Журнал «ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ»

Сборник фантастики

2005

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 1 2005

Андрей Николаев

Сергей Чекмаев

СтандАрт

Не открывая глаз, Борис пошарил рукой по постели. Пусто. Совсем хорошо. Значит, оставив спящего хозяина, гости ушли и никого не забыли. А ведь могли, кстати. Или, что еще хуже, очередная энтузиастка, возомнившая себя музой, могла остаться по собственной инициативе, чтобы «бескорыстным служением Художнику внести свой скромный вклад в умирающее искусство». Как-то одна такая затаилась среди неоконченных скульптур, заснула, а Бориса чуть инфаркт не хватил, когда в предрассветном сумраке одна из фигур зашевелилась.

«Отчего так получается, — подумал он с тоской. — Вроде уже настроился работать, но стоит заявиться очередной компании абсолютно тебе неинтересных, ненужных и совершенно пустячных людей, как ты с радостью все бросаешь и присоединяешься к общему веселью».

В студии стоял космический холод — на ночь Борис открыл окна, чтобы избавиться от дыма, запаха объедков и перегара. Дым за ночь выветрился, но отвратительный застарелый табачный запах остался. И тут уж могло помочь только одно — освежить его первой за день сигаретой.

Зазвонил телефон. Говорить ни с кем не хотелось, но это мог оказаться заказчик, и Борис взял трубку.

— Да?

— Привет. Это Ирина.

— А, привет.

— Мы направили к тебе очередную претендентку.

— О, черт…

— Что-то не так?

— Я же просил предупреждать заранее, — вздохнул Борис.

— Ну, извини, так получилось. А что, не вовремя? У тебя там кто-то есть?

— Слава Богу, никого. Легенда стандартная?

— Да. Погоди, сейчас взгляну. А, вот: претендентка на «Мисс Россия», блондинка, зовут Елена, знакома с тобой около месяца. Предполагается, что у тебя заказ на скульптуру в стиле «ню» и ты упросил ее позировать. Матрица ментальности стандартная, тип два с небольшими вариантами. Возможный коэффициент интеллектуальности — девяносто. Два-три дня тебе хватит?

— Господи, как я устал, ты бы знала!

— Не разменивайся по мелочам, — усмехнулась Ирина, — или ты все музу ищешь?

— Уже не ищу. Выродились музы. Общая дегенерация и деградация, стандартизация красоты и полный упадок нравственности…

— Боже, как тебя скрутило. Ну-ну, не отчаивайся. Кстати, часикам к трем жди еще одну. Выставим на «Мисс Европа». Зовут Инга, коэффициент…

— Знаешь что, дорогая…

— Знаю, знаю. Вечером жду отчет. Пока.

Борис посидел на кровати, собираясь с силами. Надо бы хоть немного прибраться. Он принес мусорное ведро, покидал в него бутылки и, стараясь ничего не рассыпать, завернул в газеты остатки еды. Так, теперь создать рабочую обстановку. Он заварил кофе в термосе, задрапировал подиум, установил свет и огляделся, проверяя, все ли на месте. Глина или пластилин? Пусть будет глина.

Когда Борису предложили эту работу, он, помнится, возгордился необычайно. Еще бы! — признание как ценителя и знатока, как хранителя классических традиций и эталона прекрасного. «Доллз инкорпорейтед», якобы модельное агентство, пачками клонирует красоток, вживляет память, выставляет на очередную «мисс», а потом собирает призы и рекламные контракты. Схема чрезвычайно проста — как это раньше никто не додумался! А он только оценивает внешние данные. Экзаменатор, консультант, тестировщик…

В дверь настойчиво позвонили. Ну, знаток и хранитель, пора за работу.

— Доброе утро, любимый, — у девушки было миленькое личико с пухлыми губками и широко распахнутыми васильковыми глазами, — извини, я немного задержалась.

Чмокнув Бориса в щеку, Елена прошла в студию. Он вытер помаду и поплелся следом.

— Вау! Новый музыкальный центр! Очень красиво.

Борис вспомнил, что давно не давал «Доллз» описание своей студии. Хотя Ирина недавно приходила сюда, могла бы и освежить программу ложной памяти.

— Угу, я его вместо будильника использую.

— Фи, как это обыденно, — Елена сморщила носик, — я люблю праздник, ты же знаешь. Заведи что-нибудь красивое, — она прошла за ширму и зашуршала там одеждой.

Борис послушно поймал музыкальную программу. Под заупокойную мелодию кто-то сообщал слушателям о своей несчастной судьбе.

— А почему так холодно? — спросила Лена из-за ширмы.

— В холоде ты лучше сохраняешься, — хмуро пробормотал Борис.

— Что? Не слышу! Ты хочешь, чтобы я заболела?

— Ни в коем случае. Я тебе калорифер поставлю.

Он включил обогреватель и стал разминать глину, смачивая ее водой. Лена показалась из-за ширмы, закутанная в махровую простыню. Взойдя на подиум, огляделась, вздохнула мученически.

— Что мне делать?

— Сейчас подумаем.

— А ты не мог заранее решить, что будешь лепить?

Рассказать, что помешала очередная компания? Нет, лучше не надо. Не дай Бог, упреки, не приведи Господь, слезы. Или того хуже — скандал.

— Мне нужно поймать движение, — заявил Борис, — я не могу представить все в голове. Так, — он потер ладони, — ты не могла бы повернуться, поднять руки? Нет, простыню, пожалуйста, сними.

— Это обязательно?

Ты с ними построже, напутствовала его Ирина.

— Опять? — спросил Борис. — Мы же договорились. Я не в состоянии лепить обнаженную натуру с одетой женщины.

— Ты хоть понимаешь, что мне не по себе?

— В постели ты не такая стеснительная.

— Это совсем другое, — она, похоже, не удивилась. Значит, Ирина ввела в память интим. — Ты ведь меня рассматривать будешь!

— О, черт, — Борис с маху шмякнул кусок глины о фанеру, — я же скульптор! Это все равно, что врач. Ты ведь не стесняешься на приеме у врача?

— Ну, хорошо, хорошо. Я сделаю, как ты хочешь. Но мне это непросто, так и знай! Скажи, ты меня любишь?

— Да.

— И я тебя тоже.

Она скорбно вздохнула и опустила руки. Простыня скользнула по бедрам и сложилась у ног пушистым сугробом. Приподняв голову и чуть отведя назад плечи, Лена устремила глаза вдаль. Кроткая покорность судьбе и готовность вытерпеть ради любви любые испытания отразились на ее лице. На щеки взошел румянец, чуть задрожали полные губы.

— Ты этого хотел? — спросила она звонким голосом.

Борис почувствовал себя Торквемадой на допросе обвиненной в колдовстве девственницы.

— Почти, — буркнул он, — расслабься, пожалуйста. И не надо такой жертвенности.

— Какой ты нудный, Стойков.

— Представь, что ты просто стоишь… в очереди, что ли. Или ждешь автобус.

Обходя подиум по кругу, он разглядывал ее тело, оценивая с точки зрения формы. Пожалуй, все безукоризненно.

«Даже слишком, — подумал Борис, — Тонкая талия, высокая девичья грудь с темными шишечками сосков, в меру широкие бедра, упругие ягодицы. Девичество, переходящее в женственность. Я бы предпочел какой-нибудь маленький изъян, присущую только ей индивидуальность. Говорил ведь Ирине, что стандарт стандартом, но нельзя наделять всех идеальной фигурой. Так нет же, штампуют своих «мисс», как лепешки для пиццы».

Лена, поворачивая голову, следила за его реакцией.

— Что ты там рассматриваешь? Целлюлит? — забеспокоилась она, пытаясь заглянуть себе через плечо. — Не может быть!

— Все в порядке. Подними руки.

Позабыв о маске смущенной девушки, она с видимым удовольствием подняла руки и, заложив их за голову, немного прогнулась, справедливо полагая, что грудь от этого только выиграет.

— Так хорошо?

— Угу.

Чего-то явно не хватало. Ущербность какая-то в ней ощущалась. И фигура божественная, и личико симпатичное… не омраченное интеллектом… Кукла — она кукла и есть. Настроение испортилось. Дам отрицательный отзыв, а она займет призовое место, и что? — спросил себя Борис. И сам же ответил: опять лишат меня премии, вот что. Ну, и черт с ними. Художник не продается, во всяком случае, не за те гроши, которые платит «Доллз».

Он вернулся к куску фанеры, снова намочил руки и принялся сосредоточенно, боясь упустить возникшее состояние, разминать глину. Сегодня мы не будем ваять очередную «Радость бытия». Сегодня мы постараемся передать миру нашу «Печаль». Нет, «Усталость»! Да, точно. Но это будет моя усталость. Не пресыщенность, не отвращение, а просто «Усталость». Моя вселенская, непреходящая, всеобъемлющая…

— Мне долго так стоять?

— Присядь, пожалуйста. Можешь представить, что ты устала?

— После любви?

— Нет. Просто устала. От работы, от жизни. Подумай о чем-нибудь грустном. Опусти плечи и наклони голову.

— Но тогда не будет видно лицо.

— Мне сейчас главное — передать форму.

— Ну, хорошо.

Лена присела на подиум и, пригорюнившись, опустила голову. Некоторое время Борис сосредоточенно работал, поглядывая на нее. Постепенно под пальцами возникала фигурка женщины со склоненной головой. Волосы полускрыли лицо, светлой волной легли на плечи и грудь. Она как бы прислушивалась к себе, перебирая, словно бусинки на нитке, прошедшие годы. Раздумывала о том, что в жизни не удалось, многое ли еще предстоит… Борис убрал стекой лишний материал и замер на мгновение. Конечно, в идеале надо, чтобы модель не изображала усталость, а действительно чувствовала изнеможение, но это — когда перейдем к деталям. Надо будет заставить ее позировать вечером, а лучше ночью! Под утро, когда больше не хочется ласк, когда любовь становится пресна, как черствый хлеб, когда ни одной мысли в голове и хочется только спать, спать…

Неожиданно Лена всхлипнула.

— Что, что такое? — забеспокоился Борис.

— Ты же сам предложил подумать о чем-нибудь грустном, — она всхлипнула снова, на этот раз громче.

— Ну, не до такой же степени, чтобы расплакаться.

— Все, все, я больше не буду, — она вытерла ладонью глаза и шмыгнула носом, — а ты правда меня любишь?

— Конечно, — преувеличенно бодро ответил Борис.

— Но мы до сих пор не купили кольца.

— Какие кольца?

— Ну, если мы помолвлены, то совершенно необходимо купить кольца.

«Господи Боже, — ужаснулся Борис, — это еще что? По легенде я просто попросил ее позировать. А собственно, чему я удивляюсь? Практически все непрофессиональные натурщицы считают, что позирование в обнаженном виде — лишь прелюдия к близким отношениям. А близкие отношения полагают чуть ли не началом совместной жизни. Да, наверное, мы были близки. Ты это помнишь, дорогая, я — нет. У тебя память имплантированная, у меня — природная, своя, настоящая. Но если каждую близость считать помолвкой… Впрочем, — вспомнил он, — помолвка еще ни к чему не обязывает».

Борис прикинул финансовые возможности. Недавно две работы ушли в частную коллекцию. Слава Богу, мода на домашнюю скульптуру возвращается. А «Доллз», конечно, деньги вернет.

— Ах, кольца… безусловно, кольца надо купить.

— Ты — чудо, — Лена вскочила и, подбежав, прильнула к нему, — как я тебя люблю! Заканчивай быстрее и пойдем. Я знаю отличный магазин.

Подняв руки, чтобы не испачкать ее, Борис закрыл глаза и вздохнул:

«Никогда не мог отказать красивой женщине, а бабы это чувствуют и вьют из меня веревки… Ладно, когда натуральные, а то ведь клон, «барби», Чебурашка. Не могу я сказать: «Дорогая, мы просто добрые знакомые. Ты — модель, я — художник, давай ограничимся этим».

Он почувствовал, как ее горячее тело все сильней прижимается к нему, опустил взгляд на приникшую к груди светлую голову и попытался высвободиться. Не удалось. Держали его крепко.

Кольца под стеклом, играя всеми гранями камней, бросали радужные блики на лицо склонившейся к ним Елены. Актинии, подумал Борис, настоящие актинии. Притаились в полутьме моря и ждут жертву, завлекая ее переливами красок. Продавщица, интимным шепотом представляя товар, выкладывала коробочки, в которых на черном бархате уютно покоились бесполезные побрякушки.

— Важно, чтобы украшение сочеталось с цветом глаз, подчеркивая их безупречностью формы, но не затеняя природным блеском оправленного в металл камня. Вам, несомненно, нужно носить только золото! Лучше, конечно, платину с золотыми инкрустациями. Современный дизайн предполагает использовать в таких украшениях исключительно бриллианты.

— Вот это колечко, — как бы в задумчивости, Лена надела на палец массивное кольцо с камнем размером в половину кирпича, — как тебе, любимый?

Борис сразу понял, что вернуть кольцо теперь можно только вместе с пальцем.

— Хм… — он прокашлялся, — мне кажется, по знаку Зодиака…

— Бриллиант и платина, — холодно прервала его продавщица, — не говоря уже о золоте, подходят всем знакам Зодиака. С этим кольцом изумительно сочетаются вот эти серьги, кулон и браслет, — обратилась она к Лене. — Для свадебного гарнитура…

— У нас только помолвка, — твердо заявил Борис.

Расплачиваясь в кассе, он позлорадствовал, что эта консультация обойдется «Доллз» в круглую сумму.

— Надеемся еще не раз увидеть вас в нашем магазине, — сладко пропела продавщица, провожая Елену до дверей.

«Только без меня», — подумал Борис.

На улице, отставив руку с кольцом в сторону, Лена полюбовалась игрой камня.

— Как я люблю дорогие подарки. Скажи, мы ведь будем сюда заходить, милый?

— Каждый день.

— Ах, как я тебя люблю. Однако мне пора. Я тебе позвоню, — она чмокнула его в щеку.

Борис смотрел, как она уходит. Вся такая воздушная, легкая, как перышко, беззаботная, как стрекоза в начале лета. Один из образцов современной женщины. Впрочем, только ли современной? Беспечность, беззаботность, неумение или нежелание заглянуть в завтра, предвидеть хоть какие-то последствия… Всегда так было. Что сейчас, что десять, двадцать, наверное, и сто лет назад. Жванецкий писал, что женщины бывают двух типов: прелесть, какие глупенькие, и ужас, какие дуры. А в дополнение рядом должен быть кретин, который превозносит женщину только за то, что у нее от природы смазливая мордашка, ноги от подмышек и чрезмерно развитые молочные железы.

Борис посмотрел на часы и огляделся в поисках такси. Скоро его ждет встреча еще с одной ипостасью современницы.

— Какого черта я должна тебя ждать? — эффектная брюнетка, покусывая темно-красные губы, уставилась на него прищуренными глазами.

— М-м… видишь ли, дорогая, — Борис повернулся к водителю такси, чтобы расплатиться, — я…

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

Водитель сочувственно покачал головой.

— Какая горячая встреча. Держись, парень.

— Что там бормочет этот болван? — Инга шагнула поближе к машине.

— Ничего, ничего, дорогая, он просто отсчитывал сдачу, — Борис поспешил захлопнуть дверцу. — Извини, заказчик задержал.

— Мне плевать, кто тебя задержал, я спрашиваю: почему я должна тебя ждать? — вздернув подбородок, она надменно посмотрела на него. Классически правильное породистое лицо, глаза сверкают сдерживаемым бешенством.

«Ну, я попал», — подумал Борис. Он попытался взять Ингу под руку, но она вырвалась и повернулась к нему аристократичным профилем.

— Дорогая, не будем привлекать внимание. Давай продолжим работу. Я, конечно, виноват, ну, прости…

Продолжая рассыпаться в извинениях, Борис увлек девушку в подъезд.

— Ты хоть понимаешь, что я в любой момент в состоянии найти более достойного мужчину? Мне просто жаль тебя, ты же пропадешь со своим убогим талантишком, кстати, весьма сомнительным. Если бы ты знал, сколько у меня предложений от весьма солидных людей.

— Да, конечно, — согласился Борис, — я все это понимаю. Спасибо тебе.

— Я хоть сейчас могу…

Можешь, конечно, можешь. И как только ты его найдешь, мужика, способного оплатить твои, судя по всему, немаленькие запросы — только я тебя и видел. Он предоставит тебе свой кошелек, а ты — свое безупречное холеное тело.

— …черт с тобой, но чтобы это было в последний раз.

— Обещаю, дорогая, больше этого не повторится. Позволь, я тебе покажу, — Борис провел ее в студию. — Вот это черновой, так сказать, вариант. Предполагаемое название скульптуры «Печаль», а может, «Усталость».

Он снял мокрую тряпку с фигурки и отступил чуть в сторону. Скептически скривив губы, Инга повертела лист фанеры, потом искоса взглянула на него.

— С кого ты это лепил?

— М-м… собственно, это обобщенный образ. Плод раздумий…

— Какой-то усохший плод, — брезгливо сказала Инга. — Должна тебя разочаровать — печаль я изобразить не смогу.

— Ну, не печаль, так усталость. От жизни, от работы. Представь: после рабочего дня ты пришла домой, добиралась общественным транспортом, дети визжат, а голова так и раскалывается…

— Этого я представить не могу, — категорически заявила Инга, — я что, похожа на кого-то, кто стоит в очередях и ездит в общественном транспорте? А детей сейчас вообще никто не рожает, если, конечно, голова есть. Фигуру портить! Вполне приличного ребенка можно взять в приюте.

Отвернувшись, она прошлась по студии, покачивая бедрами, и взглянула на Бориса через плечо, проверяя впечатление.

— Милый мой, тебе нужна какая-нибудь секретарша или продавщица. Усталость я, пожалуй, смогу изобразить. Но для этого тебе придется постараться. Разбирай постель, я пойду в душ.

— Э-э…

— Ты что-то хочешь сказать?

— Нет, — ответил Борис, проклиная свою мягкотелость.

Забросив руки за голову, он лежал, бездумно глядя в потолок. Инга вышла из ванной в шелковой ночнушке. Решительно прошагав к постели, она деловито сняла рубашку и, откинув одеяло, улеглась рядом.

— Люби меня быстрее десять тысяч раз, — заявила она.

— Но… на это уйдет порядочно времени, — неуверенно пробормотал Борис, скользя взглядом по ее безупречному телу.

— Ты куда-то спешишь?

— Да, в общем, никуда.

— Так в чем дело? Имей в виду, Стойков: таких, как я, больше нет!

— Похоже, что так.

— И чтобы теперь никаких девок! Может, у тебя и сейчас кто-то есть? — она нависла над ним, пытливо вглядываясь в глаза.

— Никого, — твердо ответил Борис.

— То-то, — сказала Инга, сильной рукой привлекая его к себе, — тебе больше никто не нужен, понял?

— Угу, — задушено ответил он, уткнувшись носом в ложбинку между полных грудей.

Через два часа, машинально поглаживая глиняную фигурку трясущими от усталости пальцами, Борис мечтал, когда же Инга уйдет. Расположившись на подиуме с комфортом, она прихлебывала кофе, лениво затягивалась сигаретой и откровенно скучала. Иногда она зевала, не утруждая себя извинениями.

— Все, мой дорогой, хватит, — наконец сказала она, — продолжим завтра. Покажи-ка мне, что ты там наваял.

Борис поднес ей глиняную фигурку.

— У меня что, такая грудь? А соски? Вот, сравни, — она выгнулась, — давай, не стесняйся.

— Э-э… понимаешь, художник…

— Про неоднозначный взгляд творца будешь заливать публике и критикам. Исправишь, понял? А сейчас проводи меня.

Пока она одевалась, Борис прошел на кухню, позвонил в «Доллз» и договорился о встрече с Ириной. Только он успел отключиться, как на кухню заглянула Инга.

— С кем ты говорил?

— С заказчиком. Торопит, представляешь?

Пока Борис метался в поисках такси, Инга присела за столик летнего кафе и заказала мороженное с ликером. Как назло, возле Бориса тормозили «жигули» или «москвичи». Справедливо полагая, что Инга поедет только в иномарке, он терпеливо поднимал руку, едва завидев приличную иностранную тачку. Трое молодых людей за соседним столиком, не стесняясь в выражениях, обсуждали последний матч сборной.

— Долго мне еще сидеть в этом хлеву? — брезгливо оглянувшись на них, громко спросила Инга.

— Сейчас, дорогая, одну минуту.

— Не нравится — не сиди, — посоветовал один из парней.

— Тебя не спросили, дебил слюнявый, — подкрашивая губы, сказала Инга, — Стойков, ты что, не слышишь, как меня оскорбляют?

«Только скандала не хватало», — подумал Борис. Парни были явно на взводе, и настроение у них быстро менялось в худшую сторону.

— Слышь, мужик, утихомирь свою подругу. Че она на людей кидается?

— Все нормально, ребята, все нормально, — Борис попытался остановить вскочившую на ноги Ингу.

— Я на людей кидаюсь? — она схватила со стола вазочку и выплеснула недоеденное мороженое в лицо ближайшему парню.

Тот отпрянул назад, опрокидывая стул, и бросился на нее. Борис оттолкнул Ингу в сторону, обернулся и еще успел увидеть летящий в лицо кулак…

По лицу текло что-то мокрое, прохладное. Стойков открыл глаза и увидел над собой лицо Инги. Он лежал на асфальте, а она поливала его минеральной водой. Рядом официант поднимал опрокинутые стулья. Парней и след простыл.

— Ну, очухался? — Инга отставила бутылку в сторону. — Что ты за мужик — с одного удара вырубился!

Борис попытался сесть, ощупал лицо. Бровь была рассечена, по виску текла кровь. На затылке проросла здоровенная шишка.

— На, утрись, — Инга протянула ему бумажную салфетку. — Я уже опаздываю, — сказала она, деловито посмотрев на часы, — завтра позвоню.

Только сейчас Борис увидел возле тротуара вишневый «Ауди». Инга села в машину и, прежде чем захлопнуть дверцу, укоризненно посмотрела на него.

— Мне даже машину пришлось самой ловить! Кстати, расплатиться не забудь, — она кивнула в сторону официанта.

— Ликер, мороженое, вазочку разбили, стул поломали… — забубнил тот.

Борис посмотрел вслед отъехавшей иномарке и полез в карман за деньгами.

Рабочий день в «Доллз» уже закончился, но Ирина предупредила охрану, что ждет посетителя, и Бориса проводили в кабинет. Они знали друг друга со школы, но отношения были чисто дружеские. Возможно, если бы они виделись чаще, все было бы по-другому. Борис никогда не смотрел на нее как на женщину, а Ирине, видимо, претил его образ жизни. Она сделала неплохую карьеру в «Доллз инкорпорейтед», и местом консультанта Борис был обязан только ей.

Увидев разбитую бровь, Ирина всплеснула руками.

— Что случилось?

Голос у нее был мягкий, лицо усталое, и Борису вдруг показалось, что они давно женаты и просто обсуждают семейные проблемы. «Как ей удалось сохранить такую фигурку?» — подумал он.

— А-а, — Стойков плюхнулся в кресло, — несчастный случай на производстве. Кофе угостишь?

— Конечно, — Ирина прошла к маленькому столику в углу, сразу потянуло знакомым ароматом. — Сейчас будет. Личный рецепт. Секретарша такие помои варит, — она махнула рукой. — Ну, так что скажешь?

Борис потрогал бровь и поморщился — ранка покрылась спекшейся корочкой.

— Давай промоем, — предложила Ирина.

— Обойдусь. Значит, так: с точки зрения анатомии, у твоих «барби» все прекрасно. Просто не к чему придраться, даже обидно. Стандарт. Ну, об интеллекте я судить не берусь, хотя, если честно, одна дура набитая, а другая просто стерва, каких мало. Надеюсь, ты их научишь, как отвечать на конкурсе, чтобы понравиться жюри.

— Жюри обычно нравится нечто другое, — вздохнула Ирина. — Ты меня понимаешь?

— Понимаю, понимаю, — пробурчал он. — В этом смысле тоже все в порядке. По крайней мере, с одной. А, да что там, — разозлился он вдруг, — если надо будет — лягут под любого.

Борис вскочил и пробежался по кабинету.

— С кого вы сняли личностную ментограмму, это же кошмар! Они видят цель и прут напролом, как бульдозер! Где многомерность восприятия мира, где чувственность и тайна? Где, я вас спрашиваю? Меркантильность и похоть…

Тихий смех заставил его остановиться и замолчать. Ирина закрыла лицо руками и, не пытаясь сдерживаться, смеялась от души.

— Извини, — она вытерла слезинку, — извини, пожалуйста.

— Не понимаю, что я сказал смешного, — сердито заявил Борис.

— Ну, как же, как же… ой, я не могу. Бедный Стойков… Раньше, бывало, подаришь цветы, стихи почитаешь, и женщина твоя, а теперь…

Она отсмеялась, поправила каштановые волосы и стала серьезной.

— Да, дорогой мой, современные женщины узнали себе цену.

— Надо сказать, она несколько завышена, — пробормотал Борис. — А ты? Тоже знаешь свою стоимость?

Ирина погрустнела, подперла кулачком щеку и посмотрела на него.

— Нет, к сожалению. Я — пережиток, мне достаточно цветов. Только не дарит никто.

Инга позвонила на следующий день около двух и заявила, что позировать она сегодня не в настроении, поэтому Стойков может пригласить ее на обед. Не уловив связи, Борис тем не менее согласился. Инга предложила модный ресторан, предупредила, что ждать не будет, и повесила трубку.

«Ладно, сегодня отмучаемся, а завтра — все», — решил Борис. — Завтра вас, девушки, поведут другие. Не знаю, кто это будет, да и не мои это проблемы. Я свою работу сделал. Ну, почти сделал. Последний штрих — красиво расстаться! Тоже, между прочим, искусство».

Повязывая галстук, он подмигнул себе в зеркало. Опухоль на брови опала, и тонкий шрам был почти не виден.

К ресторану он подъехал загодя. Швейцар, весь в лампасах и позументах, приглашающе приоткрыл дверь, но Борис сказал, что ждет даму, и стал прогуливаться вдоль огромных зеркальных окон. Посетители ресторана угадывались за стеклами дымчатыми силуэтами.

— Борис! Как я рада тебя встретить. Я звонила, звонила, а тебя нет и нет… ах, как я люблю красивые рестораны!

«Пропал, — подумал Борис. Откуда тебя только принесло, радость моя?»

— Елена! — Он раскинул руки. — Я ждал-ждал твоего звонка — и вот, решил пообедать.

— Пойдем вместе. Я тоже проголодалась. А здесь есть устрицы? Я обожаю устрицы и шампанское!

— У нас есть все, — провозгласил швейцар, широко распахивая двери и одобрительно кивая. Мол, такую женщину стоило дожидаться.

Нервно улыбаясь, Борис подхватил Елену под локоток, спеша исчезнуть с улицы.

— Стойков, — лязгнувший металлом голос заставил его втянуть голову в плечи, — мне показалось, что мы обедаем вдвоем! Кто это?

— Это? Дорогая, видишь ли…

— Расплатись с водителем, — скомандовала Инга, выбираясь из «Мерседеса». — Так кто это?

— Милый, мы будем есть устриц, или нет? — воззвала от дверей Елена.

Инга смерила ее презрительным взглядом.

— Я не знаю, где ты собираешься есть устриц, милочка, а мы с Борисом идем обедать.

— Видишь ли, Елена, кх-м… — у Стойкова внезапно запершило в горле, — мы должны расстаться.

— Как — расстаться? Совсем? Как ты можешь? — на глазах Елены немедленно возникли слезы. — Я отдала тебе все: свое тело, свою душу…

— Про отдачу тела поподробней, пожалуйста, — заинтересовалась Инга.

— …ты только берешь, ничего не отдавая! Ты подлец и мерзавец! Я дрожала на холоде у тебя в студии…

— Не одна ты, милочка, вертела перед ним голой задницей, — продолжала комментировать Инга.

— А теперь ты уходишь с этой циничной стервой, — Лена простерла руки к небесам. — Господи, за что посылаешь мне муки такие?

Даже закатывая истерику, она не забывала думать, как выглядит со стороны. «Перед зеркалом упражнялась, что ли», — подумал Борис, наблюдая, как она расчетливо потряхивает головкой, заставляя волосы в продуманном порядке рассыпаться на порозовевших щеках.

— Ты что, жениться на ней обещал? — небрежно поинтересовалась Инга.

— Да ничего я не обещал…

— …обманом завлек меня в свою постель! О-о, теперь я понимаю: через нее прошли сотни женщин, которых ты бросил, надругавшись над самым святым!

— Сотни женщин, — пробормотала Инга, — однако, аппетиты у тебя.

— Да не слушай ты ее!

— Он и тебя бросит, кошелка крашеная, — на секунду выйдя из образа, сказала Лена и, внезапно упав на колени, поползла по асфальту, простирая руки. — Я не могу без тебя, любимый. Я покончу с собой!

Вокруг стал собираться народ. Расписной швейцар подошел поближе, готовясь пресечь скандал. Жалостливая бабка ткнула Бориса клюкой между лопаток:

— Что натворил, засранец! А? Чего молчишь? А если у ней ребенок будет?

Борис затравленно огляделся. Публики все прибывало. Женщины в толпе смотрели явно осуждающе. Мужчины кривились в усмешке.

— Да какой ребенок, что вы, в самом деле, с ума посходили! — отбиваясь от подбиравшейся к нему Лены, оправдывался Борис.

— А если будет ребенок, — Лена стала хватать его за руки, — наш малыш? Ты выбросишь нас с младенцем на улицу?

— Так ты что, и ее трахал, и меня одновременно? — приподняв бровь, спросила Инга.

— Дамы, дамы, поспокойней, — швейцар поднял руку, — что вы…

— Отвали, попугай облезлый, — отрезала Инга.

— Видишь ли, в чем дело… — забормотал Борис, — не одновременно… как бы тебе объяснить…

— А не надо объяснять, — сказала Инга и, развернувшись, врезала ему сумкой по голове.

Удар металлического замочка пришелся по незажившей брови. Из глаз посыпались искры, Борис потерял равновесие и сел на асфальт.

— Пойдем-ка отсюда, хранитель традиций, — кто-то поднял его и повел через толпу, придерживая под руку.

В голове шумело, голоса доносились, словно сквозь набитую в уши вату.

— …извращенец, — с завистью сказал мужской голос.

— …нет, алиментщика поймали! Обоих обрюхатил, — уверенно возразили ему.

— …молодец, парень, не растерялся!

Встряхнувшись, Борис посмотрел на провожатого.

— Ух, как она тебя, — Ирина приподняла ему голову за подбородок, — потерпи немного.

— Откуда ты появилась, избавительница?

Он оглянулся. Возле ресторана, вцепившись друг дружке в волосы, схватились будущие «мисс Россия» и «мисс Европа». Швейцар, уже без фуражки и с оторванным позументом, призывал охрану.

Вздыхая, Ирина погрузила Бориса в машину, достала из аптечки перекись водорода и, смочив ватку, передала ему. Стойков протер бровь, зашипел от боли и попытался открыть глаз.

— Эх ты, Казанова, — с досадой сказала Ирина, — Дон-Жуан недоделанный. — Она взглянула в зеркало заднего вида и открыла дверцу, — зачем тебе сразу две?

— Случайно встретились.

— Ну, и как тебе современные эмансипированные женщины? Ладно, посиди здесь, мне позвонить надо.

Выйдя из машины, она достала телефон.

— Это я. Все, подбирайте обеих, пока милиция не приехала.

Борис, привалившись головой к стеклу, бездумно смотрел вперед. Ирина уселась за руль, завела двигатель.

— Куда тебя отвезти?

— Не знаю, — промямлил он. — В студию?.. А если они туда придут?

— Ладно, поехали. Отлежишься у меня, а там видно будет.

Добрались быстро. Консьержка покосилась на гостя с заплывшим глазом, но промолчала. В квартире Ирина подтолкнула его к ванной.

— Иди, умойся.

Борис посмотрел в зеркало. Из-под набрякшего века виднелся глаз в красных прожилках, но кровь идти перестала. Он умылся холодной водой и прошел в комнату. Плюхнувшись на диван, обхватил голову руками.

— Почему я такой идиот, а? Почему у меня все не как у людей? Тридцатник миновал — и ни жены, ни семьи…

— На, выпей, — Ирина подала ему бокал с коньяком и присела рядом.

— Я понимаю, что вы выбрали усредненный тип ментальности, но неужели нынче все бабы такие? Существа, ведомые гормональным хаосом, остановившиеся в процессе эволюции на уровне каменного века! Кого-то ищешь, надеешься, а в итоге убеждаешься, что все одинаковые. С ничтожными вариациями. Все одно и то же: деньги, ревность, истерики… Сплошные инстинкты, единственный, который отсутствует, — материнский. Никаких мыслей, кроме как урвать еще, еще! Или сидишь под каблуком, или успевай только бабки отстегивать. Или интеллект ниже плинтуса, или давят своим превосходством… Ну, скажи, Ир, все такие?

Она взъерошила ему волосы, он поднял лицо и прижался к ее ладони подбитым глазом. Ладонь была прохладная, и боль сразу отступила.

— Что тебе сказать… Мне кажется, не все, — усмехнулась она.

— Думаешь? — усомнился Борис.

— Уверена, что не все. Кстати, ты, видно, забыл: и мне — тридцать, и тоже ни мужа, ни семьи. А для женщины тридцать лет это не то, что для мужчины.

— Ах, оставь… ты вообще не женщина…

— Спасибо, — он почувствовал, как Ирина сжала коготками его ухо.

— Нет, я не в том смысле, — смешался Борис, — ты добрая, мягкая, понимающая. Ты и друг, и женщина. Где такие водятся, а?

— Совсем близко, — Ирина притянула его голову, и он ощутил ее мягкие теплые губы.

Они любили друг друга нежно, осторожно, словно боясь обидеть или спугнуть зарождающееся чувство. После близости с Ингой, которая командовала в постели, как сержант на плацу, Борис ощущал себя словно в волнах теплого ласкового моря. И когда мягкая волна накрыла его с головой, он погрузился в нее спокойно и доверчиво.

Наверное, он задремал, потому что почувствовал, как на горле смыкаются холодные скользкие руки. Он знал эти руки, он сам их создал, и вот теперь они душили его. Вытолкнув из пересохшей глотки сдавленный крик, он вырвался из пелены дурмана…

Он лежал один на смятых простынях, в окно светило заходящее солнце. Борис вспомнил, где он, что произошло, и умиротворенно откинулся на подушки. Открылась дверь, и в комнату вошла женщина. Его женщина. Та, которую он так долго искал.

«Она все время была рядом, где были мои глаза, черт возьми», — подумал он.

Женщина была в пушистом купальном халате, она вытирала мокрые волосы и улыбалась. Борис прикрыл глаза и стал наблюдать за ней. Женщина присела перед зеркалом, включила фен. Стойков залюбовался ее плавными движениями, ее грацией и впервые за долгие годы почувствовал себя счастливым.

Ирина быстро наложила косметику, ловко орудуя изящными кисточками и карандашами. Затем она прошла к шкафчику, выбрала одежду и, сняв халат, бросила его на спинку стула. Солнце, отразившись в зеркале, позолотило ее фигуру, выделив на загорелом теле белые полоски.

— Я буду тебя ваять, — не выдержал Борис, — я буду ваять тебя одну всю свою жизнь!

— Ой, — Ирина оглянулась и, прикрывшись руками, спряталась за дверцу шкафчика, — нехорошо подглядывать, — сказала она, поспешно надевая ажурное белье.

— Хорошо, — не согласился Борис, — очень хорошо! Я создам цикл скульптурных портретов. Я назову его просто — «Женщина»!

— Вот так просто: «Женщина»? — улыбнулась она.

— Да!

— Или «Очередная женщина»?

— «Женщина» с тремя восклицательными знаками! Или: «Моя Женщина», или «Единственная Женщина». Но женщина — с большой буквы! И я каждый день буду дарить тебе цветы и читать стихи! А куда ты собираешься? — вдруг забеспокоился он.

— Дорогой мой, мне надо и в конторе показаться. Не все гении от природы, кому-то надо и работать.

Борис помолчал. Потом встал и начал одеваться.

— Я с тобой.

— Зачем? — повернулась к нему Ирина.

— Я не могу с тобой расстаться.

— А ты не хочешь устроиться к нам на постоянную работу?

— Если возьмете. Только не консультантом, — он запрыгал на одной ноге, натягивая брюки. — Может, в этом что-то есть: нормальный рабочий день, фиксированная зарплата.

— A-а, надоела богемная жизнь.

— Ух, как надоела, — подтвердил Борис.

При появлении Ирины из-за столика секретарши поднялась симпатичная девушка.

— Вам звонили из отдела проводки изделий. Просили передать, что все в порядке, дальше изделия поведут по легенде «бизнесмен» и «банкир».

— Хорошо. Сделай кофе. — Ирина открыла дверь, пропуская гостя, — Заходи.

— Какой у тебя удобный диван, — Борис уселся, раскинув руки, — я только сейчас заметил. Иди ко мне.

— Ты с ума сошел. Секретарша может войти.

— Симпатичная девочка, — небрежно заметил Борис, — тоже «барби»?

— Нет, натуральная.

— Интересное лицо. Необычное и такое свежее.

Ирина промолчала, устраиваясь за столом.

— Как тебе место начальника дизайнерской группы? — спросила она.

— Пойдет. Может, удастся вложить в ваши «изделия» чуточку человечности.

— Если только с точки зрения анатомии. Матрицу ментальности утвердили на совете директоров, и менять ее никто не будет.

В дверь постучали, вошла секретарша с подносом, расставила на столе чашки и, опустив глаза, вышла из кабинета. Стойков, прищурившись, проводил ее взглядом.

— М-м… кофе неплохой, зря ты на нее жаловалась.

— Она для тебя постаралась, — улыбнулась Ирина. — Не хочешь познакомиться с работой?

— Можно.

— Очень хорошо. Сейчас я вызову кого-нибудь из дизайнеров, они тебе все объяснят.

Генеральный директор «Доллз» привстал при ее появлении.

— Прошу вас, присаживайтесь. Итак, все в порядке?

— Да, с понедельника он приступает к работе, — ответила Ирина, удобно располагаясь в кресле, — надеюсь, вы понимаете, мне нелегко было его уговорить. Творческая личность, полная непредсказуемость поступков. Кажется, мне полагается повышение оклада?

— Видите ли, — директор помялся, — я, конечно, помню нашу договоренность, но финансовые трудности…

— Которые меня не интересуют.

— Ну-у, если только за счет младшего персонала, — нерешительно протянул директор.

— Мне плевать, за чей счет, — сказала Ирина, поднимаясь и направляясь к двери. — И еще: мне нужна новая секретарша. Либо пожилая, либо тусклая серая мышка.

— Позвольте, а эту куда?

Она остановилась у двери, медленно обернулась и, сузив глаза, посмотрела на директора.

— Уволить на хер!

— А формулировка? — опешил генеральный директор.

— Кофе варить не умеет, — захлопнув дверь, Ирина постояла, кривя губы. — Господи, с кем приходится работать! Одни дебилы кругом.

По дороге домой Ирина слушала, как Борис строит планы дальнейшей жизни, поддакивая и кивая в нужных местах.

«Много ли мужикам надо, — думала она. — Погладить, приласкать иногда. Заглянуть в глаза и сказать: Боже, какой ты умный. Все! Лепи из них, ваяй, что пожелаешь! И зачем тебе знать, дорогой, что матрицу ментальности, внедренную в «Ингу» и «Елену», сняли с меня. Сняли, разделили поровну между каждой куклой, и пустили их в мир. Живите, девочки вы стандартные!»

Стойков глядел на ее нежное прекрасное лицо и счастливо улыбался.

Художник Виктор ДУНЬКО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 2 2005

Лариса Подистова

ДВЕСТИ СЛОВ ДЛЯ УЛЫБКИ

Орбитальных лифтов на Брилианге по-прежнему не было. поэтому Мовану пришлось пережить тошнотворную посадку станционного челнока. Молодой учитель вышел за ворота посадочной зоны, слегка пошатываясь и стараясь проглотить обратно вставшие дыбом внутренности. Впечатление не из приятных. Впрочем, ничего другого от покинутой родины он и не ждал.

Мован огляделся и вздохнул. Порт находился далеко за пределами столицы. Служебные помещения представляли собой низкие малопривлекательные здания, которые строители когда-то обшили ярким защитным пластиком. С тех пор никому и в голову не пришло хоть раз обновить покрытие…

Пространство на километры вокруг казалось выжженным: до самого горизонта — мертвая земля, почти лишенная растительности; из элементов ландшафта — только бугры да колдобины. Словом, за годы отсутствия Мована на Брилианге мало что изменилось.

Даже аэробакли остались такими же. Правда, гроздь качающихся в воздухе разноцветных машин выглядела довольно живописно среди унылого пейзажа. На немногих из них можно было прочесть рекламу товаров, которые уже давно никто не покупал в большом федеральном сообществе, отделенном от Брилианги всего несколькими днями космического пути. Под скоплением аэробак-лей бродили их водители и лениво поглядывали вокруг в ожидании клиентов.

К небольшому ободранному причалу подвалила посудина покрупнее, и Мован со всех ног бросился к ней. Он и сам горько удивился тому, как быстро проснулись в нем прежние привычки. Правила, по которым он жил последние двенадцать лет, отличались от здешних, как небо от земли.

Он заговорил было на лингвате, но выражение лица водителя его остановило. Раздражение Мована возросло в десятки раз. Ну что мешало этим туземцам выучить всеобщий язык за прошедшие двенадцать лет? На собственной родине чувствуешь себя последним идиотом — и это вместо умиления и сентиментальных детских воспоминаний!

— Брисабанаги? — мрачно буркнул он, чувствуя, как лицо само складывается в нужную гримасу. Водитель тут же оживился.

— Всего восемь ды, — сообщил он. — По делам ездил? Я было принял тебя за одного из них… — он кивнул на кучку людей, только что вышедших из посадочного шлюза. Те недоуменно оглядывались в попытке понять, куда же их занесло. Это были работники всевозможных служб, процветающих во внешнем мире, которых их начальство отправило улаживать какие-то дела с жителями этой Богом забытой планетки. Зная характер своих бывших соотечественников, Мован испытывал к приезжим острое сочувствие. Ему самому потребовалась целая минута, чтобы вспомнить, что нигде раньше он с водителем не сталкивался, а просто таковы брилиангские обычаи: любой встречный может обратиться к тебе на улице и поинтересоваться, кто ты, куда и зачем идешь. И будет только доволен, если ты отплатишь ему той же монетой.

Заметив столичный аэробакль, приезжие неторопливо двинулись к нему. Ими руководила привычка к самоуважению и прочие, мало понятные для здешнего люда, предрассудки.

— Не торопятся! — возмутился водитель, с силой нажимая на педаль звукового сигнала. Резкий вой потряс окрестности. Кое-кто из бредущих по полю людей подпрыгнул от неожиданности. — А мне еще надо забросить посылку в одно местечко. И заправиться, и пообедать, и… Куруи, сынок, проверь-ка, там все загрузились?

Шустрый худенький подросток, елозивший в кресле рядом с водителем, тут же выскользнул из кабины и исследовал салон до неприличия пристальным взглядом.

