жутко стало, что я писал небрежно, спустя рукава» (письмо Ал. П. Чехову, 4 янв. 1886 г.). Тогда же Суворин условился с Чеховым о сотрудничестве, предложив относительно высокий гонорар, возможность печатать рассказы довольно большого объема (такие, например, как «Ведьма», «Кошмар», «Панихида») и подписывать их настоящим именем. Отпала необходимость в торопливой фельетонной работе для «Осколков», кончился период Антоши Чехонте.

«Этот человек, – писал Чехов о Суворине тремя годами позднее, – готов ставить и печатать все, что только мне вздумалось бы написать. У него азартная страсть ко всякого рода талантам, и каждый талант он видит не иначе как только в увеличенном виде… Если бы его воля, то он построил бы хрустальный дворец и поселил бы в нем всех прозаиков, драматургов, поэтов и актрис» (письмо А. Н. Плещееву, 2 янв. 1889 г.).

Суворин свои интересы, разумеется, знал и был гораздо практичней, чем это на первых порах представлялось Чехову. Он стремился привязать к себе нового молодого сотрудника, предназначая ему в «Новом времени» какое-то твердое положение и место. «Кланяйся Сувориным, – писал Чехов старшему брату 24 марта 1888 года. – Неделя, прожитая у них, промелькнула, как единый миг, про который устами Пушкина могу сказать: «Я помню чудное мгновенье…» В одну неделю было пережито: и ландо, и философия, и романсы Павловской, и путешествия ночью в типографию, и «Колокол», и шампанское, и даже сватовство… Суворин пресерьезнейшим образом предложил мне жениться на его дщери, которая теперь ходит пешком под столом…» В письме к самому Суворину Чехов спустя несколько месяцев заметил: «Останусь для Вас бесполезным человеком… стать в газете прочно не решусь ни за какие тысячи, хоть Вы меня зарежьте…» (29 авг. 1888 г.).

Ясный и сильный ум, литературная одаренность, опыт, громадная начитанность делали Суворина интереснейшим собеседником и критиком. Чехов охотно переписывался с ним и высоко ценил его расположение; общим был у них интерес к литературной и театральной жизни, к философским и психологическим проблемам творчества, к русской истории, к давнему и недавнему прошлому и настоящему. Но отношения столь несхожих по характеру и общественному положению людей не могли быть безоблачными: старший из них был все же богачом, миллионером, он не всегда бывал достаточно доброжелательным и тактичным, младший же никогда не допускал даже тени зависимости или неравенства.

Об отношениях Чехова и Суворина современники писали довольно много. «Влиял ли Суворин на Чехова?» – спрашивал А. В. Амфитеатров, хорошо знавший литературную среду тех лет. – Литературно влиял безусловно и не мог не влиять, как талантливый и широко образованный старый писатель… одаренный превосходной справочной памятью, неутомимый разговорщик на литературные темы. Как тонкий ценитель художественного творчества, поразительно чуткий к образному слову. Как знаток русского языка и блестящий стилист… Что касается до влияния Суворина на общественные взгляды и вообще формировку мышления Антона Чехова – это влияние представляется мне не более вероятным, чем если бы кто сказал мне, что статуя была изваяна из мрамора восковой свечой» (Амфитеатров А. В. Антон Чехов и А. Суворин//Собр. соч.: В 34 т. Т. 25. Пг, 1914. С. 202).

Отношения Чехова и Суворина всего точнее определяются словами «противостояние», «противоборство». Старшему брату Чехов писал: «Нужна партия для противовеса, партия молодая, свежая и независимая… Я думаю, что, будь в редакции два-три свежих человечка, умеющих громко называть чепуху чепухой, г. Эльпе не дерзнул бы уничтожать Дарвина, а Буренин долбить Надсона. Я при всяком свидании говорю с Сувориным откровенно и думаю, что эта откровенность не бесполезна. «Мне не нравится!» – этого уж достаточно, чтобы заявить о своей самостоятельности, а стало быть, и полезности» (7 или 8 сент. 1887 г.). Со временем Чехов понял, что никакого «противовеса» в редакции не допустят, что «Новое время» делается не Бурениным, не Эльпе и не Розановым – весьма влиятельными в газете, но все же второстепенными людьми: «Новое время» поднять нельзя, оно умрет вместе с А. С. Сувориным» (письмо М. П. Чехову, 17 дек. 1901 г.).

В. Г. Короленко записывал в дневнике, вспоминая Чехова: «У него выходило хорошо все – даже сношения с Сувориным, с которым он дружил сначала и разошелся потом. И все ясно до прозрачности: почему дружил и почему разошелся» (Переписка А. П. Чехова: В 2 т. Т. 1. М., 1984. С. 12).

Суворина (урожд. Орфанова) Анна Ивановна

(1858–1936)

Сестра писателя-народника М. И. Орфанова (псевдоним Мишла), вторая жена А. С. Суворина. С Чеховым познакомилась во время его приезда в Петербург, в 1887 году. Переписывалась с ним, оставила содержательные воспоминания: «Как Григорович и муж мой, я тоже поддалась обаянию Чехова. Первое мое чувство… было, что он должен походить на одного из любимых моих героев – на Базарова. Так почему-то мне представилось. Чехов был высокого роста, тонкий, очень стройный, с темно-русыми волнистыми волосами, серыми… смеющимися глазами и с привлекательной улыбкою. Он говорил приятным мягким голосом и чуть-чуть улыбался, когда обращался к тому, с кем вел беседу… Мы с Чеховым быстро подружились, никогда не ссорились, спорили же часто и чуть не до слез, – я по крайней мере. Муж мой прямо обожал его, точно Антон Павлович околдовал его…» (В кн.: А. П. Чехов. Л.: Атеней. 1925. С. 186–187).

Сулержицкий Леопольд (Лев) Антонович

(1872–1916)

Режиссер Московского Художественного театра, художник. С Чеховым познакомился в 1900 году, обращался к нему с письмами, оставил воспоминания о нем («Чехов и Станиславский», «Из воспоминаний об А. П. Чехове и Художественном театре»). «Я Вам говорю, – писал Сулержицкий Чехову в 1901 году, – что люблю Вас серьезно и глубоко, и мне дорого Ваше хотя бы самое маленькое внимание…» По воспоминаниям Е. П. Пешковой, Чехов познакомил Сулержицкого с М. Горьким (привел его на дачу Срединых).

Сумбатов (сценический псевдоним Южин) Александр Иванович

(1857–1927)

Драматург и актер, артист Малого театра. С Чеховым познакомился в 1889 году, сохранял дружеские отношения с ним до конца жизни. В письмах к нему заинтересованно и живо судил о чеховском творчестве. Вл. И. Немирович-Данченко вспоминал: «Южин любил в романе образы яркие и сценичные, Чехов любил даже в пьесе образы простые и жизненные. Южин любил исключительное, Чехов – обыкновенное. Южин, грузин, прекрасный сын своей нации, темперамента пылкого, родственного испанскому, любил эффекты открытые, сверкающие; Чехов, чистейший великоросс, – глубокую зарытость страстей, сдержанность» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 290).

Сытин Иван Дмитриевич

(1851–1934)

Известный книгоиздатель, владелец типографии. В 1893 году Чехов заключил с ним договор на издание сборника «Повести и рассказы», в который вошли, в частности, «Черный монах», «Скрипка Ротшильда», «Студент». Сборник был выпущен в 1894 году.

Телешов Николай Дмитриевич

(1867–1957)

Писатель, организатор знаменитого литературного кружка «Среда» (1899), участник сборников «Знание». О знакомстве с Чеховым (в 1888 году) рассказывал в своих воспоминаниях о нем: «Белоусов подвел меня к высокому молодому человеку с красивым лицом, с русой бородкой и ясными, немного смешливыми глазами, будто улыбающимися:

– Чехов.

Я уже знал, читал и любил его рассказы…» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 465).

Тихонов (литературный псевдоним Серебров) Александр Николаевич

(1880–1957)

Инженер, литератор. С Чеховым виделся в июне 1902 года в имении С. Т. Морозова Усолье, где проходил практику. Оставил воспоминания «О Чехове», существенные, в частности, для понимания отношений с Горьким, Морозовым, модными в те годы писателями-декадентами: «Все, что он говорил, было для меня новым и подавляюще неожиданным… никак не вязалось с моим представлением о «великом писателе», которого я мыслил себе в ту пору обязательно либо в образе величавого апостола, как Л. Толстой, либо в ореоле пламенного витии, как Герцен и Чернышевский. Чехов же был слишком прост…» (Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 590).

Тихонов (литературный псевдоним Мордвин) Владимир Алексеевич

(1857–1914)

Журналист и драматург, редактор журнала «Север», автор рецензии на постановку «Иванова» и воспоминаний о Чехове. В дневнике 16 апреля 1888 года писал: «Какая великая будущность ждет Чехова! Это я неустанно твержу с 1883 года (тогда впервые я познакомился с его произведениями), и как мне было обидно, когда его не понимали или не хотели понять… И ко всему этому еще и прекрасный человек. Да что же это за восторг!» (Литературное наследство. Т. 68. М., 1960. С. 494).

Толстая Татьяна Львовна

(1864–1950)

Старшая дочь Л. Н. Толстого. Чехов познакомился с ней в Ясной Поляне в 1895 году; весною 1899 года она навещала его в Москве, писала ему о своем восприятии его рассказов: «В «Душечке» я так узнаю себя, что даже стыдно. Но все-таки не так стыдно, как было стыдно узнать себя в «Ариадне» (Литературное наследство. Т. 68. М., 1960. С. 872). Опубликована также дневниковая запись Т. Л. Толстой: «Вот Чехов – это человек, к которому я могла бы дико привязаться. Мне с первой встречи никогда никто так в душу не проникал», и рассказ ее дочери Т. М. Альбертини (Сухотиной): «Мама так увлеклась Чеховым, что думала выйти за него замуж. Она сказала об этом бабушке, которая воскликнула: «Это партия не для тебя!.. У тебя не будет даже подушки под головой, самое большее – валик из красного ситца». Мама не говорила больше о Чехове и некоторое время спустя, в 1899 году, вышла замуж за Сухотина» (в кн.: Жиллес Д. Чехов. Париж, 1967. С. 255. – Перевод наш).

Толстой Лев Николаевич

(1828–1910)

Чехов впервые был у Толстого в 1895 году, проведя в Ясной Поляне два дня, 8 и 9 августа. «Я чувствовал себя легко, как дома, и разговоры наши с Львом Николаевичем были легки», – писал он позднее (письмо А. С. Суворину, 21 окт. 1895 г.). К этому времени вышла в свет книга «Остров Сахалин», повести «Палата № 6» и «Три года», рассказы «Черный монах», «Скрипка Ротшильда», «Студент», началась работа над «Чайкой». Толстой, относившийся к молодым писателям с требовательной недоверчивостью, Чехова давно уже выделял и любил, и в этой его любви, как заметил Горький, чувствовалась «гордость создателя»: «Я – старик и, может, теперешнюю литературу уже не могу понять, но мне все кажется, что она – не русская. Стали писать какие-то особенные стихи, – я не знаю, почему это и стихи и для кого… Вот вы, – он обратился к Чехову, – вы русский! Да, очень, очень русский» (М. Горький и А. Чехов: Сборник материалов. М., 1951. С. 166).

В апреле 1897 года Толстой навестил Чехова в клинике А. А. Остроумова и говорил с ним о своих религиозных исканиях и о трактате «Что такое искусство?», над которым в то время работал. «Лев Николаевич в своей книжке хочет убедить, что в настоящее время искусство вступило в свой окончательный фазис, в тупой переулок, из которого ему нет выхода (вперед)», – заметил Чехов в одном из писем того времени (письмо А. И. Эртелю, 17 апр. 1897 г.).

Толстой читал и перечитывал чеховские рассказы, восхищаясь особенно «Душечкой». Старшая его дочь Татьяна Львовна 30 марта 1899 года писала Чехову: «Ваша «Душечка» – прелесть! Отец ее читал четыре вечера вслух и говорит, что поумнел от этой вещи».

Чехов на протяжении всей жизни не расставался с книгами Толстого: «Каждую ночь просыпаюсь и читаю «Войну и мир». Читаешь с таким любопытством и с таким наивным удивлением, как будто раньше не читал. Замечательно хорошо… Если б я был около князя Андрея, то я бы его вылечил» (письмо А. С. Суворину, 25 окт. 1891 г.). И. А. Бунин вспоминал разговор с Чеховым в Ялте: «Боюсь Толстого. Ведь подумайте, ведь это он написал, что Анна сама чувствовала, видела, как у нее блестят глаза в темноте. Серьезно, я его боюсь…

– Вот умрет Толстой, все пойдет к черту! – повторял он не раз.

– Литература?

– И литература» (Бунин И. А. О Чехове. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. М., 1988. С. 180, 181).

Чеховскую драматургию Толстой не любил и не принимал, Чехов рассказывал Бунину: «Знаете, я недавно у Толстого в Гаспре был. Он еще в постели лежал, но много говорил обо всем и обо мне, между прочим. Наконец я встаю, прощаюсь. Он задерживает мою руку, говорит: «Поцелуйте меня», – и, поцеловав, вдруг быстро суется к моему уху и этакой энергичной старческой скороговоркой: «А все-таки пьес ваших я терпеть не могу. Шекспир скверно писал, а вы еще хуже!» (Там же).

После смерти Чехова Лев Толстой сказал о нем: «Он создал новые, совершенно новые, по-моему, для всего мира формы письма, подобных которым я не встречал нигде!.. Отбрасывая всякую ложную скромность, утверждаю, что по технике он, Чехов, гораздо выше меня!» (Русь. 1904. 15 июля).

Известны слова Толстого, определяющие место Чехова в истории русской литературы XIX века: «Чехов – это Пушкин в прозе» (Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. Т. 2. М., 1978. С. 309).

Успенский Глеб Иванович

(1843–1902)

Писатель-демократ, печатавшийся в журналах Н. А. Некрасова «Современник» (очерки «Нравы Растеряевой улицы», 1866) и «Отечественные записки». Успенский способствовал появлению чеховской «Степи» в журнале «Северный вестник». В письме к родным 3 декабря 1887 года Чехов отметил: «Вчера… с 10 1/2 часов утра до трех я сидел у Михайловского… в компании Глеба Успенского и Короленко: ели, пили и дружески болтали». Впоследствии В. Г. Короленко писал: «Я помню, с каким скорбным недоумением и как пытливо глубокие глаза Успенского останавливались на открытом, жизнерадостном лице этого талантливого выходца из какого-то другого мира, где еще могут смеяться так беззаботно. Чехов тоже инстинктивно сторонился от назревшего уже в Успенском настроения, которое сторожило его самого, и они разошлись несколько холодно, пожалуй, с безотчетным нерасположением друг к другу…» (Короленко В. Г. Антон Павлович Чехов//Чехов в воспоминаниях современников. М., 1960. С. 146).

Хотяинцева Александра Александровна

(1865–1942)

Художница, внучка декабриста И. Н. Хотяинцева. Была дружна с Чеховым, виделась с ним в Ницце и Париже, оставила воспоминания о нем и серию рисунков (Встречи с Чеховым//Литературное наследство. Т. 68. М., 1960).

Худеков Сергей Николаевич

(1837–1928)

Выпускник Московского университета, юрист, увлекавшийся театром, и особенно балетом; написал несколько пьес, как автор балетных либретто сотрудничал с композиторами Л. Минкусом и Цезарем Пуни, был дружен с М. Петипа и участвовал в подготовке ряда его постановок. С 1871 года издавал «Петербургскую газету», где в 1885–1888 годах печатались рассказы и сценки Чехова, среди них такие, как «Налим», «Лошадиная фамилия», «Егерь», «Художество» и др.

Чайковский Петр Ильич

(1840–1893)

Великий русский композитор, создатель опер, симфоний, концертов для фортепьяно с оркестром, симфонических картин, романсов.

В апреле 1887 года написал Чехову о сильнейшем впечатлении, какое произвел на него рассказ «Миряне» (перепечатывался в дальнейшем под заглавием «Письмо»). Чайковский писал на адрес редакции. Письмо до Чехова не дошло.

Личное знакомство состоялось в декабре 1888 года в Петербурге. 14 октября 1889 года Чайковский был в Москве в доме на Садово-Кудринской; сохранилась фотография с надписью: «А. П. Чехову от пламенного почитателя. П. Чайковский. 14 окт. 89». Чехов подарил тогда Чайковскому две свои книги – «Рассказы» (СПб., 1889) и «В сумерках» (СПб., 1889) – и фотографию: «Петру Ильичу Чайковскому на память о сердечно преданном и благодарном почитателе Чехове».

В этот день они «разговаривали о музыке и литературе» и «обсуждали содержание либретто для оперы «Бэла», которую собирался сочинять Чайковский. Он хотел, чтобы это либретто написал для него по Лермонтову… Антон» (Чехов М. П. Вокруг Чехова. С. 153).

Этот замысел не осуществился.

Позднее Чехов писал брату композитора: «Через 1^1/2—2 недели выйдет в свет моя книжка, посвященная Петру Ильичу. Я готов день и ночь стоять почетным караулом у крыльца того дома, где живет Петр Ильич, – до такой степени я уважаю его» (письмо М. И. Чайковскому, 16 марта 1890 г.).

Чайковскому посвящен сборник «Хмурые люди».

Чертков Владимир Григорьевич

(1854–1936)

Последний представитель помещичьего рода, владевшего крепостными крестьянами в Острогожском уезде Воронежской губернии (в частности, Чеховыми). Ближайший помощник Льва Толстого, издатель его сочинений. К Чехову обращался в 1892–1893 годах по поводу выпуска его рассказов и повестей в книгоиздательстве «Посредник»: «Радуюсь за Вас, за ту высоту, на которой Вы находитесь, за ширину Вашего кругозора и глубину взгляда…»

Чехов Александр Павлович

(1855–1913)

Старший брат Антона Чехова. Учился в той же таганрогской гимназии, затем в 1882 году окончил естественное отделение физико-математического факультета Московского университета. В студенческие годы печатался в московских и петербургских юмористических журналах под псевдонимами Егафопод Единицын, Алоэ, Гусев, Пан Халявский; в зрелые годы – Седов и Седой. В 1882 году начал было служить в таганрогской таможне, продолжал службу в Петербурге и, наконец, был переведен в Новороссийск, где в 1886 году навсегда расстался с чиновничьей карьерой, чтобы стать профессиональным газетным репортером и беллетристом. Служил в газете Суворина «Новое время», редактировал журналы «Слепец», «Пожарный», «Вестник российского общества покровительства животным» и др. Обеспечивать большую семью с годами становилось все труднее, и Ал. П. Чехов в начале 1900-х годов публиковал в «Ведомостях С.-Петербургского градоначальства и столичной полиции» исторические романы, печатавшиеся с продолжением. Издал несколько сборников своих рассказов, а также брошюры «Исторический очерк пожарного дела в России» (СПб., 1892), «Химический словарь фотографа» (СПб., 1892), «Призрение душевнобольных в Петербурге. Алкоголизм и возможная с ним борьба» (СПб., 1897).

В литературном наследии Ал. П. Чехова непреходящую ценность сохраняют только воспоминания о брате, публиковавшиеся в 1907–1912 годах, и особенно письма к нему – этот достоверный, а в ряде случаев единственный источник сведений о творческой биографии Чехова. Судьба сложилась так, что старший брат был его ближайшим доверенным лицом в отношениях с книгоиздательством Суворина; при его участии выходили в свет все основные издания рассказов и повестей Чехова, начиная со сборника «В сумерках» (1887). Он много работал и при подготовке собрания сочинений Чехова в книгоиздательстве А. Ф. Маркса, собирая затерянные на страницах старых журналов, подписанные десятками различных псевдонимов юморески, сценки, рассказы.

Чехов Егор Михайлович

(1798–1879)

Дед А. П. Чехова, крепостной крестьянин помещиков Чертковых, владевших, в частности, сельцом Ольховатка в Острогожском уезде Воронежской губернии; здесь он занимался хлебопашеством, самостоятельно обучаясь грамоте. «Я глубоко завидовал барам, – говорил он, – не только их свободе, но и тому, что они умеют читать…» С большими препятствиями, прячась с дворовым грамотеем по хлевам и конюшням, он постиг грамоту… очень полюбил книги и читал чрезвычайно много, за что был часто бит» (Руденко К. А. Егор Михайлович Чех (из воспоминаний моей матери): Рукопись. Таганрогский музей А. П. Чехова).

Был приказчиком на сахарном заводе своих хозяев, торговал солью, скотом; постепенно скопил нужную сумму и в 1841 году, когда ему было уже за сорок, выкупился на волю за 3500 рублей. «Освободивши себя и свою семью от крепостной зависимости, он дал возможность свободному развитию природных дарований своего сына Павла и в дальнейшем внука Антона Павловича Чехова, талант которого обессмертил его род» (Там же).

В начале 1850-х годов купил в Таганроге домишко. Жил в имениях графа Платова, у которого служил управляющим; впечатления о поездках к деду отразились в письмах Чехова, в его «степных» рассказах и в повести «Степь».

У потомков Е. М. Чехова долгое время хранился его архив – большой сундук с бумагами, среди которых, вероятно, были и письма Антона; он сгорел во время Великой Отечественной войны, в 1942 году (Чехов М. П. Вокруг Чехова. С. 301).

Чехов Иван Павлович

(1861–1922)

Младший брат А. П. Чехова. Из-за разорения семьи не смог окончить гимназию; учился самостоятельно, сумел сдать экзамен на должность приходского учителя, преподавал сначала в г. Воскресенске (ныне Истра), а потом в Москве. Был учителем в Арбатском, Мещанском, Петровско-Басманном училищах, заведовал училищами во Владимирской губернии, в конце жизни в Ялте. Основал несколько народных читален и библиотек.

Чехов Михаил Александрович

(1891–1955)

Племянник А. П. Чехова, сын его старшего брата, актер Московского Художественного театра; играл в Европе и Америке, умер в США. Чехов видел его в 1895 году и писал о нем сестре: «Миша удивительный мальчик по интеллигентности. В его глазах блестит нервность. Я думаю, что из него выйдет талантливый человек» (7 февр. 1895 г.).

Чехов Михаил Павлович

(1865–1936)

Младший брат А. П. Чехова. Переписывал набело рукописи, исполнял поручения, ходил по редакциям со следующей юмористической доверенностью:

«МЕДИЦИНСКОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО

Дано сие Студенту Императорского Московского университета Михаилу Павловичу Чехову, 20 лет, православного вероисповедания, в удостоверение, что он состоит с 1865 года моим родным братом и уполномочен мною брать в редакциях, в коих я работаю, денег, сколько ему потребно, что подписом и приложением печати удостоверяю.

Врач А. Чехов

Москва, 1886 г.

Января 15-го дня».

Окончив юридический факультет Московского университета, М. П. Чехов служил податным инспектором в Ефремове, Серпухове, Алексине, Угличе; был начальником отделения в Ярославской казенной палате. В 1902 году перешел на службу в издательство А. С. Суворина, где занимался организацией книготорговли. Много писал и переводил; печатался в журналах «Свет и тени», «Родник», «Детский отдых», «Друг детей» под псевдонимами: М. Богемский, Максим Халява, Капитан Кук, К. Треплев, С. Вершинин. «Кроме бесчисленного множества разных мелких журнальных и газетных статей и драматических произведений, мною переведено с иностранных языков 43 больших тома убористой печати», – писал он позднее (в кн.: Чехов М. П. Свирель. М., 1969. С. 5).

Опубликовал несколько мемуарных заметок о Чехове и в конце жизни – книгу «Вокруг Чехова», переиздававшуюся несколько раз. В 1969 году издательство «Московский рабочий» выпустило в свет однотомник избранной прозы М. П. Чехова «Свирель».

Чехов Николай Павлович

(1858–1889)

Старший брат А. П. Чехова. Был наделен от природы ярким художественным дарованием, унаследованным от предков-иконописцев. Учился в таганрогской гимназии, затем, после переезда в Москву, в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. В начале 1880-х годов постоянно сотрудничал в юмористических еженедельниках («Будильник», «Зритель», «Осколки» и др.) как рисовальщик и карикатурист; иллюстрировал первый сборник рассказов, пародий и сценок Чехова «Шалость», запрещенный цензурой в 1882 году. Создал ряд настенных росписей на хорах храма Христа Спасителя. В музеях Чехова в Москве, Мелихове, Ялте хранятся несколько полотен его работы: «Девушка в голубом» (1881), «Гулянье первого мая в Сокольниках» (эскиз, 1882), незавершенный портрет А. П. Чехова (1883), ряд этюдов, эскизов, рисунков. Был соавтором И. Левитана, написал фигуру девушки на картине «Осенний день в Сокольниках».

Беспорядочная жизнь мешала Н. П. Чехову работать в полную силу. «Гибнет хороший, сильный русский талант, – писал Чехов старшему брату в феврале 1883 года. – Ему предложил «Русский театр» иллюстрировать Достоевского… Он дал слово и не сдержит своего слова, а эти иллюстрации дали бы ему имя, хлеб…»

В марте 1886 года Чехов написал Николаю знаменитое письмо о воспитании души, об отношении к работе, семье, женщине: «Чтобы воспитаться и не стоять ниже уровня среды, в которую попал, недостаточно прочесть только «Пиквика» и вызубрить монолог из «Фауста»… Тут нужны беспрерывный дневной и ночной труд, вечное чтение, штудировка, воля… Тут дорог каждый час…»

Чехов Павел Егорович

(1825–1898)

Отец А. П. Чехова. Родился в сельце Ольховатка в семье Е. М. Чехова, бывшего тогда еще крепостным. Грамоте обучался в сельской школе; учился также игре на скрипке и нотному пению. Служил приказчиком у таганрогского купца И. Е. Кобылина. Скопив некоторый капитал, сам стал владельцем лавки, купцом второй гильдии. В 1876 году разорился и вынужден был банкротом уехать в Москву. Здесь на ничтожном окладе служил в амбаре купца Гаврилова, затем жил на покое в чеховской усадьбе в Мелихове.

Женился в 1854 году на Е. Я. Морозовой. Детей в семье было шестеро: Александр, Николай, Антон, Иван, Мария и Михаил.

Чехова (урожд. Морозова) Евгения Яковлевна

(1835–1919)

Мать А. П. Чехова, дочь Якова Герасимовича Морозова, купца, а потом комиссионера (представителя, помощника) таганрогского градоначальника генерала П. А. Папкова. О своих предках по материнской линии Чехов позднее писал: «Моя мать, уроженка Шуйского уезда, 50 лет назад бывала в Палехе и Сергееве… у своих родственников иконописцев, тогда они жили очень богато… в двухэтажном доме… По сохранившимся у нее впечатлениям, тогда была хорошая, богатая жизнь; при ней получались заказы из Москвы и Петербурга для больших церквей» (письмо Н. П. Кондакову, 2 марта 1901 г.). После смерти отца жила в доме, называвшемся «дворцом» (по дороге в южную ссылку здесь в 1820 году останавливался Пушкин, в 1825-м умер император Александр I). Училась в частном «институте благородных девиц мадам Куриловой», стремилась дать своим детям основательное и серьезное образование. «Талант в нас со стороны отца, а душа со стороны матери», – заметил Чехов.

Чехова Мария Павловна

(1863–1957)

Сестра и наследница А. П. Чехова. Училась в таганрогской гимназии, затем в Филаретовском епархиальном училище в Москве, закончила образование на Высших женских историко-литературных курсах профессора В. И. Герье. Преподавала историю и географию в частной женской гимназии Ржевской. Увлекалась живописью, посещала Строгановское училище и студию А. А. Хотяинцевой, где работали В. А. Серов и К. А. Коровин. После смерти Чехова посвятила себя собиранию и изданию его литературного наследия и материалов о нем. Подготовила, в частности, первое шеститомное издание его писем (М., 1912–1916). М. П. Чехова – основатель и директор ялтинского чеховского музея. Много сделала для создания музеев в Москве, Таганроге, Мелихове.

В семье Мария Павловна – самый близкий Чехову человек. В Мелихове помогала брату в лечении крестьян, в строительстве школ и других хозяйственных делах.

3 августа 1901 года Чехов написал ей следующее письмо, имевшее силу завещания:

«Марии Павловне Чеховой.

Милая Маша, завещаю тебе в твое пожизненное владение дачу мою в Ялте, деньги и доход с драматических произведений, а жене моей Ольге Леонардовне – дачу в Гурзуфе и пять тысяч рублей. Недвижимое имущество, если пожелаешь, можешь продать. Выдай брату Александру три тысячи, Ивану – пять тысяч и Михаилу – три тысячи… После твоей смерти и смерти матери все, что окажется, кроме дохода с пьес, поступает в распоряжение Таганрогского городского управления на нужды народного образования, доход же с пьес – брату Ивану, а после его, Ивана, смерти – Таганрогскому городскому управлению на те же нужды по народному образованию.

Я обещал крестьянам села Мелихова сто рублей – на уплату за шоссе; обещал также Гавриилу Алексеевичу Харченко… платить за его старшую дочь в гимназию до тех пор, пока ее не освободят от платы за учение. Помогай бедным. Береги мать. Живите мирно. Антон Чехов».

Шаврова (в замужестве Юст) Елена Михайловна

(1874–1937)

Писательница, рассказы которой читал и редактировал Чехов; печаталась под псевдонимами: Е. Ш., Е. Шастунов, Е. М. Ш. Сохранилась рукопись рассказа Шавровой «Софка» с правкой Чехова. «Как женщина своего круга и к тому же не нуждавшаяся в самом необходимом, она не придавала особого значения своему таланту, – писал о Шавровой М. П. Чехов. – Она превосходно пела, и было в ней что-то такое, что надолго упрочивало с ней дружбу. Ее фотография до сих пор хранится в его кабинете… в Ялте» (Чехов М. П. Вокруг Чехова. С. 198–199).

Шаляпин Федор Иванович

(1873–1938)

О знакомстве его с Чеховым И. А. Бунин писал: «Помню… как горячо хотел он познакомиться с Чеховым, сколько раз говорил мне об этом. Я наконец спросил:

– Да за чем же дело стало?

– За тем, – отвечал он, – что Чехов нигде не показывается, все нет случая представиться ему.

– Помилуй, какой для этого нужен случай! Возьми извозчика и поезжай.

– Но я вовсе не желаю показаться ему нахалом! А кроме того, я знаю, что я так оробею перед ним, что покажусь еще и совершенным дураком. Вот если бы ты свез меня как-нибудь к нему…

Я не замедлил сделать это и убедился, что все была правда: войдя к Чехову, он покраснел до ушей, стал что-то бормотать… А вышел от него в полном восторге:

– Ты не поверишь, как я счастлив, что наконец узнал его, и как очарован им! Вот это человек! Вот это писатель! Теперь на всех прочих буду смотреть как на верблюдов.

– Спасибо, – сказал я, смеясь.

Он захохотал на всю улицу» (Бунин И. А. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. М., 1988. С. 236).

Знакомство это, по-видимому, состоялось осенью 1902 года.

Шехтель Франц (Федор) Осипович

(1859–1926)

Учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества в одно время с Н. П. Чеховым и Левитаном, дружил с А. П. Чеховым. Выдающийся архитектор и художник, автор интерьеров Московского Художественного театра; построил особняк Рябушинского (ныне музей А. М. Горького) и здание Художественного театра.

Шолом-Алейхем (настоящая фамилия Рабинович Шолом Нохумович)

(1859–1916)

Известный еврейский писатель. В 1903 году обращался к Чехову с просьбой разрешить перевод его рассказов. «Что касается моих уже напечатанных рассказов, – писал ему Чехов 19 июня 1903 года, – то они в полном Вашем распоряжении, и перевод их на еврейский язык и напечатание в сборнике в пользу пострадавших в Кишиневе евреев не доставит мне ничего, кроме сердечного удовольствия».

Щепкина-Куперник Татьяна Львовна

(1874–1952)

Правнучка знаменитого актера М. С. Щепкина, писательница, выпустившая в свет несколько книг (сборники рассказов и повестей, томики стихотворений «Из женских писем», «Облака», «Отзвуки войны» и др.), переводчица (Э. Ростан, Шекспир, К. Гольдони, Мольер, Лопе де Вега, Шеридан и др.). Подруга Л. С. Мизиновой, которая и ввела ее в дом Чеховых в самом начале 1890-х годов. Дружеские отношения с Чеховым сохранила до конца его жизни; оставила воспоминания о нем.

Эртель Александр Иванович

(1855–1908)

Прозаик и драматург. Был связан с подпольными народническими организациями, в 1884 году заключен в Петропавловскую крепость, затем сослан в Тверь. С Чеховым познакомился в 1893 году, переписывался с ним. А. С. Суворину Чехов писал: «Вчера на обеде я познакомился с литератором Эртелем, учредителем воронежских столовых… Умный и добрый человек. Он просил сходить вместе к Толстому, который стал ко мне благоволить особенно…» (4 марта 1893 г.). Лучшее в литературном наследии А. И. Эртеля – роман «Гарденины, их дворня, приверженцы и враги» вышел в свет в 1889 году; был высоко оценен Толстым, написавшим в 1908 году предисловие к роману.

Эфрос Евдокия Исааковна

(1861–1943)

Училась с М. П. Чеховой на Высших женских курсах В. И. Герье. В письмах 1886 года Чехов писал о ней – вероятно в шутку – как о своей невесте.

Яворская Лидия Борисовна (сценический псевдоним; урожд. Гюббенет; в замужестве княгиня Барятинская)

(1871–1921)

Актриса. Дебютировала на сцене Русского драматического театра Ф. А. Корша в Москве в 1893 году, тогда же познакомилась с Чеховым. «Она была женщина умная, передовая… ее любила молодежь, и у нее определенно был литературный вкус. Во всяком случае, она пользовалась большим успехом у Корша в Москве и у Суворина в Петербурге, где публика буквально носила ее на руках» (Чехов М. П. Вокруг Чехова. С. 212). В 1901 году основала собственный Новый театр. В архиве Чехова хранятся письма Л. Б. Яворской, некоторые из них – в стихах.

Яковлев (литературный псевдоним Язон) Анатолий Сергеевич

(?—1907)

В студенческие годы Чехов был репетитором в семействе С. П. Яковлева, сенатора и камергера, владельца типографии в Москве. Сын его готовился к поступлению в лицей, Чехов учил его русскому языку и литературе. Впоследствии А. С. Яковлев стал журналистом, печатался в «Русских ведомостях», «Новом времени», «России» и других изданиях. С Чеховым встретился снова в 1897 году, переписывался с ним, оставил воспоминания, в которых освещены последние годы Чехова, в частности то время, когда заключался договор с А. Ф. Марксом: «Я готов дать ему расписку, подписанную собственною кровью, что не проживу и трех лет…» (Литературное наследство. Т. 68. М., 1960. С. 601).

Персонажи чеховских произведений

Приступая к повествованию, писатель должен прежде всего определить своих героев, или, как иногда говорят, «вывести» их – дать им имена, описать их внешность и т. д. Например, так:

«В это время в гостиную вошло новое лицо. Новое лицо это был молодой князь Андрей Болконский…»

Или так:

С героем моего романа

Без предисловий, сей же час

Позвольте познакомить вас:

Онегин, добрый мой приятель…

Теперь это сочетание слов – «Андрей Болконский», это имя – «Онегин» свяжутся в нашем сознании с определенным лицом, и мы не спутаем его с другими лицами, сколько бы их в тексте ни было.

Когда вышло в свет первое собрание сочинений Чехова, критика столкнулась с непривычной трудностью. Рассказов было так много, в них действовало или упоминалось такое множество лиц, что запомнить их не удавалось. Кроме того, они описывались не столь подробно, не столь «живописно и рельефно», как это делалось в романах. Они не задерживали внимания и как будто сливались между собою, как прохожие в городской толчее.

Стали говорить о «множестве» персонажей, о том, что у Чехова их несколько сотен или, может быть, даже тысяч. Или писали, например, так: «Если бы из всех этих мелких рассказов, из многотомного собрания его сочинений вдруг каким-нибудь чудом на московскую улицу хлынули все люди, изображенные там, все эти полицейские, акушерки, актеры, портные, арестанты, повара, богомолки, педагоги, помещики, архиереи, циркачи (или, как они тогда назывались, циркисты), чиновники всех рангов и ведомств, крестьяне северных и южных губерний, генералы, банщики, инженеры, конокрады, монастырские служки, купцы, певчие, солдаты, свахи, фортепьянные настройщики, пожарные, судебные следователи, дьяконы, профессора, пастухи, адвокаты, произошла бы ужасная свалка, ибо столь густого многолюдства не могла бы вместить и самая широкая площадь. Другие книги – например, Гончарова – рядом с чеховскими кажутся буквально пустынями, так мало обитателей приходится в них на каждую сотню страниц»[13].

Перечитывая эти строки, думаешь о том, например, как изменился с появлением Чехова литературный вкус: ведь сам Гончаров вовсе не считал свои книги пустынными! Наоборот, он писал о толпах своих персонажей, он жаловался на критику, не желавшую вникнуть в дело и связать героев его романов между собой. Он даже подсказывал критике нужное слово: синтез…

Только после Чехова могла, очевидно, возникнуть и эта несколько неожиданная, но, по-видимому, далеко не бесплодная идея: определять «плотность» повествования в относительных числах, подсчитывая, сколько персонажей приходится на каждую сотню страниц.

В этом перечне сквозит и мысль об универсальности и энциклопедичности чеховского повествования, высказанная довольно давно: «Если бы современная Россия исчезла с лица земли, то по произведениям Чехова можно было бы восстановить картину русского быта в конце XIX века в мельчайших подробностях»[14].

Но, несмотря на всю полноту этого многословного перечисления, есть в нем своя недосказанность и неточность: создается впечатление, что у Чехова собраны вообще все профессии, звания и чины и можно называть их все подряд, без всякого риска кого-нибудь недосчитаться. А это в действительности далеко не так.

Главная же беда заключается в том, что, хотя сами собою люди из чеховских рассказов «на улицу» не «хлынут», свалка уже произошла: арестанты перемешаны с поварами, богомолки с педагогами, генералы с банщиками…

В свое время автор этой книги задался следующими вопросами: если чеховские персонажи, сколько бы их ни было, представляют собою, в конце концов, особые вариации общей темы – темы человека и судьбы человека, – то сколько таких вариаций дано в целом множестве рассказов Чехова? Какими именами, титулами, словами и сочетаниями слов определяется персонаж и сколько таких словосочетаний можно найти и выписать?

Оказалось, что их очень много, гораздо больше, чем в «Человеческой комедии» Бальзака, например. Чтобы исключить выборочный, «примерный» подход к материалу, устранить литературоведческий импрессионизм, опирающийся на случайные наблюдения и ведущий к неизбежным ошибкам в суждениях о поэтике и творчестве Чехова, понадобилось заполнить восемь с половиною тысяч карт.

Учитывались только персонажи драматургии и прозы, лица, так или иначе действующие в повествовании Чехова. Не считались множественные определения (пожарные, солдаты, богомолки и т. д.), существа сказочные и мифологические, реальные имена (например, имя И. И. Лажечникова в «Неудаче»); опущены и такие главные герои нашего детства, как Белолобый, Федор Тимофеич, Каштанка. Остались в стороне фельетоны, книга «Остров Сахалин», записные книжки, письма. Можно лишь сказать, что общее число типов, характеров, лиц, живших в творческом сознании Чехова, составляет десятки тысяч.

Словарь персонажей, предлагаемый читателю на последующих страницах, включает несколько сотен основных имен и представляет собою, в сущности, своеобразную хрестоматию: в ней собраны фрагменты чеховского текста, с которыми персонаж входит в нашу память, воспринимается нами как действующее лицо, отличающееся от других лиц той же самой среды или звания, того же единого для всех чеховского художественного мира.

Для удобства пользования словарь составлен по алфавиту.

Абогин. «Это был плотный, солидный блондин, с большой головой и крупными, но мягкими чертами лица, одетый… по самой последней моде. В его осанке, в плотно застегнутом сюртуке, в гриве и в лице… сквозило тонкое, почти женское изящество. Даже бледность и детский страх, с каким он, раздеваясь, поглядывал вверх на лестницу, не портили его осанки…» («Враги», 1887).

Абогина. «Когда Абогин поднес к его глазам карточку молодой женщины с красивым, но сухим и невыразительным, как у монашенки, лицом и спросил, можно ли, глядя на это лицо, допустить, что оно способно выражать ложь, доктор вдруг вскочил, сверкнул глазами и сказал, грубо отчеканивая каждое слово:

– Зачем вы все это говорите мне?» («Враги», 1887).

Августин Михайлыч, «пожилой, очень толстый француз, служивший на парфюмерной фабрике» («Володя», 1887).

Авдотья Назаровна, старуха с неопределенной профессией. «…Счет годам потеряла… Двух мужей похоронила, пошла бы еще за третьего, да никто не хочет без приданого брать. Детей душ восемь было… Ну, дай Бог, дело мы хорошее начали, дай Бог его и кончить! Они будут жить да поживать, а мы глядеть на них да радоваться. Совет им и любовь… (Пьет.) Строгая водка!» («Иванов», 1887–1889).

Агафьюшка, «льстивая Агафьюшка», кухарка у Анны Акимовны («Бабье царство», 1894).

Адабашев, трагик, «личность тусклая, подслеповатая и говорящая в нос…

– Знаешь что, Мифа? – спросил он, произнося в нос вместо ш – ф и придавая своему лицу таинственное выражение. – Знаешь что?! Тебе нужно выпить касторки!!» («Актерская гибель», 1886).

Ажогины. «Эта богатая помещичья семья имела в уезде тысяч около трех десятин с роскошною усадьбой… Состояла она из матери, высокой, худощавой, деликатной дамы, носившей короткие волосы… на английский манер, и трех дочерей, которых, когда говорили о них, называли не по именам, а просто: старшая, средняя и младшая» («Моя жизнь», 1896).

Акулька. «Она солдатка, баба, но… Недаром Марк Иваныч прозвал ее Наной. В ней есть что-то, напоминающее Нану… привлекательное» («Шведская спичка», 1883).

Александр Иваныч (Исаак), «молодой человек лет двадцати двух, круглолицый, миловидный, с темными детскими глазами, одетый по-городски во все серенькое и дешевое»; студент горного техникума, затем школьный учитель («Перекати-поле», 1887).

Александр Тимофеич, «или попросту Саша», воспитанник Шуминых. «…Бабушка, ради спасения души, отправила его в Москву в Комиссаровское училище; года через два перешел он в училище живописи, пробыл здесь чуть ли не пятнадцать лет и кончил по архитектурному отделению… На нем был теперь застегнутый сюртук и поношенные парусинковые брюки, стоптанные внизу. И сорочка была неглаженая, и весь он имел какой-то несвежий вид. Очень худой, с большими глазами, с длинными худыми пальцами, бородатый, темный и все-таки красивый… Это странный, наивный человек, думала Надя, и в его мечтах, во всех этих садах, фонтанах необыкновенных чувствуется что-то нелепое; но почему-то в его наивности, даже в этой нелепости столько прекрасного…» («Невеста», 1903).

Алена. «…На ее жалованье кормилась дома вся семья – старухи и дети. Эта Алена, миленькая, бледная, глуповатая, весь день убирала комнаты, служила за столом, топила печи, шила, стирала, но все казалось, что она возится, стучит сапогами и только мешает в доме» («В родном углу», 1897).

Алехин Павел Константинович, «мужчина лет сорока, высокий, полный, с длинными волосами, похожий больше на профессора или художника, чем на помещика» («Крыжовник», 1898; «О любви», 1898).

Альмер, адвокат фабриканта Фролова, «пожилой мужчина, с большой жесткой головой» («Пьяные», 1887).

Аляхин, сапожник, хозяин Ваньки Жукова. «Хозяин выволок меня за волосья на двор и отчесал шпандырем за то, что я качал ихнего ребятенка в люльке и по нечаянности заснул» («Ванька», 1886).

Амаликитянский Пафнутий, протоиерей. «…Сердито помахивая жезлом, то и дело оборачивался к шедшему за ним дьячку и бормотал: «Да и дурак же ты, братец! Вот дурак!» («Упразднили!», 1885).

Ананьев Николай Анастасьевич, инженер-путеец. «Плотен, широк в плечах и, судя по наружности, уже начинал, как Отелло, «опускаться в долину преклонных лет»… По некоторым мелочам, как, например, по цветному гарусному пояску, вышитому вороту и латочке на локте, я мог догадаться, что он женат и, по всей вероятности, нежно любим своей женой» («Огни», 1888).

Андрей, «отец Андрей, соборный протоиерей… старик, худощавый, беззубый и с таким выражением, будто собирался рассказать что-то очень смешное» («Невеста», 1903).

Андрей Андреич, сын соборного протоиерея, жених Нади, «полный и красивый, с вьющимися волосами, похожий на артиста или художника… десять лет назад кончил в университете по филологическому факультету, но нигде не служил, определенного дела не имел и лишь изредка принимал участие в концертах с благотворительною целью; и в городе называли его артистом» («Невеста», 1903).

Андрей Хрисанфыч, отставной солдат, швейцар в водолечебнице доктора Б. О. Мозельвейзера, муж Ефимьи (см.). «Она его очень боялась, ах как боялась! Трепетала, приходила в ужас от его шагов, от его взгляда, не смела сказать при нем ни одного слова» («На Святках», 1899).

Аникита Николаич, городской санитарный врач.

«Поглядите, господа! Демьян Гаврилыч изволит мыло и хлеб одним и тем же ножом резать!

– От этого холеры не выйдет-с, Аникита Николаич! – резонно замечает хозяин.

– Оно-то так, но ведь противно! Ведь и я у тебя хлеб покупаю» («Надлежащие меры», 1884).

Анкет (в черновике Лантье) Алиса Осиповна, учительница французского языка, «молодая, по последней моде изысканно одетая барышня… настоящая, очень изящная француженка… По лицу, бледному и томному, по коротким кудрявым волосам и неестественно тонкой талии ей можно было дать не больше 18 лет» («Дорогие уроки», 1887).

Анна Петровна, Анюта, Аня, девушка, «которой едва минуло 18… Она вспоминала, как мучительно было венчание, когда казалось ей, что и священник, и гости, и все в церкви глядели на нее печально: зачем, зачем она, такая милая, хорошая, выходит за этого пожилого, неинтересного господина? Еще утром сегодня она была в восторге, что все так хорошо устроилось, во время же венчания и теперь в вагоне чувствовала себя обманутой и смешной» («Анна на шее», 1895).

Анна Сергеевна (фон Дидериц). «Говорили, что на набережной появилось новое лицо: дама с собачкой. Дмитрий Дмитрич Гуров, проживший в Ялте уже две недели и привыкший тут, тоже стал интересоваться новыми лицами. Сидя в павильоне у Вернье, он видел, как по набережной прошла молодая дама, невысокого роста блондинка в берете; за нею бежал белый шпиц» («Дама с собачкой», 1899).

Анфиса, нянька, старуха 80 лет, воспитавшая Андрея и сестер, которую Наташа гонит из дому: «И чтоб завтра же не было здесь этой старой воровки, старой хрычовки… этой ведьмы!.. Не сметь меня раздражать! Не сметь!» («Три сестры», 1901).

Анюта, жилица Клочкова, «маленькая худенькая брюнетка лет 25-ти, очень бледная, с кроткими серыми глазами» («Анюта», 1886).

Апломбов Егор Федорыч, жених, «молодой человек с длинной шеей и щетинистыми волосами» («Брак по расчету», 1884).

Апломбов Эпаминонд Максимович, жених. «Женитьба шаг серьезный! Надо все обдумать всесторонне, обстоятельно» («Свадьба», 1889).

Ариадна – см. Котлович.

Аркадина Ирина Николаевна, по мужу Треплева, актриса. «Вот встанемте. Станем рядом. Вам двадцать два года, а мне почти вдвое… кто из нас моложавее?.. Потому что я работаю, я чувствую, я постоянно в суете, а вы сидите все на одном мосте, не живете… И у меня правило: не заглядывать в будущее. Я никогда не думаю ни о старости, ни о смерти. Чему быть, того не миновать» («Чайка», 1896).

Артынов, «богач, высокий, полный брюнет, похожий лицом на армянина, с глазами навыкате и в странном костюме». «На нем была рубаха, расстегнутая на груди, и высокие сапоги со шпорами, и с плеч спускался черный плащ, тащившийся по земле, как шлейф. За ним, опустив свои острые морды, ходили две борзые» («Анна на шее», 1895).

Арцыбашев-Свистаковский, полицейский исправник («Шведская спичка», 1883).

Асорин Павел Андреевич, 46 лет, инженер министерства путей сообщения, оставивший службу, чтобы писать «Историю железных дорог», помещик, камер-юнкер. «Вы камер-юнкер? – спросил меня кто-то на ухо. – Очень приятно. Но все-таки вы гадина» («Жена», 1892).

Асорина Наталья Гавриловна, жена Асорина, красивая 27-летняя женщина, «первая персона во всем уезде». «Яблоне не надо беспокоиться, чтобы на ней яблоки росли – сами вырастут» («Жена», 1892).

Астров Михаил Львович, земский врач, 36–37 лет. «Русские леса трещат под топором, гибнут миллиарды деревьев, опустошаются жилища зверей и птиц, мелеют и сохнут реки, исчезают безвозвратно чудные пейзажи… Лесов все меньше и меньше… дичь перевелась, климат испорчен, и с каждым днем земля становится все беднее и безобразнее… Когда я сажаю березку и потом вижу, как она зеленеет и качается от ветра, душа моя наполняется гордостью» («Дядя Ваня», 1897).

Афанасий, повар у Беликова, старик лет 60-ти, нетрезвый и полоумный. «Этот Афанасий стоял обыкновенно у двери, скрестив руки, и всегда бормотал одно и то же с глубоким вздохом:

– Много уж их нынче развелось!» («Человек в футляре», 1898).

Ахинеев Сергей Капитоныч, учитель чистописания, «выдавал свою дочку Наталью за учителя истории и географии Ивана Петровича Лошадиных» («Клевета», 1883).

Ачмианов, купец, хозяин магазина, которому героиня повести, Надежда Федоровна, задолжала триста рублей («Дуэль», 1891).

Ачмианов, сын купца. «Он был недурен собой, одевался по моде, держался просто, как благовоспитанный юноша, но Надежда Федоровна не любила его за то, что была должна его отцу триста рублей… ей пришла в голову смешная мысль, что если бы она была недостаточно нравственной… то могла бы в одну минуту отделаться от долга» («Дуэль», 1891).

Бабакина Марфа Егоровна, «молодая вдова-помещица, дочь богатого купца». «…Одно только звание, что вдова, а вы любой молодой девице можете десять очков вперед дать» («Иванов», 1887–1889).

Балбинский Алексей Тимофеевич, прокурор Хламовского окружного суда. «Видали ли вы когда-нибудь, как навьючивают ослов? Обыкновенно на бедного осла валят все, что вздумается, не стесняясь ни количеством, ни громоздкостью… Нечто подобное представлял из себя и прокурор» («Стража под стражей», 1885).

Бахромкин, инженер, статский советник, на пятьдесят втором году жизни открывший в себе талант художника. «Вот он, художник или поэт, темною ночью плетется к себе домой… Лошадей у талантов не бывает: хочешь не хочешь, иди пешком… Идет он жалкенький, в порыжелом пальто, быть может, даже без калош… Бахромкин покрутил головой, повалился в пружинный матрац и поскорее укрылся пуховым одеялом» («Открытие», 1886).

Бедный, Лука, старик («седьмой десяток»), «тощий, в рваной сермяге и без шапки». «Ежели одно дерево высохнет или, скажем, одна корова падет, и то жалость берет, а каково, добрый человек, глядеть, коли весь мир идет прахом?» («Свирель», 1887).

Белавин Сергей Борисыч, доктор, владелец нескольких доходных домов, отец Юлии. «…Полный, красный, в длинном, ниже колен сюртуке и, как казалось, коротконогий… Седые бакены у него были растрепаны, голова не причесана… И кабинет его с подушками на диванах, с кипами старых бумаг по углам и с больным грязным пуделем под столом производил такое же растрепанное, шершавое впечатление, как он сам» («Три года», 1895).

Белебухин, казначей сиротского суда. «Господин Белебухин, выходи к свиньям собачьим! Что рыло наморщил?..» («Маска», 1884).

Беликов, учитель греческого языка в городской гимназии. «Своими вздохами, нытьем, своими темными очками на бледном, маленьком лице, – знаете, маленьком лице, как у хорька, – он давил нас всех… Мы, учителя, боялись его. И даже директор боялся. Вот подите же, наши учителя народ все мыслящий, глубоко порядочный, воспитанный на Тургеневе и Щедрине, однако же этот человечек, ходивший всегда в калошах и в зонтике, держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет! Да что там гимназию? Весь город!.. Беликова похоронили, а сколько еще таких человеков в футляре осталось, сколько их еще будет!» («Человек в футляре», 1898).

Белокуров Петр Петрович, помещик, молодой человек, «который вставал очень рано, ходил в поддевке, по вечерам пил пиво и все жаловался мне, что он нигде и ни в ком не встречает сочувствия» («Дом с мезонином», 1896).

Бибулов, князь. «Не идти же голым к князю Бибулову! – думал он. – Там будут дамы! Да к тому же воры вместе с брюками украли и находившийся в них канифоль!» («Роман с контрабасом», 1886).

Бибулова, княжна. «…Он увидел красивую девушку, сидевшую на крутом берегу и удившую рыбу. Он притаил дыхание и замер от наплыва разнородных чувств: воспоминания детства, тоска о минувшем, проснувшаяся любовь… Боже, а ведь он думал, что он уже не в состоянии любить!» («Роман с контрабасом», 1886).

Битный-Кушле-Сувремович, инженер, «очень полный мужчина лет сорока пяти, с бакенами и с широким тазом, одетый в ситцевую рубаху навыпуск и плисовые шаровары» («Расстройство компенсации», 1890-е гг.).

Битюгов Никодим Александрыч, чиновник, «маленький лысый человек, зачесывавший волосы на виски и очень смирный» («Дуэль», 1891).

Битюгова Марья Константиновна, пожилая дама, жена чиновника, «добрая, восторженная и деликатная особа, говорившая протяжно и с пафосом». «До 32 лет она жила в гувернантках, потом вышла за чиновника Битюгова… До сих пор она была влюблена в него, ревновала, краснела при слове «любовь» и уверяла всех, что она очень счастлива» («Дуэль», 1891).

Благово Анюта, дочь товарища председателя суда. «Иногда у могилы я застаю Анюту Благово. Мы здороваемся и стоим молча или говорим о Клеопатре, о том, как грустно жить на этом свете. Потом, выйдя из кладбища, мы идем молча, и она замедляет шаг – нарочно, чтобы подольше идти со мной рядом» («Моя жизнь», 1896).

Благово Владимир, военный врач, брат Анюты, «по наружному виду… еще совсем студент». «…Он служил где-то в полку… У него уже была своя семья – жена и трое детей; женился он рано, когда еще был на втором курсе, и теперь в городе рассказывали про него, что он несчастлив в семейной жизни и уже не живет с женой» («Моя жизнь», 1896).

Блистанов, актер в роли Синей Бороды.

«– Купи! – говорил Синяя Борода. – Сам купил в Курске по случаю за восемь, ну, а тебе отдам за шесть… Замечательный бой!

– Поосторожней… Заряжен ведь!» («Сапоги», 1885).

Блудыхин Анисим Иваныч, коммерции советник, «розовый, сияющий» («Тряпка», 1885).

Бобов Миша, секретарь и дальний родственник крупного чиновника.

«– Жену благодари, – сказал еще раз Иван Петрович. – Она упросила… Ты ее так разжалобил своей слезливой рожицей» («Благодарный. Психологический этюд», 1883).

Борцов Семен Сергеевич, разорившийся помещик. «Мученик несчастный… Оборванный! Пьяный!.. Крепостными у его отца были… Господин был большой, богатый, тверезый… Пять троек держал» («На большой дороге», 1885).

Борцова Марья Егоровна, жена Борцова. «Полюбил он, сердешный, одну городскую, и представилось ему, что краше ее на свете нет… Полюбилась ворона пуще ясна сокола… Не то чтоб какая беспутная или что, а так… вертуха… хвостом – верть! верть! Глазами – щурь, щурь!» («На большой дороге, 1885).

Брагин Иван Иваныч, помещик, доживающий свой век в патриархальном имении. «Когда-то он был очень деятелен, болтлив, криклив и влюбчив и славился своим крайним направлением и каким-то особенным выражением лица, которое очаровывало не только женщин, но и мужчин; теперь же он совсем постарел, заплыл жиром… трудно было узнать того стройного, интересного краснобая, к которому когда-то уездные мужья ревновали своих жен» («Жена», 1892).

Брама-Глинский, по паспорту Гуськов. «Даровитый артист был в прюнелевых полусапожках, имел на левой руке перчатку, курил сигару и даже издавал запах гелиотропа, но тем не менее сильно напоминал путешественника, заброшенного в страну, где нет ни бань, ни прачек, ни портных» («Актерская гибель», 1886).

Бризжалов, статский генерал. «…Старичок, сидевший… в первом ряду кресел, старательно вытирал свою лысину и шею перчаткой и бормотал что-то» («Смерть чиновника», 1883).

Брыкович, «когда-то занимавшийся адвокатурой, а ныне живущий без дела у своей богатой супруги, содержательницы меблированных комнат «Тунис» («Жилец», 1886).

Бубенцов, бывший мировой судья. «…Разбирал дела только раз в месяц и, разбирая, заикался, путал законы и нес чепуху» («Весной», 1886).

Бугров Иван Петрович. «В гостиную вошел высокий, широкоплечий малый, лет тридцати, в чиновничьем вицмундире… Только стук стула, за который он зацепился у двери, дал знать любовникам о его приходе и заставил их оглянуться. Это был муж» («Живой товар», 1882).

Бугров Тимофей Гордеевич, купец.

«– Что лучше для травы, Тимофей Гордеич, климат или атмосфера?

– Все хорошо, Николай Иваныч, только для хлеба дождик нужней… Что толку с климата, если дождя нет? Без дождя он и гроша медного не стоит» («Безотцовщина», 1877–1881).

Булдеев, генерал-майор, «раб Божий Алексий» («Лошадиная фамилия», 1885).

Булдеева, генеральша.

«– Пошли, Алеша! – взмолилась генеральша. – Ты вот не веришь в заговоры, а я на себе испытала» («Лошадиная фамилия», 1885).

Буркин, учитель гимназии, «человек небольшого роста, толстый, совершенно лысый, с черной бородой чуть не по пояс». «Ах, свобода, свобода! Даже намек, даже слабая надежда на ее возможность дает душе крылья, не правда ли?» («Человек в футляре», 1898; также «Крыжовник», 1898; «О любви», 1898).

Бурст фон. «Например, Хандриков и фон Бурст всякий раз, когда у них не бывает денег, учитывают фальшивые векселя родителей или знакомых и потом, получив из дому, выкупают их до срока» («Задача», 1887).

Бутронца Франческо, молодой художник, итальянец. «Франческо Бутронца, в шляпе a la Vandic и в костюме Петра Амьенского, стоял на табурете, неистово махал муштабелем и гремел» («Жены артистов», 1880).

Быковский Евгений Петрович, прокурор окружного суда. «…Не мог не подумать о том, что наказание очень часто приносит гораздо больше зла, чем само преступление… как еще мало осмысленной правды и уверенности даже в таких ответственных, страшных по результатам деятельностях, как педагогическая, юридическая, литературная» («Дома», 1887).

Быковский Сережа, семилетний сын прокурора, застигнутый гувернанткой за курением. «Это был человек, в котором только по одежде и можно было угадать его пол: тщедушный, белолицый, хрупкий… Он был вял телом, как парниковый овощ, и все у него казалось необыкновенно нежным и мягким… движения, кудрявые волосы, взгляд, бархатная куртка» («Дома», 1887).

Ванценбах, «худенькая женщина с длинным подбородком… Луиза, лютеранка, некоторым образом»; жена тонкого («Толстый и тонкий», 1883).

Ваня, «мальчик лет шести, с носом, похожим на пуговицу».

«– Кошка ихняя мать, – замечает Ваня, – а кто отец?» («Событие», 1886).

Варвара. «На пороге сидела жена садовника Варвара и ее четверо маленьких ребятишек с большими стрижеными головами… Варвара, беременная уже в пятый раз и опытная, глядела на свою барыню несколько свысока и говорила с нею наставительным тоном» («Именины», 1888).

Варвара Павловна, Варя, подруга Лосевой, «великолепным грудным голосом» читавшая «Железную дорогу» Некрасова. «Как эта Варя, уже седая, затянутая в корсет, в модном платье с высокими рукавами, Варя, вертящая папиросу длинными, худыми пальцами, которые почему-то дрожат у нее, Варя, легко впадающая в мистицизм, говорящая так вяло и монотонно, – как она не похожа на Варю-курсистку, рыжую, веселую, шумную, смелую» («У знакомых», 1898).

Варварушка. «…Худая, тонкая, высокая, выше всех в доме, одетая во все черное, пахнущая кипарисом и кофеем, в каждой комнате крестилась на образа и кланялась в пояс, и при взгляде на нее почему-то всякий раз приходило на память, что она уже приготовила себе к смертному часу саван и что в том же сундуке, где лежит этот саван, спрятаны также ее выигрышные билеты… Иван Иваныч и Варварушка – оба святой жизни – и Бога боялись, а все же потихоньку детей рожали и отправляли в воспитательный дом» («Бабье царство», 1894).

Варламов Семен Александрыч, миллионер, землевладелец, хозяин несметных степных богатств, «малорослый серый человечек, обутый в большие сапоги… хоть и русский, но в душе он жид пархатый» («Степь», 1888).

Варька – см. Степанова.

Варя, приемная дочь Любови Андреевны Раневской, девушка 24 лет; подумывают о ее браке с Лопахиным. «Все говорят о нашей свадьбе, все поздравляют, а на самом деле ничего нет, все как сон» («Вишневый сад», 1904).

Василий Сергеич, барин, «из князей или баронов, а может, и просто из чиновников…» «…Чтоб барыне веселей было, завел он знакомство с чиновниками и с шушерой всякой… чтоб и фортепьян был и собачка лохматенькая на диване, – чтоб она издохла… Роскошь, одним словом, баловство. Прожила с ним барыня недолго» («В ссылке», 1892).

Васильев Григорий, Гриша, Григорианц, Гри-Гри, студент-юрист. «Кто-то из приятелей сказал про Васильева, что он талантливый человек. Есть таланты писательские, сценические, художнические, у него же особый талант – человеческий. Он обладает тонким, великолепным чутьем к боли вообще» («Припадок», 1888).

Вася, «ученик V класса. Вид у него заспанный, разочарованный. «Это возмутительно! – думает он… – Разве можно давать детям деньги? И разве можно позволять им играть в азартные игры?» («Детвора», 1886).

Везувиев, высокий и тощий чиновник, сослуживец Понимаева, Велелептова и Черносвинского («Либерал», 1884).

Велелептов, начальник Понимаева, «высокий пожилой мужчина в медвежьей шубе и золотой треуголке». «При входе его Егор, Везувиев и Черносвинский проглотили по аршину и вытянулись. Понимаев тоже вытянулся, но усмехнулся и крутнул один ус» («Либерал», 1884).

Великопольский Иван, студент духовной академии, сын дьячка, 22 года. «Студент вспомнил, что, когда он уходил из дома, его мать, сидя в сенях на полу, босая, чистила самовар, а отец лежал на печи и кашлял; по случаю Страстной пятницы ничего не варили, и мучительно хотелось есть. И теперь, пожимаясь от холода, студент думал о том, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре и что при них была точно такая же лютая бедность, голод» («Студент», 1894).

Венгерович Абрам Абрамович, владелец 63 кабаков, недруг Платонова. «За сколько ты возьмешься искалечить этого учителя?…побить так, чтобы всю жизнь помнил… Поломай ему что-нибудь, на лице уродство сделай… Что возьмешь?» («Безотцовщина», 1877–1881).