— Уже ехать! — сообщил он пассажирам на лингвате и, озорно покосившись на Мована, добавил:

— Хорошо, быстро ехать, ага! — он дернул себя за ухо, что придало его словам чуть ли не зловещий оттенок. Мован мгновенно включил магнитные ремни и, кроме того, на всякий случай вцепился в ручки своего кресла. Остальные, не разбиравшиеся в брилиангской мимике и не привычные к местным порядкам, отнеслись к сообщению паренька легкомысленно. И наверняка пожалели об этом.

Аэробакль рванулся с места так, словно все его четыре двигателя разом взбесились. Сквозь яростный свист работающей на пределе автоматики Мован расслышал жизнерадостный голос водителя:

— Ну, сейчас помчимся! А то как же я успею завезти посылку?!

* * *

Чиновник местного министерства образования был радушен сообразно этикету. Большинство чиновников жили на Брилианге временно, прибывая сюда из федеральных ведомств и страстно мечтая поскорее в них же вернуться. В этот сектор Галактики отправляли тех, кому, по мнению высокого руководства, следовало научиться лучше ценить блага, которыми они пользовались в большом мире.

Господин Анамна, возможно, являлся редким исключением. Трудно было представить, чтобы человек с таким цепким взглядом и решительными манерами не пригодился в более приличном месте. Его кабинет был убран в скупом федеральном стиле, не допускавшем разночтений по части ранга и субординации. Лишь крошечная вазочка с каким-то хрупким цветущим растеньицем трогательно напоминала о том, что у хозяина этого помещения имелись свои вкусы и такой орган как сердце. В воздухе витал благородный аромат дорогого сенсокондиционера.

Усадив посетителя и разобравшись с рекомендательными письмами, чиновник Анамна гостеприимно улыбнулся.

— Рад вас видеть, уважаемый Мован! Как вы находите свою родину после стольких лет отсутствия?

Молодой человек с сожалением покачал головой.

— Здесь мало что изменилось. Разве что еще больше обветшало и облезло.

Анамна сочувственно покачал головой.

— Именно. Я здесь уже восемь лет — с самого начала проекта по включению Брилианги в федеральное сообщество. До этого у меня был опыт подобной миссии на Кватанузе. Там процесс шел гигантскими шагами! Затри года нам удалось добиться больше, чем здесь — за все время. Мы долго не могли понять, что именно тормозит наши усилия, и лишь недавно пришли к выводу, что это…

— Язык?

— Вот-вот. Кое-чего мы, конечно, достигли: первый этап внедрения федеральной культуры почти завершен. Помимо школ, где преподавание ведется на лингвате, уже открыты магазины, спортивные залы, закусочные и развлекательные комплексы. Но интерес ко всему этому у местного населения неустойчив. Поначалу брилиангцы, конечно, клюнули на новизну, но уже через пару месяцев кривая потребления федеральных благ резко поползла вниз. Такое ощущение, что у здешних людей вообще нет нужды в таких вещах! И вот наши специалисты решили, что правильнее всего будет подключить к этому делу лингвистов.

Анамна вздохнул, Мован почувствовал стыд за Брилиангу и был благодарен, когда чиновник сказал:

— Надо отдать должное брилиангскому языку: он уникален. Эта многооттеночная мимика, эта метасмысловая жестикуляция, эти тончайшие переливы интонации, богатство словообразовательных средств, синтаксические нюансы… Нигде в Галактике, а может, и во всей Вселенной нет ничего подобного. Но именно это и мешает вашим соотечественникам достичь того уровня жизни, который уже давно стал нормой для всех федеральных планет. Излишняя сложность восприятия окружающего мира не дает брилиангцам приспособиться к дарам цивилизации и научиться получать от них удовольствие… А поскольку язык является прямым отражением такого восприятия, то этим отражением нам и следует заняться вплотную. Результаты, конечно, появятся не завтра, но уже через годик-другой мы увидим серьезные изменения к лучшему…

Он чуть наклонился вперед, доверительно глядя Мовану в глаза.

— Надеюсь, вы сознаете, дорогой Мован, как много зависит от вас лично? На Брилианге сейчас действует около четырехсот школ, где обучение ведется на лингвате. Все богатства галактической цивилизации, от которых ваши соплеменники пока отделены языковым барьером, откроются им, как только они начнут говорить, а затем и мыслить на нашем универсальном наречии. Ваша помощь как высококлассного педагога-лингвиста, который к тому же знаком с обеими культурами, для нас просто неоценима!

Мован был и польщен, и угнетен одновременно. За годы, проведенные в большом мире, он напрочь забыл, в каких плачевных условиях живут обитатели его родной планеты. То, что он успел увидеть здесь за последние пару часов, сильно пошатнуло его оптимизм.

— Я постараюсь оправдать ваше доверие, уважаемый господин Анамна. В какой школе мне предстоит работать?

Чиновник ласково кивнул.

— Думаю, вам придется совмещать преподавательскую деятельность с административной. Как вы смотрите на то, чтобы курировать проект в целом? Ваши данные нам вполне подходят. Что касается школы… Подождем несколько минут, пока компьютер выдаст приемлемые варианты. А пока — не хотите ли чего-нибудь прохладительного? Вашим рейсом мне доставили большой запас ганги…

— Если это вас не затруднит.

Ничто не могло оказаться «затруднительным» в кабинете, так напичканном комфорт-техникой. Из-за искусственного водопада, лучившегося мирным голубым светом, вынырнул зеркальный поднос на воздушной подушке и, сделав мягкий пируэт, остановился перед жаждущими, поблескивая высокими прозрачными тубами с искристой зеленоватой жидкостью.

Ганга расплылась у Мована во рту знакомым холодноватым облачком, приятно покалывая язык и нёбо, обволокла гортань. Над поверхностью напитка плясали крошечные «призраки» — в каждом сосуде свои. Мовану достались пухленькие наяды, прикрытые только собственными волосами. Анимация, хоть и примитивная, будоражила воображение. В тубе у Анамны посверкивали цветными огоньками крошечные взрывы сверхновых. Мован с тоской подумал, что о ганге, как и о многих других привычных удовольствиях, на ближайшие несколько лет придется забыть.

Деликатно пропел динамик, на столе перед чиновником включился горизонтальный экран.

— Вот и ваше направление на работу! Аги-анхо — населенный пункт неподалеку отсюда. Там уже работает один учитель лингвата — Дарнег Хорк, очень перспективный специалист. Он, правда, приезжий и испытывает кое-какие трудности… Надеюсь, вы его поддержите. Сейчас Аги-анхо — городишко так себе, но лет через пять мы сделаем из него мощный центр по вторичной переработке. Мы почти убедили в необходимости такого центра брилиангский совет старейшин. Теперь дело за горожанами: многие еще не в состоянии понять, какие выгоды им сулит это преображение. Поможете нам?

— Конечно. Для этого я здесь.

* * *

Дарнег, напарник Мована по агианхской школе, в изнеможении откинулся на спинку кресла. Было жарко, а из напитков осталось только какое-то местное газированное пойло, примитивное, как вода из крана, — ни музыкальных фрагментов, ни хоть какой-нибудь завалящей анимации. Одно голое утоление жажды.

— Мне еще никогда не случалось сталкиваться с такими проблемами! — пожаловался Дарнег. Его круглое лицо лоснилось от пота, а на рубашке под мышками, несмотря на мощную обработку антиперспирантами, проступали влажные пятна.

Дарнег Хорк жил на Брилианге второй год. Благодаря новым средствам обучения, которые позволяли преподавателю сразу говорить со своими подопечными на лингвате, он так и не выучил брилиангский язык, обходясь минимальным набором фраз. Его ученики сносно болтали на всеобщем наречии, но личностная связь между ними и наставником не устанавливалась. Они просто не находили точек соприкосновения ни в чем, помимо уроков.

— Полюбуйся! Хочу отправить это в аналитическое бюро. Пусть знают, с какими сложными детьми нам приходится работать!

Дарнег щелкнул тумблером, и на экране возникла одна из обучаемых групп — восемь юных брилиангцев в возрасте от девяти до тринадцати лет. Одного мальчугана Мован знал: это был Куруи, сын того самого водителя, с которым Мован встретился в первый день своего приезда на Брилиангу. Куруи и Дарнег говорили на лингвате.

— Мой отец иметь свой один аэробакль, — бодро докладывал Куруи. — Он ездить на нем в порт возить пассажир…

— Стоп, стоп! Перестань строить гримасы, это же лингват, а не здешний диалект. В языке, который мы изучаем, спряжение глаголов передается с помощью окончаний, а не обезьяньих ужимок. Оттого, что ты лишний раз высунешь язык, время в предложении не изменится. Повторяй за мной: «Мой отец имеет собственный аэробакль»…

— Мой отец имеет…

— Он ездит на нем в порт…

— Ездит…

— Когда я вырасту, я куплю себе еще два аэробакля…

— Я куплю… А зачем мне столько аэробакля?

Дарнег на экране поморщился: ему не хотелось отвлекаться.

— Аэробаклей… Затем, что ты сможешь взять кого-то в долю и заработать больше ды.

— Для чего? Нам и так хватать.

— Ну… Для того, чтобы купить еще аэробакли. Тогда у тебя будет целый аэропарк.

— А зачем мне парк?

— Чтобы получать прибыль и жить безбедно.

Остальные ученики внимательно слушали. Их интерес казался почти священным: они не понимали, о чем речь, но внушенное с младенчества почтение к взрослым не позволяло им думать, что учитель может нести чушь.

— Наставник Хорк, мы не бедствовать. Все наши родня тоже жить хорошо. Куда же я деть такая куча ды?

— Дурацкий вопрос! — Дарнег уже злился, так что даже не стал поправлять ошибки. — Когда ды есть, то всегда найдется, куда их деть. Поедешь путешествовать, купишь себе много красивой одежды. Будешь есть все, что хочется и сколько хочется. Перестанешь работать.

— Да, но что же я тогда делать?

— Вот бестолочь… Развлекаться, жить в свое удовольствие, отдыхать…

— От чего? Ведь я уже не работать!

Настоящий, неэкранный Дарнег выключил запись. Щеки его пылали.

— Видел, да? Разговор с глухим. У здешнего населения такое наплевательское отношение к собственной жизни, что никакой лингват тут не поможет. Мы зря терять… тьфу!., теряем время!

Мован вздохнул. Он и сам замечал, что, хотя почти все его юные подопечные успешно усваивали лингват, язык этот оставался для них чужим и бесполезным. Они с удовольствием говорили на лингвате в классе, но едва заканчивались занятия, отбрасывали его, как рабочую одежду, и мгновенно возвращались в дебри родных интонаций и мимических оттенков. Ни учебные сенсофильмы, ни гипнопесни, ни голографические комиксы не могли ничего изменить. Дети с интересом следили, как на экране вырастают сверкающие колонны орбитальных лифтов, а вокруг, у их подножия, сияют живым электричеством гигантские мегаполисы; как возносятся в небо и погружаются глубоко в землю ярусы эстакад, и по каждому, словно расплавленное золото, текут потоки всевозможных наземных машин; как распускают стрекозиные крылья аэрокары в воздухе, пронизанном разноцветной иллюминацией; как бойкие автоматы выбрасывают длинные ленты с яркими пакетами еды и прозрачными тубами напитков… Но каждый раз Мовану казалось, что, кроме изумления и восхищения этим красочным, кишащим людьми и машинами миром, он читает на лицах своих учеников что-то еще. Недоумение, что ли, а порой и скуку…

— Ты прав, Дарнег. Среда вокруг них остается бедной на реалии внешнего мира. Того, что уже сделано, — магазинов, спортзалов и закусочных, — мало. Брилиангцы должны активно пользоваться языком, нужно вынудить их составлять новые слова по его законам, вникать в его логику. Рядом должно за короткое время появиться достаточно много новых реалий, для которых в брилиангском имен нет. Напитки, ткани, одежда, пищевые блюда, новые марки аэробаклей и каров, бары и кафе, где все устроено по-федеральному, магазины безделушек, салоны комфорт-техники… Словом, все то, что и должно достаться Брилианге после того, как она войдет в состав всеобщей цивилизации. Только при условии такого «обрушивания» этой самой цивилизации на брилиангцев у них будет стимул говорить на универсальном языке и придерживаться универсальных правил. Словом, пришло время поторопить Анамну с переходом на второй уровень.

У Дарнега заблестели глаза.

— Ты прав! Напишем научное обоснование, подберем аргументы. Министерство наверняка поощрит нашу инициативу. У меня уже наклюнулась пара идей… Не волнуйся, я на тебе мертвым грузом висеть не буду. Главное — убедить Анамну, что все, чего мы просим, нужно для дела, а не для облегчения нашего пребывания… гм… в отрыве от цивилизованного мира.

Дарнег вскочил и в возбуждении забегал по комнате. □ отлил с него ручьями, одежда липла к его крупному телу, но он этого не замечал, только изредка машинально смахивал со лба капли, чтобы они не попали в глаза.

— Вот что, Мован, не будем откладывать! Такие вещи делаются быстро и напористо. С тебя — общая стратегия, с меня — практическая часть и договоренность с Анамной о личной встрече. Скажем, на следующей неделе. Успеем подготовиться?

— Думаю, да.

— Отлично! Извини, ты меня так взбудоражил, что я просто не могу сидеть на месте. Пойду займусь этим сейчас же. Да и ты не теряй времени! Покажем брилиангцам, что такое федеральная мощь!

Дарнег ушел стремительными шагами, что при его габаритах смотрелось забавно. Но Мован не смог улыбнуться. Ему вообще почему-то было невесело, и никакой радости от собственной инициативы он не испытывал.

Он прислушался к себе, пытаясь разобраться, что именно его настораживает, но ничего не уловил. Может, все дело было в том, что он уже не мог разбираться в своих чувствах как следует, потому что там, в блистающем, стремительном потоке цивилизованной жизни, где каждую секунду перед глазами мелькало что-то новое и яркое, у него никогда не возникало в этом потребности. Только здесь, на тихой Брилианге, Мован вдруг обнаружил, что совсем разучился понимать самого себя. И от этого вдруг сделалось тревожно.

Он проследил, чтобы автоматика тщательно навела порядок в школе, и вышел из здания.

Не все его ученики разошлись по домам, несколько ребятишек играли на школьном дворе и при виде Мована радостно заулыбались. Он неплохо ладил со своими подопечными. Маленькие забавные лица были перепачканы: напротив школы находилась федеральная закусочная, где в изобилии продавались дешевые сладости. Их названия теперь регулярно проскальзывали в речи брилиангских детей, как и названия новых игрушек и нарядов, но Мован понимал, что этого слишком мало, чтобы изменить что-то в детских головках.

Одна из девочек, ее звали Йата, подбежала к нему и бойко сообщила на лингвате:

— Наставник Мован, мы придумали про ваши уроки песню!

И тут же запела по-брилиангски. Остальные дети подхватили, сперва несмело, потом, видя, что Мован не собирается их прерывать, громче. Молодой учитель слушал песню и смотрел на подвижные детские мордашки, на жесты маленьких рук. Ему вспомнилось, что на Брилианге существует только один вид письменности — «бесстрастное письмо», которым фиксировались документы и события, не требующие от читателя эмоционального отклика. Художественной литературы, а тем более поэзии, в письменном виде здесь не существовало. Стихи и истории пелись или многократно пересказывались на разные лады, одни утрачивались, другие становились всеобщим достоянием…

В этой бесхитростной песенке шла речь о том, как добрый и справедливый наставник Мован учит детей полезному языку, на котором говорят в далеком красивом мире, куда дети попадут, если будут стараться и хорошо слушать наставника. Что-то в этом роде, наивно и без прикрас. Но выражение лиц, движения и переливы голосов маленьких исполнителей передавали такое доверие, открытость и преданность, что у Мована защемило сердце.

— Очень хорошо, — сказал он на лингвате, когда дети кончили петь и выжидательно воззрились на него. Собственный голос вдруг показался ему суховатым, фразы — бесцветными. — Мне очень по душе ваша песня, спасибо. Я рад, что вам нравится учиться здесь.

Они засмеялись и начали прощаться. Мован понял, что они ждали его, чтобы порадовать, и ему почему-то стало еще грустнее.

* * *

Ночью ему часто снились большие города. Мован плыл над ними в прозрачной капсуле аэромашины, между гигантских световых столбов орбитальных лифтов, внутри которых, как горошины, перекатывались по вертикали пассажирские челноки. Внизу все было залито светом: многие ярусы бурной и непрерывно мелькающей жизни, электрические, неоновые и флуоресцентные слои гигантского пирога. Вверху небо тоже полыхало огнями, но это были не настоящие созвездия, а правильные габаритные многоугольники орбитальных станций, медленно скользящих вокруг планеты. Было видно, как от них отделяются гигантские лайнеры, прочерчивая небо мигающими цветными пунктирами…

Меню брилиангских ресторанчиков казались смешными человеку, который много лет провел в крупных центрах галактической цивилизации, где еда давно перестала быть просто физической потребностью, а превратилась в вид изощренного наслаждения. Многочисленные добавки «для поднятия настроения» или «повышения работоспособности», активаторы вкуса и запаха, стойкие консерванты, заставлявшие мороженое не таять в самый знойный день, красители, от которых блюда сверкали и переливались всеми цветами радуги — ничего из этого мощного арсенала на Брилианге не было. Когда Мован впервые сел за столик местного кафе, принесенная еда показалась ему малопривлекательной на вид и пресной. Привыкший к деликатесам желудок не сразу научился отзываться на неяркие естественные запахи.

Вечерами было скучно без привычных развлечений. Библиотеки здесь оказались крайне бедны, а брилиангское оборудование по доставке информации с других планет пребывало на уровне каменного века. Кончилось тем, что Мован стал, чтобы развеяться, бродить по улицам, разговаривать с брилиангцами, чаще всего совершенно ему не знакомыми, путешествовать по планете, вспоминая те времена, когда он сам жил здесь и был, до какого-то момента, вполне доволен своей участью…

Дарнег между тем развернул бурную деятельность. Видно, ему жизнь на Брилианге была совсем не по нутру, так он старался поскорее все изменить. Федеральное министерство образования согласилось перейти ко второму этапу операции. За проявленную инициативу приятелям была перечислена премия, а в случае быстрого успеха их плана предполагалось и повышение потребительской категории, что сулило немало удовольствий, прежде казавшихся недосягаемыми. Дарнег сразу же заказал себе кое-какую провизию, уйму напитков и домашнюю виртуальную станцию с эффектом присутствия, которая давала ему возможность вечерами «выезжать» за пределы Брилианги. Мован тоже несколько раз бывал на этих сеансах, но они произвели на него неожиданно тягостное впечатление, как будто он смотрел на чужой мир, в непрерывном движении и холодном мерцании которого ощущалась агрессия вечно голодного хищника. Ему чудилась нарочитость во всем: в мельтешении рекламных искр, бесконечных сверкающих потоках машин, призрачном свечении воздуха…

После пары таких сеансов Мовану стали сниться странные, малоприятные сны. В одном из них он опять летел над большим городом в аэрокаре, и в прозрачную обшивку машины, как назойливая механическая птица, стучался пищевой разносчик. Его аляповатые разноцветные крылышки быстро трепетали, из фигурного металлического клюва то и дело выскакивали порции фруктовых эмульсий — белые, ярко-желтые, зеленые, малиновые — и яркими кляксами растекались по наружной обшивке аэрокара. Потом разносчик непонятным образом проник внутрь, и как Мован ни отбивался, все стрелял ему в лицо вязкой жидкостью с резкими фруктовыми ароматами…

После этого сна Мован перестал вечерами ходить к Дарнегу…

Зато он навестил городок, в котором вырос. Тот мало изменился за прошедшие годы; немногие предметы федеральной цивилизации, которым удалось сюда проникнуть, смотрелись яркими заплатами на полинялом полотне здешней жизни, текущем, как река, в вечность. Питье, пища, свободное времяпрепровождение оставались здесь просты, как и двенадцать лет назад, хотя Вселенная вне Брилианги, казалось, за эти годы успела несколько раз полностью сменить кожу.

— А кем ты работаешь? — спросил давний знакомый, который искренне пришел в восторг, встретив Мована на улице.

— Я учитель.

— О-о! — почтительно сказал знакомый, и Мован порадовался, что выбрал педагогику, а не одну из тех призрачных профессий, которые позволяют «делать деньги» на перепродажах, финансовых операциях и прочих малопонятных для конкретного мышления вещах. Впрочем, радость его была недолгой. Учитель — это тот, кто учит, и во все времена в эти слова вкладывался хороший, уважительный смысл. А Мован уже не понимал, чему он учит своих подопечных. Еще недавно он умилялся, видя, что его ученики воспринимают жизнь внешнего мира как один большой фокус, а теперь сам относился к ней похоже, разве что никаких загадок и восторгов для него в этом фокусе не было.

* * *

Спустя три месяца Мован и Дарнег встретились с Анамной для обсуждения дальнейшей стратегии. Встреча проходила в уже знакомом кабинете, где по одной стене, облицованной рельефным пластиком, — в жалкой попытке имитировать скалу, струился ядовито-голубой искусственный водопад, воздух явственно пах синтетическим ароматизатором, а в прозрачных тубах с гангой мельтешили бессмысленные анимационные картинки.

— Поздравляю вас с успешным началом второго этапа внедрения в местную культуру, — сказал чиновник Анамна, и Мован, который виделся с ним не так уж давно, вдруг поразился бедности его мимики и интонаций. Создавалось впечатление, что эмоциональная жизнь Анамны вообще крайне скудна и охватывает, в лучшем случае, лишь то, что происходит в этих апартаментах, включая тень привязанности к одинокому чахлому растеньицу с невзрачными цветками.

Дарнег же чувствовал себя в кабинете Анамны как рыба в воде.

— Да уж, наконец-то первый этап пройден! Как быстро вы планируете завершить второй?

— В течение шести — восьми месяцев. За это время закончат монтаж орбитальных и энергетических станций и электронных заводов: без них переход на третью ступень будет невозможен. Что касается бытовой сферы, то мы построили еще триста развлекательных городков, расширили сеть пищевых центров, салонов комфорт-техники и открыли несколько десятков крупных многоэтажных магазинов. Сейчас на очереди — игорные дома… Словом, движемся по опробованной модели.

— А что дальше? — спросил Мован, почему-то заранее холодея.

— Третья ступень предписывает нам открытие большого порта и орбитальных лифтов — для окончательного встраивания Брилианги в федеральное сообщество. На это у нас пока нет разрешения старейшин — местные власти почему-то упорно держатся за древние предрассудки вроде суверенитета. Если второй этап затянется, придется подключать ментальное воздействие. Пока мы стараемся избегать этого: брилиангцы, по оценкам наших специалистов, входят в группу риска сразу по нескольким параметрам, включая эмоциональную непредсказуемость. Возможен резкий всплеск числа самоубийств, скачок уровня преступности и подобные малоприятные отклонения. Нужно хорошо подготовиться к такому радикальному вмешательству. Надеюсь, вы оба понимаете, что это средство будет использовано только в крайнем случае?

Дарнег с готовностью закивал, потягивая гангу, над поверхностью которой прыгали ярко-сиреневые пауки. Мован же внимательно смотрел Анамне в лицо — и не верил. Человеку, привыкшему извлекать значительную часть информации из мимики, жестов и интонации собеседника, не составит труда прочесть больше, чем тому хотелось бы…

* * *

При обучении лингвату в школе использовалась и методика «эмоционального погружения». Последняя срабатывала очень хорошо в силу развитости эмоциональной сферы у подопечных Мована. По сравнению с брилиангской, душевная жизнь носителей лингвата казалась, мягко говоря, бедноватой. В брилиангском языке было около двух сотен определений улыбки, около полутора сотен — печали. Шкала состояний между счастьем и отчаянием насчитывала тысячи градаций. Скудные определения чувств, зафиксированные лингватом, ученики Мована усваивали почти мгновенно, при этом расцвечивая их разными выражениями лица, плавными или резкими движениями, голосовыми вариациями. Брилианга пока не собиралась говорить на лингвате, она ассимилировала его, перекраивая на свой лад, наполняла своей, кажущейся остальному миру парадоксальной, логикой, радужным богатством своих чувств.

Но так могло продолжаться лишь до тех пор, пока вкрапления лингвата были ограничены и слабо подкреплены внешней атрибутикой. Что будет, когда на Брилиангу хлынет настоящая лавина вещей, явлений и образов, для которых в здешнем языке аналогов попросту нет? Когда чужие фразы начнут диктовать непривычные связи между словами, навязывать готовые синтаксические конструкции, настойчиво прививать чуждую логику? Когда, наряду с брилиангскими способами словообразования, будут множиться другие — более простые, компактные, удобные в том стремительном течении жизни, которая воцарится на этой тихой планете через годик-другой? Когда чужая речь и музыка будут ежеминутно низвергаться с экранов, притворяясь искусством и одновременно настойчиво предлагая что-нибудь купить, надеть, съесть?

И все это на планете, где население не может даже опереться на память прежних поколений, потому что у него нет письменной художественной культуры, а есть только живая жизнь, живые эмоции! Останется ли тогда в душе здешних жителей место для нынешних чувств, понадобятся ли им все те же двести наименований улыбки, сто с лишним названий для скорби?

Конечно, это случится не сразу, но уже нынешние дети Брилианги растут совсем другими, чем их родители и деды…

Взволнованный этими мыслями, Мован вышел из дому и отправился бродить по улицам Агианхо. В голове его звучала детская песенка о том, как добрый и справедливый учитель ведет своих учеников в сказочный мир больших, сверкающих огнями городов,

* * *

Неожиданно все планы по вовлечению Брилианги в федеральное братство Галактики рухнули. Мован и Дарнег узнали об этом от Анамны, который позвонил в учительскую, где они обсуждали проведенные уроки. Сигнал «министерской» связи заставил приятелей вздрогнуть от неожиданности.

Лицо Анамны на экране, на первый взгляд, казалось безмятежным, но Мован мгновенно распознал за этой безмятежностью напряжение.

— Мне жаль сообщать вам эту новость, мои уважаемые ассистенты, но, судя по всему, наш проект будет закрыт.

— Как? Почему? — вырвалось у потрясенных учителей.

— Принято решение о создании первого пространственного тоннеля для сверхскоростных лайнеров. Идея, которую человечество лелеяло чуть ли не с двадцатого века, но тогда даже самые смелые фантасты не могли всерьез поверить в возможность ее осуществления. И вот — представьте: тоннель станет не просто реальностью, а даже обыденностью буквально на наших глазах, через пару-тройку лет! Он протянется от Жахабры до Адальгора и пройдет вблизи здешней звездной системы. Все космические тела, способные вызвать заметные помехи в работе тоннеля, будут уничтожены. Мне очень жаль, но Брилианга в этом списке стоит первой. Население будет эвакуировано и расселено по федеральным планетам в течение ближайших трех месяцев. Дольше ждать невозможно: встречные энергетические потоки, необходимые для создания нужного напряжения, уже пущены. В силу того, что брилиангцы будут ассимилированы другими народами, ваши усилия по приспособлению их психики к внешнему миру не пропадут втуне. Надеюсь, этим людям будет теперь легче адаптироваться в чуждой среде… Наш с вами договор о вознаграждении остается в силе.

Дарнег, на языке которого, видимо, как раз вертелся этот вопрос, облегченно вздохнул. Он давно мечтал покинуть Брилиангу.

Мован спросил:

— Но ведь они могут не захотеть уезжать. Что тогда?

— Кто «они»? — изумился Анамна. — Брилиангцы? Как они могут не захотеть — они же иначе погибнут!

— Но здесь их дом. Здесь они жили веками. Почему никто не спросил их, согласны ли они пожертвовать своей планетой для тоннеля, который не имеет к ним никакого отношения?

— Пока не имеет, это во-первых. Переселятся в другие условия, научатся летать на лайнерах — очень даже будет иметь. Во-вторых, никому в наше время тотальной ответственности и в голову не придет, что кто-то может руководствоваться капризами «хочу — не хочу», когда речь идет о благе всей цивилизации. Вы представляете, сколько проблем решит этот тоннель? Как приблизятся к нам дальние концы Галактики, насколько удобнее людям станет путешествовать между звезд? И что, ради этого нельзя отказаться от одной планетки, где нет ничего по-настоящему ценного — ни редких ископаемых, ни развитой промышленности, ни уникальных технологий, ни культурных памятников?

— Но у нас есть ценности! Причем такие, которые везде в Галактике уже давно утрачены. Я имею в виду язык, сохранивший богатейший спектр чувств, эмоций, — Брили-анга обладает просто потрясающим сокровищем!

— Помилуйте, ну кому в наше время нужны эмоции! Это же просто какой-то тормоз, пережиток диких веков. Вот вами сейчас руководят именно эмоции, а не здравый смысл. Попробуйте рассуждать разумно. Как объяснить брилиангцам, что такое транспортный энергетический тоннель, если они даже к обычным орбитальным челнокам относятся с недоверием? Не надо эмоций, в таких делах нужен строгий расчет. Здесь проходит самый экономный маршрут. При малейшем отклонении потока затраты энергии возрастают в десятки и сотни раз. Чтобы бороться с помехами, понадобится обесточить несколько планет. Вы хотите, чтобы из-за вас кто-то остался без жизненно важных света и тепла?

— Я не хочу, но…

— Нет, все-таки как прочно даже в лучших из нас сидят местнические интересы! Дескать, мы не против пользоваться всеми благами федеральной цивилизации, но поступиться чем-то своим в ответ — ни-ни! И это я слышу от вас, Мован, человека, воспитанного на федеральных идеалах! Извините, у меня мало времени. Сообщаю вам эту новость заранее, чтобы она не было для вас неожиданностью. Надеюсь, вы сумеете донести до родителей ваших учеников, что разумнее будет повиноваться. Никто не собирается вступать с ними в споры. Те, кто не покинет Брилиангу добровольно, будут депортированы федеральными войсками. Никто не должен пострадать — у нас же гуманное сообщество!

* * *

Силовое поле, отделявшее взлетно-посадочный сектор от общедоступного, переливалось всеми цветами радуги и тихо гудело. Казалось, в воздухе между людьми и маячившими далеко вдали орбитальными челноками дрожит мыльная пленка, готовая вот-вот лопнуть. Единственным проходом сквозь нее были пропускные шлюзы, где пассажиры садились в надежно защищенные от радиации посадочные шлюпки.

Люди, собравшиеся сейчас у одного из таких шлюзов, тихо переговаривались, ожидая, когда откроются массивные ворота. Людей было немного — гораздо меньше, чем рассчитывали чиновники федеральных ведомств, выделившие для эвакуации населения дополнительные челноки. Брилиангцев почти не было, в основном у шлюзов ожидали посадки специалисты, присланные сюда по служебной надобности и теперь стремившиеся оказаться на безопасном расстоянии от обреченной планеты. Вели они себя сдержанно, цивилизованно: не толкались, не плакали и не затевали ожесточенных дискуссий, кто прав, кто виноват. Для них это был лишь один из сотен миров, причем далеко не лучший. Временами эти люди посматривали в светло-голубое брилиангское небо, полинявшее от многодневного зноя, как будто именно оттуда кто-то невидимый должен был дать сигнал к отправлению.

Мован и Дарнег стояли чуть в стороне от общей группы.

— Когда ты собираешься улетать?

— Что? — Мован оторвал взгляд от радужной пленки силового поля. — Да пока не собираюсь…

Дарнег озабоченно покачал головой.

— Я бы на твоем месте не откладывал. Это только так сказано, что впереди еще три месяца. На самом деле, уже недель через шесть, с приближением энергетического потока, здесь начнет повышаться радиационный фон. Это может привести к выходу из строя техники и прочим опасным последствиям.

Мован не ответил. Челнок, на котором Дарнег должен был подняться на орбиту, находился очень далеко, но все же было видно, как возле него катаются туда-сюда разноцветные драже погрузочных автоматов.

Дарнег снова заговорил:

— Это правда, что старейшины Брилианги отказались покинуть планету?

— Правда. Они обратились в Федеральный Центр с просьбой найти другое место для прокладки тоннеля. Им вежливо ответили, что отменить уже ничего нельзя. Тогда они заявили, что не намерены уезжать.

— Ну и глупо! Теперь, глядя на них, половина населения будет сидеть и ждать, пока здесь не останется даже пепла. Какой-то стадный инстинкт, уж извини за прямоту!

Мован молча смотрел на него. До Дарнега начало доходить.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что и ты тоже… решил остаться?

— Да.

Дарнег застонал и изо всех хлопнул себя ладонями по бокам, Мовану даже стало его жаль: видимо, напарник действительно был к нему привязан.

— Мован, ты же разумный человек! Как ты можешь следовать за толпой, где твоя индивидуальность? У тебя блестящее образование, светлая голова. Ты способен начать с нуля на любом месте и добиться успеха. Что ты забыл в этом захолустье?

Мован улыбнулся.

— Видишь ли, я родился и вырос на Брилианге. Меня учили, что наши чувства — это не только страх или покой, сытость или голод, а также стремление ко всевозможным удовольствиям. Их гораздо больше, и многие из них гораздо тоньше, прекраснее и важнее…

Дарнег с досадой отмахнулся. Мовану было видно, как за спиной приятеля от челнока отделились ртутные шарики посадочных шлюпок и двинулись по направлению к шлюзам.

— Красивые слова! Ты пойми, ведь за ними нет никакого смысла! Эмоции — это как раз то, что заставляет людей терять голову и делать глупости. Вот как тебя сейчас.

И потом, пока ты жив, ты можешь проповедовать свои воззрения где угодно. Федеральные законы этого не запрещают. А если ты умрешь, кто скажет все это людям? Хотя бы такое соображение должно тебя останавливать!

Мован грустно усмехнулся.

— Видишь ли, за двенадцать лет я много где побывал. Но все, что я тебе сказал, пришло мне в голову здесь, на Брилианге. Потому что здесь все еще настоящая вода, настоящий ветер и настоящие чувства.

— Перестань! Как будто за пределами Брилианги ты не сможешь пользоваться натуральными благами!

— Я сказал «настоящие», а не «натуральные»..

— А какая разница?

— Ты прав: для человека, говорящего на лингвате, — никакой. Вот и ответ, касающийся моих возможных проповедей, — их просто не поймут. Ведь мне тоже придется говорить на лингвате. В этом языке много слов для еды, развлечений, науки и техники, и всего несколько — для обозначения чувств. А в брилиангском — только для улыбки их двести…

— Мован, ты идиот! Какая улыбка? Причем здесь вода и ветер? Тут скоро не будет ни того, ни другого — только мертвый, искаженный космос! Чего вы добьетесь, оставшись? Вас все равно депортируют: наша цивилизация не разбрасывается человеческими жизнями. Что и кому вы докажете своим упрямством?

— А кто тебе сказал, что мы собираемся кому-то что-то доказывать? Мы просто хотим жить и умереть там, где считаем правильным. Вот не знал, что и это прописано в федеральных законах!

Дарнег открыл рот, чтобы разразиться новой страстной речью, но в эту минуту гудение усилилось и двери шлюза поползли в стороны.

— Не валяй дурака, Мован! Буду рад встретиться с тобой, когда все это закончится. Посидим, выпьем, прогуляемся по… Ну, мне пора!

Они пожали друг другу руки, потом обнялись.

— Счастливого пути, Дарнег.

* * *

Чем ближе становился роковой день, тем больше людей уезжали — со слезами и причитаниями, разрывавшими сердце. Потом явились депортационные службы — федеральное братство пеклось о своих новых, еще не вполне разумных членах. За несколько недель Брилианга была прочесана вдоль и поперек, и те, кто не покинул ее добровольно, были, после стремительно подавленного сопротивления, подняты на орбитальные станции и погружены в огромные межзвездные лайнеры. Им обещали новую, благоустроенную жизнь на богатых, развитых планетах, но Мован что-то не замечал у своих соотечественников большой радости по этому поводу. Потерявшие дом брилиангцы бестолково слонялись по кораблю, липли к иллюминаторам, то и дело, к раздражению военных и чиновников, взрываясь гневом или слезами.

Как-то само собой случилось так, что ученики Мована постепенно опять собрались вокруг него, как будто среди всеобщего несчастья и растерянности единственной незыблемой опорой для них оставалось привычное расписание уроков.

Молодой учитель обвел глазами свою поредевшую группу. Многие уехали раньше или находились сейчас на других кораблях, но звонкоголосая Йата и Куруи, любитель каверзных вопросов, были здесь. Едва началось первое занятие, как сын бывшего водителя портового аэробакля поднял руку.

— Наставник Мован! Это правда, что Брилианга скоро вся погибать?

Он говорил на лингвате, и вопрос прозвучал сухо, как министерские документы, в которых содержался приговор покинутой планете.

Мован посмотрел на обращенные к нему внимательные маленькие лица. По ним можно было прочесть больше, намного больше, чем было сказано…

— Правда, Куруи, — сказал он, сознательно переходя на брилиангский. — Ты молодец, что спросил: это сегодня самая печальная и самая важная для нас тема. И говорить об этом мы будем на нашем родном языке — потому что только на нем у нас найдется достаточно слов и для слез, и для улыбки.

Художник Виктор ДУНЬКО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 3 2005

Юрий Нестеренко

КЛЯТВА ГИППОКРАТА

Миллер сразу же понял: что-то пошло не так. Яркие лучи летнего солнца пронизывали кроны вековых дубов; было, навскидку, около двух часов пополудни. Выход же в континуум всегда происходит ночью, по причинам вполне очевидным — так гораздо меньше шансов, что кто-нибудь из местных увидит людей, возникающих прямо из воздуха.

Кстати, о людях. Миллер поспешно огляделся. «Это называется: две новости — хорошая и плохая», — усмехнулся он. Хорошая заключалась в том, что, несмотря на его дневное прибытие, свидетелей в этом лесу, похоже, не оказалось; плохой же новостью было отсутствие также и его товарищей. Впрочем, согласно технической документации, разброс во времени прибытия при синхронном старте может составлять до шести минут; Миллер подавил желание взглянуть на запястье, где, разумеется, не было никаких часов, а имелся лишь бронзовый браслете вмонтированной внутрь панелью управления, и приготовился ждать.

Минуты через две рядом возник Франтичелли.

— Так, — произнес он, тоже сразу оценив ситуацию, — выходит, сбой. Я слышал, что такое иногда случается, но никогда не думал… И куда же нас, интересно, занесло? И где Цибульский?

— Ответ на оба вопроса: не знаю, — мрачно откликнулся Миллер. — Может быть, нам повезло, и сбой составил всего несколько дней. Тогда мы сможем продолжить миссию. Если же нет… Дальше 112 года нас зашвырнуть не могло, не хватило бы энергии, а вот ближе… мы могли вынырнуть где угодно — от Римской Галлии до прошлогодней Франции, Или даже в Германии — при сбое пространственные координаты тоже гуляют довольно ощутимо…

— Гадать нет смысла, — перебил Франтичелли. — В лесу мы это все равно не выясним, — он медленно повернул голову, всматриваясь в просветы между деревьями. — По-моему, в той стороне дорога или просека. Пойдем посмотрим.

— Инструкция предписывает немедленное возвращение при попадании не в то время, — покачал головой Миллер.

— Вернуться мы всегда успеем, — возразил Франтичелли. — Сначала нужно убедиться, что время действительно не то. Не забывай, экспедиции в прошлое обходятся в несколько раз дороже полетов на Марс, и бог весть, когда нам выпадет следующая возможность.

Миллер понимал это не хуже своего товарища, однако относился к инструкциям с несколько большим уважением, нежели тот.

— В любом случае, надо дождаться Цибульского. — сказал он. — Он возглавляет экспедицию, пусть он и решает.

— Можешь ждать его здесь, если хочешь, а я пока взгляну на дорогу. Не волнуйся, я не собираюсь вступать ни с кем в контакт.

— Ладно, — буркнул Миллер, — оставайся на связи. И осторожней со своими блестящими доспехами.

Он следил за итальянцем, пока тот не затерялся среди деревьев, а затем надавил языком на коренной зуб, активируя передатчик.

— Джузеппе, как слышишь меня?

— Отлично, — раздалось у него в ухе, куда был имплантирован микроскопический приемник. — Похоже, мы высадились у самой границы леса… Да, точно, лес тут кончается. За ним дальше река, довольно широкая. Вдоль реки по нашему берегу идет дорога. Хорошая дорога, если, конечно, не по современным меркам судить. Асфальта нет, так что это, самое позднее, XIX век… О, кто-то скачет! Трое всадников с севера. Сейчас, подъедут поближе… М-да, это явно не римляне и не галлы. Похоже на рыцарей. Ты знаешь, я не специалист по Средневековью, но, думаю, не раньше X века и не позже XV. Огнестрельное оружие здесь, должно быть, еще не распространено или вовсе неизвестно…

— Ладно, уходи оттуда, — мрачно распорядился Миллер. — Уже ясно, что это не II век, и нам здесь делать нечего.

— Цибульский не появился?

— Нет пока… Слушай, а может, он прибыл раньше нас? Шесть минут — это штатный разброс, а у нас нештатная ситуация.

— Ну так проверь. Монитор-то у тебя.

— Ладно, сейчас.

Миллер развязал лежавшую у его ног котомку из грубой холстины и вытащил из нее перетянутый шнурком свиток. Латинский текст, покрывавший одну из сторон манускрипта, представлял собой письмо из столицы коменданту одной из римских крепостей в Галлии, но Миллера сейчас интересовала обратная, чистая сторона документа. Он приложил палец к бледному пятну в углу; сличив отпечаток с шаблоном, нанопроцессор активировал схему, и экран толщиной всего в миллиметр заработал. Миллер быстро пробежал пальцами по проступившим на псевдопергаменте управляющим символам. Информация, возникшая на экране, не слишком его порадовала.

— Джузеппе, слышишь меня? Цибульский здесь. И он тяжело болен или серьезно ранен.

— Он в сознании?

— Кажется, нет. Сам посмотри, ты же у нас врач.

— Ладно, иду к тебе. Где он?

— Около трех километров к северу отсюда.

Четверть часа спустя Франтичелли озабоченно всматривался в данные телеметрии, посылаемые ЛИСом — личным индикатором состояния Цибульского.

— Ну что ж, хотя он и без сознания, жизнь его, похоже, вне опасности, — подвел он итог. — Хотя, конечно, чем скорее мы его отсюда вытащим, тем лучше. И почему он сам не эвакуировался?

— Очевидно, не успел. Ладно, идем. Надеюсь, он лежит где-нибудь в лесу, и нам не придется отбивать его у местной инквизиции…

Через полчаса хрононавты, ведомые сигналом ЛИСа, вышли на опушку леса, к раскинувшейся у дороги деревне. Сигнал явно шел оттуда. Вряд ли в этом мирном селении существовали какие-либо застенки — крепость, видневшаяся на другом берегу реки, внушала куда большие опасения на сей счет — но похоже было, что без контакта с местными жителями забрать Цибульского не удастся. У Миллера мелькнула мысль дождаться ночи, но он тут же сам отверг эту идею: собаки не позволили бы чужакам пробраться в деревню незамеченными.

— Что ж, ничего другого не остается, как идти туда открыто, — резюмировал Франтичелли, разглядывая крестьянские домики. На лугу у реки пестрело коровье стадо; на мелководье плескались загорелые ребятишки; две девушки о чем-то оживленно беседовали, облокотившись на плетень, и теплый ветерок доносил их звонкий смех. Картина выглядела просто идиллической.

— В таком виде? — усмехнулся Миллер, окидывая взглядом доспехи римского центуриона, в которые был облачен его товарищ. Сам он был одет аналогично.