Венгерович Исаак Абрамович, сын кабатчика и ростовщика, студент Харьковского университета. «…Между тем сколько у нас настоящих поэтов, не Пушкиных, не Лермонтовых, а настоящих: Ауэрбах, Гейне, Гёте» («Безотцовщина, 1877–1881).

Вера Гавриловна, 29 лет. «…Из графини стала княгиней и уже успела разойтись с мужем… «Все, что есть на десятках тысяч ваших десятин здорового, умного и красивого, все взято вами и вашими прихлебателями в гайдуки, лакеи и кучера. Все это двуногое живье воспиталось в лакействе» («Княгиня», 1889).

Вера Никитична, экономка генерала, «баба… скверная, ядовитая, сатаной глядит». «Тайный советник, Белого Орла имеет, начальства над собой не знает, а бабе поддался» («Женское счастье», 1885).

Вершинин Александр Игнатьевич, подполковник, батарейный командир. «…Может статься, что наша теперешняя жизнь, с которой мы так миримся, будет со временем казаться странной, неудобной, неумной, недостаточно чистой, быть может, даже грешной» («Три сестры», 1901).

Вихленев Павел Сергеевич, «человек молодой, но старообразный и болезненный». «Вечно я со своими чертежами, фильтром да с почвой. Ни поиграть, ни потанцевать, ни побалагурить» («Ниночка», 1885).

Вихленева Ниночка, жена Вихленева. «Застаю я Ниночку за ее любимым занятием: она сидит на диване, положив нога на ногу, щурит на воздух свои хорошенькие глазки и ничего не делает» («Ниночка», 1885).

Владимир Иванович, отставной лейтенант флота, поступивший лакеем к Орлову «ради его отца, известного государственного человека», которого считал «серьезным врагом своего дела». «Мне хотелось душевного покоя, здоровья, хорошего воздуха, сытости. Я становился мечтателем и, как мечтатель, не знал, что́ собственно мне нужно. То мне хотелось уйти в монастырь, сидеть там по целым дням у окошка и смотреть на деревья и поля; то я воображал, как я покупаю десятин пять земли и живу помещиком; то я давал себе слово, что займусь наукой и непременно сделаюсь профессором какого-нибудь провинциального университета». «Похоже было на то, как будто я только впервые стал замечать, что, кроме задач, составляющих сущность моей жизни, есть еще необъятный внешний мир с его веками, бесконечностью и с миллиардами жизней в прошлом и настоящем» («Рассказ неизвестного человека», 1893).

Владимир Иваныч, барин, граф. «…Кричать, говорит, всякий может. Не так, говорит, важен голос, как ум» («Певчие», 1884).

Власич Григорий, офицер в отставке, помещик, «41 год… тощий, сухопарый, узкогрудый, с длинным носом». «…Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее» («Соседи», 1892).

Власов, городовой. «Солнце не в моем участке» («Злоумышленники», 1887).

Войницев Сергей Павлович, сын генерала Войницева от первого брака. «А я? Что я?.. Больной, недалекого ума, женоподобный, сентиментальный, обиженный Богом… С наклонностью к безделью, мистицизму, суеверный» («Безотцовщина», 1877–1881).

Войницева Анна Петровна, молодая вдова генерала Войницева. «Вот она где самая-то и есть эмансипация женская! Ее в плечико нюхаешь, а от нее порохом, Ганнибалами да Гамилькарами пахнет! Воевода, совсем воевода! Дай ей эполеты, и погиб мир!» («Безотцовщина», 1877–1881).

Войницева Софья Егоровна, жена Войницева, молодая, увлеченная книгами женщина. «Я освещу путь твой! Ты воскресил меня, и вся жизнь моя будет благодарностью… Я сделаю из тебя работника!.. Мы будем есть свой хлеб, мы будем проливать пот, натирать мозоли… Я буду работать…» («Безотцовщина», 1877–1881).

Войницкая Марья Васильевна, вдова тайного советника, мать первой жены профессора Серебрякова («Леший», 1889; «Дядя Ваня», 1897).

Войницкий Егор Петрович, прообраз Ивана Петровича Войницкого в пьесе «Дядя Ваня» («Леший», 1889).

Войницкий Иван Петрович, дядя Ваня, управляющий имением Серебрякова, доставшимся ему в наследство по смерти жены, сестры Войницкого. «Я обожал этого профессора, этого жалкого подагрика, я работал на него, как вол!.. Все, что он писал и изрекал, казалось мне гениальным… из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский» («Дядя Ваня», 1897).

Володя, «семнадцатилетний юноша, некрасивый, болезненный и робкий… сидел он в шестом классе два года и имел годовую отметку по алгебре 2 3/4» («Володя», 1887).

Волчанинова Евгения, Мисюсь. «…Ей было 17–18 лет… с большим ртом и большими глазами… И я вернулся домой с таким чувством, как будто видел хороший сон» («Дом с мезонином», 1896).

Волчанинова Екатерина Павловна, «сырая не по летам, больная одышкой, грустная». Мать Лидии и Мисюсь («Дом с мезонином», 1896).

Волчанинова Лидия. «Таких днем с огнем поискать, хотя, знаете ли, я начинаю немножко беспокоиться. Школа, аптечки, книжки – все это хорошо, но зачем крайности? Ведь ей уже двадцать четвертый год, пора о себе серьезно подумать. Этак за книжками и аптечками и не увидишь, как жизнь пройдет… Замуж нужно» («Дом с мезонином», 1896).

Вонмигласов Ефим Михеич, дьячок, «высокий коренастый старик в коричневой рясе и с широким кожаным поясом» («Хирургия», 1884).

Воротов. «…Выйдя из университета со степенью кандидата, занялся маленькой научной работкой… пухл, тяжел и страдает одышкой…» Берет уроки французского языка у Алисы Осиповны Анкет («Дорогие уроки», 1887).

Восьмистишиев, отец Паисий, протоиерей («Брожение умов», 1884).

Вратоадов, дьякон («Брожение умов», 1884).

Вронди, учитель танцев, «старец, очень похожий на Оффенбаха» («Ворона», 1885).

Вывертов, отставной прапорщик. «Ежели я теперь не прапорщик, то кто же я такой? Никто? Нуль?» («Упразднили!», 1885).

Вывертова Арина Матвеевна, жена «упраздненного прапорщика». «Да будет тебе мурлыкать!.. Стонет, словно родить собирается!» («Упразднили!», 1885).

Выходцев Павел Иванович, дачник, «человек семейный и положительный» («На даче», 1886).

Гагин Василий Прокофьич, Базиль, товарищ прокурора. «Муха средней величины забралась в нос… надворного советника Гагина» («В потемках», 1886).

Гагина Марья Михайловна, супруга товарища прокурора, «крупная, полная блондинка» («В потемках», 1886).

Гаев Леонид Андреевич, брат Раневской, помещик. «Я человек восьмидесятых годов… Не хвалят это время, но все же, могу сказать, за убеждения мне доставалось немало в жизни. Недаром меня мужик любит. Мужика надо знать!..»; «Боже мой! Боже, спаси меня! и сегодня я речь говорил перед шкапом… так глупо! И только когда кончил, понял, что глупо» («Вишневый сад», 1904).

Галактионов. «…Из ответов своей матери Пашка узнал, что зовут его не Пашкой, а Павлом Галактионовым, что ему семь лет» («Беглец», 1887).

Галактионова, крестьянка, мать семилетнего Пашки.

«– У парнишки болячка на локте, батюшка, – ответила мать, и лицо ее приняло такое выражение, как будто она в самом деле ужасно опечалена Пашкиной болячкой» («Беглец», 1887).

Гауптвахтов, «когда-то ловкий поручик, танцор и волокита, а ныне толстенький, коротенький и уже дважды разбитый параличом помещик» («Забыл!», 1882).

Гейним. «…В комнатку тихо вошел седой, плешивый старик в рыжем, потертом пальто, с красным, помороженным лицом и с выражением слабости и неуверенности, какое обыкновенно бывает у людей, хотя и мало, но постоянно пьющих…»; «Того не понимаете, что я, может, когда сочинял эту рекламу, душой страдал. Пишешь и чувствуешь, что всю Россию в обман вводишь» («Писатель», 1885).

Геликонский, народный учитель, «молодой человек, в новом мешковатом сюртуке и с большими угрями на испуганном лице» («У предводительши», 1885).

Гернет, поручик. «…Сказал, что если бы Пушкин не был психологом, то ему не поставили бы в Москве памятника» («Учитель словесности», 1894).

Глаголев Аким Иваныч, заводчик, отец Анны Акимовны. «Она ясно представила себе то далекое время, когда ее звали Анюткой… а отец… не обращая никакого внимания на тесноту и шум, паял что-нибудь около печки, или чертил, или строгал» («Бабье царство», 1894).

Глаголева Анна Акимовна, хозяйка завода. «Она думала с досадой: ее ровесницы – а ей шел двадцать шестой год – теперь хлопочут по хозяйству… она одна почему-то обязана, как старуха, сидеть за этими письмами… И все знакомые будут говорить за глаза и писать ей в анонимных письмах, что она миллионерша, эксплуататорша, что она заедает чужой век и сосет у рабочих кровь» («Бабье царство», 1894).

Глагольев 1, Порфирий Семенович, помещик. «Дружба в наше время не была так наивна и так ненужна. В наше время были кружки, арзамасы» («Безотцовщина», 1877–1881).

Глагольев 2, Кирилл Порфирьевич, сын и наследник Глагольева 1, только что вернувшийся из Парижа. «Какой в России, однако же, воздух несвежий! Какой-то промозглый, душный… Терпеть не могу России!» («Безотцовщина», 1877–1881).

Гнеккер Александр Адольфович, жених Лизы, дочери старого профессора. «Это молодой блондин, не старше 30 лет, среднего роста, очень полный, широкоплечий, с рыжими бакенами около ушей и с нафабренными усиками, придающими его полному, гладкому лицу игрушечное выражение… никто в моей семье не знает, какого он происхождения, где учился и на какие средства живет… имеет какое-то отношение и к музыке и к пению, продает где-то чьи-то рояли» («Скучная история», 1889).

Гребешков Федор, театральный парикмахер. «Представьте вы себе высокую костистую фигуру со впалыми глазами, длинной жидкой бородой и коричневыми руками, прибавьте к этому поразительное сходство со скелетом, которого заставили двигаться на винтах и пружинах, оденьте фигуру в донельзя поношенную черную пару, и у вас получится портрет Гребешкова» («Средство от запоя», 1885).

Грекова Марья Ефимовна, помещица, девушка 20 лет. «Вам всем кажется, что он на Гамлета похож… Ну и любуйтесь им! Дела мне нет…»; «Мне все одно… Мне ничего не нужно… Ты только и… человек. Не хочу я знать других! Что хочешь делай со мной… Ты… ты только и человек! (Плачет.)» («Безотцовщина», 1877–1881).

Григорий. «…Отец Григорий, еще не снимавший облачения… сердито мигает своими густыми бровями» («Панихида», 1886).

Громов Иван Дмитрич, «мужчина лет тридцати трех, из благородных, бывший судебный пристав и губернский секретарь, страдает манией преследования». «Мне нравится его широкое, скуластое лицо, всегда бледное и несчастное, отражающее в себе, как в зеркале, замученную борьбой и продолжительным страхом душу» («Палата № 6», 1892).

Григорьев Денис, «маленький, чрезвычайно тощий мужичонко в пестрядинной рубахе и латаных портах». «Его обросшее волосами и изъеденное рябинами лицо и глаза, едва видные из-за густых, нависших бровей, имеет выражение угрюмой суровости. На голове целая шапка давно уже нечесанных, путаных волос, что придает ему еще большую, паучью суровость. Он бос» («Злоумышленник», 1885).

Гронтовский, «главный конторщик при экономии госпожи Кандуриной… высокая жидкая фигура с длинным овальным лицом, в потертом пиджаке, в соломенной шляпе и в лакированных ботфортах» («Пустой случай», 1886).

Грохольский Григорий Васильевич, помещик, «избалованный женщинами, любивший и разлюбивший на своем веку сотни раз» («Живой товар», 1882).

Грузин, «сын почтенного ученого генерала, ровесник Орлова, длинноволосый и подслеповатый блондин в золотых очках». «Мне припоминаются его длинные бледные пальцы, как у пианиста… да и во всей его фигуре было что-то музыкантское, виртуозное… Он кашлял и страдал мигренью, вообще казался болезненным и слабеньким. Вероятно, дома его раздевали и одевали, как ребенка… Он служил в отделении Орлова, был у него столоначальником» («Рассказ неизвестного человека», 1893).

Грыжев Гурий Петрович, именитый купец, оскорбленный стилем газетной статьи. «Последний обещал… Кто это последний?» («Корреспондент», 1882).

Гундасов Иван Архипович, тайный советник, «тоненький маленький франт в белой шелковой паре и белой фуражке» («Тайный советник», 1886).

Гуров Дмитрий Дмитрич, «москвич, по образованию филолог, но служит в банке; готовился когда-то петь в частной опере, но бросил, имеет в Москве два дома». «…Ему не было еще сорока, но у него была уже дочь двенадцати лет и два сына-гимназиста. Его женили рано, когда он был еще студентом второго курса, и теперь жена казалась в полтора раза старше его» («Дама с собачкой», 1899).

Гурова, жена Дмитрия Дмитрича, «женщина высокая, с темными бровями, прямая, важная, солидная и, как она сама себя называла, мыслящая» («Дама с собачкой», 1899).

Гурова, двенадцатилетняя дочь Дмитрия Дмитрича. «С ним шла дочь, которую хотелось ему проводить в гимназию, это было по дороге» («Дама с собачкой», 1899).

Гусев, «бессрочно-отпускной рядовой». «…Возвращается в лазарет и ложится на койку. По-прежнему томит его неопределенное желание, и он никак не может понять, что ему нужно. В груди давит, в голове стучит… Он дремлет и бредит и, замученный кошмарами, кашлем и духотой, к утру крепко засыпает. Снится ему, что в казарме только что вынули хлеб из печи… Спит он два дня, а на третий в полдень приходят сверху два матроса и выносят его из лазарета» («Гусев», 1890).

Гусев Федор Никитич, статский советник, прокурор. «…Изображал из себя высокого жилистого человека лет пятидесяти, со стиснутыми чиновничьими губами и с синими жилками, беспорядочно бегавшими по его носу и вискам» («Ночь перед судом», 1886).

Гусева Зиночка, жена прокурора. «Из-за ширмы глядела на меня женская головка с распущенными волосами… на щеках играли хорошенькие ямочки» («Ночь перед судом», 1886).

Гыкин Савелий, дьячок. «Робкий свет лампочки осветил его волосатое, рябое лицо и скользнул по всклокоченной жесткой голове» («Ведьма», 1886).

Гыкина Раиса Ниловна, дьячиха. «Жестяная лампочка, словно робея и не веря в свои силы, лила жиденький, мелькающий свет на ее широкие плечи… рельефы тела, на толстую косу, которая касалась земли… Ни желаний, ни грусти, ни радости – ничего не выражало ее красивое лицо с вздернутым носом и ямками на щеках» («Ведьма», 1886).

Дарьюшка, кухарка у доктора Рагина. «Изредка поскрипывает кухонная дверь, и показывается из нее красное, заспанное лицо Дарьюшки» («Палата № 6», 1892).

Двоеточиев Иван Иваныч, инспектор духовного училища. «Инспектор пошевелил в воздухе пальцами и изобразил на лице какое-то кушанье, вероятно очень вкусное, потому что все… облизнулись» («Невидимые миру слезы», 1884).

Двоеточиева, жена инспектора. «Один только я такой несчастный, что ты у меня Ягой на свет уродилась» («Невидимые миру слезы», 1884).

Дегтярев, чиновник, «густой, сочный бас». «Какая же, однако, каналья этот Дегтярев!.. Когда встречается на улице, таким милым другом прикидывается… а за глаза я у него и индюк, и пузан» («Месть», 1886).

Дездемонов Сеня, протестующий чиновник. «Мы… не холуи и не плебеи! Мы не гладиаторы!» («Депутат, или Повесть о том, как у Дездемонова 25 рублей пропало», 1883).

Денисов Ефрем, мужик. «Ехал Ефрем из своего родного села Курской губернии собирать на погоревший храм» («Встреча», 1887).

Деревяшкин Осип, полицейский писарь, певчий, «славянофил своей родины» («Из огня да в полымя», 1884).

Дидериц фон, муж Анны Сергеевны, «молодой человек с небольшими бакенами, очень высокий, сутулый». «…Он при каждом шаге покачивал головой и, казалось, постоянно кланялся» («Дама с собачкой», 1899).

Додонский, учитель словесности. «…Объяснял гостям случаи, когда часовой имеет право стрелять в проходящих» («Клевета», 1883).

Докукин, помещик, отставной штаб-ротмистр, брат Олимпиады Егоровны Хлыкиной. «Грешно не иметь к родной сестре родственных чувств, но – верите ли? – легче мне с разбойничьим атаманом в лесу встретиться, чем с нею» («Последняя могиканша», 1885).

Должиков Виктор Иваныч, инженер-путеец, сын ямщика. «…Полный, здоровый, с красными щеками, с широкой грудью, вымытый, в ситцевой рубахе и шароварах, точно фарфоровый, игрушечный мужик… Он всех простых людей почему-то называл Пантелеями» («Моя жизнь», 1896).

Должикова Мария Викторовна, дочь инженера, жена Мисаила Полознева, «не молода, лет тридцати на вид… красивая полная блондинка, одетая, как говорили у нас, во все парижское» («Моя жизнь», 1896).

Дорн Евгений Сергеевич, врач. «Во мне любили главным образом превосходного врача. Лет 10–15 назад, вы помните, во всей губернии я был единственным порядочным акушером. Затем всегда я был честным человеком» («Чайка», 1896).

Драницкая, графиня. «…Черные бархатные брови, большие карие глаза и выхоленные… щеки с ямочками, от которых, как лучи от солнца, по всему лицу разливалась улыбка» («Степь», 1888).

Дронкель, барон, «свежевымытый и слишком заметно вычищенный человек в синем пальто и синей шляпе» («В ландо», 1883).

Дуняша, горничная. «Я стала тревожная, все беспокоюсь. Меня еще девочкой взяли к господам, я теперь отвыкла от простой жизни, и вот руки белые, белые, как у барышни. Нежная стала, такая деликатная, благородная, всего боюсь… Страшно так. И если вы, Яша, обманете меня, то я не знаю, что будет с моими нервами» («Вишневый сад», 1904).

Дымба Харлампий Спиридонович, «иностранец греческого звания по кондитерской части» («Свадьба с генералом», 1884); «грек-кондитер» («Свадьба», 1889).

Дымов Николай, Микола, «русый, с кудрявой головой, без шапки и с расстегнутой на груди рубахой». «…Казался красивым и необыкновенно сильным; в каждом его движении виден был озорник и силач, знающий себе цену» («Степь», 1888).

Дымов Осип Степаныч, 31 год. «…Был врачом и имел чин титулярного советника. Служил он в двух больницах: в одной сверхштатным ординатором, а в другой – прозектором… Частная практика его была ничтожна, рублей на пятьсот в год…»; «…Это был такой ученый, какого теперь днем с огнем не найдешь… Служил науке и умер от науки. А работал, как вол, день и ночь» («Попрыгунья», 1892).

Дырявин, учитель математики в частном пансионе мадам Жевузем. «Учитель давно уже дал урок, и ему пора уходить, но он остался, чтобы попросить у начальницы прибавки. Зная скупость «старой шельмы», он поднимает вопрос о прибавке не прямо, а дипломатически» («В пансионе», 1880).

Дядечкин Захар Кузьмич, отец семейства. «…С ненавистью глядит на часы и, походив немного, подвигает большую стрелку дальше на пять минут» («Мошенники поневоле», 1882).

Евлампий, «или, как называли его почему-то актеры, Риголетто».

«– Послали б за мной, и я бы вам давно банки поставил! – сказал он нежно, обнажая грудь Шипцова. – Запустить болезнь нетрудно!» («Актерская гибель», 1886).

Евстигнеев Тихон, «содержатель трактира на большой дороге» («На большой дороге», 1885).

Евстрат Спиридоныч, «старик в полицейском мундире».

«– Прошу вас выйти отсюда! – прохрипел он, выпучивая свои страшные глаза и шевеля нафабренными усами» («Маска», 1884).

Егор, брат трактирщицы, «сытый, здоровый, мордастый, с красным затылком». «…Как пришел со службы, так и сидел все дома, в трактире, и ничего не делал» («На Святках», 1899).

Егор Власыч, егерь, «высокий узкоплечий мужчина лет сорока, в красной рубахе, латаных господских штанах и в больших сапогах» («Егерь», 1885).

Егор Саввич, художник. «…Космат… до безобразия, до звероподобия… выпивает рюмку, и мрачная туча на его душе мало-помалу проясняется, и он испытывает такое ощущение, точно у него в животе улыбаются все внутренности» («Талант», 1886).

Егоров Кузьма Егорыч, фельдшер. «…В ожидании, пока запишутся больные, сидит в приемной и пьет цикорный кофе» («Сельские эскулапы», 1882).

Егорушка – см. Князев.

Елдырин, городовой. «Сними-ка, Елдырин, с меня пальто…» («Хамелеон», 1884).

Елизаров Илья Макарыч, Костыль, плотник. «…Давно уже был подрядчиком, но не держал лошади, а ходил по всему уезду пешком, с одним мешочком, в котором были хлеб и лук, и шагал широко, размахивая руками»; «Кто трудится, кто терпит, тот и старше» («В овраге», 1900).

Епиходов Семен Пантелеевич, конторщик. «Я развитой человек, читаю разные замечательные книги, но никак не могу понять направления, чего мне собственно хочется, жить мне али застрелиться, собственно говоря, но тем не менее я всегда ношу при себе револьвер» («Вишневый сад», 1904).

Еракин, «молодой купец, жертвователь».

«– Дай Бог, чтоб! – говорил он, уходя. – Всенепременнейше! По обстоятельствам, владыко преосвященнейший! Желаю, чтоб!» («Архиерей», 1902).

Ергунов Осип Васильич, фельдшер, «человек пустой, известный в уезде за большого хвастуна и пьяницу» («Воры», 1890).

Еремеев Егор Иваныч, купец, миллионер, городской голова. «При таком морозе и бедность вдвое, и вор хитрее, и злодей лютее… Мне теперь седьмой десяток пошел… и я все позабыл: и врагов, и грехи свои, и напасти всякие – все позабыл, но мороз – ух как помню!» («Мороз», 1887).

Ермолай, дворник на даче Мигуева. «Прежде, когда жила Агнюшка, не пускал чужих, потому – своя была» («Беззаконие», 1887).

Ефрем, садовник, «маленький седовласый старичок с лицом отставного унтера» («Шведская спичка», 1883).

Жевузем Бьянка Ивановна, владелица частного пансиона, «сухая лимонная корка». «Хорошие успехи могут быть только при внимании и прилежании…» («В пансионе», 1886).

Жезлов Савва, престарелый настоятель Свято-Троицкой церкви, отец преуспевающего столичного адвоката («Святая простота», 1885).

Желтухин Леонид Степанович, «не кончивший курса технолог, очень богатый человек» («Леший», 1889).

Жигалов Евдоким Захарович, отставной коллежский регистратор. «А по моему взгляду, электрическое освещение – одно только жульничество… Всунут туда уголек, да и думают глаза отвести!.. Ты давай огня – понимаешь? – огня, который натуральный, а не умственный!» («Свадьба», 1889).

Жигалова Дашенька, невеста. «Они хочут свою образованность показать и всегда говорят о непонятном» («Свадьба», 1889).

Жигалова Настасья Тимофеевна, мать Дашеньки. «Слава Богу, прожили век без образования и вот уж третью дочку за хорошего человека выдаем» («Свадьба», 1889).

Жилин Иван Гурьич, секретарь суда, «маленький человек с бачками около ушей и с выражением сладости на лице» («Сирена», 1887).

Жирков Дмитрий Григорич. «…Находился в благодушном состоянии человека, который недавно поужинал, хорошо выпил и отлично знает, что завтра ему не нужно рано вставать» («Неприятная история», 1887).

Жмухин Иван Абрамыч, отставной казачий офицер, «служивший когда-то на Кавказе, а теперь проживающий у себя на хуторе, бывший когда-то молодым, здоровым, сильным, а теперь старый, сухой и сутулый, с мохнатыми бровями и с седыми зеленоватыми усами» («Печенег», 1897).

Жмухина Любовь Осиповна, «поповна, колокольного звания… маленькая, худенькая, с бледным лицом, еще молодая и красивая; по платью ее можно было принять за прислугу».

«– А это, позвольте представить, – сказал Жмухин, – мать моих сукиных сынов» («Печенег», 1897).

Жмыхов, действительный статский советник. «…Сегодня я получил высшую награду! Мои подчиненные поднесли мне альбом» («Альбом», 1884).

Жуков, антрепренер. «А я, знаете, испугался! Ну, неужели, думаю, на него наш разговор подействовал?» («Актерская гибель», 1886).

Жуков Ванька, «девятилетний мальчик, отданный три месяца тому назад в ученье к сапожнику Аляхину…» («Ванька», 1886; в черновике – «восьмилетний»).

Жуков Кузьма Николаев, унтер-офицер, жандарм, «рыжий, полнолицый (когда он ходил, у него дрожали щеки)» («Убийство», 1895).

Жучков, флейтист. «…Взвалил себе на спину футляр, и музыканты пошли дальше.

– Черт знает какая тяжесть! – ворчал всю дорогу флейта. – Ни за что на свете не согласился бы играть на таком идолище…» («Роман с контрабасом», 1886).

Завзятов Трифон Львович, уездный предводитель. «…Покойный Завзятов, плотный, краснощекий, выпивавший залпом бутылку шампанского и разбивавший лбом зеркала» («У предводительши», 1885).

Завзятова Любовь Петровна, предводительша. «…Дала обет не держать в доме карт и спиртных напитков» («У предводительши», 1885).

Зазубрин, отставной генерал, «старый, как анекдот о собаке Каквасе, и хилый, как новорожденный котенок» («Герой-барыня», 1883).

Зайкин Павел Матвеевич, член окружного суда. «…Высокий сутуловатый человек в дешевой коломенке и с кокардой на полинялой фуражке. Он вспотел, красен и сумрачен» («Лишние люди», 1886).

Зайцев Алексей Алексеич, проезжий. «Сегодня я здесь, завтра вечером в тюрьме, а через каких-нибудь полгода – в холодных дебрях Сибири» («Ночь перед судом», начало 1890-х гг.).

Закусин, чиновник. «И да развевается, – кончил он, – ваш стяг еще долго-долго на поприще гения, труда и общественного самосознания!» («Альбом», 1884).

Замблицкий Коля, гимназист.

«– А-а-а… вы целуетесь? – сказал он. – Хорошо же! Я скажу мамаше» («Злой мальчик», 1883).

Замухришин Кузьма Кузьмич, помещик из оскудевших, «маленький старичок с кислыми глазками и с дворянской фуражкой под мышкой» («Симулянты», 1885).

Запискина Нора, княжна, «милое, восхитительное создание с кроткими глазами небесно-голубого цвета и с шелковыми, волнистыми кудрями» («Предложение», 1880).

Запойкин Григорий Петрович, оратор. «Он может говорить когда угодно: спросонок, натощак, в мертвецки пьяном виде, в горячке. Речь его течет гладко, ровно, как вода из водосточной трубы» («Оратор», 1886).

Заречная Нина Михайловна, «молодая девушка, дочь богатого помещика». «Я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле – все равно, играем мы на сцене или пишем – главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую, и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни» («Чайка», 1896).

Захаров Иван, охотник. «…В истрепанной драповой куртке и в калошах на босу ногу сидит около конюшни на опрокинутом бочонке и делает из старых пробок пыжи» («Весной», 1880).

Звиздулин Серафим, губернский секретарь. «Как же ты это ходишь, черт голландский?.. У меня на руках был Дорофеев сам-друг, Шепелев с женой да Степка Ерлаков, а ты ходишь с Кофейкина» («Винт», 1884).

Звонык Константин, зажиточный мужик, «высокий хохол, длинноносый, длиннорукий и длинноногий» («Степь», 1888).

Зеленина Надя. «…Распустила косу и в одной юбке и в белой кофточке поскорее села за стол, чтобы написать такое письмо, как Татьяна… Ей было только шестнадцать лет» («После театра», 1892).

Зинзага Альфонсо, молодой романист, «только самому себе и подающий великие надежды» («Жены артистов», 1880).

Зиновьев Сергей Петрович, судебный следователь, от имени которого идет повествование («Драма на охоте», 1885).

Змеюкина Анна Мартыновна, «акушерка 30 лет в ярко-пунцовом платье». «Какие вы все противные скептики! Возле вас я задыхаюсь… Дайте мне атмосферы!» («Свадьба», 1889).

Змиежалов, законоучитель, «в камилавке и с наперстным крестом» («Экзамен на чин», 1884).

Зюмбумбунчиков, подпоручик; «военным судом за тещу судился» («Перед свадьбой», 1880).

Иван Адольфович, доктор, «маленький человечек, весь состоящий из очень большой лысины, глупых свиных глазок и круглого животика» («Цветы запоздалые», 1882).

Иван Дмитрич, «человек средний, проживающий с семьей тысячу двести рублей в год и очень довольный своей судьбой… молод, здоров, свеж, хоть женись во второй раз» («Выигрышный билет», 1887).

Иван Капитоныч, канцелярский чиновник. «Он молод, но спина его согнута в дугу, колени вечно подогнуты, руки запачканы и по швам… Лицо его точно дверью прищемлено или мокрой тряпкой побито» («Двое в одном», 1883).

Иванов Андрей Иваныч, «Редька», маляр, подрядчик «лет пятидесяти, высокий, очень худой и бледный, с впалой грудью, с впалыми висками и с синевой под глазами, немножко даже страшный на вид» («Моя жизнь», 1896).

Иванов Николай Алексеевич, «непременный член по крестьянским делам присутствия». «…Мне тридцать пять. Я имею право… советовать. Не женитесь вы ни на еврейках, ни на психопатках, ни на синих чулках, а выбирайте что-нибудь заурядное, серенькое, без ярких красок, без лишних звуков… не воюйте вы в одиночку с тысячами, не сражайтесь с мельницами, не бейтесь лбом о стены… А жизнь, которую я пережил, – как она утомительна!» («Иванов», 1887–1889).

Иванова Анна Петровна, жена Иванова, урожденная Сарра Абрамсон («Иванов», 1887–1889).

Иванов Яков Матвеич, «Бронза», гробовщик, скрипач. «…Выше и крепче его не было людей нигде, даже в тюремном замке, хотя ему было уже семьдесят лет»; «…Он соображал, что от смерти будет одна только польза: не надо ни есть, ни пить, ни платить податей, ни обижать людей» («Скрипка Ротшильда», 1894).

Иванова Марфа, жена Якова, «похожая в профиль на птицу, которой хочется пить» («Скрипка Ротшильда», 1894).

Ивашин Петр Михайлович, помещик. «Ему шел только двадцать восьмой год, но уж он был толст, одевался по-стариковски во все широкое и просторное и страдал одышкой… В свое время он кончил курс в университете» («Соседи», 1892).

Ивашина Анна Николаевна, помещица, мать Петра и Зинаиды Ивашиных («Соседи», 1892).

Ивашина Зинаида Михайловна, девушка 22 лет, «высокая, полная и очень бледная… в черной юбке и красной кофточке, с большой пряжкой на поясе» («Соседи», 1892).

Иероним, «высокий человек в монашеской рясе и в конической шапочке», послушник.

«– Древо светлоплодовитое… древо благосеннолиственное… Для краткости много слов и мыслей пригонит в одно слово, и как это у него все выходит плавно и обстоятельно!» («Святою ночью», 1886).

Ижица, майор. «…В халате и турецкой феске стоял посреди двора, сердито топал ногами» («Упразднили!», 1885).

Иловайская Марья Михайловна, наследница громадных имений, «маленькая худенькая брюнетка лет 20, тонкая, как змейка, с продолговатым белым лицом и вьющимися волосами». «Нос у нее был длинный, острый, подбородок тоже длинный и острый, ресницы длинные, углы рта острые и, благодаря этой всеобщей остроте, выражение лица казалось колючим. Затянутая в черное платье, с массой кружев на шее и рукавах, с острыми локтями и длинными розовыми пальчиками, она напоминала портреты средневековых английских дам» («На пути», 1886).

Ильин Иван Михайлович, присяжный поверенный, «громадный мужчина с мужественным злым лицом и с большой черной бородой, умный, образованный и, как говорят, талантливый» («Несчастье», 1886).

Илька Собачьи Зубки, дочь бродячего музыканта Цвибугша, «баронесса фон Зайниц, супруга разжалованного мошенника» («Ненужная победа», 1882).

Ионов Иван Дементьич, трактирщик. «…Купил у барина участок и окопал его канавой» («На подводе», 1897).

Ионыч – см. Старцев.

Ирнин Алеша, «мальчик лет восьми, стройный, выхоленный, одетый по картинке в бархатную курточку и длинные черные чулки». «…Первый раз в жизни лицом к лицу так грубо столкнулся с ложью» («Житейская мелочь», 1886).

Ирнина Ольга Ивановна, мать Алеши Ирнина.

«– Послушай, Лелька, – обратилась она к сыну, – ты видаешься с отцом?» («Житейская мелочь», 1886).

Калашников, «невысокий худощавый мужик лет сорока, с небольшой русой бородкой и в синей рубахе… отъявленный мошенник и конокрад» («Воры», 1890).

Калинин Николай Игнатьич, мировой судья, отец Надежды Николаевны («Драма на охоте», 1885).

Калинина Надежда Николаевна. «…Девушка, по-видимому, молилась… Она стояла на коленях и, устремив свои черные глаза вперед, шевелила губами… из-под ее шляпки выпал локон и беспорядочно повис на бледном виске» («Драма на охоте», 1885).

Камышев Иван Петрович, кандидат прав, бывший судебный следователь, автор повести. «Ему под сорок. Одет он со вкусом и по последней моде в новенький триковый костюм. На груди большая золотая цепь с брелоками, на мизинце мелькает крошечными яркими звездочками брильянтовый перстень. Но, что главнее всего и что немаловажно для всякого мало-мальски порядочного героя романа или повести, – он чрезвычайно красив» («Драма на охоте», 1885).

Камышев, помещик. «…Сидит у себя дома за роскошно сервированным столом и медленно завтракает» («На чужбине», 1885).

Кандурина Надежда Львовна, урожденная Шабельская, богатая помещица. «…Она была некрасива: мала ростом, тоща, сутуловата. Волосы ее, густые, каштановые, были роскошны, лицо, чистое и интеллигентное, дышало молодостью, глаза глядели умно и ясно, но вся прелесть… пропадала» («Пустой случай», 1886).

Канифолев Алеша, коллежский регистратор, «маленький человечек с длинным заплаканным лицом». «…Приходил в присутствие, имея порох и пистоны» («Сущая правда», 1883).

Кардин, старый барин, «с большой седой бородой, толстый, красный, с одышкой». «…Прежде, бывало, чуть прислуга не угодит или что, вскочит и – «Двадцать пять горячих! Розог!» («В родном углу», 1897).

Кардина Вера Ивановна, наследница большого помещичьего имения. «Она молода, изящна, любит жизнь; она кончила в институте, выучилась говорить на трех языках, много читала, путешествовала с отцом, – но неужели все это только для того, чтобы в конце концов поселиться в глухой степной усадьбе… сидеть дома и слушать, как дышит дедушка?» («В родном углу», 1897).

Кардина Дарья, тетя Даша. «Дама лет сорока двух, одетая в модное платье с высокими рукавами, сильно стянутая в талии… молодилась и еще хотела нравиться; ходила она мелкими шагами, и у нее при этом вздрагивала спина» («В родном углу», 1897).

Карнеев Алексей, граф. «…Маленькое худое тело, жидкое и дряблое, как тело коростеля… узкие чахоточные плечи с маленькой рыженькой головкой. Носик по-прежнему розов, щеки… отвисают тряпочками» («Драма на охоте», 1885).

Карповна, «добрая, но мрачная старушка», няня Мисаила Полознева.

«– Пропала твоя головушка! – говорила она печально… – Пропала!» («Моя жизнь», 1896).

Каскадов Иван Матвеич, чиновник особых поручений, «человек молодой, университетский и либеральный» («Либеральный душка», 1884).

Катавасов Семен Антипыч, землемер. «Внешний вид наружности не составляет важного предмета» («Упразднили!», 1885).

Катька, «Атька», девочка, «загорелая, со щеками пухлыми… и в чистом ситцевом платьице», внучка Тоскуновой («Степь», 1888).

Катя, Екатерина Владимировна, дочь умершего доктора-окулиста, завещавшего Николаю Степановичу опекунство; актриса провинциального театра. «…Вы мой отец, мой единственный друг! Ведь вы умны, образованны, долго жили! Вы были учителем! Говорите же: что мне делать?» («Скучная история», 1889).

Кашин Филипп Иванов, «Дюдя», кабатчик и торговец, «со счетами в руках сел на крылечке и стал считать, сколько приходится с проезжего за ночлег, за овес и водопой» («Бабы», 1891).

Кашин Федор, старший сын Дюди, «служит на заводе в старших механиках» («Бабы», 1891).

Кашин Алексей, сын Дюди. «Гулять пошел, подлец. Бог его горбом обидел, так мы уж не очень взыскиваем» («Бабы», 1891).

Кашина Варвара, жена горбатенького Алешки, «баба молодая, красивая, здоровая и щеголиха». «Когда останавливаются чиновники и купцы, то всегда требуют, чтобы самовар им подавала и постели постилала непременно Варвара» («Бабы», 1891).

Кашина Софья, жена Федора, «некрасивая и болезненная баба, живет дома при свекре, все плачет» («Бабы», 1891).

Кербалай, «маленький юркий татарин, в синей рубахе и белом фартуке» («Дуэль», 1891).

Кирилин Егор Алексеич, полицейский пристав, «высокий, видный мужчина» («Дуэль», 1891).

Кирилов, земский доктор. «…В равнодушии докторского лица лежало что-то притягивающее, трогающее сердце, та тонкая, едва уловимая красота человеческого горя, которую не скоро еще научатся понимать и описывать и которую умеет передавать, кажется, одна только музыка» («Враги», 1887).

Кирьяков, коллежский асессор, «высокий стройный мужчина, уже не молодой, но с красивым, строгим лицом и с пушистыми бакенами» («Необыкновенный», 1886).

Киш, «полный молодой человек в студенческой форме, прозванный вечным студентом». «Он три года был на медицинском факультете, потом перешел на математический и сидел здесь на каждом курсе по два года. Отец его, провинциальный аптекарь, присылал ему по сорока рублей в месяц, и еще мать, тайно от отца, по десяти… Чистенький, немножко плешивый, с золотистыми бачками около ушей, скромный, он всегда имел вид человека, готового услужить» («Три года», 1895).

Клавдия Архиповна, вдова поручика, урожденная Гундасова, сестра тайного советника, генерала. «Как я его, ангела моего, встречу? О чем я, дура необразованная, разговаривать с ним стану?» («Тайный советник», 1886).

Клочков Степан, студент-медик 3-го курса. «От неустанной напряженной зубрячки у него пересохло во рту и выступил на лбу пот» («Анюта», 1886).

Кляузов Марк Иванович, отставной гвардии корнет. «Дворянин, богатый человек… любимец богов, можно сказать, как выразился Пушкин» («Шведская спичка», 1883).

Кнопка Павел Иванович, отставной профессор, маленький бритый старичок («Герой-барыня», 1883).

Конвертов Петр Петрович, «старичок славный такой… простачок, басенник». «Из простых солдафонов в высшие чины вышел, за заслуги особенные… И у этого расслабленника мечта в голове была генералом быть» («Герой-барыня», 1883).

Книгина Софья Павловна, хозяйка дачи. «…Молодая, полная дамочка, сидевшая за столом на террасе и пившая чай…»; «…Спасите нас, о неба херувимы!» – как сказал Гамлет… чудесная, великолепная, изумительная, очаровательная особа» («Из воспоминаний идеалиста», 1885).

Князев Егорушка, сын Ольги Ивановны Князевой, племянник Ивана Иваныча Кузьмичова, «мальчик лет девяти, с темным от загара и мокрым от слез лицом». «…Ехал куда-то поступать в гимназию»; «Какова-то будет эта жизнь?» («Степь», 1888).

Коваленко Варвара Саввишна, Варенька, «лет тридцати… высокая, стройная, чернобровая, краснощекая» («Человек в футляре», 1898).

Коваленко Михаил Саввич, учитель истории и географии, «молодой, высокий, смуглый, с громадными руками, и по лицу видно, что говорит басом» («Человек в футляре», 1898).

Коврин Андрей Васильич, магистр философии, психолог, «потерявший отца и мать в раннем детстве», воспитывался у Песоцких. «…Кроме этой девушки и ее отца, во всем свете днем с огнем не отыщешь людей, которые любили бы его как своего, как родного» («Черный монах», 1894).

Козов, мужик из Обручановой, «высокий худой старик с длинной узкой бородой, с палкой крючком; он все подмигивал своими хитрыми глазами и насмешливо улыбался, как будто знал что-то» («Новая дача», 1899).

Козулин Алексей Иваныч, крупный чиновник, «его превосходительство» («Торжество победителя», 1883).

Козявкин Петя, присяжный поверенный, кандидат прав. «Приду я сейчас к себе домой утомленный, замученный… меня встретит любящая жена, попоит чайком, даст поесть и, в благодарность за мой труд, за любовь, взглянет на меня своими черненькими глазенками так ласково и приветливо, что забуду я… и усталость, и кражу со взломом, и судебную палату» («Заблудшие», 1885).

Кокин Пантелей Диомидыч, секретарь провинциальной газеты «Гусиный вестник» («Тряпка», 1885).

Колпаков Николай Петрович. «…Только что пообедал и выпил целую бутылку плохого портвейна» («Хористка», 1886).

Колпакова, жена Николая Петровича, «молодая, красивая, благородно одетая… в черном, с сердитыми глазами и с белыми, тонкими пальцами» («Хористка», 1886).

Константин Макарыч, дед Ваньки Жукова, ночной сторож у господ Живаревых, «маленький, тощенький, но необыкновенно юркий и подвижный старикашка» («Ванька», 1886).

Копайский, 23-летний чиновник, служащий в страховом обществе, «en face очень похожий на кота» («Мошенники поневоле», 1882).

Корен фон, Николай Васильич, «зоолог или социолог, что одно и то же». «Он был очень доволен и своим лицом, и красиво подстриженной бородкой, и широкими плечами, которые служили очевидным доказательством его хорошего здоровья и крепкого сложения. Он был доволен и своим франтовским костюмом, начиная с галстука, подобранного под цвет рубахи, и кончая желтыми башмаками» («Дуэль», 1891).

Королев, ординатор, приглашенный владелицей фабрики Ляликовой к заболевшей дочери. «Он родился и вырос в Москве, деревни не знал и фабриками никогда не интересовался и не бывал на них. Но ему случалось читать про фабрики и бывать в гостях у фабрикантов… и когда он видел какую-нибудь фабрику издали или вблизи, то всякий раз думал о том, что вот снаружи все тихо и смирно, а внутри, должно быть, непроходимое невежество и тупой эгоизм хозяев, скучный, нездоровый труд рабочих, дрязги, водка, насекомые» («Случай из практики», 1898).

Королев Володя, гимназист 2-го класса, друг Чечевицына, «бледнолицый брат мой» («Мальчики», 1887).

Коростелев, врач, товарищ Дымова, «маленький стриженый человек с помятым лицом» («Попрыгунья», 1892).

Костылев, художник, «малый лет 35-ти, тоже начинающий и подающий надежды» («Талант», 1886).

Котлович Ариадна Григорьевна, дочь сенатора. «…Она была так хороша, что мне казалось, будто я, прикасаясь к ней, обжигал себе руки»; «…Необыкновенно красивая, обаятельная девушка… она хитрила постоянно, каждую минуту, по-видимому, без всякой надобности, а как бы по инстинкту, по тем же побуждениям, по каким воробей чирикает или таракан шевелит усами» («Ариадна», 1895).

Котлович, помещик, прогоревший барин, сын сенатора, брат Ариадны, спирит, «кволый, точно сделанный из пареной репы» («Ариадна», 1895).

Кочевой Константин Иваныч, Костя, воспитанник Лаптевых, адвокат, помощник присяжного поверенного, «высок, очень худ, с большими рыжими усами». «Романов его нигде не печатали, и это объяснял он цензурными условиями» («Три года», 1895).

Кошельков Иван Николаевич, доктор, «человек семейный». «…У меня тут детишки бегают, дамы бывают» («Произведение искусства», 1886).

Кирьяков, сын коллежского асессора, маленький, бледный, стриженый гимназист. «Ты умеешь есть, умей же и работать. Ты вот сейчас глотнул, но не подумал, вероятно, что этот глоток стоит денег, а деньги добываются трудом. Ты ешь и думай» («Необыкновенный», 1886).

Красновская Зинаида Федоровна. «…Дама в черном платье… нетерпеливо распечатала письмо и, держа его в обеих руках и показывая мне свои кольца с бриллиантами, стала читать. Я разглядел белое лицо с мягкими линиями, выдающийся вперед подбородок, длинные темные ресницы. На вид я мог дать этой даме не больше двадцати пяти лет» («Рассказ неизвестного человека», 1893).

Красновский, муж Зинаиды Федоровны, петербургский чиновник. «Пощадите меня. Ваше бегство может повредить мне по службе». Эти слова подействовали на меня грубо, я точно заржавела от них» («Рассказ неизвестного человека», 1893).

Кратеров, титулярный советник, «худой и тонкий, как адмиралтейский шпиль» («Альбом», 1884).

Крикунов, инженер, действительный статский советник. «…Я построил на Руси десятка три великолепных мостов, соорудил в трех городах водопроводы, работал в России, в Англии, в Бельгии… имя мое вы найдете во всех заграничных учебниках» («Пассажир 1-го класса», 1886).

Кринолинский Василий, старый экзекутор. «…Сошел с ума и послал однажды с курьером такую телеграмму: «В ад, казенная палата. Чувствую, что обращаюсь в нечистого духа. Что делать?» («Тайна», 1887).

Крылин, статский советник, «старик за 60 лет… похожий лицом на рысь» («Бабье царство», 1894).

Кувалдин Михаил Петрович, титулярный советник. «…Полминуты… глядел на Пискарева, потом страшно побледнел и, упавши в кресло, залился истерическим плачем» («Дипломат», 1885).

Кузнецов Гавриил Петрович, председатель земской управы, «лысый старик с длинной седой бородой и в белом как снег пикейном пиджаке», отец Веры («Верочка», 1887).

Кузнецова Вера Гавриловна, «девушка 21 года, по обыкновению грустная, небрежно одетая и интересная» («Верочка», 1887).

Кузьмичов Иван Иваныч, дядя Егорушки, «бритый, в очках и в соломенной шляпе, больше похожий на чиновника, чем на купца» («Степь», 1888).

Кукин Иван Петрович, Ваничка. «…Был мал ростом, тощ, с желтым лицом, с зачесанными височками, говорил жидким тенорком, и когда говорил, то кривил рот; и на лице у него всегда было написано отчаяние, но все же он возбудил в ней настоящее, глубокое чувство». Антрепренер и содержатель увеселительного сада «Тиволи», первый муж Душечки («Душечка», 1898).

Кукушкин, «действительный статский советник из молодых». «…Был небольшого роста и отличался в высшей степени неприятным выражением, какое придавала ему несоразмерность его толстого, пухлого туловища с маленьким, худощавым лицом. Губы у него были сердечком и стриженые усики имели такой вид, как будто были приклеены лаком. Это был человек с манерами ящерицы. Он не входил, а как-то вползал, мелко семеня ногами, покачиваясь и хихикая, а когда смеялся, то скалил зубы» («Рассказ неизвестного человека», 1893).

Кулакевич Степан, чиновник. «…У Кулакевича забарабанило в правом ухе и сам собою развязался галстук» («Винт», 1884).

Кулдаров Дмитрий, Митя, коллежский регистратор. «Ведь теперь меня знает вся Россия! Вся!» («Радость», 1883).

Кулыгин Федор Ильич, учитель гимназии, муж Маши. «Наш директор говорит: главное во всякой жизни – это ее форма… Что теряет свою форму, то кончается, – и в нашей обыденной жизни то же самое… Маша меня любит. Моя жена меня любит» («Три сестры», 1901).

Купоросов Евтихий Кузьмич, жилец Оттепелевых. «…Сидел у себя за столом и читал «Самоучитель танцев» («Случай с классиком», 1883).

Курятин Сергей Кузьмич, фельдшер, «толстый человек лет сорока, в поношенной чечунчовой жакетке и в истрепанных триковых брюках» («Хирургия», 1884).

Куцын Степан Иванович, городской голова. «…Имел две медали, Станислава 3-й степени, знак Красного Креста и знак «Общества спасания на водах» («Лев и солнце», 1887).

Кучеров, инженер, строитель моста, «полный, плечистый, бородатый мужчина» («Новая дача», 1899).

Кучерова Елена Ивановна, жена инженера. «…Раньше, до замужества, жила в Москве бедно, в гувернантках; она добрая, жалостливая и любит помогать бедным. В новом имении… не будут ни пахать, ни сеять, а будут… жить только для того, чтобы дышать чистым воздухом» («Новая дача», 1899).

Кушкин Николай Сергеич, барин, «маленький, еще не старый человек с обрюзгшим лицом и большой плетью». «Поехать бы в какое-нибудь наше имение, да там везде сидят эти женины прохвосты… управляющие, агрономы, черт бы их взял. Закладывают, перезакладывают… Рыбы не ловить, травы не топтать, деревьев не ломать» («Переполох», 1886).

Кушкина Федосья Васильевна, барыня, хозяйка дома, «полная, плечистая дама с густыми черными бровями, простоволосая и угловатая, с едва заметными усиками и с красными руками, лицом и манерами похожая на простую бабу-кухарку» («Переполох», 1886).

Лаев Алеша, присяжный поверенный. «…В отменном настроении и слегка пошатываясь» («Заблудшие», 1885).

Лаевский Иван Андреич, «молодой человек лет двадцати восьми, худощавый блондин, в фуражке министерства финансов». «…Был когда-то на филологическом факультете»; «…Для нашего брата неудачника и лишнего человека все спасение в разговорах. Я должен обобщать каждый свой поступок, я должен находить объяснение и оправдание своей нелепой жизни в чьих-нибудь теориях, в литературных тинах… В прошлую ночь, например, я утешал себя тем, что все время думал: ах, как прав Толстой, безжалостно прав! И мне было легче от этого» («Дуэль», 1891).

Лакеич, надворный советник, жених, «красивый и симпатичный чиновник ведомства путей сообщения» («Роман с контрабасом», 1886).

Лампадкин Илья, учитель уездного училища, «толст, мясист, одет во все широкое и напоминает ноль» («В Париж!», 1886).

Лаптев Алексей Федорович, 34-летний наследник богатейшего купеческого дома, «представитель известной московской фирмы «Федор Лаптев и сыновья». «…Кончил в университете, говорит по-французски» («Три года», 1895).

Лаптев Федор Степаныч, основатель фирмы, «высокого роста и чрезвычайно крепкого сложения». «…Несмотря на свои восемьдесят лет и морщины, имел вид здорового, сильного человека. Говорил он тяжелым, густым, гудящим басом, который выходил из его широкой груди, как из бочки. Он брил бороду, носил солдатские подстриженные усы и курил сигары… Ему недавно снимали катаракту, он плохо видел и уже не занимался делом» («Три года», 1895).

Лаптев Федор Федорович, брат Алексея, «похожий на него до такой степени, что их считали близнецами». «Это сходство постоянно напоминало Лаптеву о его собственной наружности, и теперь, видя перед собой человека небольшого роста, с румянцем, с редкими волосами на голове, с худыми, непородистыми бедрами, такого неинтересного и неинтеллигентного на вид, он спросил себя: «Неужели и я такой?» («Три года», 1895).

Лаптева Юлия Сергеевна, дочь доктора Белавина, жена Алексея Федоровича. «На ней было легкое изящное платье, отделанное кружевами… а в руках был все тот же старый зонтик… Она о чем-то думала, и на ее лице было грустное, очаровательное выражение, и на глазах блестели слезы. Это была уже не прежняя тонкая, хрупкая, бледнолицая девушка, а зрелая, красивая, сильная женщина» («Три года», 1895).

Лебедев Павел Кириллыч, председатель земской управы, отец Саши. «Впрочем, я баба, баба. Обабился, как старый кринолин. Не слушай меня. Никого, себя только слушай» («Иванов», 1887–1889).

Лебедева Саша, 20 лет. «Ах, Николай, если бы ты знал, как ты меня утомил! Как измучил мою душу! Добрый, умный человек, посуди: ну, можно ли задавать такие задачи? Что ни день, то задача, одна труднее другой… Хотела я деятельной любви, но ведь это мученическая любовь!» («Иванов», 1887–1889).

Лебедкин Кузьма, «сапожных дел мастер из Варшавы» («Сапожник и нечистая сила», 1888).

Лесницкая Юлия, «девица, богобоязливая и милосердная». «Замуж не пошла, а когда помирала, то все свое добро поделила; на монастырь записала сто десятин да нам, обществу крестьян деревни Недощотовой, на помин души, двести, а братец ейный, барин-то, бумагу спрятал, сказывают, в печке сжег и всю землю себе забрал. Думал, значит, себе на пользу, ан – нет, погоди, на свете неправдой не проживешь, брат» («По делам службы», 1899).

Лесницкий, старый барин, помещик, присвоивший себе чужие земли. «Барин потом на духу лет двадцать не был, его от церкви отшибало, значит, и без покаяния помер, лопнул. Толстючий был. Так и лопнул вдоль» («По делам службы», 1899).

Лесницкий Сергей Сергеич, страховой агент, «барин молодой, гордый». «…Обидно, значит, в тележонке трепаться по уезду, с мужиками разговаривать… теперь, видишь, руки на себя наложил»; «Ему представилось, будто Лесницкий и сотский Лошадин шли в поле по снегу, бок о бок, поддерживая друг друга; метель кружила над ними, ветер дул в спины, а они шли и подпевали:

– Мы идем, мы идем, мы идем» («По делам службы», 1899).

Лихарев Григорий Петрович, «высокий широкоплечий мужчина лет сорока». «Огарок сальной свечи… освещал его русую бороду, толстый широкий нос, загорелые щеки, густые черные брови, нависшие над закрытыми глазами… И нос, и щеки, и брови, все черты, каждая в отдельности, были грубы и тяжелы, но в общем они давали нечто гармоническое и даже красивое. Такова уж, как говорится, планида русского лица: чем крупнее и резче его черты, тем кажется оно мягче и добродушнее» («На пути», 1886).

Лобытко, поручик, «высокий и плотный, но совсем безусый (ему было более 25 лет, но на его круглом, сытом лице почему-то еще не показывалась растительность), славившийся в бригаде своим чутьем и уменьем угадывать на расстоянии присутствие женщин» («Поцелуй» 1887).

Ломов Иван Васильевич, «сосед Чубукова, здоровый, упитанный, но очень мнительный помещик» («Предложение», 1888).

Лопахин Ермолай Алексеевич, купец. «Вишневый сад теперь мой! Мой!.. Если бы отец мой и дед встали из гробов и посмотрели на все происшествие, как их Ермолай, битый, малограмотный Ермолай, который зимой босиком бегал… купил имение, прекрасней которого ничего нет на свете. Я купил имение, где дед и отец были рабами, где их не пускали даже в кухню… Я сплю, это только мерещится мне, это только кажется… Это плод вашего воображения, покрытый мраком неизвестности… Эй, музыканты, играйте, я желаю вас слушать! Приходите все смотреть, как Ермолай Лопахин хватит топором по вишневому саду, как упадут на землю деревья!» («Вишневый сад», 1904).

Лосев Сергей Сергеич, помещик. «У него были крупные черты, толстый нос, негустая русая борода; волосы он зачесывал набок, по-купечески, чтобы казаться простым, чисто русским… Его упитанное тело и излишняя сытость стесняли его, и он, чтобы легче дышать, все выпячивал грудь, и это придавало ему надменный вид» («У знакомых», 1898).

Лосева Татьяна Алексеевна. «…Такая же красивая, видная, как прежде, в широком пеньюаре, с полными белыми руками, она думала только о муже и о своих двух девочках… ревность и страх за детей мучили ее постоянно и мешали ей быть счастливой» («У знакомых», 1898).

Лошадин Илья, сотский («цоцкай»). «Это был старик за шестьдесят лет, небольшого роста, очень худой, сгорбленный, белый, на лице наивная улыбка, глаза слезились, – и все он почмокивал, точно сосал леденец. Он был в коротком полушубке и в валенках и не выпускал из рук палки» («По делам службы», 1899).

Лошадиных Иван Петрович, учитель истории и географии, жених («Клевета», 1883).

Лубков Михаил Иваныч, «этак среднего роста, тощенький, плешивый, лицо, как у доброго буржуа, не интересное, но благообразное, бледное, с жесткими холеными усами, на шее гусиная кожа с пупырышками, большой кадык. Носил он pince-nez на широкой черной тесьме, картавил, не выговаривая ни р, ни л» («Ариадна», 1895).

Лубянцев Андрей Ильич, нотариус. «…Томный от голода и утомления, в ожидании, пока ему подадут суп, набросился на колбасу и ел ее с жадностью, громко жуя и двигая висками. «Боже мой, – думала Софья Петровна, – я люблю его и уважаю, но… зачем он так противно жует?» («Несчастье», 1886).

Лубянцева Софья Петровна, жена нотариуса, «красивая молодая женщина лет двадцати пяти» («Несчастье», 1886).

Луганович Анна Алексеевна, жена судейского чиновника. «…Она была еще очень молода, не старше двадцати двух лет… я видел женщину молодую, прекрасную, добрую, интеллигентную, обаятельную, женщину, какой я раньше никогда не встречал; и сразу я почувствовал в ней существо близкое, уже знакомое, точно это лицо, эти приветливые, умные глаза я видел уже когда-то в детстве, в альбоме, который лежал на комоде у моей матери» («О любви», 1898).

Луганович Дмитрий, товарищ председателя окружного суда. «…Я старался понять тайну молодой, красивой, умной женщины, которая выходит за неинтересного человека, почти за старика (мужу было больше сорока лет)… добряка, простяка, который рассуждает с таким скучным здравомыслием, на балах и вечеринках держится около солидных людей, вялый, ненужный… точно его привели сюда продавать…» («О любви», 1898).

Лука Александрыч, столяр. «Ты, Каштанка, насекомое существо, и больше ничего. Супротив человека ты все равно что плотник супротив столяра» («Каштанка», 1887).

Лушков, маленький человечек, оборвыш. «Я не студент и не сельский учитель… Я в русском хоре служил, и оттуда меня за пьянство выгнали. Но что же мне делать? Верьте Богу, нельзя без лжи!.. С правдой умрешь с голоду и подохнешь без ночлега!» («Нищий», 1887).

Львов Евгений Константинович, молодой земский врач. «Нет, я выведу тебя на чистую воду! Когда я сорву с тебя проклятую маску и когда все узнают, что ты за птица, ты полетишь у меня с седьмого неба вниз головой в такую яму, из которой не вытащит тебя сама нечистая сила!» («Иванов», 1887–1889).

Лыжин, «белокурый, еще молодой, кончивший только два года назад и похожий больше на студента, чем на чиновника», исправляющий должность судебного следователя. «…Он чувствовал, что это самоубийство и мужицкое горе лежат и на его совести; мириться с тем, что эти люди, покорные своему жребию, взвалили на себя самое тяжелое и темное в жизни, – как это ужасно!» («По делам службы», 1899).

Лысевич Виктор Николаич, адвокат, поверенный Глагольевой. «…Высокий красивый блондин, с легкой проседью в усах и бороде… Разговаривая, поводит плечами, и все это с ленивой грацией, как застоявшийся, избалованный конь» («Бабье царство», 1894).

Лычков, отец, безбородый мужик. «Жили мы без моста… не просили, зачем нам мост? Не желаем!.. Крепостных теперь нету!» («Новая дача», 1899).

Лычков Володька, сын обручановского мужика, «оба безбородые с рождения, с опухшими лицами и без шапок». «Он поднял палку и ударил ею сына по голове; тот поднял свою палку и ударил старика прямо по лысине, так что палка даже подскочила. Лычков-отец даже не покачнулся и опять ударил сына, и опять по голове. И так стояли и все стукали друг друга по головам, и это было похоже не на драку, а скорее на какую-то игру. А за воротами толпились мужики и бабы и молча смотрели во двор, и лица у всех были серьезные» («Новая дача», 1899).

Любимская Настасья Тимофеевна, мать жениха. «Генерал?.. Но какие неосанистые… завалященькие» («Свадьба с генералом», 1884).

Любимская, новобрачная, «с заплаканными глазами и с выражением крайней невинности на лице» («Свадьба с генералом», 1884).

Любимский Эпаминонд Саввич, жених, оценщик в ссудной кассе. «…Но вы не подумайте, что это какой-нибудь замухрышка или валет» («Свадьба с генералом», 1884).

Любовь Григорьевна, «солидная крупичатая дама лет сорока… занимающаяся сватовством и многими другими делами, о которых принято говорить только шепотом» («Хороший конец», 1887).

Любостяжаев Федор Андреевич, чиновник, человек смирный и почтительный. «…На этот раз поддался общему течению. Он сказал: «Его превосходительство Иван Прохорыч такая дылда… такая дылда!» («Рассказ, которому трудно подобрать название», 1883).

Лягавая-Грызлова Людмила Семеновна, «вдова бывшего черногубского вице-губернатора… маленькая шестидесятилетняя старушка» («Праздничная повинность», 1885).

Лядовский Владимир Семеныч. «…Кончил курс в университете по юридическому факультету, служил в контроле какой-то железной дороги»; «Чистенькая худощавая фигурка, большой лоб и длинная грива… Даже в его походке, жестикуляции, в манере сбрасывать с папиросы пепел я читал всю эту программу от а до ижицы» («Хорошие люди», 1886).

Лядовская Вера Семеновна, сестра литератора, женщина-врач, «молода, хорошо сложена, с правильным, несколько грубоватым лицом». «…Казалась угловатой, вялой, неряшливой и угрюмой. Ее движения, улыбки и слова носили в себе что-то вымученное, холодное, апатичное… ее считали гордой, недалекой» («Хорошие люди», 1886).

Ляликова, хозяйка фабрики, «полная пожилая дама… простая, малограмотная» («Случай из практики», 1898).

Ляликова Елизавета Петровна, Лиза, девушка 20 лет, наследница. «…Совсем уже взрослая, большая, хорошего роста, но некрасивая, похожая на мать, с такими же маленькими глазами и с широкой, неумеренно развитой нижней частью лица, непричесанная… вдруг охватила голову руками и зарыдала. И впечатление существа убогого и некрасивого вдруг исчезло, и Королев… видел мягкое страдальческое выражение, которое было так разумно и трогательно, и вся она казалась ему стройной, женственной, простой» («Случай из практики», 1898).

Ляшкевский Иван Казимирович, «поручик из поляков, раненный когда-то в голову и теперь живущий пенсией в одном из южных губернских городов» («Обыватели», 1887).

Максим Николаич, фельдшер в земской больнице, «старик, про которого все в городе говорили, что хоть он и пьющий и дерется, но понимает больше, чем доктор»; «А засим досвиданция, бонжур» («Скрипка Ротшильда», 1894).

Мамиков, домашний доктор Кушкиной. «Ну, перестанем волноваться… Мы и без того достаточно нервны. Забудем о броши! Здоровье дороже двух тысяч!» («Переполох», 1886).

Манже, «длинный и сухой преподаватель математики и физики». «…Выстрелил в жаворонка и попал» («Петров день», 1881).

Маргарита Александровна, Рита, кузина Софьи Ягич, «девушка уже за тридцать… в pince-nez» («Володя большой и Володя маленький», 1893).

Марина, старая нянька. «Ничего, деточка. Погогочут гусаки – и перестанут… Погогочут – и перестанут» («Дядя Ваня», 1897).

Мария Тимофеевна, дьячиха, мать преосвященного Петра. «…Девять душ детей и около сорока внуков» («Архиерей», 1902).

Марфуткин, председатель земской управы. «…«Большой шлем» на без козырях взяли… Ольга Андреевна до того взбеленилась, что у нее изо рта искусственный зуб выпал» («У предводительши», 1885).

Марья Васильевна, учительница в селе Вязовье. «Когда-то были у нее отец и мать; жили в Москве около Красных ворот, в большой квартире, но от всей этой жизни осталось в памяти что-то смутное и расплывчатое, точно сон… В учительницы она пошла из нужды, не чувствуя никакого призвания; и никогда она не думала о призвании, о пользе просвещения, и всегда ей казалось, что самое главное в ее деле не ученики и не просвещение, а экзамены» («На подводе», 1897).

Матвей Саввич, мещанин из города, «мужчина лет тридцати в парусинковом костюме… домовладелец». «…Едет теперь смотреть сады, которые арендует у немцев-колонистов» («Бабы», 1891).

Медведенко Семен Семенович, учитель. «Я получаю всего 23 рубля в месяц, да еще вычитают с меня в эмеритуру, а все же я не ношу траура» («Чайка», 1896).

Медовский, исправник, «бывший гусарский офицер, промотавшийся и истасканный, больной человек», дальний родственник Ивашиных («Соседи», 1892).

Мейер, исполняющий должность судебного следователя. «…Вдохновлял своею молодостью, здоровьем, прекрасными манерами». «Мой отец был простым рабочим… но я в этом не вижу ничего дурного… Да, я мещанин и горжусь этим» («В усадьбе», 1894).

Мердяев, мелкий чиновник, «гоголевский тип». «И до сих пор при виде книги он дрожит и отворачивается» («Чтение», 1884).

Мерзляков, поручик, «тихий, молчаливый малый, считавшийся в своем кружке образованным офицером и всегда, где только было возможно, читавший «Вестник Европы» («Поцелуй», 1887).

Мерик Егор, бродяга («На большой дороге», 1885).

Мерик, конокрад. «…Глаза у этого мужика были черные, как сажа, лицо смуглое»; «…Харьковский, из Мижирича» («Воры», 1890).

Меркулов Трифон Пантелеич, портной. «Помню это, шили мы на гофмейстера графа Андрея Семеныча Вонляревского. Мундир – не подходи! Берешься за него руками, а в жилках пульса – цик! цик!» («Капитанский мундир», 1885).

Мерчуткина Настасья Федоровна, старуха в салопе («Юбилей», 1891).

Мзда Егор Венедиктыч, младший ревизор контрольной палаты («Клевета», 1883).

Мигуев Семен Эрастович, коллежский асессор (в черновике – Семигусов). «О подкидышах печатают во всех газетах, и таким образом смиренное имя Мигуева пронесется по всей России» («Беззаконие», 1887).

Мигуева Анна Филипповна, жена коллежского асессора. «…Удивленная и разгневанная… не спускала заплаканных глаз с младенца» («Беззаконие», 1887).

Милкин, участковый мировой судья, «молодой человек с томным меланхолическим лицом, слывущий за философа, недовольного средой и ищущего цели жизни» («Сирена», 1887).

Михаил Карлович, садовник в оранжерее графов N, «почтенный старик с полным бритым лицом». «Веровать в Бога нетрудно. В него веровали и инквизиторы, и Бирон, и Аракчеев. Нет, вы в человека уверуйте!» («Рассказ старшего садовника», 1894).

Михаил Федорович, «мой товарищ, филолог, высокий, хорошо сложенный, лет 50, с густыми седыми волосами, с черными бровями и бритый». «Это добрый человек и прекрасный товарищ. Происходит он от старинной дворянской фамилии, довольно счастливой и талантливой, играющей заметную роль в истории нашей литературы и просвещения» («Скучная история», 1889).

Михайло, цирюльник. «Меня в домах Мишелем зовут, потому я дам завиваю» («В бане», 1885).

Михайлов, надворный советник, хозяин имения, «маленький человечек с бритым старческим лицом» («Чужая беда», 1886).

Миша, тайный советник, «толстый», гимназический товарищ «тонкого», прозванный в классе Геростратом «за то, что… казенную книжку папироской прожег» («Толстый и тонкий», 1883).

Мишенька, лакей во фраке и с бархатными усиками, «степенен, рассудителен и набожен, как старик», «Машенькин Мишенька». «Свою будущую супругу Мишенька рисовал в воображении не иначе, как в виде высокой, полной, солидной и благочестивой женщины… а Маша худа и тонка, стянута в корсет, и походка у нее мелкая, а главное, она была слишком соблазнительна и подчас сильно нравилась Мишеньке, но это, по его мнению, годилось не для брака, а лишь для дурного поведения» («Бабье царство», 1894).

Модест Алексеич, статский советник, муж Анны, 52 года. «…Среднего роста, довольно полный, пухлый, очень сытый, с длинными бакенами и без усов, и его бритый, круглый, резко очерченный подбородок походил на пятку» («Анна на шее», 1895).

Мозговой Дмитрий Степанович, «матрос из Добровольного флота» («Свадьба», 1889).

Моисей, парень лет 25-ти, «худой, рябоватый, с маленькими наглыми глазами». «Одна щека у него была больше другой, точно он отлежал ее» («Моя жизнь», 1896).

Мурашкин Алексей Алексеевич, друг Толкачова, дачника («Трагик поневоле», 1889).

Мурашкина, «большая полная дама с красным мясистым лицом и в очках, на вид весьма почтенная и одетая больше чем прилично». «…Напечатала разновременно три детских рассказа… разрешилась от бремени драмой» («Драма», 1887).

Муркин Афанасий Егорыч, фортепианный настройщик, «бритый человек с желтым лицом, табачным носом и с ватой в ушах… человек болезненный, ревматический… раненый» («Сапоги», 1885).

Мусатов Борис Иванович, «молодой человек, белокурый, с меланхолическим неподвижным лицом» («Отец», 1887).

Мусатов Иван Герасимыч, старик в маленьком картузике с пуговкой, разорившийся и опустившийся. «…Поганое пьяное рыло мое… Должно быть, великое горе иметь такого отца!» («Отец», 1887).

Мустафа, «маленький татарчонок лет двадцати, во фраке и в белых перчатках» («Пьяные», 1887).

Надежда Осиповна, «девица лет 27, с бледно-желтым лицом и с распущенными волосами». «Ее розовое ситцевое платье было сильно стянуто в подоле, и от этого шаги ее были очень мелки и часты. Она шуршала платьем, подергивала плечами в такт каждому своему шагу и покачивала головой так, как будто напевала мысленно что-то веселенькое» («Неприятность», 1888).

Надежда Петровна, Наденька. «Боже мой, что делается с Наденькой! Она вскрикивает, улыбается во все лицо и протягивает навстречу ветру руки, радостная, счастливая, такая красивая» («Шуточка», 1886).

Надежда Федоровна, гражданская жена Лаевского. «В своем дешевом платье из ситчика с голубыми глазками, в красных туфельках и в той же самой соломенной шляпе она казалась себе маленькой, простенькой, легкой и воздушной, как бабочка»; «Она поняла, что пересолила, вела себя слишком развязно, и, опечаленная, чувствуя себя тяжелой, толстой, грубой и пьяною, села в первый попавшийся пустой экипаж» («Дуэль», 1891).

Назарьев, коллежский регистратор, жених. «Франтит, на родителей смотрит свысока и ни одну барышню не пропустит, чтобы не сказать ей: «Как вы наивны! Вы бы читали литературу!» («Перед свадьбой», 1880).

Назарыч, «директор завода… лысый, остроглазый старовер» («Бабье царство», 1894).

Наполеонов Федор Яковлевич, гость («Свадьба с генералом», 1884).

Настасья Иванна, свояченица почтаря, «девка вся на винтах» («Драма на охоте», 1885).

Наталья Степановна, Кисочка, 25 лет, «миловидна, хорошо сложена… уже не барышня и принадлежит к разряду порядочных». «Одета она была по-домашнему, но модно и со вкусом». Жена грека, Популаки или Скарандопуло («Огни», 1888).

Нафанаил, Нафаня, гимназист, сын «тонкого» («Толстый и тонкий», 1883).

Невыразимов Иван Данилыч, мелкий чиновник. «Мне дальше титулярного не пойти, хоть тресни… Я необразованный… Для того чтобы украсть, тоже ведь надо образование иметь» («Мелюзга», 1885).

Нещапов, жених Веры. «…Был врачом, но года три назад взял на заводе пай и стал одним из хозяев и теперь не считал медицину своим главным делом… бледный, стройный брюнет в белом жилете… серьезный, без выражения, точно дурно написанный портрет» («В родном углу», 1897).

Никанор, повар у Алехина. «Как зарождается любовь… почему Пелагея… полюбила именно Никанора, этого мурло – тут у нас все зовут его мурлом» («О любви», 1898).

Никита, сторож больницы, отставной старый солдат с порыжелыми нашивками. «У него суровое испитое лицо, нависшие брови, придающие лицу выражение степной овчарки, и красный нос; он невысок ростом, на вид сухощав и жилист, но осанка у него внушительная и кулаки здоровенные» («Палата № 6», 1892).

Никитин Сергей Васильич, учитель словесности, 26 лет. «С тех пор как он приехал в этот город и поступил на службу, он стал ненавидеть свою моложавость. Гимназисты его не боялись, старики величали молодым человеком, женщины охотнее танцевали с ним, чем слушали его длинные рассуждения» («Учитель словесности» 1894).

Николай, «простой монах, иеродьякон, нигде не обучался и даже видимости наружной не имел, а писал! Чудо! Истинно чудо!.. Акафисты! Это не то что проповедь или история! Надо, чтоб в каждой строчечке была мягкость, ласковость и нежность, чтоб ни одного слова не было грубого, жесткого или несоответствующего. Так надо писать, чтоб молящийся сердцем радовался и плакал, а умом содрогался и в трепет приходил» («Святою ночью», 1886).

Николай Евграфыч, доктор, «сын деревенского попа, бурсак по воспитанию». «…Помнил, как у отца в деревне, бывало, со двора в дом нечаянно влетала птица и начинала неистово биться о стекла и опрокидывать вещи, так и эта женщина, из совершенно чуждой ему среды, влетела в его жизнь и произвела в ней настоящий разгром» («Супруга», 1895).

Николай Степаныч, заслуженный профессор, тайный советник и кавалер. «…Человек 62 лет, с лысой головой, с вставными зубами и с неизлечимым tic’oм» («Скучная история», 1889).

Нилов, помещик, «плотный, крепкий мужчина, славящийся на всю губернию своей необыкновенной физической силой» («Волк», 1886).

Нилов Федор Пантелеич, сапожник. «…Не теряя времени, стал жаловаться на свою судьбу. Он начал с того, что с самого детства он завидовал богатым. Ему всегда было обидно, что не все люди одинаково живут в больших домах и ездят на хороших лошадях. Почему, спрашивается, он беден?» («Сапожник и нечистая сила», 1888).

Нюнин Андрей Андреевич, агент страхового общества («Свадьба», 1889).

Нюнин Андрей Ильич, Андрюша, молодой человек, племянник Ревунова-Караулова, служащий в страховом обществе «Дрянь» («Свадьба с генералом», 1884).

Нюхин Иван Иванович, «муж своей жены, содержательницы музыкальной школы и женского пансиона» («О вреде табака», 1902).

Обтемпераментский Михей Егорыч, отставной капитан 2-го ранга («Петров день», 1881).

Овсов Яков Васильич, бывший акцизный чиновник, «теперь только зубами и кормится» («Лошадиная фамилия», 1885).

Огнев Иван Алексеевич, статистик, «под 30». «…Шел и думал о том, как часто приходится в жизни встречаться с хорошими людьми и как жаль, что от этих встреч не остается ничего больше, кроме воспоминаний. Бывает так, что на горизонте мелькнут журавли, слабый ветер донесет их жалобно-восторженный крик, а через минуту, с какой жадностью ни вглядывайся в синюю даль, не увидишь ни точки, не услышишь ни звука – точно так люди с их лицами и речами мелькают в жизни и утопают в нашем прошлом, не оставляя ничего больше, кроме ничтожных следов памяти… «В жизни нет ничего дороже людей! – думал растроганный Огнев, шагая по аллее к калитке. – Ничего!» («Верочка», 1887).

Окуркин, чиновник. «Прежде, матушка, когда либерализмы этой не было, визиты не считались за предрассудок» («Праздничная повинность», 1885).

Оленька, Ольга Семеновна, «дочь отставного коллежского асессора», «душечка», «тихая, добродушная, жалостливая барышня с кротким, мягким взглядом, очень здоровая», жена антрепренера, потом – управляющего лесным складом, затем сошлась с ветеринаром и привязалась к его сыну» («Душечка», 1899).

Оля, монашенка. «…Тотчас же узнала ее, удивленно подняла брови, и ее бледное, недавно умытое, чистое лицо и даже, как показалось, ее белый платочек, который виден был из-под косынки, просиял от радости… Была хохотушка, отчаянная кокетка, любила только балы да кавалеров» («Володя большой и Володя маленький», 1893).

Оптимов, ходатай по делам, «он же и старинный корреспондент «Сына Отечества» («Брожение умов», 1884).

Орлов Георгий Иваныч, сын известного государственного человека, камер-юнкер, чиновник, начальник отделения. «Наружность у Орлова была петербургская: узкие плечи, длинная талия, глаза неопределенного цвета и скудная, тускло окрашенная растительность на бороде и усах. Лицо у него было холеное, потертое и неприятное» («Рассказ неизвестного человека», 1893).

Орлов Иван, «старик лет шестидесяти, в длинной до земли шубе и в бобровой шапке». «…Лицо у него было грустное, задумчивое, с выражением той покорности, какую мне приходилось видеть только на лицах у людей старых и религиозных» («Рассказ неизвестного человека», 1893).

Орловский Иван Иванович, помещик. «Ну, ты, положим, идейный человек… покорнейше тебя благодарим за это, кланяемся тебе низко (кланяется), но зачем же стулья ломать?.. Идея-то идеей, но надо, брат, иметь еще и эту штуку… (Показывает на сердце.) Без этой штуки, душа моя, всем твоим лесам и торфам цена грош медный…» («Леший», 1889).

Орловский Федор Иванович. «Федюша милый, сын мой!.. Душа моя, борода ты моя великолепная… Господа, ведь красавец? Поглядите: красавец?» («Леший», 1889).

Отлукавин, дьячок. «Маленький лоб его собрался в морщины, на носу играют пятна всех цветов, начиная с розового и кончая темно-синим… между вытянутыми жирными пальцами огрызенное гусиное перо» («Канитель», 1885).

Оттепелев Ваня, гимназист с розовыми торчащими ушами. «…Перецеловал все иконы. В животе у него перекатывало, под сердцем веяло холодом, само сердце стучало и замирало от страха перед неизвестностью» («Случай с классиком», 1883).

Очумелов, полицейский надзиратель, «в новой шинели и с узелком в руке» («Хамелеон», 1884).

Павел Васильич, писатель. «…Любил только свои статьи, чужие же, которые ему предстояло прочесть или прослушать, производили на него всегда впечатление пушечного жерла, направленного ему прямо в физиономию» («Драма», 1887).

Павлуша, Пава, лакей у Туркиных (в начале рассказа – мальчик лет 14-ти). «Умри, несчастная!» («Ионыч», 1898).

Падекуа, француз. «…Сидя рядом на диване, спеша и перебивая друг друга, рассказывали гостям случаи погребения заживо и высказывали свое мнение о спиритизме» («Клевета», 1883).

Панауров Григорий Николаич, чиновник губернского правления, действительный статский советник. «…Был я мировым судьей, непременным членом, председателем мирового съезда». Муж Нины Федоровны, сестры Лаптевых; 50 лет («Три года», 1895).

Панаурова Нина Федоровна, сестра Лаптева. «…Была еще крепка на вид и производила впечатление хорошо сложенной, сильной женщины, но резкая бледность делала ее похожей на мертвую, особенно когда она, как теперь, лежала на спине, с закрытыми глазами… а ведь какая она была здоровая, полная, краснощекая!.. Ее все здесь так и звали московкой. Как хохотала! Она на праздниках наряжалась простою бабой, и это очень шло к ней» («Три года», 1895).

Панихидин Иван Петрович, живший «в Москве у Успения нa Могильцах, в доме чиновника Трунова» («Страшная ночь», I884).

Паразит, «маленький, кругленький, заплывший жиром старик, совсем лысый и облезлый». «…Состояние нажил тем, что свиньей хрюкал» («Пьяные», 1887).

Паша, хористка. «…Ей стало стыдно своих пухлых, красных щек, рябин на носу и челки на лбу, которая никак не зачесывалась наверх. И ей казалось, что если бы она была худенькая, не напудренная и без челки, то можно было бы скрыть, что она непорядочная, и было бы не так страшно и стыдно стоять перед незнакомой таинственной дамой» («Хористка», 1886).

Паша, или Спиридоновна. «…Маленькая худенькая женщина лет пятидесяти, в черном платье и белом платочке, остроглазая, остроносая, с острым подбородком; глаза у нее были хитрые, ехидные, и глядела она с таким выражением, как будто всех насквозь видела. Губы у нее были сердечком. За ехидство и ненавистничество в купеческих домах ее прозвали Жужелицей» («Бабье царство», 1894).

Полинька, Пелагея Сергеевна, «дочь Марьи Андреевны, содержательницы модной мастерской, маленькая худощавая блондинка» («Полинька», 1887).

Пелагея, «красивая Пелагея», горничная у Алехина, полюбившая повара Никанора, «этого мурло» («Крыжовник», 1898; «О любви», 1898).

Пеплова Наташенька.

«– Ну да! Будто я не знаю вашего почерка! – хохотала девица, манерно взвизгивая и то и дело поглядывая на себя в зеркало» («Неудача», 1885).

Пересолин Андрей Степанович, действительный статский советник, «туз». «Ехал он и размышлял о той пользе, какую приносили бы театры, если бы в них давались пьесы нравственного содержания» («Винт», 1884).

Песоцкий Егор Семеныч, известный в России садовод. «…Был высокого роста, широк в плечах, с большим животом и страдал одышкой, но всегда ходил так быстро, что за ним трудно было поспеть. Вид он имел крайне озабоченный, все куда-то торопился, и с таким выражением, как будто опоздай он хоть на минуту, то все погибло!» («Черный монах», 1894).

Песоцкая Татьяна Егоровна, жена Коврина. «…В конце концов обратилась в ходячие живые мощи… в которой, как кажется, все уже умерло, кроме больших, пристально вглядывающихся, умных глаз» («Черный монах», 1894).

Петр, камердинер Гундасова. «Вид этого Петра, одетого гораздо богаче, чем я… поверг меня в крайнее изумление, не оставляющее меня, говоря по правде, и до сего дня: неужели такие солидные, почтенные люди, с умными и строгими лицами, могут быть лакеями? И ради чего?» («Тайный советник», 1886).

Петр, преосвященный, викарный архиерей. «Отец его был дьякон, дед – священник, прадед – дьякон, и весь род его, быть может, со времен принятия на Руси христианства, принадлежал к духовенству, и любовь его к церковным службам, духовенству, к звону колоколов была у него врожденной… в церкви он, особенно когда сам участвовал в служении, чувствовал себя деятельным, бодрым, счастливым» («Архиерей», 1902).

Петр Демьяныч, «очень похожий на несвежего копченого сига, в которого воткнута палка», преподаватель латыни в гимназии, коллежский советник («Кто виноват?», 1886).

Петр Дмитрич, судейский чиновник. «На председательском кресле, в мундире и с цепью на груди, он совершенно менялся. Величественные жесты, громовый голос, «что-с?», «н-да-с», небрежный тон… Все обыкновенное человеческое, что привыкла видеть в нем Ольга Михайловна дома, исчезало в величии, и на кресле сидел не Петр Дмитрич, а какой-то другой человек, которого все звали господином председателем» («Именины», 1888).

Петр Леонтьич, учитель чистописания и рисования, отец Анны. «…Отец в цилиндре, в учительском фраке, уже пьяный и уже очень бледный, все тянулся к окну со своим бокалом» («Анна на шее», 1895).

Петр Сергеич, исполняющий должность судебного следователя (в черновике – Михайлов). «И в городе Петр Сергеич иногда говорил о любви, но выходило совсем не то, что в деревне. В городе мы сильнее чувствовали стену, которая была между нами: я знатна и богата, а он беден, он не дворянин даже, сын дьякона» («Рассказ госпожи NN», 1887).

Петров Григорий, токарь, «самый непутевый мужик во всей галчинской волости» («Горе», 1885).

Петров Родион, кузнец. «Придя домой, Родион помолился, разулся и сел на лавку рядом с женой. Он и Степанида, когда были дома, всегда сидели рядом, и по улице всегда ходили рядом, ели, пили и спали всегда вместе, и чем старше становились, тем сильнее любили друг друга» («Новая дача», 1899).

Печонкина Марфа Петровна, «Печончиха», генеральша, «десять лет уже практикующая на поприще гомеопатии» («Симулянты», 1885).

Пименов Осип Ильич, рабочий. «…Лицо у него было смуглое от копоти, и одна щека около носа запачкана сажей. Руки совсем черные, и блуза без пояса лоснилась от масляной грязи. Это был мужчина лет тридцати, среднего роста, черноволосый, плечистый и, по-видимому, очень сильный. Анна Акимовна с первого же взгляда определила в нем старшего, получающего не меньше 35 рублей в месяц, строгого, крикливого, бьющего рабочих по зубам… Покойный отец, Аким Иваныч, был братом хозяина, а все-таки боялся старших, вроде этого жильца, и заискивал у них» («Бабье царство», 1894).

Пискарев Аристарх Иваныч, полковник. «…Надел фуражку и отправился в правление дороги, где служил новоиспеченный вдовец» («Дипломат», 1885).

Писулин Иван, чиновник («Винт», 1884).

Платонов Михаил Васильевич, сельский учитель, коллежский регистратор, 27 лет. «…Герой лучшего, еще, к сожалению, не написанного современного романа»; «оригинальнейший негодяй»; «малый развитой и слишком нескучный»; «Я колокол, и вы колокол с тою только разницею, что я сам в себя звоню, а в вас звонят другие» («Безотцовщина», 1877–1881).

Платонова Александра Ивановна, Саша, жена Платонова, дочь отставного полковника Трилецкого. «За что я тебя люблю? Какой же ты сегодня чудак, Миша! Как же мне не любить тебя, если ты мне муж?» («Безотцовщина», 1877–1881).

Племянников Семен, отставной коллежский асессор, отец Душечки. «Раньше она любила своего папашу, который сидел теперь больной, в темной комнате, в кресле, и тяжело дышал» («Душечка», 1898).

Победимский Егор Алексеевич, домашний учитель. «…Молодой человек лет двадцати, угреватый, лохматый, с маленьким лбом и с необычайно длинным носом… По нашим понятиям, во всей губернии не было человека умнее, образованнее и галантнее. Кончил он шесть классов гимназии, потом поступил в ветеринарный институт, откуда был исключен, не проучившись и полугода. Причину исключения он тщательно скрывал, что давало возможность… видеть в моем воспитателе человека пострадавшего и до некоторой степени таинственного… никогда ничего не читал и ничем не занимался» («Тайный советник», 1886).

Победов, дьякон, «недавно выпущенный из семинарии молодой человек лет 22, худощавый, длинноволосый, без бороды» («Дуэль», 1891).

Погостов. «…Только кончивший врач… бывший со мною в ту ночь на спиритическом сеансе. Я поспешил к нему… Тогда он еще не был женат на богатой купчихе и жил на пятом этаже дома статского советника Кладбищенского» («Страшная ночь», 1884).

Подзатылкин, чиновник, отец невесты. «За что тебя будет любить муж твой? За характер? За доброту? За эмблему чувств? Нет-c! Он будет любить приданое твое… Мать, душенька, слушай, но с осторожностью. Женщина она добрая, но двулично-вольнодумствующая, легкомысленная, жеманственная» («Перед свадьбой», 1880).

Подзатылкина, мамаша. «А мне, мать моя, твой не нравится. Уж больно занослив и горделив. Ты его осади. Что-о-о-о? И не думай!.. Через месяц же драться будете; и он таковский, и ты таковская. Замужество только девицам одним нравится, а в нем ничего нет хорошего» («Перед свадьбой», 1880).

Подзатылкина, девица. «…Замечательна только тем, что ничем не замечательна… нос папашин, подбородок мамашин, глаза кошачьи, бюстик посредственный» («Перед свадьбой», 1880).

Подлигайлов, жандармский поручик («Либеральный душка», 1884).

Полознев Мисаил Алексеич, «маленькая польза», сын архитектора. «Твой прадед Полознев, генерал, сражался при Бородине, дед твой был поэт, оратор и предводитель дворянства, дядя – педагог, наконец, я, твой отец, – архитектор! Все Полозневы хранили святой огонь для того, чтобы ты погасил его!..»; «Я служил по различным ведомствам, но все эти девять должностей были похожи одна на другую, как капли воды: я должен был сидеть, писать, выслушивать глупые или грубые замечания и ждать, когда меня уволят» («Моя жизнь», 1896).

Полознев Алексей, городской архитектор, отец Мисаила и Клеопатры. «…Лицом… походил на старого католического органиста… С течением времени в городе к бездарности отца пригляделись, она укоренилась и стала нашим стилем» («Моя жизнь», 1896).

Полознева Клеопатра Алексеевна, сестра Мисаила. «В профиль она была некрасива… но у нее были прекрасные темные глаза, бледный, очень нежный цвет лица и трогательное выражение доброты и печали… Мы оба, я и она, уродились в нашу мать, широкие в плечах, сильные, выносливые, но бледность у нее была болезненная, она часто кашляла… В ее теперешней веселости было что-то детское, наивное, точно та радость, которую во время нашего детства пригнетали и заглушали суровым воспитанием, вдруг проснулась теперь и вырвалась на свободу» («Моя жизнь», 1896).

Полуградов, товарищ прокурора. «Представьте себе высокого и тощего человека лет тридцати, гладко выбритого, завитого, как барашек, и щегольски одетого; черты лица его тонки, но до того сухи и малосодержательны, что по ним нетрудно угадать пустоту и хлыщеватость изображаемого индивида; голосок тихий, слащавый и до приторности вежливый» («Драма на охоте», 1885).

Поля, горничная у Орлова, «хорошо упитанная, избалованная тварь» («Рассказ неизвестного человека», 1893).

Полянский, штабс-капитан. «…Стал уверять Варю, что Пушкин и в самом доле психолог, и в доказательство привел два стиха из Лермонтова» («Учитель словесности», 1894).

Понимаев Алексей, губернский секретарь. «…Был недоволен. В новогодний полдень он стоял на одной из столичных улиц и протестовал. Обняв правой рукой фонарный столб, а левой отмахиваясь неизвестно от чего, он бормотал вещи непростительные и предусмотренные…» («Либерал», 1884).

Попов Лев Иванович, чиновник, «человек нервный, несчастный на службе и в семейной жизни» («Житейские невзгоды», 1887).

Попова Елена Ивановна, «вдовушка с ямочками на щеках, помещица». «С каким наслаждением я влеплю пулю в ваш медный лоб! Черт вас возьми!» («Медведь», 1888).

Попова Софья Саввишна, жена чиновника, «приехавшая к мужу из Мценска просить отдельного вида на жительство» («Житейские невзгоды», 1887).

Порфирий, коллежский асессор, «тонкий».

«– Тебя дразнили Геростратом… а меня Эфиальтом за то, что я ябедничать любил. Хо-хо… Детьми были! Не бойся, Нафаня! Подойди к нему поближе… А это моя жена, урожденная Ванценбах… лютеранка… уроки музыки дает, я портсигары приватно из дерева делаю. Отличные портсигары! По рублю за штуку продаю… – Тонкий пожал три пальца, поклонился всем туловищем и захихикал, как китаец: «хи-хи-хи» («Толстый и тонкий», 1883).

Посудин Петр Павлович, губернатор. «На обывательской тройке, проселочными путями, соблюдая строжайшее инкогнито, спешил… в уездный городишко N, куда вызывало его полученное им анонимное письмо» («Шило в мешке», 1885).

Потапов Иона, извозчик. «Весь бел, как привидение. Он согнулся, насколько только возможно согнуться живому телу, сидит на козлах и не шевельнется. Упади на него целый сугроб, то и тогда бы, кажется, он не нашел нужным стряхивать с себя снег» («Тоска», 1886).

Потычкин Никодим Егорыч, чиновник. «…Гол, как и всякий голый человек, но на его лысой голове была фуражка» («В бане», 1885).

Початкин Иван Васильич, старший приказчик у Лаптевых, «высокий мужчина лет 50, с темною бородой, в очках и с карандашом за ухом». «Свою речь он любил затемнять книжными словами, которые он понимал по-своему, да и многие обыкновенные слова часто употреблял он не в том значении, какое они имеют. Например, слово «кроме»… Теперь, поздравляя Лаптева, он выразился так: «С вашей стороны заслуга храбрости, так как женское сердце есть Шамиль» («Три года», 1895).

Почечуев Прокл Львович, антрепренер («Средство от запоя», 1885).

Прасковья, мать Липы, поденщица. «Когда-то, еще в молодости, один купец, у которого она мыла полы, рассердившись, затопал на нее ногами, она сильно испугалась, обомлела, и на всю жизнь у нее в душе остался страх. А от страха всегда дрожали руки и ноги, дрожали щеки» («В овраге», 1900).

Прачкин Ваня, сын станового пристава. «Вот бегает дворовый мальчик… в салазки Жучку посадив» («Не в духе», 1884).

Прачкин Семен Ильич, становой пристав. «…Ходил по своей комнате из угла в угол и старался заглушить в себе неприятное чувство. Вчера он заезжал по делу к воинскому начальнику, сел нечаянно играть в карты и проиграл восемь рублей»; «А у родителей нет того в уме, чтоб мальчишку за дело усадить. Чем собаку-то возить, лучше бы дрова колол или Священное Писание читал… И собак тоже развели…» («Не в духе», 1884).

Приклонская, старая княгиня. «Дела становились все хуже и хуже, денег становилось все меньше и меньше. Княгиня заложила и перезаложила все свои драгоценности… Днем княгиня крепилась, ночью же давала полную свободу слезам и плакала всю ночь» («Цветы запоздалые», 1882).

Приклонская, «княжна Маруся… девушка лет двадцати, хорошенькая, как героиня английского романа, с чудными кудрями льняного цвета, с большими умными глазами цвета южного неба» («Цветы запоздалые», 1882).

Приклонский Егорушка, Жорж, молодой князь, отставной гусар. «…Был глуп, но не настолько, чтобы не сознавать, что дом Приклонских действительно погибает, и отчасти по его милости» («Цветы запоздалые», 1882).

Пришибеев, «сморщенный унтер с колючим лицом», отставной каптенармус, пожарный, швейцар в мужской классической гимназии, «ребятам уши дерет, за бабами подглядывает, чтобы чего не вышло, словно свекор какой… Намеднись по избам ходил, приказывал, чтоб песней не пели и чтоб огней не жгли. Закона, говорит, такого нет, чтоб песни петь» («Унтер Пришибеев», 1885).

Пробкин, чиновник. «Чтоб мне князем или графом сделаться, нужно весь свет покорить, Шипку взять, в министрах побывать, а какая-нибудь, прости Господи, Варенька или Катенька, молоко на губах не обсохло, покрутит перед графом шлейфом, пощурит глазки – вот и ваше сиятельство…» («Женское счастье», 1885).

Прозоров Андрей Сергеевич, член земской управы. «О, где оно, куда ушло мое прошлое, когда я был молод, весел, умен, когда я мечтал и мыслил изящно, когда настоящее и будущее мое озарялось надеждой? Отчего мы, едва начавши жить, становимся скучны, серы, неинтересны, ленивы, равнодушны, бесполезны, несчастны… Город наш существует уже двести лет, в нем сто тысяч жителей и ни одного, который не был бы похож на других, ни одного подвижника ни в прошлом, ни в настоящем, ни одного ученого, ни одного художника, ни мало-мальски заметного человека, который возбуждал бы зависть… страстное желание подражать ему… Только едят, пьют, спят, потом умирают… родятся другие и тоже едят, пьют» («Три сестры», 1901).

Прозорова Ирина Сергеевна, сестра Андрея, невеста Тузенбаха. «Я не любила ни разу в жизни. О, как я мечтала о любви, мечтала дни и ночи, но душа моя, как дорогой рояль, который заперт и ключ потерян» («Три сестры», 1901).

Прозорова Мария Сергеевна, по мужу Кулыгина. «Люблю – такая, значит, судьба моя. Значит, доля моя такая… Когда читаешь роман какой-нибудь, то кажется, что все это старо, и все так понятно, а как сама полюбишь, то и видно тебе, что никто ничего не знает и каждый должен решать сам за себя… Милые мои, сестры мои… Призналась вам, теперь буду молчать… Буду теперь, как гоголевский сумасшедший… молчание… молчание…» («Три сестры», 1901).

Прозорова Наталья Ивановна, невеста, потом жена Андрея. «Жена есть жена. Она честная, порядочная, ну, добрая, но в ней есть при всем том нечто принижающее ее до мелкого, слепого, этакого шершавого животного. Во всяком случае, она не человек» («Три сестры», 1901).

Прозорова Ольга Сергеевна, старшая сестра, начальница гимназии. «Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живет теперь… Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем… Если бы знать, если бы знать!» («Три сестры», 1901).

Прохожий. «Чувствительно вам благодарен. (Кашлянув.) Погода превосходная… (Декламирует.) Брат мой, страдающий брат… Выдь на Волгу, чей стон… (Варе.) Мадемуазель, позвольте голодному россиянину копеек тридцать…» («Вишневый сад», 1904).

Прохоровна, старушонка-сваха. «Голова старухи похожа на маленькую переспелую дыню, хвостиком вверх» («Цветы запоздалые», 1882).

Пустовалов Василий Андреич, управляющий лесным складом купца Бабакаева, второй муж Душечки. «Он был в соломенной шляпе и в белом жилете с золотой цепочкой и походил больше на помещика, чем на торговца» («Душечка», 1899).

Путохин. «…Служил писцом у нотариуса и получал 35 рублей в месяц. Это был человек трезвый, религиозный, серьезный» («Старый дом», 1887).

Путохин Вася, старший сын писца, учится в городском училище. «Оттого, что нельзя плакать и возмущаться вслух, Вася мычит, ломает руки и дрыгает ногами или, укусив себе рукав, долго треплет его, как собака зайца. Глаза его безумны, и лицо искривлено отчаянием. Глядя на него, бабушка вдруг срывает со своей головы платок и начинает тоже выделывать руками и ногами разные штуки, молча, уставившись в одну точку. И в это время, я думаю, в головах мальчика и старухи сидит ясная уверенность, что их жизнь погибла, что надежды нет» («Старый дом», 1887).

Путохины, дети писца. «…Детишки, причесанные, веселые и глубоко убежденные в том, что на этом свете все обстоит благополучно и так будет до конца, стоит только по утрам и ложась спать молиться Богу» («Старый дом», 1887).

Пушков. «…Вот уже 35 лет состою профессором одного из русских университетов, член академии наук-с, неоднократно печатался» («Пассажир 1-го класса», 1886).

Пятеркин, помощник присяжного поверенного. «…Возвращался на простой крестьянской телеге из уездного городишка N, куда ездил защищать лавочника, обвинявшегося в поджоге… Ему казалось, что истекший день, день его долгожданного и многообещавшего дебюта, искалечил на веки вечные его карьеру, веру в людей, мировоззрение» («Первый дебют», 1886).

Пятигоров Егор Нилыч. «Дверь отворилась, и в читальню вошел широкий приземистый мужчина, одетый в кучерской костюм и шляпу с павлиньими перьями, в маске. За ним следовали две дамы в масках и лакей с подносом» («Маска», 1884).

Раббек фон, «Фонтрябкин», генерал-лейтенант, «благообразный старик лет шестидесяти, одетый в штатское платье… здешний помещик» («Поцелуй», 1887).

Раббек фон, «высокая и стройная старуха с длинным чернобровым лицом, похожая на императрицу Евгению» («Поцелуй», 1887).

Рагин Андрей Ефимович, доктор. «Наружность у него тяжелая, грубая, мужицкая; своим лицом, бородой, плоскими волосами и крепким, неуклюжим сложением напоминает он трактирщика на большой дороге, разъевшегося, невоздержного и крутого. Лицо суровое, покрыто синими жилками, глаза маленькие, нос красный. При высоком росте и широких плечах у него громадные руки и ноги; кажется, хватит кулаком – дух вон. Но поступь у него тихая и походка осторожная, вкрадчивая; при встрече в узком коридоре он всегда первый останавливается, чтобы дать дорогу, и не басом, как ждешь, а тонким, мягким тенорком говорит: «Виноват!» («Палата № 6», 1892).

Размахайкин, кларнетист. «Вероятно, что-нибудь случилось со Смычковым… Или он напился, или же его ограбили… Во всяком случае, оставлять здесь контрабас не годится. Возьмем его с собой» («Роман с контрабасом», 1886).

Раневская Аня, 17 лет, дочь Раневской от первого мужа. «Моя комната, мои окна, как будто я не уезжала. Я дома! Завтра утром встану, побегу в сад… Ты, мама, вернешься скоро, скоро, не правда ли? Я подготовлюсь, выдержу экзамен в гимназии и потом буду работать, тебе помогать. Мы, мама, будем читать разные книги… Не правда ли?.. Мы будем читать в осенние вечера, прочтем много книг, и перед нами откроется новый, чудесный мир» («Вишневый сад», 1904).

Раневская Любовь Андреевна, помещица. «О, мое детство, чистота моя! В этой детской я спала, глядела отсюда на сад, счастье просыпалось вместе со мною каждое утро, и тогда он был точно таким, ничто не изменилось. Весь, весь белый! О, сад мой! После ненастной осени и холодной зимы опять ты молод, полон счастья, ангелы небесные не покинули тебя… Если бы снять с груди и с плеч моих тяжелый камень, если бы я могла забыть мое прошлое!» («Вишневый сад», 1904).

Рассудина Полина Николаевна, подруга Лаптева и Ярцева, учительница музыки. «…Худа и некрасива, с длинным носом… замужем за педагогом, но давно уже не жила с мужем» («Три года», 1895).

Рахат-Хелам, «громадный азиат с длинным бекасиным носом, с глазами навыкате и в феске» («Лев и солнце», 1887).

Рашевич Павел Ильич, помещик. «Он был одет в очень короткий поношенный пиджак и узкие брюки; быстрота движений, молодцеватость и этот кургузый пиджак как-то не шли к нему, и казалось, что его большая длинноволосая голова, напоминавшая архиерея или маститого поэта, была приставлена к туловищу высокого худощавого и манерного юноши. Когда он широко расставлял ноги, то длинная тень его походила на ножницы» («В усадьбе», 1894).

Ревунов-Караулов Федор Яковлевич, капитан 2-го ранга в отставке («Свадьба», 1889).

Ревунов-Караулов Филипп Ермилыч, отставной контр-адмирал, «маленький, старенький и заржавленный» («Свадьба с генералом», 1884).

Рис Михаил Иваныч, молодой человек лет 22—23-х. «Пью здоровье моей дорогой возлюбленной, тысячу раз целую маленькую ножку» («Супруга», 1895).

Родэ Владимир Карлович, подпоручик. «Прощайте, надо уходить, а то я заплачу…» («Три сестры», 1901).

Романсов Алексей Иваныч, коллежский секретарь.

«– Человек, – философствовал он, обходя помойную яму и балансируя, – есть прах, мираж, пепел… Павел Николаич губернатор, но и он пепел. Видимое величие его – мечта, дым…» («Разговор человека с собакой», 1885).

Ротшильд, «рыжий тощий жид с целою сетью красных и синих жилок на лице, носивший фамилию известного богача» («Скрипка Ротшильда», 1894).

Ротштейн Сусанна Моисеевна. «Просторный шлафрок скрывал ее рост и формы, но по белой красивой руке, по голосу… ей можно было дать не больше 25–28 лет… Лицо ее вдруг исказилось странным и непонятным образом. Глаза, не мигая, уставились на поручика, губы открылись и обнаружили стиснутые зубы. На всем лице, на шее и даже на груди задрожало злое, кошачье выражение» («Тина», 1886).

Рублев Петр, Петя, «здоровила, верзила, с пожарную каланчу ростом» («Тапер», 1885).

Рыжие панталоны, дачник, статский советник.

«– Да-с… Трое деток, – вздыхают рыжие панталоны» («Лишние люди», 1886).

Рыжицкий Ипполит Ипполитыч, учитель географии и истории. «…Еще не старый человек, с рыжею бородкой, курносый, с лицом грубоватым и неинтеллигентным, как у мастерового, но добродушным… или молчал, или же говорил только о том, что всем давно уже известно» («Учитель словесности», 1894).

Рябов Игнат, «здоровенный плечистый мужик, никогда ничего не делающий и вечно молчащий».

«– Ты таперича рассуди в своей голове, если в тебе есть ум, – говорит ему Слюнка, моргая щекой. – Вещь лежит у тебя без всякого действия, и нет тебе никакой пользы, а нам она надобна. Охотник без ружья все равно что пономарь без голоса. Это понимать надо в уме, а ты вот, вижу, не понимаешь, стало быть, в тебе настоящего ума-то и нету… Отдай!» («Рано!», 1887).

Рябович, штабс-капитан, «маленький сутуловатый офицер, в очках и с бакенами, как у рыси» («Поцелуй», 1887).

Рябовский, художник, жанрист, анималист и пейзажист, «очень красивый молодой человек лет 25» («Попрыгунья», 1892).

Салимович Владимир Михайлыч, Володя маленький. «Несмотря на любовные приключения, часто очень сложные и беспокойные, Володя учился прекрасно; он кончил курс в университете… и теперь избрал своею специальностью иностранную литературу и, как говорят, пишет диссертацию. Живет он в казармах, у своего отца, военного доктора, и не имеет собственных денег, хотя ему уже тридцать лет» («Володя большой и Володя маленький», 1893).

Самойленко Александр Давидыч, военный доктор. «…С большой стриженой головой, без шеи, красный, носатый, с мохнатыми черными бровями и с седыми бакенами, толстый, обрюзглый, да еще вдобавок с хриплым армейским басом»; «Несмотря на свою неуклюжесть и грубоватый тон, это был человек смирный, безгранично добрый, благодушный и обязательный» («Дуэль», 1891).

Самородов. «Мы его все Мухтаром зовем, так как он вроде армяшки – весь черный… человек специальный. Личный почетный гражданин и может разговаривать» («В овраге», 1900).

Светловидов Василий Васильич, «комик, старик 68 лет» («Лебединая песня (Калхас)», 1887).

Свистков, чиновник, губернский секретарь. «Чин этот себе ты, можно сказать, кровью и потом добыл; а твоя Марья Фомишна? За что она губернская секретарша? Из поповен и прямо в чиновницы. Хороша чиновница! Дай ты ей наше дело, так она тебе и впишет входящую в исходящие» («Женское счастье», 1885).

Семен Вавилыч, брандмейстер. «Я должен вам иметь в виду…»; «Самое важное в жизни человеческой – это каланча» («Господа обыватели», 1884).

Семен Пантелеич, служащий на фабрике купца Подщекина, «в механиках по технической части, жалованья… три тысячи», почетный гражданин. «…Развалясь, сидел на кресле красивый черноглазый брюнет. Положив ногу на ногу и играя цепочкой, брюнет щурил глаза и с достоинством поглядывал на гостей. На его губах играла презрительная улыбка» («Гордый человек», 1884).

Семи-Булатов Василий, отставной урядник из дворян («Письмо к ученому соседу», 1880).

Семипалатов Иван Петрович, начальник присутствия. «…От восторга не мог выговорить ни одного слова и улыбнулся так широко и слащаво, что антрепренер, глядя на него, почувствовал во рту сладость» («Чтение», 1884).

Сергей Иваныч, «русский захудалый князек… высокий стройный брюнет, еще не старый, но уже достаточно помятый жизнью, с длинными полицеймейстерскими усами, с черными глазами навыкате и с замашками отставного военного» («Пустой случай», 1886).

Сергей Никанорыч, буфетчик, свидетель убийства, осужденный в каторгу на десять лет. «На этом свете его ничто не интересовало, кроме буфетов, и умел он говорить только о кушаньях, сервировках, винах. Однажды, подавая чай молодой женщине, которая кормила грудью ребенка, и желая сказать ей что-нибудь приятное, он выразился так:

– Грудь матери – это буфет для младенца» («Убийство», 1895).

Сергей Сергеич, фельдшер, «маленький толстый человек… похожий больше на сенатора, чем на фельдшера» («Палата № 6», 1892).

Серебряков Александр Владимирович, отставной профессор, отец Сони. «…Старый сухарь, ученая вобла… Подагра, ревматизм, мигрень, от ревности и зависти вспухла печенка… Живет эта вобла в имении своей первой жены, живет поневоле, потому что жить в городе ему не по карману. Вечно жалуется на свои несчастья, хотя, в сущности, сам необыкновенно счастлив… Сын простого дьячка, бурсак, добился ученых степеней и кафедры, стал его превосходительством, зятем сенатора… Человек ровно двадцать пять лет читает и пишет об искусстве, ровно ничего не понимая в искусстве» («Леший», 1889; «Дядя Ваня», 1897).

Серебрякова Елена Андреевна, жена профессора, 27 лет. «Вот как сказал сейчас Астров: все вы безрассудно губите леса, и скоро на земле ничего не останется. Точно так вы безрассудно губите человека, и скоро, благодаря вам, на земле не останется ни верности, ни чистоты, ни способности жертвовать собою… во всех вас сидит бес разрушения. Вам не жаль ни лесов, ни птиц, ни женщин, ни друг друга» («Леший», 1889; «Дядя Ваня», 1897).

Серебрякова Софья Александровна, Соня, дочь профессора от первого брака, племянница Войницкого (дяди Вани). «Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах, мы увидим, как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир…» («Леший», 1889; «Дядя Ваня», 1897).

Сигаев, актер-комик.

«– Ты что же это, Шут Иванович, на репетицию не приходил? – набросился на него комик, пересиливая одышку и наполняя номер запахом винного перегара» («Актерская гибель», 1886).

Силин Дмитрий Петрович, помещик. «…Кончил курс в университете и служил в Петербурге, но в 30 лет бросил службу и занялся сельским хозяйством»; «Когда он, загорелый, серый от пыли, замученный работой, встречал меня около ворот или у подъезда и потом за ужином боролся с дремотой и жена уводила его спать, как ребенка, или когда он, осилив дремоту, начинал своим мягким, душевным, точно умоляющим голосом излагать свои хорошие мысли, то я видел в нем не хозяина и не агронома, а только замученного человека…» («Страх», 1892).

Симеонов-Пищик Борис Борисович, помещик. «Не теряю никогда надежды. Вот, думаю, уж все пропало, погиб, ан глядь, – железная дорога по моей земле прошла, и… мне заплатили. А там, гляди, еще что-нибудь случится не сегодня завтра… Двести тысяч выиграет Дашенька… у нее билет есть» («Вишневый сад», 1904).

Синие панталоны, «пухленький обыватель в расстегнутой жилетке, в широких синих панталонах и с отвислыми щечками». «Синие панталоны, кряхтя, поднимаются и, переваливаясь с боку на бок как утка, идут через улицу» («Обыватели», 1887).

Сисой, иеромонах. «…Стар, тощ, сгорблен, всегда недоволен чем-нибудь, и глаза… сердитые, выпуклые, как у рака» («Архиерей», 1902).

Скворцов Николай Ефимыч, лесничий. «Это был высокий, жилистый человек в ситцевом халате и порванных туфлях, с достаточно оригинальным лицом. Лицо его, исписанное синими жилочками, было украшено фельдфебельскими усами и бачками и в общем напоминало птичью физиономию… Такие лица называют, кажется, «кувшинными рылами». Маленькая головка этого субъекта сидела на длинной, худощавой шейке с большим кадыком и покачивалась, как скворечня на ветру» («Драма на охоте», 1885).

Скворцова Ольга Николаевна, Оленька, 19 лет. «Свежий, как воздух, румянец, часто дышащая, поднимающаяся грудь, кудри, разбросанные на лоб, на плечи, на правую руку… большие блестящие глаза… Поглядишь один раз на это маленькое пространство и увидишь больше, чем если бы глядел целые века на нескончаемый горизонт» («Драма на охоте», 1885).

Слюнка Филимон. «…Старик лет 60, бывший дворовый графов Завалиных, по профессии слесарь, служивший когда-то на гвоздильной фабрике, прогнанный за пьянство и лень и ныне живущий на иждивении своей жены-старухи, просящей милостыню. Он тощ, хил, с облезлой бороденкой, говорит с присвистом и после каждого слова моргает правой стороной лица и судорожно подергивает правым плечом» («Рано!», 1887).

Слюнкин, титулярный советник. «…От которого жена запирала водку, часто говаривал: «Самое ехидное насекомое в свете есть женский пол» («О женщинах», 1886).

Смирнин Саша, сын ветеринара, гимназист, «маленький не по летам (ему шел уже десятый год), полный, с ясными голубыми глазами и с ямочками на щеках». «Тетенька, это ваша кошка?.. Когда она у вас ощенится, то, пожалуйста, подарите нам… котеночка. Мама очень боится мышей» («Душечка», 1899).

Смирнов Григорий Степанович, нестарый помещик. «Стреляться, вот это и есть равноправность, эмансипация! Тут оба пола равны! Подстрелю ее из принципа! Но какова женщина? (Дразнит.) «Черт вас возьми… влеплю пулю в медный лоб…» Какова? Раскраснелась, глаза блестят… Вызов приняла! Честное слово, первый раз в жизни такую вижу» («Медведь», 1888).

Смирнов Яков, священник в Синькове, 28 лет. «В лице отца Якова было очень много «бабьего»: вздернутый нос, ярко-красные щеки и большие серо-голубые глаза с жидкими, едва заметными бровями. Длинные рыжие волосы, сухие и гладкие, спускались на плечи прямыми палками. Усы еще только начинали формироваться в настоящие мужские усы, а бородка принадлежала к тому сорту никуда не годных бород, который у семинаристов почему-то называется «скоктанием»… На нем была ряска цвета жидкого цикорного кофе с большими латками на обоих локтях» («Кошмар», 1886).

Смирновский Михаил Захарыч, «человек солидный, положительный, семейный, набожный и знающий себе цену» («Неприятность», 1888).

Смирняев, адвокат, «высокий худощавый блондин с сентиментальным лицом и длинными гладкими волосами» («Драма на охоте», 1885).

Смычков, музыкант, контрабасист, потерявший веру в человечество. «Что такое жизнь? – не раз задавал он себе вопрос – Для чего мы живем? Жизнь есть миф, мечта… чревовещание…» («Роман с контрабасом», 1886).

Соболь, земский доктор, «мосье Енот». «…Посмотрите вы на окружающую природу: высунь из воротника нос или ухо – откусит, останься в поле на один час – снегом засыплет. А деревня такая же, какая еще при Рюрике была, нисколько не изменилась, те же печенеги и половцы. Только и знаем, что горим, голодаем и на все лады с природой воюем… ведь это не жизнь, а пожар в театре! Тут кто падает или кричит от страха и мечется, тот первый враг порядка. Надо стоять прямо и глядеть в оба – и ни чичирк! Тут уж некогда нюни распускать и мелочами заниматься. Коли имеешь дело со стихией, то и выставляй против нее стихию, – будь тверд и неподатлив, как камень… Я сам баба, тряпка, кисляй кисляич и потому терпеть не могу кислоты. Нe люблю мелких чувств!» («Жена», 1892).

Соленый Василий Васильевич, штабс-капитан. «У меня характер Лермонтова. (Тихо.) Я даже немножко похож на Лермонтова… как говорят…» («Три сестры», 1901).

Соломон, брат Моисея Моисеича, хозяина постоялого двора, «невысокий молодой еврей, рыжий, с большим птичьим носом и с плетью среди жестких курчавых волос». «В его позе было что-то вызывающее, надменное и презрительное и в то же время в высшей степени жалкое и комическое…» Похож «не на шута, а на что-то такое, что иногда снится, вероятно, на нечистого духа» («Степь», 1888).

Сорин Петр Николаевич, брат Аркадиной. «Прослужил по судебному ведомству 28 лет», действительный статский советник, 62 года. «У меня и в молодости была такая наружность, будто я запоем пил, и все. Меня никогда не любили женщины… (Идет вправо и поет.) «Во Францию два гренадера…» Раз так же вот я запел, а один товарищ прокурора и говорит мне: «А у вас, ваше превосходительство, голос сильный… – Потом подумал и прибавил: – Но… противный…» («Чайка», 1896).

Спира, мальчик, несущий образ.

«– Спира, где ты? Спира!

– Цичас! – отвечает из передней детский голос» («Свадьба», 1887).

Спичкин Тимофей, купец. «Чуть ли не мерзавцами считает тех, у кого не болтается что-нибудь на шее или в петлице» («Орден», 1884).

Старцев Дмитрий Ионыч, земский врач. «Прошло еще несколько лет. Старцев еще больше пополнел, ожирел, тяжело дышит… Когда он, пухлый, красный, едет на тройке с бубенчиками и Пантелеймон, тоже пухлый и красный, с мясистым затылком, сидит на козлах, протянув вперед прямые, точно деревянные руки, и кричит встречным: «Прррава держи!», то картина бывает внушительная, и кажется, что едет не человек, а языческий бог» («Ионыч», 1898).

Старченко, уездный врач, «средних лет, с темной бородой, в очках» («По делам службы», 1899).

Степанова. «…Нянька Варька, девочка лет тринадцати, качает колыбель… перед образом горит зеленая лампада… Душно. Пахнет щами и сапожным варом» («Спать хочется», 1888).

Стрелкова Елена Егоровна, барыня. «…Красивая она. Со старухой связаться беда, а с этой – счастье!.. Огонь баба! Огненный огонь! Шея у ней славная, пухлая такая» («Барыня», 1882).

Стрижин Петр Петрович, «племянник полковницы Ивановой, тот самый, у которого в прошлом году украли новые калоши» («Неосторожность», 1887).

Стукач Савва, Савка, «парень лет 25, рослый, красивый, здоровый, как кремень». «Слыл он за человека рассудительного и толкового, был грамотен, водку пил редко… Жил он, как и все, в деревне, в собственной избе, пользовался наделом, но не пахал, не сеял и никаким ремеслом не занимался. Старуха мать его побиралась под окнами, и сам он жил, как птица небесная: утром не знал, что будет есть в полдень. Не то чтобы у него не хватало воли, энергии или жалости к матери, а просто так, не чувствовалось охоты к труду и не сознавалась польза его… От всей фигуры так и веяло безмятежностью врожденной, почти артистической страстью к житью зря, спустя рукава… стоит, бывало, у реки по целым часам и изо всех сил старается поймать большим крючком маленькую рыбку» («Агафья», 1886).

Стукотей Тимофей, «тонкий и высокий, с большой головой, очень похожий издалека на палку с набалдашником» («Сельские эскулапы», 1882).

Стычкин Николай Николаич, обер-кондуктор, 52 года. «Человек я положительный и трезвый, жизнь веду основательную и сообразную… Но нет у меня только одного – своего домашнего очага и подруги жизни, и веду я свою жизнь как какой-нибудь кочующий венгерец, с места на место, без всякого удовольствия… А потому я весьма желал бы сочетаться узами игуменея, то есть вступить в законный брак с какой-нибудь достойной особой» («Хороший конец», 1887).

Сычиха. «Я встретил девяностолетнюю старуху Настасью, бывшую когда-то нянькой у графа. Это – маленькое, сморщенное, забытое смертью существо с лысой головой и колючими глазами» («Драма на охоте», 1885).

Сюсин Егор, управляющий «зверинцем братьев Пихнау», отставной портупей-юнкер. «…Здоровеннейший парень с обрюзглым, испитым лицом, в грязной сорочке и в засаленном фраке» («Циник», 1885).

Тарантулов, учитель математики. «Все трое не верили в спиритизм, но допускали, что на этом свете есть много такого, чего никогда не постигнет ум человеческий» («Клевета», 1883).

Тауниц фон, помещик, «толстяк с невероятно широкой шеей и с бакенами» («По делам службы», 1899).

Телегин Илья Ильич, Вафля, обедневший помещик. «Кто изменяет жене или мужу, тот, значит, неверный человек, тот может изменить и отечеству!.. Жена моя бежала от меня на другой день после свадьбы с любимым человеком по причине моей непривлекательной наружности. После того я своего долга не нарушал. Я до сих пор ее люблю и верен ей, помогаю, чем могу, и отдал свое имущество на воспитание девочек, которых она прижила с любимым человеком. Счастья я лишился, но у меня осталась гордость. А она? Молодость уже прошла, красота под влиянием законов природы поблекла, любимый человек скончался… Что же у нее осталось?» («Дядя Ваня», 1897).

Терентий, сапожник, «высокий старик с рябым худощавым лицом и с очень длинными ногами, босой и одетый в порванную женину кофту» («День за городом», 1886).

Терехов Матвей. «…Был еще не стар, лет 45, но выражение у него было болезненное, лицо в морщинах, и жидкая, прозрачная бородка совсем уже поседела, и это старило его на много лет. Говорил он слабым голосом, осторожно и, кашляя, брался за грудь, и в это время взгляд его становился беспокойным и тревожным, как у очень мнительных людей» («Убийство», 1895).

Терехов Яков Иваныч, двоюродный брат Матвея, трактирщик. «…Надменный, суровый, ругательный, для своих родственников и работников мучитель». Убийца, осужден в каторгу на 20 лет («Убийство», 1895).

Терехова Дарья, Дашутка, дочь трактирщика, девушка лет 18-ти, осуждена в каторгу на шесть лет. «Дашутка была на Сахалине, но ее отдали какому-то поселенцу в сожительницы, в дальнее селение; слухов о ней не было никаких, и раз только один поселенец, попавший в Воеводскую тюрьму, рассказывал Якову, будто Дашутка имела уже троих детей» («Убийство», 1895).

Тит, «маленький мальчик в одной рубахе, пухлый, с большим оттопыренным животом и на тоненьких ножках» («Степь», 1888).

Тлетворский, чиновник, «высокий сутуловатый брюнет с всклокоченной гривой, большими красными руками и в рыжых панталонах» («Либеральный душка», 1884).

Толкачов Иван Иванович, отец семейства. «Крови жажду! Крови!» («Трагик поневоле», 1889).

Толковый Семен, старик лет 60-ти; каторжник, «семикаторжный». «Я, братушка, не мужик простой, не из хамского звания, а дьячковский сын, и когда на воле жил в Курске, в сюртуке ходил, а теперь довел себя до такой точки, что могу голый на земле спать и траву жрать. И дай Бог всякому такой жизни. Ничего мне не надо, и никого я не боюсь, и так себя понимаю, что богаче и вольнее меня человека нет… Ежели, говорю, желаете для себя счастья, то первее всего ничего не желайте» («В ссылке», 1892).

Топорков Николай Семенович. «…Был спицей в глазу князей Приклонских. Отец его был крепостным, камердинером покойного князя, Сенькой. Никифор, его дядя по матери, еще до сих пор состоит камердинером при особе князя Егорушки. И сам он… в раннем детстве получал подзатыльники за плохо вычищенные княжеские ножи, вилки, сапоги и самовары. А теперь он – ну, не глупо ли? – молодой блестящий доктор, живет барином, в чертовски большом доме, ездит на паре» («Цветы запоздалые», 1882).

Треплев Константин Гаврилович, сын Аркадиной, молодой человек, «киевский мещанин». «Я талантливее вас всех, коли на то пошло! (Срывает с головы повязку.) Вы, рутинеры, захватили первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что делаете вы сами, а остальное вы гнетете и душите! Не признаю я вас!» («Чайка», 1896).

Тригорин Борис Алексеевич, беллетрист. «Я не люблю себя как писателя… Я люблю вот эту воду, деревья, небо, я чувствую природу, она возбуждает во мне страсть, непреодолимое желание писать. Но… если я писатель, то я обязан говорить о народе, об его страданиях, об его будущем» («Чайка», 1896).

Трилецкий Иван Иванович, полковник в отставке, помещик, отец Николая и Александры (Саши), жены Платонова. «Честен, дети! Честен ваш отец! В жизнь мою ни разу не грабил ни отечества, ни пенатов! А стоило только чуточку руку кое-куда запустить, и был бы богат и славен!» («Безотцовщина», 1877–1881).

Трилецкий Николай Иванович, молодой лекарь. «О, дураки. Не могли уберечь Платонова!» («Безотцовщина», 1877–1881).

Трифон Семенович. «Между Понтом Эвксинским и Соловками, под соответственным градусом долготы и широты, на своем черноземе с давних пор обитает помещичек» («За яблочки», 1880).

Трофимов Петр Сергеевич, студент. «Твой отец был мужик, мой – аптекарь, и из этого не следует решительно ничего… Дай мне хоть двести тысяч, не возьму. Я свободный человек. И все, что так высоко и дорого цените вы, богатые и нищие, не имеет надо мной ни малейшей власти… Я силен и горд. Человечество идет к высшей правде, к высшему счастью, какое только возможно на земле, и я в первых рядах!» («Вишневый сад», 1904).

Тузенбах Николай Львович, барон, поручик. «Мне весело. Я точно первый раз в жизни вижу эти ели, клены, березы, и все смотрит на меня с любопытством и ждет. Какие красивые деревья и, в сущности, какая должна быть около них красивая жизнь!.. Вот дерево засохло, но все же оно вместе с другими качается от ветра. Так, мне кажется, если я и умру, то все же буду участвовать в жизни так или иначе» («Три сестры», 1901).

Туркин Иван Петрович, Жанчик, «полный красивый брюнет с бакенами», отец Екатерины, Котика («Ионыч», 1898).

Туркина Вера Иосифовна, «худощавая миловидная дама в pince-nez» («Ионыч», 1898).

Туркина Екатерина Ивановна, Котик; в начале рассказа 18 лет. «…Розовая от напряжения, сильная, энергичная, с локоном, упавшим на лоб, очень понравилась ему» («Ионыч», 1898).

Тфайс Ульрика Чарлзовна, гувернантка в доме помещика Грябова, «высокая тонкая англичанка с выпуклыми рачьими глазами и с большим птичьим носом, похожим скорей на крючок, чем на нос». «Одета она была в кисейное платье, сквозь которое сильно просвечивали тощие желтые плечи. На золотом поясе висели золотые часики» («Дочь Альбиона», 1883).

Тютюев, доктор, «высокий и в высшей степени тощий человек со впалыми глазами, длинным носом и острым подбородком» («Шведская спичка», 1883).

Удодов Петя, «двенадцатилетний мальчуган в сером костюмчике, пухлый и краснощекий, с маленьким лбом и щетинистыми волосами» («Репетитор», 1884).

Урбенин Петр Егорыч, управляющий графским имением, «плотный приземистый человек с красным жирным затылком и оттопыренными ушами» («Драма на охоте», 1885).

Уклейкий, молодой художник, пейзажист, «живущий на даче у обер-офицерской вдовы». «Волосы до лопаток, борода растет из шеи, из ноздрей, из ушей, глаза спрятались за густыми, нависшими прядями бровей» («Талант», 1886).

Усков Саша, «молодой человек 25 лет, из-за которого весь сыр-бор разгорелся» («Задача», 1887).

Усков, чиновник казенной палаты, «человек молчаливый, недалекий и ревматический» («Задача», 1887).

Усков, полковник. «Господа, кто говорит, что фамильная честь предрассудок? Я этого вовсе не говорю» («Задача», 1887).

Устимович, доктор, «высокий сухощавый нелюдимый человек, который днем сидел дома, а по вечерам, заложив назад руки и вытянув вдоль спины трость, тихо разгуливал по набережной и кашлял». Секундант на дуэли («Дуэль», 1891).

Федотик Алексей Петрович, подпоручик. «Сегодня уйдут три батареи дивизионно, завтра опять три – и в городе наступит тишина и спокойствие» («Три сестры», 1901).