— Ну, живя у тракта, они тут каких только солдат не видели, — беспечно откликнулся Франтичелли.

— Вот как раз таких, как мы, и не видели. В средневековой Европе было принято ходить в штанах, знаешь ли.

— А шотландцы? Шотландцы ходили в килтах. У французских королей были шотландские наемники.

— Мне кажется, в килтах они ходили у себя в Шотландии, а во Франции их одежда больше соответствовала местной моде… и уж, во всяком случае, никак не походила на нашу. Эх, черт бы побрал эту узкую специализацию! Но нельзя же быть корифеем сразу во всех эпохах.

— Да ладно, не брюзжи, В конце концов, там живут неграмотные крестьяне, а не специалисты по средневековому костюму. Меня куда больше волнует, на каком языке с ними разговаривать.

— Да, классической латыни они, пожалуй, не знают. Не говоря уже о кельтском наречии древних галлов. Но ведь ты знаешь французский?

— Так себе… И главное — французский XXII века сильно отличается от того, каким он был тысячу лет назад. Правда, средневековый французский намного ближе к латыни, чем современный… Ладно, как-нибудь объяснимся. В конце концов, у нас есть золото, а это — универсальный язык.

— Мне бы не хотелось расплачиваться новенькими римскими монетами через тысячу лет после их чеканки.

— Этак мы до вечера будем стоять и прикидывать. Идем, там видно будет! — и Франтичелли решительно шагнул из тени деревьев на дорогу.

Миллер пожал плечами, переключил пеленг на акустический — теперь сигнал ЛИСа Цибульского попискивал в ухе — и последовал за итальянцем.

Деревня встретила «римских легионеров» настороженно. Местные жители действительно повидали на своем веку немало солдат и имели все основания для такого отношения. Конечно, двое, даже и с мечами, не слишком опасны, но что если следом за ними пожалует целый отряд? Девушки-хохотушки поспешно юркнули в дом. Кое-где захлопывались ставни. Босоногий мальчишка торопливо загонял во двор гусей.

Миллер на мгновение остановился, поворачивая голову и прислушиваясь к сигналу, а затем решительно направился к одному из домов. Не обращая внимания на захлебывающийся лай рыжего пса, хрононавты пересекли пыльный двор и поднялись на крыльцо. Дверь открыл, судя по всему, хозяин дома. Это был уже немолодой, но еще крепкий мужчина. Визит нежданных гостей явно обеспокоил его, но он старался этого не показывать.

Франтичелли приветствовал селянина по-французски, а затем, мешая французский XXII века с классической латынью, попытался объяснить цель визита.

— Мы ищем нашего товарища. Понимаешь? Товарищ, друг. Он больной. Нам сказали, он в этом доме. Мы хотим забирать его. Понимаешь?

— Да, мессир, — вежливо ответил крестьянин, угадав по отделке доспехов и плаща, что перед ним не рядовой солдат, однако тут же прикинулся простачком: — Больной? Какой больной?

— Да, да, больной! В этом доме. Мы точно знаем. Такой, как мы. Нет, другая одежда (Цибульский был одет патрицием). Он блондин. Волосы белые, понимаешь? И нос… такой, — Франтичелли показал горбинку на собственном носу. — И подбородок… челюсть… вот так, — он попытался изобразить рукой. — Веди нас к нему. Мы будем платить.

— Ах, раненый! — воскликнул крестьянин с просветленным видом, словно до него только сейчас дошло. — Это, верно, тот, кого мои детишки нашли в лесу неделю назад. На него, как видно, разбойники напали. Худые времена, ох, худые, в округе кто только не шляется… — он метнул короткий взгляд на голые волосатые ноги странных солдат. — То бургундцы, то лотарингцы, то местные, ничуть, прости Господи, не лучше… Совсем, совсем был плох ваш друг, когда ребятишки его нашли. Уж мы с женой его выхаживали, выхаживали… сейчас получше, храни его Господь и святая дева Мария. А только одежды на нем никакой не было. Одежду разбойники забрали, видать, ценная была… — Этот монолог, вероятно, мог продолжаться еще долго, но Франтичелли, потеряв терпение, прервал хозяина.

— Хорошо, мы платим тебе за труды, а сейчас веди нас к нему.

— Конечно, проходите, мессиры, — крестьянин отступил назад, пропуская пришельцев в дом. Обещание заплатить, видно, успокоило его, однако он предпочел вернуться к прежней теме, желая сразу устранить возможные недоразумения: — Ни одежды, ни вещей, все забрали окаянные, клянусь святым Жаком, моим покровителем. Меня Жак Дэй зовут, а соседи дядюшкой Жаком кличут. Вы у них спросите: мыслимо ли дело, чтобы из семьи дядюшки Жака кто чужое присвоил? Да никогда, скажут вам, скорее Мес вспять потечет!

— Ладно, ладно, — нетерпеливо махнул рукой Франтичелли, понимавший едва ли половину из этой болтовни.

Пригнув голову, он шагнул в маленькую комнатку, где на лавке, укрытый лоскутным одеялом, лежал Цибульский. Рядом, на грубо сколоченном табурете, стоял кувшин. Пахло каким-то травяным отваром. Итальянец откинул одеяло, обнажив неестественно бледное тело. Раны были скрыты под повязками; кое-где сквозь ткань проступали пятна крови.

— Только сейчас его нельзя трогать, — просунул голову из-за плеча Миллера дядюшка Жак. — Рано еще. Вы его оставьте у нас еще недельки на две, а потом приходите. Сами видите, мы с женой о нем заботимся. Теперь уж ничего, а какой сначала плохой был…

— Не волнуйся, — ответил Франтичелли, — я не только воин, но и лекарь. Я знаю, как быстро поставить его на ноги. А сейчас не мешай мне, понимаешь?

— Конечно, мессир, — кивнул крестьянин и вышел из комнаты. Миллер последовал за ним, предпочитая держать хозяина в поле зрения. Но тот как-то неловко засуетился на месте, не спеша удаляться от двери больного, — уж очень ему хотелось узнать, что это за чудодейственное лечение, которое способно поставить на ноги едва живого человека. Нет ли тут, оборони Христос, колдовства?

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь! — громко провозгласил на латыни Франтичелли, угадавший сомнения хозяина. Услышав столь благочестивое начало, дядюшка Жак успокоился и проводил Миллера в просторную горницу, где хозяйка, рослая и дородная женщина, уже накрывала на стол.

— Не побрезгуйте нашим угощением, мессир, — хозяин подождал, пока гость усядется на лавку у стола, и сел сам.

Угощение не отличалось изысканностью: кисловатое домашнее вино, овечий сыр, пресные, хотя и пышные, лепешки — но Миллер, как и положено хрононавту, не отличался привередливостью. Дядюшка Жак надеялся, что гость разговорится за едой и расскажет о событиях во Франции и в дальних странах, откуда, несомненно, прибыли столь диковинно облаченные воины. Но беседа не клеилась — сказывалась разница между латынью и старофранцузским. Так продолжалось до тех пор, пока к компании не присоединился Франтичелли.

— Я провел стимулирующую регенерационную терапию, — сообщил он Миллеру по-английски, — думаю, через пару часов мы уже сможем довести его до леса.

— О’кей, — кивнул Миллер. Разумеется, прежде чем возвращаться в будущее, где Цибульский сразу попадет в госпиталь, надо сперва добраться вместе с ним до укромного места. Не годится растворяться в воздухе на глазах у жителей деревни. — Как он? Говорит?

— Да, хотя пока еще слишком слаб. Восемь ножевых ранений, большая потеря крови. На него действительно напали бандиты, сразу после прибытия. Он не успел применить парализатор.

— Ясно, — снова кивнул Миллер. Хрононавт не имеет права никого убивать, даже для защиты собственной жизни — дабы не вызвать изменений в истории. Впрочем, парализатор — неплохая замена оружию. То обстоятельство, что парализатор Цибульского и прочие его вещи попали в руки разбойников, Миллера и Франтичелли не беспокоило. Во-первых, все оборудование хрононавтов замаскировано под предметы подобающей эпохи, и незнающий не сможет привести его в действие. А во-вторых, и это самое главное, все приборы настроены на сигнал ЛИСа своего владельца и при удалении от хозяина на определенное расстояние попросту саморазрушаются, обращаясь в ржавчину и труху. Самые же главные устройства, включая ЛИС и, разумеется, трансхрон, обеспечивающий возвращение, имплантированы глубоко в тело хрононавта.

— Трансхрон не поврежден? — спросил Миллер.

— Нет, все тесты в норме.

Франтичелли отхлебнул вина из кружки, и дядюшка Жак воспользовался паузой, чтобы почтительно поинтересоваться, откуда прибыли гости.

— Мы — шотландские дворяне на службе у короля, — важно ответил итальянец.

Хозяин недоверчиво рассматривал их диковинные шлемы с гребнями, короткие и широкие мечи, кожаные сандалии на босу ногу, более приличествующие странствующему монаху, чем воину и тем более дворянину.

— А… какого короля? — осторожно спросил он.

«Вот черт, угодили в период смуты!» — подумал Франтичелли. — Во Франции только один законный король! — заявил он, грозно нахмурив брови.

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться дядюшка Жак. — Просто, сами знаете, благородные господа, какие нынче времена…

«Благородные господа» были бы как раз не прочь это узнать, но не будешь же прямо спрашивать, какой сейчас год. Даже просто интересоваться делами в стране было бы странно: они, путешественники и слуги короля, должны быть осведомлены об этом лучше, чем крестьянин, всю жизнь проживший на одном месте…

В результате беседа хотя и сдвинулась с мертвой точки, но текла довольно вяло. Франтичелли старательно преувеличивал свое незнание языка, чтобы уходить от расспросов. Дядюшка Жак, чья словоохотливость требовала выхода, говорил больше, но, так и не уяснив, кому служат вооруженные гости, темнил, когда речь заходила о событиях государственного масштаба, и все больше жаловался на местные беспорядки, на шаставшие по округе банды. Некоторые из них, как понял Франтичелли, возглавляли не обычные разбойники, а соседские дворяне.

— Совсем житья не стало, мало что на путников, уж и на деревни нападают, — сетовал крестьянин. — У нас теперь каждый день на колокольне дозорный дежурит. Чуть что — в набат, и тут уж хватай, что у кого есть, выбегай из дома… Ладно, от обычной-то шайки отобьемся, а если, оборони Господь от такого несчастья, бургундцы пожалуют? Вот в запрошлом годе…

В этот момент в горницу вбежала девочка: «Папа, у Жаннетты опять началось!..» Воскликнув так, она остановилась, испуганно глядя на чужаков.

Франтичелли бросил косой взгляд на хозяина. Тот, похоже, был напуган еще больше, чем его дочь.

— Что случилось? — спросил итальянец, хотя Миллер пихал его в бок: дескать, не вмешивайся.

— Да нет, ничего, мессир, — пробормотал дядюшка Жак. — Жаннетта… моя старшая дочь, мессир…

— Так что с ней? — настаивал Франтичелли. — Она больна? Или, может быть, рожает?

— Нет, что вы, мессир, она еще совсем юная девушка! И она… нет, право, это все пустяки, не стоит и говорить!

— Ты же знаешь, я врач, — Франтичелли говорил мягко, что не очень вязалось с его воинским облачением. — Хороший врач. Без ложной скромности, других таких ты вряд ли встретишь. Я учился в Риме. (Это была чистая правда.) Ты помог нашему товарищу, а я постараюсь помочь твоей дочери. Позволь мне взглянуть на нее.

Крестьянин смотрел на него с сомнением. Он и сам понимал, что лекарь, способный за два часа поднять на ноги тяжелораненого, встречается не каждый день. Но можно ли довериться постороннему человеку, да еще такому странному?

— Дело в том, мессир… ее недуг не телесный. Да что я болтаю, старый греховодник, может, это и не болезнь вовсе, а благодать Божья!

— Для того и ученость, чтобы отличать одно от другого, — уверенно возразил Франтичелли.

Хозяин еще некоторое время колебался. Наконец решился.

— Хорошо, мессир. Простите мне мои сомнения, но вы же понимаете, Жаннетта мне не чужая… Вы ведь никому не станете об этом говорить? Сами знаете, как люди любят сплетни.

— Всякий целитель обязан хранить врачебную тайну, — заверил его Франтичелли и пошел за ним следом.

— Эй, ты куда? — окликнул спутника по-английски Миллер, мало что понявший в прозвучавшем диалоге. — Надеюсь, ты не забыл инструкцию?

— Да помню, — отмахнулся итальянец, скрываясь за дверью.

В комнате, куда привел его дядюшка Жак, находилась действительно совсем юная девушка, скорее, даже девочка лет четырнадцати. Правда, Жаннетта превосходила ростом многих своих сверстниц, но сейчас это было не слишком заметно, ибо дочка крестьянина стояла на коленях, вполоборота к вошедшим. Лицо ее, с неожиданно тонкими чертами, трудно было назвать красивым, однако оно отличалось тем обаянием, которое порой производит более сильное впечатление, чем совершенная красота. Но сейчас лицо это было искажено гримасой отрешенности. Широко распахнутые сияющие глаза смотрели в угол комнаты, но явно видели нечто совсем иное. Губы застыли в блаженной полуулыбке; из угла рта на подбородок сочилась струйка слюны. Девушка вздрагивала всем телом, раскачиваясь из стороны в сторону и стискивая руки перед грудью. Темные волосы, слипшиеся от пота, в беспорядке разметались по плечам.

— Давно это с ней? — спросил Франтичелли.

— С прошлого года, мессир, — ответил сокрушенно дядюшка Жак.

— Она говорит, что в такие минуты ей являются святые и ангелы Божьи. Может, это и впрямь благодать, а ну как наваждение? — крестьянин набожно перекрестился.

— Ни то и ни другое, — решительно возразил Франтичелли. — Твоя дочь больна, но, думаю, я смогу исцелить ее. А теперь оставь нас и ничего не бойся.

Дядюшку Жака явно не привела в восторг идея оставить свою дочь наедине с незнакомым мужчиной.

— «Не навреди» есть первая заповедь врача, — назидательно добавил Франтичелли. — Я клянусь тебе святой Троицей, — он перекрестился, вспомнив, в какую сторону это делал хозяин дома, — что твоей дочери не будет нанесен никакой урон. Если сомневаешься в моем искусстве, пойди взгляни, насколько улучшилось состояние нашего товарища за минувший час.

Некоторое время дядюшка Жак подслушивал под дверью, готовый, если что, прийти на помощь Жаннетте, но изнутри не доносилось никаких подозрительных звуков. Лишь один раз что-то тонко загудело, будто комар, и тут же смолкло. Наконец, утомившись ожиданием, хозяин дома вернулся в комнату, где скучал Миллер.

Они молча сидели друг напротив друга; время от времени в дверь с любопытством заглядывал кто-нибудь из детей хозяина и тут же исчезал, встретившись с суровым взглядом отца. Дядюшка Жак все больше сожалел, что доверился этому странному полувоину, полулекарю; и вот, когда он уже совсем извелся, в дверях, наконец, появился Франтичелли.

— Твоя дочь здорова, — объявил он. — Окончательное исцеление займет еще несколько дней, но припадков больше не будет. Сейчас она спит, но прежде, чем мы уйдем, ты сможешь разбудить ее и убедиться, что все в порядке, А потом пусть спит дальше. Не нагружай ее работой по дому в ближайшую неделю.

Дядюшка Жак вскочил на ноги.

— Не сейчас, — остановил его Франтичелли, — я скажу, когда будет можно.

Полчаса спустя он снова осмотрел Цибульского. Тот уже порывался встать, крайне досадуя, что, в нарушение инструкции, провел в неподходящем времени целую неделю. Франтичелли заверил его, что еще двадцать минут ничего не решают, и наконец позволил хозяину дома переговорить с Жаннеттой. Девочка ничего не помнила о лечении, но чувствовала себя хорошо. Дядюшка Жак рассыпался в благодарностях и — к вящей радости Миллера — решительно отверг попытку расплатиться за помощь Цибульскому новенькими монетами с профилем императора Траяна. Возможно, хозяйственная крестьянская натура и заставила его тут же пожалеть об этом благородном порыве, но слова были произнесены, и брать их назад было поздно.

Обменявшись любезностями с хозяином, двое хрононавтов, поддерживая под руки третьего, покинули дом семьи Дэй и двинулись в сторону леса.

— Зачем ты это сделал? — бурчал Миллер. — Уж лучше бы мы заплатили ему золотом!

— Действительно, Франтичелли, — поддержал его Цибульский, — конечно, это люди спасли мне жизнь, и я им благодарен, но вам не следовало…

— Я врач, — ответил итальянец, — я, в конце концов, давал клятву Гиппократа.

— Для хрононавтов она неактуальна, — напомнил Цибульский. — Мы не имеем права не только отбирать жизнь, но и спасать ее. Мы не можем допустить изменения истории, даже когда речь идет о жизни всего лишь одного человека.

— Я и не спасал ничью жизнь! Я знаю инструкцию не хуже вас. Диагноз этой девочки — экстатические парциальные судороги и мусционогенная эпилепсия. Это не смертельно. Я провел сеанс коррекции электрической активности ее мозга, а также ввел ей в кровь сто микрокапсул стабилизаторов, которые, поочередно растворяясь, обеспечат успешное течение реабилитационного периода. К счастью, современные технологии позволяют полностью излечивать эпилепсию. Вот и все. Конечно, может быть, в будущем из-за этих припадков ее бы сожгли, обвинив в связи с нечистой силой. Но мы, в конце концов, не можем предусмотреть всего. Любой наш шаг в прошлом теоретически может иметь непредсказуемые и далеко идущие последствия.

— Именно на это упирают сторонники запрета хрононавтики, — заметил Миллер.

— Но хрононавтика существует уже тридцать лет, и за это время не обнаружено ни малейших признаков изменения истории! — возразил Франтичелли.

— Существует теория, что они и не могут быть обнаружены, — сказал Миллер. — Просто, когда происходит изменение истории, меняется все — и любые материальные свидетельства прошлого, и наша собственная память.

— Ну, ты же знаешь: теория, выводы которой в принципе не могут быть ни доказаны, ни опровергнуты экспериментально, не может считаться научной, — парировал итальянец.

Они вошли в лес и осмотрелись. Кажется, посторонних поблизости не было. Пора активировать трансхроны. Первым отправили Цибульского.

— Да, кстати, ты не спросил у хозяина, как называется их деревня? — поинтересовался Миллер, прежде чем включить прибор.

— Спросил перед уходом, Домреми. Тебе что-нибудь говорит это название?

— Впервые слышу.

— Вот и я тоже, — кивнул Франтичелли и исчез. Следом за ним исчез Миллер…

После прибытия их на базу Цибульский был сразу же отправлен в госпиталь, а Миллер и Франтичелли, пройдя карантинный контроль, вышли в рекреационный зал для прибывающих хрононавтов. Психологи не советуют сразу по возвращении из прошлого ехать домой; надо дать психике какое-то время для адаптации к ритму и реалиям родной эпохи. Правда, участников неудавшейся экспедиции в Римскую Галлию это не касалось — ведь они пробыли в прошлом лишь несколько часов. Однако вместо того, чтобы сразу проследовать на выход, Миллер устремился к монитору глобальной информационной сети и просмотрел свежий выпуск новостей.

— Ну что там? — небрежно осведомился Франтичелли.

— Ничего, — откликнулся Миллер, — Соединенное Королевство Великобритании и Франции столь же незыблемо, как и все последние семь веков.

— Разумеется, — усмехнулся Франтичелли, — не думал же ты, в самом деле, что с ним что-то может случиться из-за какой-то крестьянской девчонки?[1]

Сергей Палий

ПАРК РУССКОГО ПЕРИОДА

Зацепившись за торчащую ветку и оставив на ней приличный кусок старомодного женского платья, я кубарем скатился в овраг. Морщась от боли, выдрал из бороды здоровенный репей и прислушался.

Охотницы, видимо, отстали. Только где-то на грани слышимости раздавалось ржание их коней. Ладно, хоть на этот раз не травили собаками…

Я оглядел себя. Не считая нескольких царапин, тело сохранило приличный вид. Человеческий. Мужской. Вымирающий. Наверное, века два назад бородатый мужик в изодранном женском платье, сидящий в лесу, на дне оврага, показался бы несколько странным, ну или смешным, на худой конец. Еще бы, тогда нашего брата почитали… Да что говорить, раньше все бабы по струнке ходили, на задних лапках перед нами скакали, а передними при этом сучили! А сейчас вон, поглядите, как паясничают: мало того, что на всей планете отставили тысячу-другую человечьих особей мужского пола, так они ж еще и издеваются над нами! Ну куда это годится, когда твою шкуру, добытую на охоте, перед камином расстилают? Я уж не говорю, из каких наших родненьких частей они чучела делают…

Вдруг метрах в десяти от меня что-то треснуло. Аж сердце в пятки провалилось! Спустя миг в том же месте послышался шорох, будто кто-то полз на карачках в мою сторону — за корягой не было видно. Я затаился.

Если, думаю, зверь какой, то это не беда — так на него рыкну, что в мех наложит; а вот ежели охотница, то плохо дело. Я, конечно, стрекача-то успею дать, но ведь у нее в руках что угодно может быть. И рогатка, и ручной пулемет. Ох, мало, видать, задница моя за сорок лет настрадалась…

Существо остановилось прямо за корягой. К броску, что ль, готовится, каналья? Напряжение росло. Тут где-то в стороне бахнул выстрел, и из-за бревна с диким воем в аккурат на меня понеслось что-то лохматое. Я мужик-то вообще бывалый, но от такого меня столбняк прошиб.

Знаю, что надо ноги делать, ан глядь — они, родные мои, и не шевелятся! Ну, думаю, крышка! Дерево не посадил, ребеночка не воспитал, да и какого к черту ребеночка — без бабы-то…

Тут лохматое вдруг споткнулось, мордой в грязь шлепнулось и скулит оттуда. Жалобно даже вроде. С радости меня столбняк отпустил. Повернулся я было, чтоб бежать куда глаза глядят, да лохматое еще сиротливее захрюкало. Ну, думаю, ладно, если что, деру дать успею. Встал поодаль и говорю:

— Слышь, лохматое! Ты кто?

Хлюпанья сразу затихли. Только шерсть клочками из травы торчит.

— Покажись по добру, — говорю, — А то у-у я тебе…

Лохматое заерзало, запыхтело и показало один глаз.

Я вгляделся — человечий вроде.

— А ну, — говорю, — скажи что-нибудь.

— Мужик, чо ль? — недоверчиво произнесло лохматое.

— А тебе-то что? Сам-то кто?

— Что-о… кто-о… — задразнилось оно. — И вообще, сам лохматый! Я в шубе, понял, болван?

— Вылезай-ка из травки, — говорю я, а сам — за дерево. — Может, ты охотница переодетая, а?

— Иди ты…

— Сам иди!

В общем, так мы с Васькой и познакомились. Он нездешний оказался. Его, бедолагу, из-под самой Рязани гнали.

Мы забрались подальше в чащу и решили пожрать что-нибудь сообразить. После долгих поисков изловили в пересыхающем прудике полудохлого карася. Ну, там, дровишек набрали — хворосту.

— Шубу-то я стибрил с месяц назад в одном доме богатом, — рассказывает Васька, пока мы костерок маленький разводим. — Думаю, стану-ка под медведя косить — авось не будут бабы так доставать-то. И ничего, и правда жить поспокойней стало. А вот сегодня одна углядела меня и вопит: «А давайте, девки, на медведя пойдем, а то эти мужланы уже надоели!»

Вспомнилось, как сам я недавно платье спер из чулана. Смех — мужик в платье. А Васька вон даже и внимания не обратил. Времена такие.

— Вот, — помолчав, отвечаю, — дожили. Нас в Красную Книгу заносить надо. А мы, видите ли, надоели.

— Ха. Так я в Нижнем случайно зоопарк увидал. Там с нашим братом вообще жуть что делается. Бесятся пацаны! У одного на клетке знаешь какая табличка висит? Сказать стыдно… «Самец сапиенса. Интеллигент».

— Да ну?

— Это еще что, — говорит Васька, смачно облизываясь и приближая ноздри к карасику, пекущемуся на углях. — Сам зоопарк-то чуешь как называется? «Парк русского периода». Так-то.

— Да-а… патриотично, — протягиваю я и переворачиваю прутиком карасика.

— А по-моему, глупо. Они сами, что, нерусь? Или, по-ихнему, только истинный мужицкий дух может быть русским? Я вот что мыслю, брат, — баба без мужика, она, конечно, неполноценный человек! Но при чем тут национальность? Они что, думают, русский люд в зоопарк посадить можно?!

Васька в запале встает и начинает размахивать кулаками:

— Шиш! Нашлись пут, понимаешь ли, прынцессы забугорные! Возомнили себя, понимаешь ли, особами с кровями голубенькими! Иноземными! Экзотику решили устроить! Я им покажу!..

В лесу что-то ухает, и Васька подпрыгивает от неожиданности. Фыркает, ежится и снова садится к костру. Скребет в затылке и шепотом спрашивает:

— Слушай, из головы теперь не выходит, отчего ж они все-таки парк этот «русским периодом» назвали? Может, и впрямь Россия кончается? А?

— Хрен его знает… — говорю. — Я вот все гадаю, почему мужики ненужные стали. Чем мы жинкам-то нашим не угодили в свое время?

— Мало ремнем драли, — беззлобно выносит вердикт Васька.

Мы долго молчим, наслаждаясь запахом рыбы.

Ведь все им напридумывали на свою голову: и клонирование, и как детишек из пробирки выводить… Ну а Лора Стэфанская довела наши разработки до логического завершения, когда открыла гипноволны, катализирующие процесс старения всех белковых тел, в которых обнаруживается резкий выброс тестостерона в кровь. Плюс мужской ген, или там хромосома какая… А нашим-то хоть бы хны — слова буржуйские, непонятные, значит и безвредные. Заплясали только тогда, когда узнали, что тестостерон — мужской половой гормон, да когда смекнули, что от баб наш брат отличается не только хреном, но и геном. Поздно заплясали. Впрочем, как обычно. Нет, но вы оцените полет учено-садистской мысли Стэфанской — чем больше мужик хочет, находясь под воздействием дьявольских гипнолучей, тем быстрей он стареет. Какой шорох поднялся в начале 21-го!.. Не описать.

Вот тут-то и проявились наследственное разгильдяйство мужиков и — как бетонный противовес — щепетильная организованность женщин.

Те быстренько подбили идеологическую планочку о чистоте вида, о женщинах-прародительницах, курицах и яйцах, ну и все в этом роде. Умело захватили несколько метеоспутников на околоземной орбите, припаяли к ним гипноизлучатели эти самые и стали ждать. Понимаете, насколько все просто?

А наши-то орлы! Стали вопить на каждом углу диким голосом, что, мол, безобразие, куда смотрит ООН! А в ООН, между прочим, уже спокойненько так работали женщины-идеологи с шикарными бедрами — поэтому со всех ассамблей пачками выносили скрюченные от старости трупики в галстуках. Но и тогда еще не понял наш брат степени опасности. Мы разводили демагогию, выгоняли на улицы танки, поднимали в небо воздушные армады — мы, по нашему же убеждению, вели священную войну с феминизмом, а дамы просто раздевались. И одно выступление голой дикторши по национальному телевидению сводило на нет старания наших многотысячных армий! Как же! Разве командный состав, измученный бромным чаем, пропустит такое шоу?! Казармами мер мужик, батальонами! Дивизиями лапти откидывал!

Конечно, нашлись умные люди, которые пытались объяснить, что не надо, мол, на баб-то голых глядеть! Куда там… Мы дохли, но хотели. Мы хотели и дохли!

Были во вражеском лагере, так сказать, противницы режима. Но что они могли сделать? Утешить дяденьку какого-нибудь? Приласкать? Так у них же на руках дяденька и давал дуба…

С тех неспокойных пор минуло два века. Все изменилось: Стэфанская давно померла, никто уже не бесится, не воюет. Нас, по разным причинам выживших, отловили, вкололи в зад какую-то вакцину и отпустили — так что теперь мы, в принципе, можем сколько угодно на поработительниц наших таращиться. А толку? Ну, бывает, конечно, выпадет какому-нибудь счастливчику попасться охотнице с не до конца атрофированным половым рефлексом. Такой некоторое время припеваючи живет. Потом либо на чучело, либо на волю — все зависит от темперамента хозяйки.

Пробовали мы, конечно, пару раз бунтовать. Быстренько по рогам наполучали и утихли.

Живем, где придется. Летом-то просто, шалашик соорудил и знай себе уди рыбку. А вот зимой беда… Кто в лесах берлоги строит, кто на юг уходит. Ну а некоторые вон, оказывается, в «Парке русского периода» клеточку урвали. Только в неволе-то мужик тоже ведь дохнет.

А вообще, странно все как-то получается. Силы воли нам, наверное, не хватает и организованности. И еще чего-то, раз до такого баб довели…

— Карасик готов вроде, — прерывает мои размышления Васька. — Жрать давай.

Александр Матюхин

ЗАКАТ

НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ

…И когда пришла Земля к финалу своему, когда рухнул с неба огненный дождь и снег упал на голову (вот парил-ка-то была!!), в общем, во времена далекие, до которых нам, увы, в виду некоторой нашей физиологической ущербности недотянуть, случилась история…

Петр Игнатьевич Остермах оставил в плазмере всего один заряд. Для себя. Остальные тридцать он израсходовал в пустыне Гоби, где охотился на одичавших киборгов, в надежде, что на него снизойдет вдохновение. Вдохновение снисходить не собиралось. Поэтому впору было думать о самоубийстве.

А что? В наше время самоубийство писателей — частое дело и никого не удивляет. Невозможно жить, господа, в таком мире, где все уже давно придумано, изобретено и воплощено в жизнь до вас!

Возьмем в качестве примера Кольку Шаповалова… Остермах, сгорбившийся перед портативным компьютером за последним столиком Кабинета Писателей, вытянул шею и нашел глазами Шаповалова, Бедняга рвал на себе волосы и царапал ногтями стол.

Так вот, что касается Шаповалова. Два дня назад он выдал миру свежий научно-фантастический рассказ с эпическим заголовком и не менее эпическим сюжетом! И что? Отклонили! Концепция проблем любви живого робота и живой кофеварки, видите ли, устарела неделю назад! Сейчас, мой друг, это никому не интересно!

Или, например, Шанцев (найдя взглядом Шанцева, Остермах удовлетворенно крякнул: с заднего столика было прекрасно видно, как Шанцев, слегка пригнувшись, чистил дуло плазмера длинным грязным шомполом). У него уже девятый рассказ забраковали! И ведь почти в ногу со временем идет! Вечером напишет что-нибудь, а утром это уже изобретут! Везения человеку не хватает! Ему бы удачу за хвост поймать или музу за крылышки.

Сам Остермах на муз давно не надеялся. Каждую ночь он видел один и тот же сон…

Сидит Остермах в Кабинете Писателей в гордом одиночестве. За столом. В плавках и домашних тапочках с автоподогревом пяток. И пишет. Пишет новый научно-фантастический рассказ. Старается, Надеется. Ждет. Пальцы стирает до крови. Но не успевает набросать и черновик, как вырастает перед ним Мозг. Тот самый Мозг миллионов изобретателей и ученых, которые штампуют новые идеи, претворяют научные открытия в жизнь! И Мозг этот пульсирует и шевелится. По бокам его течет слизь, а лобные доли расходятся, обнажая мелкие острые зубки, и высовывается оттуда язык и слизывает Остермаха вместе с компьютером, тапочками и столом. А в ушах Остермаха, словно пчелиный рой, гудит хор тысяч голосов: «Старо! Было это все! Уже изобретено сто лет назад! По двадцать пять рублей за комплект!»…

И просыпался Остермах с плотно засевшей в голове мыслью, что новых рассказов ему не написать никогда.

Издатель ведь требует свежих идей. Да и читателя не проведешь. А писать о вчерашнем дне — это уже не научная фантастика, а история какая-то получается.

Остермах посмотрел на часы. Через пятнадцать минут заканчивался творческий день, а у него написано полстраницы, притом пролог, никак не связанный с основой. Есть ли вообще основа?

На коленях Остермаха лежала вечерняя газета. На титульном листе огромными буквами было выведено;: «Завершение детективного жанра!», а ниже, мелким шрифтом: «Сегодня ушел из жизни последний на планете сочинитель детективов. Как и его предшественники, писатель покончил с собой, будучи не в состоянии найти новый сюжет. Таким образом, мы можем с уверенностью сказать, что жанр детектива канул в прошлое навсегда…»

Эту статью Остермах читал уже в седьмой раз. Ниже сообщалось о том, что за год количество создателей любовных историй уменьшилось на треть, а писателей-фантастов вообще осталось только восемьдесят три.

— И наш закат скоро, — пробормотал Остермах, поглядывая на часы.

За три минуты до конца творческого дня Шанцев приставил к виску плазмер и выстрелил.

«Глупец, — подумал Остермах, наблюдая, как изуродованное тело падает со стула на пол, — если бы у Шанцева отклонили десять рассказов, а потом он бы застрелился, то похороны бы оплачивало государство, как ветерану труда, а так жене придется выкручиваться…»

В Кабинет вошли люди в темных халатах. Тут дело ясное — только в морг.

Остермах отключил компьютер, не сохранив написанное, и встал из-за стола как раз в тот момент, когда раздался гудок.

Остальные восемьдесят писателей тоже поднялись. Остермах сложил газету вчетверо и засунул ее подмышку.

Выходя из кабинета, он подумал о том, что последний заряд в плазмере все же нужно поберечь. Хотя бы для десятого рассказа.

Рисунки Виктора ДУНЬКО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 4 2005

Алексей Кожевников

МОДЕЛЬ № 212

Рассвет застал Кодзени Кина за работой. Когда лучи едва проснувшегося солнца соединились с океанскими волнами, он поднялся и подошел к окну. В приливе бодрости он потянулся гак, что хрустнули суставы и, похоже, даже позвонки. Звук не понравился ему. Сидячая работа плохо сказывалась на здоровье, только, вот беда, без нее Кин чувствовал себя довольно неуютно. Раньше он частенько посещал спортивный зал, стараясь содержать себя в хорошей форме, как вдруг внезапно понял, что все время в мыслях возвращается к оставленным делам. Он начал уходить пораньше с тренировок и разминок, а потом забросил их совсем. Работать головой ему казалось интереснее, но тело не прощало столь пренебрежительного отношения к себе. Сначала появились утомляемость, одышка при ходьбе по лестнице, и он начал чаще пользоваться лифтом. А теперь еще стал досаждать этот противный треск в суставах…

Из печальных размышлений его вырвал резкий звук селекторного вызова.

— Господин Кодзени, вызов по закрытой линии.

— Кто это, Хишо?

— Господин Воронин, из института.

— Хорошо, соедини. И до конца беседы больше ни с кем меня не соединяй, все звонки принимай сама.

Кодзени подошел к столу, чтобы попасть в поле зрения рабочего видеофона. Конечно, можно было бы установить модель, способную работать на всем пространстве кабинета, но Кин считал это излишним расточительством. Он умел не только зарабатывать деньги, но и тратить их с умом.

— Как поживаете, господин Кодзени?

На самом большом экране появился собеседник Кина, молодой человек в стандартном деловом костюме и с не менее стандартной деловой улыбкой на лице.

— Благодарю, отлично. Как идут ваши дела, господин Воронин?

— Спасибо, все в порядке. Мне передали ваше пожелание.

— Да. Я, признаться, ожидал, что вы свяжетесь со мною еще ночью.

— Только темные дела вершатся под покровом темноты, а наши цели благородны. Как, впрочем, и средства их достижения. Даже если бы наши помыслы были преступны, темнота не скрыла бы их от бдительных глаз стражей порядка. День и ночь теперь не делят меж собой добро и зло. С некоторых пор они равны между собой.

— Однако, господин Воронин, я наслышан, что ваш институт не в ладах с законом.

— Не будем обсуждать слухи. Мы предлагаем лучшее, а для того, чтобы обогнать всех остальных, бывает нужно выйти за пределы установленных правил. Но на качестве продукции это сказывается положительным образом. Мы действуем исключительно во благо.

— Ловко, ловко… — недовольно проворчал Кодзени. Ему не очень-то хотелось связываться с нарушителями закона.

— Господин Кодзени, если вам что-то не нравится, то лучше нам не продолжать беседу. Когда мы придем к соглашению, вы уже станете соучастником. Более того, заказчиком.

— Вы так уверены, что мы договоримся, господин Воронин?

— Пока еще никто не отказывался от сделки, посмотрев на наш товар вблизи, какую бы мы ни устанавливали цену. А у нас, поверьте, самый дорогой товар. Причем вы платите за качество. Мы не берем, подобно прочим лабораториям, доплату за секретность сделки. Это для нас само собой разумеется.

Столь непробиваемая самоуверенность немного разозлила Кина.

— А скажите, господин Воронин, что мне помешает просто сообщить о вас в полицию?

— Ничего. Поверьте на слово, совершенно ничего. Конечно, это досадное недоразумение осложнит на время деятельность фирмы, но отнюдь не станет для нее фатальным.

В прошлом мы не раз меняли имена, названия, местонахождение как филиалов, так и центрального офиса. Но пока наша продукция остается востребованной, мы будем возрождаться вновь и вновь.

— Вы действительно можете предложить мне самое лучшее?

— Я знаю, господин Кодзени, что вы навели подробнейшие справки о результатах нашей предыдущей деятельности. Мы всегда добиваемся наилучших из возможных результатов. В противном случае мы давно бы уже прогорели.

— Хорошая реклама кого хочешь может сделать лидером. На некоторое время.

— Наша фирма не нуждается в рекламе. У нас ее просто нет. Нам не нужно создавать искусственное представление о некоем элитарном заведении. На это есть только одна причина: мы в самом деле лучшие.

— Что ж, тогда я хотел бы осмотреть ваши образцы.

— Отлично, сообщите мне, когда вы собираетесь прибыть к нам в Тойохаши, чтобы мы могли вас встретить. Помните, мы все-таки подпольная лаборатория.

— Но я не собираюсь прилетать. Дела не терпят моего отсутствия. Я хотел бы посмотреть ваши модели по видео или через сеть. Этого вполне достаточно…

Впервые с начала беседы Кин почувствовал страх. По-настоящему его не пугали ни проблемы с законом, ни возможность обмана со стороны института. Он боялся оторваться от привычного круговорота дел: оставить кресло, стол, бумаги, кабинет и вылететь в далекую Японию, которую покинули давным-давно его родители. Воронин на экране вряд ли мог его понять.

— Нет, господин Кодзени, личное присутствие заказчика при выборе товара — обязательное условие будущего соглашения. У нашей фирмы есть свои традиции, а также технологии, благодаря которым вы получите именно то, что нужно вам. Ряд материалов мы пришлем вам по закрытому каналу, но если вы решитесь на покупку, то придется к нам приехать.

— Я подумаю.

— Ни в коем случае не тороплю вас, господин Кодзени. Это очень важный выбор, мы первые заинтересованы в том, чтобы он не был поспешным или необоснованным с вашей стороны. Если вы все-таки решитесь, сообщите по известному вам адресу.

— Я так и сделаю. Приятно было с вами побеседовать, господин Воронин. Всего хорошего.

— До новой встречи, господин Кодзени.

Экран погас, а Кин еще минуту постоял, обдумывая разговор с Ворониным. Отказаться сразу не было причин, но и идти на поводу у института не хотелось. Он слишком дорого ценил свою независимость во всем: в словах и действиях, в суждениях и поступках. Похоже, это дело требовало более глубоко и всестороннего осмысления, чем показалось с самого начала.

— Хишо!

Среагировав на имя секретарши, загорелся красный огонек на аппарате селекторной связи.

— Хишо, сотри запись последнего разговора. Надежным способом. Внеси правки в свою память. Удали все упоминания об институте. Вместо этого пометь, что я разговаривал сегодня с сыном.

— Да, господин Кодзени, он сегодня звонил вам и хотел встретиться.

— Передай Осанаге, что я встречусь с ним в субботу как обычно, во время обеда. А пока очисти свою память.

— Слушаюсь, господин Кодзени… Все исполнено.

— Отбой.

* * *

Дорога оказалось длинной. В Японии было запрещено использование частного авиатранспорта, поэтому пришлось покинуть личный самолет в Нарите и пересесть на скоростной электропоезд. Кин впервые за несколько лет отправился в дорогу. В молодости ему пришлось поездить по стране и миру, но с тех пор прошло уже довольно много лет. Он остепенился и привык к оседлой жизни.

На перроне его ждал Воронин.

— Рад приветствовать вас лично, господин Кодзени. Как доехали?

— Здравствуйте, господин Воронин. Лучше, чем я ожидал. Вести дела из поезда не так удобно, как из кабинета, но вполне возможно.

— Прекрасно, мне бы было неприятно, если бы вы претерпели неудобства или понесли убытки, согласившись встретиться со мной. У нас есть правила. Не я их установил, но именно я должен следить за неукоснительным их соблюдением. Иначе деятельность института не будет столь эффективной.

— Да, я обдумал все как следует и понял, что вы правы. Лучше мне увидеть ваш товар своими глазами.

— Мы рады, что пришли к согласию в этом вопросе, господин Кодзени. Прошу вас следовать за мной, нас ждет машина.

На стоянке у вокзала Кин приметил парочку роскошных иномарок, но Воронин уверено прошел мимо них к неброскому Мерусидесу и открыл пассажирскую дверцу.

— При встречах с клиентами мы стараемся не привлекать лишнего внимания. Я знаю, что вы привыкли к более комфортабельным автомобилям, типа Тойоты, но эта модель тоже вполне удобна, а дорога предстоит недолгая.

— Ничего страшного, господин Воронин. Путешествие пробудило во мне воспоминания молодости, когда я о Меруси мог только мечтать.

— В те времена эта марка еще считалась очень престижной, да и называлась несколько иначе. Но после того как ее перекупили японские автомобильные концерны, качество машин только улучшилось.

— Тем приятнее будет поездка, — улыбнулся Кин.

Едва Воронин занял свое место, стекла стали непрозрачными, и автомобиль бесшумно двинулся вперед.

— Элементарная предосторожность. Конечно, если бы вы захотели вычислить истинное местоположение института, мы не смогли бы помешать. Но это не освобождает от выполнения простейших мер безопасности.

— Да, я понимаю.

— Господин Кодзени, вы ознакомились с переданными материалами?

— Да, и очень тщательно. Признаться честно, я так и не смог понять, зачем меня снабдили ими. Наряду с описанием моделей, я получил довольно странные документы…

— Что вы имеете в виду?

— Биографии. Я не понимаю, зачем они нужны для вашего товара.

— О, они отчасти объясняют наш успех. Если бы мы предлагали то же самое, что и обычные лаборатории, лицензированные правительством, то не достигли бы таких высоких результатов. С помощью отдельных ухищрений можно добиться лишь временного лидерства. И только полностью иной подход к решению проблемы позволяет нам столь долго сохранять первенство.

— В чем же заключается ваш путь?

— В предельной достоверности. Мы стремимся, чтобы наши модели ничем не отличались от живых людей, а значит, они должны иметь собственные биографии. В их памяти хранятся подробнейшие записи как бы пройденного ими жизненного пути. Мы считаем, что это позволяет им ощущать себя полноценными личностями, что, в свою очередь, способствует более качественному выполнению задачи.

— Да, похоже, вы правы.

— Это выводы нашего аналитического отдела. Специалисты наглядно показали, что именно безликое однообразие лицензированных моделей мешает их продвижению на рынке услуг больше всего. Но мы идем гораздо дальше.

— Что же еще?

— Наши модели в физиологическом плане совершенно не отличаются от живого человека. Они не просто могут, они должны есть и пить для поддержания жизнедеятельности. К сожалению, такое конструктивное решение имеет и свои недостатки, о которых я вас должен предупредить заранее. Они могут умереть от жажды и голода, поэтому вы ни при каких обстоятельствах не должны лишать их необходимых продуктов питания. Все, что может убить человека, одинаково смертельно и для нашего устройства.

— А разве нельзя просто включить его обратно?

— Увы, мой добрый господин Кодзени, это невозможно. Смерть для нашего создания столь же необратима, как и для человека.

— Но ведь это неудобно!

— Более того, практически любую из моделей мы можем использовать один-два раза, не больше.

— Почему?

— Они стареют.

— Чем же они отличаются от людей?

— А вот это секрет фирмы. Все наши усилия направлены на то, чтобы нельзя было заметить разницу.

* * *

Институт располагался под землей. Невзрачный с виду домик был всего лишь входом в обширный комплекс, уходящий вглубь на много этажей. В помещениях, которые увидел по дороге Кин, царила чистота.

— Мне кажется, господин Кин, что вы на самом деле уже выбрали модель, которую хотели бы купить… — заговорил Воронин.

— Да, но, тем не менее, хотел бы посмотреть ее поближе, — ответил Кин, шагая рядом по коридору, поражающему глаз невероятной белизной. — Да вы и сами понимаете: документация это одно, а жизнь — совсем другое. Я хочу удостовериться в том, что сделал верный выбор. Довольно часто на бумаге предлагаемый товар выглядит гораздо лучше, чем на самом деле.

— Совершенно верно. Даже если бы вы захотели приобрести наш товар не глядя, мне пришлось бы настоять на демонстрации. Это тоже одно из правил нашей фирмы.

— Похоже, у вас самые странные из известных мне правил, — улыбнулся Кин.

— Мы стараемся выполнять свою работу максимально эффективно. Это единственный залог долгосрочного процветания фирмы. Ни руководство, ни персонал не заинтересованы в кратковременной сиюминутной выгоде. В конце концов, мы работаем на будущее.

— Значит, наши цели в чем-то сходятся. Скажите, господин Воронин, каким образом я могу проверить ваши модели?

— А что бы вы хотели посмотреть?

— Все, начиная с медицинских анализов, заканчивая указанными в документации практическими навыками.

— Анализы, рентгеновские снимки, кардиограммы, томограммы и прочее мы выслали вам вместе с описаниями. Конечно, можно провести все эти тесты повторно, но если вы хотите убедиться в их достоверности, то повторные исследования, проведенные в нашей лаборатории, ничего не дадут. Поэтому в контракте предусмотрен пункт, что если какие-либо из указанных в документации параметров модели окажутся ошибочными, то вы можете вернуть ее совсем или обменять на другую, с надлежащей компенсацией за доставленные неудобства.

— Что ж, это разумно, — буркнул Кин, — но тогда я бы хотел проверить указанные в документации навыки. К примеру, боевые. Все ваши модели в разной степени владеют какими-либо видами единоборств. Вы можете продемонстрировать их в действии?

— Всех?

— Нет, я укажу конкретные модели.

— Да, конечно. Если захотите, можете даже попробовать их лично в спарринге.

— Благодарю, я слишком давно не практиковался, чтобы выйти на татами.

— В таком случае, наши модели могут показать свое искусство в поединках между собой и ребятами из нашей службы безопасности. Они иногда принимают участие в демонстрациях вместо тренировок. Но хочу предупредить заранее, что мы не делаем акцента на высоком уровне владения боевыми искусствами. Это, скорее, побочные навыки, дополняющие возможности нашего товара… Мы уже пришли. Прошу вас, господин Кодзени.

Воронин распахнул двустворчатые двери, за которыми скрывался небольшой уютный зальчик. Всю противоположную стену занимало окно. Рядом стояли два удобных кресла с низким столиком между ними.

— Прошу вас, господин Кодзени, — Воронин указал на кресла. — Это наш демонстрационный зал. Помещение за стеклом может меняться в соответствии с тем, какая демонстрация проводится.

Он прикоснулся к появившемуся на столешнице рисунку, и стекло растаяло. За ним открылся зал, заполненный… людьми, иначе не скажешь. Каждый занимался своим делом: кто-то разминался на спортивных снарядах, кто-то отдыхал, сидя на стоящих вдоль стен лавочках, некоторые беседовали — по двое, по трое или небольшими группами.

— Вот они, наши красавцы, — улыбнулся с гордостью Воронин.

Кин подошел поближе к стеклу.

— Да… — протянул он, — Я читал все эти досье и понимал, что они разные, но что настолько… У вас нет ни одной похожей модели.

— Мы прилежно культивируем в них индивидуальность. Это тоже составляющая успеха. Просто невозможно найти идеальную и универсальную форму. Для одних наших клиентов больше подходит одно телосложение, для других — иное. Рост, полнота, крепость мускулов, цвет глаз, волос и кожи — все должно быть индивидуальным. И в точности соответствовать легенде. Согласитесь, глупо внедрять личность японца вон в того верзилу арийской наружности.

— Да, это смотрелось бы до невозможности фальшиво, — улыбнулся Кин. — Почему никто из них не обращает на нас внимания?

— Это «умное» окно. Стекла с односторонней прозрачностью. Мы не показываем своих клиентов всем моделям, чтобы лишний раз не прибегать к операциям по стиранию памяти, они очень отрицательно сказываются на целостности психики и личности модели, точно так же, как у человека. Поэтому вас увидят один или двое, которых вы отберете в конце для личной беседы.

— Невероятно! — воскликнул Кин. — Как они свободно разговаривают друг с другом!

— Наоборот, господин Кодзени, это так естественно. Ведь умение общаться — ключевое для наших моделей.

— Там есть и женщины. Странно, я не обратил на это внимания, когда просматривал каталог. Мне кажется, они даже заигрывают с другими моделями.

— Совершенно верно. Эта сторона человеческой жизни также не является для них закрытой. Иногда практические знания в этой области необходимы для качественного выполнения работы.

— Да, вы правы. Теперь это ясно как день. Удивительно, о каком количестве вещей я раньше даже не задумывался.

— Вот поэтому мы и настаиваем на личном присутствии покупателя при выборе товара.

* * *

На вокзале Кин не торопился прощаться.

— Господин Воронин, я в восторге! Ни одна из государственных контор не производит такого качественного товара, как вы.

— Но, помилуйте, господин Кодзени. Вы же еще не видели его в действии. Всего лишь демонстрация и собеседование. Помните, что договор предусматривает за вами право дважды поменять модель, если выбор покажется вам ошибочным.

— О, я не сомневаюсь, что выбрал правильно. Невероятно, но я не смог бы отличить его от человека. Модель номер 212 — лучшее произведение робототехники, какое я когда-либо видел.

— Вот об этом я хотел бы с вами переговорить, пока вы не уехали. Вся тонкость положения заключается в том, что мы, как вы изволили заметить, не являемся государственной конторой. И модель, приобретенная вами, может быть конфискована представителями правоохранительных органов. Не думаю, что вам официально предъявят серьезные обвинения, ведь вы не гражданин Японии. Но покупки вы лишитесь. В этом случае мы не производим компенсацию. Поэтому наши модели умеют прикидываться лицензированными, имитируя их поведение так, что никто не сможет заметить разницу. Поэтому ничему не удивляйтесь. В присутствии чужих людей такой режим является стандартным. Конечно, вам придется проинформировать службу безопасности хотя бы отчасти, что новая модель, гм… несколько необычна. Ведь иначе ему придется притворяться двадцать четыре часа в сутки, что сведет на нет все его преимущества.

— Хорошо, я буду помнить об этом, — прислушиваясь к объявлениям диспетчера, рассеяно ответил Кин. До отхода его поезда оставалась минута. — До свидания, господин Воронин. Встреча с вами оставила у меня самые наилучшие впечатления.

— Взаимно, господин Кодзени, — представитель института учтиво поклонился.

Кин шагнул в уютный тамбур вагона первого класса.

— Господин Кодзени, — вдруг окликнул его Воронин.

— Да?

— Пожалуйста, в отсутствии посторонних не зовите его моделью номер двести двенадцать. Воспользуйтесь именем из легенды.

— Хорошо, — пообещал Кодзени под негромкое шипение закрывающихся дверей.

В приподнятом состоянии духа он бодро прошагал в свое купе. Осмотр моделей затянулся допоздна, и Кин заночевал в специально предназначенном для посетителей номере. За все это время он ни разу не звонил в свой офис, чтобы узнать, в порядке ли его бизнес. И это не тревожило предпринимателя. Он чувствовал в себе уверенность, что совершает самую важную покупку в жизни, и такие мелочи, как ежедневные торговые дела, должны подвинуться.

Только в купе Кодзени вынул телефон.

— Хишо!

— Доброе утро, господин Кодзени, — тут же отозвалась секретарша.

— Как идут дела?

— Все хорошо.

— Моего срочного вмешательства не требуется?

— Нет. Все идет согласно вашим планам и предыдущим распоряжениям.

— Хорошо, Хишо. Тогда не беспокой меня до возвращения, если не случится чего-то из ряда вон выходящего, И еще… Сообщи сыну, что я познакомлю его вечером с новым воспитателем. Его зовут Владислав Петрович.

* * *

— Господин Кодзени, вам звонят из…

— Хишо, не соединяй, я же сказал, что меня сегодня ни для кого нет.

— Но господин Кодзени, эти переговоры очень важны для вашего нового проекта.

— Хишо, сам этот проект сейчас не важен для меня. Не соединяй.

— Слушаюсь.

Кодзени выключил селектор и опять уставился на стену. Три экрана на ней были включены и демонстрировали записи с камер службы безопасности.

Вот на первом спальня его сына Осанаги, на втором она же. Несколько секунд картинки совпадают, Кодзени-младший сладко спит утомленный играми, занятиями, тренировками. День наследника главы крупной компании очень загружен. Он должен стать достойным преемником отца, многое уметь и еще больше знать. Но вот по одному из мониторов скользнула размытая быстрым движением тень, за ней вторая. А на соседнем мониторе спальня Осанаги оставалась пустой. Через секунду различие оказалось разительным, две тени посреди спальни наследника обрели отчетливые очертания людей в маскировочных комбинезонах. Человека в такой одежде очень трудно обнаружить, особенно с помощью цифровых камер слежения. Особенно в темной комнате, где съемка ведется в инфракрасных лучах.

У стороннего наблюдателя могло бы сложиться впечатление, что на соседних мониторах просто разные моменты записи, но Кин отлично знал, что обе пленки совпадают по времени. Две тени, перед тем как просочиться в спальню Осанаги, незаметно подключились к линии видеонаблюдения и запустили туда ложную картинку, обманывающую компьютерную систему безопасности и дежурных операторов. Кодзени не мог сердиться на своих служащих. Фальшивое изображение формировалось самым лучшим из выпускаемых на настоящий момент видеопроцессоров, и ни человек, ни другой компьютер не смог бы по одной картинке распознать обман.

Пока вся служба безопасности считала, что наследник мирно спит, одна из теней шагнула к кровати и прижала что-то к шее Осанаги. Мальчик вздрогнул и обмяк. В который раз, просматривая этот эпизод, Кин вздрагивал одновременно с сыном. Сердце замирало на секунду. Эти неизвестные легко могли убить наследника, но в одноразовом шприце было всего лишь сильное снотворное. Две тени не планировали обременять себя брыкающейся жертвой, каждую секунду пытающейся позвать на помощь. Конечно, даже сдав в последний день рождения экзамен на зеленый пояс, подросток не сумел бы оказать достойного сопротивления профессионалам, но они хотели исключить даже эту слабую попытку.

Второй тем временем внимательно осматривал комнату. Судя по тому, где останавливался его взгляд, в комбинезоне было оборудование для обнаружения следящих устройств. Кин понимал, что эта запись оказалась у него буквально чудом. Пробравшиеся в комнату наемники собирались перед уходом уничтожить кассету или стереть на ней запись, просто не успели это сделать.

Третий монитор показывал другую спальню. В тот самый миг, когда ребенок на втором экране вздрогнул от укола, на своей кровати воспитатель неожиданно открыл глаза. Он словно включился, моментально перейдя от сна к активному бодрствованию. Резко скинул одеяло и, как был, в одной пижаме, босиком поспешно вышел в коридор. В эту секунду Кодзени даже позавидовал ему. Прошло пять лет с тех пор, как Кин увидел его в демонстрационной комнате института. С тех пор учитель не растратил ловкости и гибкости движений.

Спальня Осанаги была прямо напротив его комнаты. Должно быть, похитители услышали шаги. Второй — тот, кто отвечал за прикрытие, — повернулся к двери, у него в руке Кодзени разглядел неведомо откуда взявшийся ленточник — запрещенное, но из-за этого лишь еще более популярное оружие.

Дальнейшие события уложились в несколько секунд, Владислав Петрович попытался войти. Он дотронулся до ручки, встроенный детектор отпечатков сверил их с центральной картотекой службы безопасности, компьютер видеонаблюдения подтвердил визуальную идентификацию личности. Поскольку воспитатель входил в число немногочисленных людей, имеющих право в любое время входить в спальню Осанаги, замок открылся. Воспитатель потянул дверь на себя. Но успел лишь малость приоткрыть ее.

Через узкую щель в темноту спальни должен был ворваться свет из коридора. Так оно и произошло на записи, но картинка, поступающая на пост наблюдения, осталась неизменной. Эту незначительную разницу между тем, что видно, и тем, что должно быть, первым вычислил компьютер. Щель еще была слишком мала, чтобы операторы могли заметить разницу. Но настройки системы безопасности в части, относящейся к спальне наследника, устанавливались на прямо-таки параноидальном уровне, поэтому, зафиксировав означенное несоответствие, компьютер объявил тревогу, одновременно активировав стан-поле.

Оба злоумышленника, словно манекены, потерявшие опору, повалились на пол. Но, падая, второй случайно выстрелил. Увидев это в первый раз, Кодзени чуть не поседел. Будь оружие направлено в сторону кровати, ребенок и первый похититель превратились бы в фарш. Но пистолет смотрел точно на дверь. Отблескивающая сталью лента вырвалась из дула и с негромким шелестом дождя на новогодней елке полилась на дверь, прорвав ее, словно сырой картон. Десятки, сотни ниточек, настолько тонких, что могли разрезать даже стену, потекли по воздуху, извиваясь крохотными змейками. Стрелявший упал, и с виду безобидная струя перечеркнула воспитателя наискосок от правого плеча до пояса, разваливая тело, как остро отточенный клинок. Под яростные завывания охранной сирены окровавленные части повалились на ковер.

В ярко освещенный коридор ворвались несколько бойцов из службы безопасности. Они нырнули в развороченную выстрелами дверь, а командир присел над трупом воспитателя.

— О Господи, да он же человек!

* * *

— Хишо, — сказал негромко Кин, включив селектор.

— Да, господин Кодзени.

— Соедини меня с Ворониным.

— Но, господин Кодзени, сейчас в Тойохаши четыре часа ночи. Господин Воронин наверняка спит.

— Все равно соедини.

Через минуту на стене возник еще один экран.

— Здравствуйте, господин Кодзени.

— Вижу, вы не спите, господин Воронин.

— Как и вы. Произошедший с вашим экземпляром инцидент заставил всех нас много поработать. Совершенно непредвиденный вариант развития событий, мы не предполагали, что какую-то из наших моделей могут попросту убить при свидетелях.

— Похоже, вся проблема в том, что он был вовсе не моделью. Так? Проблема в том, что вы не выпускаете андроидов, а продаете нам живых людей? И зарабатываете бешеные деньги на таком обмане!

— Господин Кодзени, — устало вздохнул Воронин, — у вас есть претензии к качеству работы проданной модели?

— Прекратите называть его этим дурацким словом! Он был в большей степени человеком, чем мы с вами. Жаль, что я не знал об этом раньше, принимал его за куклу, опекающую сына! Называйте его настоящим именем!

— Хорошо, вам что-то не понравилось в работе Владислава Петровича?

— У меня нет к нему никаких претензий. Он прекрасно выполнял свою работу, и лишь благодаря его вмешательству сегодня я не потерял сына. Я хочу предъявить претензии вам, институту. Я не знаю, как вы заставили его прикидываться роботом…

— Постойте, господин Кодзени, думаю, нам надо уточнить отдельные моменты.

— Ну что ж, попробуйте все это объяснить.

— Во-первых, Владислав Петрович добровольно согласился участвовать в этом спектакле. Нам не пришлось никого заставлять, это был его осознанный выбор. Во-вторых, наша организация — на самом деле Правительственный институт экспериментальной педагогики. Я знаю, что ваша служба безопасности проследила за вами во время визита в Тойохаши и установила, что встреча проходила в одном из филиалов ПИЭП. Скорее всего, они решили, что мы используем институт в качестве прикрытия. На самом деле, мы все, и те, кого зовут моделями, работаем на правительство.

— Но зачем? Зачем весь этот маскарад?

— Скажите, господин Кодзени, почему вы обратились к нам?

— Потому что поверил, что вы предлагаете самое лучшее.

— И убедились в этом?

— Да.

— Но обратились бы вы к нам, если бы знали, что мы — правительственная структура, а наши воспитатели — живые люди?

— Что ж, вы правы… Мы привыкли думать, что лишь неофициальные, более того, незаконные организации идут на самом острие прогресса, а правительство давно и безнадежно отстает.

— О, вы удивились бы, узнав, насколько много так называемых «подпольных лабораторий» страны не только финансируется, но и полностью контролируется правительством. Незаконность — лишь приманка, и, надо признать, довольно действенная. Вы прекрасно знаете, что наш институт предлагает от своего законного лица такую же услугу — воспитателей-людей. Но лишь немногие спешат воспользоваться ею, несмотря на более чем умеренные цены. Зато от «незаконных» предложений нет отбоя.

— Просто мы уже не верим людям. Слишком часто они несут угрозу нашим детям. А если бы он оказался извращенцем? В тот миг, когда я понял, что столько времени рядом с моим сыном находился обычный человек из плоти и крови, что он мог входить в любой момент в его спальню…

— Что, в конечном счете, спасло вашего сына и убило Владислава Петровича.

— Откуда вы знаете эти подробности? Ах, ну да. Вы же работаете на правительство. Но если бы он оказался…

— Это невозможно. Люди, «продаваемые» через институт, проходят более тщательный отбор, чем космонавты. Ведь их покупают самые влиятельные люди мира, а их дети через некоторое время станут играть немаловажную роль в политической и экономической жизни планеты. Не все, но большинство. Поэтому мы реализуем долгосрочную программу развития. Правительству невыгодно, чтобы к деньгам и власти получили доступ малообразованные, нищие духом, избалованные детки.

— Значит, вы решили контролировать наших детей? Все эти годы в моем доме рос послушный сын правительства, а не мой наследник?

— Отнюдь. Вы можете мне не поверить, но жесткий контроль и полноценное развитие личности — вещи несовместимые. Такой и создавалась изначально эта программа, но еще на подготовительном этапе мы узнали, что не сможем просто программировать детей под наши нужды. Тогда они теряют заложенные от природы способности к развитию. Нам не нужны марионетки, не способные поднять престиж страны или оказать ей помощь в расширении влияния за рубежом, — с нажимом произнес Воронин, улыбаясь Кину. — Правительству нужны пусть независимые, но умные люди. Поэтому все наши воспитатели всего лишь трудятся над тем, чтобы развить таланты подопечных. Воспитать их добрыми и любящими, но в то же время сильными и независимыми. Все силы их направлены на отыскание золотой середины.

— Только гении способны на это…

— Именно потому у нас такая очередь на нелегальные покупки. Гениев найти непросто.

— Но все те люди, что участвовали в демонстрации, их более чем достаточно, чтобы удовлетворить нужды всех богатых семей не только в Японии, но и за ее пределами.

— Ах, эти… Просто кучка статистов. Воспитатель среди них был лишь один.

— Не может быть!

— Но это так.

— А что бы случилось, если бы я выбрал не того?

— Боюсь, вы просто не могли так поступить. Дело в том, что каждый воспитатель в нашем институте выбирает себе ребенка сам. Владислав Петрович почему-то выбрал Осанагу. После этого ваш выбор стал лишь вопросом времени, пустой формальностью. Полученные вами документы и проведенная нами демонстрация незаметно заставляли вас сделать единственно возможный выбор.

— Скажите, почему воспитатели сами выбирают детей?

— Потому что каждый из них также индивидуален и сможет наилучшим образом сойтись только с одним конкретным ребенком. Известные правительственные ведомства предоставляют нам самую подробную информацию о детях богатых и влиятельных людей. Это позволяет воспитателям найти наиболее близкого им ребенка. Только так они могут добиться максимальной взаимной привязанности. Это звучит как холодный расчет, но на самом деле выбор делается лишь душой и сердцем. Ни одна математическая формула не поможет найти идеального воспитателя и привязать к нему столь же идеального воспитанника. Секрет успеха — в искренности чувств. Тех самых чувств, которыми так часто бывают обделены многие дети. Порою наши воспитатели значат для них гораздо больше, чем родители, такие занятые и далекие.

— Да… я понимаю…

— Отчасти именно в этом секрет того, как быстро Владислав Петрович стал для Осанаги лучшим другом. За эти годы он сроднился с мальчиком настолько, что даже во сне почувствовал опасность, грозящую воспитаннику… Господин Кодзени, время позднее. Если у вас больше нет претензий ко мне или к институту, то давайте мы закончим на сегодня разговор. С нашей стороны мы не имеем к вам никаких претензий, потому что можно считать, что наш сотрудник погиб при случайном стечении обстоятельств. Никто не мог предвидеть, что он встанет на пути у похитителей. Если вы хотите, институт без дополнительной оплаты подыщет для вас замену.

— Спасибо, господин Воронин, но меня не надо заменять. Возможно, многое я понял слишком поздно, но теперь воспитывать сына буду сам.

Алексей Заиграев

МРАЧНОЕ МЕСТО

Единственное место на Земле, где секретарши никогда не улыбаются, — Министерство межпланетных отношений. Такая традиция появилась из-за таглайцев. Планета Тагл была единственным обитаемым местом исследованного космоса, с которым землянам никак не удавалось установить дипломатические отношения.

Свирепая раса таглайцев — человекообразных существ, лишенных волос и зубов, успела отметиться во всех галактических войнах. Потомки завоевателей, непосредственные в выражении чувств и бесцеремонные в общении, они игнорировали все сложившиеся веками традиции и нормы дипломатических отношений.

Посол Тагла прибыл на Землю без предупреждения, причем на боевом звездолете. На запросы пограничного флота таглаец не отвечал.

Министр межпланетных отношений едва не сорвал голос, убеждая военных не сбивать корабль гостя.

Пока на космодроме в спешном порядке выстраивался почетный караул и сорванные с рабочих мест сотрудники министерства с традиционным караваем, таглаец связался с информационной системой космопорта и начал скачивать бесплатную программу электронного путеводителя по столице.

Нужно ли говорить о том, что таглайский корабль приземлился прямо на площади перед цилиндрическим зданием дипломатического министерства (такая форма здания — тоже дань традиции обходить углы).

Когда военные компьютеры рассчитали место посадки, встречающая делегация вместе с почетным караулом и караваем помчалась обратно. Собрав остатки голоса, министр всю дорогу кричал в коммуникатор, раздавая указания.

Тщательно проинструктированный охранник сразу провел инопланетного посла в приемную.

Пока они поднимались в лифте, коммуникатор хриплым голосом посла приказал секретарше:

— Таглайцу ни слова не говорить, всячески ублажать и не отпускать любой ценой.

Она так и поступила: едва инопланетный гость вошел, секретарша закрыла дверь на замок и улыбнулась, продемонстрировав жемчужные резцы и не менее ослепительные клыки.

Беззубый таглаец все-таки не дождался министра. Он вышел, причем быстро и вместе с дверью.

Когда инопланетянин домчался до своего звездолета, показался кортеж дипломатов.

Увидев несущегося посла с караваем и сверкающие на солнце штыки почетного караула, таглаец бросил два слова:

— Вы агрессивны.

И звездолет стартовал.

Два года мощнейший радиотелескоп землян бомбил галактический эфир уговорами. Наконец договоренность об обмене верительными грамотами была достигнута.

Правда, местом церемонии была выбрана отдаленная и почти незаселенная планета с подходящей атмосферой. Но и это уже было большим прорывом в отношениях.

Землю представлял посол Басов. Искуснейший политик, он прославился тем, что успешно провел переговоры о мире с расой, чей язык до сих пор неразгадан.

Как он этого добился, посол не рассказывал, но после переговоров пограничные конфликты сразу же прекратились.

Ровно в назначенное время нога Басова ступила на нейтральную планету. Причем земляне едва не опоздали, отыскивая указанный таглайцами ориентир для посадки — «Скалы в форме клыков земной самки».

Бортовой компьютер, при всем своем быстродействии, больше часа сличал снимки зубов секретарши с данными космофотосъемки.

Наконец, высадив Басова, по традиции одетого во фрак и при белых перчатках, земной звездолет стартовал. Из-за скалы осторожно вышел таглаец.

Басов сразу же засветился дружелюбием и, как он сам потом говорил, неагрессивностью. Насколько это было возможно при плотно сжатых губах.

Очень медленно Басов развернул свою верительную грамоту и, держа ее за краешек двумя пальцами, протянул таглайцу.

И вот он, исторический миг: обмен грамотами состоялся, и послы выразили надежду на развитие добрососедских отношений. Осталось дожидаться своих звездолетов. Таглаец размяк и завел подобие дружеской беседы на отвлеченные темы.

Портрет Басова не висел бы при жизни в институте межпланетных отношений, если бы он не был к этому готов. За время полета землянин проштудировал лучшие учебники по метеорологии и вегетарианству. На эти темы он был готов распространяться часами.

Наконец, пытка дружеской беседой окончена, и послы прощаются. Басов снял перчатку и протянул руку.

Таглаец заинтересовался жестом. Басов с готовностью пояснил, что рукопожатие уходит корнями в рыцарские времена и означает мирные намерения: ведь неудобно зарезать ближнего, когда занята самая сильная рука, да еще на ней нет рыцарской перчатки.

Так что рукопожатие — это визуальное сообщение о том, что никто ни на кого нападать не собирается.

Ответная речь таглайца вошла в историю дипломатии:

— Мы считали землян агрессивными. Но если вы постоянно сообщаете друг другу: «Я на тебя сейчас не нападу», значит, вы не просто агрессивны, а агрессивны ПО УМОЛЧАНИЮ. То есть, без повода. Столь злобных и свирепых созданий мы еще не встречали. И больше не встретим.

На глазах Басова верительная грамота землян была порвана.

Как вы думаете, в каком месте на Земле теперь не жмут руки?

Рисунки Виктора ДУНЬКО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 5 2005

Яна Дубинянская

ПАСТОРАЛЬ

Я единственный, кто знает, что это правда. Во всяком случае, единственный, чье мнение достаточно авторитетно, чтобы к нему прислушались. Все эти годы я молчал не ради чистоты биографии и репутации серьезного ученого; даже не из-за Ханны и детей. Только ради мамы.

Сегодня сорок дней. Думаю, уже можно.

Мама так и не разрешила нам забрать ее к себе. Ей понравился наш трехэтажный особняк в столичном пригороде, она бесстрашно помогала жене подстригать косилкой газон и смотрела с детьми мультфильмы по видику. Называла Хан ну дочкой; ни разу в жизни не упрекнула меня за женитьбу на иностранке и очень гордилась внуками, бойко стрекочущими на трех языках. Но привыкнуть к нам, к нашему дому и нашей жизни не смогла бы никогда. И знала об этом.

Та ее поездка к нам, пять лет назад, так и осталась единственной.

А мы обещали проводить у нее каждое лето — и, конечно, не сдержали слова. Каникулы такие короткие, мой отпуск еще короче, а ребятам хотелось на море, в горы… да мало ли на свете мест поинтереснее глухого, как пень, села, пусть и на берегу хрустальной речки в сердце нетронутой тайги?

Впрочем, насчет нетронутой — явное преувеличение. Я показывал пацанам ту воронку: она до сих пор не заросла, деревьями, я имею в виду. Так, кустарник, подлесок…

А электричество здесь дают на два часа в сутки, и… да вот они как раз истекли. Ладно, я успел подзарядить аккумулятор. От монитора ноутбука достаточно света, чтобы видеть клавиатуру, а большего мне и не нужно.

Из окна этот свет, наверное, можно спутать с мерцающим пламенем свечи.

* * *

Все это, понятно, случилось еще до моего рождения, но я позволю себе писать об этом так. словно сам был очевидцем событий. Я слишком вжился в ту историю; иногда мне даже трудно поверить, что меня тогда еще и не было.

Когда я пишу, что мама была самой красивой девушкой в селе, вам лучше не усмехаться и не кривиться от банальности фразы, а просто поверить. Она впервые в жизни сфотографировалась в сорок лет, а сорок лет для женщины в тех местах — уже старость, которая может продлиться еще полвека. В моей книге будет та фотография; по снимку, да еще выцветшему от времени, вы, конечно, не сумеете представить себе оригинал… но все-таки…

Правда, чтобы соответствовать местным канонам красоты, маме не хватало ни роста, ни крутизны бедер, ни размера груди, ни румянца на щеках. Еще, наверное, не хватало зазывных чертиков в глазах и умения балансировать между благолепным смирением под взглядами старушенций у каждого плетня — и едва ли не всеобщим безудержным развратом: летом — на полянках в тайге, зимой — на сеновалах… Нет, я никого не осуждаю. Они так жили. Мы так жили.

Осенью мама и отец должны были пожениться. В нашей маленькой церквушке уже началось оглашение. Блаженный месяц для сельских сплетниц, получавших не просто право — священный долг! — исподтишка вылить в уши батюшки поток самой отборной грязи о будущих молодых. Думаю, они нашли, что нашептать и в тот раз, — но уж точно ни слова правды. У мамы — прекрасной, восемнадцатилетней — ничего и ни с кем не было.

Даже с отцом.

…В то лето вода в речке так и не прогрелась как следует. Отец, двухметровый кучерявый детина с наивными глазами, — он-то, конечно, ни разу не сфотографировался на память, но маминых рассказов было более чем достаточно, — поддел пальцем ноги лист кувшинки и заявил, что ну ее, эту речку… А мама засмеялась и полезла купаться. В длинной полотняной рубахе, которая потом, естественно, облепила все тело…

И мама стояла по колено в воде с белой лилией в мокрых волосах и отчаянно краснела, а отец кусал губы, уговаривая себя сделать шаг вперед, только шаг! — и не смел, не смел… И тогда конопатый внук Михеевны, не в силах больше глазеть на них из-за куста, выполз из засады и сообщил отцу: надо, мол, бежать. Там такое…

У старосты Митрича в избе висела на стене круглая черная тарелка — единственный на село радиоприемник. В тот день избу старосты окружили все местные жители. Отец с матерью прибежали последними.

Подробностей Митрич не знал: было много треска, помех, а потом враги пустили классическую музыку. Но главное слово он успел услышать.

Война.

* * *

Я и сам знаю, что эта сцена — в общих чертах — не раз фигурировала в старых военно-патриотических фильмах. Но все равно запрещаю вам предполагать, что моя мама все это выдумала. Просто жизнь иногда до гротеска похожа на старые клише. Люди сами делают ее такой.

Там же, у старостовой избы, произошло стихийное собрание. В нашем селе, привязанном к цивилизации только слабой радиоволной круглого приемника, плохо представляли себе, на что похожи войны в современном мире. Зато твердо знали, что должны делать мужчины, когда наступает война.

Вставать под ружье, защищать свои дома и семьи. Клише? Разумеется. Но выбора у них не было; они даже не могли допустить возможность какого-то выбора…

На следующее утро, вооруженные охотничьими ружьями, все они собрались на станции, в двадцати с лишним километрах от села. Построились в четыре колонны вдоль железнодорожной полосы. Они ждали, что их заберут и отправят на фронт. Ждали.

Мне так и не удалось — даже теперь, когда давно сняты все грифы секретности, — выяснить, что это был за самолет, куда он летел и кого собирался бомбить. Уж наверное, не глухую тайгу. Думаю, они просто очень забавно смотрелись с воздуха, — шел он почему-то на малой высоте, а на западе уже тогда была неплохая оптика, — стройные ряды ополченцев, готовых к войне позапрошлого века… Одной маломощной бомбы ему было не жалко.

Та воронка до сих пор не заросла лесом… только кустарник и трава по пояс.

* * *

Сорок дней.

В тот день умер стодвухлетний Михалыч, у которого полгода назад отнялись ноги, — и в селе не осталось ни одного мужчины старше двенадцати лет.

Строгие, постаревшие женщины в черных косынках запрещали себе и друг другу думать, что их мужья, женихи, отцы и сыновья погибли глупо, бесславно. Да что там — так гибнут комары, прихлопнутые ладонью; в наших местах можно запросто прибить разом с десяток комаров…

Нет. Их мужчины пали на войне, как солдаты, как герои. По крайней мере, все женщины отчаянно пытались поверить в это.

И был вечер, холодный, осенний. Мама вернулась домой уже затемно — валили лес, латали прохудившуюся крышу мельницы, изо всех сил подтягивали хвосты всевозможной мужской работы — успеть бы до зимы… Растопила печь; присела на корточки и грела на черной заслонке красные потрескавшиеся руки.

Она жила одна: ее мать умерла несколько лет назад, отец и два брата — сорок дней… как и жених. Поминки у нас обычно справляли всем селом — но только не теперь, когда горе не обошло ни одной избы. Все окна и двери — наглухо заперты; мерцание свечей за ставнями. В каждой — свои покойники, свои поминки.

Мама тоже зажгла свечу. Достала из погреба бутыль настойки на кедровых почках и травах; налила, вздохнула. Кусочки черного хлеба на четырех кружках с водой в ряд уже превратились в сухари, тронутые плесенью.

И мой отец сказал:

— Здравствуй.

* * *

Мама никогда не говорила о той ночи: ни полуслова. Даже, наверное, себе самой.

На следующее утро она не поднимала взгляда выше первой ступеньки крыльца — а потому не видела, что и другие, все без исключения женщины в черных косынках воровато прячут покрасневшие, припухшие, сумасшедшие глаза. Каждая из них думала — сон. Бесстыдный и сокровенный сон, во искупление которого нужно, наверное, поставить свечку в пустой церкви, где некому править службу…

Я часто размышляю: всё могло бы сложиться по-другому, если б наш престарелый батюшка — его, я знаю, все село уговаривало остаться! — послушался уговоров и не пристроил на ревматичном плече, покрытом рясой, лямку ружья. Если бы…

Он бы огласил: чудо!.. Ему бы поверили. Как, надеюсь, поверят мне, когда я в толстенной монографии проанализирую во всех возможных аспектах природу того уникального феномена. Мне — может быть; но ему, бородатому заместителю Бога в нашем селе, нелепо разнесенному в клочья у железной дороги, — поверили бы точно.

Чудо. Боже мой, как было бы просто…

К началу зимы все уже всё знали — и о себе, и друг о друге. Но продолжали бессмысленно, словно длинное шило, торчащее из мешка, скрывать каждая свою тайну. Необъяснимую — а потому темную, потустороннюю, срамную.

Все женщины, чьи мужья…

И моя мама.

* * *

Самые решительные еще осенью без лишних причитаний выпили отвар знахарки Лушки. Именно эти «счастливо отделавшиеся» бабы сформировали в селе костяк, к которому затем прилепились старухи, давние вдовы, одинокие молодки, невостребованные девки и дети-подростки обоих полов, — разношерстный, но единый фронт, ощетинившийся против женщин с одинаково круглыми животами.

А большинство из последних, затравленно кусая губы, твердили: это еще тогда… Действительно, что делает любой мужчина в последнюю ночь перед тем, как уйти на войну?.. А больше ничего не было. Не было!!! И не могло быть…

Им не верили. Впрочем, обещали подсчитать: все-таки сорок дней.

Кто-то первым измыслил: «курвы нечистого». Прижилось. Ох как прижилось…

Истерия нарастала; по мере того, как приближался срок, ни одна из тех женщин уже не могла безнаказанно выйти из избы. Началось с мальчишек, с веселыми воплями «курва!» пулявших снежками из-за плетня, — а через пару недель вокруг каждой моментально образовывались азартно звереющие толпы; накидывались скопом, валили на землю, били ногами: «Скинь, курва нечистого! Скинь!!!»

Несколько раз достигали цели. Кого-то забили насмерть…

Мама наглухо заперлась в избе. Питалась запасами из погреба, глубокой ночью пробиралась за водой к колодцу. Ее хозяйство разворовали под тем предлогом, что некому ходить за скотиной, — но врываться в избу не пробовали, даже тогда, когда всеобщее безумие достигло апогея. Дом-крепость — святое для нашего народа. Сложно вообще-то постичь этот «наш народ» с его святынями…

В конце апреля в селе начали рождаться дети — у первых из них теоретически могли быть «живые» отцы. Но и это не спешили брать на веру: вдруг-таки «ублюдок нечистого», только семимесячный?!

Знахарка Лушка бестрепетно ходила по избам, помогая всем без исключения роженицам. Так повелось уже много десятков лет, — но именно теперь заговорили о том, что она, знахарка, колдунья, уж точно связана с потусторонними силами… Нет, Лушку никто не тронул. Она была нужна. И, думаю, ее боялись.

Зато в тайге и по берегам реки еще не один год находили останки новорожденных младенцев. Сейчас уже не узнать, кто совершал эти нечеловеческие преступления: свихнувшаяся фанатичная толпа?., или сами женщины, доведенные до крайнего отчаяния?

…Я появился на свет точно в срок. Как раз отцветала черемуха.

* * *

Я проводил демографическое исследование: по статистике, примерно через поколение у нас должен был восстановиться нормальный баланс возрастных и половых составляющих населения. Уже должен был… Конечно, если учесть естественные миграционные процессы нынешнего века, к настоящему моменту наше село все равно неминуемо постарело бы; но уж точно не стояло бы на пороге смерти.

Да, предвижу еще одно ваше возражение: у меня никак не могло быть точных данных относительно соотношения мальчиков и девочек среди… нас. Но я уверен, что оно было строго оптимальным. Возможно, мне как ученому-материалисту не делает чести такая уверенность…

Так или иначе, нас осталось только пятеро. Пятеро де-тей-одногодков, самых младших, беззащитных, с рождения словно отмеченных тем бубновым тузом на спине, который заставлял одновременно и панически бояться, и гнать до изнеможения потайте заклейменных таким образом каторжников. «Ублюдок нечистого». До четырех лет я наивно отзывался на это прозвище, как на собственное имя.

Нет, мы не сбились в одну маленькую стайку, ощетинившись против остального мира. От начала и до сих пор мы были — каждый сам по себе, отверженный и одинокий.

Кроме меня и Савы.

* * *

Но расскажу обо всех, по порядку. Все, что удалось узнать, — а я приложил немало усилий, чтобы разыскать, выяснить, попробовать свести в систему отрывочные сведения. Люди, появившиеся на свет столь удивительным, потусторонним путем, — мы не могли быть такими, как все. Я хотел в это верить.

Влас. Он с детства был очень высоким и крепким, так что мог помериться силой и с мальчишками старше на два-три года. И он мерился. Он дрался там, где мы, остальные, полагались только на быстрые ноги и отчаянную удачу беглецов. Влас мог развернуться навстречу целой ораве старших, возбужденных, улюлюкающих. Он не выходил из дому без тяжелой свинчатки в кармане, а лет в девять заимел настоящий охотничий нож.

Его боялись. Его прозвали «бешеным дьяволом» и перестали устраивать на него засады после того, как внук Михеевны, здоровенный подросток, месяц провалялся дома с рассеченным животом. Четырнадцатилетнему Власу стоило выйти на улицу, чтобы она пустела; его опасались и парни, и девки, и взрослые бабы. Шепотом передавали историю о том, как Влас залучил у речки вдову механика Данилы, после чего она, как и полтора десятка лет назад, бегала к Лушке за отваром…

В день своего шестнадцатилетия Влас сбежал в райцентр. Райцентр — шестьдесят километров по железной дороге, если считать от той, разбомбленной, станции, — был для нас чем-то не более близким, чем соседняя планета Марс. Больше Власа в селе не видели; его мать, тихая, рано усохшая старушка, беззвучно, словно поросшая мхом скала, отражала все расспросы. Подробности я узнал гораздо позже, когда вплотную занялся своей нынешней работой.

В райцентре, глухом городишке, где среди грунтовых улиц была одна маленькая мощеная площадь с подвальным баром, магазином и милицейским участком, Влас звонко отметил свой «взрослый» день рождения. В одиночку вылакал в баре бутылку дешевой водки, разнес витрину в магазине и жестоко избил двух милиционеров, лениво выползших на задержание. Полгода в колонии для несовершеннолетних: это был его первый срок.

Влас и сейчас на зоне; если хотите, могу поднять копию его дела и уточнить, за что. Впрочем, он провел за решет — кой три четверти своей жизни. Оставшуюся четверть, короткими урывками разбросанную между сроками, он употребил на месть. Месть всему миру, где не было места «ублюдку нечистого», страшному «бешеному дьяволу».

* * *

Федор родился недоношенным; все удивлялись, как матери с Лушкой удалось выходить этого ребенка, размером со слепого щенка. Его родители поженились в последнюю предвоенную осень, и в первый год супружества у них не было детей. Мать Федора с отчаянной твердостью слишком тонкой опоры, вибрирующей под тяжестью, клялась, что забеременела до… раньше… Что ее сын — не такой. Не из тех… Она окружила его толстой, мягкой периной заботы, странной для наших мест, где даже самые любимые дети растут на свободе, как трава у реки.

Его все равно травили, подстерегали и гнали по селу. Тихого, безответного, его обижали и мучили старшие девчонки; пацанам было неинтересно, но и они снисходили иногда, от скуки. Впрочем, за издевательства над Федором сельским детям попадало дома — многие женщины верили версии его матери. Или делали вид, что верят… Думаю, им просто нравилось все-таки находить в себе кусочек милосердия.

А Федор рос, изредка выходя из дому, прижимаясь к плетням и вечерней тенью проскальзывая к речке. Изо всех своих слабых сил он старался быть незаметным. Единственным человеком, с которым он общался, была его мать; после ее смерти никто, кажется, вообще не слышал его голоса. Федору было двадцать шесть, когда она умерла. Он остался жить в родительском доме, так скромно, как только был способен. Разумеется, ни о какой женитьбе не могло быть и речи, — хотя кое-кто из баб и присматривался к добротной избе, куску неплохой земли и страшному дефициту для нашего села — человеку в штанах…

Он умер двенадцать лет назад. Летом в тайге Федора укусила змея; он сумел дотащиться до дома и даже прикрыть на щеколду дверь. Прошло несколько дней, прежде чем соседи заподозрили неладное, и еще несколько, пока решились взломать дверь и войти…

Федор остался верен себе до конца. Он умер так незаметно, как только мог.