Федюшка, сын столяра. «…Выделывал с нею (Каштанкой. – М. Г.) такие фокусы, что у нее зеленело в глазах и болело во всех суставах» («Каштанка», 1887).

Фениксов-Диамантов, антрепренер, «тощий человек с лицом отставного стряпчего и с большими кусками ваты в ушах» («Юбилей», 1886).

Фениксов-Дикобразов 2-й, известный чтец и комик. «…Знаменитость лежала у себя на кровати и со злобой глядела на висячую лампу» («Средство от запоя», 1885).

Фетисов, художник.

«– А я к вам с просьбой, – начал он, обращаясь к Клочкову и зверски глядя из-под нависших на лоб волос. – Сделайте одолжение, одолжите мне вашу прекрасную девицу часика на два!» («Анюта», 1886).

Филенков Вася, писарь, «молодой человек с щетинистыми волосами и синими мутными глазами, с холодным потом на лбу и с таким выражением, как будто вылезал из глубокой ямы, в которой ему было и темно, и страшно» («Ворона», 1885).

Финкс Франц Степаныч, городской архитектор. «Русский человек, ничего не поделаешь!.. У русского кровь такая… Очень, очень ленивые люди! Если б все это добро отдать немцам или полякам, то вы через год не узнали бы города» («Обыватели», 1887).

Фирс, лакей в доме Раневской, старик 87 лет. «Что-то ослабел я. Барин покойный, дедушка, всех сургучом пользовал, от всех болезней. Я сургуч принимаю каждый день уже лет двадцать, а то и больше; может, я от него и жив» («Вишневый сад», 1904).

Халявкин, музыкант, первая скрипка, неисправный плательщик в меблированных комнатах «Тунис» («Жилец», 1886).

Ханов, «мужчина лет сорока, с поношенным лицом и с вялым выражением». «…Уже начинал заметно стареть, но все еще был красив и нравился женщинам. Он жил в своей большой усадьбе один, нигде не служил, и про него говорили, что дома он ничего не делал, а только ходил из угла в угол и посвистывал или играл в шахматы со своим старым лакеем. Говорили про него также, что он много пил» («На подводе», 1897).

Хлыкин Досифей Андреич, «маленький худенький человечек в пестром сюртучке, широких панталонах и бархатной жилетке, узкоплечий, бритый, с красным носиком» («Последняя могиканша», 1885).

Хлыкина Олимпиада Егоровна, «дама лет сорока, высокая, полная, рассыпчатая, в шелковом голубом платье». «На ее краснощеком весноватом лице было написано столько тупой важности, что я сразу как-то почувствовал, почему ее так не любит Докукин» («Последняя могиканша», 1885).

Хоботов Евгений Федорыч, уездный врач. «…Еще очень молодой человек – ему нет и тридцати, – высокий брюнет с широкими скулами и маленькими глазками; вероятно, предки его были инородцами. Приехал он в город без гроша денег, с небольшим чемоданчиком и с молодою некрасивою женщиной, которую он называет своею кухаркой. У этой женщины грудной младенец» («Палата № 6», 1892).

Христофор Сирийский, «настоятель N-ской Николаевской церкви, маленький длинноволосый старичок в сером парусиновом кафтане, в широкополом цилиндре и в шитом, цветном поясе». «Егорушка нашел, что… он, со своими длинными волосами и бородой, очень похож на Робинзона Крузе» («Степь», 1888).

Хрущов Михаил Львович, Леший, «помещик, кончивший курс на медицинском факультете», прообраз доктора Астрова. «Великолепная моя, я многого не понимаю в людях. В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли… Часто я вижу прекрасное лицо и такую одежду, что кружится голова от восторга, но душа и мысли – Боже мой!» («Леший», 1889).

Хрымины Старшие и Xрымины Младшие, владельцы ситцевых фабрик в Уклееве. «Старшие постоянно судились с Младшими, иногда и Младшие ссорились между собою и начинали судиться, и тогда их фабрика не работала месяц, два» («В овраге», 1900).

Хрюкин, «человек в ситцевой крахмальной рубахе и расстегнутой жилетке». «…Подняв вверх правую руку, показывает толпе окровавленный палец. На полупьяном лице его как бы написано: «Ужо я сорву с тебя, шельма!», да и самый палец имеет вид знамения победы. В этом человеке Очумелов узнает золотых дел мастера Хрюкина» («Хамелеон», 1884).

Цицюльский, чиновник, читающий Щедрина («Речь и ремешок», 1882).

Цыбукин Анисим Григорьевич, старший сын, 27 лет. «…Служил в полиции, в сыскном отделении… имел неинтересную, незаметную наружность; при слабом, нездоровом сложении и при небольшом росте у него были полные, пухлые щеки, точно он надувал их; глаза не мигали, и взгляд был острый, бородка рыжая, жидкая, и, задумавшись, он все совал ее в рот и кусал; к тому же он часто выпивал, и это было заметно по его лицу и походке. Но когда ему сообщили, что для него уже есть невеста, очень красивая, то он сказал:

– Ну, да ведь и я тоже не кривой. Наше семейство Цыбукиных, надо сказать, все красивое» («В овраге», 1900).

Цыбукин Григорий Петров, епифанский мещанин. «…Держал бакалейную лавочку… на самом же деле торговал водкой, скотом, кожами, хлебом в зерне, свиньями, торговал чем придется, и когда, например, за границу требовались для дамских шляп сороки, то он наживал на каждой паре по тридцати копеек; он скупал лес на сруб, давал деньги в рост, вообще был старик оборотистый» («В овраге», 1900).

Цыбукин Степан, младший сын. «…Пошел по торговой части и помогал отцу, но настоящей помощи от него не ждали, так как он был слаб здоровьем и глух» («В овраге», 1900).

Цыбукина Аксинья, Ксения Абрамовна, жена Степана, «красивая, стройная женщина, ходившая в праздники в шляпке и с зонтиком». «У Аксиньи были серые наивные глаза, которые редко мигали, и на лице постоянно играла наивная улыбка. И в этих немигающих глазах, и в маленькой голове на длинной шее, и в ее стройности было что-то змеиное; зеленая, с желтой грудью, с улыбкой, она глядела, как весной из молодой ржи глядит на прохожего гадюка, вытянувшись и подняв голову» («В овраге», 1900).

Цыбукина Варвара Николаевна, жена Григория. «Ему нашли за тридцать верст от Уклеева девушку… из хорошего семейства, уже пожилую, но красивую, видную. Едва она поселилась в комнатке, в верхнем этаже, как все просветлело в доме, точно во все окна были вставлены новые стекла» («В овраге», 1900).

Цыбукина Липа, жена Анисима. «…Была в новом розовом платье, сшитом нарочно для смотрин, и пунцовая ленточка, точно пламень, светилась в ее волосах. Она была худенькая, слабая, бледная, с тонкими, нежными чертами, смуглая от работы на воздухе; грустная, робкая улыбка не сходила у нее с лица, и глаза смотрели по-детски – доверчиво и с любопытством… На самом деле она была красива, и одно только могло в ней нe нравиться, это – ее большие мужские руки, которые теперь праздно висели, как две большие клешни» («В овраге», 1900).

Чаликов Василий Никитич, губернский секретарь. «Это был костлявый узкоплечий человек со впалыми висками и с плоскою грудью. Глаза у него были маленькие, голубые, с темными кругами, нос длинный, птичий и немножко покривившийся вправо, рот широкий. Борода у него двоилась, усы он брил и от этого походил больше на выездного лакея, чем на чиновника» («Бабье царство», 1894).

Чаликова, жена чиновника. «Около печи, с ухватом в руке, стояла маленькая, очень худая, с желтым лицом женщина в юбке и белой кофточке, беременная» («Бабье царство», 1894).

Чаликова Лизочка, одна из пяти дочерей чиновника.

«– Нe ожидал я от тебя, Лизочка, что ты такая непослушная, – говорил мужчина с укоризной. – Ай, ай, как стыдно! Значит, ты хочешь, чтобы папочка тебя высек, да?» («Бабье царство», 1894).

Чебутыкин Иван Романович, военный доктор. «А я в самом деле никогда ничего не делал. Как вышел из университета, так не ударил пальцем о палец, даже ни одной книжки не прочитал, а читал только одни газеты… (Вынимает из кармана газету.) Вот… Знаю по газетам, что был, положим, Добролюбов, а что он там писал – не знаю…» («Три сестры», 1901).

Чепраков Иван, гимназический товарищ Полознева, исключенный из второго класса за курение табаку. «…Узкогрудый, сутулый, длинноногий. Галстук веревочкой, жилетки не было вовсе, а сапоги хуже моих – с кривыми каблуками. Он редко мигал глазами и имел стремительное выражение, будто собирался что-то схватить, и все суетился» («Моя жизнь», 1896).

Чепракова Елена Никифоровна. «…Все время как-то странно подмигивала то одним глазом, то другим. Она говорила, ела, но во всей ее фигуре было уже что-то мертвенное, и даже как будто чувствовался запах трупа. Жизнь в ней едва теплилась, теплилось и сознание, что она – барыня-помещица, имевшая когда-то своих крепостных, что она – генеральша, которую прислуга обязана величать превосходительством; и когда эти жалкие остатки жизни вспыхивали в ней на мгновение, то она говорила сыну:

– Жан, ты не так держишь нож!» («Моя жизнь», 1896).

Червяков Иван Дмитрич, экзекутор. «…Сидел во втором ряду кресел и глядел в бинокль на «Корневильские колокола» («Смерть чиновника», 1883).

Черномордик (в черновике – Трахтенберг), провизор «с кислым лицом и ослиной челюстью» («Аптекарша», 1886).

Черносвинский, чиновник, «маленький рябенький человечек» («Либерал», 1884).

Чечевицын, «Монтигомо Ястребиный Коготь, вождь непобедимых», гимназист 2-го класса. «…Худ, смугл, покрыт веснушками… и если бы на нем не было гимназической куртки, то по наружности его можно было бы принять за кухаркина сына» («Мальчики», 1887).

Чикильдеев Кирьяк Осипович, сторож у купца. «Послышался пьяный кашель, и в избу вошел высокий чернобородый мужик в зимней шапке, и оттого, что при тусклом свете лампочки не было видно его лица, – страшный» («Мужики», 1897).

Чикильдеев Николай Осипыч, лакей при московской гостинице «Славянский базар». «У него онемели ноги и изменилась походка, так что однажды, идя по коридору, он споткнулся и упал вместе с подносом, на котором была ветчина с горошком. Пришлось оставить место. Какие были деньги, свои и женины, он пролечил, кормиться было уже не на что… и он решил, что, должно быть, надо ехать к себе домой, в деревню» («Мужики», 1897).

Чикильдеева Марья, жена Кирьяка. «…Рожала тринадцать раз, но осталось у нее только шестеро» («Мужики», 1897).

Чикильдеева Саша, дочь Николая. «Ей уже минуло десять лет… на вид ей можно было дать лет семь, не больше… точно это был зверек, которого поймали в поле и принесли в избу» («Мужики», 1897).

Чикильдеева Фекла, жена Дениса, ушедшего в солдаты, «чернобровая, с распущенными волосами, молодая еще и крепкая, как девушка» («Мужики», 1897).

Чимша-Гималайский Иван Иваныч, ветеринарный врач, «высокий худощавый старик с длинными усами» («Человек в футляре», «Крыжовник», «О любви», 1898).

Чимша-Гималайский Николай Иваныч, младший брат рассказчика, чиновник, в конце жизни помещик. «Вхожу к брату, он сидит в постели, колени покрыты одеялом; постарел, располнел, обрюзг; щеки, нос и губы тянутся вперед, – того и гляди, хрюкнет в одеяло» («Крыжовник», 1898).

Чубиков Николай Ермолаевич, следователь, «высокий плотный старик лет шестидесяти» («Шведская спичка», 1883).

Чубуков Степан Степанович, помещик, отец 25-летней Натальи («Предложение», 1888).

Чубукова Наталья Степановна, «отличная хозяйка, недурна, образованна» («Предложение», 1888).

Чудаков, чиновник межевой канцелярии. «…И молодые люди могут быть пьяницами» («Дачное удовольствие», 1884).

Шабельский Матвей Семенович, граф, дядя Иванова. «…Когда солнце светит, то и на кладбище весело. Когда есть надежда, то и в старости хорошо. А у меня ни одной надежды, ни одной!» («Иванов», 1887–1889).

Шаликов Кирилл Петрович, коллежский асессор, «существо пьяное, узкое и злое, с большой стриженой головой и с жирными отвислыми губами» («Муж», 1886).

Шамохин Иван Ильич, 28 лет, москвич, помещик, «довольно красивый, с круглою бородкой… человек нервный, чуткий», разоренный Ариадной. «Надо воспитывать женщину так, чтобы она умела, подобно мужчине, сознавать свою неправоту, а то она, по ее мнению, всегда права» («Ариадна», 1895).

Шампунь Альфонс Людовикович, француз, бывший когда-то гувернером у детей Камышева, «чистенький, гладко выбритый старик» («На чужбине», 1885).

Шамраев Илья Афанасьевич, поручик в отставке, управляющий имением Сорина, брат Аркадиной. «Высокоуважаемая! Извините, я благоговею перед вашим талантом, готов отдать за вас десять лет жизни, но лошадей я вам не могу дать!» («Чайка», 1896).

Шамраева Мария Ильинична, в замужестве Медведенко, всегда в черном («…Это траур по моей жизни. Я несчастна»), безнадежно влюблена в Треплева («Чайка», 1896).

Шамраева Полина Андреевна, жена управляющего, подруга Дорна. «Евгений, дорогой, ненаглядный, возьмите меня к себе… Время наше уходит, мы уже не молоды, и хоть бы в конце жизни нам не прятаться, не лгать…» («Чайка», 1896).

Шарамыкин, статский советник, «пожилой господин с седыми чиновничьими бакенами и с кроткими голубыми глазами» («Живая хронология», 1885).

Шарамыкин Ваня, 5 лет, сын вице-губернатора Лопнева, «бравого мужчины лет 40» («Живая хронология», 1885).

Шарамыкин Коля, 7 лет, сын турецкого офицера («Живая хронология», 1885).

Шарамыкина Анна Павловна, жена статского советника, «председательница местного дамского комитета, живая и пикантная дамочка лет тридцати с хвостиком». «Ее черные бойкие глазки бегают сквозь пенсне по страницам французского романа. Под романом лежит растрепанный комитетский отчет за прошлый год» («Живая хронология», 1885).

Шарамыкина Надя, 12 лет, дочь лирического тенора Прилипчина («Живая хронология», 1885).

Шарамыкина Нина, 9 лет, дочь итальянского трагического актера Луиджи Эрнесто де Руджиеро («Живая хронология», 1885).

Шарлотта Ивановна, гувернантка. «У меня нет настоящего паспорта, я не знаю, сколько мне лет, и мне все кажется, что я молоденькая. Когда я была маленькой девочкой, то мой отец и мамаша ездили по ярмаркам и давали представления, очень хорошие. А я прыгала salto-mortale и разные штучки. И когда папаша и мамаша умерли, меня взяла к себе одна немецкая госпожа и стала меня учить. Хорошо. Я выросла, потом пошла в гувернантки. А откуда я и кто я – не знаю…» («Вишневый сад», 1904).

Шахкес Моисей Ильич, лудильщик, дирижер еврейского оркестра, «бравший себе больше половины дохода» («Скрипка Ротшильда», 1894).

Шебалдин, «директор городского кредитного общества, славившийся своей любовью к литературе и сценическому искусству». «Звали его в городе мумией, так как он был высок, тощ, жилист и имел всегда торжественное выражение лица и тусклые неподвижные глаза. Сценическое искусство он любил так искренно, что даже брил себе усы и бороду, а это еще больше делало его похожим на мумию» («Учитель словесности», 1894).

Шелестов, владелец дома и фермы, отец Манюси. «Буду говорить с вами не как отец, а как джентльмен с джентльменом. Скажите, пожалуйста, что вам за охота так рано жениться? Это только мужики женятся рано, но там, известно, хамство, а вы-то с чего? Что за удовольствие в такие молодые годы надевать на себя кандалы?» («Учитель словесности», 1894).

Шелестова Мария, Манюся, невеста, потом жена Никитина, младшая дочь Шелестовых. «Он взглянул на ее шею, полные плечи и грудь и вспомнил слово, которое когда-то в церкви сказал бригадный генерал: розан» («Учитель словесности», 1894).

Шестикрылов Петр Сергеич, мировой судья. «Человек он добрый, образованный, услужливый такой, но… не годится! Не умеет по-настоящему судить» («Интеллигентное бревно», 1885).

Шипучин Андрей Андреевич, «председатель правления N-ского Общества взаимного кредита, нестарый человек, с моноклем» («Юбилей», 1891).

Шипучина Татьяна Алексеевна, жена председателя правления, 25 лет. «Кланяются тебе мама и Катя. Василий Андреич велел тебя поцеловать. (Целует.) Тетя прислала тебе банку варенья, и все сердятся, что ты не пишешь. Зина велела тебя поцеловать. (Целует.)» («Юбилей», 1891).

Ширяев Евграф Иванович, «мелкий землевладелец из поповичей». «…Вдруг вскочил и изо всей силы швырнул на середину стола свой толстый бумажник, так что сшиб с тарелки ломоть хлеба. На лице его вспыхнуло отвратительное выражение гнева, обиды, жадности – всего этого вместе» («Тяжелые люди», 1886).

Ширяев Петр Евграфович, старший сын, студент. «Он был так же вспыльчив и тяжел, как его отец и его дед протопоп, бивший прихожан палкой по головам… Он не обвинял отца, не жалел матери, не терзал себя угрызениями; ему понятно было, что все в доме теперь испытывают такую же боль, а кто виноват, кто страдает более, кто менее, Богу известно…» («Тяжелые люди», 1886).

Шкворень Кузьма, Кузя, «длинноногий мужик лет 30-ти, просидевший месяц в арестантской», «вешаный», «вредный член общества». «Ефрем раньше во всю свою жизнь не видал таких лиц. Бледное, жидковолосое, с выдающимся вперед подбородком и с чубом на голове, оно в профиль походило на молодой месяц; нос и уши поражали своей мелкостью, глаза не мигали, глядели неподвижно в одну точку, как у дурачка или удивленного, и, в довершение странности лица, вся голова казалась сплюснутой с боков, так что затылочная часть черепа выдавалась назад правильным полукругом» («Встреча», 1887).

Штенберг фон, Михайло Михайлыч, студент института путей сообщения, 23–24 лет, барон, походивший «на обыкновенного российского подмастерья» («Огни», 1888).

Шумина Надя, 23 года. «Она пошла к себе наверх укладываться, а на другой день утром простилась со своими и, живая, веселая, покинула город, как полагала, навсегда» («Невеста», 1903).

Шумина Марфа Михайловна, бабушка, «очень полная, некрасивая, с густыми бровями и усиками». «Ей принадлежали торговые ряды на ярмарке» («Невеста», 1903).

Шумина Нина Ивановна, мать Нади. «Мать, с волосами, заплетенными в одну косу, с робкой улыбкой, в эту бурную ночь казалась старше, некрасивее, меньше ростом. Наде вспомнилось, как еще недавно она считала свою мать необыкновенной и с гордостью слушала слова, какие она говорила; а теперь никак не могла вспомнить этих слов» («Невеста», 1903).

Шумихина Анна Федоровна, «подвижная, голосистая и смешливая барынька лет тридцати, здоровая, крепкая, розовая, с круглыми плечами, с круглым жирным подбородком и с постоянной улыбкой на тонких губах» («Володя», 1887).

Щербук Павел Петрович, отставной гвардии корнет, помещик, сосед Войницевых, «друг первейший его превосходительства покойничка генерала… кавалер, гость и кредитор» («Безотцовщина», 1877–1881).

Щипцов Михаил, Мишутка, Шут Иванович, актер, «благородный отец и простак, высокий плотный старик, славившийся не столько сценическими дарованиями, сколько своей необычайной физической силой» («Актерская гибель», 1886).

Щупкин, учитель уездного училища.

«– Оставьте ваш характер, – говорил Щупкин, зажигая спичку о свои клетчатые брюки. – Вовсе я не писал вам писем!» («Неудача», 1886).

Юлия Васильевна, гувернантка.

«– Разве можно быть такой размазней? – Она кисло улыбнулась, и я прочел на ее лице: можно!» («Размазня», 1883).

Ягич Владимир Никитыч, Володя большой, полковник. «Несмотря на свои 54 года, он был так строен, ловок, гибок, так мило каламбурил и подпевал цыганкам… теперь старики в тысячу раз интереснее молодых» («Володя большой и Володя маленький», 1893).

Яков, школьный сторож, «старик лет семидесяти, без зубов». «Дети должны кормить стариков, поить… чти отца твоего и мать, а она, невестка-то, выгнала свекра из собственного дома» («В овраге», 1900).

Ярцев Иван Гаврилыч, магистр химии. «…Кончил филологический факультет, потом поступил на естественный; преподаватель в реальном училище и в гимназии… здоровый, крепкий человек, черноволосый, с умным, приятным лицом… занимался еще у себя дома социологией и русскою историей и свои небольшие заметки иногда печатал в газетах» («Три года», 1895).

Ять Иван Михайлович, телеграфист. «Я должен вам выразиться, господа… Превосходно, очаровательно! Только знаете, чего не хватает для полного торжества? Электрического освещения, извините за выражение! Во всех странах уже введено электрическое освещение, и одна только Россия отстала» («Свадьба», 1889).

Яша, лакей Раневской, молодой человек. «Любовь Андреевна! Если опять поедете в Париж, то возьмите меня с собой, сделайте милость. Здесь мне оставаться положительно невозможно… страна необразованная, народ безнравственный, притом скука, на кухне кормят безобразно, а тут еще Фирс этот ходит, бормочет разные неподходящие слова…» («Вишневый сад», 1904).

Воспоминания современников

О Чехове написано множество различных исследований, книг и статей. Теперь это целая литература – мемуарная, критическая, научная. Не только у нас, но и в Англии, в Японии, во Франции, в США выходят в свет все новые и новые издания.

В этом разделе «Тропы» помещены отрывки из воспоминаний и трудов, выходивших в разные годы в России и за рубежом. Составитель книги стремился к тому, чтобы читатель, знакомясь с ними, постепенно шел к более глубокому пониманию Чехова и нашей литературы вообще.

Особенно важны высказывания Л. Н. Толстого. Он – единственный из великих мастеров русской прозы XIX века, с кем Чехов был знаком лично, кого он любил так же благоговейно и глубоко, как Пушкина, Лермонтова, Шекспира. Он был живым олицетворением прошлого: когда Чехов появился на свет, уже были изданы «Детство», «Отрочество», «Юность», «Севастопольские рассказы»; когда его отдавали в гимназию, вышла великая книга – «Война и мир».

Они встретились в Ясной Поляне, когда Толстой был уже знаменит и стар. Тем строже он относился к молодым писателям («…Мне Илья Львович Толстой говорил в 1912 году, – вспоминал И. А. Бунин, – что у них в доме на писателей смотрели «вот как», и он нагибался и держал руку на высоте низа дивана»[15]). Тем характернее его отношение к Чехову, как запомнилось современникам, «отношение нежной влюбленности»; он читал и перечитывал чеховские рассказы вслух, плакал над «Душечкой».

И. А. Бунин был моложе Чехова и стоял к нему ближе. Наделенный необыкновенной наблюдательностью, он в самом деле был его спутником, хорошо знавшим и его самого, и литературную жизнь тогдашней России. Он написал о Чехове целую книгу, которую, правда, не успел завершить. Его свидетельства – например, об отношении Чехова к декадансу – имеют высокую историческую ценность.

М. Горький ценил Чехова по-своему: прежде всего как обличителя старой жизни, мещанства и пошлости, как неподражаемого мастера, как провозвестника новых, «еретически гениальных» форм в литературе нового времени.

С именем Чехова связана целая эпоха в развитии мирового театра. Поэтому большой интерес представляют страницы воспоминаний Вл. И. Немировича-Данченко и К. С. Станиславского, основавших Московский Художественный театр. Они были первыми, кто высоко оценил и сумел воплотить на сцене внешне простой и будничный, но необыкновенно сложный по своему сокровенному смыслу мир чеховских пьес – мир «Чайки», «Дяди Вани», «Трех сестер», «Вишневого сада».

Фрагменты из воспоминаний, отзывы современников приводятся по книгам: А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М., 1954; А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986; Литературное наследство. Чехов. Т. 68. М., 1960; М. Горький и А. Чехов. Переписка. Статьи. Высказывания. М., 1951; Блок А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 5. М.; Л., 1962. Гиляровский В. А. Собр. соч.: В 4 т. Т. 3. М., 2000. Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 90 т. М., 1935–1964. Бунин И. А. О Чехове// Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. М., 1988.

И. А. Бунин

Чехов родился на берегу мелкого Азовского моря, в уездном городе, глухом в ту пору, и характер этой скучной страны немало, должно быть, способствовал развитию его прирожденной меланхолии. Печальная, безнадежная основа его характера происходила еще и от того, что в нем, как мне всегда казалось, было довольно много какой-то восточной наследственности, – сужу по лицам его простонародных родных, по их несколько косым и узким глазам и выдающимся скулам. И сам он делался с годами похож на них все больше и состарился душевно и телесно очень рано, как и подобает восточным людям. Чахотка чахоткой, но все же не одна она была причиной того, что, будучи всего сорока лет, он уже стал похож на очень пожилого монгола своим желтоватым, морщинистым лицом. А детство? Мещанская уездная бедность семьи, молчаливая, со сжатым ртом, с прямой удлиненной губой мать, «истовый и строгий» отец, заставлявший старших сыновей по ночам петь в церковном хоре, мучивший их спевками поздними вечерами, как какой-нибудь зверь; требовавший с самого нежного возраста, чтобы они сидели по очереди в качестве «хозяйского ока» в лавке. И чаще всего страдал Антоша, – наблюдательный отец сразу отметил его исполнительность и чаще других засаживал его за прилавок, когда нужно было куда-нибудь ему отлучиться. Единственное оправдание – если бы не было церковного хора, спевок, то и не было бы рассказов ни «Святой ночью», ни «Студента», ни «Святых гор», ни «Архиерея», не было бы, может быть, и «Убийства» без такого его тонкого знания церковных служб и простых верующих душ. Сидение же в лавке дало ему раннее знание людей, сделало его взрослей, так как лавка его отца была клубом таганрогских обывателей, окрестных мужиков и афонских монахов. Конечно кроме лавки помогло еще узнать людей и то, что он с шестнадцати лет жил среди чужих, зарабатывая себе на хлеб, а затем в Москве еще студентом много толкался в «мелкой прессе», где человеческие недостатки и даже пороки не очень скрываются…

Удивительная у него родословная. Крестьянский род, талантливый, явившийся с севера.

Зуров мне говорил, что в старину среди мастеров литейного, пушечного и колокольного дела были знаменитые в свое время Чоховы. Может быть, вот почему в семье Чеховых называли их двоюродного брата Михаила Михайловича Чехова – Чоховым. Возможно, что так и произносилась когда-то их фамилия.

На протяжении XVII столетия родиной предков А. П. Чехова было село Ольховатка, Острогожского уезда, Воронежской губернии.

…Первый Чехов, поселившийся здесь, был пришельцем из других мест и, вероятно, с севера, а не из украинских земель, так как речь Чеховых и в XIX веке и раньше была русская. (Называя себя неоднократно в письмах «хохлом», А. П. Чехов, вероятно, имел в виду, что его бабушка со стороны отца была украинкой.)

Иван, Артем и Семен и все их потомки в пяти поколениях числом более ста шестидесяти были землепашцами.

Младший сын Михаила Емельяновича Чехова – Василий сельским хозяйством не занимался. Он был иконописцем.

Со стороны матери:

Из метрических книг Никольской церкви села Хотимль, раскинувшегося неподалеку на левом берегу реки Тезы, удалось установить, что в середине XVIII века в деревне Фофаново жил крепостной крестьянин Никита Морозов, прапрадед А. П. Чехова со стороны матери.

Второй сын Никиты Морозова, Герасим, родной прадед А. П. Чехова, по данным тех же церковных книг, родился в деревне Фофаново в 1764 году.

Герасим Никитич имел свои баржи, в которых сплавлял хлеб и лес. Кроме того, он торговал другими товарами, в том числе поповскими бобровыми шапками и собольими мехами.

Сплав хлеба производился вниз по реке Цне от Моршанска – Тамбовской губернии, затем по Оке и, наконец, вверх по Клязьме и Тезе. В обратную сторону шел лес.

Отрабатывая офенский оброк, Герасим Никитич сумел в пятидесятитрехлетнем возрасте выкупиться у своего помещика, поручика А. И. Татаринцева, на волю, выкупив вместе с собой и своего младшего сына Якова, будущего родного деда А. П. Чехова…

Моим друзьям Елпатьевским Чехов не раз говорил: – Я не грешен против четвертой заповеди…

И действительно, еще гимназистом в письме от 29 июля 1877 года Антоша писал своему двоюродному брату М. М. Чехову, которого называли Чохов, прототип Печаткина в повести «Три года». (Это он, ударяя по воздуху рукой, говорил «кроме» и заказывал в трактире так: «Принеси мне главного мастера клеветы и злословия с пюре». Оторопелый половой, подумав, догадался и принес порцию языка с пюре. И в этом есть что-то чеховское.)

«Отец и мать единственные для меня люди на всем земном шаре, для которых я ничего никогда не пожалею. Если я буду высоко стоять, то это дело их рук, славные они люди, и одно безграничное их детолюбие ставит их выше всяких похвал, закрывает собой все их недостатки, которые могут появиться от плохой жизни, готовит им мягкий и короткий путь, в который они веруют и надеются так, как немногие» (Бунин И. А. Указ. соч. С. 147, 149, 213–214).

Ал. П. Чехов

В его произведениях внимательному читателю бросается в глаза одна, не особенно заметная с первого взгляда, черта: все выведенные им дети – существа страждущие или же угнетенные и подневольные. Варьке, отданной в услужение к мастеровому, нет времени выспаться, и она душит ребенка в колыбели, чтобы сладко заснуть («Спать хочется»). Егорушка, которого родственник и сельский священник везут в город учиться, не выдается во всем длинном рассказе («Степь») ни одной чертой, которая говорила бы о его жизнерадостности. Даже группа детей, так оживленно играющая в лото («Детвора»), играет не в силу потребности детски-беззаветно повеселиться, а от гнетущей скуки, на которую обрекли эту детвору уехавшие в гости родители. Большинство чеховских детей нарисовано автором так, что читателю, познакомившемуся с ними, невольно делается как-то жаль их и грустно.

Этот тон и эти мастерски написанные, с оттенком грусти, портреты детворы выхвачены прямо из жизни и находят себе объяснение в далеком прошлом автора и в его собственном детстве. В зрелые годы своей жизни он не раз говаривал в интимном кружке родных и знакомых:

– В детстве у меня не было детства…

Антон Павлович только издали видел счастливых детей, но сам никогда не переживал счастливого, беззаботного и жизнерадостного детства, о котором было бы приятно вспомнить, пересматривая прошлое. Семейный уклад сложился для покойного писателя так неудачно, что он не имел возможности ни побегать, ни порезвиться, ни пошалить. На это не хватало времени, потому что все свое свободное время он должен был проводить в лавке. Кроме того, на всем этом лежал отцовский запрет; бегать нельзя было потому, что «сапоги побьешь»; шалить запрещалось оттого, что «балуются только уличные мальчишки»; играть с товарищами – пустая и вредная забава: «товарищи Бог знает чему научат»…

– Нечего баклуши бить на дворе; ступай лучше в лавку да смотри там хорошенько; приучайся к торговле! – слышал постоянно Антон Павлович от отца. – В лавке по крайней мере отцу помогаешь…

И Антону Павловичу приходилось с грустью и со слезами отказываться от всего того, что свойственно и даже настоятельно необходимо детскому возрасту, и проводить время в лавке, которая была ему ненавистна. В ней он, с грехом пополам, учил и недоучивал уроки, в ней переживал зимние морозы и коченел и в ней же тоскливо, как узник в четырех стенах, должен был проводить золотые дни гимназических каникул. Товарищи в это время жили по-человечески, запасались под ярким южным солнцем здоровьем, а он сидел за прилавком от утра до ночи, точно прикованный цепью. Лавка эта, с ее мелочною торговлей и уродливой односторонней жизнью, отняла у него многое…

Чередуя гимназию с лавкой, Антон Павлович имел возможность наблюдать немало типов, из которых многие пригодились ему как писателю. Мастерски зарисовано им очень много фигур, проходивших перед его глазами в детстве. Грек Дымба («Свадьба») срисован им с одного из завсегдатаев, с утра до ночи заседавших в лавке Павла Егоровича. Не зарисовал он только афонских монахов – и то, вероятно, по цензурным условиям. А это были очень интересные типы, которые врезались в его память еще с самых юных лет. Монахов этих было двое: о. Феодосий и о. Филарет. Первый из них был в мире мужиком-крестьянином, а второй даже и под рясой сохранил все грубые черты отставного николаевского солдата. В Таганрог являлись они по два раза в год посланцами одного из русских афонских монастырей. Проживали они на монастырском парусном судне.

В те времена сбор пожертвований «на святую Афонскую гору» производился по всей России без всяких формальностей, и пожертвования стекались в Таганроге в руки особого агента – светского человека. Дело велось просто: монахи, сидя у себя дома, рассылали с Афона в закрытых письмах «боголюбивым жертвователям» по всей Руси (адреса поставлял агент) «благословение святой Афонской горы» в виде иконки, аляповато оттиснутой на кусочке коленкора, и призыв к посильному пожертвованию «на вечное поминовение души». Простодушных людей, веривших в вечность этого поминовения, находилось немало, и пожертвования стекались в руки агента настолько обильные, что монастырь присылал за ними свое судно по разу в каждую навигацию…

В тогдашней гимназии система преподавания была еще толстовская[16], тяжелая, с массою латыни даже в младших классах. Приходил Антоша домой с уроков обыкновенно в четвертом часу дня, усталый и голодный и после обеда тотчас же принимался за приготовление уроков дома или же в лавке, куда его чуть не каждый день посылал Павел Егорович приучаться к торговле и, главным образом, исполнять обязанности «хозяйского глаза». К девяти часам вечера усталость брала свое, и измученные дух и тело настойчиво требовали отдыха. Но в дни спевок об отдыхе думать было нечего. Являлись кузнецы. Вместе с ними являлся и посланец в детскую с приказом:

– Папаша зовет на спевку!..

Павел Егорович начинает досадливо водить смычком по струнам. Кузнец старается изо всех сил прислушиваться, но схватывает туго. А время все идет да идет. У Антоши давно уже слипаются глаза и голова отяжелела. Но уйти и лечь спать он не смеет. Когда же около полуночи певчие, одолев с грехом пополам «Всемирную славу» или «Чертог твой, Спасе», прощаются и расходятся, – у Антоши едва хватает сил добраться до постели. Случается засыпать и в платье. То же происходит и с его старшими братьями… А завтра в семь часов утра уже надо вставать в гимназию…

Пели главным образом в монастыре и во «Дворце»…

Антон Павлович пел в монастыре альтом, и его, как и следовало ожидать, почти не было слышно. Мужские сильные голоса подавляли слабые звуки трех детских грудей. Но Павел Егорович не принимал этого в расчет, и ранние обедни пелись аккуратно и без пропусков, невзирая ни на мороз, ни на дождь, ни на слякоть и глубокую, вязкую грязь немощеных таганрогских улиц. А как тяжело было вставать по утрам для того, чтобы не опоздать к началу службы!.. (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1954. С. 26–27, 47, 59, 60, 61).

Вл. И. Немирович-Данченко

Первое время нашего знакомства мы встречались не часто, даже не могли бы назвать себя «приятелями». Впрочем, я не знаю, был ли Антон Павлович вообще с кем-нибудь очень дружен. Мог ли быть?

У него была большая семья: отец, мать, четыре брата и сестра. По моим впечатлениям, отношение к ним у него было разное, одних он любил больше, других меньше. На одной стороне была мать, два брата и сестра, на другой – отец и другие два брата. Брат Николай, молодой художник, умер от чахотки как раз в годы нашего первого знакомства. Его другого брата, Ивана, о котором я уже упоминал, я постоянно встречал у Антона Павловича и в деревне, и в Крыму. Он – это я почувствовал особенно ярко после смерти Антона Павловича – необыкновенно напоминал его голосом, интонациями и одним жестом: как-то кулаком по воздуху делать акценты на словах.

Я не знаю точно, какое отношение было у А. П. к отцу, но вот что раз он сказал мне.

Это было гораздо позднее, когда мы уже были близки. Мы оба были зимой на Французской Ривьере и однажды шли вдвоем с интимного обеда от известного в то время профессора Максима Ковалевского – у него была своя вилла в Больё. Мы шли «зимней весной», в летних пальто, среди тропической зелени, и говорили о молодости, юности, детстве, и вот что я услыхал:

– Знаешь, я никогда не мог простить отцу, что он меня в детстве сек.

А к матери у него было самое нежное отношение. Его заботливость доходила до того, что, куда бы он ни уезжал, он писал ей каждый день хоть две строчки. Это не мешало ему подшучивать над ее религиозностью. Он вдруг спросит:

– Мамаша, а что, монахи кальсоны носят?

– Ну, опять! Антоша вечно такое скажет!.. – Она говорила мягким, приятным, низким голосом, очень тихо.

И вся она была тихая, мягкая, необыкновенно приятная.

Сестра, Марья Павловна, была единственная, это уже одно ставило ее в привилегированное положение в семье. Но ее глубочайшая преданность именно Антону Павловичу бросалась в глаза с первой же встречи. И чем дальше, тем сильнее. В конце концов она вела весь дом и всю жизнь свою посвятила ему и матери. А после смерти Антона Павловича она была занята только заботой о сохранении памяти о нем, берегла дом со всей обстановкой и реликвиями, издавала его письма и т. д. (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 282–283).

Г. И. Россолимо

1879 год для медицинского факультета Московского университета ознаменовался большим наплывом молодежи, в том числе и из самых отдаленных уголков России; на первый курс поступило около 450 студентов… трое из таганрогской гимназии, среди последних был и А. П. Чехов. Не помню, встречался ли я с ним в первое время, но позднее, благодаря знакомству моему через студента-юриста X. М. Кладас с другом и товарищем А. П., тоже медиком, Василием Ивановичем Зембулатовым, я обратил внимание на будущего писателя. Особенных поводов к сближению с ним у меня вначале не было, вероятно, потому, что, попав на крайне многолюдный курс, мы все, юнцы, держались больше общества своих земляков; так было со мной, так же было и с А. П., который, однако, как мне стало известно от Зембулатова, вскоре примкнул к группе художников и литераторов.

Несмотря на рано обнаружившийся у него уклон в сторону писательства, он тем не менее оставался прилежным студентом, хотя и довольно пассивным по отношению к увлечению общественной работой или медицинской специальностью. Он аккуратно посещал лекции и практические занятия, нигде, однако, не выдвигаясь вперед. Если бывал на сходках, то скорее в качестве зрителя, и на втором курсе, в 1880/81 академическом году, в бурные времена, предшествовавшие и последовавшие за событием 1 марта 1881 года (убийством Александра II), он оставался в рядах большинства студентов курса, не индифферентных, хотя и не активных революционеров. В прорывавшемся иногда вихре, выдвинувшем на вершину волны Омарева, Стыранкевича, П. П. Кащенко и других, остальные тысячи студентов нашего университета слились в бушевавшую массу, и потому, вероятно, менее активные студенты не оставили следов своего личного отношения к историческим событиям той знаменательной эпохи. Этим я и объясняю то, что у меня выпал из памяти образ А. П. за этот период времени. Позднее, когда студенческая жизнь вошла более или менее в свою колею, его было видно и в аудиториях и лабораториях; и экзамены он сдавал добросовестно, переходя аккуратно с курса на курс. О его отношениях к занятиям и студенческим обязанностям свидетельствует образцово составленная на V курсе кураторская (обязательная зачетная) история болезни пациента нервной клиники, оригинал которой находился до настоящего времени в архиве заведуемой мною клиники нервных болезней 1-го Московского университета и передан мной, согласно ходатайству Музея им. Чехова и с разрешения правления университета, этому музею. Как сказано выше, представление о Чехове-студенте у меня составилось частью из данных наблюдений со стороны и личных встреч – особенно во время занятий с товарищами в порученной мне, как старосте V курса, студенческой лаборатории, – частью же из того, что о нем сообщал словоохотливый и прямодушный, наш милый товарищ Вася Зембулатов, которого Чехов часто звал по гимназическому обычаю Макаром, и другой товарищ по Таганрогу Савельев. Оба товарища А. П. относились к нему как к самому лучшему другу детства; их соединяли не только узы гимназической скамьи, но и донское происхождение, и весь, хотя и неглубокий, но обычно интимный круг интересов гимназических одноклассников. Но в то же время было ясно, что спайка трех товарищей произошла и благодаря, с одной стороны, чуткости, чуткости будущего крупного сердцеведа, с другой – художественной спаянности взаимно друг друга дополнявших индивидуальностей – толстенького, маленького, с ротиком сердечком, маленькими усиками и жидкой эспаньолкой, с подпрыгивающим животиком во время добродушного смеха, степняка-хуторянина Васи Зембулатова и поджарого, высокого, доброго, благородного, по-детски мечтательно-удивленного, молчаливого казака Савельева. У Чехова, уже студентом ушедшего в круг широких литературных интересов и уже вырисовывавшегося как яркая творческая индивидуальность, казалось, ничего не должно было оставаться общего с этими милыми детьми южных степей. А между тем тесная дружба с гимназическими товарищами оставалась неизменно прочной до последних дней каждого, уходившего по очереди с этого света; и это можно было понять, так как А. П., хотя и отдалившись в силу своего исключительного творческого таланта от будничного, земного, тем не менее оставался до конца своей жизни сыном родившей и вскормившей окружавшей его природы и среды (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 428–430).

К. А. Коровин

Он был красавец. У него было большое открытое лицо с добрыми смеющимися глазами. Беседуя с кем-либо, он иногда пристально вглядывался в говорящего, но тотчас же вслед опускал голову и улыбался какой-то особенной, кроткой улыбкой. Вся его фигура, открытое лицо, широкая грудь внушали особенное к нему доверие, – от него как бы исходили флюиды сердечности и защиты… Несмотря на его молодость, даже юность, в нем уже тогда чувствовался какой-то добрый дед, к которому хотелось прийти и спросить о правде, спросить о горе и поверить ему что-то самое важное, что есть у каждого глубоко на дне души. Антон Павлович был прост и естественен, он ничего из себя не делал, в нем не было ни тени рисовки или любования самим собою. Прирожденная скромность, особая мера, даже застенчивость – всегда были в Антоне Павловиче (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 27).

В. Г. Короленко

Передо мною был молодой и еще более моложавый на вид человек, несколько выше среднего роста, с продолговатым, правильным и чистым лицом, не утратившим еще характерных юношеских очертаний. В этом лице было что-то своеобразное, что я не мог определить сразу и что впоследствии, по-моему очень метко, определила моя жена, тоже познакомившаяся с Чеховым. По ее мнению, в лице Чехова, несмотря на его несомненную интеллигентность, была какая-то складка, напоминавшая простодушного деревенского парня. И это было особенно привлекательно. Даже глаза Чехова, голубые, лучистые и глубокие, светились одновременно мыслью и какой-то, почти детской, непосредственностью. Простота всех движений, приемов и речи была господствующей чертой во всей его фигуре, как и в его писаниях. Вообще, в это первое свидание Чехов произвел на меня впечатление человека глубоко жизнерадостного. Казалось, из глаз его струится неисчерпаемый источник остроумия и непосредственного веселья, которым были переполнены его рассказы. И вместе угадывалось что-то более глубокое, чему еще предстоит развернуться, и развернуться в хорошую сторону. Общее впечатление было цельное и обаятельное, несмотря на то что я сочувствовал далеко не всему, что было написано Чеховым. Но даже и его тогдашняя «свобода от партий», казалось мне, имела свою хорошую сторону. Русская жизнь закончила с грехом пополам один из своих коротких циклов, по обыкновению не разрешившийся во что-нибудь реальное, и в воздухе чувствовалась необходимость некоторого «пересмотра», чтобы пуститься в путь дальнейшей борьбы и дальнейших исканий. И поэтому самая свобода Чехова от партий данной минуты, при наличности большого таланта и большой искренности, казалась мне тогда некоторым преимуществом. Все равно, думал я, это ненадолго… Среди его рассказов был один (кажется, озаглавленный «По пути»): где-то на почтовой станции встречаются неудовлетворенная молодая женщина и скитающийся по свету, тоже неудовлетворенный, сильно избитый жизнью русский «искатель» лучшего. Тип был только намечен, но он изумительно напомнил мне одного из значительных людей, с которым сталкивала меня судьба. И я был поражен, как этот беззаботный молодой писатель сумел мимоходом, без опыта, какой-то отгадкой непосредственного таланта так верно и так метко затронуть самые интимные струны этого все еще не умершего у нас, долговечного рудинского типа… И мне Чехов казался молодым дубком, пускающим ростки в разные стороны, еще коряво и порой как-то бесформенно, но в котором уже угадывается крепость и цельная красота будущего могучего роста (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 36–37).

А. С. Лазарев-Грузинский

Я познакомился с Чеховым… в самом начале 87-го года. Один из русских писателей, рассказывая о первой встрече с Чеховым приблизительно в то же время, писал, что в лице Чехова он нашел много сходства с лицом простого деревенского парня, и это же подтвердил кто-то из его семьи. О таких субъективных впечатлениях не спорят. Мне же Чехов показался всего более похожим на интеллигентного, бесконечно симпатичного студента, каким, в сущности, он и был года за два, за три до нашей встречи. От этого времени сохранился замечательный портрет Чехова, дающий о нем превосходное представление. Мне он подарен Чеховым в апреле 1889 года (под надписью на портрете есть дата), но снят в Петербурге у Пазетти, кажется, годом раньше; лицо в три четверти; на Чехове пиджак, крахмальная сорочка и белый галстук.

Этот портрет мне всегда казался очаровательным благодаря тому выражению смелости, которое вообще было свойственно Чехову, кроме дней тяжелой болезни, но которого нет между тем ни на одном из чеховских портретов, более или менее известных публике. Ведь даже письма Чехова дают представление о нем как о смелом человеке, но на портретах его более не смелости, а задушевности и грусти.

В конце восьмидесятых годов у Чехова оставалось уже не так много необычайной жизнерадостности, о которой мне рассказывали общие знакомые, дружившие с Чеховым в годы его студенчества, и, между прочим, брат известного пейзажиста, тоже художник, Адольф Ильич Левитан.

– Во время наших пирушек Антоша был душой общества, – рассказывал Левитан. – Бог знает, чего только он не придумывал. Мы умирали от смеха (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 102–103).

И. А. Бунин

Он мало ел, мало спал, очень любил порядок. В комнатах его была удивительная чистота, спальня была похожа на девичью. Как ни слаб бывал он порой, ни малейшей поблажки не давал он себе в одежде.

Руки у него были большие, сухие, приятные (Бунин И. А. Указ. соч. С. 172).

И. Е. Репин

Положительный, трезвый, здоровый, он мне напоминал тургеневского Базарова…

Тонкий, неумолимый, чисто русский анализ преобладал в его глазах над всем выражением лица. Враг сантиментов и выспренних увлечений, он, казалось, держал себя в мундштуке холодной иронии, с удовольствием чувствовал на себе кольчугу мужества.

Мне он казался несокрушимым силачом по складу тела и души (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 84, 85).

Вл. И. Немирович-Данченко

Передо мной три портрета Чехова, каждый выхвачен из куска его жизни.

Первый: Чехов «многообещающий». Пишет бесконечное количество рассказов, маленьких, часто крошечных, преимущественно в юмористических журналах и в громадном большинстве за подписью «А. Чехонте». Сколько их он написал? Много лет спустя, когда Чехов продал все свои сочинения и отбирал, что стоит издавать и что нет, я спросил его, – он сказал: «Около тысячи».

Все это были анекдоты с великолепной выдумкой, остроумной, меткой, характерной.

Но он уже переходит к рассказам крупным.

Любит компанию, любит больше слушать, чем говорить. Ни малейшего самомнения. Его считают «бесспорно талантливым», но кому тогда могло бы прийти в голову, что это имя попадет в число русских классиков!

Второй портрет: Чехов, уже признанный «одним из самых талантливых». Его книжка рассказов «Сумерки» получила полную академическую премию[17], пишет меньше, сдержаннее; о каждой его новой повести уже говорят; он желанный во всякой редакции. Но вождь тогдашней молодежи Михайловский не перестает подчеркивать, что Чехов – писатель безыдейный, и это влияет, как-то задерживает громкое и единодушное признание.

А между тем Лев Толстой говорит:

«Вот писатель, о котором и поговорить приятно».

А старик Григорович, один из так называемых корифеев русской литературы, идет еще дальше. Когда при нем начали сравнивать с Чеховым одного малодаровитого, но очень «идейного» писателя, Григорович сказал:

– Да он недостоин поцеловать след той блохи, которая укусит Чехова.

А о рассказе «Холодная кровь» он сказал, правда почти шепотом, как что-то еще очень дерзкое:

– Поместите этот рассказ на одну полку с Гоголем, – и сам прибавил: – Вот как далеко я иду.

Другой такой же корифей русской литературы, Боборыкин, говорит, что доставляет себе такое удовольствие: каждый день непременно читать по одному рассказу Чехова.

В этот период Чехов в самой гуще столичного водоворота, в писательских, артистических и художественных кружках, то в Москве, то в Петербурге; любит сборища, остроумные беседы, театральные кулисы; ездит много по России и за границу; жизнелюбив, по-прежнему скромен и по-прежнему больше слушает и наблюдает, чем говорит сам. Слава его непрерывно растет.

Третий портрет: Чехов в Художественном театре.

Второй период в моих воспоминаниях как-то резко заканчивается неуспехом «Чайки» в Петербурге. Словно именно это надломило его жизнь, и отсюда крутой поворот. До сих пор о его болезни, кажется, никогда и не упоминалось, а вот как раз после этого Чехова иначе и не представляешь себе, как человека, которого заметно подтачивает скрытый недуг.

Пишет он все меньше, две-три вещи в год; к себе становится все строже. Самая заметная новая черта в его повестях – это то, что он, оставаясь объективным, изощряя свое огромное художественное мастерство, все больше и чаще позволяет своим персонажам рассуждать, преимущественно о жизни русской интеллигенции, заблудившейся в противоречиях, нежащейся в мечте и безволии. Среди этих рассуждений вы с необыкновенной отчетливостью различаете мысли самого автора, умные, меткие, благородные, выраженные изящно, с огромным вкусом.

Каждый его новый рассказ – уже некоторое литературное событие.

Но главное в этом периоде: Чехов-драматург, Чехов – создатель нового театра. Он почти заслоняет себя как беллетриста. Популярность его ширится, образ его приобретает через театр новое обаяние. Он становится самым любимым, песня об его безыдейности замирает. Его имя уступает только еще живущему среди нас и неустанно работающему великому Толстому (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 277–278).

В. А. Гиляровский

В 1885 и 1886 годах я жил с семьей в селе Краскове, по Казанской дороге, близ Малаховки. Теперь это густонаселенная дачная местность, а тогда несколько крестьянских домов занимали только служащие железной дороги. В те времена Красково пользовалось еще разбойничьей славой, деля ее с соседней деревней Кирилловкой, принадлежавшей когда-то знаменитой Салтычихе. И из Кирилловки и из Краскова много было выслано крестьян за разбой в Сибирь. Под самым Красковом, на реке Пехорке, над глубоким омутом стояла громадная разрушенная мельница, служившая притоном «удалым добрым молодцам». В этом омуте водилась крупная рыба и, между прочим, огромные налимы, ловить которых ухитрялся только Никита Пантюхин, здешний хромой крестьянин, великий мастер этого дела. На ноге у него много лет была какая-то хроническая гниющая рана, которую он лечил, или прикладывая ил из омута и пруда, или засыпая нюхательным табаком. Никита сам делал рыболовные снаряды и, за неимением средств на покупку свинца, употреблял для грузил гайки, которые самым спокойным образом отвинчивал на железнодорожном полотне у рельсов на местах стыка. Что это могло повлечь за собой крушение поезда, ему и на ум не приходило.

Чехов очень интересовался моими рассказами о Краскове и дважды приезжал туда ко мне. Мы подолгу гуляли, осматривали окрестности, заглохшие пруды в старом парке. Об одном пруде, между прочим, ходило предание, что он образовался на месте церкви, провалившейся во время венчания вместе с духовенством и брачащимися. Антон Павлович записал это предание. И вот на берегу этого самого пруда в зарослях парка мы встретили Никиту. Он ловил карасей и мазал илом свою ужасную ногу. Антон Павлович осмотрел ногу и прописал какую-то мазь; я ее привез, но Никита отказался употреблять лекарство и заявил:

– Зря деньги не плати, а что мазь эта стоит – лучше мне отдавай деньгами либо табаку нюхательного купи: табак червяка в ноге ест.

Рассказал я Чехову, как Никита гайки отвинчивает, и Антон Павлович долго разговаривал с ним, записывая некоторые выражения. Между прочим, Никита рассказывал, как его за эти гайки водили к уряднику, но все обошлось благополучно.

Антон Павлович старался объяснить Никите, что отвинчивать гайки нельзя, что от этого может произойти крушение, но Никите это было совершенно непонятно. Он только пожимал в ответ плечами и спокойно возражал:

– Нешто я все гайки-то отвинчиваю? В одном месте одну, в другом – другую… Нешто мы не понимаем, что льзя, что нельзя?

Никита произвел на Чехова сильное впечатление. Из этой встречи впоследствии и родился рассказ «Злоумышленник». В него вошли и подлинные выражения Никиты, занесенные Чеховым в его знаменитую записную книжку (Гиляровский В. А. Указ. соч. С. 293–294).

Вл. И. Немирович-Данченко

В Москве часто организовывались кружки писателей, всегда не надолго, быстро рассыпались. Одним из таких кружков заведовал Николай Кичеев, редактор журнала «Будильник». Всегда очень приличный, корректный, приветливый, немножко холодноватый, болезненный, говорил всегда негромко и сам почти не смеялся, – даже странно было, что это редактор именно юмористического журнала. Но он любил смех больше всего на свете, чувствовал его силу и был из тех, которые считают остроумие величайшим даром человека. Я его знал уже давно; в годы моих литературных начинаний мы с ним вдвоем вели в «Будильнике» театральный отдел за общей подписью «Никс и Кикс».

Кружок был довольно пестрый. В политическом отношении направление было одно: либеральное, но с довольно резкими уклонами и влево и вправо. В то время как для одних главнейшей целью художественного произведения были «общественные задачи», другие выше всего ценили в нем форму, живой образ, слово. Первые примешивали политику решительно ко всякой теме; за ужином говорили такие речи, что надо было поглядывать на подававших лакеев, – нет ли среди них шпионов; другие же оставались холодными, – не возражали из чувства товарищества, зато по уголкам называли эти речи «кукишем в кармане».

Настоящие «либералы» с гордостью носили эту кличку. Я, как сейчас, вижу перед собой на каком-нибудь банкете Гольцева. Он до конца жизни остался честнейшим человеком и преданнейшим прогрессу журналистом. Но стоило ему начать застольный спич, как от него веяло холодом; и чем он серьезнее, тем скучнее. Всё, что он скажет, все вперед знали наизусть. Но либерально настроенным барышням это нравилось, нравились красивые слова – барышням и, очевидно, большинству слушателей, которые с постно-серьезными лицами сочувственно кивали в такт каждой гольцевской запятой и горячо аплодировали, когда он ставил хорошую точку. Им особенно то и нравилось, что они тоже все это отлично знают, что он говорит.

Как-то я ехал с Чеховым в пролетке; извозчик не успел свернуть с рельсов, – пролетка столкнулась с трамваем, перевернулась; переполох, испуг, крики; поднялись мы невредимыми; я сказал:

– Вот так, в один миг, могли мы и умереть.

– Умереть – это бы ничего, – сказал Чехов, – а вот на могиле Гольцев говорил бы прощальную речь – это гораздо хуже.

Это не мешало нам относиться к Гольцеву с большим уважением.

Из писателей настоящим кумиром для них был Щедрин. Но и тут: не за громадный сатирический его талант, а за яркий либерализм. В ту пору выработался даже трафарет: с каждого сборища с речами и вином посылать Щедрину приветственную телеграмму (он жил в Петербурге).

Чисто художественные задачи ставились под подозрение: «Ах, искусство для искусства? «Шепот, робкое дыханье, трели соловья?» Поздравляем вас».

Но и противоположная группа писателей ширилась. Надоели общие места, избитые слова, надоели штампованные мысли, куцая идейность. И противно было, что часто за этими ярлыками «светлая личность», «борец за свободу» прятались бездарность, хитрец…

Владевший молодыми умами Михайловский своими критическими статьями держал на вожжах молодую художественную литературу. Не шутя говорили, что для успеха необходимо пострадать, быть сосланным хоть на несколько лет. Одно время имел огромный успех писатель, весь литературный талант которого заключался в его длинной, красивой бороде, но он написал небольшой рассказ и выступил с ним, вернувшись прямо из политической ссылки. Стихотворная форма презиралась. Остались только: «Сейте разумное, доброе» или «Вперед, без страха и сомненья», что и цитировалось до приторности. Пушкин и Лермонтов покрылись на полках пылью.

На одном из сборищ, в отдельной комнате ресторана, появился Чехов. Кичеев, знакомя нас, шепнул мне:

– Вот кто далеко пойдет.

Его можно было назвать скорее красивым. Хороший рост, приятно вьющиеся, заброшенные назад каштановые волосы, небольшая бородка и усы. Держался он скромно, но без излишней застенчивости; жест сдержанный. Низкий бас с густым металлом; дикция настоящая русская, с оттенком чисто великорусского наречия; интонации гибкие, даже переливающиеся в какой-то легкий распев, однако без малейшей сентиментальности и, уж конечно, без тени искусственности.

Через час можно было определить еще две отметные черты.

Внутреннее равновесие, спокойствие независимости, – в помине не было этой улыбки, которая не сходит с лица двух собеседников, встретившихся на какой-то обоюдно приятной теме. Знаете эту напряженную любезную улыбку, выражающую: «Ах, как мне приятно с вами беседовать» или «У нас с вами, конечно, одни и те же вкусы».

Его же улыбка – это второе – была совсем особенная. Она сразу, быстро появлялась и так же быстро исчезала. Широкая, открытая, всем лицом, искренняя, но всегда накоротке. Точно человек спохватывался, что, пожалуй, по этому поводу дольше улыбаться и не следует.

Это у Чехова было на всю жизнь. И было это фамильное. Такая же манера улыбаться была у его матери, у сестры и, в особенности, у брата Ивана (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 279–281).

В. Г. Короленко

После выхода в свет «Пестрых рассказов» имя Антона Павловича Чехова сразу стало известным, хотя оценка нового дарования вызывала разноречие и споры. Вся книга, проникнутая еще какой-то юношеской беззаботностью и, пожалуй, несколько легким отношением к жизни и к литературе, сверкала юмором, весельем, часто неподдельным остроумием и необыкновенной сжатостью и силой изображения. А нотки задумчивости, лиризма и особенной, только Чехову свойственной печали, уже прокрадывавшиеся кое-где сквозь яркую смешливость, – еще более оттеняли молодое веселье этих действительно «пестрых» рассказов.

– Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы?.. Вот. – Он оглянул стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещь, – это оказалась пепельница, – поставил ее передо мною и сказал:

– Хотите – завтра будет рассказ… Заглавие «Пепельница».

И глаза его засветились весельем. Казалось, над пепельницей начинают уже роиться какие-то неопределенные образы, положения, приключения, еще не нашедшие своих форм, но уже с готовым юмористическим настроением…

А в следующий свой приезд в Москву я застал его уже за писанием драмы…

Он казался несколько рассеянным, недовольным и как будто утомленным. Действительно, первая драма далась Чехову трудно и повлекла за собою первые же серьезные чисто литературные волнения и огорчения. Не говоря о заботах сценической постановки, о терзаниях автора, видящего, как далеко слово от образа, а театральное исполнение от слова, – в этой драме впервые сказался перелом в настроении Чехова. Я помню, как много писали и говорили о некоторых беспечных выражениях Иванова, например о фразе «Друг мой, послушайте моего совета: не женитесь ни на еврейках, ни на психопатках, ни на курсистках». Правда, это говорит Иванов, но русская жизнь так болезненно чутка к некоторым наболевшим вопросам, что публика не хотела отделить автора от героя; да, сказать правду, в «Иванове» не было той непосредственности и беззаботной объективности, какая сквозила в прежних произведениях Чехова. Драма русской жизни захватывала в свой широкий водоворот вышедшего на ее арену писателя: в его произведении чувствовалось невольно веяние какой-то тенденции, чувствовалось, что автор на что-то нападает и что-то защищает, и спор шел о том, что именно он защищает и на что нападает. Вообще эта первая драма, которую Чехов переделывал несколько раз, может дать ценный материал для вдумчивого биографа, который пожелает проследить историю душевного перелома, приведшего Чехова от «Нового времени», в котором он охотно писал вначале и куда не давал ни строчки в последние годы, – в «Русские ведомости», в «Жизнь» и в «Русскую мысль»… Беззаботная непосредственность роковым образом кончалась, начиналась тоже роковым образом рефлексия и тяжелое сознание ответственности таланта (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 35, 37–38, 41–42).

А. С. Лазарев-Грузинский

Кроме первых лет юмористического скорописания, все остальные годы Чехов творил очень медленно, вдумчиво, чеканя каждую фразу. Но, работая медленно и вдумчиво, Чехов никогда не делал из своей работы ни таинства, ни священнодействия, никогда его творчество не требовало уединения в кабинете, опущенных штор, закрытых дверей. У Чехова слишком много было внутренней творческой силы и той мудрости, о которой говорит тот же Потапенко, – да и не один он, – чтобы обставлять работу свою такими побрякушками.

Не думаю, чтобы я представлял исключение из общего правила, но при мне Чеховым были написаны многие рассказы в «Пет. газету» (между прочим, «Сирена»), некоторые «субботники» в «Новое время», многие страницы «Степи». Я потому запомнил «Сирену», что писал ее Чехов в Бабкине целый день, а кончив, обратился ко мне с просьбой:

– Прочитайте «Сирену», A. C.! Не пропустил ли я где-нибудь слова или запятой? Нет ли бессмыслиц? Кстати, это рекорд: рассказ написан без единой помарки.

«Сирена» была действительно написана без помарок; пока Чехов курил и устало потягивался, я прочел рассказ; все слова и все запятые были на своих местах; только в конце рассказа, там, где один из персонажей берется за шляпу, вместо шляпы стояла «шляпка». Чехов исправил описку, сказал шутливо:

– Нужно исправить! Он – не дама.

При мне и брате Иване Павловиче Чеховым был написан небольшой, но прекрасный рассказ о настоятеле монастыря, который так красиво рассказывал монахам о зле и соблазнах мира, что наутро все монахи покинули монастырь. Закончив рассказ, Чехов прочел нам его, а затем младший брат Чехова, Михаил Павлович, повез рассказ на Николаевский вокзал, чтобы сдать его на курьерский поезд.

Не делал секрета Чехов ни из своих тем, ни даже из своих записных книжек.

Однажды, летним вечером, по дороге с вокзала в Бабкино и Новый Иерусалим, он рассказал мне сюжет задуманного им романа, который, увы, никогда не был написан. А в другой раз, сидя в кабинете корнеевского дома, я спросил у Чехова о тонкой тетрадке:

– Что это?

Чехов ответил:

– Записная книжка. Заведите себе такую же. Если интересно, можете просмотреть.