* * *

Арина. Да, я был в нее влюблен. Подростковая влюбленность — когда ни полслова, только урывками взгляд из-за кустов. Я даже ни разу не подрался из-за нее.

Вообще-то она была моей двоюродной сестрой, дочерью вдовы маминого старшего брата. До сих пор не понимаю, почему мама и тетка так и не начали общаться между собой. Повздорили они давно, еще до женитьбы дяди, который пошел наперекор мнению семьи; но ведь потом было общее горе, и общее чудо-проклятие, и ведь они обе, одни из немногих в селе, решились сохранить своих детей… Не знаю, как все это не сблизило их. Мама не хотела говорить, а значит, я не смел расспрашивать.

Арина была очень похожа на отца. А еще больше — на мою мать, юную красавицу из того последнего лета… какой я совсем ее не помнил.

Настороженность затравленного зверька сочеталась в ней с безотчетным осознанием величия своей нетронутой красоты. Странно, но с того момента, как она расцвела, из девочки превратилась, минуя стадию угловатого подростка, в маленькую прекрасную женщину, между ней и нашими вечными преследователями словно выросла прозрачная стена. Да, ей улюлюкали и кричали гадости вслед. Подстраивали мелкие пакости-ловушки на ее пути. Но никто — никто! — не смел тронуть ее и пальцем. Она шла по селу, напряженная, как натянутая струна, с головой, запрокинутой под тяжестью косы до колен. И они ничего не могли ей сделать. Ни-че-го!

И я — тоже ничего не мог, только украдкой смотрел из зарослей. Не знаю, может, меня останавливало и то, что наша дружба не имела бы шансов на одобрение мамы. Но главное — прозрачная стена, кольцом окружавшая Арину.

Гораздо позже я понял, каким звенящим, невыносимым было ее одиночество. Если бы у меня тогда хватило смелости на один-единственный шаг… Не может быть ни тени сомнения: она прилепилась бы ко мне накрепко на всю оставшуюся жизнь. Она прилепилась бы к любому, у кого нашлось бы для нее хоть чуть-чуть тепла.

Арина тоже уехала в райцентр, через два года после Власа. И тоже не вернулась. Доходили слухи, будто она устроилась там на работу, а потом ее мать уезжала на два дня на дочкину свадьбу. В нашем селе ни сама Арина, ни ее муж или дети так ни разу и не появились. И в конце концов про нее забыли, словно никогда и не было такой.

Когда я ее разыскал, ей было почти сорок, а сорок лет в наших краях — уже старость. Она так и жила в захолустном райцентре, на самой окраине, замужем за рабочим-железнодорожником, щуплым и сморщенным, как больная обезьяна. Конечно, он каждый вечер закладывал за воротник, конечно, он бил ее. У них было четверо детей, как две капли похожих на него.

Никто в этом городишке ничего не знал об истории появления Арины на свет. Не знали ни муж, ни дети. Когда я подошел к ней и поздоровался… Нет, невозможно описать тот дикий, звериный ужас в ее глазах. Арину била крупная дрожь, мне еле-еле удалось успокоить ее, убедив, что не собираюсь никому ни о чем рассказывать.

Она боялась, что я разрушу ее счастье.

* * *

А с Савой мы дружили.

Сава… Трудно описать в двух словах, каким он был, — но я попробую.

До сих пор не могу постичь, как его матери удалось воспитать его таким. Сава жил так, словно у него никогда и не было бубнового туза на спине. Словно никто не дразнил его «ублюдком нечистого», не травил, не сживал со свету. В нем не было той отчужденности, того противопоставления себя всему миру, которые вылилась в агрессию Власа, незаметность Федора и гордую самоизоляцию Арины. Сава был — открытый. Готовый с улыбкой шагнуть навстречу кому угодно.

Он постоянно что-то выдумывал, мастерил, изобретал, фантазировал. В иной ситуации Сава с детства стал бы душой села, центром, вокруг которого крутилась и бурлила бы вся его юная жизнь. Впрочем, я уверен, что, если бы не взрослые бабы, ему удалось бы расположить к себе детей и подростков, победив их ненависть и страх своим неуемным интересом к окружающему миру. Но детям запрещали играть с «ублюдком нечистого»; поэтому вся дружба Савы без остатка доставалась мне.

Мы запускали в речку корабли немыслимых конструкций; мы отпаивали молоком лосенка, забредшего из лесу; мы учились делать пирамиду на руках, будто акробаты; мы читали вслух книгу про индейцев; мы отметили на старой карте мира наше село и прокладывали маршрут экспедиции через тайгу… Не было дня, чтобы у Савы не родилась какая-нибудь потрясающая идея. А между идеей и началом ее осуществления не успевала проскочить и самая быстрая луговая ящерка.

Думаю, кроме всего прочего, нам еще и завидовали: ни у кого из сельских детей не было таких интересных игр, как у меня и Савы, Не один и не десять раз нам приходилось сломя голову мчаться прочь от улюлюкающей толпы. Приходилось и драться — спина к спине — но тех, других, всегда оказывалось больше. Однако и после самых жестоких драк — избиений — Сава сохранял способность улыбаться. Нараспашку, с готовностью любого простить и принять.

В семнадцать лет он влюбился. Ей было уже двадцать два; в то время девушкам села приходилось выдерживать жестокую конкуренцию за вошедших в силу парней со взрослыми, опытными, изголодавшимися бабами. Под напором и обаянием моего друга зыбкий баланс между боязнью остаться в девках и страхом перед «ублюдком нечистого» быстро склонился в нужную сторону: Нюра и Сава начали встречаться.

Стояло лето. Жаркое время стогов сена посреди лугов на опушке тайги.

Меня могло и не оказаться рядом с ним тогда. Сава шел на свидание, а в таком деле нет места даже наилучшему другу. Но так вышло, что мы были вдвоем, — когда справа и слева вышли из-за кустов с десяток сельских парней, загородив дорогу.

Был короткий диалог — что-то о Нюре и правах Савы на нее: пустой обмен любезностями перед боем. Я видел кистени и ножи; я знал, что на нашей стороне — только неверная удача беглецов. Сава тоже это знал. И в первые же секунды потасовки, сквозь боль в гудящей от удара голове, я услышал его крик: «Бежим!»…

Если бы он крикнул «беги!», я бы не послушался. Я остался бы с ним до конца, он это понимал. Потому и крикнул: «Бежим!». А сам — не побежал…

Им ничего за это не было. В нашем селе можно утаить любое преступление, если таково молчаливое согласие всех. Насколько я знаю, мать Савы не искала справедливости у вялых милиционеров из райцентра. Я — тем более. Зачем?

Саву хоронили в закрытом гробу; шептались, будто у него не осталось лица. Не знаю, я не видел.

* * *

А теперь вкратце обо мне. После гибели Савы и отъезда Арины мне нечего было делать в селе; мама это понимала… Мама достала из сундука пожелтевший конверт с пачкой денег — сбережениями ее отца. Потом оказалось, что их почти полностью съела инфляция, но мы тогда не знали. Еще она дала мне свои золотые сережки, которые я втихомолку оставил дома, за зеркалом, и неподъемную сумку со снедью. Я ехал не в райцентр. Я собирался штурмовать столицу.

Не буду писать о приключениях в большом городе парня, родом из мест, где никогда не видели телевизора, — это клише затерто, как никакое другое. Скажу лишь об одном: моим главным ощущением первых дней был вовсе не ужас песчинки в водовороте. Главное было — отсутствие алого ромба на спине. Что равнозначно выросшим на этом месте крыльям.

А дальше начинается история, которую моим биографам удается излагать куда убедительнее, нежели мне самому. Имея за плечами четыре класса сельской школы и несколько десятков хаотично прочитанных книг, я с ходу поступил в столичный техникум. Через год — в институт; после третьего курса мне посоветовали сдавать экстерном в аспирантуру. В двадцать пять я стал кандидатом наук, в тридцать два — доктором. К сорока — а сорок лет в больших городах еще относят к молодости — меня приняли действительным членом в Национальную академию наук…

Да, был фанатизм, сутки напролет в лаборатории и ночи над книгами. Но я не мог не сравнивать себя с другими, тоже старавшимися, тоже фанатичными. Собственно, они сами подвигали меня на сравнения, устраивая остракизм «выскочке из села» — неужто надеялись задеть своими мелкими интригами меня, «ублюдка нечистого»?! Смешно.

Но я и сам видел. Насколько мне — легче, нежели им.

И сейчас, когда моей проходной, между делом написанной монографией о равновесии заинтересовался Нобелевский комитет, я вижу, что не реализовал еще и половины заложенного во мне. Кем заложенного?.. Вопрос не для материалиста.

Возможно, мне стоило быть сознательнее, работать действительно в полную силу, принести всего себя на алтарь науки и так далее. Но я не аскет, не книжный червь. У меня есть Ханна и мальчишки, друзья и хобби, я умею отдыхать и наслаждаться жизнью. И даже могу позволить себе вырваться на несколько недель в затерянное в глухой тайге умирающее село без детей и электричества…

За эту монографию мне вряд ли вручат Нобелевку. Но я должен рассказать. Теперь я имею право.

* * *

Я часто думаю о нас всех. О возможностях, которые у нас были. Что, если бы Влас не был вынужден с детства воевать против всех и каждого? Если бы Федор не провел всю жизнь свернувшись, как бутон нераспустившегося цветка? Если бы Арине не пришлось запереться в крепости своей красоты, чтобы потом от одиночества броситься во власть первого встречного? А Сава?! Сава с его неукротимой творческой энергией, способной свернуть планеты и звезды с их орбит?!

А если бы нам позволили родиться на свет и вырасти — всем? Детям, чьи отцы погибли нелепой смертью, но сумели вернуться, чтобы дать новую жизнь, звучную, объемную, исполненную смысла, — во искупление своей бессмысленной гибели? Порой я начинаю сомневаться, что замысел — неважно, чей, — состоял только в том, чтобы восстановить демографию отдельно взятого таежного села.

Я один — всего лишь курьез, чудо природы, чья биография только и ждет смерти главного героя, чтобы превратиться в недостоверную легенду. Но все вместе мы стали бы феноменом. Качественно новым поколением, способным изменить мир.

Впрочем, сокамерники Власа и домочадцы Арины рассмеялись бы мне в лицо.

Прошло уже очень много времени. Ту воронку возле железнодорожных путей и не заметишь, если не знать. Анализ химического состава грунта не показал ничего интересного… я и не ждал.

А село — оно скоро умрет. Не останется ни одной женщины, которая бы помнила.

Я единственный, кто знает правду. И даже я — далеко не всю.

Владислав Выставной

СТАРЫЙ ДРУГ

1

— Только тихонько, ты его разбудишь!

— Хорошо Светик, я тихо, но должен же дед увидеть своего первого внука.

— Папа, поверить не могу, что ты уже дед!

— Думаешь, мне легко об этом думать, детка? Ну-ка, ну-ка. О-о-о… Какие мы недовольные… Так говоришь — в честь меня Игорем назвали? Слушай, на меня похож, ведь на меня, а?

— Ну, конечно, Игорь Владимирович, на кого же еще, не на отца же.

— Серж, не дуйся! Дай деду потешить себя стариковскими мыслями.

— Насмешили! Вы всех нас переживете.

— Не льсти, Серж. Никто не вечен и каждому — свой срок… Кстати о вечном. Ну-ка, принеси из коридора пакет. Там мой подарок.

В доме царила тихая и добрая суета. Родные толкались вокруг маленькой кроватки, боясь разбудить нового гостя этого мира.

— Ну, что, Игорь Сергеевич! — торжественно произнес дед, склонившись над кроваткой. — Вот ты и начинаешь свой путь. Я думаю, это будет славная и долгая дорога. А в долгой дороге тебе понадобится надежный и проверенный друг…

Дед зашуршал свертком и вынул из него небольшой плоский предмет.

— Книга! — воскликнул Сергей.

— Это же… твоя Книга? — тихо произнесла Светлана.

— Конечно, моя, — ответил дед. — Вот, читайте: «Судовой журнал «Бигля-7»». Настоящий подарок — это тот, который хотел бы иметь сам.

— А зачем? — спросил Сергей. — Завтра придут из муниципалитета и торжественно вручат ему собственную Книгу. Вы же знаете…

— Знаю, — улыбнулся дед. — Но это — очень хорошая Книга. Ведь она была со мной.

— Знаем! — рассмеялась Светлана. — Она была с тобой везде — и на полюсах, и на Тибете, и в экспедиции на Титан.

— На Марсе и Плутоне была, — улыбнулся Сергей. — Знаем. Хорошая книга, столько повидала. По-настоящему ваша. И не жалко вам с ней расставаться?

— Но и внук — мой. Я всегда мечтал о внуке. Пусть часть меня всегда будет с ним. Я настроил ее на юного хозяина. А новую книгу из Муниципалитета я оформлю на себя… Давайте лучше посмотрим, как Книга познакомится с Игорьком.

Книгу опустили в кроватку. Маленькие ручки, еще не умеющие брать предметы, заскользили по обложке. Книга моргнула изнутри розовым сиянием и слегка потеплела. Название с обложки исчезло.

— Активировалась! — с волнением воскликнул Сергей.

— Тихо, Серж! — шикнула на него Света.

— Давайте посмотрим, — не унимался молодой отец, — что она выдала? У Никитиных, у их дочки, при активации страницы покрылись цветами, и Книга дала прогноз на художественные таланты, у Галкиных у обоих близнецов страницы оказались все в цифрах — представляете? Будут, небось, математиками.

— Или бухгалтерами, — вставил дед. — Это ни о чем не говорит. У меня в свое время, говорят, Книга покрылась древнеиндейскими иероглифами, которые до сих пор никто не может расшифровать.

— И ты стал индейцем? — улыбнулась Света.

— Я стал бродягой, — рассмеялся дед. — Правда, по большей части, — космическим. Планетология и космогеология не дают сидеть на месте.

— А что, неразгаданные иероглифы — это символично, — задумчиво произнес Сергей, осторожно беря в руки Книгу. — Вы, Игорь Владимирович, всю жизнь гоняетесь за непознанным.

— Ну так давайте посмотрим, что твоя Книга сулит малышу, — предложила Светлана.

Сергей откинул обложку и зашелестел страницами.

— Они… чистые! Абсолютно белые, — севшим голосом произнес Сергей.

— Может, твоя Книга сломалась? — с сомнением спросила Света.

— Что ты такое говоришь? Книги не ломаются, — сказал Сергей и принялся тщательно, страницу за страницей перелистывать Книгу. — Но ведь так не может быть!

— Может, — просто сказал дед, взял у Сергея книгу и с новым выражением посмотрел на малыша, который, словно почувствовав общее замешательство, скривил физиономию и принялся пускать пузыри. — Так бывает. Редко, но бывает.

— И что же означают эти чистые листы? Книга ведь почти никогда не ошибается, — произнес Сергей.

— Именно. Не ошибается, — дед почесал в затылке и сел на диван, неловко вертя в руках свой подарок. — Поэтому, когда Книге нечего сказать, она молчит. Это означает одно: наш малыш сам будет выбирать свою судьбу, и поверьте — со временем эти страницы покроют самые удивительные краски…

2

— Последний раз повторяю — соберись и готовься к экзамену!

— Слушай, отстань, а? Ты самая занудливая Книга из тех, что есть у моих друзей.

— А ты чего хотел? С тех пор как я Учебник — это мое нормальное состояние. Тем более — я ведь самая старая.

— Старуха!

— Игорь, ты же знаешь, что я не обижаюсь на грубости. Хотя говорить о возрасте даме, да еще в столь грубой форме…

— О-о-о! Надоела! Ты же знаешь, что до завтра я все равно не успею подготовиться.

— А я тебе говорила… Сколько можно по свалкам лазить со всякими двоечниками вроде твоего Степки и этого, как его?

— Сама ты!.. Это мои друзья! Только, правда же, я не знаю, что мне теперь делать.

— Я предлагаю сделку.

— Что?! Сделку?!

— Я помогаю тебе сдать этот экзамен…

— Как?!

— Погоди… Конечно, при помощи не совсем честных приемов. Но с одним условием — ты потом выучишь все и сдашь экзамен мне. По рукам?

— По рукам! И что мне делать?

— В твоем положении остается только одно. Шпаргалки.

— Что? Разве Книга может учить меня таким вещам? Ты же все время достаешь меня, мол, честность превыше всего и все такое.

— Все правильно. Но я ведь не просто Книга. Я старая и опытная Книга. Поверь, жить только по учебнику и вправду нельзя.

— Вот дела! А моим друзьям Книги также помогают делать эти… шпаргалки?

— Нет. У них молодые и наивные Книги, и про шпаргалки они и слыхом не слыхивали. Только я у тебя такая — старуха.

— Прости! Ты все-таки обижаешься!

— Нет, не обижаюсь.

— Обижаешься!

— У нас нет времени. Слушай и делай. Во-первых, для полного успеха дела сначала надо поймать «халяву»…

3

— Игорь, так и будем молчать? Ну подумаешь, девушка бросила. Мало ли их еще у тебя будет? Поверь, это пройдет.

— Отстань от меня, «желтая пресса»..

— Слушай, далась тебе эта… хм… красотка! Она тебя совершенно не заслуживает! Клянусь! Хочешь, я тебя познакомлю с кем-нибудь по Сети? Это я умею, это тебе понравится, поверь!

— Еще одно слово — и я порву тебя! В клочья!!

— Упс… Молчу, молчу. Вроде ведь умная и опытная, а в этих ваших делах еще ни разу помочь не смогла. Вот твой дед однажды, очень давно, правда… хм. Хочешь любимую музыку?

4

— Внимание, таможенный контроль! Всех прибывших на территорию автономной колонии Марслэнд просим приготовить идентификационные документы либо персональные Книги.

Голос робота был тих, но четок. Звук исходил от всей поверхности холла, в котором собрались пассажиры только что севшей «Лузитании», Игорь все еще весело обменивался шутками с четверкой корабельных приятелей, но мыслями был уже собран и готов к действию. Где-то здесь, на Марсе, скрывается самый опасный человек в Системе. И его, Игоря, задача — найти преступника.

— Ну, что — вскрываемся? — хитро подмигнув, предложил Макс.

В полете они вчетвером коротали время за картами. По сложившемуся негласному уговору все время полета они не открывали друг другу тайну своей личности и шутливо называли свои сборища «Клубом самоубийц». Но все же решили перед расставанием обменяться координатами: месяц в полете — не шутка, да и Землю, что ни говори, покидаешь далеко не так часто.

— Вскрываемся, — охотно отозвался долговязый Семен и извлек из-за пазухи свою Книгу.

— Ну-ка, что у тебя? — Макс с интересом взглянул на обложку. — О Боже! «Молекулярная химия». Я так и думал, можешь дальше не открывать — для меня это темный лес.

— Да? — хмыкнул Семен. — Что же такого, общечеловеческого, в твоей Книге?

— Именно! Именно — общечеловеческого! — Макс с видом фокусника извлек свою Книгу из роскошного футляра. — Извольте!

— «Желтые страницы». Вот это да! — восхитился щуплый и очкастый Лева.

— Именно! — гордо повторил Макс. — Служба Глобальной информации! Так что, друзья, будут любые вопросы — получите любые ответы. Я гарантирую, как технический директор. А у тебя что, Лева?

— А у меня… Вот.

Лева скромно протянул приятелям свою Книгу.

— «Мировые шедевры». Не понял… — Макс зашелестел страницами. — Это альбом репродукций?

— Это мои картины, — тихо сказал Лева.

— Лева… Лев Трепнин?! — воскликнул Семен.

Игорь болезненно поморщился и посмотрел на часы. Время, бесценное время.

Лева бледно улыбнулся.

— Да, это я. Только прошу вас — никому… А то мне не дадут здесь поработать.

— Понимаю. Марсианские пейзажи и все такое, — понимающе закивал Макс. Игорь, теперь ты!

— Ну, раз такие дела, — Игорь колко осмотрел приятелей и медленно достал из кейса Книгу. — Пожалуйста…

Улыбки сползли с лиц приятелей. Игорю показалось даже, что они слегка отшатнулись от него. Но это, конечно же, только показалось.

На черной обложке золотым тиснением (разумеется, иллюзорным) было выведено: «Чрезвычайный Уголовный кодекс Системы».

— Читать будете? — пошутил Игорь. Приятели неопределенно хмыкнули в ответ. — Что вы напряглись? Все нормально. Наши разговоры не записывались, претензий ни к кому нет. Рад был с вами общаться. А теперь мы с Максом покинем вас ненадолго.

— Что? Что я сделал? — Макс судорожно сглотнул и беспомощно огляделся.

— Успокойтесь, Макс. Вы лично меня не интересуете. Меня интересует ваш неограниченный доступ к ресурсам Службы глобальной информации. Мне нужно найти…

Игорь стоял на коленях над телом только что убитого им человека. Он не собирался стрелять. Сделали свое дело выработанные в Центре рефлексы: если тебя хотят убить — убей первым.

И впервые ему не хотелось говорить с Книгой. Ему вдруг показалось, что Книга тогда, на выпускном вечере, приняла не тот облик, который ему был нужен. Неужели он ошибся?

— Игорь, — тихо и с каким-то посторонним фоном говорила Книга. — Пойми, ты поступил правильно. Сколько бед могло произойти, пока этот человек был на свободе? А ты уверен, что суд на Земле не оправдал бы его? Что он не дал бы незаметную команду своим сторонникам на взрыв всех этих бомб? Игорь, подумай — возможно, ты спас от гибели не только Марс, но и Землю… Поверь, судьба человечества и впрямь стоит твоих сегодняшних переживаний… Ведь ты сам выбрал свой путь. Да, я направляла тебя, давала советы. Но ведь человек — это ты, а я всего лишь Книга… Слушай, если ты не хочешь говорить со мной — не надо. Поступи, как поступил твой дед, когда не знал, что ему делать: просто почитай меня.

Игорь тяжело встал с колен и упал в кресло в углу номера. Номер был не из дешевых — организация щедро финансировала одного из лучших своих сотрудников. Тела трех парализованных телохранителей служили этому безмолвным доказательством. Ему удалось отключить троих. Но почему, почему же четвертый лежит теперь на полу в луже крови?!

Игорь скрипнул зубами и взглянул на Книгу. Заглавия на обложке не было. Вместо него сверкала металлом клякса с расходящейся густой сетью трещин. Книга спасла ему жизнь. Ее стоит послушать.

Он открыл Книгу. Теперь она не светилась, не издавала звуков и музыки, не показывала картинок.

Черным по белому шел текст.

«Вначале было Слово…»

Игорь вздрогнул от неожиданности, но продолжал читать. До прихода полиции оставалось минут десять.

5

— Игорь, послушай, зачем нашей дочуре эта твоя древняя, дедовская, да еще и простреленная Книга? Ты же знаешь, что такие Книги уже почти не используются. Завтра из Муниципалитета принесут новую Книгу — она и компактнее, и удобнее, и…

— Знаю, детка, знаю. Пусть принесут. Пусть у малышки будет новая, удобная Книга. Я просто хочу, чтобы рядом с ней — на всякий случай — была еще и мудрая старая Книга.

— Игорь, нуты смешной, ей Богу.

— Вот — и смешная, если понадобится! Понимаешь, детка, так хорошо, когда рядом есть настоящий друг. Даже когда все друзья вдалеке, все заняты своими делами и ты один-одинешенек на краю земли, как Робинзон… Поверь мне — все это не так уж и страшно, когда у тебя в руках самый настоящий, самый проверенный, самый старый друг.

Книга.

Рисунки Виктора ДУНЬКО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 6 2005

Денис Воронин

ВЗАИМНЫЕ ОБЯЗАТЕЛЬСТВА

Стивен Макклин выждал, когда загорится зеленый диск светофора, и, не торопясь, перешел на темную сторону улицы. Здесь, в нищем квартале, в грязном оранжевом свитере, стертых брюках и спортивной обуви, внешне он почти не отличался от слоняющихся повсюду отбросов общества. Необходимо только вести себя, как они, и тогда еще нескоро, совсем нескоро его опознают, отловят и доставят в спецлечебницу.

На стене обшарпанной многоэтажки вспыхнул информационный экран. Луч проектора, хорошо видимый в запыленном воздухе, нарисовал его, Стивена, портрет и колонку цифр под ним. Сумма вознаграждения пробудила у Макклина чувство самоуважения. Затем объявление сменилось обычной рекламой.

Стив, сутулясь, прошел еще несколько кварталов, выбирая самые грязные, и, завидев темные кубы мусорных баков, направился прямо к ним. С некоторых пор баки стали друзьями Макклина. Они его довольно сытно кормили, снабжали почти свежими газетами, порнографическими журналами и всегда приветливо принимали на ночлег. Днем Стив редко укрывался в таких местах из-за остатков гордости, бдительных взглядов обитателей квартала и возможности получить порцию липких помоев на голову. Он предпочитал тихо бродить по окраинным паркам, искоса наблюдая за легконогими девушками.

Макклин, оглядевшись по сторонам, забрался в полупустой бак, бесшумно задвинул крышку над головой (осталась лишь узкая щель для дыхания) и впервые за весь день почувствовал себя в безопасности. В баке было сравнительно сухо, тепло, тихо, лишь в соседнем контейнере шуршала газетами, укладываясь спать, то ли беспризорная собака, то ли бездомная кошка.

— Ну как, все в порядке, Стив?

От неожиданности Макклин вздрогнул. В замкнутом пространстве голос Адвоката звучал незнакомо, глухо и без обычного оттенка дружелюбия.

— Дай взглянуть на тебя, Мак.

Стив вытянул из кармана джинсов тускло блеснувший аппарат. Тонкий лучик сканера ощупал лицо и прошелся широким веером по сложному рельефу мусорного завала.

— Борода растет, — отметил Адвокат. — Даже слишком быстро. Одежку сменить пора. У меня есть адреса отменных свалок, где можно неплохо приодеться. Сменить имидж. Завтра на рассвете туда. Все будет тип-топ.

Макклин вздохнул. Слушая лепет электронного защитника, он начинал понемногу верить в возвращение беззаботной прежней жизни, с вышедшим из моды, но прилично бегающим авто, трехкомнатной квартирой, дачей, доброй женой и шаловливыми детьми. Цветы, лимон на подоконнике, горячая вода в душе… Теплый клозет с маленьким телевизором.

— Ну так вот, Стив, последний такой случай на моей памяти произошел, когда меня только что выпустили. Я был самой передовой моделью нейроэлектронного адвоката «Компаньон 2034», меня даже рекламировали на первом канале. Тогда зрителям все уши прожужжали о побеге некоей ловкой дамы, Элен Макклейн, — даже имена ваши, как видишь, похожи. Она наплевала на Контракт с «АВК-Фарма» и подалась, представляешь себе, в бега.

— И в чем он состоял, этот Контракт? — полюбопытствовал Макклин, придвигая коробочку ближе к уху.

— Все стандартные пункты про поведение дома и на работе, совершенствование навыков, улучшение имиджа, отказ от курения и алкоголя. Ее босс особенно напирал на тот параграф, в котором говорилось об уважительном отношении к руководству фирмы.

— И что же?

— Отказ от ужина с шефом в загородном доме был расценен как злостное нарушение Контракта. Она три раза отказывалась. Ну и недотрога, — хмыкнул Адвокат. — Я бы на месте ее хозяина тоже оскорбился.

Макклин хотел было съязвить по поводу сексуальных возможностей металлической коробочки, но сдержался.

— Дальше! — Лицо Стивена выражало крайнюю степень любопытства — Адвокат был достаточно продвинут, чтобы разбираться в мимике людей.

— Начали ее прижимать штрафами за всякие мелочи. Дочурку забрали в специнтернат. И тут она нет бы броситься в ноги шефу, куда там! — стукнула его бутылкой, чуть не убила, и сбежала невесть куда. Полиция штата с ног сбилась — искала ее день и ночь. День и ночь.

— Но подожди-ка, — медленно начал соображать Стивен, — ведь эта Элен Макклейн могла обратиться в суд первой, с жалобой на домогательства со стороны шефа, и сама обобрать его, вместе с фирмой, до нитки.

— Верно, Мак, могла, — с усталостью в голосе произнес Адвокат. — Но не получилось.

— Ее поймали? — Макклин со страхом ждал ответа.

— Конечно. Спустя двое суток.

— И что потом?

— Приют «Лесные Нимфы».

— У-у!

— Вот так, — сказал Адвокат. — А мне давно пора подзарядиться. Я покажу тебе трансформаторную будку без замка, ты ее откроешь и подключишь меня к нужным клеммам.

— Я боюсь электричества!

— В таком случае тебе придется залезть в чью-нибудь машину. В авто все устройства вроде меня подзаряжаются бесконтактно, посредством микроволн. Пожалуй, я сумею надежно отключить сигнализацию.

— Опасно!

— А где не опасно? — удивился Адвокат, даже повысил голос. Макклин с тревогой отметил хрипы в приятном баритоне компаньона. Его аккумуляторы и впрямь подсели.

Как бы в продолжение слов Адвоката за стенкой бака послышались шум мотора и хлопанье дверец. В вентиляционную щель проникла тонкая колеблющаяся полоска света. Неслышно подкравшаяся полицейская машина встала почти вплотную к мусорным бакам. Двое дюжих полицейских, игнорируя правила, одновременно выбрались из автомобиля и теперь с удовольствие облегчались у того самого контейнера, где прятался Макклин. Один из них устремил взгляд прямо на ту щелку, откуда выглядывал беглец. Стив затаил дыхание. Из курса физики он знал, что узкое отверстие в закрытом ящике выглядит абсолютно черным, но теперь стал сомневаться в этом.

— Что ты там увидел, Билли?

— Знаешь, у меня идея, Люка. Вдруг нарушитель Контракта прячется в одном из таких вот баков?

— Хорошо бы проверить.

— Да, и прямо сейчас. За Стива Мака дают под сорок тысяч кредитов, ничего себе? И говорят, его хозяин собирается во исполнение Контракта… — полицейский понизил голос, и через минуту до ушей Стивена донесся раскат громового хохота.

— Хорошо, Билли, мы проверим мусорные баки, — проговорил тот, кого звали Люка, все еще продолжая всхлипывать от смеха. — Только, наверное, в следующую смену. Надо будет прихватить две пары хороших длинных резиновых перчаток.

Билл еще постоял, посмотрел в сокрытые тьмой глаза Макклина, выкурил извлеченную из рукава сигаретку, сплюнул и скрылся в нутре автомобиля. Машина натужно взревела и двинулась в глубину квартала, шаря фарами по граффити стен и хрустя пластиковыми бутылями.

— Пронесло, — раздался шепоток Адвоката. — Извини, Макклин, эту машину я не сумел засечь. Она слишком мало излучает, а стенки у нашего убежища, как известно, железные.

— Я ни в чем тебя не виню, — благодушно проговорил Стивен, расслабляя сведенные судорогой мышцы спины. — Занимайся своим делом.

Макклин нащупал под собой пакет с остатками чьего-то обеда, прорвал его тупым перочинным ножиком, вынул аппетитно пахнущую половинку грибной пиццы и принялся с аппетитом ее жевать. Как по волшебству отыскалась в куче картофельных стружек и недопитая бутылка «Серой лошади». Стив с изумлением посмотрел на нее, понюхал содержимое и с вожделением приник к горлышку.

Через несколько минут ночная прохлада, начавшая было заполнять бак, с позором отступила, а Макклин ощутил потребность излить кому-нибудь душу. Меж тем Адвокат с головой (или что там вместо нее у электронной штуковины?) ушел в свои вычисления. Говорить сам с собой Стив так и не научился, потому был рад, завидев в уголке своего убежища пару внимательных крысиных глаз.

— Слушай, глупое животное! — начал он, взмахивая рукой. Крыса насторожилась, пискнула, но убегать не стала.

— Моя милая Жаклин была доброй и красивой женой. Может быть, и правда, что знакомство с ней подстроили на корпоративной вечеринке менеджеры компании, но то было самое удачное их предприятие. У нас появились двое прелестных детишек — Мэгги и Пит. Мы были счастливы в нашем маленьком мирке и с удвоенной энергией работали на благо компании и свое собственное.

Стив заметил, что количество крыс увеличилось как минимум до двух (ведь не двоилось же у него в глазах с полбутылки спиртного?) и ощутил прилив красноречия.

— Малютку Пита нам предложили отдать в школу фигурного катания. Мы с женой были против, однако менеджеры доходчиво разъяснили нам всю важность правительственного заказа. Нашей великой стране нужны золотые медали на чемпионатах мира.

Макклин сделал еще один крупный глоток.

— В общем, они где-то были правы, ведь медицинскую страховку Пита, и отдых Жаклин после родов, и первоначальное обучение ребенка оплатила фирма. Обязательства всегда должны быть взаимны. Итак, после отъезда малыша в колледж для будущих чемпионов мира нас в доме осталось трое. Уже тогда я начал питать слабость к различного рода коктейлям и не упускал случая выпить разрешенную кружечку пива. Я научился обходить Контракт — через трезвенника Эдди, который мне многим обязан, добывал и вторую кружку этого пенистого напитка. Тем не менее все шло хорошо — вплоть до того случая с Жаклин…

На глазах Мака появились две крупные маслянисто поблескивающие слезы. Но увидеть их могли разве что крысы — Адвокат продолжал свои расчеты.

— В поисках жены прошли три дня. Потом по почте мне пришло извещение от самого Стэнли Филча, заместителя главы всей нашей фирмы. Такая честь для простого служащего! В письме сообщалось об обмене Жаклин на крупную партию генетически однородных крыс, необходимых для новых перспективных разработок. Наша фирма, видите ли, открывает отделы фармацевтики и пластической хирургии, а трансплантологам надо на ком-то тренироваться.

Макклину показалось, будто его хвостатые слушатели испуганно переглянулись. Он улыбнулся им и постучал пальцем по виску.

— Ну, вы-то народ серый, неоднородный. Вам ничего не грозит. Чтобы стать полезными компании, вы должны приобрести белый цвет, добрый нрав и превратиться в близнецов. И чтоб ни одного микроба внутри!

Стив допил содержимое бутылки, вылил последние капли на пробку и поднес к усикам ближайшей крысы. Она доверчиво потянулась к угощению подвижным острым носиком и несколько раз лизнула жидкость.

— Не привыкай, — нравоучительно проговорил Макклин. — Также было и со мной, когда я потерял Жаклин. Я начал срываться. Мэгги стала чураться папочки, который, в обход закона, приноровился гнать на кухне банальную сивуху. Однажды я застал ее за разговором по телефону доверия фирмы. Она выдавала мои рецепты. Я прервал столь содержательную беседу и впервые в жизни задал трепку моей девочке. В тот же горячий денек я получил извещение о разводе с Жаклин, которая теперь работает секретаршей в «Клин-Клиник». Моя бывшая жена благодарила за помощь в воспитании детей, за добрые слова, подарки… Несла еще какую-то дичь… Так вот. Теперь она замужем за главой фирмы этой самой «Клин-Клиник». Он, понимаете ли, более удачлив, весел, энергичен, а главное — не обременен личным Контрактом. С ним она надеется завести новых, более совершенных детишек, чем те, в каковых присутствуют мои гены.

— Было бы обидней, если бы твоя жена вышла за отпетого неудачника, грязного опустившегося бродягу, — заметила старая мудрая Крыса.

Макклин хотел было спросить Крысу, когда это она выучилась говорить по-человечьи, но потребность высказать наболевшее перевесила.

— В тот же жареный день я опоздал на работу. На целых семь минут. Охранник равнодушно взглянул на меня и, втянув воздух, набрал нужный номер. Через минуту его напарник вел меня клифту, который и вознес нас в кабинет Стэнли Филча.

Макклин помолчал.

— Перед дверью начальника я все еще тешился мыслью о взыскании или о выборе колледжа для Мэгги. Но все оказалось намного печальнее. Стэнли сказал мне, что для улучшения моего морального и прочего облика компания готова бесплатно произвести мне… операцию по смене пола. Женщины следят за имиджем, более покладисты, коммуникабельны, стабильны и не столь склонны к выпивке.

— И больше времени уделяют воспитанию детей, — подтвердила Крыса, отрываясь от осмотра пробки, — уж это точно.

— Стэнли напомнил мне пятнадцатую поправку к Конституции, согласно которой моя личность заключена в гипоталамусе и, следовательно, остается неприкосновенной. Ее права не нарушаются. В свое время пятнадцатая поправка вызывала много вопросов, но сейчас никем не может быть оспорена… Когда я попытался врезать Филчу, подбежали его телохранители, Стек и Грэг, и оттащили меня в карцер для нерадивых сотрудников. Там побили искрящимися плетками и отпустили. Стек, похотливо ухмыляясь, сказал, что наша следующая встреча будет, наверное, более приятной. И тогда я сбежал.

Макклин окинул мысленным взглядом пройденный путь. Вот он тычет кнопки лифта, стараясь угадать код, приводящий его в движение; вот, втянув голову в плечи, медленно проходит мимо знакомого охранника, стараясь улыбаться; затем появляется, с риском попасться, дома, берет одежду, скудную наличность, засовывает в сумку соевую колбасу, консервы, ставит на полную зарядку Адвоката, ищет семейные фотографии и кладет их в нагрудный карман. Ему захотелось — до безумия — принять напоследок горячий душ в белой стерильной ванной комнате, и он это сделал, хотя знал о полицейских машинах с исполнителями Контракта, медленно, но верно движущихся по переполненным улицам к его обители. Упругий, ласковый, как летний дождь, поток, клубы пара, вытягиваемые вентилятором, шелестящие струи, теплый пол, прикосновения ворсистого банного полотенца…

— Вставай, Стив! Просыпайся! — хрипло орал Адвокат, подкрепляя свои крики вибрацией. — Я нашел решение.

Макклин встряхнулся и сбросил с лица жирную крысу. Та, пискнув, вскарабкалась по углу бака и растворилась в утренних сумерках.

— Покаты пытался споить этих серых млекопитающих и бормотал во сне, я сумел подключиться к базе данных электропитания этой части Города. Оцени мою изобретательность — я сделал это, несмотря на отсутствие новых сервисных программ. Выяснились очень интересные закономерности.

— Не понимаю, чем мне могут помочь эти данные, — пожал плечами Макклин.

— Долго объяснять, Стив. Просто слушай. Значит, так. Побрейся и приведи себя в порядок. Только быстро, времени в обрез. До девяти утра все должно решиться.

Стив отыскал в кармашке саквояжа походную бритву, нажал на кнопку. Увы, вместо характерного жужжания раздался мелодичный сигнал и в информационном окошечке появилась бледная надпись о разряженных батареях. Об этом беглец тут же сообщил Адвокату, втайне надеясь, что бриться не придется: густая щетина, укрупняя тонкие черты лица Макклина, затрудняя работу автоматических опознавателей, натыканных чуть ли не на каждом углу.

— Это нужно сделать, — печально произнес Адвокат. — Мы, электронные помощники человека, сконструированы так, что способны делиться энергией друг с другом. Я подзарядился от твоей бритвы, но, похоже, перестарался. Сейчас я верну ей излишки энергии. Итак, побрейся и иди в «Океан-Ланч», что на пересечении 4-й и 5-й Авеню. Сядь за столик и ровно в 9:14 закажи порцию крабов.

— Крабов?!

— Да. Такие членистоногие существа.

Сказав это, Адвокат отключился, на вопросы и даже угрозы хозяина отвечать не желал, а возможно, и не слышал их.

Через десять минут гладко выбритый Макклин покинул свой приют. Он вынул из сумки новые, вполне приличные брюки и запасной свитер и быстро переоделся.

— Старые тебе больше не понадобятся, оставь здесь, — распорядился компаньон.

Ботинки заменить было нечем, но их удалось почистить остатками крема, найденного все в том же баке. Адвокат, экономя энергию, отключил навигационную систему, и Макклин не меньше часа бродил по густой сети улиц, прежде чем увидел полупрозрачный купол, похожий на тропическую медузу. Вывеска «Океан-Ланча» переливалась огнями, словно гигантский маяк, издавала шум прибоя и какие-то странные хлюпающие звуки, порождавшие зверский аппетит.

— И куда ты меня привел? — возмутился Макклин. — Это же квартал богачей. В «Ланче» питаются Филч и ему подобные — господа, свободные от Контракта.

Коробочка молчала. Макклин развернул ароматическую салфетку — жалкую память о Жаклин, вытер холодный пот со лба и заплетающимися шагами побрел к ресторану. У входа он остановился и несколько минут разглядывал снующих в исполинском аквариуме ставрид, распластавшихся на желтом песке камбал и кальмара, хищно выглядывающего из искусственной раковины.

— Мистер, вы желаете позавтракать с нами? — На плечо Макклина легла мягкая, словно кошачья лапка, девичья ладонь. — У нас есть свободные столики.

Стив проследовал за русалкой, решившей зачем-то устроиться на работу в земном заведении. Сканеры на входе в ресторан выбросили снопы красных лучей, а телекамеры под потолком проснулись, повернулись на гибких шарнирах и зачарованно уставились на посетителя.

— Пожалуйста, присаживайтесь сюда.

Макклин сел и сразу обмяк.

— Вам плохо? — заученно забеспокоилась девушка. — Меня зовут Жанна. Нас учили оказывать первую медицинскую помощь. Я помогу вам.

Макклин отрицательно помотал головой.

— Стив, — представился он. — Медицинское вмешательство мне не требуется.

Девушка делано улыбнулась.

— Я так рада нашему знакомству, Стив.

— Согласно статуса «Океан-Ланча», все наши клиенты во время приема пищи пользуются правом неприкосновенности. Без ордера вы никого не можете здесь арестовать. Вот позавтракает — тогда пожалуйста!

— Мы ищем особо опасного преступника. На таких ваши привилегии не распространяются!

Стивен меланхолично взглянул на дюжего охранника в одеянии Нептуна и с трезубцем, на двух подтянутых типов в штатском у дверей, затем повернулся к официантке.

— Жанна, ведь уже девять?

— Четверть десятого.

— Опоздал… — пробормотал Стивен и тут заметил часы на стене.

— Ты слишком торопишься жить, Жанна. Сейчас еще только девять четырнадцать. Принеси-ка порцию крабов.

— Что-нибудь еще?

— Минералки. И быстро! — Макклин сделал страшные глаза. В туже секунду официантка передала с наручного компьютера заказ повару. И спустя минуту перед Стивом исходило паром бронированное морское чудище. Он беспомощно поморщился.

— Надо разломить — так и так, — улыбаясь, подсказала девушка. — Приятного аппетита!

Макклин кивнул и, разломив обитателя океана, сунул половинку в рот. Хлынувший оттуда сок обжег язык и небо. Беглец, хрюкнув от боли, кинул краба обратно на тарелку. Выждав секунд двадцать, он вновь ухватил чешуйчатое тельце… и был остановлен полицейским.

— Совсем потерял голову, — объявил федерал, защелкивая на запястьях Стива наручники. — В этом заведении все видно насквозь. Будь вы хоть в парандже, мистер Макклин, инфракрасные телекамеры тотчас бы вас распознали.

В сопровождении агентов Стив продефилировал мимо остолбеневшей Жанны, мимо завсегдатаев ресторана, мимо таращащихся из аквариума рыб — прямо в полицейскую машину.

Через час он был в приемной «Репро-Клиник».

— Рады дорогому гостю! Стив, мы вас просто заждались, — объявил хирург.

Макклина пристегнули к каталке и повезли по бесконечным коридорам клиники репродукции. Теперь он смог осознать свою славу, будь она неладна. И откуда взялись эти репортеры?