Это был прообраз записных книжек Чехова, позже появившихся в печати; книжечка была крайне миниатюрных размеров, помнится, самодельная, из писчей бумаги; в ней очень мелким почерком были записаны темы, остроумные мысли, афоризмы, приходившие Чехову в голову. Одну заметку об особенном лае рыжих собак – «все рыжие собаки лают тенором» – я вскоре встретил на последних страницах «Степи»…

Чехов был одним из самых душевных людей, которых я знал когда-либо. Я не скажу ничего нового, отметив, что в Чехове были видны большой ум и большая духовная сила, но, кроме того, в его внешности, в манере держать себя сквозило какое-то врожденное благородство, точно он был странным и чуждым пришельцем в доме родителей, быть может и милых (мать Чехoвa), но совсем уже не затейливых людей. И мне казалось, что от Чехова не может укрыться ни малейшая фальшь и ему невозможно солгать; позже то же писал о Льве Толстом один из знакомых Толстого. Очень талантливым членом семьи Чеховых был рано умерший художник – Николай, но это был простой, очень несложный «рубаха-парень». Антон Чехов стоял от него на недосягаемой высоте, и появление Антона в семье Чеховых было для меня загадкою, которой я не мог разрешить за всю жизнь.

В восьмидесятых годах, когда я познакомился с Чеховым, он казался мне очень красивым, но мне хотелось услышать женское мнение о наружности Чехова, и я спросил одну женщину исключительной красоты, когда-то встречавшуюся с Чеховым, что представлял собой Чехов на женский взгляд?

Она ответила:

– Он был очень красив…

Подобно Щедрину, Чехов превыше всего ставил писательское звание, всегда интересовался писателями, большими и маленькими, и немало из этих последних вывел или по крайней мере стремился «вывести в люди». Познакомившись у Чехова с Лейкиным, я на следующий день сказал Чехову, что первое знакомство с Лейкиным оставило во мне приятное впечатление. Чехов ответил:

– У Лейкина, как и у всех нас, есть свои недостатки. Но есть и достоинства. Лейкин прежде всего – литератор. И это нужно ценить. Возьмите Горбунова: тот все дружит с генералами, а у Лейкина нет этих замашек. Для Лейкина прежде литератор, а затем – генерал.

Несмотря на наружную сдержанность, в характере Чехова было много азарта, страсти, увлечения тем делом, за которое он брался. С увлечением он ухаживал за своими цветами в Мелихове, с увлечением играл в крокет в Бабкине – помню, иногда партия затягивалась, на землю опускались густые сумерки, но Чехов не хотел бросать игры, и мы с Киселевым кончали партию, подставляя зажженные спички к невидимым шарам, – с увлечением работал за письменным столом над рассказами, без чего, несмотря на большой талант, в книгах Чехова не было бы рассыпано так много превосходных вещей. Надумав писать «субботник» для «Нового времени», он отдавал всего себя теме и, случалось, по целой неделе сосредоточенно думал только о ней.

С легкой руки артистов Художественного театра, которые оригинальности ради нередко каждый тип на сцене снабжают каким-нибудь необычайным говорком, во многих воспоминаниях Чехов заговорил удивительным языком, каким он никогда не говорил в действительности: «я же… вы же видите… послушайте же» и т. д. Чехов любил обращение «батенька», любил слово «знаете», – и только. Однажды я рассказал ему, что один из наших приятелей, человек женатый, увлекся знакомой барышней, очень красивой (к слову сказать, о красоте этой барышни есть отметки в чеховской переписке), и хочет просить у жены развода.

Чехов ответил задумчиво:

– Ну, батенька, не даст она развода ему!

– Почему?

– Просить развода у женщины… да знаете, это то же, что сказать беллетристу: «мне не нравится ваш рассказ»!

В разговоре Чехова, как драгоценные камни, сверкали оригинальные сравнения, но, в общем, он говорил превосходным, правильным языком, да не мог такой мастер слова мямлить и твердить что-то несуразное:

– Я же… послушайте же… – и т. д.

Кстати, Чехов угадал: наш приятель не получил от жены развода, и до смерти, около двадцати лет, прожил с любимой женщиной, как говорили раньше, в «гражданском браке» (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 106–107, 117–119).

И. А. Бунин

В Москве, в девяносто пятом году, я увидел человека средних лет, в пенсне, одетого просто и приятно, довольно высокого, очень стройного и очень легкого в движениях. Встретил он меня приветливо, но так просто, что я, – тогда еще юноша, не привыкший к такому тону при первых встречах, – принял эту простоту за холодность. В Ялте я нашел его сильно изменившимся: он похудел, потемнел в лице; во всем его облике по-прежнему сквозило присущее ему изящество, – однако это было изящество уже не молодого, а много пережившего и еще более облагороженного пережитым человека. И голос его звучал уже мягче… Но в общем он был почти тот же, что в Москве: приветлив, но сдержан, говорил довольно оживленно, но еще более просто и кратко, и во время разговора все думал о чем-то своем, предоставляя собеседнику самому улавливать переходы в скрытом течении своих мыслей, и все глядел на море сквозь стекла пенсне, слегка приподняв лицо… На другое утро, после встречи на набережной, я поехал к нему на дачу. Ясно помню это веселое солнечное утро, которое мы провели с Чеховым в его садике. Он был очень оживлен, много шутил и, между прочим, прочитал мне единственное, как он говорил, стихотворение, написанное им, «Зайцы и китайцы, басня для детей». И с тех пор я начал бывать у него все чаще и чаще, а потом стал и совсем своим человеком в его доме. Сообразно с этим, конечно, изменилось и отношение ко мне Чехова. Оно стало оживленнее, сердечнее… Но сдержанность осталась; и проявлялась она не только в обращении со мной, но и с людьми, самыми близкими ему, и означала она, как я убедился потом, не равнодушие, а нечто гораздо большее (Бунин И. А. Указ. соч. С. 158–159).

Н. Д. Телешов

Про внешность Чехова в ту пору правильно было сказано: «при несомненной интеллигентности лица, с чертами, напоминавшими простодушного деревенского парня», с чудесными улыбающимися глазами. Может быть, такое выражение, как «улыбающиеся глаза», покажется слишком фигуральным, но, кроме Чехова, я ни у кого не встречал таких глаз, которые производили бы впечатление именно улыбающихся.

Благодаря тому, что все мы были одеты во фраки, нас принимали здесь за свадебных официантов, закончивших ночную работу, – и это очень веселило Чехова.

Сели за стол, покрытый серой, не просохшей с вечера скатертью. Подали нам чаю с лимоном и пузатый чайник с кипятком. Но от нарезанных кружочков лимона сильно припахивало луком.

– Превосходно! – ликовал Антон Павлович. – А вы вот жалуетесь, что сюжетов мало. Да разве это не сюжет? Тут на целый рассказ материала.

Перед глазами у нас, я помню, была грязная пустая стена, выкрашенная когда-то масляной краской. На ней ничего не было, кроме старой копоти да еще на некотором уровне – широких, темных и сальных пятен: это извозчики во время чаепития прислонялись к ней в этих местах своими головами, жирно смазанными для шика деревянным маслом, по обыкновению того времени, и оставляли следы на стене на многие годы.

С этой стены и пошел разговор о писательстве.

– Как так сюжетов нет? – настаивал на своем Антон Павлович. – Да все – сюжет, везде сюжет. Вот посмотрите на эту стену. Ничего интересного в ней нет, кажется. Но вы вглядитесь в нее, найдите в ней что-нибудь свое, чего никто еще в ней не находил, и опишите это. Уверяю вас, хороший рассказ может получиться. И о луне можно написать хорошо, а уж на что тема затрепанная. И будет интересно. Только надо все-таки увидать и в луне что-нибудь свое, а не чужое и не избитое. А вот это разве не сюжет? – указал он в окошко на улицу, где стало уже светать. – Вон смотрите: идет монах с кружкой собирать на колокол… Разве не чувствуете, как сама завязывается хорошая тема?.. Тут есть что-то трагическое – в черном монахе на бледном рассвете…

За чаем, который благодаря лимону тоже отдавал немножко луком, разговор перекидывался с литературы на жизнь, с серьезного на смешное. Между прочим, Чехов уверял нас, что никакой «детской» литературы не существует.

– Везде только про Шариков да про Барбосов пишут. Какая же это «детская»? Это какая-то «собачья» литература! – шутил Антон Павлович, стараясь говорить как можно серьезнее.

И сам же вскоре написал «Каштанку» и «Белолобого» – про собак.

Гиляровский много острил, забрасывал хлесткими экспромтами, и время летело незаметно.

Стало уже совсем светло. Улица оживилась. Мне было хорошо и радостно. Как сейчас, вижу молодое, милое лицо Чехова, его улыбающиеся глаза. Таким жизнерадостным, как в эту первую встречу, я никогда уже, во всю жизнь, Антона Павловича не видал.

К молодым писателям Чехов относился всегда благожелательно и ко многим очень сердечно. Всегда говорил, что писателю нельзя сидеть в четырех стенах и вытягивать из себя свои произведения, что необходимо видеть жизнь и людей, слышать подлинные человеческие слова и мысли и обрабатывать, а не выдумывать их.

– Поезжайте в Японию, – говорил он одному. – Поезжайте в Австралию, – советовал другому.

Вспоминается, как встретились мы однажды в вагоне. Встреча была совершенно случайная. Он ехал к себе в Лопасню, где жил на хуторе, а я – в подмосковную дачную местность Царицыно, снимать дачу на лето.

– Не ездите на дачу, ничего там интересного не найдете, – сказал Чехов, когда узнал мою цель. – Поезжайте куда-нибудь далеко, верст за тысячу, за две, за три. Ну, хоть в Азию, что ли, на Байкал. Вода на Байкале бирюзовая, прозрачная: красота! Если времени мало, поезжайте на Урал: природа там чудесная. Перешагните непременно границу Европы, чтобы почувствовать под ногами настоящую азиатскую землю и чтоб иметь право сказать самому себе: «Ну, вот я и в Азии!» А потом можно и домой ехать. И даже на дачу. Но дело уже будет сделано. Сколько всего узнаете, сколько рассказов привезете! Увидите народную жизнь, будете ночевать на глухих почтовых станциях и в избах, совсем как в пушкинские времена; и клопы вас будут заедать. Но это хорошо. После скажете мне спасибо. Только по железным дорогам надо ездить непременно в третьем классе, среди простого народа, а то ничего интересного не услышите. Если хотите быть писателем, завтра же купите билет до Нижнего. Оттуда – по Волге, по Каме…

Он начал давать практические советы, как будто вопрос о моей поездке был уже решен. На станции Царицыно, когда я выходил из вагона, Антон Павлович на прощанье опять сказал:

– Послушайтесь доброго совета, купите завтра билет до Нижнего (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 467–469).

И. Н. Потапенко

Творческая работа Чехова чужого глаза совсем не переносила, и так как он творил всегда и даже в непосредственное соприкосновение с жизнью и с людьми вступал как-то особенно, по-своему, творчески, то ему нужно было прятать эту работу, и вот почему самые близкие люди всегда чувствовали между ним и собою некоторое расстояние.

И потому я утверждаю, что у Чехова не было друзей. То обстоятельство, что после его смерти объявилось великое множество его друзей, я не склонен объяснять ни тщеславием, ни самозванством. Я уверен, что эти люди вполне искренне считали себя его друзьями и по своему настроению таковыми и были, то есть они любили его настоящей дружеской любовью и готовы были открыть перед ним всю душу. Может быть, и открывали, и наверно так, – у него было то неотразимое обаяние, которое каждую душу заставляло отдаваться ему, – потому-то он и знал так хорошо тончайшие извилины человеческой души. Но он-то свою не раскрывал ни перед кем.

Может быть, это-то знание, эта изумительная способность видеть человека насквозь и была причиной того, что он не мог никого близко подпустить к своей душе. Душа эта была какая-то необыкновенно правильная. Бывают счастливцы с изумительно симметрическим сложением тела. Все у них в идеальной пропорции. Такое тело производит впечатление чарующей красоты.

У Чехова же была такая душа. Все было в ней – и достоинства, и слабости. Если бы ей были свойственны только одни положительные качества, она была бы так же одностороння, как душа, состоящая из одних только пороков.

В действительности же в ней наряду с великодушием и скромностью жили и гордость, и тщеславие, рядом с справедливостью – пристрастие. Но он умел, как истинный мудрец, управлять своими слабостями, и оттого они у него приобретали характер достоинств.

Удивительная сдержанность, строгое отношение к высказываемым им мнениям, взвешивание каждого слова придавали какой-то особенный вес его словам, благодаря чему они приобретали характер приговора…

Я не знаю, как он работал, когда был один. Этого, кажется, никто не знал. Может быть, тогда он сидел за столом не отрываясь. Но в те дни, когда в Мелихове бывали гости, он почти все время был с ними.

Но, несомненно, он и тогда работал. Творческая деятельность не покидала его ни на минуту. И случалось, что во время шумного разговора или музыки он вдруг исчезал, но не надолго: через несколько минут он появлялся, и оказывалось, что в это время он был у себя в кабинете, где написал две-три строчки, которые сложились в его голове. Так делал он довольно часто в течение дня.

Но вечером, когда, около полуночи, все расходились по своим комнатам, ложились в постели и в доме потухали огни, в его кабинете долго еще горела лампа. Тогда он работал как хотел, иногда засиживаясь долго, а на другой день вставал позже других…

В Мелихове А. П., окруженный родными, вел тихую жизнь, наполненную чтением книг, которых выписывал множество, и неторопливой работой. Жили тут отец его, Павел Егорыч, мать, Евгения Яковлевна, сестра, Марья Павловна, и младший брат, Михаил Павлович.

Но, несмотря на присутствие в доме старших родных, главой его был А. П. Во всем господствовали его вкусы, все делалось так, чтобы ему нравилось.

К матери своей он относился с нежностью, отцу же оказывал лишь сыновнее почтение, – так, по крайней мере, мне казалось. Предоставляя ему все, что нужно для обстановки спокойной старости, он помнил его былой деспотизм в те времена, когда в Таганроге главой семьи и кормильцем был еще он. В иные минуты, укалывая не старика, который теперь стал тихим, мирным и благожелательным, он вспоминал, как, бывало, тот заставлял детей усердно посещать церковные службы и при недостатке усердия не останавливался и перед снятием штанишек и постегиванием по обнаженным местам.

Конечно, это вспоминалось без малейшей злобы, но, видимо, оставило глубокий след в его душе. И он говорил, что отец тогда был жестоким человеком.

И не только того не мог простить А. П. отцу, что он сек его – его, душе которого было невыносимо всякое насилие, – но и того, что своим односторонне-религиозным воспитанием он омрачил его детство и вызвал в душе его протест против деспотического навязывания веры, лишил его этой веры.

«Когда я теперь вспоминаю о своем детстве, – говорит он в одном письме к И. Л. Щеглову, – то оно представляется мне довольно мрачным. Религии у меня теперь нет. Знаете, когда, бывало, я и два мои брата среди церкви пели трио «Да исправится» или же «Архангельский глас», на нас все смотрели с умилением и завидовали моим родителям, мы же в это время чувствовали себя маленькими каторжниками».

И далее, говоря о школьниках известного в то время педагога Рачинского: «Если в их душах радость, то они счастливее меня и братьев, у которых детство было страданием».

И хотя в то время все это уже давно кончилось и старик уже совершенно перестал быть действующим лицом в его жизни, а только сидел и, постоянно молясь и читая душеспасительные книги, беззаботно доживал свой век, радуясь знаменитости своего сына, и хотя А. П. относился к нему дружески и почтительно и ни единым намеком не напоминал о прошлом, но прошлое оставило слишком глубокий след в чуткой душе и не было забыто.

И мне всегда казалось, что к отцу он относился без той теплоты, которая согревала его отношения к матери, сестре и братьям. Особенно же к матери, которая при таганрогском главенстве Павла Егоровича едва ли имела в семье тот голос, на какой имела право. Теперь, когда главой семьи сделался А. П., она получила этот голос.

И уж платила она ему какой-то благоговейной нежностью. Казалось, забота о том, чтобы всякое желание А. П. было тотчас же, как по щучьему веленью, исполнено, составляла цель ее жизни. Всякая перемена в его настроении отражалась в ее лице. Его привычки и маленькие капризы были изучены. Ему, например, не нужно было заявлять о том, что он хочет есть и пора подавать обед или ужин, а стоило только остановиться перед стенными часами и взглянуть на них. В ту же минуту она била тревогу, вскакивала, бежала на кухню и торопила все и всех (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 297–298, 306, 308).

Т. Л. Щепкина-Куперник

В Москве он разделял наши развлечения, интересы, говорил обо всем, о чем говорила Москва, бывал на тех же спектаклях, в тех же кружках, что и мы, просиживал ночи, слушая музыку, но я не могла отделаться от того впечатления, что «он не с нами», что он – зритель, а не действующее лицо, зритель далекий и точно старший – хотя многие члены нашей компании, как тот же Саблин, проф. Гольцев, старик Тихомиров – редактор «Детского чтения» и др., были много старше его. И все же: он – старший, играющий с детьми, делающий вид, что ему интересно – а ему… неинтересно. И где-то за стеклами его пенсне, или его юмористической усмешкой, за его шутками – чувствовались грусть и отчужденность. Была ли тому причиной болезнь, которая уже давала ему себя знать и была ясна, как врачу, – неудовлетворенность ли в личной жизни, но радости у А. П. не было, и всегда на все «издали» смотрели его прекрасные умные глаза. И недаром он как-то показал мне брелок, который всегда носил, с надписью: «Одинокому весь мир – пустыня». Но Мелихово явилось для него оазисом в этой пустыне, и там он был совершенно другим, чем в Москве.

Мелихово и для меня было такого рода оазисом…

В первый раз я попала в Мелихово приблизительно через год после того, как эта маленькая, заброшенная усадебка была куплена. Чехов купил ее за глаза, даже не осматривая. В то время она состояла из запущенного сада, земли с множеством пустырей и неуютного дома. Через год после покупки усадьбы нельзя было узнать. Вся семья взялась дружно за работу: кто занялся садом, кто огородом, кто посевами, при помощи двух работников не покладая рук чистили, сажали, сеяли… У всех Чеховых есть одно свойство: их, как говорится, «слушаются» растения и цветы – «хоть палку воткни, вырастет», – говорил А. П. Он сам был страстный садовод и говорил, так же как Чайковский, что мечта его жизни, «когда он не сможет больше писать», – заниматься садом. Дом был весь приведен в порядок, заново окрашен, оклеен, кое-где перестроен, выведена отдельная кухня. Мелихово стало настоящей «чеховской усадьбой»: не романтический тургеневский уголок с беседкой «Миловидой» и «Эоловой арфой», не щедринская деревня с страшными воспоминаниями – но и не «дача», хотя все и было новое. Новый низкий дом без всякого стиля, но с собственным уютом. Лучшая комната отведена была А. П. под кабинет. Большая, с огромными венецианскими окнами, с тамбуром, чтобы не дуло, с камином и большим турецким диваном. Зимой окна до половины заносило снегом. Иногда зайцы заглядывали в них из сугробов, становясь на задние лапки, причем Чехов говорил Лике, что это они любуются на нее. А весной, в окна смотрели цветущие яблони, за которыми ухаживал сам А. П. Он, между прочим, особенно любил цветущие яблони и вишни и в своей пьесе «Вишневый сад» больше всего ценил ее название. Цветение фруктовых деревьев вызывало в нем какие-то радостные ассоциации – может быть, сады его детства в южном городке, но когда он смотрел на бело-розовые яблони, у него были ласковые и счастливые глаза…

У Чеховых поражало меня всегда: откуда у этой семьи, начавшей жизнь в провинции, в мещанской обстановке, в бедности, явился такой огромный вкус и такое благородство и изящество? Ни одной вещи не было, которая резала бы глаз, ничего показного: какое-то внутреннее достоинство чувствовалось в доме и обстановке Чеховых – как и в них самих. Я видела много «литераторских» квартир в Москве и в Петербурге. Обычно они были двух типов: или с поползновением на роскошь, с картинами, обитой шелком мебелью и купленными в антикварных магазинах «старинными» вещами, или же скудно убранные, с остатками селедки на столе и клеенчатой мебелью, из которой вылезала мочалка… Тут – везде чистота, порядок и ничего лишнего…

Сам Чехов очень полюбил Мелихово. В мелиховской обстановке он совсем преображался, и там я никогда не видела у него того рассеянного, отсутствующего взгляда, как в Москве. И в Мелихове – он уже был не зрителем, а активно действующим лицом. Пожалуй, самые светлые его годы связаны с Мелиховым. После тяжелого детства, лишений и скудости, беготни за трехрублевыми гонорарами, скитаний по дешевым квартиренкам он вдруг ощутил, что у него есть свой дом, которого не надо менять, из которого не надо торопиться… Он писал о Мелихове: «Тут все в миниатюре: маленькая липовая аллея, пруд величиной с аквариум, маленькие сад и парк, маленькие деревья но пройдешь раз-другой, вглядишься, и впечатление маленького исчезает: очень просторно…»

Мне невольно приходит в голову аналогия с его маленькими рассказами: страница-две, а прочтешь раз-другой, вдумаешься – и впечатление маленького исчезает, и какой простор мыслям, настроению, какая широкая картина русской жизни!..

В общем, близость природы была ему всего нужней. В природе он становился самим собой. Не могу сказать, чтобы места около Мелихова были особенно красивы; но большая, чисто русская прелесть была в просторе полей, в темно-синей полосе леса на горизонте, в алых закатах, ложившихся на полосы сжатого хлеба. И когда мы сидели на его любимой завалинке перед воротами, смотревшей прямо в поле, глаза А. П. утрачивали свойственную ему грусть и были ясны и спокойны.

«Глушь, тишина, лоси…» – писал он об этих местах и ценил их. Соседство деревни не мешало ему. С крестьянами отношения сразу установились самые хорошие.

Чехов никогда не говорил громких фраз о «служении народу», о «любви к меньшому брату», на что так щедры были либеральные кружки того времени, толковавшие об этих вопросах за стаканом красного вина или за бокалом шампанского. Но – выражаясь тем высоким слогом, которого он не любил и от которого всегда предостерегал, – вся жизнь его была именно этим служением народу…

Писал он, запершись у себя, а наработавшись, выходил в хорошем расположении духа, с обычной шуткой для каждого. О том, что пишет, говорил мало. Так разве скупо поделится названием того рассказа, который пишет в это время, и содержанием в двух словах: «Пишу о докторе, который галлюцинирует…» Или вынет свою записную книжку и прочтет какое-нибудь поразившее его название станции или имя вроде «Розалия Аромат». Какую-нибудь черточку (как у Тригорина: «Гелиотроп, приторный запах, вдовий цвет – упомянуть при описании летнего вечера») или услышанную на пароходе фразу (позже попавшую в «Ариадну»): «Жан, твою птичку укачало…» – и прибавит серьезно:

– Вот, кума, когда я выдам вас замуж за Ежова, вам так надо будет с мужем разговаривать… (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 229, 230, 233, 238, 242–243).

Вл. И. Немирович-Данченко

Писал Чехов «Чайку» в Мелихове. Оно находилось в двух-трех часах от Москвы по железной дороге, и потом одиннадцать верст по проселочной дороге леском. В имении был довольно большой одноэтажный дом. Туда часто наезжали гости. Чехов положительно любил, чтобы около него всегда было разговорно и весело. Но все-таки чтобы он мог бросить всех и уйти к себе в кабинет записать новую мысль, новый образ.

Был хороший сад с прямой красивой аллеей, как в «Чайке», где Треплев устроил свой театр.

По вечерам все играли в лото. Тоже как в «Чайке».

В эти годы близким человеком у Чехова был новый писатель Потапенко. Он выступил с двумя повестями: «Секретарь его превосходительства» и «На действительной службе» – и сразу завоевал имя. Он приехал из провинции. Был очень общителен, обладал на редкость приятным, метким, трезвым умом, заражал и радовал постоянным оптимизмом. Очень недурно пел. Писал много, быстро; оценивал то, что писал, невысоко, сам острил над своими произведениями. Жил расточительно, был искренен, прост, слабоволен; к Чехову относился любовно и с полным признанием его преимущества. Женщины его очень любили. Больше всего потому, что он сам любил их и – главное – умел любить.

Многие думали, что Тригорин в «Чайке» автобиографичен. И Толстой где-то сказал так. Я же никогда не мог отделаться от мысли, что моделью для Тригорина скорее всех был именно Потапенко.

Нина Заречная дарит Тригорину медальон, в котором вырезана фраза из какой-то повести Тригорина: «Если тебе понадобится моя жизнь, приди и возьми ее».

Эта фраза из повести самого же Чехова, и дышит она самоотверженностью и простотой, свойственной чеховским девушкам. Это давало повод ассимилировать Тригорина с самим автором. Но это случайность. Может быть, Чехов полюбил это сильное и нежное выражение женской преданности и хотел повторить его.

Для характеристики Тригорина ценнее его отношение к женщинам, а оно не похоже на Антона Павловича и ближе к образу Потапенко.

Вообще же это, конечно, ни тот, ни другой, а и тот, и другой, и третий, и десятый.

«Чайка» – произведение необычайно искреннее, много частностей могло быть взято прямо из жизни в Мелихове. Называли даже девушку, якобы послужившую моделью для Нины Заречной, приятельницу сестры Антона Павловича. Но и здесь черты сходства случайные. Таких девушек в то время было так много. Вырваться из глуши, из тусклых будней; найти дело, которому можно было бы «отдать себя» целиком; пламенно и нежно пожертвовать собой «ему» – таланту, взволновавшему ее мечты. Пока женские права были у нас грубо ограничены, театральные школы были полны таких девушек из провинции.

Антон Павлович прислал мне рукопись, потом приехал выслушать мое мнение.

Не могу объяснить, почему так врезалась мне в память его фигура, когда я подробно и долго разбирал пьесу. Я сидел за письменным столом перед рукописью, а он стоял у окна, спиной ко мне, как всегда заложив руки в карманы, не обернувшись ни разу, по крайней мере, в течение получаса, и не проронив ни одного слова. Не было ни малейшего сомнения, что он слушал меня с чрезвычайным вниманием, а в то же время как будто так же внимательно следил за чем-то, происходившим в садике перед окнами моей квартиры; иногда даже всматривался ближе к стеклу и чуть поворачивал голову. Было ли это от желания облегчить мне высказываться свободно, не стеснять меня встречными взглядами, или, наоборот, это было сохранение собственного самолюбия?

В доме Чехова вообще не очень любили раскрывать свои души, и все хорошие персонажи у него деликатны, молчаливы и сдержанны.

Что я говорил Чехову о своих первых впечатлениях, сказать сейчас трудно, да и боюсь я начать «сочинять». Один из самых больших грехов «воспоминаний», если рассказывающий смешивает, когда что происходило, и ему кажется, что все-то он великолепно предвидел.

Мое дальнейшее поведение с «Чайкой» достаточно известно, и к творчеству Чехова я в эту пору относился действительно с чувством влюбленности. Но очень вероятно, что я давал ему много советов по части архитектоники пьесы, сценической формы. Я считался знатоком сцены и, вероятно, искренне делился с ним испробованными мною сценическими приемами. Вряд ли они были нужны ему.

Однако одну частность я очень хорошо запомнил.

В той редакции первое действие кончалось большой неожиданностью: в сцене Маши и доктора Дорна вдруг оказывалось, что она его дочь. Потом об этом обстоятельстве в пьесе уже не говорилось ни слова. Я сказал, что одно из двух: или этот мотив должен быть развит, или от него надо отказаться совсем. Тем более, если этим заканчивается первый акт. Конец первого акта по самой природе театра должен круто сворачивать положение, которое в дальнейшем будет развиваться.

Чехов сказал:

– Публика же любит, чтобы в конце акта перед нею поставили заряженное ружье.

– Совершенно верно, – ответил я, – но надо, чтоб потом оно выстрелило, а не было просто убрано в антракте.

Кажется, впоследствии Чехов не раз повторял это выражение.

Он со мной согласился. Конец был переделан (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 291–293).

И. Н. Потапенко

Петербург был для Антона Павловича чем-то желанным и в то же время запретным.

Коренное различие двух столиц Российской империи во всем чуть ли не вошло в поговорку. Несходство действительно бросается в глаза как при въезде в Москву, когда вы окидываете ее улицы и площади беглым взглядом, так и при углублении в ее нравы и обычаи. Для петербуржца все здесь иное, как будто он попадает в иной мир.

Антон Павлович, не будучи москвичом по рождению и проведя детство и гимназические годы в Таганроге, среди смешанного населения огорожаненных хохлов, и обруселых греков, и других южных национальностей, в Москве за время студенчества и нескольких лет самостоятельной жизни, конечно, не мог сделаться москвичом и никогда не был им по существу.

Душа его была соткана из какого-то отборного материала, стойкого и не поддающегося разложению от влияния среды. Она умела вбирать в себя все, что было в ней характерного, и из этого создавать свой мир – чеховский.

И никогда не был он ни таганрогцем, ни москвичом, ни петербуржцем, ни ялтинцем, а был Чеховым – той удивительно своеобразной личностью, которая так красочно рисуется в его замечательных письмах.

Но все же и на нем лежал «московский отпечаток»; по необходимости он свой внешний обиход жизни должен был приспособить к Москве, вести знакомства и дела с московскими людьми и, живя с московскими, «по-московски выть».

Москва была для него буднями. Здесь он должен был сидеть за работой, вечно думать о заработке и сведении концов с концами.

Но если Москва так отличалась от Петербурга в смысле внешнего вида и нравов, то для писателя, особенно для беллетриста, было еще другое, более глубокое различие. Литература тогда была почти вся сосредоточена в Петербурге…

Понятно, что и литературные связи А. П., которые с каждым годом расширялись, были главным образом в Петербурге. Там, а не в Москве был впервые замечен и признан его талант. Там издавались его книги, а журналы наперебой звали его к себе сотрудничать. Да даже и раньше того момента, когда был замечен его талант, в Петербурге, в лейкинских «Осколках» и в «Петебургской газете», главным образом помещались его рассказы, и оттуда шли первые скромные заработки.

Словом, если Москва дала ему медицинские познания и сделала его врачом, то восприемником его литературной карьеры был Петербург.

И, сколько мне помнится, в Петербург он всегда ездил с удовольствием. В Москве у него шла постоянная, напряженная работа. Даже в Мелихове, которое он любил, как птица любит ею самой свитое гнездо, он не был избавлен от всегдашней заботы о средствах к жизни. В Петербург же он приезжал, как будто на гастроли…

И, конечно, он давно оставил бы Москву и стал бы жить в Петербурге, если бы не убийственный для его легких климат нашей северной столицы. Эта вечная сырость, постоянные неожиданные смены тепла холодом и холода теплом, ветры – все это для него было переносимо только в самой небольшой дозе. И он, под личиной постоянного бронхита всегда подозревавший прятавшуюся за ним свою болезнь, стремился в этот город и боялся его.

Начало зимы 1896 года ознаменовалось одним из самых нелепых событий, какие только бывали в истории петербургских казенных театров. Я говорю об известном провале в Александринском театре чеховской «Чайки»…

Я знаю людей, которые и теперь еще, по прошествии восемнадцати лет, когда вспоминают об этом, начинают беспокоиться так, как будто это было вчера:

– Нет, но «Чайка»… Вы помните? С Комиссаржевской… Ведь это было что-то беспримерное…

«Чайка», которая потом сделалась символическим знаком Московского Художественного театра и до сих пор еще, кажется, красуется на его занавеси, бланках и т. п.

Мне привелось близко стоять ко всей истории этой постановки, заботиться о переписке экземпляров для цензуры, вести переговоры с самой цензурой и т. п.

Я лично был в восторге от «Чайки», но с Чеховым спорил. Я говорил, что сцена предъявляет вполне законные требования условности, и если писатель не хочет подчиняться им, то он не должен пользоваться сценой, а избрать для своих образов другой род литературы.

Но он этого не признавал и, возражая, впадал в преувеличение, как это с ним всегда бывало: «Никаких сюжетов не нужно. В жизни нет сюжетов, в ней все перемешано – глубокое с мелким, величавое с ничтожным, трагическое с смешным. Вы, господа, просто загипнотизированы и порабощены рутиной и никак не можете с нею расстаться. Нужны новые формы, новые формы…»

Эту последнюю фразу он повторял часто, а в «Чайке» вложил ее в уста Треплеву и заставил тоже повторять.

В конце концов он на меня подействовал своей убежденностью. Я начал думать, что художественные достоинства «Чайки» покорят жестоковыйную публику Александринского театра.

Но в судьбе этой пьесы сыграли роль такие случайности и посторонние делу обстоятельства, какие, кажется, немыслимы ни в одном театре, кроме русского.

В то время в Александринском театре в полном ходу была система бенефисов. У главных актеров бенефисы были ежегодные, вторые же – получали их от времени до времени, за особые заслуги или просто когда кому-нибудь удавалось выхлопотать. Основной репертуар сезона составлялся заранее, и если автор приходил с своей пьесой во время сезона, то, какими бы достоинствами она ни обладала, для нее уже не было места.

Конечно, бывали исключения. Связи и хлопоты, слово, замолвленное влиятельным лицом, легко открывали дверь храма во всякое время. Но у Чехова не было связей, хлопотать же он не умел, да и не хотел.

Но зато благодаря бенефисам на сцену иногда попадали пьесы, лишенные всяких художественных достоинств, но заключавшие в себе эффектную роль для бенефицианта. Бенефициант сам выбирал для себя пьесу, требовалось только формальное утверждение дирекции. Так же формально к таким пьесам относился и Театрально-литературный комитет. Что же было делать, если актер или, еще хуже, актриса настаивали?

Если бенефис получал актер второстепенный, то он иногда, ради хорошего сбора, жертвовал своим актерским самолюбием и выбирал пьесу с козырной ролью не для себя, а для первой актрисы, имя которой делало сбор, или старался выехать на имени автора.

К несчастью, тут случилось именно это последнее. Пьеса досталась для бенефиса Левкеевой. В ней для бенефициантки совсем не было роли.

В одном из писем своих, не помню – кому, А. П., говоря о распределении ролей в «Чайке», сообщает, что Чайку, то есть Нину Заречную, будет играть толстая комическая актриса Левкеева. Конечно, это была заведомая шутка.

Но в дальнейшем, когда начали искать роль для бенефициантки, стали в тупик. Бенефициантке в пьесе нечего было делать. Упоминаемая в одном из писем Суворину моя мысль – отдать ей роль жены управляющего, конечно, не принадлежала к удачным, но это была единственная возможность так или иначе ввести ее в пьесу и, как это водилось, дать публике возможность встретить ее аплодисментами.

Цель – прямо-таки святотатственная, когда речь идет о таком произведении, как «Чайка», но это все-таки было гораздо меньшее зло, чем ставить пьесу в бенефис Левкеевой.

Это была актриса своеобразная. Есть такие люди, которые, не делая никаких усилий, одним своим появлением в обществе вызывают веселое настроение. Что-то в них есть смешное – в манерах, в движениях, в голосе. Общество умирает от скуки, но появляется такой человек – и всем вдруг становится весело.

Левкеева, на мой взгляд, была такая актриса. При исполнении роли едва ли она задавалась целью дать какой-нибудь характер или тип. Это всегда была Левкеева. Сама она по своему складу очень подходила для некоторых персонажей Островского, но это было просто счастливое совпадение. В остальном же, в чем она появлялась, она смешила своими манерами, походкой, голосом.

Появление такой актрисы в пьесе Чехова, конечно, было бы неуместно. «Публика станет ждать от этой роли чего-нибудь смешного и разочаруется», – совершенно справедливо заметил Чехов. Было ясно, что бенефициантку придется совсем устранить из пьесы, что и было потом сделано.

Дальше начали мудрить с другими женскими ролями. Мужские разошлись более или менее правильно, но женские – это всегда трудней.

Правильная мысль роль актрисы поручить М. Г. Савиной, у которой эта роль вышла бы блестяще, по каким-то дипломатическим причинам, кажется, даже и не высказывалась. Для этой роли была выдвинута Дюжикова, хорошая актриса для драмы, но лишенная юмора и скучная в характерных ролях. Савиной же, по мысли А. С. Суворина, предполагалось предложить роль Заречной, из чего, несмотря на огромный талант М. Г., едва ли вышло бы благо.

Почему-то о Комиссаржевской тогда никто и не подумал. Сам же Чехов ни в чем ее не видал и не был знаком с ее дарованием. И только в последнюю минуту вспомнили об этой актрисе.

Невозможно описать, как волновалась Вера Федоровна, приступая к созданию этой роли. Самая пьеса очаровала ее, но она боялась и за себя, и особенно за прием пьесы публикой.

Антона Павловича еще не было в Петербурге, когда приступили к репетициям. Они шли слабо. Артисты отнеслись к пьесе совершенно так же, как ко всякой другой.

Сегодня не пришел один, завтра двое, и в то время, как явившиеся играют свою роль уже под суфлера, за неявившегося читает по рукописи помощник режиссера. Что из этого получалось – легко себе представить.

Артист, исправно посещающий репетиции и искренне желающий добросовестно работать и создать из роли, что в силах, теряется, напрасно ищет тона, сбивается, а в конце концов приходит в отчаяние и на все машет рукой: что будет, то будет.

Такое отношение к делу некоторых актеров – настоящая беда театра.

Есть большие актеры с признанным талантом, благодаря чему они занимают в труппе твердое положение. Опираясь на свой авторитет и считая для своего большого дарования и опытности достаточным две-три репетиции, они обыкновенно на целый ряд репетиций не приходят, и то, что они сделают из своих ролей, для остальных участвующих чуть не до последнего момента является тайной. При таких условиях никакой архитектурный план выполнен быть не может, каждый играет за себя, чувствует себя ответственным, насколько это возможно, только за свою роль. Ни общей, единой для всех, задачи, ни тона, ни настроения тут быть не может.

Если от этого страдает всякая пьеса, то «Чайка», написанная тонкими штрихами, где лица нарисованы нежнейшими красками, должна была завянуть, как нежное молодое растение от повеявшего на него холода. Так это и было.

И когда Чехов, никем из актеров не замеченный, пришел в театр, занял место в темной зале и просидел часа полтора, – то, что происходило на сцене, произвело на него гнетущее впечатление. До спектакля оставалось пять дней, а половина исполнителей еще читала роли по тетрадкам, некоторых же вовсе не было на сцене, вместо них появлялся бородатый помощник режиссера без всякого выражения прочитывал, в виде реплик, последние слова из их роли…

Когда режиссер упрекал актера, читающего по тетрадке: «Как вам не стыдно до сих пор роль не выучить!» – тот с выражением оскорбленной гордости отвечал: «Не беспокойтесь, я буду знать свою роль…»

Антон Павлович вышел из театра подавленный. «Ничего не выйдет, – говорил он. – Скучно, неинтересно, никому это не нужно. Актеры не заинтересовались, значит – и публику они не заинтересуют».

У него уже являлась мысль – приостановить репетиции, снять пьесу и не ставить ее вовсе.

Когда обо всем этом узнала Комиссаржевская, она пришла в отчаяние. Сама она усердно посещала репетиции, но играла вполголоса, – о ней судить Антон Павлович не мог. Но она больше, чем кто другой, чувствовала всю нелепицу, какая выходила из представления, и в то же время видела себя бессильной.

На одну из следующих репетиций Чехов пришел к самому началу, и, когда его увидели актеры, на сцене произошло то непонятное и не поддающееся объяснению явление, которое знакомо только актерам и, может быть, только русским: чудо, иногда спасающее совсем проваливающуюся пьесу; без предварительного уговора – общий подъем, коллективное вдохновение, незримо сошедшие с неба огненные языки.

Все подтянулись и начали играть. У не знающих ролей утончился и обострился слух, и они улавливали каждый шорох, вылетавший из суфлерской будки. Появился рисунок, даже что-то общее, что-то похожее на настроение.

Когда же вышла Комиссаржевская, сцена как будто озарилась сиянием. Это была поистине вдохновенная игра.

В последней своей сцене, когда Нина ночью приходит к Треплеву, артистка поднялась на такую высоту, какой она, кажется, никогда не достигала.

В зале не было публики, но был Чехов; она играла для него одного и привела его в восторг. Было что-то торжественное и праздничное в этой репетиции, которая, несомненно, была чудом. Александринские актеры доказали, что при известных условиях они могут достигать высочайшего подъема.

И куда девалось унылое настроение, с которым Чехов уходил из театра после предыдущих репетиций! Исчезли все сомнения. Пьеса, несомненно, пройдет хорошо, и если публика не примет ее, то примет актеров, которые все дают массу живого и интересного.

Но чудо, как видно, не повторяется. На генеральной репетиции на сцене царила какая-то неопределенность. Что-то как будто переломилось, словно артисты, дав слишком много на той репетиции, надорвали свои силы. Вдохновения уже не было, огненные языки не слетели с неба.

Все шло гладко, но бледно и серо. Чеховские люди все больше и больше сбивались на александринских. Актеры, которые так вдохновенно на той репетиции отошли от себя, как будто забыли, как это они сделали. Дорогу занесло снегом, и пришлось идти ощупью, как попало.

Накануне представления мы с Антоном Павловичем обедали у Палкина. Он уже предчувствовал неуспех и сильно нервничал.

К спектаклю приехали из Москвы Марья Павловна и еще кой-кто из близких, и он выражал недовольство. Зачем было приезжать? Это как будто увеличивало его ответственность.

И вот – спектакль, кажется, действительно беспримерный в истории театра, по крайней мере, на моей памяти.

Все же я должен сказать, что суждения о каком-то исключительном, точно по особому заказу плохом исполнении «Чайки» в ту постановку ее на александринской сцене были преувеличены. Я сужу по генеральной репетиции и по дальнейшим спектаклям, кроме первого представления, на котором я, по особым личным обстоятельствам, не был.

И тот провал, о котором так много говорили и писали и который произвел такое глубокое впечатление на Чехова, был вызван взаимодействием исключительных причин.

На сцене были Комиссаржевская, Абаринова, Дюжикова, Читау, Давыдов, Варламов, Аполлонский, Сазонов, Писарев, Панчин. Этим актерам, даже и не в столь густой концентрации, приходилось выступать в пьесах безжизненных и бездарных, и они умудрялись делать им успех. О небрежности же с их стороны, о невнимании не могло быть и речи.

Можно сказать с уверенностью, что они напрягали все силы своих дарований, чтобы дать наибольшее и наилучшее. То, чего недоставало, – общий тон, единство настроения, – был недостаток коренной и проявлялся не здесь только, а и в других постановках.

Может быть, здесь оно проявилось несколько резче, потому что среди участников представления были люди, отрицательно относившиеся к самой пьесе и авторской манере изображения. Они, таким образом, играли без убежденности.

Но зато их согревала симпатия к автору, которого все любили и желали сделать для него как можно лучше.

И все-таки был даже не неуспех, а провал, притом выразившийся в совершенно нетерпимых, некультурных, диких формах.

И, конечно, дело было не в актерах и не в их игре, а в публике. Публика первых представлений Александринского театра – довольно приятная публика. Хорошее она принимает с восторгом, к посредственному снисходительна. В массе она интеллигентна и равнодушна.

В театр эта публика приходит отдыхать и с некоторой пользой для ума и сердца развлечься. Половина театра – по записям автора, режиссеров, актеров, дирекции: они чувствуют себя чуточку привилегированными, и это делает их снисходительными союзниками.

И потому первые представления в этом театре почти сплошь проходят гладко. Актерам аплодируют, потому что любят их, автора вызывают – ну, хотя бы для того, чтобы посмотреть, какой он из себя и какое у него будет глупое лицо, когда он начнет раскланиваться.

Но бенефисная публика – это нечто другое. Преобладающий состав ее не поддается общему определению. Это зависит от того, чей бенефис.

У каждой актрисы и у каждого актера – свои особые поклонники, и уж они, конечно, первые заполняют запись на места. И самая запись производилась (не знаю, как теперь) не в кассе и не в конторе театра, а у бенефицианта на дому.

Это тоже ведь представляет особого рода прелесть: прийти к артистке и засвидетельствовать свое поклонение или выразить его в письменной форме. Таким образом, успех пьесы ставится в прямую зависимость от того, чей бенефис и каков контингент поклонников.

Без сомнения, актер знал своих почитателей и пьесу для своего бенефиса выбирал применительно к их вкусам, но в данном случае, очевидно, Левкееву посетило какое-то затмение. Решительно необъяснимо, почему именно она выбрала «Чайку» и этим ввела неповинного автора в крайне невыгодную сделку.

Левкеева – веселая, смешная актриса, обыкновенно появлявшаяся в ролях бытовых, а то игравшая приживалок, старых дев, которые обыкновенно трактуются в комическом виде и говорят смешные слова, с смешными ужимками.

При появлении Левкеевой на сцене всем было смешно, и вызванный ею смех был добродушного, но невысокого, общедоступного качества. Ее поклонники были купцы, приказчики, гостинодворцы, офицеры.

Очевидное дело, что, когда был объявлен ее бенефис, они подумали: «Левкеева! Вот уж насмеемся, потешим душу. То-то, должно быть, угостит она пьесочкой… Бока надорвем, смеючись…»

И ринулись записываться на места, невзирая на возвышенные цены. Сама Левкеева в этом случае перескромничала, слишком мало понадеялась на свое собственное имя и усилила его еще именем автора.

Но в том кругу, который она привлекла на свой бенефис, едва ли было даже известно имя Чехова.

Были, конечно, зрители, которых привлекло в театр имя не Левкеевой, а Чехова, но их было ничтожное число. Широкую интеллигентную аудиторию, которая тогда уже была у Чехова, бенефисные цены заставили отложить наслаждение до следующих спектаклей.

И вот эта-то публика и явилась ценительницей чеховских «новых форм», которые ей показали со сцены. Ничего другого и не могло произойти, кроме того, что произошло.

С первых же сцен началось недоумение. Актеры говорили на непонятном языке недоступные пониманию публики вещи. Никто не смешил, никто не раздирал душу.

Герои – какой-то неизвестный молодой человек, вздыхающий по «новым формам» и страдающий оттого, что у него из литературы ничего не выходит.

Наивная провинциальная девушка… Известный писатель, пожилая актриса… Скучный доктор, скучный сельский учитель, жена его, пьющая водку…

Требовать от этой публики, чтобы она разглядела ту тихую, незримую трагедию, которая витает над жизнью этих людей, было бы даже несправедливо.

И, выслушав акт и часть второго, левкеевская публика почувствовала себя оскорбленной. Кроме того, эта публика была невоспитанная. Другая публика, если б даже нашла пьесу неудачной, плохой, из уважения к автору – проводила бы ее молчанием. Это был бы неуспех, но в этом не было бы ничего обидного. Не нравится. Что с этим поделаешь? Дело вкуса.

Но тут было иначе. Невоспитанная публика захотела показать и даже подчеркнуть свою невоспитанность.

К моему большому счастью, я этого своими глазами не видел. Но люди, которые пришли после спектакля, рассказали мне вещи, которым я не хотел верить.

Во время представления зрители первых рядов демонстративно поворачивались спиной к сцене, громко разговаривали с знакомыми, смеялись, шипели, свистали.

Как должны были реагировать на это актеры? Нужно знать, что такое актер на сцене. Это барометр, чутко воспринимающий все происходящее в зрительной зале.

И, уж конечно, всякое настроение и всякая игра должны были пойти к черту. Сначала недоумение, потом обида, досада, отчаяние, растерянность и «всеобщая паника», как определил сам Чехов.

Потом он кому-то писал, что актеры играли ужасно, ролей не знали и проч. и что будто бы игра была так плоха, что через нее нельзя было разглядеть самой пьесы.

Но тут он был несправедлив. Актеры просто растерялись. Они никогда ничего подобного не испытали. В зале сидела чужая публика, которая и вела себя по-чужому.

«Всеобщая паника» – какой же хорошей игры можно было требовать от актеров, какого знания ролей? Да они в это время, наверно, забыли таблицу умножения и свои собственные имена. И чем горячее они относились к пьесе, тем сильнее это должно было в них проявиться.

Чехов несправедливо взвалил всю ответственность на актеров, тогда как вся причина была в публике, а виноват был он сам, неосмотрительно отдавший пьесу в бенефис Левкеевой (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 327, 330, 335, 337–345).

И. Л. Леонтьев-Щеглов

Помню, в ожидании ужина мы сидели на скамеечке возле его дома, в уютном уголке, украшенном клумбами чудесных тюльпанов; рядом, у ног Чехова, лежал, свернувшись, его мелиховский любимчик, собачка Бром, маленькая, коричневая, презабавная, похожая на шоколадную сосульку… Чеховски деликатно, меткими полунамеками, А. П. повествовал мне о своих житейских невзгодах и сетовал на вызванное ими крайнее переутомление.

– Знаете, Жан, что мне сейчас надо? – заключил он, и в его голосе звучала страдальческая нота. – Год отдохнуть! Ни больше ни меньше. Но отдохнуть в полном смысле. Пожить в полное удовольствие; когда вздумается – погулять, когда вздумается – почитать, путешествовать, бить баклуши, ухаживать… Понимаете, один только год передышки, а затем я снова примусь работать, как каторжный!

Я исподлобья взглянул на Чехова и подумал: «Боже мой! Что сделала «литература» с человеком в какие-нибудь десять лет! Тогда, при первой встрече в гостинице «Москва», это был цветущий юноша, а теперь… чуть только не старик».

Но зато какая была вместе с тем перемена в духовном отношении! Это был как бы другой человек. В тот первый период жизнерадостной юности и неугомонных успехов Чехов обнаруживал «по временам» досадные черты какой-то студенчески легкомысленной заносчивости и даже, пожалуй, грубоватости… Но уже в третий свой приезд в Петербург (в 1891 г., после своего путешествия на Сахалин) этих резких диссонансов как не бывало, что дало мне повод как-то заметить А. П. в интимной беседе, что «после Сахалина он значительно исправился». Чехов нимало не обиделся на мой случайный каламбур и сумрачно проговорил:

– Да, много чего я там насмотрелся… много чего передумал!

Смерть брата (художника) и путешествие на Сахалин наложили на Чехова свою мистическую печать… В своих работах он стал вдумчивее, углубленнее, в речах осмотрительнее, деликатнее, в отношениях к людям заметно сдержаннее. Пережитые потрясения точно открыли ему новое, более широкое поле зрения, и он глядел теперь вперед, как бы через головы людей, храня про себя ему одному ведомые психологические загадки и откровения. Видимо, даже самый недуг, постигший Чехова и физически его подтачивающий, косвенно влиял на это духовное обновление (невольно вспоминается чуткое слово Гоголя «о значении болезней») (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 75–76).

И. Н. Потапенко

Ницца. Яркий солнечный апрель, а может быть, март. Не могу вспомнить. Знаю только, что в Петербурге был еще основательный холод.

Чехов жил в русском пансионе, который теперь уже, кажется, не существует. Приехав, я застал его там. Пансион был наполнен, так что мне едва удалось добыть комнату где-то во флигеле. У Чехова же была хорошая просторная комната в главном здании.

Публика в пансионе была русская, но крайне серая и неинтересная. Какой-то провинциальный прокурор, учитель, баронесса с дочерью, которой дома, в России, почему-то не удавалось выйти замуж, и т. п.

Но утешением служило близкое соседство М. М. Ковалевского, который жил в своей вилле в Болье, в двадцати минутах езды от Ниццы, и часто посещал А. П., к которому относился с какой-то трогательной заботливостью.

Антон Павлович чувствовал себя здесь в высшей степени бодро. Я редко видел его таким оживленным и жизнерадостным. Самое место, где помещался наш пансион, не отличалось ни бойкостью, ни красотой. Моря отсюда не было видно, да и горы заслонялись высокими домами.

Но недалеко была главная улица – Avenue de la Care, по которой мы почти каждый день путешествовали к морю и там проводили часы.

Тогда же завязалась у А. П. трогательная дружба с Юрасовым, местным вице-консулом и консулом в Ментоне, белым старичком, который с обожанием смотрел на него и возился с ним, как с ребенком.

Раз в неделю у него бывали пироги, настоящие русские пироги, и он зазывал Антона Павловича к себе. Иногда удовольствие есть эти вице-консульские пироги выпадало и на мою долю.

Да и самый пансион не без основания назывался «русским» (хотя в то время официальное название у него было какое-то другое). Там была русская кухарка, история которой интересовала все население пансиона, а А. П. не менее, чем других. Благодаря ей на нашем столе иногда появлялись тоже пироги, по-русски приготовленная селедка и даже борщ…

Воля чеховская была большая сила, он берег ее и редко прибегал к ее содействию, и иногда ему доставляло удовольствие обходиться без нее, переживать колебания, быть даже слабым. У слабости есть своего рода прелесть, это хорошо знают женщины.

Но когда он находил, что необходимо призвать волю, – она являлась и никогда не обманывала его. Решить у него значило – сделать (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 314, 318).

К. С. Станиславский

Весной 1897 года зародился Московский Художественно-общедоступный театр.

Пайщики набирались с большим трудом, так как новому делу не пророчили успеха.

Антон Павлович откликнулся по первому призыву и вступил в число пайщиков. Он интересовался всеми мелочами нашей подготовительной работы и просил писать ему почаще и побольше.

Он рвался в Москву, но болезнь приковывала его безвыездно к Ялте, которую он называл Чертовым островом, а себя сравнивал с Дрейфусом.

Больше всего он, конечно, интересовался репертуаром будущего театра.

На постановку его «Чайки» он ни за что не соглашался. После неуспеха ее в С.-Петербурге это было его больное, а следовательно, и любимое детище.

Тем не менее в августе 1898 года «Чайка» была включена в репертуар. Не знаю, каким образом Вл. И. Немирович-Данченко уладил это дело.

Я уехал в Харьковскую губернию писать mise en scene.

Это была трудная задача, так как, к стыду своему, я не понимал пьесы. И только во время работы, незаметно для себя, я вжился и бессознательно полюбил ее. Таково свойство чеховских пьес. Поддавшись обаянию, хочется вдыхать их аромат.

Скоро из писем я узнал, что А. П. не выдержал и приехал в Москву. Приехал он, вероятно, для того, чтобы следить за репетициями «Чайки», которые уже начались тогда. Он очень волновался. К моему возвращению его уже не было в Москве. Дурная погода угнала его назад в Ялту. Репетиции «Чайки» временно прекратились.

Настали тревожные дни открытия Художественного театра и первых месяцев его существования.

Дела театра шли плохо. За исключением «Федора Иоанновича», делавшего большие сборы, ничто не привлекало публики. Вся надежда возлагалась на пьесу Гауптмана «Ганнеле», но московский митрополит Владимир нашел ее нецензурной и снял с репертуара театра.

Наше положение стало критическим, тем более что на «Чайку» мы не возлагали материальных надежд.

Однако пришлось ставить ее. Все понимали, что от исхода спектакля зависела судьба театра.

Но этого мало. Прибавилась еще гораздо большая ответственность. Накануне спектакля, по окончании малоудачной генеральной репетиции, в театр явилась сестра Антона Павловича – Мария Павловна Чехова.

Она была очень встревожена дурными известиями из Ялты.

Мысль о вторичном неуспехе «Чайки» при тогдашнем положении больного приводила ее в ужас, и она не могла примириться с тем риском, который мы брали на себя.

Мы тоже испугались и заговорили даже об отмене спектакля, что было равносильно закрытию театра.

Нелегко подписать приговор своему собственному созданию и обречь труппу на голодовку.

А пайщики? Что они сказали бы? Наши обязанности по отношению к ним были слишком ясны.

На следующий день, в 8 часов, занавес раздвинулся. Публики было мало. Как шел первый акт – не знаю. Помню только, что от всех актеров пахло валериановыми каплями. Помню, что мне было страшно сидеть в темноте и спиной к публике во время монолога Заречной и что я незаметно придерживал ногу, которая нервно тряслась.

Казалось, что мы проваливались. Занавес закрылся при гробовом молчании. Актеры пугливо прижались друг к другу и присушивались к публике.

Гробовая тишина.

Из кулис тянулись головы мастеров и тоже прислушивались.

Молчание.

Кто-то заплакал. Книппер подавляла истерическое рыдание. Мы молча двинулись за кулисы.

В этот момент публика разразилась стоном и аплодисментами. Бросились давать занавес.

Говорят, что мы стояли на сцене вполоборота к публике, что у нас были страшные лица, что никто не догадался поклониться в сторону залы и что кто-то из нас даже сидел. Очевидно, мы не отдавали себе отчета в происходившем.

В публике успех был огромный, а на сцене была настоящая пасха. Целовались все, не исключая посторонних, которые ворвались за кулисы. Кто-то валялся в истерике. Многие, и я в том числе, от радости и возбуждения танцевали дикий танец.

В конце вечера публика потребовала посылки телеграммы автору.

С этого вечера между всеми нами и Антоном Павловичем установились почти родственные отношения (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М., 1986. С. 375–377).

Т. Л. Щепкина-Куперник

И так сложилось, что А. П. не был в Москве на первом представлении «Чайки». Может быть, даже сознательно не был – слишком больно отозвалось в его душе крушение «Чайки» в Петербурге. Он был в Ялте, в то время когда и Художественный театр и все его близкие переживали волнения в ожидании премьеры… Очень волновалась и я. Но с первых минут, с первых слов несравненных Маши – Лилиной и Медведенки – Тихомирова я просто забыла, что я в театре, что это пьеса, и чувствовала небывалое в театре ощущение: будто это не сцена и не актеры, а живая жизнь – и мы все случайно подсматриваем ее… Это впечатление разделяли и все зрители. После того знаменитого «гробового молчания», которое – когда опустили в последний раз занавес – длилось несколько секунд (а кто не знает, как беспощадно растягиваются секунды на сцене) и которое довело участников спектакля чуть не до отчаяния, так как они это молчание потрясенной публики приняли за провал, вдруг разразился ураган восторга. Даже тишайший Эфрос – критик и журналист, – человек, необычайно сдержанный и задумчивый, «вышел из берегов»: вскочил на стул, кричал, бесновался, плакал, требовал послать Чехову телеграмму. С этой минуты театр победил его, как и всю Москву, за исключением очень немногих…

Художественный театр реабилитировал и заново создал «Чайку», но смело можно сказать, что и «Чайка» создала Художественный театр, во всяком случае, все чеховские пьесы – это лучшее, что театр создал. Чехов даже преувеличивал роль Художественного театра в успехе своих пьес, и помню, когда я как-то сказала ему (речь шла о «Трех сестрах»), что в его пьесах поражает именно то, что, смотря их, как будто не в театре сидишь, а подсматриваешь чужую жизнь, он улыбнулся, прищурив глаза так, что кругом них собрались чеховские «лучики», и сказал:

– Это они так играют: они – хитрые… (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 250–251, 252).

И. А. Бунин

Его заглушали долго. До «Мужиков», далеко не лучшей его вещи, большая публика охотно читала его; но для нее он был только занятный рассказчик, автор «Винта», «Жалобной книги»… Люди «идейные» интересовались им, в общем, мало: признавали его талантливость, но серьезно на него не смотрели, – помню, как некоторые из них искренне хохотали надо мной, юнцом, когда я осмеливался сравнивать его с Гаршиным, Короленко, а были и такие, которые говорили, что и читать никогда не станут человека, начавшего писать под именем Чехонте. «Нельзя представить себе, – говорили они, – чтобы Толстой и Тургенев решились заменить свое имя такой пошлой кличкой».

Настоящая слава пришла к нему только с постановкой его пьес в Художественном театре. И, должно быть, это было для него не менее обидно, чем то, что только после «Мужиков» заговорили о нем: ведь и пьесы его далеко не лучшее из написанного им, а кроме того, это ведь значило, что внимание к нему привлек театр, то, что тысячу раз повторялось его имя на афишах, что запомнились: «двадцать два несчастья», «глубокоуважаемый шкап», «человека забыли»… (Бунин И. А. Указ. соч. С. 197).

Т. Л. Щепкина-Куперник

Я до сих пор не уверена, что А. П. отдавал себе отчет в том, какую роль он сыграет не только в русской, но и в зарубежной литературе, – как огромен его талант. Никакого самолюбования, никакого честолюбия – которых невозможно скрыть – я в нем никогда не чувствовала. И однако, он был писателем совершенно своеобразным, стоявшим особняком среди корифеев литературы. По-моему, самое существенное в Чехове – это раскрепощение рассказа от власти сюжета, от традиционных «завязки и развязки». Чехову, для того чтобы перевернуть душу читателя, было достаточно взять кусок текущей жизни и своими словами описать его. Ему не нужны были ни драматические восклицания, ни убийства, ни восторги – но он как бы пояснял слова забытого старого поэта К. Случевского:

И капля вод полна трагедий,

И неизбежностей полна…

Щепкин сказал: «Нет маленьких ролей – есть маленькие актеры». Чехов с полным правом мог бы сказать: «Нет маленьких явлений – есть маленькие писатели». Для него ни одно явление жизни не было маленьким: все было достойно наблюдения. Как говорится в гетевском «Фаусте», он «выхватывал из самой гущи жизни – и где бы ни схватил – там было интересно». Сквозь это маленькое явление он видел очень далеко и очень глубоко. Как сквозь маленькое стекло можно увидеть огромную панораму, так сквозь каждое маленькое явление мы видим у Чехова целый огромный кусок жизни. Чехова смущали малые размеры его вещей, он все собирался писать «большой роман» и уверял, улыбаясь одними глазами, что «завидует Потапенке» (писателю средней руки, но необыкновенно плодовитому). Однако его маленькие рассказы стоят других многотомных произведений. Взять хотя бы «Даму с собачкой» – Тургеневу, например, хватило бы этой темы на целый роман. Чехов уложил ее в несколько десятков страниц, но из этих страниц ясно видна и чувствуется не только личная драма двух или трех людей, но весь быт тогдашнего «интеллигентного» общества, задыхавшегося под толщей предрассудков, ложных понятий о приличии и т. д., которые часто губили жизни и души людей. А другие его рассказы – иногда на несколько страничек… Какая в них страстная жалость и любовь к своим героям – именно любовь, о которой он «не говорил вслух» и которую близорукие критики принимали за «объективность, доходящую до индифферентизма»… Стоит наудачу вспомнить: рассказ «В ссылке», рассказ «Хористка», рассказ «Ванька», рассказ «Архиерей»… Один татарин из рассказа «В ссылке» стоит целого романа. Трагедия «Хористки» – обвинение, брошенное обществу за отношение к «падшим женщинам»; трагедия «Ваньки» – не меньше диккенсовского романа вопиющая о судьбе брошенных в мастеровщину ребятишек; трагедия «Архиерея» – беспощадное одиночество человека, имеющего дело с толпами… Я назвала несколько, можно привести еще много – все это рассказы, написанные кровью сердца…

Есть одно свойство у Чехова, которое дает нам право считать его великим писателем. Мы читаем его всегда по-новому, и в его рассказах, перечитываемых из года в год, всегда находим для себя что-то новое, что-то, чего мы раньше не заметили и до чего мы «доросли». Мне недавно, например, пришлось пережить такую минуту с «Чайкой». В первую постановку «Чайки», да и в последующие ее постановки на русской сцене, установилась традиция играть Нину в последнем акте в состоянии такой истерики, такого почти безумия, что у зрителя не оставалось ни минуты сомнения в ее близкой и неизбежной гибели – в пруду, под поездом, но непременно гибели. И вот недавно я слышала монолог «Чайки» в исполнении А. Коонен в Камерном театре, «в сукнах», и вдруг поняла, что Нина не погибнет, не может погибнуть. Из самого текста чеховского поняла это. Она «верует в свое искусство, она научилась терпеть» – и крестный путь страдания, конечно, приведет ее к тому, что, как она и обещает, она будет артисткой. Мы как-то упускали из виду, что ведь с той минуты, как Нина ушла из отцовского дома, неопытной девочкой, прошло всего два года – и каких два года для нее: она была брошена любимым человеком, она потеряла ребенка – мудрено ли, что она не успела сделаться актрисой, но она «талантливо вскрикивала, талантливо умирала» и, конечно, она будет талантливо жить на сцене!

Пафос и романтизм Чехов признавал и отдавался их очарованию только в музыке. Тут границ и запретов не было. Он возил меня к соседям по имению, родственникам поэта Фета, только затем, чтобы послушать Бетховена: хозяйка дома превосходно играла. И когда он слушал «Лунную сонату», лицо его было серьезно и прекрасно. Он любил Чайковского, любил некоторые романсы Глинки, например, «Не искушай меня без нужды», – и очень любил писать, когда за стеной играли или пели. «Серенада» Брага, которую пела Лика под аккомпанемент рояля и скрипки, нашла отражение в его «Черном монахе»… (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 254, 256).

Т. Л. Толстая

Письмо А. П. Чехову

Уважаемый Антон Павлович,

я оттого до сих пор не отвечала вам, что ваше письмо пришло в Москву, когда я была в Ясной Поляне, и мой отец мне его не переслал, а сам исполнил ваше поручение, пославши г-ну Чумикову для перевода свою статью «Об искусстве» в полном виде, без цензурных вымарок.

Мне очень жаль, что вы не пишете мне о вашем здоровье. Судя по вашим работам – надо думать, что вы в полном обладании всех ваших сил. Ваша «Душечка» прелесть! Отец ее читал четыре вечера подряд вслух и говорит, что поумнел от этой вещи. У меня стол был набит номерами «Семьи», и я насилу сохранила себе один экземпляр. Меня всегда удивляет, когда мужчины-писатели так хорошо знают женскую душу. Я не могу себе представить, чтобы я могла написать что-либо о мужчине, что похоже было бы на действительность. А в «Душечке» я так узнаю себя, что даже стыдно. Но все-таки не так стыдно, как было стыдно узнать себя в «Ариадне». Папа прочел нам также рассказы в сборнике Белинского, которые тоже очень ему понравились, так же как и всем нам. Особенно хорош «Керосин». Ну, а вот вам ложка дегтю: видела «Чайку», которая имела тут огромный успех, и она все-таки не вошла в число моих любимиц. Простите, что все это пишу вам – вам, наверное, это совсем все равно. Но меня так близко трогает всякое ваше произведение, что я не удержалась от того, чтобы вам об этом не написать.

До свиданья. Будьте здоровы.

Толстая

30 марта 99 Москва

Л. Н. Толстой

Из дневников и писем

Я читаю хорошенькие вещицы Чехова. Он любит детей и женщин, но этого мало…

Способность любить до художественного прозрения, но пока незачем…

Какая хорошая вещь Чехова «Палата № 6» (24 дек. 1892 г.).

Чехов был у нас, и он понравился мне. Он очень даровит, и сердце у него, должно быть, доброе, но до сих пор нет у него своей определенной точки зрения (4 сент. 1895 г.).

Как хорош рассказ Чехова в «Жизни» <«В овраге»>. Я был очень рад ему (9 февр. 1900 г.).

Ездил смотреть «Дядю Ваню» и возмутился. Захотел написать драму «Труп», набросал конспект (16 янв. 1900 г.).

Видел во сне тип старика, который у меня предвосхитил Чехов. Старик был тем особенно хорош, что он был почти святой, а между тем пьющий и ругатель. Я в первый раз ясно понял ту силу, какую приобретают типы от смело накладываемых теней. Сделаю это на Хаджи-Мурате и Марье Дмитриевне (7 мая 1901 г.).

Разговаривая о Чехове с Лазаревским, уяснил себе то, что он, как Пушкин, двинул вперед форму. И это большая заслуга. Содержания же, как у Пушкина, нет (3 сент. 1901 г.) (Толстой Л. Н. Указ. соч. Т. 66. С. 288; Т. 68. С. 158; Т. 72. С. 303; Т. 54. С. 10, 97, 191).

Л. Н. Толстой

– Чехов!.. Чехов – это Пушкин в прозе. Вот как в стихах Пушкина каждый может найти что-нибудь такое, что пережил и сам, так и в рассказах Чехова, хоть в каком-нибудь из них, читатель непременно увидит себя и свои мысли… Некоторые вещи Чехова положительно замечательны. Вы знаете, я выбрал все, особенно понравившееся мне, его рассказы и перечитываю всегда с огромным удовольствием. А вот пьесы его совсем не нравятся мне… (Л. Н. Толстой и А. П. Чехов. М., 1998. С. 285).

М. Горький

Чехова он любил и всегда, глядя на него, точно гладил лицо Антона Павловича взглядом своим, почти нежным в эту минуту. Однажды Антон Павлович шел по дорожке парка с Александрой Львовной, а Толстой, еще больной в ту пору, сидя в кресле на террасе, весь как-то потянулся вслед им, говоря вполголоса:

– Aх, какой милый, прекрасный человек: скромный, тихий, точно барышня! И ходит, как барышня. Просто – чудесный! (Л. Н. Толстой и А. П. Чехов. С. 268).

Л. А. Сулержицкий

Из письма А. П. Чехову

Лион (январь 1901 г.)

…Лев Николаевич был очень огорчен, когда узнал, что Вы уехали… «Но непременно передайте ему, что я его очень люблю и всегда был бы рад его видеть». – «Как же, как же…», – прибавил он несколько раз про себя уже.

И мне досадно, что этого не вышло. Я всегда стесняюсь в таких случаях говорить что-нибудь, чтобы не сделаться этакой свахой какой-то писательской, мне это противно… А между тем я сам отлично знаю, что он был бы очень рад Вас видеть. Он всегда с большой похвалой говорит о Ваших работах и считает Вас лучшим писателем. Кстати: прочел он «Трое» Горького и говорит: «Теперь уж стар стал и хочется читать больше, чем когда-либо, а вот не мог дочитать «Троих». Неинтересно просто. Вот этого никогда не бывает с чеховскими вещами. Всегда, даже если вещь не нравится по содержанию, всегда прочтешь всю с большим интересом. Большой художник» (Л. Н. Толстой и А. П. Чехов. С. 176).

К. С. Станиславский

Первый сезон окончился, и наступила весна, зазеленели деревья.

Вслед за ласточками перебрался на север и Антон Павлович.

Он поместился в маленькой квартире своей сестры, на Малой Дмитровке, Дегтярный переулок, дом Шешкова.

Самый простой стол посреди комнаты, такая же чернильница, перо, карандаш, мягкий диван, несколько стульев, чемодан с книгами и записками – словом, только необходимое и ничего лишнего. Это была обычная обстановка его импровизированного кабинета во время путешествия.

Со временем комната пополнилась несколькими эскизами молодых художников, всегда талантливыми, новыми по направлению и простыми. Тема этих картин в большинстве случаев тоже самая простая – русский пейзаж в духе Левитана: березки, речка, поле, помещичий дом и проч.

А. П. не любил рамок, и потому обыкновенно этюды прикреплялись к стене кнопками.

Скоро на письменном столе появились тоненькие тетрадочки. Их было очень много. Антон Павлович был занят в то время корректурой своих мелких, забытых им рассказов самой ранней эпохи. Он готовил своему издателю Марксу новый выпуск мелких рассказов. Знакомясь с ними вновь, он добродушно хохотал, и тогда его густой баритон переливался по всей маленькой квартире.

Рядом с его комнатой часто шумел самовар, а вокруг чайного стола, точно калейдоскоп, сменялись посетители. Одни приходили, другие уходили.

Здесь часто и долго сиживали покойный художник Левитан, поэт Бунин, Вл. И. Немирович-Данченко, артист нашего театра Вишневский, Сулержицкий и многие другие.

Среди этой компании обыкновенно молчаливо сидела какая-нибудь мужская или женская фигура, почти никому не известная. Это была или поклонница, или литератор из Сибири, или сосед по имению, товарищ по гимназии, или друг детства, которого не помнил сам хозяин…

Не думайте, чтоб после успеха «Чайки» и нескольких лет его отсутствия наша встреча была трогательна. А. П. сильнее обыкновенного пожал мне руку, мило улыбнулся – и только. Он не любил экспансивности. Я же чувствовал в ней потребность, так как сделался восторженным поклонником его таланта. Мне было уже трудно относиться к нему просто, как раньше, и я чувствовал себя маленьким в присутствии знаменитости. Мне хотелось быть больше и умнее, чем меня создал Бог, и потому я выбирал слова, старался говорить о важном и очень напоминал психопатку в присутствии кумира. Антон Павлович заметил это и конфузился. И много лет после я не мог установить простых отношений, а ведь только их А. П. и искал со всеми людьми.

Кроме того, при этом свидании я не сумел скрыть впечатления фатальной перемены, происшедшей в нем. Болезнь сделала свое жестокое дело. Быть может, мое лицо испугало А. П., но нам было тяжело оставаться вдвоем.

К счастью, скоро пришел Немирович-Данченко, и мы заговорили о деле. Оно состояло в том, что мы хотели получить право на постановку его пьесы «Дядя Ваня».

– Зачем же, послушайте, не нужно… я же не драматург, – отнекивался А. П.

Хуже всего было то, что императорский Малый театр хлопотал о том же. А. И. Южин, так энергично отстаивавший интересы своего театра, не дремал.

Чтобы избавиться от мучительной необходимости обидеть отказом кого-нибудь из нас, А. П. придумывал всевозможные причины, чтоб не дать пьесы ни тому, ни другому театру.

– Мне же необходимо переделать пьесу, – говорил он Южину, а нас он уверял: – Я же не знаю вашего театра. Мне же необходимо видеть, как вы играете…

Мы, конечно, пользовались каждым случаем, чтобы говорить о «Дяде Ване», но на наши вопросы А. П. отвечал коротко:

– Там же все написано.

Однако один раз он высказался определенно. Кто-то говорил о виденном в провинции спектакле «Дядя Ваня». Там исполнитель заглавной роли играл его опустившимся помещиком, в смазных сапогах и мужицкой рубахе. Так всегда изображают русских помещиков на сцене.

Боже, что сделалось с А. П. от этой пошлости!

– Нельзя же так, послушайте. У меня же написано: он носит чудесные галстуки. Чудесные! Поймите, помещики лучше нас с вами одеваются.

И тут дело было не в галстуке, а в главной идее пьесы. Самородок Астров и поэтически нежный дядя Ваня глохнут в захолустье, а тупица профессор блаженствует в С.-Петербурге и вместе с себе подобными правит Россией. Вот затаенный смысл ремарки о галстуке (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 377, 379, 382).

О. Л. Книппер-Чехова

В сезон 1899/900 года мы играли «Дядю Ваню».

С «Дядей Ваней» не так было благополучно. Первое представление похоже было почти на неуспех. В чем же причина? Думаю, что в нас. Играть пьесы Чехова очень трудно: мало быть хорошим актером и с мастерством играть свою роль. Надо любить, чувствовать Чехова, надо уметь проникнуться всей атмосферой данной полосы жизни, а главное – надо любить человека, как любил его Чехов, и жить жизнью его людей. А найдешь то живое, вечное, что есть у Чехова, – сколько ни играй потом образ, он никогда не потеряет аромата, всегда будешь находить что-то новое, не использованное в нем.

В «Дяде Ване» не все мы сразу овладели образами, но чем дальше, тем сильнее и глубже вживались в суть пьесы, и «Дядя Ваня» на многие-многие годы сделался любимой пьесой нашего репертуара. Вообще пьесы Чехова не вызывали сразу шумного восторга, но медленно, шаг за шагом, внедрялись глубоко и прочно в души актеров и зрителей и обволакивали сердца своим обаянием. Случалось не играть некоторые пьесы несколько лет, но при возобновлении никогда у нас, артистов и режиссеров, не было такого отношения: ах, опять старое возобновлять! К каждому возобновлению приступали мы с радостью, репетировали пьесу, как новую, и находили в ней все новое и новое (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1954. С. 603–604).

К. С. Станиславский

Антон Павлович любил приходить во время репетиций, но так как в театре было очень холодно, то он только по временам заглядывал туда, а бо́льшую часть времени сидел перед театром, на солнечной площадке, где обыкновенно грелись на солнышке актеры. Он весело болтал с ними, каждую минуту приговаривая:

– Послушайте, это же чудесное дело, это же замечательное дело – ваш театр.

Это была, так сказать, ходовая фраза у Антона Павловича в то время.

Обыкновенно бывало так: сидит он на площадке, оживленный, веселый, болтает с актерами или с актрисами – особенно с Книппер и Андреевой, за которыми он тогда ухаживал, – и при каждой возможности ругает Ялту. Тут уже звучали трагические нотки.

– Это же море зимой черное, как чернила…

Изредка вспыхивали фразы большого томления и грусти. Тут же он, помню, по нескольку часов возился с театральным плотником и учил его «давать» сверчка.

– Он же так кричит, – говорил он, показывая, – потом столько-то секунд помолчит и опять: тик-тик.

В определенный час на площадку приходил господин NN и начинал говорить о литературе совсем не то, что нужно. И Антон Павлович сейчас же куда-то незаметно стушевывался.

На следующий день после «Одиноких», которые произвели на него сильнейшее впечатление, он говорил:

– Какая это чудесная пьеса!

Говорил, что театр вообще очень важная вещь в жизни и что непременно надо писать для театра.

Насколько помню, первый раз он сказал это после «Одиноких».

Среди этих разговоров на площадке говорил о «Дяде Ване» – очень хвалил всех участвующих в этой пьесе и мне сказал только одно замечание про Астрова в последнем действии:

– Послушайте же, он же свистит. Это дядя Ваня хнычет, а он же свистит.

Я при своем тогдашнем прямолинейном мировоззрении никак не мог с этим примириться – как это человек в таком драматическом месте может свистеть…

У Антона Павловича был вечно накрытый стол, либо для завтрака, либо для чая. Дом был еще не совсем достроен, а вокруг дома был жиденький садик, который он еще только что рассаживал.

Вид у Антона Павловича был страшно оживленный, преображенный, точно он воскрес из мертвых. Он напоминал, – отлично помню это впечатление, – точно дом, который простоял всю зиму с заколоченными ставнями, закрытыми дверями. И вдруг весной его открыли, и все комнаты засветились, стали улыбаться, искриться светом. Он все время двигался с места на место, держа руки назади, поправляя ежеминутно пенсне. То он на террасе, заполненной новыми книгами и журналами, то с не сползающей с лица улыбкой покажется в саду, то во дворе. Изредка он скрывался у себя в кабинете и, очевидно, там отдыхал.

Приезжали, уезжали. Кончался один завтрак, подавали другой; Мария Павловна разрывалась на части, а Ольга Леонардовна, как верная подруга или как будущая хозяйка дома, с засученными рукавами деятельно помогала по хозяйству.

В одном углу литературный спор, в саду, как школьники, занимались тем, кто дальше бросит камень, в третьей кучке И. А. Бунин с необыкновенным талантом представляет что-то, а там, где Бунин, непременно стоит Антон Павлович и хохочет, помирает от смеха. Никто так не умел смешить Антона Павловича, как И. А. Бунин, когда он был в хорошем настроении…

В городском саду, около террасы, шли горячие споры о новом направлении в искусстве, о новой литературе. Одни, даже из выдающихся писателей, не понимали самых элементарных вещей реального искусства, другие уходили в совершенно обратную сторону и мечтали увидеть на сцене то, что недостойно подмостков ее. Во всяком случае, спектакли вызывали споры чуть не до драки, – следовательно, достигали своей цели. Все здесь присутствовавшие литераторы словно вдруг вспомнили о существовании театра, и кто тайно, кто явно мечтали о пьесе.

То, что отравляло Антону Павловичу спектакли, – это необходимость выходить на вызовы публики и принимать чуть ли не ежедневно овации. Нередко поэтому он вдруг неожиданно исчезал из театра, и тогда приходилось выходить и заявлять, что автора в театре нет. В большинстве случаев он приходил просто за кулисы и, переходя из уборной в уборную, жуировал закулисной жизнью, ее волнениями и возбуждениями, удачами и неудачами и нервностью, которая заставляла острее ощущать жизнь (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 386–387, 389, 391).

М. Горький

По поводу нового рассказа А. П. Чехова «В овраге» («Жизнь» – январь 1900)

«…Жизнь долгая, – будет еще и хорошего, и дурного, всего будет. Велика матушка Россия! Я во всей России был и все в ней видел, и ты моему слову верь, милая. Будет и хорошее, будет и дурное…»

Это говорит один из героев нового рассказа Чехова «В овраге», – это говорит Чехов, сострадательно и бодро улыбаясь читателю. Я не стану излагать содержание его рассказа – это одно из тех его произведений, в которых содержания гораздо больше, чем слов. Чехов, как стилист, единственный из художников нашего времени, в высокой степени усвоивший искусство писать так, «чтобы словам было тесно, мыслям – просторно». И если бы я начал последовательно излагать содержание его рассказа, то мое изложение было бы больше по размерам, чем самый рассказ. Это может показаться смешным. Что ж? Правда очень часто кажется смешной. Передавать содержание рассказов Чехова еще и потому нельзя, что все они, как дорогие и тонкие кружева, требуют осторожного обращения с собою и не выносят прикосновения грубых рук, которые могут только смять их…

В новом рассказе Чехова героями являются: деревенский лавочник, грабитель и мошенник; его сын, агент сыскной полиции; другой сын, глухой и глупый; жена лавочника, добрая баба; его снохи – одна хорошая, другая дурная; старый плотник Костыль, человек мудрый и милый, как малое дитя.

– Кто трудится, кто терпит, тот и старше… – наивно говорит этот плотник.

Все эти люди, хорошие и дурные, живут в рассказе Чехова именно так, как они живут в действительности. В рассказах Чехова нет ничего такого, чего не было бы в действительности. Страшная сила его таланта именно в том, что он никогда ничего не выдумывает от себя, не изображает того, «чего нет на свете», но что быть может и хорошо, может быть и желательно. Он никогда не прикрашивает людей, и те, кто его не любят, – такие, впрочем, совсем уже вымирают, – не любят его именно за это, хотя и объясняют свою неприязнь иначе. Они, в сущности, просто чувствуют себя обиженными, когда видят свое отражение в этом удивительном огромном зеркале – сердце автора. Им становится стыдно за себя, и они немножко злятся. Это можно простить им – всякий современный человек нуждается в подрисовке не меньше любой старой кокетки. Он ведь страшно много прожил сердца на обожание профессора Серебрякова, в книгах которого, как дядя Ваня, двадцать пять лет видел руководство к жизни, а жизнь проморгал. Чехов очень много написал маленьких комедий о людях, проглядевших жизнь, и этим нажил себе множество неприятелей.

Еще со времен «Скучной истории» начали говорить о Чехове: «Да, конечно, это талант крупный, но…» – и, подражая Сент-Бёву, старались превратить похвалу в гнездо ос. А Чехов слушал – впрочем, вероятнее, не слушал – и писал. В самом начале трудной литературной карьеры Чехова один из наших критиков, наиболее бездарный и тем отличающийся от других, менее бездарных, пророчил о нем как о человеке, который сопьется и умрет под забором. Критик этот жив до сего дня, и… я не хотел бы быть на его месте, если он не забывает того, что пишет. Критик этот умрет, и тогда о нем вспомнят, немножко попишут о нем и снова забудут его. А когда умрет Чехов – умрет один из лучших друзей России, друг умный, беспристрастный, правдивый, – друг, любящий ее, сострадающий ей во всем, и Россия вся дрогнет от горя и долго не забудет его, долго будет учиться понимать жизнь по его писаниям, освещенным грустной улыбкой любящего сердца, по его рассказам, пропитанным глубоким знанием жизни, мудрым беспристрастием и состраданием к людям, не жалостью, а состраданием умного и чуткого человека, который все понимает.

Человек, который все понимает, очень несчастный человек, у него непременно должна быть та болезненная трещина в сердце, о которой говорит Гейне. Он, этот человек, видит перед собою жизнь такой, какова она есть: отдельные жизни – как нити, а все вместе – как огромный, страшно спутанный клубок. Этот клубок болтается где-то в пространстве и весь трепещет от силы противоположных стремлений и страстей. Одну и ту же нитку тянет в разные стороны.

Жена лавочника Цыбукина говорит своему сыну, сыщику:

«– Живем мы хорошо, всего у нас много… только вот скучно у нас. Уж очень народ обижаем. Сердце мое болит, дружок, обижаем как – и Боже мой!»

Ей не хочется обижать народ, но порядок жизни таков, что надо обижать.

А сын ее, сыщик, отправляясь подделывать рубли и полтинники, говорит:

«– Теперь так говорят, что будто конец света пришел оттого, что народ ослабел, родителей не почитают и прочее. Это пустяки. Я так, мамаша, понимаю, что все горе оттого, что совести мало в людях…»

Его давно уже тяготят мучения совести, но он все-таки делает фальшивые рубли. Это очень правдиво, это удивительно верно взято Чеховым. Ведь, милостивые государи, как подумаешь хорошенько – все мы фальшивомонетчики! Не подделываем ли мы слово – серебро, влагая в него искусственно подогретые чувства? Вот, например, искренность – она почти всегда фальшивая у нас. И всякий знает, сколько он лжет даже тогда, когда говорит о правде, о необходимости любви к ближнему, уважения к человеку. И постоянно каждого из нас, как Анисима Цыбукина, тянет в противоположные стороны, к заботам о воплощении в жизнь истины и справедливости и к езде верхом на шее ближнего. Всего более и всего чаще в человеке борются два взаимно друг друга отрицающие стремления: стремление быть лучше и стремление лучше жить. Объединить эти два позыва в стройное одно – невозможно при существующей путанице жизни.

Чехов понимает этот разрыв в человеке, как никто, и, как никто, умеет в простой и ослепительно ясной форме рисовать трагикомедии на этой почве. Он не говорит нового, но то, что он говорит, выходит у него потрясающе убедительно и просто, до ужаса просто и ясно, неопровержимо верно. И потом, речь его всегда облечена в удивительно красивую и тоже до наивности простую форму, и эта форма еще усиливает значение речи. Как стилист Чехов недосягаем, и будущий историк литературы, говоря о росте русского языка, скажет, что язык этот создали Пушкин, Тургенев и Чехов. Его упрекали в отсутствии миросозерцания. Нелепый упрек! Миросозерцание в широком смысле слова есть нечто необходимо свойственное человеку, потому что оно есть личное представление человека о мире и о своей роли в нем.

В этом смысле оно свойственно даже таракану, что и подтверждается тем, что большинство из нас обладает именно тараканьим миросозерцанием, т. е. сидит всю жизнь в теплом месте, шевелит усами, ест хлеб и распложает таракашков.

У Чехова есть нечто большее, чем миросозерцание, – он овладел своим представлением жизни и таким образом стал выше ее. Он освещает ее скуку, ее нелепости, ее стремления, весь ее хаос с высшей точки зрения. И хотя эта точка зрения неуловима, не поддается определению – быть может, потому, что высока, – но она всегда чувствовалась в его рассказах и все ярче пробивается в них. Все чаще слышится в его рассказах грустный, но тяжелый и меткий упрек людям за их неуменье жить, все красивее светит в них сострадание к людям и – это главное! – звучит что-то простое, сильное, примиряющее всех и вся. Его скорбь о людях очеловечивает и сыщика, и грабителя-лавочника, всех, кого она коснется. «Понять – значит простить» – это давно сказано, и это сказано верно. Чехов понимает и говорит: простите! И еще говорит: помогите! Помогите жить людям, помогайте друг другу!..

«– Откуда мне знать, есть Бог или нет? – говорит сыщик Цыбукин своей матери. – Нас с малолетства не тому учили, и младенец еще мать сосет, а его только одному и учат: кто к чему приставлен! Папаша ведь тоже в Бога не верует… И старшина тоже не верует в Бога, и писарь тоже, и дьячок тоже. А ежели они ходят в церковь и посты соблюдают, так это для того, чтобы люди про них худо не говорили, и на тот случай, что, может, и в самом деле Страшный суд будет…»

Бросьте камнем осуждения в этого сыщика, если можете! Разумеется, у вас не поднимется рука на Цыбукина, ибо и вы тоже ведь заглядываете в храмы ваших святынь лишь для того, чтобы «люди про вас худо не думали». Не сами ли вы называете святыни ваши «забытыми словами». А так как вам много дано – с вас нужно спросить не только больше, но и раньше, чем с человека без почвы, без веры в себя, в людей и в Бога. Человек болеет душой, но идет делать фальшивые деньги, заглушая тревогу совести ссылкой на других, которые «тоже…». Разумеется, дрянь человек! Но как он может быть лучше? И куда его, если он будет лучше? В той обстановке, в которой он живет, лучшие должны погибнуть. И остается сыщику Цыбукину сказать вам, судьям своим, словами плотника Костыля:

«– Мы на этом свете жулики, а вы на том свете будете жулики».

Осветить так жизненное явление – это значит приложить к нему меру высшей справедливости. Чехову это доступно, и за этот глубоко человечный объективизм его называли бездушным и холодным. Говорилось даже, что ему все равно, о чем ни писать, – о цветах, о трупах, о детях, о лягушках, – у него все выходит одинаково хорошо и холодно. Вообще едва ли был и есть писатель, к которому в начале деятельности относились бы так несправедливо, как к Чехову.

Но дело не в этом.

Дело в том, что каждый новый рассказ Чехова все усиливает одну глубоко ценную и нужную для нас ноту – ноту бодрости и любви к жизни.

«– Жизнь долгая – будет еще и хорошего, и дурного, всего будет! Велика матушка-Россия!..»

В новом рассказе, трагическом, мрачном до ужаса, эта нота звучит сильнее, чем раньше, и будит в душе радость и за нас, и за него, трубадура «хмурой» действительности, грустного певца о горе, страданиях «нудных» людей.

Глядя на жизнь и наше горе, Чехов, сначала смущенный неурядицей и хаосом нашего бытия, стонал и вздыхал с нами, ныне, поднявшись выше, овладев своими впечатлениями, он, как огромный рефлектор, собрал в себя все лучи ее, все краски, взвесил все дурное и хорошее в сердце своем и говорит:

«– Жизнь долгая, – будет еще и хорошего, и дурного, всего будет! Велика матушка-Россия! Я во всей России был и все в ней видел, и ты моему слову верь, милая. Будет и хорошее, будет и дурное. Я ходоком в Сибирь ходил, и на Амуре был, и на Алтае, и в Сибирь переселился, землю там пахал, соскучился потом по матушке России и назад вернулся в родную деревню. Назад в Россию пешком шли; и помню, плывем мы на пароме, а я худой-худой, рваный весь, босой, озяб, сосу корку, а проезжий господин тут какой-то на пароме, – если помер, то Царство ему Небесное, – глядит на меня жалостно, слезы текут. «Эх, – говорит, – хлеб твой черный, дни твои черные…» А домой приехал, как говорится, ни кола ни двора: баба была, да в Сибири осталась, закопали. Так, в батраках живу. Вот и помирать не хочется, милая, еще бы годочков двадцать пожил; значит, хорошего было больше. А велика матушка Россия!..»

И огромные родятся в ней таланты, прекрасные, глубокие сердца в ней есть! Будем верить, что хорошего не только было больше, но и будет больше (М. Горький и А. Чехов. С. 121–126).

С. Я. Елпатьевский

Одиночество. Он был окружен нежной заботливостью родных и близких, широким и почтительным вниманием ялтинских людей, и тем не менее он был одинок – ему недоставало привычной, желанной литературной обстановки, широкой и желанной московской жизни.

В личных отношениях Чехов был мягкий, добрый, терпимый, быть может, слишком терпимый человек, но в литературных суждениях был строг, и его отзывы о художественной стороне произведений не знали терпимости. Он ненавидел все сытое, самодовольное, не знающее сомнений, не выносил ничего напыщенного, риторического, претенциозного и фокусного и был поразительно чуток ко всякой фальши, ко всему лживому, выдуманному, изломанному. Здесь у него были определенные симпатии и антипатии, и были пункты, в которых он был удивительно упорен. Я помню, как несколько раз он старался убедить меня, что Гончаров – устарелый и скучный писатель, и никак не мог понять, почему я, перечитавши Гончарова незадолго до нашего разговора, продолжаю находить его интересным и талантливым. И в этих разговорах чувствовалось, как он любил литературу и что он был воистину писатель в лучшем, высоком русском смысле – в смысле правды, простоты и искренности, которые всегда составляли главную особенность русской литературы…

Как-то раз, давно, у нас зашел разговор о прекрасных и удивительных русских словах – народных словах. Что значит «тоска», как звучит у бабы, только что всунувшей себе нож в грудь, слово «скушно было», какое многосмыслённое и полноценное слово «хорошо», и проч., и проч.

Я говорил, что для меня самое удивительное русское слово «жалеть», приводил в пример, что баба никогда не скажет, что муж любит ее, а ответит: «жалеет…» – и иногда прибавит: «больно» жалеет…

И это «больно» вместо «очень» и «жалеть» вместо «любить» не только характерно для понимания своеобразного содержания русской любви, но даже до известной степени определяет русскую литературу. Помню, Антон Павлович необыкновенно воодушевился и рассказал мне случай из деревни, где он жил в Московской губернии, – кажется, в той самой, где жили описанные им «мужики». Назначен был в приход новый дьякон, которого никто не знал. А от старого дьякона осталась сука, которая ощенилась многочисленными щенятами. И то обстоятельство, что новый дьякон не утопил, по деревенскому обычаю, лишних щенят, а стал кормить, сразу определило положение его в селе. «Пожалел щенят-то!..» – улыбаясь, говорили мужики и решили, что дьякон – человек хороший. И было так много ласки в его обычной насмешливой улыбке, когда Чехов рассказывал историю про дьякона…

В Чехове не было горьковской дерзости, горьковского озорства. Красивый, изящный, он был тихий, немного застенчивый, с негромким смешком, с медлительными движениями, с мягким, терпимым и немножко скептическим, насмешливым отношением к жизни и людям.

И дом свой устроил по своему вкусу, уютный, с маленькими комнатами. Мы начали строиться почти одновременно. Он дразнил меня, называл мой дом, высоко на горе, над Ялтой, откуда открывался великолепный, единственный вид в Ялте на море и на горы, – «Вологодской губернией», а я называл его место – «дыра». Мне не нравилось выбранное место в дальней части неопрятно содержавшейся Аутки, в ложбине у пыльного шоссе, но у Чехова было уютнее и интимнее, в особенности когда рассадил он свой прекрасный садик и пустынное место стало обжитым, забегали по садику две ласковые собачки и торжественно зашагала по двору цапля.

К политике Чехов относился равнодушно, пренебрежительно, даже можно сказать – немножко брезгливо. Он не любил заостренных политических людей, редко бывал в домах, где мог встретить их, услышать интеллигентские споры о политике.

Мы были с самого начала в добрых отношениях. Он сердечно подошел к нашей работе по устройству в Ялте безденежной туберкулезной публики, собирал пожертвования, часто обращался ко мне с просьбой устроить нуждающихся больных, которых присылали к нему московские знакомые, но наши отношения долго не делались интимными – мешала политика. Антон Павлович был более чем равнодушен к тому, что волновало меня, и был слишком мягок и терпим к людям, которые были непереносимы для меня, и на этой почве у нас возникала иногда временная отчужденность. К нему приезжали разные люди, пестрая публика.

Помню один неприятный случай. Как-то раз я встретил у него Меньшикова, нововременского, уже высказавшегося до конца Меньшикова. Чехов познакомил нас. Оставаться в обществе Меньшикова мне было неприятно, я прождал несколько минут и, отговорившись какими-то делами, ушел, не простившись с Меньшиковым. На другой день Чехов упрекал меня в нетерпимости, в том, что я обидел Меньшикова. В другой раз, по поводу беспорядков в Петербургском университете, в которых деятельное участие принимал мой сын, Чехов стал говорить, что эти бунтующие студенты завтра станут прокурорами по политическим делам, а когда я заметил, что в массе эти студенты, несомненно, будут больше подсудимыми, чем прокурорами, он пренебрежительно махнул рукой и не продолжал разговора.

Это не значит, что Чехов был ближе к прокурорам, чем к подсудимым, не значит, что он не интересовался общественными делами, что равнодушно проходил мимо того, что совершалось кругом. Он был горячо предан общественной медицине, земскому школьному делу, известно, как много делал он в своем Мелихове, я знаю, как участливо относился он к нахлынувшему бедствию голода. На Сахалин он ездил не как турист, ради развлечения. И в Ялте он много и многим помогал чем мог. Он был чуткий к чужим нуждам, добрый активной добротой и враг лжи, сытого самодовольства, враг обмана и насилия, но человек левитановских пейзажей, настроения не бунтующей музыки Чайковского, Чехов не любил громких криков, трубных звуков. Ему чуждо было все острое, повелительное, непреклонно требовательное – ему не сроден был бунт.

И вот пришло время, не стало прежнего Чехова… И случилось это как-то вдруг, неожиданно для меня. Поднимавшаяся бурная русская волна подняла и понесла с собой и Чехова. Он, отвертывавшийся от политики, весь ушел в политику, по-другому и не то стал читать в газетах, как и что читал раньше. Пессимистически и, во всяком случае, скептически настроенный Чехов стал верующим. Верующим не в то, что будет хорошая жизнь через двести лет, как говорили персонажи его произведений, а что эта хорошая жизнь для России придвинулась вплотную, что вот-вот сейчас перестроится вся Россия по-новому, светлому, радостному…

И весь он другой стал – оживленный, возбужденный, другие жесты явились у него, новая интонация послышалась в голосе.

Помню, когда я вернулся из Петербурга в период оживления Петербурга перед революцией 1905 года, он в тот же день звонил нетерпеливо по телефону, чтобы я как можно скорее, немедленно, сейчас же приехал к нему, что у него важнейшее, безотлагательное дело ко мне. Оказалось, что это важнейшее безотлагательное дело заключалось в том, что он волновался, что ему безотлагательно, сейчас же нужно было знать, что делается в Москве и Петербурге, и не в литературных кругах, о которых раньше он исключительно расспрашивал меня, а и политическом мире, в надвигавшемся революционном движении… И когда мне, не чрезмерно обольщавшемуся всем, что происходило тогда, приходилось вносить некоторый скептицизм, он волновался и нападал на меня с резкими, не сомневающимися, не чеховскими репликами.

– Как вы можете говорить так! – кипятился он. – Разве вы не видите, что все сдвинулось сверху донизу! И общество, и рабочие!.. (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 559, 561, 563–565).

К. С. Станиславский

С самого начала сезона Антон Павлович часто присылал письма то тому, то другому. У всех он просил сведений о жизни театра. Эти несколько строчек Антона Павловича, это его постоянное внимание незаметно для нас оказывали на театр большое влияние, которое мы можем оценить только теперь, после его смерти.

Он интересовался всеми деталями, и особенно, конечно, репертуаром театра. А мы все время подзуживали его на то, чтобы он писал пьесу. Из его писем мы знали, что он пишет из военного быта, знали, что какой-то полк откуда-то куда-то уходит. Но догадаться по коротким, отрывочным фразам, в чем заключается сюжет пьесы, мы не могли. В письмах, как и в своих писаниях, он был скуп на слова. Эти отрывочные фразы, эти клочки его творческих мыслей мы оценили только впоследствии, когда уже узнали самую пьесу.

Ему или не писалось, или, напротив, пьеса была давно уже написана, и он не решался расстаться с ней и заставлял ее вылеживаться в своем столе, но он всячески оттягивал присылку этой пьесы. В виде отговорки он уверял нас, что на свете столько прекрасных пьес, что – надо же ставить Гауптмана, надо, чтобы Гауптман написал еще, а что он же не драматург, и т. д.

Все эти отговорки приводили нас в отчаяние, и мы писали умоляющие письма, чтобы он поскорее прислал пьесу, спасал театр и т. п.

Наконец пришли один или два акта пьесы, написанных знакомым мелким почерком. Мы их с жадностью прочли, но, как всегда бывает со всяким настоящим сценическим произведением, главные его красоты были скрыты при чтении. С двумя актами в руках невозможно было приступить ни к выработке макетов, ни к распределению ролей, ни к какой бы то ни было сценической подготовительной работе. И с тем большей энергией мы стали добиваться остальных двух актов пьесы. Получили мы их не без борьбы.

Наконец Антон Павлович не только согласился прислать пьесу, но привез ее сам.

Сам он своих пьес никогда не читал. И не без конфуза и волнения он присутствовал при чтении пьесы труппе. Когда стали читать пьесу и за разъяснениями обращаться к Антону Павловичу, он, страшно сконфуженный, отнекивался, говоря:

– Послушайте же, я же там написал все, что знал.

И действительно, он никогда не умел критиковать своих пьес и с большим интересом и даже удивлением слушал мнения других. Что его больше всего поражало и с чем он до самой смерти примириться не мог, это с тем, что его «Три сестры», а впоследствии «Вишневый сад» – тяжелая драма русской жизни. Он был искренне убежден, что эта была веселая комедия, почти водевиль. Я не помню, чтобы он с таким жаром отстаивал какое-нибудь другое свое мнение, как это, в том заседании, где он впервые услыхал такой отзыв о своей пьесе.

Антону Павловичу не удалось дождаться даже генеральной репетиции «Трех сестер», так как ухудшившееся здоровье погнало его на юг, и он уехал в Ниццу.

Оттуда мы получали записочки – в сцене такой-то, после слов таких-то, добавить такую-то фразу. Например: «Бальзак венчался в Бердичеве» – было прислано оттуда.

Другой раз вдруг пришлет маленькую сценку. И эти бриллиантики, которые он присылал, просмотренные на репетициях, необыкновенно оживляли действие и подталкивали актеров к искренности переживания.

Было и такое его распоряжение из-за границы. В четвертом акте «Трех сестер» опустившийся Андрей, разговаривая с Ферапонтом, так как никто с ним больше не желал разговаривать, описывает ему, что такое жена с точки зрения провинциального, опустившегося человека. Это был великолепный монолог страницы в две. Вдруг мы получаем записочку, в которой говорится, что весь этот монолог надо вычеркнуть и заменить его всего лишь тремя словами:

– Жена есть жена!

В этой короткой фразе, если вдуматься в нее глубже, заключается все, что было сказано в длинном, в две страницы, монологе. Это очень характерно для Антона Павловича, творчество которого всегда было кратко и содержательно. За каждым его словом тянулась целая гамма разносторонних настроений и мыслей, о которых он умалчивал, но которые сами собой рождались в голове.

Вот почему у меня не было ни одного спектакля, несмотря на то что пьеса игралась сотни раз, чтобы я не делал новых открытий в давно знакомом тексте и в не раз пережитых чувствах роли. Глубина чеховских произведений для вдумчивого и чуткого актера неисчерпаема.

Как волновал Антона Павловича первый спектакль «Трех сестер», можно судить по тому хотя бы, что за день до спектакля он уехал из того города, где нам был известен его адрес, неизвестно куда, чтобы, таким образом, не получать никаких известий о том, как прошел спектакль.

Успех пьесы был довольно неопределенный…

И только через три года после первой постановки публика постепенно оценила все красоты этого изумительного произведения и стала смеяться и затихать там, где этого хотел автор. Каждый акт уже сопровождался триумфом.

Пресса также долго но понимала этой пьесы. И как это ни странно, но первые достойные этой пьесы рецензии мы прочли в Берлине, когда ездили туда давать там свои спектакли.

В Москве, в год ее постановки, пьеса прошла всего несколько раз и затем была перевезена в Петербург. Туда же ожидали и Антона Павловича, но плохая погода и его здоровье помешали этому (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 393–394, 396, 397).

О. Л. Книппер-Чехова

Когда Антон Павлович прочел нам, артистам и режиссерам, долго ждавшим новой пьесы от любимого автора, свою пьесу «Три сестры», воцарилось какое-то недоумение, молчание… Антон Павлович смущенно улыбался и, нервно покашливая, ходил среди нас… Начали одиноко брошенными фразами что-то высказывать, слышалось: «Это же не пьеса, это только схема…», «Этого нельзя играть, нет ролей, какие-то намеки только…». Работа была трудная, много надо было распахивать в душах…

Но вот прошло несколько лет, и мы уже с удивлением думали: неужели эта наша любимая пьеса, такая насыщенная переживаниями, такая глубокая, такая значительная, способная затрагивать самые скрытые прекрасные уголки души человеческой, неужели эта пьеса могла казаться не пьесой, а схемой и мы могли говорить, что нет ролей? (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1954. С. 606).

И. А. Бунин

Он часто говорил:

– Какие мы драматурги! Единственный настоящий драматург – Найденов; прирожденный драматург, с самой что ни на есть драматической пружиной внутри. Он должен теперь еще десять пьес написать и девять раз провалиться, а на десятый опять такой успех, что только ахнешь!

И, помолчав, вдруг заливался радостным смехом:

– Знаете, я недавно у Толстого в Гаспре был. Он еще в постели лежал, но много говорил обо всем, и обо мне между прочим. Наконец я встаю, прощаюсь. Он задерживает мою руку, говорит: «Поцелуйте меня» – и, поцеловав, вдруг быстро суется к моему уху и этакой энергичной старческой скороговоркой: «А все-таки пьес ваших я терпеть не могу. Шекспир скверно писал, а вы еще хуже!»

Весною я приехал в Ялту. Толстому стало лучше, и как-то при мне Чехов собирался его навестить. Волновался сильно: менял брюки, и хотя все время шутил, но все же с трудом подавлял свое волнение.

– Боюсь Толстого. Ведь подумайте, ведь это он написал, что Анна сама чувствовала, видела, как у нее блестят глаза в темноте. Серьезно, я его боюсь, – говорил он, смеясь и как бы радуясь этой боязни.

И чуть не час решал, в каких штанах поехать к Толстому.

Сбросил пенсне, помолодел и, мешая, по своему обыкновению, шутку с серьезным, все выходил из спальни то в одних, то в других штанах:

– Нет, эти неприлично узки! Подумает: шелкопер! – И шел надевать другие и опять выходил, смеясь: – А эти шириною с Черное море! Подумает: нахал!

Вернувшись, он сказал:

– Знаете, это какое-то чудо, нечто невероятное! Лежит в постели старик, телесно вполне едва живой, краше в гроб кладут, а умственно не только гениальный, сверхгениальный!

Говорить о литературе было нашим общим любимым делом: без конца Антон Павлович восхищался Мопассаном, Флобером, Толстым, «Таманью» Лермонтова.

– Вот умрет Толстой, все пойдет к черту! – повторял он не раз.

– Литература?

– И литература.

Но тут он ошибался, литература уже начала идти «прахом» и при жизни Толстого…

Собрались тогда мы было поехать в Гурзуф, да пришлось отменить: Чехов должен был ехать к Льву Николаевичу Толстому.

Конечно, по его возвращении я уже был у него в Аутке и с жадностью слушал рассказы о Толстом. Как всегда, он восхищался ясностью его головы и тут сказал: «Знаете, что меня особенно восхищает в нем, это его презрение к нам как писателям. Иногда он хвалит Мопассана, Куприна, Семенова, меня… Почему? Потому что он смотрит на нас как на детей. Наши рассказы, повести и романы для него детская игра, поэтому-то он в один мешок укладывает Мопассана с Семеновым. Другое дело Шекспир: это уже взрослый, его раздражающий, ибо он пишет не по-толстовски…»

Прослушав как-то свой «осколочный» рассказ, Антон Павлович сказал:

– Вам хорошо теперь писать рассказы, все к этому привыкли, а это я пробил дорогу к маленькому рассказу, меня еще как за это ругали… Требовали, чтобы я писал роман, иначе и писателем нельзя называться <…>

В другой раз в сумерках я читал ему «Гусева», дико хвалил его, считая, что «Гусев» первоклассно хорош; он был взволнован, молчал. Я еще раз про себя прочел последний абзац этого рассказа:

«А наверху в это время, где заходит солнце, скучиваются облака; одно облако похоже на триумфальную арку, другое на льва, третье на ножницы. («Как он любит облака сравнивать с предметами», – мелькнуло у меня в уме.) Из-за облаков выходит широкий зеленый луч и протягивается до самой середины неба; немного погодя рядом с этим ложится золотой, потом розовый… Небо становится нежно-сиреневым. Глядя на это великолепное, очаровательное небо, океан сначала хмурится, но скоро сам приобретает цвета ласковые, радостные, страстные, какие на человеческом языке назвать трудно».

«Увижу ли я когда-нибудь его? – подумал я. – Индийский океан привлекал меня с детства…»

И неожиданно глухой тихий голос:

– Знаете, я женюсь…

И сразу стал шутить, что лучше жениться на немке, чем на русской, она аккуратнее, и ребенок не будет по дому ползать и бить в медный таз ложкой…

Я, конечно, уже знал о его романе с Ольгой Леонардовной Книппер, но не был уверен, что он окончится браком. Я был уже в приятельских отношениях с Ольгой Леонардовной и понимал, что она совершенно из другой среды, чем Чеховы. Понимал, что Марье Павловне нелегко будет, когда хозяйкой станет она. Правда, Ольга Леонардовна – актриса, едва ли оставит сцену, но все же многое должно измениться. Возникнут тяжелые отношения между сестрой и женой, и все это будет отзываться на здоровье Антона Павловича, который, конечно, как в таких случаях бывает, будет остро страдать то за ту, то за другую, а то и за обеих вместе. И я подумал: «Да это самоубийство! хуже Сахалина», – но промолчал, конечно…

Иногда говорил:

– Писатель должен быть нищим, должен быть в таком положении, чтобы он знал, что помрет с голоду, если не будет писать, будет потакать своей лени. Писателей надо отдавать в арестантские роты и там принуждать их писать карцерами, поркой, побоями… Ах, как я благодарен судьбе, что был в молодости так беден!

Как он восхищался Давыдовой!

– Придет, бывало, к ней Мамин-Сибиряк: «Александра Аркадьевна, у меня ни копейки, дайте хоть пятьдесят рублей авансу». – «Хоть умрите, милый, не дам. Дам только в том случае, если согласитесь, что я запру вас сейчас у себя в кабинете на замок, пришлю вам чернил, перо, бумаги и три бутылки пива и выпущу тогда, когда вы постучите и скажете мне, что у вас готов рассказ».

А иногда говорил совсем другое:

– Писатель должен быть баснословно богат, так богат, чтобы он мог в любую минуту отправиться в путешествие вокруг света на собственной яхте, снарядить экспедицию к истокам Нила, Южному полюсу, в Тибет и Аравию, купить себе весь Кавказ или Гималаи… Толстой говорит, что человеку нужно всего три аршина земли. Вздор – три аршина земли нужно мертвому, а живому нужен весь земной шар. И особенно – писателю…

Про московских «декадентов», как тогда называли их, он однажды сказал:

– Какие они декаденты, они здоровеннейшие мужики! Их бы в арестантские роты отдать…

Один писатель жаловался: «До слез стыдно, как слабо, плохо начал я писать!»

– Ах, что вы, что вы! – воскликнул он. – Это же чудесно – плохо начать! Поймите же, что, если у начинающего писателя сразу выходит все честь честью, ему крышка, пиши пропало!

И горячо стал доказывать, что рано и быстро созревают только люди способные, то есть неоригинальные, таланта, в сущности, лишенные, потому что способность равняется умению приспособляться и «живет она легко», а талант мучится, ища проявления себя.

Гиппиус… уверяет, что С. Андреевский сказал про Чехова:

«Нормальный человек и нормальный прекрасный писатель своего момента».

И Гиппиус с радостью подхватила: «Да, именно – момента». Времени у Чехова нет, а «момент» очень есть.

Боже, до чего некоторые люди лишены непосредственного чувства жизни!

Это Чехов родился сорокалетним! Это у Чехова не было возраста?

Чехов гимназист, Чехов студент и сотрудник юмористических журналов, Чехов врач во второй половине восьмидесятых годов, Чехов в первой половине девяностых годов, в год Сахалина, и затем во второй и, наконец, в начале двадцатого века, да это шесть разных Чеховых!

Взять хотя бы его портреты…

«Даже болезнь его была какая-то «нормальная», – пишет Гиппиус, – и никто себе не представит, чтобы Чехов, как Достоевский или князь Мышкин, повалился перед невестой в припадке «священной» эпилепсии, опрокинув дорогую вазу. Или – как Гоголь: постился бы десять дней, сжег «Чайку», «Вишневый сад», «Трех сестер» и лишь потом умер».

Но ведь не один Чехов не сжигал своих произведений, Пушкин тоже не сжигал, да и другие писатели вплоть до Гиппиус не сжигали, и винить Чехова за то, что у него не было эпилепсии, психической болезни, более чем странно, говоря мягко…

Далее:

«Чехов, уже по одной цельности своей, – человек замечательный. Он, конечно, близок и нужен душам, тяготеющим к «норме» и к статике, но бессловесным».

Я уже отмечал, что, несмотря на то что, по мнению Гиппиус, Чехов был человек «момента», его читают не только «души, тяготеющие к норме», его читают всякие души, положительно весь мир. Она совершенно не поняла Чехова не только как писателя, а и как человека, ей казалось, что Чехову Италия совсем не понравилась, – не буду на этом останавливаться, так как об этом он очень много писал своим родным и друзьям. Видимо, он нарочно при Мережковских был сдержан, говорил пустяки, его раздражали восторги их, особенно «мадам Мережковской», которая ему, видимо, не нравилась, и она не простила ему равнодушия не к Италии, а к себе.

И гораздо меньше изменялись на своем пути литературном и жизненном Мережковские, чем Чехов, это у них не было «возраста», это они родились почти такими же, как и умерли!..

Удивительно знал он женское сердце, тонко и сильно чувствовал женственность; среди образов, рождавшихся в его мечте, есть образы пленительные, много было любивших его, и редко кто умел так, как он, говорить с женщинами, трогать их, входить с ними в душевную близость…

Очень зоркие глаза дал ему Бог!..

Толстой, отношение которого к Чехову было отношением нежной влюбленности, сказал: «Вот вы – русский! да, очень, очень русский», – ласково улыбаясь, обнял Чехова за плечо (Бунин И. А. Указ. соч. С. 170–171, 177, 180–181, 182, 193–194, 196–197, 199, 200, 201, 208).

В. Г. Короленко

В последний раз я видел его в 1902 г. в Ялте, куда я приехал для разговора об одном общем заявлении. Чехов написал мне, что хочет заехать в Полтаву, и я предупредил его, зная, как ему это трудно. Он жил на своей даче, которую построил (по-художнически непрактично) под Ялтой; с ним жили сестра и жена. Как и в первую нашу встречу, сестра Чехова встретила меня внизу, как и тогда, Чехов спустился по лестнице сверху. У меня сжалось сердце при этом воспоминании. Это был тот же Чехов, но куда девалась его уверенная, спокойная жизнерадостность? Черты обострились, стали как будто жестче, и только глаза все еще порой лучились и ласкали. Но и в них чаще виднелось застывшее выражение грусти. Сестра рассказывала, что по временам он сидит целые часы, глядя в одну точку. Во время разговора он взял лежавшую на столе книгу, недавно рекомендованную русскому читателю Л. Н. Толстым.

– Поленца, «Крестьянин». Читали? Хорошая книга, – сказал он. – Вот если бы мне еще написать одну такую книгу… я считал бы, что этого довольно. Можно умереть.

Он умер раньше (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 45).

М. Горький

Однажды он позвал меня к себе в деревню Кучук-Кой, где у него был маленький клочок земли и белый двухэтажный домик. Там, показывая мне свое «имение», он оживленно заговорил:

– Если бы у меня было много денег, я устроил бы здесь санаторий для больных сельских учителей. Знаете, я выстроил бы этакое светлое здание – очень светлое, с большими окнами и с высокими потолками. У меня была бы прекрасная библиотека, разные музыкальные инструменты, пчельник, огород, фруктовый сад; можно было бы читать лекции по агрономии, метеорологии, учителю нужно все знать, батенька, все!

Он вдруг замолчал, кашлянул, посмотрел на меня сбоку и улыбнулся своей мягкой, милой улыбкой, которая всегда так неотразимо влекла к нему и возбуждала особенное, острое внимание к его словам.

– Вам скучно слушать мои фантазии? А я люблю говорить об этом. Если б вы знали, как необходим русской деревне хороший, умный, образованный учитель! У нас в России его необходимо поставить в какие-то особенные условия, и это нужно сделать скорее, если мы понимаем, что без широкого образования народа государство развалится, как дом, сложенный из плохо обожженного кирпича! Учитель должен быть артист, художник, горячо влюбленный в свое дело, а у нас – это чернорабочий, плохо образованный человек, который идет учить ребят в деревню с такой же охотой, с какой пошел бы в ссылку. Он голоден, забит, запуган возможностью потерять кусок хлеба. А нужно, чтобы он был первым человеком в деревне, чтобы он мог ответить мужику на все его вопросы, чтобы мужики признавали в нем силу, достойную внимания и уважения, чтобы никто не смел орать на него… унижать его личность, как это делают у нас все: урядник, богатый лавочник, поп, становой, попечитель школы, старшина и тот чиновник, который носит звание инспектора школ, но заботится не о лучшей постановке образования, а только о тщательном исполнении циркуляров округа. Нелепо же платить гроши человеку, который призван воспитывать народ, – вы понимаете? – воспитывать народ! Нельзя же допускать, чтоб этот человек ходил в лохмотьях, дрожал от холода в сырых, дырявых школах, угорал, простужался, наживал себе к тридцати годам лярингит, ревматизм, туберкулез… ведь это же стыдно нам! Наш учитель восемь, девять месяцев в году живет, как отшельник, ему не с кем сказать слова, он тупеет в одиночестве, без книг, без развлечений. А созовет он к себе товарищей – его обвинят в неблагонадежности, – глупое слово, которым хитрые люди пугают дураков!.. Отвратительно все это… какое-то издевательство над человеком, который делает большую, страшно важную работу. Знаете, – когда я вижу учителя, – мне делается неловко перед ним и за его робость, и за то, что он плохо одет, мне кажется, что в этом убожестве учителя и сам я чем-то виноват… серьезно!

Он замолчал, задумался и, махнув рукой, тихо сказал:

– Такая нелепая, неуклюжая страна – эта наша Россия.

Тень глубокой грусти покрыла его славные глаза, тонкие лучи морщин окружили их, углубляя его взгляд. Он посмотрел вокруг и пошутил над собой:

– Видите – целую передовую статью из либеральной газеты я вам закатил. Пойдемте – чаю дам за то, что вы такой терпеливый…

Это часто бывало у него: говорит так тепло, серьезно, искренно и вдруг усмехнется над собой и над речью своей. И в этой мягкой, грустной усмешке чувствовался тонкий скептицизм человека, знающего цену слов, цену мечтаний. И еще в этой усмешке сквозила милая скромность, чуткая деликатность…

Мы тихонько и молча пошли в дом. Тогда был ясный, жаркий день; играя яркими лучами солнца, шумели волны; под горой ласково повизгивала чем-то довольная собака. Чехов взял меня под руку и, покашливая, медленно проговорил:

– Это стыдно и грустно, а верно: есть множество людей, которые завидуют собакам…

И тотчас же, засмеявшись, добавил:

– Я сегодня говорю все дряхлые слова… значит – старею!

Мне очень часто приходилось слышать от него:

– Тут, знаете, один учитель приехал… больной, женат – у вас нет возможности помочь ему? Пока я его уже устроил…

Или:

– Слушайте, Горький, – тут один учитель хочет познакомиться с вами. Он не выходит, болен. Вы бы сходили к нему – хорошо?

Или:

– Вот учительницы просят прислать книг…

Иногда я заставал у него этого «учителя»: обыкновенно учитель, красный от сознания своей неловкости, сидел на краешке стула и в поте лица подбирал слова, стараясь говорить глаже и «образованнее», или, с развязностью болезненно застенчивого человека, весь сосредоточивался на желании не показаться глупым в глазах писателя и осыпал Антона Павловича градом вопросов, которые едва ли приходили ему в голову до этого момента.

Антон Павлович внимательно слушал нескладную речь; в его грустных глазах поблескивала улыбка, вздрагивали морщинки на висках, и вот своим глубоким, мягким, точно матовым голосом он сам начинал говорить простые, ясные, близкие к жизни слова – слова, которые как-то сразу упрощали собеседника: он переставал стараться быть умником, отчего сразу становился и умнее, и интереснее…

Помню, один учитель – высокий, худой, с желтым, голодным лицом и длинным горбатым носом, меланхолически загнутым к подбородку, – сидел против Антона Павловича и, неподвижно глядя в лицо ему черными глазами, угрюмо басом говорил:

– Из подобных впечатлений бытия на протяжении педагогического сезона образуется такой психический конгломерат, который абсолютно подавляет всякую возможность объективного отношения к окружающему миру. Конечно, мир есть не что иное, как только наше представление о нем…

Тут он пустился в область философии и зашагал по ней, напоминая пьяного на льду.

– А скажите, – негромко и ласково спросил Чехов, – кто это в вашем уезде бьет ребят?

Учитель вскочил со стула и возмущенно замахал руками:

– Что вы! Я? Никогда! Бить?

И обиженно зафыркал.

– Вы не волнуйтесь, – продолжал Антон Павлович, успокоительно улыбаясь, – разве я говорю про вас? Но я помню – читал в газетах, – кто-то бьет, именно в вашем уезде…

Учитель сел, вытер вспотевшее лицо и, облегченно вздохнув, глухим басом заговорил:

– Верно! Был один случай. Это – Макаров. Знаете – неудивительно! Дико, но – объяснимо. Женат он – четверо детей, жена больная, сам тоже – в чахотке. Жалованье – двадцать рублей, а школа – погреб, и учителю – одна комната. При таких условиях – ангела Божия поколотишь безо всякой вины, а ученики – они далеко не ангелы, уж поверьте!

И этот человек, только что безжалостно поражавший Чехова своим запасом умных слов, вдруг, зловеще покачивая горбатым носом, заговорил простыми, тяжелыми, точно камни, словами, ярко освещая проклятую, грозную правду той жизни, которой живет русская деревня…

Прощаясь с хозяином, учитель взял обеими руками его небольшую сухую руку с тонкими пальцами и, потрясая ее, сказал:

– Шел я к вам, будто к начальству – с робостью и дрожью, надулся, как индейский петух, хотел показать вам, что, мол, и я не лыком шит… а ухожу вот – как от хорошего, близкого человека, который все понимает. Великое это дело – все понимать! Спасибо вам! Иду. Уношу с собой хорошую, добрую мысль: крупные-то люди проще и понятливее и ближе душой к нашему брату, чем все эти мизеры, среди которых мы живем. Прощайте! Никогда я не забуду вас…

Нос у него вздрогнул, губы сложились в добрую улыбку, и он неожиданно добавил:

– А собственно говоря, и подлецы – тоже несчастные люди, черт их возьми!

Когда он ушел, Антон Павлович посмотрел вслед ему, усмехнулся и сказал:

– Хороший парень. Недолго проучит…

– Почему?

– Затравят… прогонят…

Подумав, он добавил негромко и мягко:

– В России честный человек – что-то вроде трубочиста, которым няньки пугают маленьких детей…

Он обладал искусством всюду находить и оттенять пошлость – искусством, которое доступно только человеку высоких требований к жизни, которое создается лишь горячим желанием видеть людей простыми, красивыми, гармоничными. Пошлость всегда находила в нем жестокого и острого судью.

Кто-то рассказывал при нем, что издатель популярного журнала, человек, постоянно рассуждающий о необходимости любви и милосердия к людям, совершенно неосновательно оскорбил кондуктора на железной дороге и что вообще этот человек крайне грубо обращается с людьми, зависимыми от него.

– Ну, еще бы, – сказал Антон Павлович, хмуро усмехаясь, – ведь он же аристократ, образованный… он же в семинарии учился! Отец его в лаптях ходил, а он носит лаковые ботинки…

И в тоне этих слов было что-то, что сразу сделало «аристократа» ничтожным и смешным.

– Очень талантливый человек, – говорил он об одном журналисте. – Пишет всегда так благородно, гуманно… лимонадно. Жену свою ругает при людях дурой. Комната для прислуги у него сырая, и горничные постоянно наживают ревматизм.

– Вам, Антон Павлович, нравится NN?

– Да… очень. Приятный человек, – покашливая, соглашается Антон Павлович. – Все знает. Читает много. У меня три книги зачитал. Рассеянный он, сегодня скажет вам, что вы чудесный человек, а завтра кому-нибудь сообщит, что вы у мужа вашей любовницы шелковые носки украли, черные, с синими полосками…

Кто-то при нем жаловался на скуку и тяжесть «серьезных» отделов в толстых журналах.

– А вы не читайте этих статей, – убежденно посоветовал Антон Павлович. – Это же дружеская литература… литература приятелей. Ее сочиняют господа Краснов, Чернов и Белов. Один напишет статью, другой возразит, а третий примиряет противоречия первых. Похоже, как будто они в винт с болваном играют. А зачем все это нужно читателю – никто из них себя не спрашивает.

Однажды пришла к нему какая-то полная дама, здоровая, красивая, красиво одетая, и начала говорить «под Чехова»:

– Скучно жить, Антон Павлович! Все так серо: люди, небо, море, даже цветы кажутся мне серыми. И нет желаний… душа в тоске… Точно какая-то болезнь…

– Это – болезнь! – убежденно сказал Антон Павлович. – Это болезнь. По-латыни она называется morbus pritvorialis.

Дама, к ее счастью, видимо, не знала по-латыни, а может быть, скрыла, что знает.

– Критики похожи на слепней, которые мешают лошади пахать землю, – говорил он, усмехаясь своей умной усмешкой. – Лошадь работает, все мускулы натянуты, как струны на контрабасе, а тут на крупе садится слепень и щекочет, и жужжит. Нужно встряхивать кожей и махать хвостом. О чем он жужжит? Едва ли ему понятно это. Просто – характер у него беспокойный и заявить о себе хочется, – мол, тоже на земле живу! Вот видите – могу даже жужжать, обо всем могу жужжать! Я двадцать пять лет читаю критики на мои рассказы, и ни одного ценного указания не помню, ни одного доброго совета не слышал. Только однажды Скабичевский произвел на меня впечатление, он написал, что я умру в пьяном виде под забором…

В его серых грустных глазах почти всегда мягко искрилась тонкая насмешка, но порою эти глаза становились холодны, остры и жестки; в такие минуты его гибкий, задушевный голос звучал тверже, и тогда – мне казалось, что этот скромный, мягкий человек, если он найдет нужным, может встать против враждебной ему силы крепко, твердо и не уступит ей.

Порою же казалось мне, что в его отношении к людям было чувство какой-то безнадежности, близкое к холодному, тихому отчаянию.

– Странное существо – русский человек! – сказал он однажды. – В нем, как в решете, ничего не задерживается. В юности он жадно наполняет душу всем, что под руку попало, а после тридцати лет в нем остается какой-то серый хлам. Чтобы хорошо жить, по-человечески – надо же работать! Работать с любовью, с верой. А у нас не умеют этого. Архитектор, выстроив два-три приличных дома, садится играть в карты, играет всю жизнь или же торчит за кулисами театра. Доктор, если он имеет практику, перестает следить за наукой, ничего, кроме «Новостей терапии», не читает и в сорок лет серьезно убежден, что все болезни – простудного происхождения. Я не встречал ни одного чиновника, который хоть немножко понимал бы значение своей работы: обыкновенно он сидит в столице или губернском городе, сочиняет бумаги и посылает их в Змиев и Сморгонь для исполнения. А кого эти бумаги лишат свободы движения в Змиеве и Сморгони, – об этом чиновник думает так же мало, как атеист о мучениях ада. Сделав себе имя удачной защитой, адвокат уже перестает заботиться о защите правды, а защищает только право собственности, играет на скачках, ест устриц и изображает собой тонкого знатока всех искусств. Актер, сыгравши сносно две-три роли, уже не учит больше ролей, а надевает цилиндр и думает, что он гений. Вся Россия – страна каких-то жадных и ленивых людей: они ужасно много едят, пьют, любят спать днем и во сне храпят. Женятся они для порядка в доме, а любовниц заводят для престижа в обществе. Психология у них – собачья: бьют их – они тихонько повизгивают и прячутся по своим конурам, ласкают – они ложатся на спину, лапки кверху и виляют хвостиками…

Тоскливое и холодное презрение звучало в этих словах. Но, презирая, он сожалел; и когда, бывало, при нем ругнешь кого-нибудь, Антон Павлович сейчас же вступится:

– Ну, зачем вы? Он же старик, ему уже семьдесят лет…

Или:

– Он же ведь еще молодой, это же по глупости…

И когда он говорил так, – я не видел на его лице брезгливости…

В юности пошлость кажется только забавной и ничтожной, но понемногу она окружает человека своим серым туманом, пропитывает мозг и кровь его, как яд и угар, и человек становится похож на старую вывеску, изъеденную ржавчиной: как будто что-то изображено на ней, а что? – не разберешь.

Антон Чехов уже в первых рассказах своих умел открыть в тусклом море пошлости ее трагически мрачные шутки; стоит только внимательно прочитать его «юмористические» рассказы, чтобы убедиться, как много за смешными словами и положениями – жестокого и противного скорбно видел и стыдливо скрывал автор.