— Макклин, что вы сейчас чувствуете?!

— Несколько слов для канала ОЛЛ-ТВ.

— Не считаете ли вы наши законы излишне строгими?

— Нашему клиенту необходим полный покой, — прервал репортеров человек с табличкой на груди, свидетельствующей о том, что он свободен от Контракта. — Все вопросы ко мне. Я Тим Грот, директор клиники репродукции человека.

Стива оставили в покое. Но только на минуту.

— Привет, Макклин!

Стивен съежился. Если бы рука Филча подобралась чуть ближе, он, несомненно, впился бы в нее зубами.

— Знаешь, Стив, я не держу на тебя зла. В моем отделе освобождается место секретарши. Думаю, оно как раз для тебя.

Телохранители Филча довольно осклабились.

Двери операционной распахнулись. Макклин увидел никелированный стол, сине-зеленые экраны мониторов, аккуратно разложенные инструменты, напоминающие металлических насекомых, и внимательные глаза врачей, лица которых скрывали белые маски.

— Пора, — сказал хирург.

И тут случилось невероятное. Целая толпа полицейских смяла все еще хихикающего Филча, его телохранителей и побледневшего, как полотно, хирурга. Из-за их спин появился директор клиники и, рухнув на колени, принялся трясущимися руками срывать липкую ленту с рук и ног Макклина. Две медсестры в мини-халатах пришли ему на помощь.

— М-мистер М-маклин, я тут не при чем. Это приказ Филча, будь он проклят…

Стивен с глубочайшим удивлением разглядывал директора. Никогда раньше ему не приходилось наблюдать, как в одно мгновение важный человек превращается в безвольного извивающегося червяка.

— П-пожалуйста, не держите на меня зла.

Но Стив уже не смотрел на него. Ведомый под руки двумя хорошенькими медсестрами, заслоняемый от репортеров могучими спинами полицейских, он вышел на улицу. От всего случившегося за последний часу него голова шла кругом.

— Пожалуйста, сюда, мистер Макклин!

Такую машину он видел только на обложке «Технической Элиты». Электромагнитные подвески, магнитный гаситель инерции, скорость до трехсот миль в час, усиленное бронирование, бар и спальные места. Нос-таран, напоминающий рыло касатки, способен отбросить в сторону или разрезать пополам любой другой автомобиль классом ниже. Вкус Стива покоробила только золотая лепнина на капоте и брильянтовое обрамление фар.

«Касатка» рванулась с места. Макклин по-прежнему ничего не мог сообразить. В зеркальном стекле он обнаружил свое лицо с мутными удивленными глазами.

— Что происходит?

— Ты еще не понял?!

Стивен выхватил из брюк коробочку с Адвокатом. Она весело мигала разноцветными огоньками, гудела и подпрыгивала, будто излучала удовольствие.

— Я классно подзарядился, Стив, — сообщил Адвокат. — Ничего себе тачка, не находишь? На таких ездят лишь владельцы крупных корпораций да еще президенты стран третьего мира.

— Что происходит? — тупо, как заведенный, повторил Макклин, но Адвокат, упиваясь собой, не торопился отвечать.

На ломаной линии горизонта обрисовался огромный зубец. Увеличиваясь в размерах, он покрылся тонкой сеткой окон. Стиву даже показалось, что он различает силуэты снующих по офисам родной фирмы людей.

— Ты освободил меня от Контракта с «Эмми-Тек»? — начал понимать Макклин. — Как тебе это удалось?

— Можешь курить, если хочешь, — предложил Адвокат, имея в виду массивный золотой кальян, который, повинуясь электронному сигналу, разгорелся и ароматно запыхтел. — Или желаешь выпить?

— Не заговаривай мне зубы. Как тебе это удалось?

— Звонок в отдел распределения электроэнергии, подбор пароля, обход защиты. Я надел маску обходчика подстанций. Получил подробнейшую карту электропитания Города. И обнаружил занятную штуку. По утрам, в совершенно определенное время, когда одновременно включаются несколько промышленных предприятий, в одном из локальных энергетических узлов подскакивает напряжение. Всего на полторы минуты. И этот пульсирующий токе высокочастотными составляющими не контролируется теми сетевыми фильтрами, которые использует довольно-таки консервативный «Океан-Ланч».

— Ну и что?

— Девять четырнадцать! Именно в это время шеф-повар «Ланча» вынимает из печи очередную порцию вареных крабов с подслащенной свининой. Посыпает их зеленью и китайскими приправами.

— Крабов? — в мозгу Макклина забрезжила догадка.

— Те членистоногие, которых ты так и не распробовал, были ужасно горячи.

— Да, я здорово обжегся. Облажался ресторан. Зато русалка Жанна выше всяких похвал.

— Ну, теперь такие русалки будут выстраиваться к тебе в очередь. Но прочь лирику, Макклин, — твоя ротовая полость пострадала в результате термического воздействия, часть белков кожных покровов денатурировала, а величина боли по шкале Лекса достигла 72 единиц. Шок наступил именно тогда, когда ты размышлял о будущем компании, и явился причиной потери для «Эмми-Тек» важнейшей, прямо-таки глобальной идеи. В результате и ты, Макклин, понес значительный материальный, а также моральный ущерб.

Доказать это было проще простого — с помощью данных все тех же следящих камер, нацеленных на тебя со всех сторон.

— И велик ущерб? — полюбопытствовал Макклин.

— Очень велик. Без малого три миллиарда кредитов.

Макклин задохнулся.

— И все они… мои?

— Да. Денежки уже лежат на счете, открытом до заключения Контракта с «Эмми-Тек», так что, владея тобой, фирма не имеет к нему доступа. Восемьсот пятьдесят шесть микросекунд я потратил на банкротство «Эмми», затем скупил контрольный пакет акций, поправил дела и, обрати внимание, Стив, назначил нового хозяина фирмы.

— И кто он?

— Ты не догадываешься?!

— Неужели…?

— Да, это ты, Стив.

Автомобиль-касатка мягко притормозил у корня колоссального бетонного зуба.

На следующий день Стив Макклин собрал первый свой совет директоров. На повестке дня стояли три важных вопроса. Первый — приобретение «Клин-Клиник» и выгодная распродажа ее сотрудников. Рудники Антарктиды, увеселительные заведения остро нуждаются в рабочей силе и предлагают хорошую цену.

Второй. Покупка высокодоходных акций «Океан-Ланча», а также некоторых его сотрудников. В частности, неизменно пунктуального шеф-повара и одной чрезвычайно исполнительной официантки.

И, наконец, самое важное. Имидж работника «Эмми-Тек». Его необходимо поддерживать всеми средствами, даже самыми новаторскими и радикальными. Грубость, жестокость, агрессия должны безвозвратно уйти из обихода. Взять, к примеру, бывшего управляющего Стэнли Филча, этого мужлана.

Небольшая операция пойдет ему на пользу.

Александр Абалихин

АТТРАКЦИОН

«Самые острые ощущения! Посетите наши аттракционы!» — гласил плакат перед входом в парк. Степан никогда не любил аттракционы, даже в детстве он не переносил карусели и другие подобные штуки. Но сейчас он заинтересовался вывеской: «А что? Может, пойти развеяться? Командировочное задание выполнено, времени полно, а других развлечений в этом захолустном городке нет». Он выбрал аттракцион «Космический диван», расположенный в глубине парка. Больше желающих не оказалось. Пожилой работник продал ему билет и пригласил:

— Заходите в кабинку.

В небольшой коморке и впрямь стоял диван. Степан сел на него, служащий прочно пристегнул своего клиента ремнем безопасности и вышел. Диван тотчас начал вращаться, а стены раскачиваться. Абстрактные рисунки на стенах перемещались, и это создавало впечатление, будто диван вращается в двух плоскостях. Амплитуда раскачивания стен увеличивалась, диван крутился все быстрее, и Степану стало плохо. «Когда же это закончится?» — думал он, проклиная себя за мальчишество. Он закрыл глаза. Прошла минута, другая, третья… Скорость вращения нарастала, в ушах свистел ветер. Сквозь этот свист донесся снаружи приглушенный крик служителя: «Не могу остановить! Да что же это такое!.. Я сейчас, подождите!». Степан испугался. Сердце оборвалось, ноги обмякли, а мозг, казалось, бултыхался в черепной коробке… Но вот раздался торжествующий вопль старичка, а затем какой-то треск и скрежет металла. Вращение стало замедляться, и, наконец, диван замер на месте. К бесчувственному Степану подбежал служитель и, причитая, начал расстегивать ремень, который и спас Степана.

— Пришлось перерубить кабель топориком. Вы уж извините, всякое бывает… — возбужденно верещал старичок.

— Да уж, бывает. И колесо обозрения горит, и качели обрываются, — пробормотал бледный Степан.

— Вот-вот, это же техника… — лепетал служитель.

— Спасибо за доставленные острые ощущения, — едко поблагодарил Степан и, покачиваясь, вышел на воздух.

Голова раскалывалась, хотелось пить. Он выпил стаканчик «Тархуна» и сел на скамейку. Машинально разглядывая людей, проходивших мимо по аллее, он заметил среди них человека с необычной внешностью. На его лице было что-то похожее на серую маску, а на месте глаз чернели провалы. Ничем другим странный прохожий не отличался бы от остальных людей. Если бы не его походка! Что поразило Степана — «серый» не шел, а как будто плыл над землей, перебирая ногами только для вида. Степан затряс головой. «Хэллоуин какой-то!» — подумал он. Почему-то другие люди на это странное создание не обращали внимания. «Наверное, почудилось. После эдакой-то встряски…». Он встал со скамейки и пошел в гостиницу. До отъезда оставалось часа четыре. Остаток дня он посвятил борьбе с головной болью — выпил пару таблеток анальгина и лег отдохнуть. К вечеру боль прошла, и он отправился на вокзал. Возвращение домой было обычным, ничего странного с ним не произошло. «Это у меня в парке была галлюцинация после головокружения», — окончательно решил Степан. В Москве он вскоре забыл о незначительном происшествии. Но то, что случилось с ним в метро через неделю, потрясло и перепугало его.

Вагон метрополитена был, как обычно в это время, забит до отказа. Степан почувствовал какой-то дискомфорт, исходивший от человека, стоявшего рядом с ним. Степан посмотрел на него сбоку и сразу вспомнил свое «видение» в командировке. Неподвижное лицо соседа напоминало маску, кожа имела серый цвет. Степан со странным любопытством всмотрелся в это лицо, ожидая увидеть провалы в глазницах необычного пассажира. Но глаза у того оказались на месте, хотя и утопленные вглубь черепа. Вот только белков у них не было… От черноты этого взгляда Степан отпрянул. «Серый» заметил, что его разглядывают, и Степан поспешно отвернулся. Неприятный холодок пробежал по его спине. Он решил выйти на следующей остановке. Тот тип вышел за ним! Степан быстро шагал к эскалатору и чувствовал, что странный человек идет следом. В попытке во что бы то ни стало уйти от преследователя Степан бросился бежать, расталкивая локтями людей. На выходе из метро перед ним возникли два милиционера. «Ваши документы!» — услышал Степан. Он, испуганно озираясь, шагнул к блюстителям порядка…

Лучше бы он не поднимал головы. Перед ним в форме сержанта милиции стоял «серый»! Степан рванул в сторону и снова побежал. Как ни странно, его не преследовали. Он не помнил, как добрался до своей квартиры.

Дома, в спокойной обстановке, Степан пришел к выводу, что на его сознание подействовал тот случай в парке. «Надо идти к врачу, хотя это и неприятно», — решил Степан. Наутро, ничего не сказав жене и сыну, Степан отправился в поликлинику. Еще вчера он бы рассмеялся в лицо тому, кто сказал бы ему, что он обратится за помощью к психиатру… Очереди у кабинета врача не было. Степан постучал и, не дожидаясь ответа, вошел в кабинет. Психиатр сидел, склонившись над столом, и что-то писал.

— Слушаю вас, — наконец сказал врач и поднял голову. Степан побледнел и попятился, увидев прямо перед собой серое лицо и черные глаза.

— Успокойтесь. Что с вами? — участливо спросил врач.

Степан дрожащим голосом признался:

— Я боюсь вас.

Врач засмеялся:

— Чем же я вас так напугал?

— Доктор, у вас странный вид.

— Вот как? А у других людей какой вид?

— Разный. У одних — обычный, у других — как у вас…

— И давно это с вами?

— Нет, недавно. В командировке я посетил один аттракцион. «Космический диван» называется.

— Дальше…

— Он сломался, раскрутился, как бешеный…

— Понятно. Ну, это не могло так на вас подействовать.

— Так что же со мной, доктор? — Степан, превозмогая страх, посмотрел врачу в лицо.

— Возможно всякое, в том числе и опухоль.

— Да что вы? Это гак серьезно? — испугался Степан. Врач уставился на него своими бездонными глазами:

— Итак, каким вы меня видите?

— У вас серая кожа, и глаза… странные, черные, без белков.

Врач помедлил и сказал:

— Все-таки, я думаю, будет лучше, если вы все узнаете сейчас. Присаживайтесь.

Степан сел на стул и, не в силах смотреть на врача, повернулся к окну.

— Вы удивитесь, но с вами все в порядке, — твердо сказал врач. Степан недоверчиво взглянул на него:

— Тогда что же с вами и с другими, такими же, как вы?

— И с нами тоже — ничего. Все нормально, за исключением одного. Очень скверно, что вы стали нас видеть.

— Кого это «нас»?

— Мриллов.

Степан вытаращил глаза:

— Кого-кого?

— Неважно. Тех, кто пришел вас спасти.

— Спасти? От чего?

— Странный вопрос… От вас самих, конечно же! Впрочем, то, что вы можете погубить сами себя, — еще полбеды. Вы погубите планету, на которой живете. А вот этого мы вам не позволим! Слишком богаты недра вашего шарика.

Степан был ошеломлен, но смог выговорить:

— Продолжайте. Это все же лучше, чем безумие…

— Не знаю, не знаю. Вообще-то людям почему-то все время везет. Вы по самой своей природе так агрессивны, что это граничит с безумием. Без присмотра извне вы бы давно самоуничтожились. Много тысячелетий развитие вашей цивилизации контролировали карраниды — разумные хищники и наши вечные враги с планеты, расположенной у звезды, которая входит в двойную систему с вашим Солнцем. Раз в несколько тысячелетий эта планета вместе со своей звездой приближается к Солнцу, что позволяет карранидам добираться до вас. К счастью, эти отвратительные существа до сих пор не располагают такими межзвездными кораблями, как мы, мриллы — дети Сириуса! — с пафосом закончил врач.

— Доктор, а вы сами… не того? — спросил ошарашенный Степан.

— Вам надо кое-что знать, — не обращая внимания на бестактность пациента, продолжал психиатр. — Карраниды уготовили для вас, людей, незавидную участь. Я уже говорил вам, что это — раса хищников. Пригодные для жизни планеты, они обустраивают для размножения теплокровных животных, которых потом используют, чтобы восполнить энергетические потери своих организмов. Вот и Землю они превратили в саморазвивающуюся ферму, населенную существами, которые могут быстро увеличивать биомассу без особых энергетических затрат.

— То есть нас попросту собираются сожрать? — возмутился Степан.

— Я не хочу сказать ничего для вас обидного, но из всех существ на Земле ваши организмы обладают самым богатым и сбалансированным составом микроэлементов.

Степану показалось, что врач сглотнул слюну.

— Да не вздрагивайте вы так! Мы, мриллы, — вегетарианцы, в отличие от гадких карранидов… и вас, людей, — добавил он, как показалось Степану, с отвращением. — Самое ужасное, что для создания человеческой расы они использовали генетический материал земных приматов и военнопленных мриллов, так что мы с вами в какой-то степени родственники, — монотонно продолжал мрилл, — а родственникам надо помогать, ведь так?

Степан кивнул.

— Вот почему мы здесь. Это наш десант на Землю. Карраниды разбиты нами в Великой битве на обочине Млечного пути, — опять перешел на пафос мрилл.

— Мы теперь в безопасности? — с надеждой спросил Степан.

— В относительной безопасности, мой друг. Вы продолжаете развиваться в соответствии стой программой, которую заложили в вас карраниды. Ваша численность приблизилась к критической отметке. Но, к счастью для всех вас, мы опекаем вашу расу. Но и вы должны будете поработать на благо нашей цивилизации. Вы будете помощниками великой расы мриллов в колонизации Правого рукава Млечного пути. Конечно, с вашим уровнем развития вам придется выполнять самую черновую работу, — заключил мрилл.

— То есть быть у вас рабами?

— Какими еще рабами? Мы родственников не обижаем, — поджал свои тонкие губы демократичный пришелец. — Вы будете помощниками нашей миролюбивой расы в деле покорения Вселенной!

«Ничего себе вегетарианцы!» — подумал Степан.

— Зря вы так о своих спасителях, — словно прочитав его мысли, проговорил мрилл. — Мы несем самую развитую форму свободы. Демократия должна быть демократичной!

«Где-то что-то подобное я уже слышал», — опять подумал Степан.

— А вы не удивляйтесь, мы не только врачами или милиционерами работаем, — опять прочитал его мысли мрилл. — Главное же, вы не справитесь сами с решением энергетической проблемы. Вы хищнически расходуете невосполнимые запасы полезных… — тут мрилл почему-то осекся.

«Уж не их ли представители руководят процессом добычи ископаемых на Земле?» — подумал Степан.

— А хоть бы и так! — неожиданно вскипел мрилл. — Ведь вы неспособны ни на что! Вы только и делаете, что стонете и завидуете, а работать по-настоящему не любите! Только гайки заворачивать да картошку сажать и можете! А попробовали бы дело свое завести! Да такое, чтобы недра только на вас, а не на всех приматов работали! По техническим причинам вас на несколько десятилетий оставили без контроля, так вы такого натворить успели! Вдалбливали вам, вдалбливали: не завидуйте, не задумывайтесь! А вы все свое: «А вот он на наших ресурсах себе состояние сделал!» Нехорошо-с! Да и какая вам разница, кто ваши недра будет использовать — местные «гении» экономики или мриллы? С нами вы хоть на важное дело сходите. На мир посмотрите. Увидите, как разумные существа живут… — «Серый» выдержал паузу. — Теперь о вашем случае. Вам ведь интересно узнать, что с вами стряслось?

— Нуда, — отрешенно пробормотал Степан.

— На аттракционе ваш мозг среагировал на экстремальную ситуацию, и у вас развились телепатические способности. Вы нас увидели такими, какие мы есть. Нам очень трудно носить маски с вашими лицами. Кстати, те люди, на которых мы похожи, тоже обладали телепатическим даром.

— Что с ними стало? — еле ворочая пересохшим языком, спросил Степан.

— Не волнуйтесь, они уже служат в передовых частях межзвездного флота мриллов, — с этими словами врач направил бирюзовый флакон в лицо Степану и чем-то брызнул. Человек обмяк на стуле. Тотчас в кабинет вошел другой мрилл, как две капли воды похожий на первого, только не в халате, а в серебристом комбинезоне. Обменявшись с ним приветствиями, врач спросил:

— Как вам этот?

Вошедший брезгливо осмотрел Степана:

— А куда деваться? Начинайте.

Он лег на кушетку. На голову соплеменника врач надел шлем с проводами. То же самое он проделал со Степаном, уложив того на соседнюю кушетку. Потом соединил провода с аппаратурой и включил ее. Вокруг голов человека и пришельца поплыл синий туман, раздалось легкое потрескивание. «Серый» получал полную информацию о жизни Степана… Вскоре мрилл шел по коридору поликлиники, и никто не обращал внимания на его простое веснушчатое лицо…

Дома жена спросила Степана:

— Что с тобой, Степушка, устал?

— Немного. Тяжелая командировка будет, — ответил Степан.

— Ты хотел сказать — была? — удивилась жена.

— Ну да, конечно, была, — поправился Степан и пошел играть в шахматы с сыном. К несказанному удивлению продвинутого отпрыска, он быстро выиграл, разыграв дебют с прошлого Межгалактического турнира…

Другой, настоящий Степан, одетый в синий комбинезон, в это время заправлял топливом ракету мриллов на одном из астероидов на границе Солнечной системы. Аппаратура замигала лампочками, зазвенели тревожные звонки.

— Опять сливать! — расстроился Степан. — Снова разбавленное топливо поставили. Кажется, я знаю, откуда… Черта с два они долетят до Правого рукава Млечного пути!

Степан со злостью отключил звук. Потом, устав от нервного мигания лампочек, направился к газетному киоску. Набрал общегалактический номер Земли, а затем — код города, где был в командировке. Подождал несколько секунд и вынул пластиковую распечатку «Губернских вестей». В колонке происшествий его заинтересовала заметка: «Сгорел аттракцион». В ней сообщалось, что вчера ночью в городском парке огнем локального пожара уничтожен аттракцион «Космический диван». Пострадавших нет.

Степан вышел на смотровую площадку. На старте стояли ракеты межзвездного флота мриллов.

— Не долетят. Топливо разбавлено, — сказал Степан своему новому шефу — Петру Петровичу, изъятому мриллами с Земли пару лет назад.

— А, не бери в голову, — махнул рукой Петрович. Степан рассмеялся и посмотрел вверх. Звезды сияли холодным светом над их головами, и далеко-далеко светилась крохотным огоньком Земля. Степан представил, как в ее голубое небо вместе с тяжелыми промышленными дымами поднимаются дымки табака и гашиша, въявь увидел темные провалы нищих аграрных районов и бедных городских кварталов. То здесь, то там вспыхивали огоньки бандитских разборок и террористических актов…

Но с огромных видеоэкранов под куполом базы его родная планета мерцала неоновыми огнями казино и ночных клубов, сияла рекламой жвачки и горячительных напитков, сигарет и спортивных автомобилей. Никто не мог усомниться: Земля поистине процветает под сенью транснациональных корпораций и под защитой благородных мриллов, несущих Вселенной радость и спасение на вечные времена…

Рисунки Виктора ДУНЬКО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 7 2005

Андрей Буторин

ЗА КРАЕМ ЗЕМЛИ

На гребне холма Хепсу остановился. Посмотрел назад. Холм, на котором он стоял, — один из бесконечной цепочки возвышенностей, окаймлявших долину, — был невысок и почти лыс, лишь жалкие клочки бурой спутанной травы редкими островками покрывали его голую вершину. Зато позади, до самых мутно-синих гор в далеком далеке, откуда два междусонья назад спустились они с Учителем, расплескалось в обе стороны бесконечности однотонное зеленое озеро густого пахучего разнотравья с круглыми островами кустарников. Учитель говорит, что за краем земли тоже начинается озеро, настоящее, водяное, но бесконечно глубокое и без второго берега…

Хепсу отвернулся от долины. Туда очень захотелось вернуться, потому что вперед даже смотреть было тошно.

Внизу, от подножий холмов, тоже тянулась в слитую с серым небом даль долина. Только не зеленая, а такая же серая, как и небо, лишь гораздо темней, грязней его, кажущаяся сверху рябой и шероховатой от бесчисленных каменных россыпей, избороздивших ее рвов да извилистых трещин.

Неужели за этой пустыней и находится край земли, то самое бездонное и безбрежное озеро, о котором говорит Учитель и к которому идут они уже сорок бессонниц? Может, Ачаду ошибся в своих измышлениях, и край земли — вот он: уходящая влево и вправо гряда лысых холмов? Что если эти холмы и ограничивают невообразимо огромный земной круг, в существование которого так истово верит Ачаду, а вместо бездонного озера вокруг земли — рябая серая пустыня? Стоит ли сказать об этой догадке Учителю, или же лучше промолчать, чтобы не рассердить его еще больше?

А где же Учитель? Мальчик пробежался взглядом по склону и заметил быстро движущуюся фигурку Ачаду на самом уже подножье холма. Хепсу поддернул лямки мешка и ринулся вниз по склону, выбивая серо-бурую пыль из сухой, полумертвой земли.

— Учитель! Ачаду! Подожди!

Фигурка далеко внизу не замедлила шага. Рискуя оступиться и полететь кубарем, мальчик отдался силе тяготения, стремительно перебирая ногами.

Ачаду все-таки остановился и, не снимая с плеч огромного тюка, лишь поставив на землю мешок со снедью, присел на плоский камень. Из-под густых черных бровей, нелепых в окружении нимба абсолютно белой густой шевелюры, плавно переходящей снизу в бороду, он с плохо скрываемой тревогой наблюдал за бешеным спуском ученика. Вот Хепсу споткнулся, и сердце Ачаду екнуло… Но мальчику чудом удалось восстановить равновесие, не замедляя бега. Да и замедлить его было бы уже невозможно до самого низу, любая попытка остановиться на склоне привела бы Хепсу к падению.

Но все обошлось. Запыхавшийся, с дрожащими от напряжения и страха коленями, мальчик подошел к Учителю, на угрюмом лице которого не осталось уже и тени недавней тревоги.

— Если бы ты сейчас разбился, я не задержался бы и на пару вдохов, — все же выдавил Ачаду.

Хепсу опустил голову. Учителя это разозлило.

— Что ты молчишь?! Ты ведешь себя безрассудно! Зачем ты увязался за мной?! — Последний вопрос Ачаду задавал ученику сотню уже, наверное, раз за все сорок бессонниц пути.

— Ничего… — невпопад ответил мальчик. — Ты иди, я пойду следом и не стану тебе мешать. — За время пути эту фразу Хепсу повторил тоже далеко не в первый раз.

— Возвращайся, — сердито, но уже без злости сказал Ачаду. — Это твой последний шанс добраться до дому. Дорогу ты помнишь, еду легко сможешь добыть и в долине, и в горах, тем более — в лесу. Воду там тоже легко найти. А здесь, — Учитель ткнул пальцем на серую пыль под ногами, — еды, а тем более воды, нету наверняка! Твоих запасов не хватит и на пару бессонниц. Розалики протухнут уже после первого сна, так что придется съесть их сегодня. На завтра тебе останутся лишь одни корешки.

— Их вон еще сколько! — тряхнул мешком Хепсу.

— Без воды ты их много не съешь, а вода у тебя тоже завтра кончится, если не выпьешь всю сегодня.

Ачаду будто нарочно говорил «у тебя», «твои запасы», словно подчеркивая этим, что своими запасами воды и еды делиться с мальчиком не намерен. Он будто бы повторял ему в очередной раз: «Дойти до края земли — моя единственная мечта, и я сделаю все, чтобы увидеть воды бездонного озера, не поступлюсь для этого ничем, даже самой своей жизнью, а уж тем более твоей, хоть ты и не по возрасту упрям».

— Я пойду за тобой, — повторил мальчик, не осмелившись посмотреть в глаза Учителю. — Буду идти, сколько смогу. А если умру… Пусть! Никто не заплачет.

Ачаду скрипнул зубами. Отец Хепсу погиб на охоте, когда мальчик был еще несмышленышем, мать умерла три сотни междусоний назад. Плакать по нему и впрямь было некому.

Как и по самому Ачаду. Жена бросила его, когда началась травля… Он потерял уважение жителей родного селения, его лишили права быть Учителем. За что? Всего лишь за измышления, за идеи, неожиданно пришедшие в голову и не пожелавшие из нее уходить. Ну, и за то, конечно, что он делился этими идеями с учениками…

Теперь он просто обязан был доказать, что говорил правду! Доказать всем, а в первую очередь — себе. Доказать или умереть. Другого выхода не было.

Если земля не бесконечна, если она имеет край, как твердил он ученикам, — то он дойдет до этого края. Или умрет. Вот и все. Очень просто…

Было бы просто, если б не Хепсу! Парень единственный из всех поверил ему сразу и даже после отлучения Ачаду от преподавания не оставил своего Учителя. Это приятно, от этого — слезный ком в горле, но… Эх, надо было уйти тихо, во время сна! Зачем угораздило становиться в позу, кричать с новостной башни на все селение о походе за истиной? Хотел таким образом хоть частично смыть позор унижения? А получил обузу, ответственность за чужую жизнь…

И почему не прогнал мальчишку сразу? Следовало поступиться дурацкими принципами: накричать — грубо, непотребно, злобно, даже ударить! Пусть бы последний ученик разочаровался в Учителе, зато б остался жив!

Для сна путники сделали остановку, когда гряда холмов превратилась в тонкую цепочку подернутых дымкой бусинок, вытянувшуюся поперек всей видимой бесконечности из тумана в туман. Правда, Ачаду верил, что там, по обе стороны далекого тумана, бесконечность все же имеет границы. Хотя нет, бесконечность не может иметь границ, она продолжается дальше, в безбрежном озере, но границы есть у земли. У этой земли…

Хорошо, что Ачаду не осмелился поделиться ни с кем еще одним измышлением. На это он все же не сумел решиться. Данное измышление повергало в трепет даже его самого; неизвестно, что бы с ним стало, поделись он им с учениками!

Когда к нему впервые пришла эта идея, Ачаду чуть было сам не поверил в собственное безумие. Но после долгих раздумий идея, хоть и казавшаяся все еще нелепой, уже не так пугала его. И все-таки он запретил себе оглашать это измышление и сдержался.

Сейчас же, растянувшись на тонкой подстилке, сквозь ткань которой острые камешки досаждали телу и мешали заснуть, Ачаду вновь поднял запретную идею с самого дна сознания и стал в который раз прокручивать ее в голове.

Идея состояла в следующем. Если земля имеет границы и лежит в бесконечном озере подобно острову, почему бы в этом озере не быть и другим островам? Мало того, в бесконечности их и должно быть бесконечное количество! А раз так, то почему бы на этих островах не жить другим людям? Или даже не людям в полном смысле этого слова, но существам, обладающим разумом? Напротив, было бы удивительно, если бы земля оказалась единственным островком в бесконечности. У бесконечности не может быть исключений!

Хуже получалось с другим измышлением. Почему его теория хорошо ложится на плоскость, но никак не согласуется с объемом? Ведь он допускает наличие бесконечных земель только в двух измерениях! Но по его же теории бесконечное озеро в то же время и бездонное, то есть бесконечность простирается и вниз. То же можно смело утверждать и о небе.

Но это-то как раз и становится главным противоречием, не позволяющим бесконечным землям находиться также внизу и вверху. Ведь если озеро бесконечно продолжается вниз, там не может начинаться другое небо над другим озером, равно как и в бесконечном небе сверху не может по определению найтись места иному озеру под иным небом!

Ачаду невольно стал всматриваться в бесконечно высокое светло-серое небо, словно выискивая в нем новое бесконечное озеро под еще одним бесконечным небом над очередным бесконечным озером…

Закружив себе голову вложенными друг в друга бесконечностями, Ачаду не заметил, как заснул.

Всю вторую бессонницу искатели края земли прошагали молча. Теперь уже и холмы утонули в дымке. Вокруг была все та же каменистая пустыня.

Теперь Хепсу был почти уверен, что Учитель ошибся, и как раз эта именно пустыня, а не какое-то озеро и является бесконечной, а уже на ней и лежит конечная, окруженная цепью холмов, земля. Но сказать о своей догадке Учителю он так и не решился.

Последние, уже начинающие попахивать, тушки розаликов они доели в первую половину бессонницы — хранить их дальше становилось бессмысленным и даже опасным, ведь костра в этом царстве камней и пыли развести не из чего, а отравиться тухлыми сырыми розаликами было раз плюнуть!

Во вторую половину бессонницы, как и предсказывал ранее Ачаду, у Хепсу закончилась вода. Сначала он не подал виду, что расстроился, но утомительное шагание по каменистой пыльной равнине отнюдь не являлось панацеей от жажды. Скорее, напротив. Хепсу хотел пить все сильнее и сильнее.

Скоро уже чувство, близкое к панике, посетило его мозг. Хепсу понял, что даже еще одной бессонницы он не протянет без воды. Что делать? Попросить у Ачаду? Нет! Лучше смерть! Да Учитель и сам прикладывается к фляге все реже и реже, бережет последние глотки… Повернуть назад? Но до зеленой долины две бессонницы пути! Он не пройдет их точно, лишь покажет Учителю свою слабость, но все равно погибнет. Смерть — и так, и так. Но лучше уж умереть достойно!

К счастью, Учитель наконец остановился и объявил время сна. Во сне хоть не хочется пить…

Хепсу заснул сразу, упав на землю даже без подстилки. Во сне он увидел бесконечное озеро и стал жадно пить из него, встав на четвереньки.

* * *

Проснулся мальчик оттого, что рот его наполнился влагой. Хепсу машинально сглотнул. Теплая вода показалась ему вкуснейшим из напитков, которые он пробовал ранее. Хепсу открыл глаза. Над собой он увидел светлый нимб волос Учителя. Тот, заметив, что мальчик проснулся, убрал в мешок флягу и, как показалось Хепсу, смутился.

— Ты сильно стонал во сне, — сказал Ачаду, — просил пить… Сможешь подняться?

Хепсу прислушался к своему телу. Ничего не болело, но даже пошевелить рукой оказалось трудно. Организм протестовал от одной мысли, что нужно подниматься и куда-то идти.

— Мы спали так мало, — с мольбой посмотрел на Учителя мальчик. — Можно я посплю еще немного?

Ачаду покачал головой:

— Ты спал очень долго. Я боялся, что ты уже не проснешься. Надо вставать и идти. Если ты не сможешь… мне придется идти одному.

Хепсу зажмурился, словно ожидая боли, и подтянул к животу колени. Перевалился набок, с большим трудом встал на четвереньки. Сделав несколько глубоких вдохов, со стоном выпрямился, все еще стоя на коленях. Ачаду молча протянул руку. Хепсу ухватился за нее обеими ладонями, и Учитель поднял мальчика на ноги. Того немилосердно шатало. Камни кружились перед глазами и плыли по серой пыли, подобно рыбацким лодкам из выделанных шкур по озерной глади.

— Сможешь идти? — нахмурил черные брови Учитель.

— Смогу… — прошептал Хепсу. Но Ачаду, посмотрев на мальчика, нахмурился еще больше. Не вынимая руки из ладоней ученика, свободной рукой он полез в мешок и снова достал флягу. Встряхнул ее, прислушиваясь. В деревянной емкости, обтянутой кожей, еле слышно булькнуло.

— Здесь один глоток, — протянул флягу Учитель. — Пей и пошли. Или оставайся. Но тогда ты умрешь.

— Если пойду, я тоже умру, — отвел глаза от фляги Хепсу.

— Наверно, да. Но у тебя будет шанс дойти до озера и напиться.

— Нет никакого озера! — наконец осмелился мальчик озвучить свое измышление. — Вместо озера — эта пустыня! Она бесконечна… Нам никуда не дойти.

Хепсу ожидал, что Учитель рассердится. Но тот лишь усмехнулся.

— Оглянись назад. — Мальчик послушно повернул голову. — Теперь посмотри вперед. Внимательно. Видишь какую-нибудь разницу?

И Хепсу увидел разницу. Позади пустыня еле заметно, очень полого, но все же вздымалась к высокому небу, тая в далекой туманной дымке. Впереди, также полого, равнина клонилась вниз.

Хепсу так и сказал Учителю.

— Если бы пустыня была бесконечной, — ответил на это Ачаду, — она оставалась бы ровной. А так она понижается к озеру.

Мальчику объяснение Учителя не показалось очевидным, но он промолчал. Его порадовало уже то, что идти придется вниз, и это облегчит путь. Хотя прошлую бессоницу они, выходит, тоже постепенно спускались, но натруженные ноги этого совсем не заметили.

— Пей! — повторил Ачаду, тряхнув жалко булькнувшей флягой. — И пошли.

Хепсу сам не заметил, как руки его, выпустив наконец ладонь Учителя, вцепились в обтянутую кожей деревяшку и поднесли ее горлышко к губам. Тонкая струйка смочила шершавый язык, скользнула по пищеводу и словно испарилась, не достигнув, казалось, желудка. И все-таки этот глоток оказал свое целебное действие; камни перестали качаться, в тело неохотно вернулись некоторые силы. Мальчик поискал глазами мешок.

— Он у меня, — заметил беспокойство ученика Ачаду. — В нем почти пусто, и я положил его в свой. Пошли!

Чем дальше шел этой бессонницей Хепсу, тем идти становилось, на удивление, легче. Вроде бы и наклон исчез, пустыня вновь стала ровной, зато сильно поредели камни, которые не мешали более шагать. Да и под ногами была уже не серая пыль на жесткой почве, а мягкий, неглубокий песок желто-серого оттенка.

И все же мальчик стал отставать от Учителя. Как ни старался он прибавить шагу, фигура Ачаду впереди, чуть согнутая под тяжестью объемного тюка, становилась все меньше и меньше. Хепсу стало вдруг очень страшно, что он останется один среди песка и редких камней под бесконечно высоким небом. Собравшись с силами, он побежал. Но не успел сделать и нескольких шагов, как, сильно оттолкнувшись, почувствовал, что нога, потеряв опору, заскользила назад. Мальчик неуклюже рухнул лицом в песок, не успев вытянуть руки.

Он тут же вскочил и недоуменно посмотрел на черный мазок, оставленный подошвой на песке. Сел на корточки, провел по черной полосе ладонью. Рука не почувствовала ни тепла, ни холода, под ладонью было так гладко, словно он провел ею по затвердевшему воздуху.

Хепсу двумя руками раздвинул песок, сделав странную полосу шире. Ему показалось вдруг, что в невероятно глубокой черноте что-то есть. Почувствовав, как неприятный холодок пробежал вдоль хребта и встопорщил волосы на затылке, мальчик, тем не менее, словно завороженный, опустился на колени, а потом и вовсе лег, склонив лицо к тревожно манящей черноте.

И он неожиданно понял, что под ним пустота! Жуткая пустота, по-настоящему бесконечная, бесконечней, чем небо! Но в далекой-далекой глубине он увидел множество маленьких ярких точек, даже не точек — пылинок, будто просыпал кто-то в глубокий черный омут светящуюся муку.

Очарованный увиденным, Хепсу забыл обо всем и даже взвизгнул, когда на его плечо опустилась ладонь Учителя.

— Я вернулся к тебе в последний раз, — грустно сказал Ачаду. — Ты не можешь идти. Я не могу тебя нести…

— Да нет же, Учитель! — вскочил на ноги мальчик. — Я могу идти. Но ты посмотри, что там!

Ачаду недоверчиво склонился над черной проплешиной в песке. Затем так же, как до этого Хепсу, опустился на колени, а потом и лег, приблизив лицо к удивительно гладкой поверхности, скрывающей под собой неведомое чудо. Так он лежал, не шелохнувшись, очень долго. Наконец поднял голову, покрутил ею, словно приходя в себя. Сел.

— Не понимаю… — выдавил он севшим голосом.

— Может быть, это… озеро? — прошептал Хепсу.

— Что? — встрепенулся Ачаду, будто проснувшись.

— Озеро… То, куда мы идем.

— Под нами? Почему? А где вода? — казалось, растерянный Учитель сам превратился в ученика.

— Не знаю, — пожал плечами мальчик. — Это же необычное озеро. Бездонное и безбрежное…

— Да-да, ты прав! — вскочил на ноги Ачаду. — Это может быть только оно! Мы дошли! Мы уже идем по нему! Только вода в нем твердая, поэтому на ней держится песок. Но ты заметил, что наклона больше нет?

Хепсу кивнул.

— И слой песка уже очень тонкий, — возбужденно продолжил Учитель. — Скоро он совсем кончится, и мы увидим, что земля имеет край!

Мальчик вдруг погрустнел и опустил голову.

— Но если вода в озере твердая, мы не сможем напиться…

— Подожди, надо идти, пока не кончится песок! Может быть, дальше начнется обычная вода. Но даже если и нет… Главное дойти! Ведь мы же стремились именно к этому?

Хепсу кивнул. Из глаза выкатилась слезинка, и он еще ниже опустил голову.

* * *

Вот оно — безбрежнее озеро! Путники стояли на маленьком песчаном холмике, последнем островке песчаной равнины. Позади них равнина не была уже однотонной и равномерно песчаной — тут и там ее поверхность разрывали черные кляксы, как совсем небольшие, так и огромные, размером с маленькие озерца. Но здесь песок заканчивался, впереди зияла бескрайняя чернота. Казалось, что Ачаду и Хепсу стоят на краю бездонной пропасти, в глубине которой застыла сияющая взвесь.

— Мы дошли… — зачарованно выдохнул Хепсу.

Ачаду только кивнул, восторг, заполнивший душу и сердце, лишил его на время речи.

Хепсу осторожно, как пробуют воду купальщики, коснулся пальцами ноги черной поверхности. Нога наткнулась на твердую, гладкую преграду, такую же гладкую, не теплую и не холодную, как и там, где он поскользнулся. Мальчик собрался с духом и шагнул вперед. И… сразу упал. Он отчаянно забарахтался, пытаясь подняться, но ничего у него не получалось. На черной поверхности, казалось, полностью отсутствовала сила трения. Собственно, так оно и было.

Хепсу испуганно заскулил. Этот звук вывел наконец Учителя из состояния восторженной отреченности. Он ринулся было вперед, на помощь ученику, занес уже ногу над пыльной внутри глубиной, но крик Хепсу заставил его остановиться.

— Нет!! Учитель, нет! Вы тоже не сможете!

Лишь тогда к Ачаду полностью вернулся разум. Он сбросил с плеч тяжелый тюк, развязал его и вынул плоскую деревянную палку, сужающуюся с одного конца. Хепсу, перестав бессмысленно барахтаться, с надеждой и тревогой следил за действиями Учителя.

«Так это же весло! — дошло до мальчика предназначение длинной широкой деревяшки. — Значит, в этом тюке Ачаду тащил лодку?»

Учитель протянул весло Хепсу. Тот ухватился за его широкий конец. Ачаду потянул. И с ужасом почувствовал, как песок под ногами стал осыпаться, разъезжаться, — еще мгновение, и Ачаду оказался бы рядом с учеником на сверхскользкой черноте. К счастью, начав уже скользить одной ногой, Учитель упал на спину. Движение прекратилось. Весло осталось в руках мальчика.

Осторожно, стараясь не делать резких движений, Ачаду перевернулся на живот и отполз чуть дальше, где слой песка был достаточно толстым. Только тогда поднялся на ноги и посмотрел на ученика. Тот судорожно сжимал обеими руками весло, словно оно было единственным и последним, что связывало его с землей.

Ачаду задумался. Он не допускал даже и мысли, что не сможет вытащить ученика. Глупость какая, ведь вот он, совсем рядом — не тонет, не вязнет, ничего с ним плохого не происходит… Кроме того, что не может ни встать, ни ползти.

Отсюда, где стоял сейчас Ачаду, он, пожалуй, легко смог бы вытащить мальчика, не рискуя, что песок под ногами осыпется. Но длины весла для этого не хватит. Вот если связать оба весла… Только чем?

Постоянная температура земли, абсолютно комфортная для людей, не создавала нужды в одежде. Здесь никогда не было ночи, не было смены времен года… Как и все прочие, Ачаду и Хепсу носили лишь тряпичные повязки на бедрах. Даже обуви они не знали — толстая грубая кожа на подошвах ног хорошо предохраняла ступни.

Как раз о набедренной повязке и подумал Учитель, ею прекрасно можно было связать весла. Стесняться тут все равно некого.

— Кидай весло! — крикнул он мальчику.

Хепсу размахнулся и отбросил весло Учителю. Оно упало в паре шагов от Ачаду. Тот, не решаясь сделать эти опасные два шага, опустился на колени и сумел дотянуться до весла. Обрадованный этим маленьким достижением, он не сразу обратил внимание на испуганные возгласы ученика. Впрочем, тот даже не кричал, а тихонько повизгивал — скорее не испуганно, а удивленно.