Он был как-то целомудренно скромен, он не позволял себе громко и открыто сказать людям: «Да будьте же вы… порядочнее!» – тщетно надеясь, что они сами догадаются о настоятельной необходимости для них быть порядочнее. Ненавидя все пошлое и грязное, он описывал мерзости жизни благородным языком поэта, с мягкой усмешкой юмориста, а за прекрасной внешностью его рассказов мало заметен полный горького упрека их внутренний смысл.

Почтеннейшая публика, читая «Дочь Альбиона», смеется и едва ли видит в этом рассказе гнуснейшее издевательство сытого барина над человеком одиноким, всему и всем чужим. И в каждом из юмористических рассказов Антона Павловича я слышу тихий, глубокий вздох чистого, истинно человеческого сердца, безнадежный вздох сострадания к людям, которые не умеют уважать свое человеческое достоинство и, без сопротивления подчиняясь грубой силе, живут, как рабы, ни во что не верят, кроме необходимости каждый день хлебать возможно более жирные щи, и ничего не чувствуют, кроме страха, как бы кто-нибудь сильный и наглый не побил их.

Никто не понимал так ясно и тонко, как Антон Чехов, трагизм мелочей жизни, никто до него не умел так беспощадно правдиво нарисовать людям позорную и тоскливую картину их жизни в тусклом хаосе мещанской обыденщины.

Его врагом была пошлость; он всю жизнь боролся с ней, ее он осмеивал и ее изображал бесстрашным, острым пером, умея найти плесень пошлости даже там, где с первого взгляда, казалось, все устроено очень хорошо, удобно, даже – с блеском… И пошлость за это отомстила ему скверненькой выходкой, положив его труп – труп поэта – в вагон для перевозки «устриц».

Грязно-зеленое пятно этого вагона кажется мне именно огромной, торжествующей улыбкой пошлости над уставшим врагом, а бесчисленные «воспоминания» уличных газет – лицемерной грустью, за которой я чувствую холодное, пахучее дыхание все той же пошлости, втайне довольной смертью врага своего.

Читая рассказы Антона Чехова, чувствуешь себя точно в грустный день поздней осени, когда воздух так прозрачен и в нем резко очерчены голые деревья, тесные дома, серенькие люди. Все так странно – одиноко, неподвижно и бессильно. Углубленные синие дали – пустынны и, сливаясь с бледным небом, дышат тоскливым холодом на землю, покрытую мерзлой грязью. Ум автора, как осеннее солнце, с жестокой ясностью освещает избитые дороги, кривые улицы, тесные и грязные дома, в которых задыхаются от скуки и лени маленькие жалкие люди, наполняя дома свои неосмысленной, полусонной суетой. Вот тревожно, как серая мышь, шмыгает «Душечка» – милая, кроткая женщина, которая так рабски, так много умеет любить. Ее можно ударить по щеке, и она даже застонать громко не посмеет, кроткая раба. Рядом с ней грустно стоит Ольга из «Трех сестер»: она тоже много любит и безропотно подчиняется капризам развратной и пошлой жены своего лентяя брата, на ее глазах ломается жизнь ее сестер, а она плачет и никому ничем не может помочь, и ни одного живого, сильного слова протеста против пошлости нет в ее груди.

Вот слезоточивая Раневская и другие бывшие хозяева «Вишневого сада» – эгоистичные, как дети, и дряблые, как старики. Они опоздали вовремя умереть и ноют, ничего не видя вокруг себя, ничего не понимая, – паразиты, лишенные силы снова присосаться к жизни. Дрянненький студент Трофимов красиво говорит о необходимости работать и – бездельничает, от скуки развлекаясь глупым издевательством над Варей, работающей не покладая рук для благополучия бездельников.

Вершинин мечтает о том, как хороша будет жизнь через триста лет, и живет, не замечая, что около него все разлагается, что на его глазах Соленый от скуки и по глупости готов убить жалкого барона Тузенбаха.

Проходит перед глазами бесчисленная вереница рабов и рабынь своей любви, своей глупости и лени, своей жадности к благам земли; идут рабы темного страха пред жизнью, идут в смутной тревоге и наполняют жизнь бессвязными речами о будущем, чувствуя, что в настоящем – нет им места…

Иногда в их серой массе раздается выстрел, это Иванов или Треплев догадались, что им нужно сделать, и – умерли.

Многие из них красиво мечтают о том, как хороша будет жизнь через двести лет, и никому не приходит в голову простой вопрос: да кто же сделает ее хорошей, если мы будем только мечтать?

Мимо всей этой скучной, серой толпы бессильных людей прошел большой, умный, ко всему внимательный человек, посмотрел он на этих скучных жителей своей родины и с грустной улыбкой, тоном мягкого, но глубокого упрека, с безнадежной тоской на лице и в груди, красивым искренним голосом сказал:

– Скверно вы живете, господа!..

В одном из писем к старику А. С. Суворину Чехов сказал: «Нет ничего скучнее и непоэтичнее, так сказать, как прозаическая борьба за существование, отнимающая радость жизни и вгоняющая в апатию».

Этими словами выражено очень русское настроение, вообще, на мой взгляд, не свойственное А. П. В России, где всего много, но нет у людей любви к труду, так мыслит большинство. Русский любуется энергией, но – плохо верит в нее. Писатель активного настроения – например, Джек Лондон – невозможен в России. Хотя книги Лондона читаются у нас охотно, но я не вижу, чтоб они возбуждали волю русского человека к деянию, они только раздражают воображение. Но Чехов – не очень русский в этом смысле. Для него еще в юности «борьба за существование» развернулась в неприглядной, бескрасочной форме ежедневных мелких забот о куске хлеба не только для себя – о большом куске хлеба. Этим заботам, лишенным радостей, он отдал все силы юности, и надо удивляться: как он мог сохранить свой юмор. Он видел жизнь только как скучное стремление людей к сытости, покою; великие драмы и трагедии ее были скрыты для него под толстым слоем обыденного. И, лишь освободясь немного от заботы видеть вокруг себя сытых людей, он зорко взглянул в суть этих драм.

Я не видел человека, который чувствовал бы значение труда как основания культуры так глубоко и всесторонне, как А. П. Это выражалось у него во всех мелочах домашнего обихода, в подборе вещей и в той благородной любви к вещам, которая, совершенно исключая стремление накоплять их, не устает любоваться ими как продуктом творчества духа человеческого. Он любил строить, разводить сады, украшать землю, он чувствовал поэзию труда. С какой трогательной заботой наблюдал он, как в саду его растут посаженные им плодовые деревья и декоративные кустарники! В хлопотах о постройке дома в Аутке он говорил:

– Если каждый человек на куске земли своей сделал бы все, что он может, как прекрасна была бы земля наша!..

Болезнь иногда вызывала у него настроение ипохондрика и даже мизантропа. В такие дни он бывал капризен в суждениях своих и тяжел в отношении к людям.

Однажды, лежа на диване, сухо покашливая, играя термометром, он сказал:

– Жить для того, чтобы умереть, вообще не забавно, но жить, зная, что умрешь преждевременно, – уж совсем глупо…

Другой раз, сидя у открытого окна и поглядывая вдаль, в море, неожиданно сердито проговорил:

– Мы привыкли жить надеждами на хорошую погоду, урожай, на приятный роман, надеждами разбогатеть или получить место полицеймейстера, а вот надежды поумнеть я не замечаю у людей. Думаем: при новом царе будет лучше, а через двести лет – еще лучше, и никто не заботится, чтоб это лучше наступило завтра. В общем – жизнь с каждым днем становится все сложнее и двигается куда-то сама собою, а люди – заметно глупеют и все более людей остается в стороне от жизни.

Подумал и, наморщив лоб, прибавил:

– Точно нищие калеки во время крестного хода.

Он был врач, а болезнь врача всегда тяжелее болезни его пациентов; пациенты только чувствуют, а врач еще и знает кое-что о том, как разрушается его организм. Это один из тех случаев, когда знание можно считать приближающим смерть…

О Толстом он говорил всегда с какой-то особенной, едва уловимой, нежной и смущенной улыбочкой в глазах, говорил, понижая голос, как о чем-то призрачном, таинственном, что требует слов осторожных, мягких.

Неоднократно жаловался, что около Толстого нет Эккермана, человека, который бы тщательно записывал острые, неожиданные и часто противоречивые мысли старого мудреца.

– Вот бы вы занялись этим, – убеждал он Сулержицкого, – Толстой так любит вас, так много и хорошо говорит с вами.

О Сулере Чехов сказал мне:

– Это – мудрый ребенок…

Очень хорошо сказал.

Как-то при мне Толстой восхищался рассказом Чехова, кажется – «Душечкой». Он говорил:

– Это – как бы кружево, сплетенное целомудренной девушкой; были в старину такие девушки-кружевницы, «вековуши», они всю жизнь свою, все мечты о счастье влагали в узор. Мечтали узорами о самом милом, всю неясную, чистую любовь свою вплетали в кружево.

Толстой говорил очень волнуясь, со слезами на глазах.

А у Чехова в этот день была повышенная температура, он сидел с красными пятнами на щеках и, наклоня голову, тщательно протирал пенсне. Долго молчал, наконец, вздохнув, сказал тихо и смущенно:

– Там – опечатки…

О Чехове можно написать много, но необходимо писать о нем очень мелко и четко, чего я не умею. Хорошо бы написать о нем так, как он сам написал «Степь», рассказ ароматный, легкий и такой, по-русски, задумчиво-грустный. Рассказ – для себя.

Хорошо вспомнить о таком человеке, тотчас в жизнь твою возвращается бодрость, снова входит в нее ясный смысл.

Человек – ось мира.

А – скажут – пороки, а недостатки его?

Все мы голодны любовью к человеку, а при голоде и плохо выпеченный хлеб – сладко питает (М. Горький и А. Чехов. С. 126–130, 133–139, 140–141, 142–144).

И. А. Бунин

Он работал почти двадцать пять лет, и сколько плоских и грубых упреков выслушал он за это время!

– Да, Антон Павлович, вот скоро и юбилей ваш будем праздновать.

– Знаю-с я эти юбилеи. Бранят человека двадцать пять лет на все корки, а потом дарят гусиное перо из алюминия и целый день несут над ним, со слезами и поцелуями, восторженную ахинею!..

– Читали, Антон Павлович? – скажешь ему, увидав где-нибудь статью о нем.

А он только покосится поверх пенсне и, вытянув лицо, ответит своим грудным басом:

– Покорно вас благодарю! Напишут о ком-нибудь тысячу строк, а внизу прибавят: «А то вот еще есть писатель Чехов: нытик…» А какой я нытик! Какой я «хмурый человек», какая я «холодная кровь», как называют меня критики? Какой я «пессимист»? Ведь из моих вещей самый любимый мой рассказ – «Студент»… И слово-то противное: «пессимист»…

И порою прибавит:

– Когда вас, милостивый государь, где-нибудь бранят, вы почаще вспоминайте нас, грешных: нас, как в бурсе, критики драли за малейшую провинность. Мне один критик пророчил, что я умру под забором: я представлялся ему молодым человеком, выгнанным из гимназии за пьянство…

Помню одну ночь ранней весной. Было уже поздно; вдруг меня зовут к телефону. Подхожу и слышу бас Чехова:

– Милсдарь, возьмите хорошего извозчика и заезжайте за мной. Поедемте кататься.

– Кататься? Ночью? – удивился я. – Что с вами, Антон Павлович?

– Влюблен.

– Это хорошо, но уже десятый час… И потом – вы можете простудиться…

– Молодой человек, не рассуждть-с!

Через десять минут я был уже в Аутке. В доме, где зимой Чехов жил только с матерью, была, как всегда, мертвая тишина и темнота… тускло горели две свечечки в кабинете, теряясь в полумраке. И, как всегда, у меня сжалось сердце при виде этого тихого кабинета, где для Чехова протекло столько одиноких зимних вечеров…

– Какая ночь! – сказал он с необычной даже для него мягкостью и какой-то грустной радостью, встречая меня на пороге кабинета. – А дома – такая скука! Только и радости, что затрещит телефон, да Софья Павловна спросит, что я делаю, а я отвечу: мышей ловлю. Поедемте в Орианду. Простужусь – наплевать!

Ночь была теплая, тихая, с ясным месяцем, с легкими белыми облаками… Экипаж мягко катился по белому шоссе, мы молчали, глядя на блестящую тусклым золотом равнину моря. А потом пошел лес с легкими узорами теней… зачернели толпы кипарисов, возносившихся к лучистым звездам. И когда мы оставили экипаж и тихо пошли под ними, мимо голубовато-бледных в лунном свете развалин дворца, Чехов внезапно сказал мне:

– Знаете, сколько лет еще будут читать меня? Семь.

– Почему семь? – спросил я.

– Ну, семь с половиной…

– Вы грустны сегодня, Антон Павлович, – сказал я, глядя на его простое, доброе и прекрасное лицо, слегка бледное от лунного света.

Опустив глаза, он задумчиво копал концом палки мелкие камешки, но когда я сказал, что он грустен, он шутливо покосился на меня.

– Это вы грустны, – ответил он. – И грустны оттого, что потратились на извозчика. – А потом серьезно прибавил: – Читать же меня будут все-таки только семь лет, а жить мне осталось и того меньше: шесть. Не говорите только об этом одесским репортерам…

На этот раз он ошибся: он прожил меньше…

Точен и скуп на слова был он даже в обыденной жизни. Словом он чрезвычайно дорожил, слово высокопарное, фальшивое, книжное действовало на него резко; сам он говорил прекрасно – всегда по-своему, ясно, правильно. Писателя в его речи не чувствовалось, сравнения, эпитеты он употреблял редко, а если и употреблял, то чаще всего обыденные и никогда не щеголял ими, никогда нe наслаждался своим удачно сказанным словом…

Может быть, в силу этой ненависти к «высоким» словам, к так называемым поэтическим красотам, к неосторожному обращению со словом, свойственному многим стихотворцам, а теперешним в особенности, так редко удовлетворялся он стихами. Как восторженно говорил о лермонтовском «Парусе»!

– Это стоит всего Брюсова и Урениуса со всеми их потрохами, – сказал он однажды.

– Какого Урениуса? – спросил я.

– А разве нет такого поэта?

– Нет.

– Ну, Упрудиуса, – сказал он серьезно…

Со всеми он был одинаков, какого бы ранга человек не был…

Он любил повторять, что если человек не работает, не живет постоянно в художественной атмосфере, то, будь он хоть Соломон премудрый, все будет чувствовать себя пустым, бездарным.

Иногда вынимал из стола свою записную книжку и, подняв лицо и блестя стеклами пенсне, мотал ею в воздухе:

– Ровно сто сюжетов! Да-а, милсдарь! Не вам, молодым, чета! Работники! Хотите, парочку продам?..

Иногда он разрешал себе вечерние прогулки. Раз возвращаемся с такой прогулки уже поздно. Он очень устал, идет через силу – за последние дни много смочил платков кровью, – молчит, прикрывает глаза. Проходим мимо балкона, за парусиной которого свет и силуэты женщин. И вдруг он открывает глаза и очень громко говорит:

– А слыхали? Какой ужас! Бунина убили! В Аутке, у одной татарки!

Я останавливаюсь от изумления, а он быстро шепчет:

– Молчите! Завтра вся Ялта будет говорить об убийстве Бунина (Бунин И. А. Указ. соч. С. 161–162, 164–166, 172, 192, 196, 205–206).

А. И. Куприн

А. П. не любил и немного сердился, когда ему говорили, что его дача слишком мало защищена от пыли, летящей сверху, с аутского шоссе, и что сад плохо снабжен водою. Не любя вообще Крыма, а в особенности Ялты, он с особенной, ревнивой любовью относился к своему саду. Многие видели, как он иногда по утрам, сидя на корточках, заботливо обмазывал серой стволы роз или выдергивал сорные травы из клумб. А какое бывало торжество, когда среди летней засухи наконец шел дождь, наполнявший водою запасные глиняные цистерны!

Но не чувство собственника сказывалось в этой хлопотливой любви, а другое, более мощное и мудрое сознание. Как часто говорил он, глядя на свой сад прищуренными глазами:

– Послушайте, при мне здесь посажено каждое дерево, и, конечно, мне это дорого. Но и не это важно. Ведь здесь же до меня был пустырь и нелепые овраги, все в камнях и в чертополохе. А я вот пришел и сделал из этой дичи культурное, красивое место. Знаете ли? – прибавлял он вдруг с серьезным лицом, тоном глубокой веры. – Знаете ли, через триста – четыреста лет вся земля обратится в цветущий сад. И жизнь будет тогда необыкновенно легка и удобна.

Эта мысль о красоте грядущей жизни, так ласково, печально и прекрасно отозвавшаяся во всех его последних произведениях, была и в жизни одной из самых его задушевных, наиболее лелеемых мыслей. Как часто, должно быть, думал он о будущем счастии человечества, когда, по утрам, один, молчаливо подрезывал свои розы, еще влажные от росы, или внимательно осматривал раненный ветром молодой побег. И сколько было в этой мысли кроткого, мудрого и покорного самозабвения!

Нет, это не была заочная жажда существования, идущая от ненасытимого человеческого сердца и цепляющаяся за жизнь, это не было – ни жадное любопытство к тому, что будет после меня, ни завистливая ревность к далеким поколениям. Это была тоска исключительно тонкой, прелестной и чувствительной души, непомерно страдавшей от пошлости, грубости, скуки, праздности, насилия, дикости – от всего ужаса и темноты современных будней. И потому-то под конец его жизни, когда пришла к нему огромная слава, и сравнительная обеспеченность, и преданная любовь к нему всего, что было в русском обществе умного, талантливого и честного, – он не замкнулся в недостижимости холодного величия, не впал в пророческое учительство, не ушел в ядовитую и мелочную вражду к чужой известности. Нет, вся сумма его большого и тяжелого житейского опыта, все его огорчения, скорби, радости и разочарования выразились в этой прекрасной, тоскливой, самоотверженной мечте о грядущем, близком, хотя и чужом счастии.

– Как хороша будет жизнь через триста лет!

И потому-то он с одинаковой любовью ухаживал за цветами, точно видя в них символ будущей красоты, и следил за новыми путями, пролагаемыми человеческим умом и знанием. Он с удовольствием глядел на новые здания оригинальной постройки и на большие морские пароходы, живо интересовался всяким последним изобретением в области техники и не скучал в обществе специалистов. Он с твердым убеждением говорил о том, что преступления вроде убийства, воровства и прелюбодеяния становятся все реже, почти исчезают в настоящем интеллигентном обществе, в среде учителей, докторов, писателей. Он верил в то, что грядущая, истинная культура облагородит человечество…

Во дворе жили: ручной журавль и две собаки. Надо заметить, что Антон Павлович очень любил всех животных, за исключением, впрочем, кошек, к которым он питал непреодолимое отвращение. Собаки же пользовались его особым расположением. О покойной Каштанке, о мелиховских таксах Броме и Хине он вспоминал так тепло и в таких выражениях, как вспоминают об умерших друзьях. «Славный народ – собаки!» – говорил он иногда с добродушной улыбкой.

Журавль был важная, степенная птица. К людям он относился вообще недоверчиво, но вел тесную дружбу с Арсением, набожным слугой Антона Павловича. За Арсением он бегал всюду, по двору и по саду, причем уморительно подпрыгивал на ходу и махал растопыренными крыльями, исполняя характерный журавлиный танец, всегда смешивший Антона Павловича.

Одну собаку звали Тузик, а другую – Каштан, в честь прежней, исторической Каштанки, носившей это имя. Ничем, кроме глупости и лености, этот Каштан, впрочем, не отличался. По внешнему виду он был толст, гладок и неуклюж, светло-шоколадного цвета, с бессмысленными желтыми глазами. Вслед за Тузиком он лаял на чужих, но стоило его поманить и почмокать ему, как он тотчас же переворачивался на спину и начинал угодливо извиваться по земле. Антон Павлович легонько отстранял его палкой, когда он лез с нежностями, и говорил с притворной суровостью:

– Уйди же, уйди, дурак… Не приставай.

И прибавлял, обращаясь к собеседнику, с досадой, но со смеющимися глазами:

– Не хотите ли, подарю пса? Вы не поверите, до чего он глуп.

Но однажды случилось, что Каштан, по свойственной ему глупости и неповоротливости, попал под колеса фаэтона, который раздавил ему ногу. Бедный пес прибежал домой на трех лапах, с ужасающим воем. Задняя нога вся была исковеркана, кожа и мясо прорваны почти до кости, лилась кровь. Антон Павлович тотчас же промыл рану теплой водой с сулемой, присыпал ее йодоформом и перевязал марлевым бинтом. И надо было видеть, с какой нежностью, как ловко и осторожно прикасались его большие милые пальцы к ободранной ноге собаки и с какой сострадательной укоризной бранил он и уговаривал визжавшего Каштана:

– Ах ты, глупый, глупый… Ну, как тебя угораздило?.. Да тише ты… легче будет… дурачок…

Приходится повторить избитое место, но несомненно, что животные и дети инстинктивно тянулись к Чехову. Иногда приходила к А. П. одна больная барышня, приводившая с собою девочку лет трех-четырех, сиротку, которую она взяла на воспитание. Между крошечным ребенком и пожилым, грустным и больным человеком, знаменитым писателем, установилась какая-то особенная, серьезная и доверчивая дружба. Подолгу сидели они рядом на скамейке, на веранде; А. П. внимательно и сосредоточенно слушал, а она без умолку лепетала ему свои детские смешные слова и путалась ручонками в его бороде…

Вставал А. П., по крайней мере летом, довольно рано. Никто даже из самых близких людей не видал его небрежно одетым; также не любил он разных домашних вольностей вроде туфель, халатов и тужурок. В восемь-девять часов его уже можно было застать ходящим по кабинету или за письменным столом, как всегда безукоризненно изящно и скромно одетого.

По-видимому, самое лучшее время для работы приходилось у него от утра до обеда, хотя пишущим его, кажется, никому не удавалось заставать: в этом отношении он был необыкновенно скрытен и стыдлив. Зато нередко в хорошие теплые утра его можно было видеть на скамейке за домом, в самом укромном месте дачи, где вдоль белых стен стояли кадки с олеандрами и где им самим был посажен кипарис. Там сидел он иногда по часу и более, один, не двигаясь, сложив руки на коленях и глядя вперед, на море.

Около полудня и позднее дом его начинал наполняться посетителями. В это же время на железных решетках, отделяющих усадьбу от шоссе, висли целыми часами, разинув рты, девицы в белых войлочных широкополых шляпах. Самые разнообразные люди приезжали к Чехову: ученые, литераторы, земские деятели, доктора, военные, художники, поклонники и поклонницы, профессоры, светские люди, сенаторы, священники, актеры – и Бог знает, кто еще. Часто обращались к нему за советом, за протекцией, еще чаще с просьбой о просмотре рукописи; являлись разные газетные интервьюеры и просто любопытствующие; были и такие, которые посещали его с единственной целью «направить этот большой, но заблудший талант в надлежащую, идейную сторону». Приходила просящая беднота – и настоящая, и мнимая. Эти никогда не встречали отказа. Я не считаю себя вправе упоминать о частных случаях, но твердо и наверно знаю, что щедрость Чехова, особенно по отношению к учащейся молодежи, была несравненно шире того, что ему позволяли его более чем скромные средства.

Бывали у него люди всех слоев, всех лагерей и оттенков. Несмотря на утомительность такого постоянного человеческого круговорота, тут было нечто и привлекательное для Чехова: он из первых рук, из первоисточников, знакомился со всем, что делалось в данную минуту в России. О, как ошибались те, которые в печати и в своем воображении называли его человеком равнодушным к общественным интересам, к мятущейся жизни интеллигенции, к жгучим вопросам современности. Он за всем следил пристально и вдумчиво; он волновался, мучился и болел всем тем, чем болели лучшие русские люди. Надо было видеть, как в проклятые, черные времена, когда при нем говорили о нелепых, темных и злых явлениях нашей общественной жизни, – надо было видеть, как сурово и печально сдвигались его густые брови, каким страдальческим делалось его лицо и какая глубокая, высшая скорбь светилась в его прекрасных глазах…

К молодым, начинающим писателям Чехов был неизменно участлив, внимателен и ласков. Никто от него не уходил подавленным его огромным талантом и собственной малозначительностью. Никому никогда не сказал он: «Делайте, как я, смотрите, как я поступаю». Если кто-нибудь в отчаянии жаловался ему: «Разве стоит писать, если на всю жизнь останешься «нашим молодым» и «подающим надежды», – он отвечал спокойно и серьезно:

– Не всем же, батенька, писать, как Толстой.

Внимательность его бывала иногда прямо трогательной. Один начинающий писатель приехал в Ялту и остановился где-то за Ауткой, на окраине города, наняв комнатушку в шумной и многочисленной греческой семье. Как-то он пожаловался Чехову, что в такой обстановке трудно писать, – и вот Чехов настоял на том, чтобы писатель непременно приходил к нему с утра и занимался у него внизу, рядом со столовой. «Вы будете писать внизу, а я вверху, – говорил он со своей очаровательной улыбкой. – И обедать будете также у меня. А когда кончите, непременно прочтите мне или, если уедете, пришлите хотя бы в корректуре».

Читал он удивительно много, и всегда все помнил, и никого ни с кем не смешивал. Если авторы спрашивали его мнения, он всегда хвалил, и хвалил не для того, чтобы отвязаться, а потому, что знал, как жестоко подрезает слабые крылья резкая, хотя бы и справедливая критика и какую бодрость и надежду вливает иногда незначительная похвала. «Читал ваш рассказ. Чудесно написано», – говорил он в таких случаях грубоватым и задушенным голосом. Впрочем, при некотором доверии и более близком знакомстве, и в особенности по убедительной просьбе автора, он высказывался, хотя и с осторожными оговорками, но определеннее, пространнее и прямее…

Если бы Чехов не был таким замечательным писателем, он был бы прекрасным врачом. Доктора, приглашавшие его изредка на консультации, отзывались о нем как о чрезвычайно вдумчивом наблюдателе и находчивом, проницательном диагносте. Да и не было бы ничего удивительного в том, если бы его диагноз оказался совершеннее и глубже диагноза, поставленного какой-нибудь модной знаменитостью. Он видел и слышал в человеке – в его лице, голосе, походке – то, что было скрыто от других, что не поддавалось, ускользало от глаза среднего наблюдателя.

Сам он предпочитал советовать, в тех редких случаях, когда к нему обращались, средства испытанные, простые, по преимуществу домашние. Между прочим, чрезвычайно удачно лечил он детей.

Верил он в медицину твердо и крепко, и ничто не могло пошатнуть этой веры. Помню я, как однажды он рассердился, когда кто-то начал свысока третировать медицину по роману Золя «Доктор Паскаль».

– Золя ваш ничего не понимает и все выдумывает у себя в кабинете, – сказал он, волнуясь и покашливая. – Пусть бы он поехал и посмотрел, как работают наши земские врачи и что они делают для народа (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 509–512, 515–516, 526–527, 532–533).

И. Н. Альтшуллер

Как-то я застал Чехова за чтением критической о нем статьи, и он встретил меня словами:

– Вот, батенька, мы с вами и не знали, а я, оказывается, уже в третьем периоде.

И затем, сбросив привычным жестом пенсне и лукаво блеснув глазами, он комически развел руками и прибавил:

– Да, то совсем не было периодов, а теперь вот три.

Не знаю, на сколько периодов можно делить литературное творчество Чехова, но мое знакомство с ним совпадает, несомненно, с началом нового в его личной жизни ялтинского периода, которому суждено было оказаться последним…

Для Чехова составляло величайшее удовольствие помогать другим, и он постоянно для кого-нибудь что-нибудь устраивал. Он рекомендовал учителей в гимназии, хлопотал перед архиереем о месте для священника и, уже тяжко больной, искал через друзей протекции для московского дьякона, которому нужно было сына-студента перевести из Юрьева в Москву. Подыскивал для знакомых и приятелей москвичей комнаты и квартиры, выписывал для них каталоги растений, помогал начинающим писателям завязать отношения с редакциями, хлопотал о постановке чужих пьес, вечно устраивал каких-нибудь больных учительниц или земских служащих. И, уезжая в Москву, он каждый раз спрашивал, не надо ли чего привезти, прислать, особенно из Москвы, где, по его мнению, только и можно было достать все настоящее и хорошее и откуда он сам выписывал для себя и писчую бумагу, и конверты, и колбасу, и резиновые калоши, и многое другое, что можно было получить в любом магазине на набережной и получения чего из Москвы он иногда дожидался неделями. Но переубедить его в этом было невозможно. Когда нас несколько человек задумало создать санаторию для нуждающихся, то Чехов, к которому мы обратились за содействием, очень горячо отозвался, объявил у себя прием пожертвований и много времени терял на жертвователей, в большом числе пользовавшихся случаем за небольшой взнос получить чеховский автограф в виде квитанции. Расчетливо тративший на себя, он много раздавал, тайно помогал отдельным учащимся…

Я никогда не видел у него кабинет неубранным или разбросанные части туалета в спальне, и сам он был всегда просто, но аккуратно одет, ни утром, ни поздно вечером я никогда не заставал его по-домашнему, без воротничка, галстука. Кто читал его письма к жене, в которых так много пишется про мытье головы, перемену белья, чистку платья, обуви и т. д., тот может получить совершенно ложное представление о Чехове как о каком-то замухрышке, приводимом в благопристойный вид. Но это было бы совершенно неверным представлением. В этом сыне мелкого торговца, выросшем в нужде, было много природного аристократизма не только душевного, но и внешнего, и от всей его фигуры веяло благородством и изяществом…

Был ли Чехов верующим?

Он сам, если судить по его письмам, считал себя атеистом и говорил о том, что веру потерял и вообще не верит в интеллигентскую веру. Еще недавно человек, хорошо его знавший, рассказывал мне, как раз, во время рыбной ловли, услышав церковный благовест, Чехов обратился к нему со словами: «Вот любовь к этому звону – все, что осталось еще у меня от моей веры».

Я только в самом начале слышал от него замечания в этом роде. Но я помню и такой случай. Как-то пришлось к разговору, я рассказал ему о слышанном мною в публичной лекции одного профессора про четвертое измерение и спросил его: верит ли он в четвертое измерение. Он ничего не ответил. Через несколько дней совершенно неожиданно он вдруг говорит: «А знаете, четвертое измерение-то, может, окажется и существует, и какая-нибудь загробная жизнь…» Он носил крестик на шее. Это, конечно, не всегда должно свидетельствовать о вере, но еще меньше ведь об отсутствии ее. Еще в 1897 году он в своем таком скудном, всего с несколькими записями, и то не за каждый год, дневнике отметил: «Между «есть Бог» и «нет Бога» лежит целое громадное поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец. Русский человек знает какую-либо одну из этих двух крайностей, середина же между ними не интересует его, и потому он обыкновенно не знает ничего или очень мало». Мне почему-то кажется, что Чехов, особенно последние годы, не переставал с трудом продвигаться по этому полю, и никто не знает, на каком пункте застала его смерть (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 536, 540, 542, 547).

В. В. Вересаев

Я познакомился с Чеховым в Ялте весною 1903 года. Повез меня к нему Горький, который был с ним знаком уже раньше.

Неуютная дача на пыльной Аутской улице. Очень покатый двор. По двору расхаживает ручной журавль. У ограды чахлые деревца.

Кабинет Антона Павловича. Большой письменный стол, широкий диван за ним. На отдельном столике, на красивом картонном щите, веером расположены фотографические карточки писателей и артистов с собственноручными надписями. На стене печатное предупреждение: «Просят не курить»…

Для меня очень был неожидан острый интерес, который Чехов проявил к общественным и политическим вопросам. Говорили, да это чувствовалось и по его произведениям, что он человек глубоко аполитический, общественными вопросами совершенно не интересуется, при разговоре на общественные темы начинает зевать. Чего стоила одна его дружба с таким человеком, как А. С. Суворин, издатель газеты «Новое время». Теперь это был совсем другой человек: видимо, революционное электричество, которым в то время был перезаряжен воздух, встряхнуло и душу Чехова. Глаза его загорались суровым негодованием, когда он говорил о неистовствах Плеве, о жестокости и глупости Николая II.

Накануне, у Горького, мы читали в корректуре новый рассказ Чехова «Невеста» (он шел в миролюбовском «Журнале для всех»).

Антон Павлович спросил:

– Ну, что, как вам рассказ?

Я помялся, но решил высказаться откровенно:

– Антон Павлович, не так девушки уходят в революцию. И такие девицы, как ваша Надя, в революцию не идут.

Глаза его взглянули с суровою настороженностью.

– Туда разные бывают пути.

Был этот разговор двадцать пять лет назад, но я его помню очень ясно. Однако меня теперь берет сомнение: не напутал ли я здесь чего? В печати я тогда этого рассказа не прочел. А сейчас перечитал: вовсе в революцию девица не идет. Выведена типическая безвольная чеховская девушка, кузен подбивает ее бросить жениха и уехать в столицу учиться, она уезжает чуть ли не накануне свадьбы и там, в столице, учится и работает. Но учится и работает не в том смысле, как в то время это понималось в революционной среде, а в специально чеховском смысле: учится вообще наукам и вообще работает, как, например, работали у Чехова дядя Ваня и Соня в пьесе «Дядя Ваня». В чем тут дело? Я ли напутал, или Чехов переработал рассказ? Интересно было бы сравнить корректурный оттиск рассказа «Невеста» с окончательной его редакцией. Я слышал, что корректурный оттиск этот с чеховскою правкою хранится в одном из музеев.

Через месяц я получил от Чехова письмо, и там, между прочим, он сообщает: «Кое-что поделываю. Рассказ «Невесту» искромсал и переделал в корректуре». Из этого заключаю, что, может быть, Чехов в этом направлении что-то исправил и нашел более подходящим для своей Нади, чтобы она ушла не в революцию, а просто в учебу.

Все это интересно в том смысле, что под конец жизни Чехов сделал попытку, – пускай неудачную, от которой сам потом отказался, – но все-таки попытку вывести хорошую русскую девушку на революционную дорогу (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 600, 601, 602).

К. С. Станиславский

Как-то на одной из репетиций, когда мы стали приставать к нему, чтобы он написал еще пьесу, он стал делать кое-какие намеки на сюжет будущей пьесы.

Ему чудилось раскрытое окно, с веткой белых цветущих вишен, влезающих из сада в комнату. Артем уже сделался лакеем, а потом, ни с того ни с сего, управляющим. Его хозяин, а иногда ему казалось, что это будет хозяйка, всегда без денег, и в критические минуты она обращается за помощью к своему лакею или управляющему, у которого имеются скопленные откуда-то довольно большие деньги.

Потом появилась компания игроков на бильярде. Один из них, самый ярый любитель, безрукий, очень веселый и бодрый, всегда громко кричащий. В этой роли ему стал мерещиться А. Л. Вишневский. Потом появилась боскетная комната, потом она опять заменилась бильярдной.

Но все эти щелки, через которые он открывал нам будущую пьесу, все же не давали нам решительно никакого представления о ней. И мы с тем большей энергией торопили его писать пьесу.

Насколько ему не нравился Ибсен, настолько он любил Гауптмана. В то время шли репетиции «Микаэля Крамера», и Антон Павлович усиленно следил за ними.

У меня осталась в памяти очень характерная черта его непосредственного и наивного восприятия впечатлений.

На генеральной репетиции второго акта «Микаэля Крамера» я, стоя на сцене, слышал иногда его смешок. Но так как действие, происходившее на сцене, не подходило к такому настроению зрителя, а мнением Антона Павловича я, конечно, очень дорожил, то этот смешок несказанно меня смущал. Кроме того, среди действия Антон Павлович несколько раз вставал и быстро ходил по среднему проходу, все продолжая посмеиваться. Это еще больше смущало играющих.

По окончании акта я пошел в публику, чтобы узнать причину такого отношения Антона Павловича, и увидел его сияющего, так же возбужденно бегавшего по среднему проходу.

Я спросил о впечатлении. Ему очень понравилось.

– Как это хорошо! – сказал он. – Чудесно же, знаете, чудесно!

Оказалось, что смеялся он от удовольствия. Так смеяться умеют только самые непосредственные зрители.

Я вспомнил крестьян, которые могут засмеяться в самом неподходящем месте пьесы от ощущения художественной правды.

– Как это похоже! – говорят они в таких случаях.

В этом же сезоне он смотрел «Три сестры» и остался очень доволен спектаклем. Но, по его мнению, звон набата в третьем акте нам не удался. Он решил сам наладить этот звук. Очевидно, ему захотелось самому повозиться с рабочими, порежиссировать, поработать за кулисами. Ему, конечно, дали рабочих.

В день репетиции он подъехал к театру с извозчиком, нагруженным разными кастрюлями, тазами и жестянками. Сам расставил рабочих с этими инструментами, волновался, рассказывал, как кому бить, и, объясняя, конфузился. Бегал несколько раз из зала на сцену и обратно, но что-то ничего не выходило.

Наступил спектакль, и Чехов с волнением стал ждать своего звона. Звон получился невероятный. Это была какая-то какофония, – колотили кто по чем попало, и невозможно было слушать пьесу.

Рядом с директорской ложей, где сидел Антон Павлович, стали бранить сначала звон, а потом и пьесу и автора. Антон Павлович, слушая эти разговоры, пересаживался все глубже и глубже и наконец совсем ушел из ложи и скромно сел у меня в уборной.

– Что же это вы, Антон Павлович, не смотрите пьесу? – спросил я.

– Да послушайте же, там же ругаются… Неприятно же…

И так весь вечер и просидел у меня в уборной…

«Вишневый сад»

Мне посчастливилось наблюдать со стороны за процессом создания Чеховым его пьесы «Вишневый сад». Как-то при разговоре с Антоном Павловичем о рыбной ловле наш артист А. Р. Артем изображал, как насаживают червя на крючок, как закидывают удочку донную или с поплавком. Эти и им подобные сцены передавались неподражаемым артистом с большим талантом, и Чехов искренне жалел о том, что их не увидит большая публика в театре. Вскоре после этого Чехов присутствовал при купании в реке другого нашего артиста и тут же решил:

– Послушайте, надо же, чтобы Артем удил рыбу в моей пьесе, а N купался рядом в купальне, барахтался бы там и кричал, а Артем злился бы на него за то, что он ему пугает рыбу.

Антон Павлович мысленно видел их на сцене – одного удящим около купальни, другого – купающимся в ней, то есть за сценой. Через несколько дней Антон Павлович объявил нам торжественно, что купающемуся ампутировали руку, но, несмотря на это, он страстно любит играть на бильярде своей единственной рукой. Рыболов же оказался стариком лакеем, скопившим деньжонки.

Через некоторое время в воображении Чехова стало рисоваться окно старого помещичьего дома, через которое лезли в комнату ветки деревьев. Потом они зацвели снежно-белым цветом. Затем в воображаемом Чеховым доме поселилась какая-то барыня.

– Но только у вас нет такой актрисы. Послушайте! Надо же особую старуху, – соображал Чехов. – Она же все бегает к старому лакею и занимает у него деньги…

Около старухи очутился не то ее брат, не то дядя – безрукий барин, страстный любитель игры на бильярде. Это большое дитя, которое не может жить без лакея. Как-то раз последний уехал, не приготовив барину брюк, и потому он пролежал весь день в постели…

Мы знаем теперь, что уцелело в пьесе и что отпало без всякого следа или оставило незначительный след.

Летом 1902 года, когда Антон Павлович готовился писать пьесу «Вишневый сад», он жил вместе со своей женой, О. Л. Чеховой-Книппер, артисткой театра, в нашем домике, в имении моей матери Любимовке. Рядом, в семье наших соседей, жила англичанка, гувернантка, маленькое худенькое существо с двумя длинными девичьими косами, в мужском костюме. Благодаря такому соединению не сразу разберешь ее пол, происхождение и возраст. Она обращалась с Антоном Павловичем запанибрата, что очень нравилось писателю. Встречаясь ежедневно, они говорили друг другу ужасную чепуху. Так, например, Чехов уверял англичанку, что он в молодости был турком, что у него был гарем, что он скоро вернется к себе на родину и станет пашой и тогда выпишет ее к себе. Якобы в благодарность, ловкая гимнастка-англичанка прыгала к нему на плечи и, усевшись на них, здоровалась за Антона Павловича со всеми проходившими мимо них, то есть снимала шляпу с его головы и кланялась ею, приговаривая на ломаном русском языке, по-клоунски комичном:

– Здласьте! здласьте! здласьте!

При этом она наклоняла голову Чехова в знак приветствия.

Те, кто видел «Вишневый сад», узнают в этом оригинальном существе прототип Шарлотты.

Прочтя пьесу, я сразу все понял и написал свои восторги Чехову. Как он заволновался! Как он усиленно уверял меня, что Шарлотта непременно должна быть немкой и непременно худой и большой – такой, как артистка Муратова, совершенно непохожая на англичанку, с которой была списана Шарлотта.

Роль Епиходова создалась из многих образов. Основные черты взяты со служащего, который жил на даче и ходил за Антоном Павловичем. Чехов часто беседовал с ним, убеждал его, что надо учиться, надо быть грамотным и образованным человеком. Чтобы стать таковым, прототип Епиходова прежде всего купил себе красный галстук и захотел учиться по-французски. Не знаю, какими путями, идя от служащего, Антон Павлович пришел к образу довольно полного, уже немолодого Епиходова, которого он дал в первой редакции пьесы.

Но у нас не было подходящего по фигуре актера, и в то же время нельзя было не занять в пьесе талантливого и любимого Антоном Павловичем актера И. М. Москвина, который в то время был юный и худой. Роль передали ему, и молодой артист применил ее к своим данным, причем воспользовался экспромтом своим на первом капустнике, о котором речь впереди. Мы думали, что Антон Павлович рассердится за эту вольность, но он очень хохотал, а по окончании репетиции сказал Москвину:

– Я же именно такого и хотел написать. Это чудесно, послушайте!

Помнится, что Чехов дописал роль в тех контурах, которые создались у Москвина.

Роль студента Трофимова была также списана с одного из тогдашних обитателей Любимовки.

Осенью 1903 года Антон Павлович Чехов приехал в Москву совершенно больным. Это, однако, не мешало ему присутствовать почти на всех репетициях его новой пьесы, окончательное название которой он никак не мог еще тогда установить.

Однажды вечером мне передали по телефону просьбу Чехова заехать к нему по делу. Я бросил работу, помчался и застал его оживленным, несмотря на болезнь. По-видимому, он приберегал разговор о деле к концу, как дети вкусное пирожное. Пока же, по обыкновению, все сидели за чайным столом и смеялись, так как там, где Чехов, нельзя было оставаться скучным. Чай кончился, и Антон Павлович повел меня в свой кабинет, затворил дверь, уселся в свой традиционный угол дивана, посадил меня напротив себя и стал, в сотый раз, убеждать меня переменить некоторых исполнителей в его новой пьесе, которые, по его мнению, не подходили. «Они же чудесные артисты», – спешил он смягчить свой приговор.

Я знал, что эти разговоры были лишь прелюдией к главному делу, и потому не спорил. Наконец мы дошли и до дела. Чехов выдержал паузу, стараясь быть серьезным. Но это ему не удавалось – торжественная улыбка изнутри пробивалась наружу.

– Послушайте, я же нашел чудесное название для пьесы. Чудесное! – объявил он, смотря на меня в упор.

– Какое? – заволновался я.

– Ви́шневый сад. – И он закатился радостным смехом.

Я не понял причины его радости и не нашел ничего особенного в названии. Однако, чтоб не огорчить Антона Павловича, пришлось сделать вид, что его открытие произвело на меня впечатление. Что же волнует его в новом заглавии пьесы? Я начал осторожно выспрашивать его, но опять натолкнулся на эту странную особенность Чехова: он не умел говорить о своих созданиях. Вместо объяснения Антон Павлович начал повторять на разные лады, со всевозможными интонациями и звуковой окраской:

– Ви́шневый сад. Послушайте, это чудесное название! Ви́шневый сад. Ви́шневый!

Из этого я понимал только, что речь о чем-то прекрасном, нежно любимом: прелесть названия передавалась не в словах, а в самой интонации голоса Антона Павловича. Я осторожно намекнул ему на это; мое замечание опечалило его, торжественная улыбка исчезла с его лица, наш разговор перестал клеиться, и наступила неловкая пауза.

После этого свидания прошло несколько дней или неделя… Как-то во время спектакля он зашел ко мне в уборную и с торжественной улыбкой присел к моему столу. Чехов любил смотреть, как мы готовимся к спектаклю. Он так внимательно следил за нашим гримом, что по его лицу можно было угадывать, удачно или неудачно кладешь на лицо краску.

– Послушайте, не Ви́шневый, а Вишнёвый сад, – объявил он и закатился смехом.

В первую минуту я даже не понял, о чем идет речь, но Антон Павлович продолжал смаковать название пьесы, напирая на нежный звук «ё» в слове «вишнёвый», точно стараясь с его помощью обласкать прежнюю красивую, но теперь ненужную жизнь, которую он со слезами разрушал в своей пьесе. На этот раз я понял тонкость; «Ви́шневый сад» – это деловой, коммерческий сад, приносящий доход. Такой сад нужен и теперь. Но «Вишнёвый сад» дохода не приносит, он хранит в себе и в своей цветущей белизне поэзию былой барской жизни. Такой сад растет и цветет для прихоти, для глаз избалованных эстетов. Жаль уничтожать его, а надо, так как процесс экономического развития страны требует этого.

Как раньше, так и на этот раз, во время репетиций «Вишневого сада», приходилось точно клещами вытягивать из Антона Павловича замечания и советы, касавшиеся его пьесы. Его ответы походили на ребусы, и надо было их разгадывать, так как Чехов убегал, чтобы спастись от приставания режиссеров. Если бы кто-нибудь увидел на репетиции Антона Павловича, скромно сидевшего где-то в задних рядах, он бы не поверил, что это был автор пьесы. Как мы ни старались пересадить его к режиссерскому столу, ничего не выходило. А если и усадишь, то он начинал смеяться. Не поймешь, что его смешило: то ли, что он стал режиссером и сидел за важным столом; то ли, что он находил лишним самый режиссерский стол; то ли, что он соображал, как нас обмануть и спрятаться в своей засаде.

– Я же все написал, – говорил он тогда, – я же не режиссер, я – доктор.

Сравнивая, как держал себя на репетициях Чехов, с тем, как вели себя другие авторы, удивляешься необыкновенной скромности большого человека и безграничному самомнению других, гораздо менее значительных писателей. Один из них, например, на мое предложение сократить многоречивый, фальшивый, витиеватый монолог в его пьесе сказал мне с горечью обиды в голосе:

– Сокращайте, но не забывайте, что вы ответите перед историей.

Напротив, когда мы дерзнули предложить Антону Павловичу выкинуть целую сцену – в конце второго акта «Вишневого сада», – он сделался очень грустным, побледнел от боли, которую мы ему причинили тогда, но, подумав и оправившись, ответил:

– Сократите!

И никогда больше не высказал нам по этому поводу ни одного упрека.

Я не буду описывать постановки «Вишневого сада», которую мы так много играли в Москве, Европе и Америке. Припомню лишь факты и условия, при которых ставилась пьеса.

Спектакль налаживался трудно; и неудивительно: пьеса очень трудна. Ее прелесть в неуловимом, глубоко скрытом аромате. Чтобы почувствовать его, надо как бы вскрыть почку цветка и заставить распуститься его лепестки. Но это должно произойти само собой, без насилия, иначе сомнешь нежный цветок, и он завянет.

В описываемое время наша внутренняя техника и умение воздействовать на творческую душу артистов по-прежнему были примитивны. Таинственные ходы к глубинам произведений не были еще точно установлены нами. Чтобы помочь актерам, расшевелить их аффективную память, вызвать в их душе творческие провидения, мы пытались создать для них иллюзию декорациями, игрою света и звуков. Иногда это помогало, и я привык злоупотреблять световыми и слуховыми сценическими средствами.

– Послушайте! – рассказывал кому-то Чехов, но так, чтобы я слышал. – Я напишу новую пьесу, и она будет начинаться так: «Как чудесно, как тихо! Не слышно ни птиц, ни собак, ни кукушек, ни совы, ни соловья, ни часов, ни колокольчиков и ни одного сверчка».

Конечно, камень бросался в мой огород.

В первый раз с тех пор, как мы играли Чехова, премьера его пьесы совпадала с пребыванием его в Москве. Это дало нам мысль устроить чествование любимого поэта. Чехов очень упирался, угрожал, что останется дома, не приедет в театр. Но соблазн для нас был слишком велик, и мы настояли. Притом же первое представление совпало с днем именин Антона Павловича 17 (30) января.

Назначенная дата была уже близка, надо было подумать и о самом чествовании, и о подношениях Антону Павловичу. Трудный вопрос! Я объездил все антикварные лавки, надеясь там набресть на что-нибудь, но, кроме великолепной шитой музейной материи, мне ничего не попалось. За неимением лучшего пришлось украсить ею венок и подать его в таком виде.

«По крайней мере, – думал я, – будет поднесена художественная вещь».

Но мне досталось от Антона Павловича за ценность подарка.

– Послушайте, ведь это же чудесная вещь, она же должна быть в музее, – попрекал он меня после юбилея.

– Так научите, Антон Павлович, что же надо было поднести? – оправдывался я.

– Мышеловку, – серьезно ответил он, подумав. – Послушайте, мышей же надо истреблять. – Тут он сам расхохотался. – Вот художник Коровин чудесный подарок мне прислал! Чудесный!

– Какой? – интересовался я.

– Удочки.

И все другие подарки, поднесенные Чехову, не удовлетворили его, а некоторые так даже рассердили своей банальностью.

– Нельзя же, послушайте, подносить писателю серебряное перо и старую чернильницу.

– А что же нужно подносить?

– Клистирную трубку. Я же доктор, послушайте. Или носки. Моя же жена за мной не смотрит. Она актриса. Я же в рваных носках хожу. Послушай, дуся, говорю я ей, у меня палец на правой ноге вылезает. Носи на левой ноге, говорит. Я же не могу так! – шутил Антон Павлович и снова закатывался веселым смехом.

Но на самом юбилее он не был весел, точно предчувствуя свою близкую кончину. Когда после третьего акта он, мертвенно-бледный и худой, стоя на авансцене, не мог унять кашля, пока его приветствовали с адресами и подарками, у нас болезненно сжалось сердце. Из зрительного зала ему крикнули, чтобы он сел. Но Чехов нахмурился и простоял все длинное и тягучее торжество юбилея, над которым он добродушно смеялся в своих произведениях. Но и тут он не удержался от улыбки. Один из литераторов начал свою речь почти теми же словами, какими Гаев приветствует старый шкаф в первом акте:

– Дорогой и многоуважаемый (вместо слова «шкаф» литератор вставил имя Антона Павловича)… приветствуя вас… – И т. д.

Антон Павлович покосился на меня – исполнителя Гаева, – и коварная улыбка пробежала по его губам.

Юбилей вышел торжественным, но он оставил тяжелое впечатление. От него отдавало похоронами. Было тоскливо на душе.

Сам спектакль имел лишь средний успех, и мы осуждали себя за то, что не сумели с первого же раза показать наиболее важное, прекрасное и ценное в пьесе.

Антон Павлович умер, так и не дождавшись настоящего успеха своего последнего, благоуханного произведения…

Антон Павлович очень обижался, когда его называли пессимистом, а его героев неврастениками. Когда ему попадались на глаза статьи критиков, которые тогда с такой желчью придирались к нему, то он, тыкая пальцем в газету, говорил:

– Скажите же ему, что ему (критику) нужно водолечение… Он же тоже неврастеник, мы же все неврастеники.

Потом, бывало, заходит по комнате и, покашливая, с улыбкой, но со следами горького чувства, повторит несколько раз, выделяя букву «и»:

– Пессимист!

Антон Павлович был самым большим оптимистом будущего, какого мне только приходилось видеть. Он бодро, всегда оживленно, с верой рисовал красивое будущее нашей русской жизни. А к настоящему относился только без лжи и не боялся правды. И те самые люди, которые называли его пессимистом, сами первые или раскисали, или громили настоящее, особенно восьмидесятые и девяностые годы, в которые пришлось жить Антону Павловичу. Если прибавить при этом его тяжелый недуг, который причинял ему столько страданий, его одиночество в Ялте и, несмотря на это, его всегда жизнерадостное лицо, всегда полное интереса ко всему, что его окружало, то вряд ли в этих данных можно найти черты для портрета пессимиста (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1986. С. 398–399, 400–401, 406–412).

О. Л. Книппер-Чехова

А. П. Чехов последних шести лет – таким я знала его: Чехов, слабеющий физически и крепнущий духовно…

Впечатление этих шести лет – какого-то беспокойства, метания, – точно чайка над океаном, не знающая, куда присесть: смерть его отца, продажа Мелихова, продажа своих произведений А. Ф. Марксу, покупка земли под Ялтой, устройство дома и сада и в то же время сильное тяготение к Москве, к новому, своему театральному делу; метание между Москвой и Ялтой, которая казалась уже тюрьмой; женитьба, поиски клочка земли недалеко от трогательно любимой Москвы и уже почти осуществление мечты – ему разрешено было врачами провести зиму в средней России; мечты о поездке по северным рекам, в Соловки, в Швецию, в Норвегию, в Швейцарию, и мечта последняя и самая сильная, уже в Шварцвальде, в Баденвейлере, перед смертью, – ехать в Россию через Италию, манившую его своими красками, соком жизни, главное – музыкой и цветами, – все эти метания, все мечты были кончены 2 (15) июля 1904 года его собственными словами: «Ich sterbe«(«Я умираю»).

Жизнь внутренняя за эти шесть лет прошла до чрезвычайности полно, насыщенно, интересно и сложно, так что внешняя неустроенность и неудобства теряли свою остроту, но все же когда оглядываешься назад, то кажется, что жизнь этих шести лет сложилась из цепи мучительных разлук и радостных свиданий…

Помню солнечные весенние дни, первый день Пасхи, веселое смятение колоколов, наполнявших весенний воздух чем-то таким радостным, полным ожидания… И в первый день Пасхи пришел вдруг Чехов с визитом, он, никуда и никогда не ходивший в гости…

В такой же солнечный весенний день мы пошли с ним на выставку картин, смотреть Левитана, его друга, и были свидетелями того, как публика не понимала и смеялась над его чудесной картиной «Стога сена при лунном свете», – так это казалось ново и непонятно.

Чехов, Левитан и Чайковский – эти три имени связаны одной нитью, и правда, они были певцами прекрасной русской лирики, они были выразителями целой полосы русской жизни…

«Вишневый сад» мы впервые играли 17 (30) января 1904 года, в день именин Антона Павловича.

Первое представление «Вишневого сада» было днем чествования Чехова литераторами и друзьями. Его это утомляло, он не любил показных торжеств и даже отказался приехать в театр. Он очень волновался постановкой «Вишневого сада» и приехал только тогда, когда за ним послали.

Первое представление «Чайки» было торжеством в театре, и первое представление последней его пьесы тоже было торжеством. Но как не похожи были эти два торжества! Было беспокойно, в воздухе висело что-то зловещее. Не знаю, может быть, теперь эти события окрасились так благодаря всем последующим, но что не было ноты чистой радости в этот вечер 17 января – это верно. Антон Павлович очень внимательно, очень серьезно слушал все приветствия, но временами он вскидывал голову своим характерным движением, и казалось, что на все происходящее он смотрит с высоты птичьего полета, что он здесь ни при чем, и лицо освещалось его мягкой, лучистой улыбкой, и появлялись характерные морщины около рта, – это он, вероятно, услышал что-нибудь смешное, что он потом будет вспоминать и над чем неизменно будет смеяться своим детским смехом.

Вообще, Антон Павлович необычайно любил все смешное, все, в чем чувствовался юмор, любил слушать рассказы смешные и, сидя в уголке, подперев рукой голову, пощипывая бородку, заливался таким заразительным смехом, что я часто, бывало, переставала слушать рассказчика, воспринимая рассказ через Антона Павловича. Он очень любил фокусников, клоунов. Помню, мы с ним как-то в Ялте долго стояли и не могли оторваться от всевозможных фокусов, которые проделывали дрессированные блохи. Любил Антон Павлович выдумывать – легко, изящно и очень смешно, – это вообще характерная черта чеховской семьи. Так, в начале нашего знакомства большую роль у нас играла Наденька, якобы жена или невеста Антона Павловича, и эта Наденька фигурировала везде и всюду, ничто в наших отношениях не обходилось без Наденьки, – она нашла себе место и в письмах.

Даже за несколько часов до своей смерти он заставил меня смеяться, выдумывая один рассказ. Это было в Баденвейлере. После трех тревожных, тяжелых дней ему стало легче к вечеру. Он послал меня пробежаться по парку, так как я не отлучалась от него эти дни, и когда я пришла, он все беспокоился, почему я не иду ужинать, на что я ответила, что гонг еще не прозвонил. Гонг, как оказалось после, мы просто прослушали, а Антон Павлович начал придумывать рассказ, описывая необычайно модный курорт, где много сытых, жирных банкиров, здоровых, любящих хорошо поесть, краснощеких англичан и американцев, и вот все они, кто с экскурсии, кто с катанья, с пешеходной прогулки, – одним словом, отовсюду собираются с мечтой хорошо и сытно поесть после физической усталости дня. И тут вдруг оказывается, что повар сбежал и ужина никакого нет, – и вот как этот удар по желудку отразился на всех этих избалованных людях… Я сидела, прикорнувши на диване после тревоги последних дней, и от души смеялась. И в голову не могло прийти, что через несколько часов я буду стоять перед телом Чехова!..

Антон Павлович тихо, покойно отошел в другой мир. В начале ночи он проснулся и первый раз в жизни сам попросил послать за доктором. Ощущение чего-то огромного, надвигающегося придавало всему, что я делала, необычайный покой и точность, как будто кто-то уверенно вел меня. Помню только жуткую минуту потерянности: ощущение близости массы людей в большом спящем отеле и вместе с тем чувство полной моей одинокости и беспомощности. Я вспомнила, что в этом же отеле жили знакомые русские студенты – два брата, и вот одного я попросила сбегать за доктором, сама пошла колоть лед, чтобы положить на сердце умирающему. Я слышу, как сейчас, среди давящей тишины июльской мучительно душной ночи звук удаляющихся шагов по скрипучему песку…

Пришел доктор, велел дать шампанского. Антон Павлович сел и как-то значительно, громко сказал доктору по-немецки (он очень мало знал по-немецки): «Ich sterbe…»

Потом взял бокал, повернул ко мне лицо, улыбнулся своей удивительной улыбкой, сказал: «Давно я не пил шампанского…», покойно выпил все до дна, тихо лег на левый бок и вскоре умолкнул навсегда… И страшную тишину ночи нарушала только как вихрь ворвавшаяся огромных размеров черная ночная бабочка, которая мучительно билась о горящие электрические лампочки и металась по комнате.

Ушел доктор, среди тишины и духоты ночи со страшным шумом выскочила пробка из недопитой бутылки шампанского… Начало светать, и вместе с пробуждающейся природой раздалось, как первая панихида, нежное, прекрасное пение птиц и донеслись звуки органа из ближней церкви. Не было звука людского голоса, не было суеты обыденной жизни, были красота, покой и величие смерти… (А. П. Чехов в воспоминаниях современников. 1954. С. 595–596, 600, 610–612).

Л. Н. Толстой

«…Он брал из жизни то, что видел, независимо от содержания того, что видел.

Зато если уж он брал что-нибудь, то передавал удивительно образно и понятно – до мелочей ясно… То, что занимало его в момент творчества, то он воссоздавал до последних черточек… Он был искренним, а это великое достоинство: он писал о том, что видел и как видел…

И, благодаря искренности его, он создал новые, совершенно новые, по-моему, для всего мира формы письма, подобных которым я не встречал нигде! Его язык – это необычный язык. Я помню, когда я его в первый раз начал читать, он мне показался таким странным, «нескладным», но как только я вчитался, так этот язык захватил меня.

Да, именно благодаря этой «нескладности» или, не знаю, как это назвать, он захватывает необычайно и, точно без всякой воли вашей, вкладывает вам в душу прекрасные художественные образы.

<…> Я повторяю, что новые формы создал Чехов и, отбрасывая всякую ложную скромность, утверждаю, что по технике он, Чехов, гораздо выше меня!.. Это единственный в своем роде писатель.

<…> Я хочу вам сказать еще, что в Чехове есть еще большой признак: он один из тех редких писателей, которых, как Диккенса и Пушкина и немногих подобных, можно много, много раз перечитывать, – я это знаю по собственному опыту.

<…> Одно могу сказать вам – смерть Чехова это большая потеря для нас, тем более что, кроме несравненного художника, мы лишились в нем прелестного, искреннего и честного человека… Это был обаятельный человек, скромный, милый…»

Последние слова Толстой произносит сердечно и задумчиво (Л. Н. Толстой и А. П. Чехов. С. 287–288).

А. А. Блок

Когда писатель-реалист бросает свое тупое перо, которым служит высокому делу, выводя огненные общие места, – лучше сказать, когда он начинает сознавать себя и голова его перестает кружиться, – получается часто нежеланное и ненормальное. Потому что он продолжает смотреть только в одну точку, не поднимая глаз к звездам и не роясь взором в земле; и видит вместо «кровавых пятен и пожарного зарева» бедную жизнь; и наблюдает эту жизнь «по-чеховски», не имея на то чеховских прав и сил…

Вот этой первозданности, за которой пока чувствуется только сила мышц и неуклонность, свойственная здоровым мозгам, – нет у многих «бытовиков», тех, кто хочет быть справедливым и всеобъемлющим, как был Чехов. И опасный, может быть самый опасный, уклон получается в их творчестве, когда они погружаются в психологию личности и неумело ныряют в ней. Чехова влек тот самый «дух светлого противоречия», который ведет андреевского Христа. Чехов был «не наш, а только Божий», и этого «человека Божьего» ни на мгновение не свергнули в пропасть светлый его дух и легкая его плоть. А он бродил немало над пропастями русского искусства и русской жизни…

Вечером я воротился совершенно потрясенный с «Трех сестер». Это – угол великого русского искусства, один из случайно сохранившихся, каким-то чудом не заплеванных углов моей пакостной, грязной, тупой и кровавой родины… Я не досидел Метерлинка и Гамсуна, к «Ревизору» продирался все-таки сквозь полувековую толщу, а Чехова принял всего, как он есть, в пантеон своей души и разделил его слезы, печаль и унижение… (Блок А. Указ. соч. С. 115, 116–117).

Зарубежные писатели об А.П. Чехове

В этом разделе использованы материалы, собранные в книге: Литературное наследство. Т. 68. М., 1960. С. 705–832.

«Слово о Чехове» Томаса Манна печатается по изданию: Манн Т. Собр. соч.: В 10 т. Т. 10. М., 1961. С. 514–540.

Высказывания зарубежных писателей, критиков и филологов – Кэтрин Мэнсфилд, Вирджинии Вулф, Т. Манна, Д. Голсуорси и других – позволяют понять, какое место занял Чехов в литературе нового времени, в европейской культуре, столь древней и столь жадной до всего необычного, свежего, нового. Нужно помнить, что Англия, например, является страной Шекспира и Диккенса, страною богатейших, бережно сохранявшихся литературных и театральных традиций: здесь вовсе не склонны были равнять кого бы то ни было – и, быть может, русских прозаиков и драматургов особенно – со своими классиками, тем более ставить чужестранцев рядом с ними или даже выше их. Тем интереснее читать зарубежные отзывы о Чехове.

Кэтрин Мэнсфилд

Вообще, Чехова понимают очень плохо. Его все время рассматривают под каким-нибудь одним углом зрения, а он из тех, к кому нельзя подходить только с одной стороны. Нужно охватить его со всех сторон – увидеть и почувствовать его целиком…

Я перечла «Степь». Что тут можно сказать? Это просто одно из самых великих произведений мировой литературы – своего рода «Илиада» или «Одиссея». Я, кажется, выучу это путешествие наизусть. Есть вещи, о которых говоришь – они бессмертны…

Я отдала бы все, что написал Мопассан, – все до единого слова, – за один рассказ Чехова (Указ. соч. С. 816, 817, 818).