Когда Ачаду снова поднялся на ноги и обратил наконец на эти звуки внимание, он только изумленно ахнул — мальчик скользил над черной пропастью прочь от берега.

Ачаду упал на колени и с остервенением вцепился в волосы.

— Я безмозглое животное! Не зря меня лишили права быть Учителем!

Как я мог не подумать?! Действие равно противодействию — ведь я сам учил этому детей! Здесь же нету трения, Хепсу никогда не остановиться!

Мальчика и впрямь уносило все дальше и дальше, хоть скорость его движения была и не очень большой.

Ачаду вновь вскочил на ноги. Решение пришло в голову быстро. Надо только надуть скорее лодку! Правда, весла тут будут бесполезны, но надо лишь использовать тот же закон, что унес Хепсу. Для этого вполне подойдут камни! Много камней.

Ачаду бросился в пустыню. К сожалению, здесь, на самом краю земли, камней не было, всюду желтел один лишь песок с бездонными черными проплешинами. Пришлось уйти довольно далеко, пока Ачаду смог набить два мешка — свой и Хепсу — камнями, безжалостно высыпав остатки корений, все равно бесполезных без воды.

Вернувшись назад, он развернул сшитую из тонких, но прочных шкур лодку, принялся надувать ее, поглядывая постоянно на превратившегося уже в маленькое светлое пятнышко Хепсу.

Надуть большую лодку оказалось делом не быстрым и вовсе не легким. К тому же ужасно хотелось пить. Почти до обморока.

«А зачем я делаю это? — мелькнула вдруг очень здравая мысль. — Даже если я доберусь до Хепсу, втащу его в лодку, даже если мы вернемся к берегу, что это даст? Ведь все равно нам не дойти до зеленой долины, где есть вода и пища. Все равно мы погибнем, не в эту бессонницу, так в следующую…»

И все-таки Ачаду продолжал надувать лодку. Голова кружилась, в глазах вспыхивали огоньки. А он все дул и дул. Когда лодка была готова для спуска на «воду», Ачаду на какое-то время отключился.

Придя в себя, он всмотрелся в черную даль, ожидая, что уже не увидит Хепсу. К своему удивлению, он нашел светлое пятнышко сразу. Учителю показалось даже, что оно стало больше, словно Хепсу перестал удаляться, а напротив, двигался к земле. Но такого быть не могло, поэтому Ачаду списал все на усталость и жажду. Да и сравнить размер пятнышка, в которое превратился мальчик, на однородной черноте было все равно не с чем.

Ачаду погрузил мешки с камнями в лодку и, осторожно толкая надувное судно перед собой, на четвереньках двинулся к черному «озеру».

Когда треть лодочного днища опустилась на черную гладь, Учитель медленно, боясь невзначай толкнуть и выпустить лодку, перевалился через ее невысокий вздутый толстой колбаской борт, сел. Подняться на ноги он опасался, и, наверное, не зря. Поднял одно из весел, которые положил-таки в лодку на всякий случай, и сильно оттолкнулся им от песка. Тот зашуршал под днищем, лодка подалась сначала с некоторым усилием, но, оказавшись полностью в черноте, резво заскользила вдаль от берега.

Теперь Ачаду боялся лишь одного: проскочить мимо Хепсу. Но для этого-то он и набрал побольше камней различного веса. Оставалось надеяться, что их хватит для маневров.

* * *

Мальчика Учитель не выпускал из виду. Израсходовав всего два небольших камня, с силой отброшенных в сторону, противоположную цели, Ачаду удалось направить лодку прямо на Хепсу. Теперь, чтобы затормозить, нужно было стать очень аккуратным и точным — ведь кидать камни требовалось в сторону мальчика и, чтобы не попасть в него, их следовало непременно через него перекинуть. Поэтому Ачаду выждал, пока расстояние между лодкой и Хепсу не сократилось настолько, чтобы быть уверенным в собственных силах.

Первый брошенный камень едва не задел мальчика, зато скорость лодки заметно снизилась. Вторым Учитель выбрал совсем небольшой камень, зато швырнул его с большей силой. Надувное суденышко почти остановилось. Ачаду стал ждать, пока оно не приблизится вплотную к Хепсу.

Вглядываясь в неподвижное тело мальчика, Учитель почувствовал сильную тревогу: ему показалось, что Хепсу мертв. На самом деле, измученный страхом и жаждой, мальчишка спал. Когда же лодка ткнулась в него упругим боком, он сразу раскрыл глаза — круглые и невероятно огромные от нахлынувшего ужаса. Но, увидев над собой белую бороду Учителя, Хепсу радостно закричал.

Ачаду хотел было подать мальчику весло, но понял, что парень сильно ослаб и вряд ли его удержит. Тогда он осторожно перегнулся за борт, одной рукой вцепился в веревку, закрепленную вдоль бортов лодки, второй подцепил Хепсу за набедренную повязку. Силы Ачаду тоже были на исходе, но ему все-таки удалось приподнять мальчишку и перевалить через борт.

По щекам Хепсу текли слезы. Испуг, отчаяние, сменившееся надеждой, а теперь и сознанием, что он спасен, нашли наконец выход в громких рыданиях.

— Ну, ну… — пробормотал Ачаду. — Не трать попусту влагу. Все позади… — И сам тут же подумал: «А что позади? Да, мы сможем вернуться к земле, камней для этого хватит, а что дальше? Смерть все равно нас догонит, даже если мы поплывем прочь от земли». Словно проверяя смысл этой идеи, он посмотрел в черную даль. Гладкое полотно безводного, бездонного и безбрежного «озера» далеко-далеко скрывалось в туманной дымке. Учитель, разумеется, знал, что эффект дымки дает обыкновенный воздух, делавшийся видимым на протяжении огромного расстояния.

«Интересно, — подумал Ачаду, — если бы воздуха не было, смогли бы мы увидеть другие земли? Ведь черное «озеро», на котором лежит наша земля и обязательно должны лежать иные земли, абсолютно плоское… Подожди, — оборвал свои измышления Учитель. — А кто тебе сказал, что оно обязательно плоское? А что если не имеющая трения чернота — это поверхность… сферы?»

Несмотря на обезвоженность организма, лоб Ачаду покрылся испариной. Новая идея озарила его: «Ну, конечно же, это сфера! Мы живем на огромной-огромной сфере — огромной настолько, что кривизны ее поверхности просто не замечаем! И внутри этой сферы, — Ачаду посмотрел вниз, на светящуюся пыль, — находятся иные сферы, меньшие по размеру, но тоже огромные, которые и видятся отсюда точками! Внутри этих сфер есть свои, еще меньшие, и так почти до бесконечности, до самой маленькой составляющей вещества, а может и еще глубже, ведь что такое бесконечность — не ведомо никому!». Учитель поднял глаза к небу. Новое измышление нашло продолжение и в таком измерении: ведь если внутри этой сферы есть другие, то и данная сфера, вместе с другими подобными, может входить в сферу, намного большую, та, в свою очередь, еще в более огромную — и вот тут-то бесконечность и впрямь не имела границ…

Загадка о верхе и низе, мучившая Учителя перед позапрошлым сном, нашла красивое решение, которое объясняло все. Ачаду был почти уверен в правильности новой теории, которая не отметала, между прочим, его измышления о многочисленных землях на поверхности… теперь уже не плоскости, а сферы. А поскольку сфер оказалось бесчисленное множество, то и новых земель — во столько же раз больше!

Учитель рассмеялся, попробовав умножить огромное количество на бесконечное множество. Хепсу, уже переставший плакать, поднял на него удивленные глаза. Ачаду потрепал мальчика за плечо.

— Мы умрем? — спросил вдруг Хепсу. Это были его первые слова после спасения.

— Думаю, да, — не стал обманывать ученика Учитель. — Но мы можем совершить последнее путешествие, самое удивительное в нашей жизни!.. Мы уже находимся с тобой за краем земли. Как ты смотришь на то, чтобы отправиться еще дальше?

— Ничего не получится, — покачал головой мальчик. — Земля вернет нас к себе.

— Что ты говоришь? — насупил черные, как гладь «озера», брови Учитель. — Каким образом?

— Не знаю… Но когда я скользил от берега, то думал сначала тоже, что буду скользить так вечно. А потом увидел, что земля перестала отдаляться. Я уже стал засыпать, но мне показалось, что берег снова стал ближе…

Ачаду вспомнил, что и ему, когда он садился в лодку, показалось, будто мальчик стал ближе к берегу. И вновь пришедшая на ум догадка заставила Учителя охнуть от стыда. Да как же так, ведь он знал, он не раз объяснял это ученикам! Тела притягиваются друг к другу! И чем больше масса тела, тем сила притяжения больше.

Какова же масса земли? Огромна! Разумеется, она притягивала к себе Хепсу, тем более — сила трения отсутствовала! Притянет она и лодку… Но! Ачаду знал и то, что сила притяжения уменьшается с расстоянием.

— Хепсу, мальчик мой! — дрогнувшим голосом произнес Учитель. — Ты поистине самый лучший, самый талантливый и умный мой ученик. Ты, конечно же, прав. Даже я забыл про это! И все же, если мы будем кидать камни, как только лодка станет замедлять ход, мы можем вырваться из сферы притяжения земли. Так я думаю…

— А если нам не хватит на это камней?

— Тогда наши тела вернутся когда-нибудь к земле.

— А если там, где земля уже ничего не притягивает, не будет не только воды, но и воздуха? — задал совершенно неожиданный для Учителя вопрос ученик.

— Почему?.. — начал было Ачаду — и вновь понял, что потерял былую остроту ума. Ну, конечно же!.. Впрочем, Хепсу тоже нашел нужный ответ:

— Потому что земля притягивает к себе воздух. А там, дальше, воздух притягивает только чернота, но она скользкая, и воздух будет скользить к большим массам — к нашей земле или к другим землям…

— Что?! — встрепенулся Ачаду. — Откуда ты знаешь про другие земли?

Мальчик вдруг вздрогнул и покраснел.

— Я не должен этого никому говорить… — опустил он голову.

— Мы все равно умрем, никто ничего не узнает, — сказал Учитель, хотя никак не мог взять в толк, что имеет в виду Хепсу.

— Ладно, — еле слышно прошептал ученик. — Сейчас, наверное, можно… Ты помнишь моего отца?

— Да, конечно, — кивнул Ачаду. — Он пришел в наше селение издалека, быстро прижился, взял в жены твою мать, очень красивую тогда… А потом он погиб во время охоты. Пропал в лесу. Другие охотники искали его несколько междусоний, но не нашли даже косточек. Ты же знаешь, сколько зверей в наших лесах!

— Ты знаешь не все. Мне рассказывала мама, будто мой отец говорил, что он — не с этой земли. Он приплыл на большой лодке, стал жить с нами, но очень скучал по дому. Просил маму, чтобы она вместе со мной поплыла с ним на его землю. Но мама не захотела, испугалась, да и не очень верила во все это. Зато она сильно любила моего отца и не могла смотреть, как он тоскует. И отпустила его. Но отец запретил говорить, кто он такой и откуда, и сказал маме: пусть все думают, что он погиб на охоте.

Хепсу замолчал. Ачаду молчал тоже — ошарашенный услышанным. Наконец он разлепил губы:

— Так вот почему ты увязался за мной!

Хепсу кивнул.

— Да, но я не сказал еще самого главного… Я и сам не верю в это, мама тоже не верила, но все-таки сохранила вот что… — Мальчик сунул руку за набедренную повязку и вынул из ее складок светлый кружок с красным пятнышком посредине.

— Что это такое? — ахнул Учитель, глядя во все глаза, как загадочно светится алый камешек на блестящем диске, лежащем на ладони Хепсу.

— Мама говорила, что отец называл это «ма-як», — мальчик выговорил последнее слово по слогам. — Я не знаю, что это значит. Но отец дал это маме и сказал: если она передумает, пусть нажмет этот красный камень, тогда он приплывет за ней. Но для этого ей нужно добраться до края земли. Только там этот камень подействует… Мама сильно скучала по моему отцу. Но она не верила, что земля имеет край. Она перестала верить и в то, что отец приплыл с другой земли. Мама убедила себя, что он и правда погиб на охоте. Но мне она рассказала все, и передала «ма-як» перед смертью.

— Значит, другие земли все-таки есть! — воздел к небу руки Учитель. — Значит, я был прав!

— Ты знал об этом?! — настал черед удивляться мальчику.

— Я не знал наверняка. Но это было главное мое измышление. Я не говорил о нем никому! И вот — доказательство…

— Но может все это неправда! Даже мама не верила…

— Мы можем проверить.

— Ты думаешь, он приплывет?

Ачаду промолчал. Он не знал. А еще он подумал, что даже если все правда, то путь от чужой земли может оказаться столь долгим, что они все равно не дождутся отца Хепсу.

Мальчик подумал о том же. И все-таки нажал на красный камень в середине блестящего круга.

Евгений Порозов

ЗАПЛАТИТЬ ЗА РАССВЕТ

— Собирайтесь! Собирайтесь! Собирайтесь! — кричал радостный Дебби растерявшейся семье и взволнованно размахивал руками. В его пальцах сверкал солнечный камень. Камень был солидный, он искрился и пах летом. Этим и объяснялась суматоха в домике Дебби. Не каждый день простые шахтеры, как он, находили такие большие солнечные камни. На Сумеречных копях за подобные солнечники полагалась премия. За ней и собирался Дебби. А вместе с ним и вся его многочисленная семья. Женушка Кера, братец Венни, сынки Уолли и Акса, дочки Элли, Эшли и Эн… Ну и, конечно же, хитрюга кот Брэмс. Он довольно мяукал и важно расхаживал у порога их маленького темного домика. Счастья хватит на всех. Они празднично вырядились и веселой стайкой направились к особнячку мэрии. Шагая по пыльным дорожкам Сумеречной шахты, они дружно смеялись, удивляя редких прохожих. Дебби шествовал впереди семейства, с тусклым масляным фонарем в левой и солнечным камнем в правой руке. На лице его блуждала сказочная улыбка, та самая, которую он хранил с детства как раз для подобного случая. Он глядел на грязные тропинки, низкие серые домики шахтеров, черный потолок пещеры, вдыхал пыльный сумеречный воздух и понимал, что настал его звездный час, что такого с ним уже может никогда не случиться. И даже детям его подобная удача могла никогда не выпасть. Премия от мэрии будет щедрой, Дебби знал это, они даже спросят, что он хочет от них получить, и тогда Дебби скажет… Вот из полутьмы пещеры показался знакомый особнячок, двухэтажный (!) домик тех, кто правил Сумеречными копями… Шахтер судорожно сглотнул и, уверенно увлекая семью за собой, направился к массивным кованым дверям. Над ними висела тусклая медная табличка с тиснеными позолотой буквами. «Мэри-я, — прочитал Дебби по слогам. — Вы-ти-рай-те но-ги!» У самого входа лежал симпатичный черный коврик.

Жена Кера мечтательно вздохнула, и они все аккуратно пошаркали о коврик своими старенькими ботинками.

Потом Дебби осторожно позвонил в смешной колокольчик под вывеской.

Дверь открылась, и их встретил клерк, симпатичный паренек лет двадцати пяти, в строгом черном костюме. Он доброжелательно улыбнулся и приглашающим жестом указал внутрь дома.

— Рады видеть вас, рабочий Дебби! — ласково сказал он, впуская семейство в особняк. — И вас всех рады видеть! Вы, я вижу, пришли по делу. Вероятно, за премией?!

Клерк указал на солнечный камень в руках Дебби. Шахтер кивнул и огляделся. Здание мэрии весьма отличалось изнутри от домиков простой прислуги. Во-первых, здесь было светло, да так, что Дебби погасил фонарь и оставил его у порога. Свет шел как будто ниоткуда, светились сами стены, и потолок, и пол. Вокруг было волшебно. Белым-бело, и никакой мебели, только одинокий стол посреди комнаты и столь же одинокий стул за ним. А позади стула — ряд дверей, разноцветных и разноразмерных. Одни были словно для карликов, другие — для великанов, лишь парочка зеленых и золотистых дверей в центре стены подходили по росту и ширине для жителей Сумеречной шахты. «Чудеса!» — мысленно восхитился Дебби убранству приемной мэрии. Клерк снова улыбнулся и сел на стул за столом.

— Для кого чудеса, а для кого — обычная деловая комната… — прокомментировал он мысли шахтера и мотнул головой в сторону солнечника. — Сегодня нашли?

— Да, только что!

Клерк крутанулся на волшебном стуле вокруг своей оси и виртуозно вытащил из ящика загадочного стола забавную папку с крупным заголовком: «Дело шахтера Дебби». Потом раскрыл, нашел пустой чистый листок и что-то написал невесть откуда появившейся красивой ручкой.

— Какого рода вознаграждение вас бы устроило? — поинтересовался он у Дебби. Семья за спиной шахтера затаила дыхание…

— Могу предложить вам отпуск в снежной пещере… — начал перечислять клерк заманчиво, — повышение зарплаты… улучшение жилищных условий… Хотите жить в трехкомнатном домике? Или, может быть, желаете, чтобы мэрия взяла на себя расходы по обучению ваших детей? Выбирайте!

Дебби смущенно уставился в пол. Надо было решаться. У его семьи больше никогда не будет шанса вот так близко подойти к мечте всей Сумеречной шахты. Он вздохнул и прокашлялся, прочищая горло.

— Нам бы на рассвет взглянуть, добрый человек, — попросил он, не глядя на улыбающегося клерка. — Ну хоть пару минут. Ни разу в жизни ведь не видели. А тут… Вы же можете…

На клерка просьба Дебби не произвела особого впечатления. Он забрал у шахтера солнечный камень, внимательно рассмотрел его и взвесил в ладони.

— Что ж, это недешево, но находка того стоит… — обнадежил он Дебби. — Полчаса всем. Думаю, именно на столько потянет этот солнечник.

Полчаса! Сердце Дебби учащенно застучало в груди. На лицах семейства заискрились счастливые улыбки. Раздались радостные восклицания. Даже Клерк весело засмеялся и встал из-за стола.

— Прошу вас пройти вон в ту дверь! Да, в золотистую… Ровно тридцать минут, и ни секунды больше! — Построжевший, но неизменно доброжелательный клерк собрал всех у двери в стене и открыл ее небольшим золотистым ключиком. — Проходите…

За дверью была ночь. Не та сумеречная, душная и пыльная, какая царила в пещерах, а настоящая летняя ночь, с луной и звездами. Перед Дебби расстилался широкий луг, вдалеке темнел лес, а за лесом… За лесом искрилось что-то золотисто-сказочное… Дебби улыбнулся, и они всей семьей выбрались на луг. Дверь позади захлопнулась, оставив от себя лишь неясный силуэт. Шахтер закрыл глаза и вдохнул полную грудь свежего дурманящего воздуха. Потом выдохнул и, раскрыв глаза, глянул на горизонт. Ночь умирала, и было видно, что из-за леса скоро появится что-то маняще светлое. Рассвет… Тот самый, о котором вот уже сотни лет слагают легенды все обитатели Сумеречных Копей. Настоящий земной рассвет с золотым теплым солнышком, с его нежными игривыми лучиками, ласкающими лицо… Дебби чуть не расплакался от нахлынувшего на него счастья. Потом оглянулся назад, на одурманенную сказкой семью.

— Смотрите! — произнес он тихо, указав на горизонт. — Он появится там. И будет целых полчаса! Смотрите. За всё заплачено… За всё! Смотрите! Смотрите…

Рисунки Виктора ДУНЬКО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 8 2005

Руслан Омар

ПОД УГЛОМ

Сначала он не понял, что это протяжно ноет, утопая в подушке с несвежей наволочкой. Ему казалось, что это какой-то смертельно раненый, испускающий дух зверь. Он успел даже поразиться тому, как это существо попало сюда. И только потом с испугом осознал, что это его голова. Тогда он прекратил судорожные движения и замер в каменном ложе сбившейся подушки, охраняя голову отболи. Затем с надеждой в осипшем голосе сообщил миру вокруг:

— Вчера…

— Да, — сразу откликнулся кто-то справа от него, — так и есть.

«Спасение! — ожила в нем свежая мысль. — Я не один!»

— Плохо, — пожаловался он кому-то. — Помощь.

Он говорил, делая долгие паузы между словами, чтобы его невидимый друг мог разобраться, что к чему, и спасти его. Однако друг только засмеялся. В нем начал медленно нарастать гнев, но этот гнев он подавил у горла, когда тот готов был уже вырваться наружу и заставить спазматически двигаться голову, причиняя страдание. Затем осторожно открыл правый глаз, чтобы увидеть насмешника.

Это была молодая голая женщина. Она сидела на желтых простынях, поджав ноги под себя и поглаживая плоский живот рукой. Он вспомнил, что в другое время в нем должно было проснуться вожделение, но это воспоминание мелькнуло и погасло, точно искра, освобождая место для нового потока стонов:

— Помощь… Мне… Дай…

— Что тебе дать, алкоголик? — спросила женщина, продолжая гладить себя.

Он приказал себе думать. Он удерживал на поверхности сознания некое сложное, большей частью образное, понятие изо всех сил, чтобы перевести его в слова. Потом он нашел эти слова и просипел:

— Анальгин. Аспирин. Дай. Вода.

Тогда она вывернула из-под себя длинные ноги, спустила их вниз и проехала гладким задом по мятой простыне. Снизу раздался влажный двойной шлепок когда ее ступни коснулись пола. Этот свежий звук подсказал ему, что ее ступни холодные и шершавые. Очень холодные, такие холодные, что ему захотелось, чтобы они встали ему на лоб, чуть придавив глаза, а не на мертвый линолеум или паркет. Женщина поднялась и в два шага скрылась из поля зрения. До него донеслись шаги, стук открывающегося ящика и шорох.

«Она ищет лекарство, — подумал он. — Она сейчас пойдет и принесет мне стакан холодной свежей воды. Но ведь мне придется привстать…»

Он знал, однако, что не сможет. Поэтому просто открыл рот и высунул язык в красноречивом отчаянии. Слов у него больше не было.

Когда она вернулась и увидела этот открытый рот. то только вздохнула. Она вложила в него таблетку, как дают кусочек сахару дрессированным животным и осторожно полила воду.

Язык скрылся во рту и судорожно принялся проталкивать внутрь лекарство.

Когда он проснулся вторично, ни боли, ни женщины уже не было. Был вечер, открытое окно в комнате и занавески, которые чуть двигал сквозняк. От заоконной прохлады ему становилось зябко. Все тело заполняли отупение и слабость, которую, тем не менее, уже можно было преодолеть.

Ему вспомнилось, как он мучительно, до дрожи, слабел в детстве, когда отступала простуда, выравнивалась температура, но все еще надо было лежать в постели. Теперь он легко, на ногах, переносил простуду, но зато этот симптом стал сопровождать похмелье, словно просто сдвинулась отметка на возрастной шкале.

Медленно он сел на кровати, окинул взглядом комнату и сообразил, что находится в студенческом общежитии. На полу он обнаружил кинутые как попало туфли и носки, чуть дальше — со спинки стула криво свешивались брюки. Где находится пиджак, он не знал, а рубашка, как выяснилось, была на нем. Тогда, решив, что первой рекогносцировки достаточно, он вытянул ногу и подцепил нужный носок большим пальцем. Нагнуться за ним он не смог себя заставить, поскольку чувствовал, что следом и сам грузно свалится на пол, поэтому зажал носок между пальцами и поднял ногу, устроив пятку на колене, а затем принялся его натягивать. Когда он покончил с носками, то встал, покачиваясь, сделал несколько шагов к стулу и сдернул с него брюки. Садиться вновь не хотелось…

В этой комнате не было душа или уборной. Имелась только раковина, укрепленная у самой двери под зеркалом, и она навела его на мысль, что хорошо бы умыться.

Он добрел до зеркала, уперся обеими руками в край раковины, ничуть не заботясь, что она может сорваться под его весом, и поднял голову, рассматривая себя. Никаких очевидных следов вчерашнего. Только нехорошая бледность и растрепанная прическа. Да затравленный взгляд. Он похвалил себя, слегка кивнув отражению: «Ты молодец…». Потом пустил воду; морщась от омерзения, втиснул голову под струю и стоял так долго, неподвижно…

А после, уже уходя, сделал еще три вещи.

Во-первых, вспомнил и закрепил в уме свою фамилию: Хворостов.

Во-вторых, оставил деньги женщине, имени которой не знал. Денег нашлось немного, но то, что они уцелели, прибавило ему оптимизма. Сосчитать их было в его состоянии невозможно, так что он просто отделил примерно половину смятых купюр и рассыпал их на столе среди пустых бутылок и грязной посуды с остатками какой-то еды.

В-третьих, подобрал с пола увесистый альбом в твердой обложке. Он всегда уносил с собой сувениры — в память о тех местах, где в силу разных обстоятельств оставался ночевать, а этот альбом был необычен, потому что на форзаце вместо ожидаемой репродукции классического полотна красовался какой-то зелено-голубой шум в прямоугольной рамке, словно мгновенная фотография экрана ненастроенного телевизора. Да и зачем в этом вертепе такой альбом?

Затем он вышел вон, не обернувшись и не трудясь даже поискать ключи, чтобы запереть дверь. Никому здесь это не было нужно…

Вчерашняя старушка на вахте в вестибюле общежития успела смениться. Когда Хворостов прошел мимо стойки, пожилой мужчина, сменщик, привстал, намереваясь что-то спросить, но, поймав его тусклый взгляд, понятливо кивнул и вернулся на место, к своей газете и стакану чая со сладким сухарем.

На крыльце Хворостов закачался, вдохнув свежий воздух, и ухватился за ручку двери. Минуту он соображал, что следует сделать дальше, и осматривался.

Вечер уверенно вступал во владение университетским парком… Глубокими тенями он охватывал основания скамеек, сгрудившихся вокруг фонтана, перелезал через живую изгородь и стелился по земле, вырастая темными глыбами сосен, прятавшихся у самых стен учебных корпусов. Солнце еще не зашло, и хотя Хворостов его не видел, но подумал, что тому недолго осталось клониться к горизонту, потому что унылые ряды облаков на западе уже окрасились оранжевым. Он посчитал, что время перевалило за восемь, и тогда шагнул вниз, сперва едва не потеряв равновесия; осторожно спустился по ступенькам и пошел по асфальтовой дорожке к выходу из университетского комплекса, перегороженного нарядным шлагбаумом. Из-за стекла столь же ярко расцвеченной красным и белым, будки на него подозрительно смотрел охранник. Хворостов на всякий случай помахал ему рукой и улыбнулся. Ему очень не хотелось, чтобы охранник покидал свой пряничный домик, и он надеялся, что начинающиеся сумерки скроют его неверную походку. Проходя в открытую калитку рядом со шлагбаумом, он сунул руку в карман пиджака, нащупывая пачку сигарет.

Курева, как и денег, тоже было немного. Прикуривая от спички, он успел ухватить начало головокружения и сразу тяжело привалился к ограде, переводя дух. Резервы организма, на которых он вышел из общежития и пересек территорию университета, заканчивались неожиданно быстро, он чувствовал, что может просто упасть на тротуар. Идти дальше следовало с опаской, например, опираясь рукой об ограду и делая короткие остановки. Дом, в сущности, был рядом, до него Хворостов добирался за десять минут, но в этой ситуации нужно было экономить силы, так как еще предстоял подъем по лестнице на третий этаж…

Хворостов вошел в гостиную в халате и босиком, хмурясь и приглаживая мокрые волосы, и первым делом, взглянув в окно, задернул шторы. Вообще-то он любил ночь, но эта казалась серой и тоскливой; бархатная темнота, как поеденная молью, тут и там разрывалась мутными огнями уличных фонарей и неприветливыми желтыми оконными дырами. Ничего романтического в такой ночи не было, и смотрелась она фальшиво и даже подозрительно.

На столике сиротливо дожидался его трофей, но Хворостов не торопился взять альбом в руки. Сначала он приглушил свет торшера, пустив в комнату тень, в которой спрятались беспокоящий его хлам на кресле в углу и не разобранные с весны стопки книг у стены. Хворостову остался только край уютного дивана, куда он и уселся с незажженной сигаретой в руке. Следовало налить себе чего-нибудь выпить, и он скривился, так как вставать и идти на кухню, где в холодильнике он припас пиво, не хотелось. Однако раз уж он планировал скоро уснуть на этом диване, пришлось сделать последние приготовления, поэтому за пивом Хворостов все же отправился. По пути он вспомнил кстати о пепельнице, что оставил в прихожей, у телефона.

Заново устроившись под торшером, он сначала отпил из та-кана холодного пива, удовлетворенно отметив, что это, вне всяких сомнений, во благо, слизнул пену с верхней губы и прикурил свою сигарету. И только несколько раз затянувшись, протянул руку за альбомом.

Он долго перелистывал страницы, натыкаясь на однообразный, то зелено-голубой, то желто-оранжевый, то красно-черный, то просто серый фон в рамках и не мог ничего понять. Потом до него дошло, что это, вероятно, журнал стереокартин, и Хворостов заскучал еще сильнее, так как уже очень давно он видел такой же на чьей-то вечеринке, и ему так и не удалось разглядеть за бессмысленной мешаниной разноцветных точек обещанные изображения бабочки и тигра. Ему объясняли, что смотреть нужно, скосив глаза, под углом, и тогда картинка внезапно всплывет, как бы проявится, словно снимок на фотобумаге в кювете, но ничего такого не происходило, как Хворостов ни вертел глянцевые листы, как ни подносил их к глазам, как ни елозил по ним носом.

— Тьфу ты, пропасть, — выругался он в безмолвии квартиры и поежился, поскольку оказалось, что в ушах у него все это время стояла ватная тишина.

Он перевернул еще несколько страниц и наконец наткнулся на пояснения, напечатанные убористым шрифтом. Под текстом была схема: голова человека, лист бумаги, примерное расстояние между ними и развернутый от центра листа синий угол, стрелками вонзающийся в распахнутые глаза. Читать Хворостову не хотелось, в противном случае он выбрал бы из стопки книг на полу какой-нибудь томик Чейза или Гарднера, а не возился сейчас с глупым альбомом, но сам по себе этот рисунок мало что пояснял…

Тогда он выбрал абзац покороче и, с трудом прыгая взглядом от строчки к строчке, прочел косноязычный текст:

«Как вы, разумеется, знаете, человек, имеющий два глаза, может оценить расстояние до предмета и среди нескольких вещей выделить близкие и отдаленные. Это связано со свойством человеческого зрения, а точнее, с восприятием мозгом направления взгляда. Иными словами, если из каждого глаза провести по лучу в сторону предмета, то в точке, на которую смотрят глаза, эти лучи пересекутся. Мозг, сопоставляя углы поворота этих лучей, делает соответствующие выводы о расстоянии до предмета. А если попробовать обмануть восприятие? Именно это и происходит, когда смотришь на такую картинку. Ведь есть еще одно свойство зрения. Как глаза находят точку, в которой надо «пересечь лучи»? Очень просто — в каждом глазу формируется своя картинка. Обе они похожи друг на друга, но отличия есть: скажем, один глаз видит какой-то фрагмент, а другому видеть его мешает некое препятствие. Мозг максимально схожие фрагменты этого рисунка пытается совместить в один, но для этого в каждой точке ему приходится менять углы лучей, иначе эти фрагменты не совпадут. На стереокартинке такими фрагментами являются точки, а точнее, их цвета…»

— О-о, — непонимающе протянул Хворостов и сосредоточился.

Ему пришлось снова и снова перечитать этот тягомотный отрывок, чтобы суть написанного начала доходить до сознания, которое отказывалось воспринимать многосложные предложения.

— Мозг максимально пытается… — шевелил губами Хворостов, убеждая себя, — мозг пытается, пытается… совместить в один…

Ему становилось ощутимо плохо.

— Приходится менять углы… — застонал, наконец, Хворостов. — Совместить в один…

Отшвырнув альбом, он дотянулся до стакана с пивом. Сделал глоток, собрался и вновь подтащил к себе книжку. Открыл на первой картинке и ознакомился с лаконичной аннотацией: «Статуя Свободы. Категория сложности: легко», потом перевел глаза ниже. Взгляд уперся в мешанину синих и черных акварельных разводов с редкими вкраплениями оранжевого. Все это вызывало в сознании образ взбесившегося художника-авангардиста, который в приступе отчаяния истерзал бумагу прямыми ударами широкой малярной кисти. Только несколько минут спустя, разглядывая рисунок, Хворостов осознал, что одни и те же кляксы и мазки повторяются, выстраиваясь в ряд, как кафельная плитка, имитирующая мрамор, и тотчас же сумасшедший художник уступил место механизму, снабженному вымазанными краской щетками, — за неимением иных аналогий Хворостов представил его как некое подобие автоматической мойки.

— А провались ты, зар-раза, — раскатился он удрученно, скользя измученными до рези глазами по вздымающимися в мгновенном фотографическом отпечатке завихрениям красок.

Он плотно зажмурил левый глаз и слегка повернул изображение. Никакого эффекта. Потом он подумал, что смотреть одним глазом глупо, поскольку картинка все-таки стереоскопическая, и открыл левый глаз.

Он, как и тогда, много лет назад, так и эдак поворачивал журнал, отодвигался и приближался, но, кроме уже знакомой пестроты и сумятицы, ничего не видел. Не вставала из вод Нью-Йоркского залива величественная дама с факелом и книгой, не было Свободы, хоть наизнанку вывернись.

Хворостов закурил еще одну сигарету, разметал ладонью с зажатой в пальцах спичкой дым и откинулся на спинку дивана, утопив правый локоть в подвернувшейся кстати подушке.

В левой руке он все еще держал проклятый альбом, становившийся тяжелее с каждой минутой.

Стряхнув не глядя пепел куда-то под ноги, Хворостов кинул еще один рассеянный взгляд на страницу… и непроизвольно дернулся назад.

Плоскость листа распахнулась глубиной, вынуждая расшириться его зрачки, когда нелепый фон подался назад, освобождая место для той, настоящей картины, обтекая ее, уходя и выпадая из восприятия. Статуя Свободы была изображена по пояс; в правой, воздетой к небу, руке — факел; голова в лучистой короне гордо поворачивается следом за ним. Хворостов замер, понимая, что стоит чуть сместить взор, и наваждение исчезнет, но не смог остановить себя. Ему хотелось разглядеть свое открытие подробней. Однако стоило его глазам повернуться, как восставшее из плоскости листа изваяние рухнуло обратно, в двухмерный смерч цветов, сгинув как морок.

Некоторое время он сидел, бездумно глядя, как тлеет сигарета, как накапливается на ее конце столбик пепла, и очнулся только тогда, когда пепел упал ему на халат. Он потряс головой, успокаиваясь.

Хворостов запомнил, где приблизительно располагался венец статуи, и со второй попытки смог снова увидеть его нечеткий абрис. Оказалось, что он складывается из далеко отстоящих друг от друга фрагментов, запутанных в маскирующем каскаде застывших всплесков. Зацепившись за эту корону, он уже уверенно вытянул находку из глянцевого листа, теперь всю целиком, и догадался, что ему с самого начала следовало сводить глаза к переносице и медленно вращать ими, отыскивая нужный угол.

Он отложил альбом и опять наполнил стакан. Смакуя удовлетворение от своей первой победы, Хворостов ухмылялся.

«Нет ничего такого, — размышлял он, — что один человек спрятал бы, а другой не нашел…»

Затем он вновь вооружился альбомом, в последний раз полюбовался на статую и перевернул страницу. На развороте размещались два изображения. Справа — «Стрекоза», слева — «Жерло вулкана», оба — с одинаково низким уровнем сложности. Жерло вулкана, надо думать, пряталось за несколькими рядами фрагментов с одним и тем же рисунком, больше всего похожим на скол красного гранита с кровавыми прожилками, успевший порасти грязножелтым мхом. А стрекоза…

Хворостов, ожидая вновь увидеть нечто неопределенное, но ассоциативно узнаваемое, оторопел. Стрекозу скрывал занавес, склеенный из обрезков настоящей фотографии камыша. Две камышины, размноженные в десятке экземпляров, клонились под ветром, дующим из другого мира. Та, что повыше, лопнула, выпуская волокнистый пух. Хворостов в недоумении уставился на эту картинку, силясь отгадать, где, в каких кусочках ее примитивной, но все-таки однозначно естественной мозаики может вторым пластом жить еще что-то.

— Странно… — вслух произнес он наконец, пожевав губами.

Пугаясь необъяснимой Стрекозы, он решил начать с Жерла вулкана. Хворостов, уже наученный опытом со Свободой, свел взгляд на переносице и погрузился в гранитные всполохи. Пятна мха, стягивая за собой красные жилы, сразу съехались в центр и остановились на миг, намереваясь отхлынуть обратно, но Хворостов был наготове. Не отпуская их, он осторожно поиграл глазами, сторожа момент истины.

Жерло вулкана открылось неожиданно когда глазодвигательные мышцы уже начали уставать. Собственно, это и не было, в прямом смысле, видом на жерло вулкана, скорее, картинка напоминала замкнутый в кольцо водопад, но, что самое интересное, водопад живой, или, по крайней мере, иллюзорно подвижный. Он струился гранитными потоками в неглубокое чашеобразное озер цо, где в гипнотическом танце плавала колония мха.

Хворостов, не теряя концентрации, сомнамбулическим движением дотронулся до озерка вытянутым пальцем, помедлил и поскреб глянец листа. Он казался себе идиотом, но все равно дал волю неожиданному дикарскому любопытству. Он знал, разумеется, что его обгрызенный ноготь встретит там только бумагу, но контраст между тем, что он наблюдал, и тем, что подсказывал интеллект, был слишком велик. Наверное, поэтому в какой-то момент ему даже показалось, что подушечка пальца коснулась мягкой жижи, притопив бархатный островок мха.

— Охренеть… — резюмировал Хворостов.

После такого переживания, решил он, еще два глотка пива лишними не будут.

Пока он пил, в уме Хворостова начались борения. Он хотел еще поиграть с Жерлом вулкана, но странная Стрекоза со своей неразгаданной загадкой тоже увлекала воображение. Пару минут он отдал этим колебаниям и, наконец решив в пользу Стрекозы, сконцентрировался на ней. Но Стрекоза, хоть он и ждал от нее подвоха, раскрылась стремительно, почти сразу же. Да и сама она выглядела отнюдь не художественно — смотрелась простой поделкой, из тех, что нарезают в длинные гирлянды на праздники, только слегка приподнятой над страницей.

Так что Стрекоза Хворостова разочаровала и заметно охладила. Он в который раз отложил альбом и запрокинул голову, пуская к потолку струи сигаретного дыма.

«Да, — лениво философствовал Хворостов в темноте, слушая, как бродят внутри него пиво и высокая мысль. — Вот и еще одна безделушка в копилку деградации… Деградируем, деградируем, чего уж там, обманывать себя не нужно. Человек оторвался от насущно необходимого. Когда уже он был охотником, собирателем, воином, пахарем! Сначала руки оторвал от плуга, теперь голову от… поиска, что ли. Да. Искать перестал, бороться перестал, и детей тому учит. Вот одни забавы только, какой-то гносеологический онанизм на фоне декаданса… Ну правильно! — похвалил он себя за удачное словосочетание. — Правильно! Делать-то ничего уже не нужно. Все распланировано, все в рамки уложено, прогрессивными научными прогнозами прилизано. А голова, она для другого нужна теперь…»

Он опустил эту самую голову и, подняв стакан, провозгласил:

— В нее пиво пьют.

Тем не менее он подумал, что «гносеологический онанизм» следует записать, чтобы при случае, в соответствующей компании, вставить в разговор. Но подниматься, искать блокнот и ручку Хворостов ленился, так что он просто вытянул из махрового пояса халата длинную нитку и туго намотал ее на палец. Хворостов был, когда надо, человеком педантичным, он знал, что теперь слова эти не потеряются никуда, а присохнут в памяти корочкой и в нужное время выплывут сами. Позаботившись об этом, он повеселел и взял в руки альбом.

Он с вернувшимся энтузиазмом высмотрел еще несколько стереокартинок. Среди них попадались всякие: с категорией «сложно» и «нормально», трехмерные и плоские, с самой разной, иногда даже совершенно невозможной фактурой фона, но это его уже не смущало. Череп в египетском картуше, бюсты, бабочки, автомобили, профили официантов, еще что-то… Сравнительно скоро, без особенного напряжения он смог подолгу разглядывать почти каждое, наугад выбранное изображение.

Он даже прочел в аннотации, что стереокартинки могут быть не только статическими, но и динамическими, и сперва не понял, как это возможно, а после догадался, что дело тут в обычной мультипликации. И все же его никак не поки дало суеверное удивление, когда он переворачивал страницу и в хаосе плоских разноцветных осколков внезапно находил устойчивую форму и объем.

Хворостов не очень верил в сверхъестественное, а в данном случае и повода не было. Все пояснялось и оправ дывалось законами оптики. Но он постоянно ловил себя на том, что эти пояснения его не удовлетворяют. Ему казалось, что автор аннотации просто сам не знает, о чем пишет. Или чего то не договаривает.

«А на самом деле…» — начинал думать Хворостов, но продолжить не мог. Мысль упиралась в сплошную стену тумана, которая вблизи приобретала вполне уже знакомый ему вид телеэкрана с мертвым шумом.

Нет, никакие не художники, вооруженные графическими процессорами, создавали эти призраки в мнимой глубине. Слишком уж они нематериальны, воздушны, слишком непривычны человеку. Кроме формы, в их тающей реальности не было ничего, что было бы знакомо и близко Хворостову, и поэтому он их боялся. Одновременно хотел смотреть на них и боялся… При чем здесь какие-то тривиальные художники!

Хворостову от этих мыслей становилось не по себе. Создатели картинок виделись ему шаманами, которые породили… нет, не породили даже, а призвали своим камланием из иного измерения стаю пугающих чудес и замкнули их в целлюлозу и глянец книги, размножив тысячными тиражами.

К тому же Стрекоза и камыш не шли у него из головы… Как возможно, чтобы одно изображение вмещало два уровня бытия? Что на этой картине? Стрекоза или камыш? Что реальнее и, самое главное, что ближе к Хворостову? Камыш скрывает Стрекозу, но она все время здесь. Таится, лукавая, в недоступности, запертая в головоломке разомкнутых линий и мягких цветовых переходов, в ожидании, когда направленный под углом взгляд соберет ее для жизни.

«Да не может этого быть! — убеждал себя Хворостов. — Когда фотографировали этот камыш, там же не могло быть никакой Стрекозы, тем более такой схематичной! Это же рисунок. Да хоть как эти кусочки фото перетасуй, все равно же не соберешь Стрекозу по своему желанию…»

Он почти физически почувствовал, как последняя мысль мягко стукнула его в затылок и скатилась по позвоночнику вниз, будто по желобу, чтобы тяжело прижать его седалище к дивану.

— А почему «по своему желанию»? — пробормотал Хворостов. — Почему я думаю, что по своему?

Он еще долго сидел так, уронив руки, оглушенный нечаянным открытием.