Дю Бос

Я думаю, что для точного определения общей позиции и индивидуальных особенностей Чехова надо было бы найти термин, представляющий собою нечто среднее между понятиями мудрости и святости: в самом деле, в Чехове невозможно обнаружить даже крупицы снисходительности, которая обычно неотделима от мудрости; вместе с тем он абсолютно чужд той крайней нетерпимости, которая неизменно сопутствует святости, и больше того, он резко осуждает такую нетерпимость. Между Чеховым и Марком Аврелием так много общего, что я даже поставил их сочинения на одну полку в моей библиотеке…

Трудности, которые таит перевод произведений Чехова, почти не поддаются определению. Весь Чехов (я имею в виду его средства выразительности) в этом ровном течении воды, в этой равнодушной покорности, которые представляют собой характерные черты самой жизни. Переводчику ни разу не удается схватиться врукопашную с неподатливым, но ясным текстом, не удается вступить в борьбу, в которой он может потерпеть поражение, но зато он отчетливо знает, с чем имеет дело; перед переводчиком Чехова трудностей как будто нет, а на самом деле – они повсюду, на каждом шагу. К счастью, едва ли найдется другой гениальный писатель, которому так мало бы вредило несовершенство перевода (в этом Чехов также сходен с Толстым): я не знаю другого примера высокого искусства, так мало зависящего от формы, в которую оно облечено; здесь язык являет собой такой же живой процесс, как это было в эпоху, предшествовавшую дифференциации языков…

Я говорил Шлецеру (переводчику Чехова), что ни один писатель не может сравниться с Чеховым в даре вливать в жилы каждого из своих персонажей некую дозу чего-то своего, «чеховского»; при этом все эти персонажи вовсе не утрачивают автономии, независимости от автора: напротив, она благодаря этому только возрастает. Герой «Скучной истории» (о котором нам известно из письма самого Чехова, что писатель в глубине души его осуждал) изображен с такой беспристрастностью, что читатель никогда не теряет из виду то, в чем герой прав. Да, это произведение – выше всякой критики, это – истинный шедевр, и, будь я новеллистом или романистом, оно приводило бы меня в отчаянье, ибо я понимал бы бесплодность всякой попытки соревноваться с ним. С этим соперничать нельзя (Указ. соч. С. 716, 717).

Анри Бернар Дюкло

Чехов, которого его соотечественники считают одним из самых русских среди русских писателей, кажется нам, французам, самым близким, самым западным из них. Чувство достоинства без тени высокомерия, мужественное приятие жизни без тени нигилизма, внутренняя дисциплина, которой Чехов обязан медицине, – все это пленяет нас в этом русском писателе, чей гений отмечен к тому же совершенным знанием человеческого сердца и поэтическим восприятием мира (Указ. соч. С. 719).

Анри Даниэль-Ропс

Чехов принадлежит к числу тех наиболее крупных писателей старой России, которых величайшие потрясения революции не отбросили в небытие… Глубоко русский, он в то же время и европеец в силу того нового, что он внес в изучение души, в силу того духовного сродства, которое сближает его с величайшими писателями; человек своего времени, он сумел выйти за его пределы и пойти навстречу нынешнему времени… Можно без преувеличения сказать, что Чехов был пророком революции: он предвещал ее, пожалуй, не столько теоретическими положениями, почти полностью отсутствующими в его творчестве, сколько тем, что выражал наиболее сокровенные чаяния русского народа, который был так хорошо ему известен. Чехов знал, что Россия – это рождающийся мир, мир в становлении… (Указ. соч. С. 720).

Софи Лаффит

Прирожденная мудрость и уравновешенность подсказывают ему (Чехову. – М. Г.), что не бывает света без тени, что повсюду в мире жизнь – только чередование контрастов. Врачебный опыт, неподкупный взгляд беспристрастного наблюдателя, интуиция психолога учат его, что человек не только страдающее существо, то слабое и униженное, то грубое и жестокое, то жертва, то палач, но что есть в нем и область, недоступная холодному рассудку и подчиненная совершенно особой логике – логике сердца. На грани опыта, блужданий и сомнений Чехова живет последняя и успокоительная уверенность, что в глубине человеческого сердца кроется залог спасения, который он зовет «талантом человечности», подразумевая под этим дар деятельной любви – ту активную жалость, которая составляет цель и оправдание жизни. С этой точки зрения всякая надежда на личное счастье – лишь детская мечта… (Указ. соч. С. 728).

Франсуа Мориак

Помню, что в годы моего детства и отрочества, проведенные в провинции, мы говорили о «трагизме будней». Это и есть чеховский театр. И не являюсь ли я сам одним из персонажей Чехова, вовремя переселившимся из Таганрога в Москву? (Указ. соч. С. 734).

Веркор

Вряд ли существует в наши дни хоть один французский романист, который решился бы утверждать, что не испытал на себе прямого или косвенного влияния Чехова… А как велико было влияние чеховского творчества на мировую литературу его времени! Такой мастер рассказа, как, например, английская писательница Кэтрин Мэнсфилд, обязана ему решительно всем. Остальные писатели также обязаны ему в большей или меньшей степени, и, во всяком случае, Чехов произвел в свое время коренной переворот в жанре рассказа. А так как среди современных писателей очень мало или, вернее, совсем нет людей, не сохранивших связей с одним или несколькими представителями старшего поколения, я уверен, что в жилах каждого романиста наших дней есть хоть капля «писательской крови» Чехова.

А если говорить о себе, то я прекрасно знаю, что, не будь Чехова, я не писал бы так, как пишу. Художественные приемы, использованные в моем рассказе «Морское безмолвие», восходят к приемам англосаксонских романистов начала века, а те, в свою очередь, восходят к приемам Антона Чехова. Разумеется, мои произведения похожи на произведения Чехова не более, чем бывает похож ребенок на одного из своих многочисленных предков, но литературовед без труда мог бы обнаружить в них то, что ведет начало от Чехова. Это, мне кажется, относится и к большинству современных писателей. Вот почему каждый из нас должен питать к Антону Чехову не только чувство глубокого восхищения, но и сыновней любви (Указ. соч. С. 734).

Арнолд Беннетт

Всем нам, английским прозаикам, следует изучать сборники «Поцелуй» и «Черный монах». Они доставят удовольствие всякому, кто обладает тонким вкусом, а для художника в них заключен глубокий урок. Ни у нас, ни во Франции нет и никогда не было такого писателя, который умел бы материалу жизни, ничуть при этом не искажая его, придавать такую сложную и бесконечно прекрасную форму. Прочтите эти книги, и вы по-настоящему многое узнаете о России, вас омоет целый океан грусти, жестокой и задумчивой, грусти русской жизни, вы познакомитесь с прекрасным… Кто не читал эти два тома, не имеет права называть себя образованным человеком. Я ничуть не преувеличиваю… (Указ. соч. С. 807).

Бернард Шоу

В плеяде великих европейских драматургов – современников Ибсена – Чехов сияет, как звезда первой величины, даже рядом с Толстым и Тургеневым.

Уже в пору творческой зрелости я был очарован его драматическими решениями темы никчемности культурных бездельников, не занимающихся созидательным трудом.

Под влиянием Чехова я написал пьесу на ту же тему и назвал ее «Дом, где разбиваются сердца. Фантазия в русской манере на английские темы».

Это не самая худшая из моих пьес, и, надеюсь, она будет принята моими русскими друзьями как знак безусловного искреннего преклонения перед одним из величайших среди их великих поэтов-драматургов (Указ. соч. С. 809–810).

Джон Голсуорси

Я бы сказал, что во многих странах за последние двадцать лет Чехов был самым мощным магнитом для молодых писателей. Это очень большой писатель, но его влияние оказалось в основном пагубным. Потому что метод, которым он так непринужденно пользовался, кажется легким, но в действительности он очень труден для Запада. К тому же Западная Европа познакомилась с его творчеством в период, когда писателями овладело беспокойство и когда им очень хотелось выйти в люди, не затрачивая особых усилий…

Чехов показался именно тем, что требовалось – «кратчайшим путем», и вряд ли будет преувеличением сказать, что бо́льшая часть его последователей так ни к чему и не пришла. Его метод был для них словно блуждающий огонек. Эти писатели, должно быть, думали, что достаточно в точности пересказать все будничные события одного дня и у них получится такой же чудесный рассказ, как у Чехова. Увы!..

Все это вовсе не означает, что я равнодушен к усилиям и достижениям нашей «новой» литературы, которая так перечеховила Чехова, что теперь и сама уже не узнает собственного отца… Я восхищаюсь их предприимчивым усердием, несмотря даже на некоторую рисовку и позу. Но вместе с тем мне невольно приходит в голову – а ну, как они, отбросив искусно и смело всякий намек на форму, на логическую последовательность, утратят при этом и то, что составляет самую суть человеческой жизни?..

Никто из русских писателей старшего поколения не обладал таким глубоким пониманием русского ума и русской души и таким интуитивным проникновением в типично русский характер, как Чехов…

Стиль Чехова похож на однообразные, ровные степи его родины. Его победа в том, что он сделал это однообразие волнующим, таким же волнующим, какой представляется прерия или пустыня тому, кто вступает в нее впервые… (Указ. соч. С. 811).

Джон Миддлтон Марри

Чехова, его жизнь и творчество нужно изучать и изучать, потому что он единственный великий писатель среди современных прозаиков… Когда западная литература, будучи не в силах определить характер собственного недуга, с жаром бросалась из одного тупика в другой, в России неизвестный Западу Чехов ясно видел и понимал, какие избрать пути. Сегодня мы начинаем чувствовать, насколько Чехов близок нам, завтра, возможно, мы поймем, как бесконечно он опередил нас…

Чехов, как мы уже сказали, принадлежит нашему поколению… Он весь пропитан разочарованиями, которые мы считаем исключительной особенностью нашего поколения; и все то, что характерно для нашей эпохи повышенной чувствительности, отразилось в нем. И все же – чудо из чудес – он был великим художником. Он не тер себе щек, чтобы вызвать поддельный румянец; не проповедовал веры, которой не имел сам; не стремился снискать себе репутацию мудрейшего из смертных и не баюкал себя сладостными мечтами о золотом веке, в котором все, однако, подчинялось бы ему одному… Он не был, да и не хотел быть чем-то особенным; и все же, по мере того как мы читаем его письма, в нас постоянно растет убеждение, что он был героем, более того – что он и есть подлинный герой нашего времени.

Знаменательно, что, читая его письма, мы забываем, что имеем дело с художником. С первых же строк мы очарованы Чеховым-человеком… Многие мучительные вопросы осаждали его, но он не пытался примкнуть к какой-либо группе, чтобы от них избавиться, не искал спасения в какой-нибудь системе, в которую не верил… Он подвергался злобным нападкам за свое равнодушие к политике, а вместе с тем сделал больше добра ближнему, отдал больше здоровья и сил, чем все прекраснодушные проповедники либерализма и социальных реформ. В 1890 г. он предпринял нечеловечески трудное путешествие на Сахалин, чтобы исследовать жизненные условия каторжников и ссыльных; в 1892 г. он бо́льшую часть года проработал земским врачом в своем уезде, осуществляя профилактические мероприятия против холерной эпидемии, и, хотя в это время он не имел времени писать, он отказался от казенного жалованья, чтобы сохранить за собой свободу действий; он стал душой и организатором помощи голодающим в районе Нижнего Новгорода. С раннего детства и до самой смерти он был единственной поддержкой своей семьи. Если приложить к нему мерку христианской морали, Чехов был святым. Его самопожертвование было безграничным…

Он был гуманистом во всем. Он смело смотрел в глаза действительности, но не забывал при этом и о собственной душе. Для него не существовало антагонизма между наукой и литературой или между наукой и человеческой природой. Для него все это были положительные явления. Люди, и только люди, враждуют между собой. А если бы они научились проявлять друг к другу чуть больше любви и доброты, жизнь стала бы намного лучше. И потому художник обязан прежде всего быть честным человеком…

Чистота души – вот то преобладающее впечатление, которое оставляет Чехов. Он сознательно добивался и достиг душевной красоты, и именно в этом… кроется секрет его величия как художника и его значения для нас сегодня.

Перед нами писатель, который роднее и ближе нам всех других, его правда есть наша собственная правда; он не требует особых толкований, не нуждается ни в каких скидках. И тем не менее его произведения кажутся нам чем-то совершенно новым, и не то чтобы новыми в одном аспекте и старыми в другом, например, новыми по форме, но старыми по содержанию. Нет, они просто новые, в полном смысле этого слова…

Именно это качество непостижимой простоты, с какой Чехов изображает жизнь, и мешает нам вначале увидеть скрытую под этой простотой глубину понимания жизни. Кажется, он не только понимал жизнь такой, какая она есть, но понимал также неизбежность того, что она такова… Он принимал жизнь как нераздельное целое. Из тысячи, казалось бы, неразрешимых противоречий, которые осаждают нас в нашей жизни, он не исключил ни одного. Напротив, именно туда, где противоречия наиболее остры, где жизнь так запуталась, что ее, кажется, по гроб не распутать, устремляет он свой взор прежде всего, и – о чудо! – там воцаряется гармония.

Простота Чехова – очень мудрая и зрелая простота. Он достиг ее ценою глубокого знания и непревзойденной внутренней честности (Указ. соч. С. 813–814).

Уильям Джерхарди

Реализм Чехова есть естественное развитие реализма Гоголя, Тургенева, Достоевского и Толстого, его отличие от старого реализма в том, что Чехов нашел для него новую и более подходящую форму.

Реализм – термин, которым столько злоупотребляли, – означает, если он вообще что-нибудь означает, что художник извлекает из жизни характерные черты (ибо жизнь сама по себе расплывчата, бесформенна, хаотична, как море, как изображение не в фокусе) и располагает эти черты таким образом, чтобы, поместив их в фокус художественного восприятия, они представляли собой эту самую жизнь – расплывчатую, бесформенную, хаотичную, как море. Реалист – это тот, кому в рамках художественной формы (без которой не может быть и речи об искусстве) удалось передать то, что собственно формы не имеет, бесформенное. Другими словами, в лице Антона Чехова реалисту действительно удалось, в виде исключения, схватить этого дикого зверя джунглей – действительность – и, более того, показать его нам, не в зоологическом саду, не в клетке, а на свободе, в родных зарослях: впервые за всю историю реалистического искусства клетка (форма) оказалась совершенно невидимой… (Указ. соч. С. 820).

Вирджиния Вулф

При первом знакомстве Чехов отнюдь не кажется нам простым, скорее он вызывает замешательство. Какой во всем этом смысл? Почему он написал об этом рассказ? – спрашиваем мы себя, читая рассказ за рассказом. Мужчина влюбился в замужнюю женщину, они расстаются, сходятся вновь, и рассказ обрывается на том, что они размышляют о создавшемся положении и думают, каким образом могли бы они высвободиться из «этих невыносимых пут».

«– Как? Как? – спрашивал он, хватая себя за голову. – Как?

И казалось, что еще немного – и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается». Вот и все. Почтальон везет студента на станцию, и всю дорогу студент пытается вовлечь почтальона в разговор, но тот упорно молчит. Наконец, он неожиданно заявляет: «Посторонних возить с почтой не велено» – и потом со злобой на лице шагает взад и вперед по платформе. «На кого он сердился? На людей, на нужду, на осенние ночи?» И на этом рассказ кончается. Неужели это конец? – спрашиваем мы. И у нас создается впечатление, что мы, по-видимому, не заметили сигнала и проскочили остановку или, другими словами, что мелодия как-то оборвалась без привычного заключительного аккорда. Вероятно, только прочитав очень много рассказов, мы почувствуем… что Чехов не просто бессвязно перескакивает с предмета на предмет, но намеренно трогает то одну, то другую струну, чтобы полностью выразить свою мысль. (Указ. соч. С. 822).

Джон Бойнтон Пристли

Мысль – отобрать из обширной переписки Чехова письма, посвященные литературе и театру, и издать их отдельной книгой – безусловно очень удачна. Влияние Чехова всегда было огромно, и оно отнюдь не кончилось. Лучшие из наших современных новеллистов охотно признают, что они многим обязаны Чехову: постоянно и с неизменным восторгом перечитывая его, они, с одной стороны, черпают вдохновение в его мастерстве, с другой – изучают его критические замечания об искусстве рассказа. В драме его роль до сих пор была менее значительной. Однако я думаю, что именно в этом жанре его влияние со временем окажется даже бо́льшим, чем в рассказе, – хотя бы потому, что в «Трех сестрах» и «Вишневом саде» его достоинства еще более удивительны, чем в его лучших рассказах. В этом самом неподатливом из всех жанров искусства он, как мне кажется, совершил больше чудес, чем в жанре короткого рассказа. Возможно, что в рассказе он показал себя более совершенным художником, но как новатор, как писатель, оказывающий влияние, Чехов-драматург еще затмит Чехова-новеллиста. Если в пьесе такого драматурга, как Бернард Шоу, который значительно старше Чехова, намного опытнее его в театральном деле и гораздо более известен, ощущалось явное влияние Чехова (пьеса «Дом, где разбиваются сердца»), то можно с уверенностью сказать, что это влияние отнюдь не кончилось. Напротив, оно только еще начинается…

«Когда я пишу, – заметил он (Чехов. – М. Г.) однажды, – я вполне рассчитываю на читателя, полагая, что недостающие в рассказе субъективные элементы он подбавит сам». Таким образом, он очень далек от большинства наших модернистов, которые с первой и до последней главы копаются в душе своих героев. Метод Чехова несомненно и есть тот метод, которым создается подлинно художественная проза, рассказ как таковой, и именно этот метод или, во всяком случае, близкий будет применяться в лучших творениях художественной литературы ближайшего будущего. Джойсы нашей литературы не открывают новой эпохи, как это думают многие. Они замыкают собой старую эпоху. Они представляют собою бурное логическое завершение и последнее слово – «finis». Метод Чехова, где кажущаяся простая объективность положения служит тончайшей субъективности автора, дается нелегко. Под него нельзя подделаться. Тут нужен гений, подлинное воображение. Писатель должен весь проникнуться своей темой, жить ею всем своим существом так, чтобы наконец выделить в ней существенное, и тогда его изложение, которое будет казаться простой констатацией фактов, обретет могучую силу будить мысль и чувства…

То, что этот метод прививается в современной литературе, – самое большое счастье для нее (Указ. соч. С. 826, 827).

Сомерсет Моэм

То, что я открыл при чтении Чехова, мне пришлось по душе. Передо мною был настоящий писатель – не какая-то дикая сила, как Достоевский, который потрясает, изумляет, воспламеняет, ужасает и ошеломляет, – а писатель, с которым можно быть близким. Я чувствовал, что он, как никто другой, раскроет передо мной тайну России. Он обладал широким кругозором и непосредственным знанием жизни…

Когда читаешь Чехова, кажется, что это вовсе и не рассказы. Они совершенно безыскусственны, и можно подумать, что их способен был бы написать любой, если бы не тот факт, что такие рассказы никому, кроме него, не удавались. У писателя возникло то или иное чувство, и он умеет так выразить его словами, что оно передается вам. Вы как бы становитесь его соавтором. К рассказам Чехова невозможно применить избитое выражение – кусочек жизни; кусочек жизни – это что-то отсеченное, а когда читаешь Чехова, то создается совсем другое впечатление; перед нами увиденная как бы сквозь сетку сценка, и, хотя мы видим только часть, мы знаем, что действие будет еще продолжаться (Указ. соч. С. 830).

Шон О’Кейси

Когда поэт и драматург испустил свой последний вздох на этой земле, я был молодым человеком двадцати четырех лет, рабочим в Дублине. Тогда я ничего не знал об этом поэте, и, подобно свету далекой звезды, голос Чехова-драматурга шел ко мне целых пятнадцать лет. Это была звезда первой величины. Чехов пришел в Ирландию, туда, где я жил, и нашел широко открытой дверь каморки бедняка, его приняли с ирландским радушием и усадили на лучшее место у камина.

Немногое можно сказать о Чехове с уверенностью – он так велик, так многогранен, что к нему нельзя подходить с обычной меркой. Он освещает свой путь собственным светом, и мы можем лишь видеть его и слушать его кроткий голос, в котором звучит музыка милосердия и правды. Человек из народа, он знал его язык и дела, знал, чего он хочет и чего боится, и сложил из всего этого песни и пустил их по белу свету, ибо рассказы его – это песни, и пьесы его – песни, волшебная негромкая музыка.

Но при всей своей кротости и милосердии он был так же стоек, как прекрасная русская береза. Он обладал мужеством, да, великим мужеством, которое выдерживало нападения, сломить его было невозможно, и вокруг него в течение всей его жизни сиял свет надежды. И он был пророком: «Человечество идет вперед, совершенствуя свои силы. Все, что недосягаемо для него теперь, когда-нибудь станет близким, понятным, только вот надо работать, помогать всеми силами тем, кто ищет истину».

Хотя Чехов принадлежит всем нам, сам он остается русским, как родная его Волга – не та бурная река – символ великого Толстого; не та скованная льдом Волга, что с наступлением весны с шумом и грохотом взламывает свой покров, – символ великого Горького; не та быстрая полноводная Волга, неудержимо стремящаяся вперед, – символ Пушкина, но Волга – глубокая и кроткая, осененная множеством печальных теней и нет-нет да покрывающаяся рябью чистого тихого смеха и несущая воды свои с глубоким и ласковым журчанием.

В чем для меня значение творчества Чехова? Он мой друг, он великий писатель, великий драматург, великий человек. Время от времени он приходит ко мне, усаживается рядом, и мы начинаем беседовать. Он присоединяется к Шекспиру, Шоу, Уитмену и другим, и я отлично провожу время в их обществе. Подсаживаются к нам и ученые, мужчины и женщины, давшие нам знания, избавившие нас от многих болезней. Великих людей среди нас немного. Но мы знаем их, наслаждаемся ими, радуемся тому, что они сливаются с нами воедино. Чехов неизменно находится в центре. Вот уж кто поистине родился в сорочке. Поэт, как и Уитмен, драматург, как и Шекспир, великий человек, как и все они, он словно совместил в себе всех. Но Чехов еще больше. Он друг (Указ. соч. С. 804, 832).

Томас Манн

Слово о Чехове

В 1904 году, когда в Баденвейлере умер от туберкулеза Антон Чехов, я был еще молод и едва вступил в литературу с несколькими рассказами и одним романом, которым был очень многим обязан русскому повествовательному искусству XIX века. Тщетно пытаюсь я теперь припомнить, какое впечатление произвело на меня известие о смерти русского новеллиста, бывшего пятнадцатью годами старше меня. Память ничего мне не подсказывает. Само собой разумеется, событие это нашло отклик и в немецкой печати, но меня оно, должно быть, мало тронуло, а то, что писалось о Чехове, видимо, почти не располагало к тому, чтобы усилить во мне ощущение, какой ушел из жизни человек, слишком рано для России, слишком рано для всего мира. Надо полагать, некрологи свидетельствовали о том же невежестве, каким определялось и мое отношение к жизни и творчеству этого писателя и которое лишь с годами постепенно рассеялось.

Чем же объясняется это невежество? Что касается меня лично, то известную роль сыграла моя ослепленность великими творениями, «долгим дыханием», эпическим монументом, созданным и завершенным в могучем терпении, обожествление столь великих созидателей, как Бальзак, Толстой, Вагнер, подражать которым, хотя бы в малой доле, было моей мечтой. Чехов же, как и Мопассан, которого я знал, впрочем, гораздо лучше, был мастером «малой формы», короткого рассказа, не требующего героического долготерпения на протяжении лет и десятилетий; ведь рассказ можно написать, будучи вертопрахом в искусстве, за несколько дней или недель. Вот почему я в известной мере пренебрегал этим литературным жанром, не сознавая того, какую внутреннюю емкость, в силу гениальности, могут иметь краткость и лаконичность, с какой сжатостью, достойной, быть может, наибольшего восхищения, такая маленькая вещь охватывает всю полноту жизни, достигая эпического величия, и способна даже превзойти по силе художественного воздействия великое гигантское творение, которое порой неизбежно выдыхается, вызывая у нас почтительную скуку. И если в более поздние годы жизни я понял это лучше, чем в молодости, то обязан этим главным образом знакомству с повествовательным искусством Чехова, которое, несомненно, принадлежит ко всему самому сильному и самому лучшему в европейской литературе.

Вообще говоря, многолетняя недооценка Чехова на Западе и даже в России связана, как мне кажется, с его необычайно трезвым, критическим и скептическим отношением к себе, с его неудовлетворенностью всем трудом своей жизни, одним словом, с его скромностью, чрезвычайно привлекательной, но не внушавшей миру почтения и всем служившей, так сказать, дурным примером. Ибо наше мнение о нас самих, несомненно, отзывается на представлении, которое другие составляют о нас; оно накладывает на него отпечаток и при известных обстоятельствах даже искажает его. Чехов был долго убежден в незначительности своего дарования, в своей художнической неполноценности; медленно, нелегко давалась ему вера в себя, столь необходимая для того, чтобы другие верили в нас; до конца жизни в нем не было ничего от литературного вельможи и еще меньше от мудреца или пророка, каким был Толстой, который ласково взирал на него как бы сверху вниз и, по выражению Горького, видел в нем «прекрасного», «тихого», «скромного» человека…

Итак, отец вынужден закрыть лавку и бежать в Москву, между тем как шестнадцатилетний Антон Павлович еще на три года остается в Таганроге, чтобы продолжать учение. Гимназию необходимо окончить, иначе не осуществится его заветнейшее желание – посвятить себя медицине. Он окончил ее, одолел три последние класса гимназии, получая крохотную стипендию и подрабатывая репетиторством в частных домах, получил аттестат зрелости и последовал за родителями в Москву, чтобы поступить в университет.

Счастлив ли он жизнью в большом городе, бежав от провинциальной затхлости? Дышит ли он полной грудью? Русская жизнь того времени никому не давала дышать полной грудью. Это была задавленная, беспросветная, подобострастно-покорная жизнь, жизнь пресмыкающаяся, запуганная и забитая грубой авторитарностью, мелочно регламентированная, оцензурованная, послушная окрику свыше. Вся страна изнемогала под гнетом самодержавно-реакционного режима Александра III и свирепого Победоносцева – режима уныния. В уныние, в буквальном смысле слова, впали многие тонко организованные натуры из окружения Чехова, задыхавшиеся без живительного озона свободы. Уделом Глеба Успенского, честно изображавшего жизнь русского крестьянства, было помрачение рассудка. Гаршин, чьи меланхоличные рассказы Чехов высоко ценил, покончил самоубийством. Попытку покончить с собой сделал в отчаянии и художник Левитан, с которым Антон Павлович состоял в дружеских отношениях. Водка приобретала все большую притягательную силу в среде интеллигентов. Пили от беспросветности. Оба брата Чехова тоже пили и быстро опускались, несмотря на то что младший умолял их взять себя в руки. Может статься, они пили бы, и не будь Победоносцева, но, к сожалению, они могли сослаться, среди прочих, и на милейшего поэта Пальмина, также приятеля их брата: Пальмин тоже пил.

Антон Павлович не запил, не надломился духовно, не сошел с ума. Во-первых, он ревностно изучал медицину, которая обходилась без вмешательства господина Победоносцева; а что касается всеобщего уныния, то Чехов противился ему на тот же веселый лад, как когда-то в Таганроге противился пустоте и убожеству жизни: он балагурил, подражал полицмейстеру, глупому дьякону, чиновнику на балу и им подобным, но уже не мимически, а на бумаге. В квартире своих родителей, которую он делил с ними и где вечно стоял шум и беспорядок (он привез с собою из Таганрога двух пансионеров), Чехов писал для юмористических листков, пробавлявшихся осторожной сатирой, маленькие смешные вещички, коротенькие, бегло набросанные анекдоты, диалоги, забавные безделки, обыгрывающие слухи, заметки, в которых высмеивались мещанские свадьбы, пьяные купцы, сварливые или неверные жены, унтер в отставке, по старой памяти одергивающий всех и вся, писал так, что люди восклицали, как в свое время в Таганроге: «Скажите на милость! И как ловко у него все получается! А ну-ка, еще разок!» И он писал не переставая свои искрящиеся выдумкой рассказы, неистощимый в своей способности наблюдать мелочи быта и забавно пародировать их, хотя ему, молодому студенту, нелегко было совмещать занятия медициной, требовавшие упорного труда, с общественным скоморошеством. Ведь как-никак над всеми этими пустячками надо было работать, оттачивать и отделывать их, а на это всегда уходит много духовных сил, и поставлять их надо было в огромном количестве, чтобы из мизерных гонораров не только покрывать расходы на обучение, но и оказывать сколько-нибудь серьезную помощь семье, ибо отец почти ничего не зарабатывал. В девятнадцать лет Антон стал опорой семьи. Как поставщик юмористических листков он именует себя «Антоша Чехонте»…

Кто знает Дмитрия Васильевича Григоровича? Я его не знаю. Должен признаться, что до того, как я решил вплотную познакомиться с биографией Чехова, мне не приходилось слышать об этом писателе. И тем не менее в свое время он был широко признанным писателем, представителем большой литературы, снискавшим честь и уважение своими романами из жизни крепостных. От него-то, из Петербурга, и пришло письмо молодому доктору Чехову, жившему в Воскресенске, под Москвой, – очень серьезное письмо, ставшее в жизни Чехова, быть может, самым трогательным, самым поразительным, если не эпохальным, событием. Знаменитый, уже престарелый писатель – он дружил еще с Белинским, затем с Тургеневым, Достоевским и умер в 1899 году – писал ему: «У Вас настоящий талант… Талант, выдвигающий Вас далеко из круга литераторов нового поколения… Вы, я уверен, призваны к тому, чтобы написать несколько превосходных, истинно художественных произведений. Вы совершите великий нравственный грех, если не оправдаете таких ожиданий. Для этого вот что нужно: уважение к таланту, который дается так редко».

Это было написано черным по белому, а в конце – имя большого человека. Антон Павлович прочел и был до того взволнован, поражен, потрясен, как, по всей вероятности, никогда больше в жизни. «Я едва не заплакал… и теперь чувствую, что оно <письмо> оставило глубокий след в моей душе… Я как в чаду. Нет у меня сил судить, заслужена мною эта высокая награда или нет… Если у меня есть дар, который следует уважать, то, каюсь перед чистотою Вашего сердца, я доселе не уважал его… Чтоб быть к себе несправедливым, крайне мнительным и подозрительным, для организма достаточно причин… Доселе относился я к своей литературной работе крайне легкомысленно, небрежно, зря… Писал я и всячески старался не потратить на рассказ образов и картин, которые мне дороги и которые я, Бог знает почему, берег и тщательно прятал».

Так писал он старому Григоровичу в своем ответном благодарственном письме, ставшем известным гораздо позднее, а написав письмо, отправился в земскую больницу – на вскрытие или к тифозному больному: последнее вероятнее всего, если вспомнить о поручике Климове, сыпнотифозном больном, герое рассказа «Тиф», в котором Антон Чехов со столь совершенным мастерством раскрыл перед нами его мысли и чувства. После письма Григоровича он больше не называл себя Антошей Чехонте.

Ему был дан короткий срок жизни. Первые признаки туберкулеза появились у него уже в двадцать девять лет, а он был врачом и знал, чем это грозит. Вряд ли он льстил себя надеждой, что его жизненные силы позволят ему достигнуть патриаршего возраста Толстого, и мы невольно задаемся вопросом: не привело ли сознание того, что ему недолго суждено пробыть гостем на земле, к развитию в нем своеобразной скептической, бесконечно обаятельной, тихой скромности, которая определяла весь его духовный и художнический настрой? Подсознательно эта скромность стала отличительным качеством его художнического облика, отметила его существо удивительным обаянием. Двадцать пять лет, не больше, было дано ему для всех творческих исканий, всех свершений, и, право же, он использовал этот срок сполна. Около пятисот рассказов написано им, многие размером с «long short story», и среди них – такие шедевры, как «Палата № 6», где врач, из отвращения к глупому, нищему миру нормальных людей, настолько тесно сходится с занятным сумасшедшим, что этот мир объявляет врача умалишенным и изолирует его…

Но если уж приводить примеры и хвалить, то непременно следует назвать «Скучную историю», рассказ, которым я дорожу у Чехова больше всего; это совершенно необыкновенная, чарующая вещь, во всей литературе не сыскать ничего похожего на нее, – такая она печальная и странная. Эта история, именующая себя «скучной», а на самом деле потрясающая, удивительна своим глубочайшим проникновением в психологию старости, тем, что она вложена в уста старика молодым человеком, которому не было еще и тридцати лет. Ее герой, ученый с мировым именем и генеральским чином, «его превосходительство», в своих излияниях то и дело величает себя: «мое превосходительство», желая сказать этим: «подумаешь, важность какая!» Ибо, хотя он и стоит куда как высоко на иерархической лестнице, он не утратил способности к критике и самокритике, не оскудел духовно настолько, чтобы не видеть всю смехотворность своей славы и того почтения, которое ему оказывают, и не отчаяться в глубинах своей души, обнаружив, что в его жизни, при всех его заслугах, не было духовного центра, «общей идеи», что по существу он прожил бессмысленную жизнь, жизнь пропащего человека…

Жизненная правда, к которой прежде всего обязан стремиться писатель, обесценивает идеи и мнения: она по природе своей иронична, и это часто приводит к тому, что писателя, который превыше всего ценит истину, упрекают в беспринципности, равнодушии к добру и злу, отсутствии идей и идеалов. Чехов протестовал против такого рода упреков: он доверяет читателю, пусть тот сам восполнит отсутствующие в рассказе скрытые, «субъективные», то есть касающиеся авторского отношения к описываемому, элементы, сам догадается о том, какую моральную позицию занимает автор. Откуда же тогда его «боязнь», неприятие своей славы, опасение, что он талантливо обманывает своих читателей, поскольку у него нет ответа на важнейшие вопросы? Откуда эта пугающая способность забираться в душу отчаявшегося старца, сознающего, что в его жизни не было «общей идеи», «без которой вообще ничего нет», и на вопрос растерявшейся девушки: «Что мне делать?» – отвечающего: «По совести: не знаю»?

Если правда жизни по природе своей иронична, то искусство, видимо, по природе своей нигилистично? А ведь оно основано на трудолюбии! Оно, так сказать, труд в чистом, наиболее отвлеченном виде, парадигма труда, труд в себе. Чехов любил работать, как никто другой. Горький сказал о нем, что «не видел человека, который чувствовал бы значение труда как основания культуры так глубоко и всесторонне, как Чехов». И в самом деле, он работал непрерывно и без устали, невзирая на хрупкость своей конституции, невзирая на болезнь, подтачивавшую его силы, – работал изо дня в день, до последнего вздоха. Более того, он проделывал эту героическую работу, не переставая сомневаться в ее смысле, испытывая постоянные угрызения совести оттого, что ей недостает центральной «общей идеи», что на вопрос: «Что делать?» – у него нет ответа и что этот вопрос он бездумно обходит, описывая одну только неприкрашенную жизнь. «Мы пишем жизнь такою, какая она есть, – говорил он, – а дальше – ни тпру ни ну…» Или: «При таких условиях жизнь художника не имеет смысла, и чем он талантливее, тем страннее и непонятнее его роль, так как на поверку выходит, что работает он для забавы хищного нечистоплотного животного, поддерживая существующий порядок».

«Существующий порядок» – это нетерпимый порядок девяностых годов в России, при котором жил Чехов. Но его скорбь, его сомнения относительно смысла работы, ощущение странности и непонятности его роли как художника носят вневременный характер и не могут быть связаны исключительно с тогдашними русскими условиями. «Условия» – я хочу сказать, неблагоприятные условия, знаменующие роковой разрыв между правдой и реальной действительностью, существуют всегда; и в наши дни у Чехова есть братья по мукам душевным, которые не рады своей славе, ибо им приходится «забавлять гибнущий мир, не давая ему ни капли спасительной истины», – так, во всяком случае, принято говорить; они с таким же успехом могут поставить себя на место убеленного сединами героя «Скучной истории», не умевшего дать ответ на вопрос: «Что делать?»; они тоже не могут сказать, в чем смысл их работы; они тоже, несмотря ни на что, работают, работают до последнего вздоха…

Он не был похож ни на буревестника, ни на мужика, ставшего гением, ни на бледного преступника Ницше. С фотографий на нас глядит худощавый мужчина, одетый по моде конца XIX века, в крахмальном воротничке, в пенсне на шнурке, с острой бородкой и правильным, несколько страдальческим, меланхолически приветливым лицом. Черты его выражают умную сосредоточенность, скромность, скепсис и доброту. Это лицо и вся манера держаться свидетельствуют о том, что он не терпит вокруг себя никакой шумихи. В нем нет ни капли претенциозности. И если даже проповедничество Толстого казалось ему «деспотическим», а романы Достоевского «хорошими, но нескромными, претенциозными», то можно себе представить, как претила ему напыщенная бессодержательность. В обличении ее он достигает вершин комизма. Несколько десятилетий назад мне довелось увидеть в Мюнхене одну из его пьес, которые все звучат приглушенно и проникнуты ощущением того отмирающего, изжившего себя, существующего фиктивно, что было характерно для жизни помещичьего класса; я видел пьесу, в которой все драматические эффекты восполняются глубочайшим, тончайшим лиризмом – настроением конца и прощания, – пьесу «Дядя Ваня». В ней выведена дряхлая знаменитость, карикатура на героя «Скучной истории», профессор в отставке, тайный советник, пишущий об искусстве, в котором он ничего не смыслит, и тиранящий семью старческим брюзжанием, своею мнимой значимостью и своей подагрой, – нуль, убежденный в своем величии. Прощаясь с ним, одна хорошая женщина целует его и говорит: «Александр, снимитесь опять и пришлите мне вашу фотографию. Вы знаете, как вы мне дороги». Всякий раз, когда впоследствии я вспоминал это «Александр, снимитесь опять», мне неудержимо хотелось смеяться, и Чехов виноват в том, что иногда я думал кое о ком: «Этому тоже следовало бы сняться!»

Впрочем, и сам Чехов снимался порою, когда это было так уж необходимо, и на фотографиях он – сама скромность. Они не свидетельствуют о том, что он прожил бурную жизнь, как будто и для страсти он был слишком скромен. В его жизни не было всепоглощающей любви к женщине, и его биографы склонны думать, что он, так хорошо умевший рассказывать о любви, сам никогда не испытал эротического экстаза. На даче в Мелихове в него безрассудно влюбилась Лидия Мизинова – красивая, темпераментная девушка, часто бывавшая там, и он вступил с ней в переписку. Но говорят, что его lettres d’amour[18] выдержаны в ироническом тоне и полны опасения перед более глубоким чувством, что, возможно, объясняется его болезнью. Мизинова не скрывает, что была дважды отвергнута им, после чего удовольствовалась Потапенко (который, между прочим, был женат), тоже часто гостившим в Мелихове. Но если к Чехову никак невозможно было подступиться, сам-то он знал, что можно сделать из всего этого, и вплел этот эпизод в пьесу «Чайка», пользующуюся у нас наибольшей популярностью.

Однако, за три года до своей смерти, он все же женился, чему немало способствовали его тесные отношения с Московским Художественным театром и дружба со Станиславским; избранницей его была одаренная актриса Ольга Книппер. Нам известны его письма к ней, но и в них он весьма сдержан в проявлении своих чувств, приглушая их шуткой и иронией.

Последние годы, проведенные Чеховым в Крыму, в Ялте, где он вынужден жить из-за болезни и где его в полном составе навестил Художественный театр, чтобы сыграть перед ним его пьесы, возможно, были самыми счастливыми в его жизни благодаря женитьбе, дружбе с Горьким и общению с Толстым, который временно, после тяжелой болезни, проживал под Ялтой. Он был по-детски обрадован, когда его избрали почетным членом Петербургской Академии наук по разряду изящной словесности, однако два года спустя, когда правительство запретило избрать Горького в академики ввиду его радикальных взглядов, он – вместе с Короленко – в виде протеста отказался от этого почетного звания. Его последним рассказом была «Невеста» (1903), его последней пьесой «Вишневый сад» – творения человека, который спокойно ждет развязки и, не устраивая истерик ни по поводу своей болезни, ни по поводу близкого конца, у края могилы утверждает надежду. Все его творчество – отказ от эпической монументальности, и тем не менее оно охватывает необъятную Россию во всей ее первозданности и безотрадной противоестественности дореволюционных порядков. «Наглость и безделье сильных, невежество и звероподобное состояние слабых, кругом страшная бедность, притеснение, вырождение, пьянство, ханжество, лживость…» Но чем ближе конец, тем трогательнее просветляется эта мрачная картина его верой в будущее, тем блистательнее предстает любящему взору художника гордое, свободное, деятельное содружество людей грядущего, «новый, высокий и разумный строй жизни, в преддверии которого мы, возможно, уже стоим и который мы порой чувствуем».

«Прощай, милый Саша!» – шепчет Надя-невеста покойнику, который некогда уговорил ее порвать со своей старой, «грешной» жизнью. «И впереди ей рисовалась жизнь новая, широкая, просторная, и эта жизнь, еще неясная, полная тайн, увлекала и манила ее». Это написал умирающий, это последнее, что он написал, и не о тайне ли смерти, ее влекущей, манящей силе идет здесь речь? Или же мечта художника в самом деле способна преобразовать жизнь?

Должен сказать, что эти строки я писал с глубокой симпатией. Творчество Чехова очень полюбилось мне. Его ироническое отношение к славе, его сомнение в ценности и смысле своего труда, неверие в свое величие уже сами по себе полны тихого, скромного величия. «Недовольство собой, – говорил он, – основа всякого подлинного таланта». Здесь скромность все же оборачивается самоутверждением. Это означает – будь доволен своим недовольством; тем самым ты докажешь, что ты выше самодовольных и, быть может, даже велик. Но по существу это не меняет искренности его сомнений и недовольства, остается работа, неутомимая работа, которой верен до конца, – даже сознавая, что у тебя все равно нет ответа на последние вопросы, даже угрызаясь совестью, что ты, может быть, обманываешь читателя, остается пресловутое «несмотря ни на что». Так уж повелось: забавляя рассказами погибающий мир, мы не можем дать ему и капли спасительной истины. На вопрос бедной Кати: «Что мне делать?» – можешь дать лишь один ответ: «По совести: не знаю». И, несмотря на все это, продолжаешь работать, выдумываешь истории, придаешь им правдоподобие и забавляешь нищий мир в смутной надежде, в чаянии, что правда в веселом обличье способна воздействовать на души ободряюще и подготовить мир к лучшей, более красивой, более разумно устроенной жизни.

Основная литература об А. П. Чехове

Бунин И. А. О Чехове. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. М.: Худож. лит., 1988.

Чехов М. П. Вокруг Чехова: Встречи и впечатления. М.: Московский рабочий, 1964.

А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М.: Худож. лит., 1954, 1986.

Переписка А. П. Чехова: В 2 т. М.: Худож. лит., 1984.

Бялый Г. А. Чехов и русский реализм. Л.: Сов. писатель, 1981.

Громов М. П. Книга о Чехове. М.: Современник, 1989.

Катаев В. Б. Проза Чехова: Проблемы интерпретации. М.: Изд-во МГУ, 1979.

Палиевский П. В. Русские классики. М.: Худож. лит., 1987.

Паперный З. С. Вопреки всем правилам…: Пьесы и водевили Чехова. М.: Искусство, 1982.

Розанов В. В. А. П. Чехов. Наш «Антоша Чехонте»// Соч. М.: Сов. Россия, 1990.

Скафтымов А. П. Нравственные искания русских писателей: Статьи и исследования о русских классиках. М.: Худож. лит., 1972.

Турков А. М. А. П. Чехов и его время. М.: Худож. лит., 1980.

Фото с вкладки

Семейная фотография Чеховых. Таганрог. 1874. Сидят слева направо: Миша, Маша, Павел Егорович, Евгения Яковлевна, Людмила Павловна (жена М. Е. Чехова), Георгий (сын Л. П. и М. Е. Чеховых). Стоят слева направо: Иван, Антон, Николай, Александр, Митрофан Егорович Чехов. Фото С. С. Исаковича

А. П. Чехов. Портрет 1879 г., «тотчас по получении аттестата зрелости». Фотография С. С. Исаковича

Таганрог. Общий вид. Конец XIX в.

Таганрог. Успенский собор. XIX в.

Дом, в котором родился А. П. Чехов. Рисунок Виктора Клыкова, ученика таганрогского 7-го мужского училища им. А. П. Чехова. 1914

Таганрог. Дом на Елизаветинской улице, в котором жил А. П. Чехов в 1874–1879 гг.

Дом, в котором была лавка Чеховых. Фотография

Павел Егорович Чехов, отец писателя. Фотография Н. Л. Пушкарева. 1882

Евгения Яковлевна Чехова, мать писателя. Фотография Н. Л. Пушкарева

Александр Павлович Чехов, старший брат писателя. Фотография Флориана Ляхмайера. 1880-е гг.

Иван Павлович Чехов, брат писателя. Фотография Егора Овчаренко. 1880-е гг.

Мария Павловна Чехова, сестра писателя. Фотография Н. Л. Пушкарева. 1882

Михаил Павлович Чехов, брат писателя. Фотография Русяева. 1895

Таганрог. Мужская гимназия. Фотография 1910-х гг.

Таганрог. Городской театр. Фототипия начала 1900-х гг. издания К. В. Василевского

Московский университет. Фототипия А. И. Мея. 1904

«На Невском – от трех до пяти». Рисунок Н. П. Чехова из журнала «Зритель» № 19 за 1881 г.

«Редакционный день «Будильника». Рисунок из журнала «Будильник» за 1885 г. Второй слева А. П. Чехов

Мастерская художников журнала «Будильник». Рисунок из журнала «Будильник» за 1885 г. Сидит в центре Н. П. Чехов

Юмористические журналы начала 1880-х гг., в которых публиковался А. П. Чехов

А. П. Чехов и Н. П. Чехов Фотография Р. Ю. Тиля. 1882

Звенигородская больница, в которой работал А. П. Чехов в 1884 г. Фотография В. С. Молчанова. 1953

Афиша спектакля «Иванов» в театре Ф. А. Корша 19 ноября 1887 г.

П. М. Свободин, В. Н. Давыдов, А. П. Чехов и А. С. Суворин Фотография К. Шапиро 1889

Москва. Дом на Садовой Кудринской улице, в котором жил А. П. Чехов в 1886–1890 гг. Акварель А. В. Средина. 1924

Гостиная в доме на Садовой Кудринской. Рисунок М. П. Чехова в письме к Г. М. Чехову от 5 апреля 1889 г.

Семейная фотография Чеховых у дома Корнеева в Москве. Апрель 1890 г. Стоят слева направо: А. И. Иваненко, И. П. Чехов, П. Е. Чехов, Алеша Корнеев. Сидят слева направо: Маша Корнеева, Л. С. Мизинова, М. П. Чехова, Е. Я. Чехова, М. П. Чехов, А. П. Чехов

А. П. Чехов на пикнике у японского консула. Кусун-Катан (Южный Сахалин). Фотография А. А. Фон-Фрикена. Октябрь 1890 г.

Мелихово. Флигель, построенный А. П. Чеховым в 1894 г., где была написана «Чайка». Фотография

Семейная фотография Чеховых на крыльце дома в Мелихове. 1892. Сидят слева направо: девочка (дочь Лёсовой), И. П. Чехов, М. П. Чехов, Е. Я. Чехова, П. Е. Чехов. Стоят слева направо: М. П. Чехова, А. П. Чехов, А. И. Смагин

В мелиховском саду. Стоят слева направо: А. А. Долженко, А. П. Чехов, М. П. Чехов. Сидят слева направо: В. А. Гиляровский, И. П. Чехов. Фотография И. И. Левитана. 5 апреля 1892 г.

А. П. Чехов с собакой Хиной. Мелихово. Фотография. Май 1897 г.

А. П. Чехов с редакцией издательства «Русская мысль». Фотография Д. Асикритова. Москва. 1893. Сидят слева направо: И. И. Иванюков, М. Н. Ремезов, A. П. Чехов, B. М. Лавров. Стоят слева направо: В. А. Гольцев, И. Н. Потапенко, М. А. Саблин

Т. Л. Щепкина-Куперник, Л. Б. Яворская, А. П. Чехов Фотография. 1893

Афиша спектакля «Чайка» в МХТе 17 декабря 1898 г.

Москва. Художественный театр. Фототипия. 1912

А. П. Чехов читает «Чайку» артистам МХТа. Сидят слева направо: Е. М. Раевская, А. Л. Вишневский, А. Р. Артем, К. С. Станиславский, A. П. Чехов, М. П. Лилина, И. А. Тихомиров, М. Л. Роксанова, B. Э. Мейерхольд. Стоят во втором ряду слева направо: В. И. Немирович-Данченко, В. В. Лужский, О. Л. Книппер, А. И. Андреев, М. Н. Николаева. Фотография П. Павлова. Москва. Весна 1899 г.

«Чайка». Аркадьева и Тригорин в исполнении О. Л. Книппер и К. С. Станиславского

Ялта. Дом А. П. Чехова. Фотография начала 1900-х гг.

Ялта. Кабинет А. П. Чехова

Афиша спектакля «Дядя Ваня» В МХТе 16 апреля 1900 г.

«Дядя Ваня». МХТ

Первая труппа актеров МХТ. Фотография с автографами актеров

«Вишневый сад». МХТ. Варя – М. Г. Савицкая, Аня – М. П. Лилина, Гаев – К. С. Станиславский

«Три сестры». МХТ. Ольга – М. Г. Савицкая. Фототипия К. А. Фишера. Начало 1900-х гг.

«Три сестры». МХТ. Ирина – В. В. Барановская. Фототипия К. А. Фишера. Начало 1900-х гг.

«Три сестры». МХТ. Маша – О. Л. Книппер. Фототипия К. А. Фишера. Начало 1900-х гг.

«Вишневый сад». МХТ. Раневская – О. Л. Книппер Фотография. 1904

Участники издательства «Знание». Сидят слева направо: Леонид Андреев, Ф. Шаляпин, И. Бунин, Н. Телешов, Е. Чириков. Стоят: Скиталец (С. Г. Петров) и Максим Горький. Эта фотография с автографами ее участников была подарена А. П. Чехову Фотография К. А. Фишера. Москва 1902

А. П. Чехов и А. М. Горький на даче Л. Средина Фотография Л. Средина. Ялта 5 мая. 1900 г.

А. П. Чехов и Л. Н Толстой Фотография С. А Толстой. Гаспра 12 сентября 1901 г.

А. П. Чехов Фотография С. Линдена Ялта. 18 апреля 1904 г.

Баденвейлер. Отель «Зоммер», где жил и умер А. П. Чехов Фототипия начала 1900-х гг.

О. Л. Книппер-Чехова у памятника А. П. Чехову в Баденвейлере Фотография. 1908

Константин Дмитриевич Бальмонт. Фотография Д. Асикритова. Середина 1890-х гг.

Николай Георгиевич Гарин-Михайловский. Фотография А. Васильева. 1890-е гг.

Иван Алексеевич Бунин Фотография

Владимир Алексеевич Гиляровский. Фотография Р. Тиле. 1880-е гг.

Мария Николаевна Ермолова Фотография. 1891

Вера Федоровна Комиссаржевская. Фотография императорских театров 1890-е гг.

Дмитрий Васильевич Григорович. Фотография Конец 1870-х гг.

Ольга Леонардовна Книппер Фотография П. Павлова. 1899

Николай Александрович Лейкин. Фотография К. Шапиро. 1879

Владимир Галактионович Короленко. Фотография М. Дмитриева. 1889

Исаак Ильич Левитан Фотография К. Фишера 1893–1894 гг.

Александр Иванович Куприн Фотография М. Иоффе. 1901

Николай Семенович Лесков Фотография Мезера. 1875

Лидия Стахиевна Мизинова Фотография К. Фишера Начало 1890-х гг.

Адольф Федорович Маркс Фотография Д. Здобнова 1895–1897 гг.

Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. Фотография К. Шапиро. 1896

Константин Сергеевич Станиславский. Фотография П. Павлова. 1902

Владимир Иванович Немирович-Данченко. Фотография Д. Здобнова. Начало 1900-х гг.

Алексей Николаевич Плещеев Фотография. 1880-е гг.

Алексей Сергеевич Суворин Фотография К. Шапиро 1880-е гг.

Лидия Борисовна Яворская Фотография Г. Трунова 1890-е гг.

Татьяна Львовна Щепкина-Куперник. Фотография Е. Мрозовской. 1901–1902 гг.

Глеб Иванович Успенский Фотография К. Шапиро 1883–1886 гг.

Николай Дмитриевич Телешов Фотография Г. Трунова. 1902

Примечания

1

Бунин И. А. Собр. соч.: В 6 т. М., 1988. Т. 6. С. 182.

2

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1985. Т. 28, кн. 2. С. 329.

3

Стрельба непрерывная. (Примеч. Чехова.)

4

В корректуре. – Ред.

5

Прекрасная (ит.).

6

Громко (ит.).

7

Очень тихо (ит.).

8

Э. Золя выступил с памфлетом «Я обвиняю» в защиту Дрейфуса.

9

Блок А. Записные книжки. М., 1965. С. 292.

10

Табес – хроническое заболевание нервной системы. – Ред.

11

Чуковский К. О Чехове. М., 1967. С. 3–5.

12

Генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович. – Ред.

13

Чуковский К. О Чехове. М., 1967. С. 7.

14

Чехов А. П. Сборник историко-литературных статей. М., 1907. С. 191.

15

Бунин И. А. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. М., 1988. С. 177.

16

Д. А. Толстой (1823–1889) был министром народного просвещения и одновременно обер-прокурором Синода.

17

Чехов получил в 1887 году половинную Пушкинскую премию (500 р.).

18

Любовные письма (фр.).

Content

М. П. Громов
Тропа к Чехову
Документально-художественная книга о жизни и творчестве А. П. Чехова

Предисловие

Краткая летопись жизни и творчества А.П. Чехова

Таганрог

Москва

Путешествие в детство

Путешествие на Сахалин

Первая поездка за границу

Мелихово

В Ялте

Последний отъезд из России

Спутники А.П.Чехова

Авилова (урожд. Страхова) Лидия Алексеевна (1864–1943)

Альбов Михаил Нилович (1851–1911)

Альтшуллер Исаак Наумович (1870–1943)

Амфитеатров Александр Валентинович (1862–1938)

Бальмонт Константин Дмитриевич (1867–1942)

Бандаков Василий Анастасьевич, отец Василий (1807–1890)

Баранцевич Казимир Станиславович (1851–1927)

Батюшков Федор Дмитриевич (1857–1920)

Бекетова Елизавета Григорьевна (1834–1902)

Билибин Виктор Викторович (1859–1908)

Бонье Софья Павловна (?—1921)

Браз Иосиф Эммануилович (1872–1936)

Бунин Иван Алексеевич (1870–1953)

Былим-Колосовский Евгений Дмитриевич

Васильева Ольга Родионовна (1882—?)

Вересаев (настоящая фамилия Смидович) Викентий Викентьевич (1867–1945)

Веселовский Александр Николаевич (1838–1906)

Веселовский Алексей Николаевич (1843–1918)

Вишневский (настоящая фамилия Вишневецкий) Александр Леонидович (1861–1943)

Гарин (настоящая фамилия Михайловский) Николай Георгиевич (1852–1906)

Гаршин Всеволод Михайлович (1855–1888)

Гаршина (урожд. Золотилова) Надежда Михайловна

Гиляровский Владимир Алексеевич (1853–1935)

Гиппиус Зинаида Николаевна (1869–1945)

Глама-Мещерская (урожд. А. О. Барышева) Александра Яковлевна (1859–1942)

Голике Роман Романович (1849—?)

Гольцев Виктор Александрович (1850–1906)

Горбунов-Посадов (настоящая фамилия Горбунов) Иван Иванович (1864–1940)

Горький (настоящая фамилия Пешков) Алексей Максимович (1868–1936)

Григорович Дмитрий Васильевич (1822–1899)

Давыдов (настоящее имя Горелов Иван Николаевич) Владимир Николаевич (1849–1925)

Дягилев Сергей Павлович (1872–1929)

Ежов Николай Михайлович (1862–1942)

Ермолова Мария Николаевна (1853–1928)

Зайцев Борис Константинович (1881–1972)

Заньковецкая (настоящая фамилия Адасовская) Мария Константиновна (1860–1934)

Захарьин Григорий Антонович (1829–1897)

Иорданов Павел Федорович (1858–1920)

Каратыгина (урожд. Глухарева) Клеопатра Александровна (1848–1934)

Киселева (урожд. Бегичева) Мария Владимировна (1847–1921)

Книппер-Чехова Ольга Леонардовна (1868–1959)

Ковалевский Максим Максимович (1851–1916)

Комиссаржевская Вера Федоровна (1864–1910)

Кондаков Никодим Павлович (1844–1925)

Кони Анатолий Федорович (1844–1927)

Коробов Николай Иванович (1860–1919)

Коровин Константин Алексеевич (1861–1939)

Короленко Владимир Галактионович (1853–1921)

Корш Федор Адамович (1852–1923)

Кувшинникова (урожд. Сафонова) Софья Петровна (1847–1907)

Куприн Александр Иванович (1870–1938)

Куркин Петр Иванович (1858–1934)

Лавров Вукол Михайлович (1852–1912)

Лазарев (псевдоним А. Грузинский) Александр Семенович (1861–1927)

Левитан Исаак Ильич (1860–1900)

Легра Жюль (1866–1939)

Лейкин Николай Александрович (1841–1906)

Ленский (настоящая фамилия Вервициотти) Александр Павлович (1847–1908)

Леонтьев (литературный псевдоним Щеглов) Иван Леонтьевич (1856–1911)

Лесков Николай Семенович (1831–1895)

Лилина (урожд. Перевощикова, в замужестве Алексеева) Мария Петровна (1866–1943)

Линтварева Александра Васильевна (1833–1909)

Линтварева Елена Михайловна (1859–1922)

Линтварева Зинаида Михайловна (1857–1891)

Линтварева Наталья Михайловна (1863–1943)

Мамин-Сибиряк (настоящая фамилия Мамин) Дмитрий Наркисович (1852–1912)

Маркс Адольф Федорович (1835–1904)

Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874–1940)

Меньшиков Михаил Осипович (1859–1918)

Мережковский Дмитрий Сергеевич (1865–1941)

Мерперт Жак

Мизинова (в замужестве Шенберг) Лидия Стахиевна (1870–1937)

Михайловский Николай Константинович (1842–1904)

Морозов Савва Тимофеевич (1862–1905)

Морозов Яков Герасимович (1802–1847)

Морозова (урожд. Кохмакова) Александра Ивановна (1804–1868)

Морозова (урожд. Зимина) Зинаида Григорьевна (?—1942)

Надсон Семен Яковлевич (1862–1887)

Немирович-Данченко Владимир Иванович (1858–1943)

Оболонский Николай Николаевич (1857– после 1911)

Орлов Иван Иванович (1851–1917)

Островский Петр Николаевич (1839–1906)

Павловский Иван Яковлевич (1852–1924)

Петров Степан Алексеевич, архимандрит Сергий (1864—?)

Плещеев Алексей Николаевич (1825–1893)

Полонский Яков Петрович (1819–1898)

Поссе Владимир Александрович (1864–1940)

Потапенко Игнатий Николаевич (1856–1929)

Рахманинов Сергей Васильевич (1873–1943)

Раш Морис Дени (1868–1951)

Репин Илья Ефимович (1844–1930)

Розанов Василий Васильевич (1856–1919)

Россолимо Григорий Иванович (1860–1928)

Салтыков (литературный псевдоним Н. Щедрин) Михаил Евграфович (1826–1889)

Свободин (настоящая фамилия Козиенко) Павел Матвеевич (1850–1892)

Сергеенко Петр Алексеевич (1854–1930)

Серов Валентин Александрович (1865–1911)

Соловцов (настоящая фамилия Федоров) Николай Николаевич (1857–1902)

Станиславский (настоящая фамилия Алексеев) Константин Сергеевич (1863–1938)

Суворин Алексей Сергеевич (1834–1912)

Суворина (урожд. Орфанова) Анна Ивановна (1858–1936)

Сулержицкий Леопольд (Лев) Антонович (1872–1916)

Сумбатов (сценический псевдоним Южин) Александр Иванович (1857–1927)

Сытин Иван Дмитриевич (1851–1934)

Телешов Николай Дмитриевич (1867–1957)

Тихонов (литературный псевдоним Серебров) Александр Николаевич (1880–1957)

Тихонов (литературный псевдоним Мордвин) Владимир Алексеевич (1857–1914)

Толстая Татьяна Львовна (1864–1950)

Толстой Лев Николаевич (1828–1910)

Успенский Глеб Иванович (1843–1902)

Хотяинцева Александра Александровна (1865–1942)

Худеков Сергей Николаевич (1837–1928)

Чайковский Петр Ильич (1840–1893)

Чертков Владимир Григорьевич (1854–1936)

Чехов Александр Павлович (1855–1913)

Чехов Егор Михайлович (1798–1879)

Чехов Иван Павлович (1861–1922)

Чехов Михаил Александрович (1891–1955)

Чехов Михаил Павлович (1865–1936)

Чехов Николай Павлович (1858–1889)

Чехов Павел Егорович (1825–1898)

Чехова (урожд. Морозова) Евгения Яковлевна (1835–1919)

Чехова Мария Павловна (1863–1957)

Шаврова (в замужестве Юст) Елена Михайловна (1874–1937)

Шаляпин Федор Иванович (1873–1938)

Шехтель Франц (Федор) Осипович (1859–1926)

Шолом-Алейхем (настоящая фамилия Рабинович Шолом Нохумович) (1859–1916)

Щепкина-Куперник Татьяна Львовна (1874–1952)

Эртель Александр Иванович (1855–1908)

Эфрос Евдокия Исааковна (1861–1943)

Яворская Лидия Борисовна (сценический псевдоним; урожд. Гюббенет; в замужестве княгиня Барятинская) (1871–1921)

Яковлев (литературный псевдоним Язон) Анатолий Сергеевич (?—1907)

Персонажи чеховских произведений

Воспоминания современников

И. А. Бунин

Ал. П. Чехов

Вл. И. Немирович-Данченко

Г. И. Россолимо

К. А. Коровин

В. Г. Короленко

А. С. Лазарев-Грузинский

И. А. Бунин

И. Е. Репин

Вл. И. Немирович-Данченко

В. А. Гиляровский

Вл. И. Немирович-Данченко

В. Г. Короленко

А. С. Лазарев-Грузинский

И. А. Бунин

Н. Д. Телешов

И. Н. Потапенко

Т. Л. Щепкина-Куперник

Вл. И. Немирович-Данченко

И. Н. Потапенко

И. Л. Леонтьев-Щеглов

И. Н. Потапенко

К. С. Станиславский

Т. Л. Щепкина-Куперник

И. А. Бунин

Т. Л. Щепкина-Куперник

Т. Л. Толстая

Л. Н. Толстой

Л. Н. Толстой

М. Горький

Л. А. Сулержицкий

К. С. Станиславский

О. Л. Книппер-Чехова

К. С. Станиславский

М. Горький

С. Я. Елпатьевский

К. С. Станиславский

О. Л. Книппер-Чехова

И. А. Бунин

В. Г. Короленко

М. Горький

И. А. Бунин

А. И. Куприн

И. Н. Альтшуллер

В. В. Вересаев

К. С. Станиславский

О. Л. Книппер-Чехова

Л. Н. Толстой

А. А. Блок

Зарубежные писатели об А.П. Чехове

Кэтрин Мэнсфилд

Дю Бос

Анри Бернар Дюкло

Анри Даниэль-Ропс

Софи Лаффит

Франсуа Мориак

Веркор

Арнолд Беннетт

Бернард Шоу

Джон Голсуорси

Джон Миддлтон Марри

Уильям Джерхарди

Вирджиния Вулф

Джон Бойнтон Пристли

Сомерсет Моэм

Шон О’Кейси

Томас Манн Слово о Чехове

Основная литература об А. П. Чехове

Фото с вкладки

Примечания