«Но ведь я-то… — окаменело договаривал он про себя, — не знал, как выглядит Стрекоза То есть знал, конечно, но не про эту конкретную. Я же ее увидел в первый раз. Как можно обмануть мозг, если он заранее не знает, где и что искать, каким образом именно эту долбаную Стрекозу из камыша собирать? Значит, Стрекоза реальна. Она и впрямь была там с самого начала. Значит…»

Отдельной, рациональной частью своего разума Хворостов отчаянно сигнализировал сам себе, что во всем этом есть какая-то логическая, простая подоплека, что делать такие нелепые выводы смешно и глупо, что нужно перестать фантазировать и пугать себя. Но тщетно. Новые сумбурные, но очень живые каскады образов обрушивались на него, заставляя верить в то, что он только что изобрел.

Ему захотелось выпить, и он, встряхнувшись, как пес, вылезающий из воды, заставил себя встать и пойти на кухню. В дверях Хворостов вяло поднял руку, чтобы нашарить выключатель, но почему-то не захотел зажигать свет. Захватывающие конструкции, которые лихорадочно выстраивал его зачарованный мозг, желали темноты и тишины, они могли обитать только в среде с минимумом внешних раздражителей. Так что Хворостов просто шагнул к холодильнику, разводя перед собой руками, чтобы не наткнуться на стол или стулья.

Холодильник все же осветился изнутри и Хворостов прищурился, осознав, как устали напряженные за вечерним развлечением глаза. Он потянулся за пивом и вдруг замер, ошарашенный новым и главным выводом. Он был настолько ясен, обоснован и фундаментален, что Хворостов даже решил его озвучить:

— Все вокруг не такое, каким кажется! Все вокруг «стерео»!

Ну да как это он раньше не догадался. Шаманы ведь не изобретали свои картинки, они их находили где то, охотились за ними, выслеживали, терпеливо и непреклонно, чтобы в назначенный час сместить под нужным углом глаза и… Додумывать Хворостов не стал, он поставил бутылку на холодильник и потер возбужденно руки.

Ему, как конквистадору, открылся совершенно новый мир. Там, за обыденностью вещей, прятались сказочные существа.

Они сонно, как рыбы, невидимо плавали вокруг, пока ловкий и хитрый колдун не смещал угол зрения, захватывая их сетью.

О, теперь Хворостов знал главный секрет художников, он разведал то, что не рассказывал неизвестный автор аннотации, и приобщился сокровенной тайны. Нет ничего такого, что один человек бы спрятал, а другой не нашел..

Хворостов все тер руки и хихикал. В ровном свете тридцати-ваттной лампочки, присевший перед открытой дверцей холо дильника в своем затрапезном халате, он становился похож на раскормленного тролля, озирающего тускло светящееся золото в темноте пещеры. Какая бы рыбка ни водилась там, за ненадежной вуалью предметной интерпретации, ей следовало скорее забиться под камни или нырнуть в гущу водорослей, поскольку, упоенный собственной находчивостью, он был настроен весьма серьезно.

Насмеявшись, Хворостов выпрямился, ногой подтолкнул дверцу холодильника и схватил бутылку за горлышко, как гранату. Он был готов.

Пиво и сигареты перед первым пробным шагом. Хворостов пил крупными глотками, нетерпеливо, а курил в две затяжки, хотя и понимал, что для ловли Стрекоз нужны, в первую очередь, спокойствие и невесомость духа. Но сделать с собой ничего не мог…

Он решил, что начнет прямо у себя в гостиной, на том же диване, и начнет, например, с этих забытых стопок книг и стены за ними, где еще висел прошлогодний календарь. Кроме того, там высилась пустая и пыльная этажерка, бросающая решетчатую тень на старые обои в мелкую розочку. Самое подходящее местечко — как затянутый ряской не потревоженный докучливым туристом водоем. Милый подарок рыбаку…

Хворостов сел по-турецки, предполагая некую медитацию, но скорее для нагнетания мистической обстановки, чем для дела. Он выровнял, сколько мог, спину и поерзал, устраиваясь поудобнее, как вдруг подумал: «Так, стоп… Ну увижу я, предположим, что-то, а дальше-то? Что они делают?» И сразу же его осенило: «Ну фотографируют же! Конечно!».

У него на антресолях валялся еще с давнишней гулянки старенький пластмассовый «Кодак» на ремне, оставленный неведомым гостем. Если Хворостову память не изменяла, им сначала пытались фотографировать и зарядили новую пленку, но, сделав два или три снимка стремительно пьянеющей компании, забросили и забыли.

— Э, твою ж мать… — выругался он, неохотно сползая с дивана и направляясь снова на кухню, где все-таки пришлось включать свет.

Привстав на цыпочки и вслепую шаря по полке, он продолжал фантазировать: «Ну вот, щелкну его скоренько, потом схожу проявить и попрошу сделать экземпляров… десять, но маленьких. Сложу их и…» Тут нашелся «Кодак», и, на ходу нацепляя его на грудь, Хворостов поспешил обратно.

Опять усевшись, он на некоторое время прикрыл глаза и попытался сконцентрироваться. Покуда за веками успокаивающе вспыхивали и медленно гасли чернильные пятна в желтеющих обводах, Хворостов млел и издавал губами равномерный гул, как потревоженный трутень. Он тихонько раскачивался и сжимал обеими руками готовый к работе фотоаппарат. Так он медитировал…

Когда он замер и открыл глаза, это уже были глаза затаившегося охотника, чуть суженные, ждущие и внимательные. Хворостов свел их к носу, убедился в том, что угловая сеть готова к броску и постепенно, как, наверное, готовят к выстрелу орудие дальнего боя, поймал в фокус стопки книг у стены. Теперь следовало только варьировать угол, совмещая, скажем, верхнюю стопку с вертикальной опорой этажерки. Но, когда торчащий, как визир, бечевочный узел и стойка поползли навстречу друг другу, Хворостов внезапно, повинуясь внутреннему импульсу, изменил решение. Теперь он намеревался свести вместе сетчатую тень от этажерки и весь лист календаря, чтобы одно накрыло другое, и этот его выбор оказался верным…

Когда косые ромбики тени легли на выцветший календарь, это создало настолько законченный и полный образ, что позволило, не теряя сосредоточения, плавно расширить угол, чтобы захватить еще и книги, и саму этажерку. Хворостов ждал, когда зудящее чувство в глазах сообщит ему, что объем взят и готов к раскрытию, но этого не происходило довольно долго. В сразу потерявших резкость предметах искомого образа все еще не было, и тень все время норовила отслоиться от календаря, но Хворостов велел себе не дергаться.

Как именно это случилось, он не успел отследить, да и не видел в этом необходимости. Календарь, укрытый тенью, ушел в стену, породив воронку, и все вокруг него устремилось к ней по странным спиралевидным траекториям. Прежде всего, полукруглый обрывок обоев, кое-как приклеенный, сошелся с прямым концом бечевки верхней связки книг, который смотрелся ажурно и расплывчато. Вдвоем они наметили первый смутный треугольный контур. Пошлая розочка в виньетке из тусклой зелени встала в правый, а маленькое колечко обвязки в левый угол, так что получилось нечто, напоминающее покосившуюся латинскую букву «V» с ушками на концах. Она волной выступила вперед. Хворостов успел только отметить, как она ломается в два ровных ската посередине, и…

Старые напольные часы в соседней квартире хрипло заговорили, предупреждая, что этот день кончился. Хворостов досадливо сморгнул, сгоняя накопившуюся слезу, и упрямо свел глаза.

Сейчас изображение отдалось ему легко, как будто только и дало, когда он выхватит его из плена. Теперь уже не плоская буква, а срезанный перевернутый конус, украшенный двумя шарами, отделился от стены. Хворостов устойчиво видел его и знал, что он покат и гладок. Передние стойки этажерки скользнули к нему и стали по обе стороны на заметной высоте. Чуть под углом к полу легли рядом тени, одновременно как бы продолжая линии стоек под сильным изломом. В вершину конуса врезалась трещина, рассекая его, а шары у основания на треть в этом основании утонули…

Хворостов видел голову. Это была, несомненно, голова с двумя выпуклыми глазами и раскрытым вертикальным ртом. Он понял, что голова принадлежит насекомому, а две стойки этажерки — это угрожающе поднятые передние лапы. Насекомое выглядело хищным, потому что стойки притянули к себе, как магнит, лесенки теней от корешков неровно сложенных книг, которые опасными иглами выстроились по всей их длине. Оно плыло вверх, покачиваясь и поднимаясь во весь рост, и рост его оказался велик.

Хворостов не дышал, сжимая фотоаппарат побелевшими пальцами. Краем сознания он зафиксировал, что руки его чуть дергались вверх и вниз, как у рыбака, подсекающего добычу, но это его не интересовало. Он узнал насекомое. Таких он видал у приятеля-энтомолога в его коллекции…

Самка богомола. Королевский экземпляр. Хворостова не смущало, что самка по своим размерам не уступала ему самому. Он миллиметр за миллиметром принялся подтягивать к себе фотоаппарат.

Богомол рос, отрывая нижнюю часть туловища от стены, и качался. Эти движения Хворостов отнес на счет увлажнившихся глаз, но моргать не решался.

Только когда фотоаппарат оказался почти у самого его подбородка, Хворостов положил большой палец на кнопку, открывающую затвор. Он не знал, в каком ракурсе нужно фотографировать, и приготовился сделать первый снимок влет, соотнеся свои движения с плавным ростом самки.

Хворостова приковывали ее глаза, черные и выпуклые, следившие за ним. В них не было зрачков. Не было даже намека ни на какой взгляд, но Хворостов знал твердо, что она его видит…

Не отрываясь от этих черных глаз, он аккуратно, медленно, как в армии на спусковой крючок автомата, нажал на красную кнопку. Вспышка «Кодака» воспламенила комнату светом электросварки. Самка, которую он наблюдал еще только один короткий миг, успела в последний раз качнуться в собственной тени и резко рвануться вверх, исчезая у самого потолка. Хворостов не мог с уверенностью утверждать, что это не было простым смазанным отпечатком на сетчатке глаз, но в истекшее мгновение он почувствовал самую первую поющую нотку страха.

Неизвестно, что заставило его испугаться. То ли невиданная, не совместимая с человеческой, скорость и динамика ее прыжка, то ли ее подчеркнуто великий рост, который тоже не вязался с такой стремительностью, а скорее всего, звук…

Да, — и спустя секунду Хворостов был уже в этом уверен — она ушла вверх с этим звуком, который наложился на сухой щелчок фотоаппарата, усиливая его тихим шелестом опавшего листа, механическим и ломающимся шорохом трущихся друг о дружку хитиновых пластин. Он мог, наверняка мог разделить эти звуки…

Хворостов все еще держал «Кодак» перед собой, как щит, выжидая, когда отступит оцепенение.

«Я поймал ее, — парализовано думал он. — Я поймал ее, это точно, но, мне кажется, она дернулась ко мне в последний момент».

Ему вдруг стало безразличным главное — успех дела. Вместо этого он с растущей тревогой еще и еще раз прокручивал в неверной памяти последний момент, когда самка прыгнула вверх. Потом, словно подчиняясь зову, повернул голову и снова увидел ее.

Он не запомнил, как автоматически свел глаза к переносице, как выверил нужный угол, как слил воедино ножку торшера, темнеющий вдалеке подлокотник кресла и складки занавески слева от него. Все это было уже неважно. Он понял, что самка снова здесь, в комнате. И она атакующе повернута к нему.

Хворостов оттолкнулся ногой и перевалился задом через подушку, теряя равновесие и падая на спину. Пальцы тисками держали фотоаппарат. Рот открылся…

Самка выжидала. Она покачивалась в своей притворно целомудренной, но при этом отчетливо боевой стойке. Теперь Хворостов не сомневался. Она именно готовилась броситься вперед, как распрямляющаяся пружина, и времени у него было немного.

Остатки трезвого расчета в нем подсказали нажать на кнопку еще раз, потому что свет, очевидно, отпугивал насекомое, но Хворостов больше расчетам не подчинялся. Он хотел кричать, но рот был скован. Его свело судорогой, и рецепторы языка немели, лишаясь испаряющейся слюны.

Хворостов просто полз, отшвыривая от себя скользкий паркет ногами. Он полз в прихожую спиной, толкал себя пятками, завороженный черными шарами ее глаз и ее змеиными движениями. Он тонул в этих глазах, и то, что еще заставляло его ползти, шло уже не от разума, а поднималось из живота, из средоточия звериного, надежного страха, который перехватил управление организмом.

Хворостов знал, что двигался к ванной, где дверь защелкивалась изнутри автоматически, если ее толкнуть. Это была отчаянная последняя команда, которую мозг дал телу. Последняя стратегическая директива, прежде чем он сдался под гипнозом. На секунду он, поворачивая за угол, потерял насекомое из виду, и его отпустило…

Фотоаппарат волочился за ним забытой игрушкой. Доля мгновения ушла на то, чтобы это отметить, отбросить как ненужную информацию и выдавить из себя вопль. Вопля у Хворостова не получилось, в горле стоял режущий комок, и в отчаянии послышался ему только собственный хрип.

Самку богомола выбросило следом за ним, в прихожую. Он увидел ее как мелькнувший смазанный пучок теней, но теней уже достаточно материальных и различимых, чтобы вновь сковать его внимание и принудить сместить угол зрения.

Когда он услышал сопровождающий ее прыжок шелестящий звук, его хрип сразу прекратился. На этот раз самка воплощалась в полуоткрытой двери в кухню. Она складывалась из части пустой вешалки, локтем выступающей в дверной проем, стула, развернутого сиденьем к Хворостову, треугольного лепестка светильника под притолокой и двоящегося света лампы. Ее лапы заметно прижались к телу, она намеревалась выстрелить ими вперед, но Хворостов все еще полз, и расстояние между ними увеличивалось — увеличивалось, казалось, неоправданно медленно.

Он сгибал ногу и выталкивал ее, сгибал и выталкивал. Он знал, что скоро наедет затылком на дверь и откроет ее, если сможет продолжать двигаться. И он полз…

И спустя вечность, пока он падал в ее глаза, пока он держал в сознании ее ровные маятниковые движения, он все же нажал головой на дверь, и сразу же течение времени для него ускорилось. Он мешком перекатился в ванную через плечо, поняв, что почти наверняка вывихнет шею, и упал на холодный кафель. Он боднул непослушной головой дверь, голова была ближе всего к ней, и заплакал от судорожной боли в мышцах, которую не мог выразить криком. Дверь пошла по дуге, закрыла проем и послушно щелкнула замком.

Хворостов перевернулся на спину и уперся взглядом в ов-ный потолок. Он отходил. Он содрогался от ноющей боли. Но он дышал, он был жив, и сознание возвращалось к нему. Новые запасы слюны хлынули из-под языка, и Хворостов сделал сухой глоток, сразу же пожалев об этом, потому что этот глоток толкнул раненую мышцу в шее. Хворостов застонал, зато уже громко, своим голосом.

Между стонами он еще прислушивался к тишине, которая царила в прихожей. Ее ничто не нарушало. Дверь в ванную была надежна и крепка. Здесь он мог собраться с силами и, может быть, вооружиться чем-нибудь вроде щетки с длинной ручкой или просто звать на помощь. Ничего безумного он в этом не видел… То, что ждало его в прихожей, превосходило собой все возможное безумие.

Он огляделся. Щетка с ручкой не подходила, она казалась слишком легкой, где ей сломать твердый хитиновый панцирь. Он содрогнулся, представляя его…

Над ванной, между стенами, в пазах крепилась металлическая перекладина, на которой висела занавеска и которая легко вынималась. Ее Хворостов устанавливал сам и помнил, что весу в ней изрядно. Вполне достаточно, чтобы крушить ею эти изогнутые под неестественным углом вооруженные иглами лапы…

Гаснущий разум еще ухитрился послать ему тревожный сигнал, когда в глубине черепа родился шорох.

«Не надо! — молча вопил он. — Не думай о ней!»

Но взгляд уже скользнул ниже спасительной перекладины, охватывая сдвинутые занавески. Высоко стянутые складки их наводили на мысль о чем-то смутно знакомом, и сознание Хворостова, против воли, уже знало ответ. Концентрация захватывала его.

Вот эта треугольная складка в центре и две вертикальные по краям…

— Так кричал, так кричал, — говорила в прихожей соседка. — Ой, сердешный…

— Ну ладно, ладно, мамаша, — успокаивал ее замешкавшийся участковый, которого оперативники, выломавшие дверь, отправили опрашивать свидетелей.

Старший опергруппы, стараясь не наступить на труп, цаплей шагнул в угол, к ванной.

Эксперт оторвался от тела и сказал ему:

— Чистый несчастный случай… Я даже так могу сказать.

— А это? — спросил старший, указывая на рваную рану поперек голой груди, — Как пилой резануло…

— А это когда он падал — эксперт задумался и порыскал глазами. — Вот видишь, перекладину свернул, а она его острым краем и… Вскрытие, как говорится, покажет, но я думаю, что спекся мужик от микроинсульта. Я такое видел, — он устало помял пальцами переносицу. — Уже…

Старший нагнулся и двумя пальцами с усилием приподнял железную трубу, с которой с неприятным грохотом съехали последние кольца, державшие занавеску. Край ее и впрямь был срезан неровно, скорее всего, сваркой, сильно зазубрен и окровавлен. Впрочем, он и лежал в лужице крови…

— Может, имитация? — с надеждой предположил стажер, высовываясь из-за плеча эксперта.

— Иди на хрен, а, — без интонации и не оборачиваясь сказал тот.

— Ну что писать-то?

— Пиши… — эксперт осторожно приподнял желтую мертвую руку и освободил из-под нее фотоаппарат. На безымянном пальце этой руки была намотана нитка.

— Пиши… «Смерть наступила предположительно около часа ночи по не установленным причинам, вероятно, естественного характера. Предварительный осмотр тела показал, что рана 1 не могла служить таковой причиной…», скобку открой, пиши: «от потери крови», закрой… дальше пиши: «поскольку рана поверхностная, сосуды не задеты и кровоизлияние из нее было недостаточным…»

Он закусил губу и повторил напевно:

— Недостаточным…

— Соседи говорят, пил он много, — произнес старший опергруппы и взмахом руки показал стажеру освободить проход. — Фотограф уже ушел?

— Ушел, — кивнул эксперт. — Чего ему тут делать…

— Ну, дописывайте, — распорядился старший и снова, далеко расставляя ноги, чтобы не задеть лежащего на полу мужчину в халате, шагнул из ванной.

Он миновал прихожую, повелительно подтолкнул участкового раскрытой ладонью к двери и скрылся в гостиной. В ней уже никого не было. Только плавал под потолком дым от выкуренных сигарет, напоминая о чужих людях, сновавших здесь недавно.

Он обошел журнальный столик и осмотрелся.

Альбом с репродукциями, похожий на тот, что жена привезла из Эрмитажа, валялся на полу, явно скинутый кем-то по неосторожности, и старший опергруппы подобрал его и повертел в руках. Если это и были репродукции художников то явно авангардистов. Впрочем, он увлекался фотоискусством и в этих цветных калейдоскопических картинках разглядел нечто, уже, казалось, виденное раньше…

«Ладно, — подумал старший опергруппы, устраивая альбом под мышкой. — Потом разберемся…»

Была у него привычка иногда забирать что-нибудь с места происшествия, что-нибудь незначительное и не тянущее на улику, но интересное и запоминающееся. Сувенир…

Рис. Виктора ДУНЬКО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 9 2005

Владимир Данихнов

СЕДЬМОЙ УРОВЕНЬ

Василию Жеглову

Не проходи мимо, друг! По твоим пустым рыбьим глазам вижу: ты нуждаешься во мне. Тебе ведь не хватает знаний, правильно? Так вот, хорошая новость — сейчас ты их получишь! Бери меня в руки. Открывай… Шутка, конечно. Я ведь аудиокнига, зачем меня открывать?

— Дождь — это как время, правда, Миш? Кажется, что его много-много, что он будет идти вечно, а он — раз! — и заканчивается.

Миша подставил ладонь под дождь, растопырил пальцы: вода-время собиралась на ладони, но задерживаться на ней не собиралась. У «времени» было другое предназначение — питать лужи, превращать их в быстрые асфальтовые ручейки.

Ручейки исчезали в приоткрытом канализационном люке. Мишка тупо смотрел на воду, следил за щепками, бумажками и окурками, которые несло течение, и размышлял. Он пытался провести параллели между дождем и собственной никчемной жизнью, но мозг сопротивлялся, не хотел думать про такие гадости. Внутренний голос говорил: ты что, Миша? Ты же мачо! Медведь, вот ты кто, настоящий русский мужик. Какие, к черту, капли-время, спички и окурки — ты, парни-ша, имеешь призвание. Запомни: ты его имеешь, а не оно тебя! Призвание, кстати, такое: шагать по жизни, поплевывая по сторонам. И если по сторонам этим шагают люди и плевки твои нечаянно попадают на них — забей, Миша!

Дождевые капли с тупой настойчивостью продолжали стучать по голове: в конце концов, от Мишкиной прически не осталось и следа. Черные и, кажется, набухшие от воды волосы липли к коже. Они служили водостоком, орошая многострадальный Мишкин нос, опухший и красный, грязной водой. Михаил отчаянно шмыгал носом, желая таким немудреным способом вылечить насморк, но ничего не получалось. Холодная вода была заодно с проклятой болезнью.

Двор, где сейчас стоял Мишка, был окружен со всех сторон «сталинскими» домами. Имелось три выхода-выезда, мусорный контейнер и заброшенная детская площадка — все это огорчало Мишкин взор. Почти до слез. А еще этот проклятый дождь.

Козырек был в шаге. Шаг назад, и вот оно — подъезд: сухо и воняет кошками. Да пускай, в принципе, ими воняет, никому они не мешают, кошки эти — зато укрытие от дождя плюс иллюзия, что время замерло, осталось там, в ночном дворе, исполосованном грязными ручьями.

Но рядом стояла Наташа, и Мишка не делал шаг назад. Потому что истинный мачо не сделает шаг назад: ни за что и никогда, пусть даже молнии начнут бить в детскую площадку, прямо в проржавевшую насквозь двухметровую горку. Он не отойдет, пока Наташа будет стоять на месте. Может быть, наоборот: уйдет в дождь. Навсегда.

«А ей-то хуже моего приходится, — подумал Мишка. — Я хоть курточку нацепить успел, а она, глядите-ка, в легком сарафане. Не зима, конечно, но и не лето все-таки, сентябрь, дождь холодный: заболеет, с температурой сляжет».

Мысли были добрые, крайне положительные, и это разозлило Мишку. Ему стало казаться, что на него глядят из окон соседних «сталинок». Пьют пиво, тычут пальцами, приглашают друзей подивиться на непостоянного придурка. Парень, ты что? Ты же злишься на Наташу, ты же мачо, плюнь на нее. иди прочь, пусть стоит под дождем, как дура, подхватывает воспаление легких — так ей и надо. Заслужила своим мерзким поведением!

Мишка на секундочку скосил взгляд, увидел, что Наташа улыбается, нахохлился, сунул руки в карманы, сказал со злостью:

— Не похож дождь на время. Ни капельки.

— Мне нравится с тобой стоять, — ответила Наташа. — Вот так, под дождем.

«Дура», — подумал Мишка.

— Мы в ссоре вообще-то, — сообщил он ей. Наташа снова улыбнулась — получилось глупо, будто он с ней в ссоре, а она с ним — нет. И как это называется? Поссориться нельзя уже? Если человек наезжает морально на другого человека, тот должен в ответ обидеться, заорать что-нибудь этакое, нецензурное — это хорошо, это правильно, это ссора. Так у Мишки было со всеми женщинами до нее. Так было проще.

С Наташкой слишком сложно. Она идеальна во всем. У нее три высших образования и седьмой «книжный» уровень.

Парень, ты не знаешь, что такое айкьюшники? Из какого века ты выполз, из каменного? Из мезозоя? Как дела у динозавров? Погоди, я угадаю: последний миллион лет ты высиживал яйцо диплодока? Ну-ну, не кипятись. Айкьюшники, которых в народе кличут «ушками», это такие специальные микросхемы. Около уха чешется? Вот-вот, туда и вшит твой персональный айкьюшник.

«Ушко» — это, так сказать, плата учета. Со встроенной, ты не поверишь, программой учета. Твоих мыслительных способностей. Чешешь репу? Конечно, для тебя это сложно. Раз уж взял с полки именно «Миллион полезных советов для полного тупицы по жизни», то есть меня.

Фишка в чем? Лет десять назад, в связи с поголовной идиотизацией населения, ввели закон. Беллетристику — развлекательную литературу — разделили по уровням. Например, чтобы прочесть любовный романчик, тебе нужен уровень один. Чтоб детектив и фантастику — уровень два. Классику — три. Всего же уровней семь, а их присвоением заведует спецкомитет. Если у тебя уровень «один», а в руках книжка хотя бы второго уровня — ты ее не прочтешь. Включится «ушко», пошлет импульс в мозг — страницы останутся для тебя белыми.

Как уровни заработать? Очень просто, друг. Как завещалось в далекие-далекие времена: «учиться, учиться и еще раз учиться»! Учебники, энциклопедии — вся эта литература имеет уровень «ноль». Читай, учись, накапливай баллы в айкь-юшнике. Чем умнее становишься, тем выше у тебя уровень. Тем больший доступ к развлекательной литературе.

Да-да, сказки, детские рассказики и стишки имеют, как и учебные пособия, нулевой уровень. Так что даже полному идиоту найдется что почитать. В нашем спецкомитете не изверги какие-нибудь сидят.

Дождь — не причина для ссоры. Дождь вообще не может быть причиной для ссоры, разве что крыша у вас в доме протекает, и вы не можете решить, кто пойдет ее чинить. Или если у вас только одна пара резиновых сапог на двоих: тогда, да, кричите друг на друга, бейте кулаком по столу и доказывайте, что именно вам необходима эта пара.

Но даже если так смотреть — какая же это причина? Никакая это не причина, это повод. А причина простая: ты — не она. Ты никак не можешь быть ею, а значит, плевал ты на нее с самой высокой колокольни, потому что ты — это ты. А она пускай катится колбаской. Все самое лучшее должно доставаться тебе. Логично? Ну, еще бы.

Наташка лежала на диване с книжкой в руках.

Когда Мишка вернулся с работы, он сначала снял куртку, затем расшнуровал ботинки и только потом крикнул:

— Наташ, я дома!

В последние дни Мишка стал забывать о том, что он мачо, и вести себя стал соответственно: будто Наташкин муж. Впрочем, все к тому и шло — к развеселой, удалой свадьбе, к прощанию с холостой жизнью. Странно, конечно: он, бывший пэтэушник, безо всяких талантов, и она — умная, красивая… есть, опять же, вкусно готовит, к желудку мужчины, значит, доступ имеет. А сошлись, нашли друг друга — вот как получается.

— Сейчас, милый!

Наташа отложила книжку, спрыгнула с кровати легко, изящно, словно перышко невесомое. Подбежала к Мишке, чмокнула его в щеку и умчалась на кухню — разогревать ужин. Мишка проворчал что-то вроде «заранее не могла приготовить», поскреб щеку — в том месте, куда поцеловала Наташка. На самом деле он совсем не злился, наоборот — счастлив был безмерно. Потому что решился. Потому что в заднем кармане джинсов ждало подходящего момента колечко: золотое, солнечно-желтое. Сейчас, совсем скоро, они сядут ужинать: тогда-то все и случится.

Мишка натянул на ноги мягкие растоптанные тапочки, прошлепал в зал — раздеваться пока не спешил. Глянул в окно — дождь становился злее, яростнее. Как хорошо быть дома! Шлепнулся на диван, отдышаться чтоб, мысли в порядок привести — дело предстоит нелегкое, ни разу до этого Мишка в любви не признавался. А уж кольцо приложить к признанию — это что-то запредельное. Страшное, как прыжок с трамплина, хотя, что в этих прыжках страшного? Бассейн тебе не откажет, вода, хлоркой испорченная, не посмеется: мол, куда лезешь, таких, как ты, знаешь сколько было?

Левой рукой он полез в джинсы за кольцом, и нащупал брошенную Наташкой книжку. Взял ее в руки, посмотрел на обложку. В правом верхнем углу была вытеснена серебром циферка семь. Собственно, открывать книгу было необязательно.

Мишке стало обидно. Мишка разозлился. Мишка закричал:

— Наташа, мы же договаривались!

— Что?

— Это нечестно!

Да-да, так ссоры и начинаются. С зависти, с этого пошленького, гаденького чувства, мол, эта расфуфырка может, а я нет? У этой сволочи есть талант, а у меня — шиш с маслом? Наташа может читать и читает книги седьмого уровня, а я как же?

— Ты обещала читать книги до второго уровня, не выше! Мы договаривались!

Другая девушка обиделась бы. И Мишка ушел бы уже, не замер под дождем у подъезда. Другая девушка закричала бы: «А почему бы тебе не подучиться, милый? Вместо того чтоб орать на меня? А? И читал бы тогда книги седьмого уровня в свое удовольствие!»

— Я ухожу!

Но Наташа особенная не зря. Она попыталась объяснить. Потом укоризненно молчала. А теперь стоит рядом в прилипшем к телу мокром сарафане — не дай бог, простудится. По лицу у нее текут дождевые капли: смывают тушь, размазывают черноту по лицу, разрисовывают щеки и скулы индейским узором. Кажется, что Наташа плачет, но это не так. Она улыбается.

— Прости, Миш. Я понимаю, тебе неприятно. Мне бы тоже было обидно, правда.

«Неправда», — подумал Миша.

— Но я все равно рада. Потому что мы стоим рядышком, а вокруг дождь, и кажется, что я снова ребенок, и ты тоже. Мы словно подростки. Боимся взять друг друга за руку, потому что стесняемся. Такое… очень хорошее чувство.

— М-да… — буркнул Мишка. Сначала он отгонял добрые мысли, но Наташа говорила так красиво, так у нее это здорово получалось, что Мишка подумал: «А какого черта? Сам завел ссору, психанул, выбежал на улицу. Отгадаешь с трех раз, кто прав, а кто виноват»?

И он взял ее за руку. Легонько сжал нежные пальчики, сказал, стараясь говорить не слишком громко, чтоб не нарушить внезапно возникшее очарование дождливой ночи, но и не слишком тихо — дождь все-таки не умеет беззвучно лупить по асфальту:

— Ты очень красиво говоришь. Я… я бы очень хотел научиться говорить так же.

Она посмотрела на Мишку, наклонила голову влево, задорно улыбнулась:

— Хочешь, я почитаю тебе вслух?

— Книгу седьмого уровня?

— Да.

Дождь-время растекался по трещинам, заливал двор, и Мишка подумал, что после этих слов он принадлежит Наташке целиком и полностью. Потому что, как ни крути, это все-таки привилегия. Не каждая женщина более высокого уровня пошла бы на такое. Теперь Мишкино время будет принадлежать только ей Наташа потянула его обратно в подъезд: туда, где сухо, и Михаил послушно потопал вслед за ней.

Подожди, дружище, стой! Стоять, кому сказала! Я, аудиокнига со встроенным искусственным интеллектом, приказываю тебе! Ладно-ладно, у меня только зачатки этого самого интеллекта. Как и у тебя, впрочем. Не дуйся, шучу. Я это к чему. Ты меня не дослушал, а уже уходишь. А вот скажи, что ты знаешь про поправку к книжному закону? Ничего?

Тогда подумай. В чем был смысл закона? Народ тупел, читая однотипные любовные и детективные романы. Ввели уровни. У любовных романов он был такой — 1. Хорошая цифра, правда? Как кол. И чтоб этот самый кол получить, ничего особенного не надо было. Образование на уровне седьмого-восьмого класса.

Чуешь, к чему клоню? Правительству нужен был интеллектуальный всплеск! Чтобы народ хотел читать серьезную литературу, а для этого — учился. Но многие останавливались на первом уровне — зачем им больше? Бульварное чтиво снова заполонило ларьки и магазины. И спецкомитет принял поправку.

«…Сэр Арчибальд взял нежную ладонь леди Бетси в руку и заговорил торопливо, наверное, боялся утонуть в бездонных глазах леди:

— Дорогая леди Бетси, я так рад, что вы пришли!

Пышная грудь леди Бетси вздымалась под полупрозрачной сорочкой от таких слов.

— О, сэр Арчибальд! — воскликнула она. — Я люблю вас!»

— Это так просто и красиво. — прошептал Мишка. — И ты… ты теперь читаешь только такое?

Наташа кивнула.

— Я обязательно получу седьмой уровень, — пообещал он. — У меня будет три высших образования, как у тебя. А пока… милая леди Наташа, не соблаговолите ли вы принять скромный подарок: это золотое колечко, которое, несомненно, украсит ваш пальчик?..

За окном лупил дождь, и, когда-то кристально-чистые, ручьи исчезали в городской канализации.

Мишка, конечно, мог бы провести параллели между дождем и спущенным в унитаз Наташкиным временем, но он был недостаточно умен. Всего лишь второй уровень.

Наталья Егорова

ИЗВРАЩЕНЕЦ

— Дамы и господа. Виртуальный судебный процесс «Народ Объединенной Земли против Рината Хлопова» объявляется открытым. Слово предоставляется обвиняющей стороне.

Прокурор, маленький круглый человечек, стремительно вскакивает с бортика бассейна и раскланивается.

— Ваша честь, достопочтенные господа присяжные. Позволю себе кратко напомнить основные факты этого дела 13 декабря 2278 года из книжного мегамаркета «Эллипс» были украдены четыре книги, что само по себе является преступлением. Высокий суд, господа присяжные. Обвинение намерено показать, что у подсудимого имелись мотивы и возможности совершения этого преступления и что мотивы эти отличаются особым цинизмом и извращенностью.

— Вызывается свидетель обвинения.

— Госпожа Иванопуло, вы работаете менеджером по адаптации и перепрограммированию киберперсонала книжного мегамаркета «Эллипс».

— Да.

Свидетельница уютно устроилась на новомодном гелевом диване. На экранах хорошо видно, что сбоку в оболочке дефект, и гель выдувается неаккуратным пузырем.

— 13 декабря сего года вы работали в дневную смену?

— Да.

— Видели ли вы во время работы подсудимого?

— Да.

— В какое время и где?

— За несколько минут до окончания смены, возле стеллажей с книгами ультрасерии.

— Расскажите, пожалуйста, высокому суду, что именно делал подсудимый в это время.

— Он вынул со стеллажа несколько книг и ушел с ними.

— Защита может начинать перекрестный допрос.

— Госпожа Иванопуло, вы уверены, что подзащитный имен но доставал книги со стеллажа?

— Абсолютно.

— Не могло ли быть так, что он ставил книги на стеллаж?

— Ничего подобного. Он достал одну книгу, сунул ее под мышку, затем достал следующую… И так несколько раз.

— Вы все это время наблюдали за ним?

— Да!

— И не выполняли в это время свои непосредственные обязанности?

— Протест защиты — это не имеет отношения к рассматриваемому делу.

— Протест принят.

— Госпожа Иванопуло, сколько именно книг достал подзащитный?

— Не меньше трех.

— Вы не можете сказать, сколько именно?

— Я их не считала.

— Однако вы уверены, что книг было не меньше трех? А может быть, их было две?

Женщина слегка ерзает на диване.

— Может быть… Нет.

— Нет? Их было не две?

— Их было не меньше трех!

— Однако вы их не считали. Госпожа Иванопуло, скажите, сколько пальцев я вам показываю?

— Протестую!

— Ваша честь, я пытаюсь показать, что свидетельница не могла сосчитать взятые подсудимым книги.

Судья колеблется, но кивает.

— Протест отклонен. Свидетельница, отвечайте суду.

— Кажется… два?

— Вы не уверены?

— Точно два.

— Я прошу повторить эти кадры… Как видите, я показал вам один палец, и вы не смогли это разглядеть. Так сколько же книг вы видели в руках у подзащитного?

— Я…

— Отвечайте. Сколько книг?

— Возможно… их было две.

— А возможно, и ни одной?

— Н-нет.

— Как видите, свидетельница уже ни в чем не уверена, — сокрушенно заявляет высокий худой адвокат. — И это при том, что она в течение определенного времени наблюдала за моим подзащитным, вместо того, чтобы выполнять свою работу. У защиты больше нет вопросов.

— Суд вызывает свидетеля обвинения господина Ыргытлына.

Человек в экзотичной меховой куртке, вышитой оленями, сидит на берегу океана с мобильным головизором в руках. Изображение укрупняется, теперь зрителям видно только широкоскулое лицо и кусочек неба.

— Господин Ыргытлын, 14 декабря этого года утром вы находились в Парке Соглашения и Умиротворения, не так ли?

— Ыргытлын был.

— Видели ли вы в парке подсудимого?

— Ыргытлын видел.

— В какое время это было?

— Часы на башне били, Ыргытлын считал. Десять «бом-бом» насчитал.

— Прекрасно. Расскажите суду, чем занимался подсудимый.

— Она на скамейке сидел, книга глядел. Долго сидел: Ыргыт лын успел весь батон уткам покрошить. Хорошие утки, жирные.

— Сколько книг вы видели у подсудимого?

— Одна видел, две видел, потом она третью достал, но Ыргытлын замерз, и батон кончился.

— Скажите, относились ли книги, которые рассматривал подсудимый. к серии «ультра»?

— Ыргытлын думает — да, относилась.

— Защита может приступать к перекрестному допросу.

— Господин Ыргытлын, видели ли вы ранее книги серии «ультра».

— Ыргытлын видел. У Ыргытлына жена такие книги любит — дорогие книги, хорошая. Только еда плохой получается: в книге написано «борщ», а Ыргытлын холодец получил.

— У защиты больше нет вопросов к свидетелю.

— Суд вызывает свидетеля обвинения господина Федульссена.

Светловолосого гиганта застали на кухне с пластиковой тарелкой в руках. Любопытные зрители могут распознать в завтраке свидетеля соевые макароны с горчицей.

— Господин Федульссен, вы эксперт в области книготоргов ли, не так ли?

— Совершенно верно.

— Вам были переданы книги, фигурирующие в качестве вещественного доказательства.

На экране четыре книги.

— Господин Федульссен, не могли бы вы охарактеризовать эти издания?

— Это книги серии «ультравоздействие». Они прочитываются путем одновременного получения видео-, звуковой, обонятельной и вкусовой информации. Однако все эти издания относятся к устаревшим моделям, все они сопровождаются дополнительной информацией типа «текст».

— Скажите, этот текст необходим для правильного восприятия книги?

— Защита протестует. Свидетель является экспертом в области книготорговли, но не книговосприятия.

— Протест принят.

Прокурор откашливается.

— Скажите, каким образом пользователь книги может получить относящуюся к ней информацию?

— После оплаты каждой главы пользователь получает комплект аэрозолей для насыщения воздуха соответствующими запахами и комплекс блюд для вкусового воздействия. Основная видеоинформация и звук входят в стоимость экземпляра книги и запускаются при помощи стандартного домашнего голопроигрывателя. Дополнительная видео и звуковая информация заказываются отдельно и генерируются чип-блоками через молекулярный сборщик.

— Господин Федульссен, может ли пользователь прочитывать книгу, получая только звуковую и видеоинформацию?

— Протестую. Ответ требует домыслов свидетеля.

— Протест отклонен. Отвечайте.

Эксперт явно в затруднении, он мнет подбородок и смотрит в пол.

— Это противоречит законодательству об авторских правах. Кроме того, в этом случае воздействие будет неполным и общее восприятие окажется искаженным.

— У защиты нет вопросов к свидетелю.

— Суд вызывает свидетеля обвинения господина Цу Яки.

Худой невысокий человек сидит в позе лотоса на картонной циновке. Буквы, отпечатанные на картоне, — это название игростроительной корпорации, скрытая реклама.

— Назовите суду вашу специальность.

— Я эксперт в области восприятия произведений искусства.

— Скажите, является ли книга произведением искусства?

— Несомненно.

— Вы слышали показания предыдущего свидетеля. Скажите, может ли пользователь правильно воспринять книгу серии «ультра», если он прочитывает ее без одной из составляющих? Например, без вкусовой информации? Обонятельной?

— Ни в коем случае. Книга содержит несколько типов информации, и отсутствие любого из них приведет к извращению ее смысла.

— Что вы сказали бы о пользователе, который прочитывает книгу путем восприятия только дополнительной информации типа «текст»?

— Он получит крайне извращенную информацию. Крайне.

— Защита может приступить к допросу.

— Господин Цу Яки, являетесь ли вы экспертом также в области изобразительного искусства?

— Протестую. Вопрос не имеет отношения к рассматриваемому делу.

— Поясните свой вопрос, господин защитник.

— Я хочу показать высокому суду, что интерес подзащитного мог быть не связан с прочтением книги противоестественным образом.

— Гм, — судья заинтересован. — Протест отклонен. Отвечайте.

— Да, являюсь.

— Скажите, какие виды информации получает пользователь живописной картины? Графической картины?

— Визуальную.

— И только?

— Да.

— А если принудительно совместить визуальную информацию с другим типом информации, например, со вкусовой или звуковой, не исказит ли это понимание картины?

— Я предполагаю… естественно, исказит.

— У защиты нет больше вопросов к свидетелю.

— Подсудимый Ринат Хлопов. Признаете ли вы себя виновным во временной краже и извращенном использовании представленных суду книг серии «ультра»?

Подсудимый краснеет, мнет пальцы, мямлит что-то невнятное. При замедленном повторе можно разобрать слово «посмотреть».

— Высокий суд, господа присяжные, вы видите, что подсудимый не только не отрицает своей вины, но и признается в особо извращенных способах употребления книг.

— Слово предоставляется защите.

— Вызывается свидетель защиты госпожа Фильдепукс.

— Госпожа Фильдепукс, назовите суду род ваших занятий.

Свидетельница говорит глубоким, чуть с хрипотцой голосом и то и дело многозначительно закатывает глаза.

— Я профессор эзотерико-литературных наук в области символизма.

— Госпожа Фильдепукс, скажите, являются ли символы, которыми записывается информация типа «текст» в представленных суду книгах, древними и имеющими скрытый смысл, связанный с их внешним видом.

— Несомненно, несомненно.

— И созерцание подобных знаков может приоткрыть завесу над их эзотерическим смыслом?

— О да, и это один из путей к просветлению и достижению нирваны.

— А для сочувствующего, не достигшего просветления, эти знаки могут оказаться источником эстетического удовольствия?

— Это высшее наслаждение — созерцать древние смысловые символы.

Следующий свидетель выглядывает из-за занавески капельного душа.

— Господин Лянь Цзынь, вы являетесь сотрудником полинезийского отделения Института каллиграфии?

— Да.

— Скажите, можно ли получать удовольствие от начертания символов, использующихся в тексте?

— Совершенно верно. Факультет воспроизведения готовит специалистов подобного плана.

— А можно ли получить удовольствие от рассматривания подобных символов?

— Да, этим занимаются выпускники факультета созерцания.

— При этом символы должны быть начертаны мастером? Или они могут быть воспроизведены автоматически, как при печати или отображении на видеоэкране?

— Не имеет значения.

— Могут ли в качестве таких символов рассматриваться знаки, составляющие информацию типа «текст»?

— Вполне.

Адвокат встает. Похоже, он находится на киберстадионе, потому что за его спиной утрированно-квадратный робот методично забрасывает в кольцо баскетбольный мяч.

— Высокий суд, достопочтенные присяжные. Вы сами убедились, сколь несерьезны и надуманны свидетельства виновности моего подзащитного. Вы сами видели возвращенные им книги и могли убедиться, что ни одной из них не причинен вред. Моего подзащитного пытались представить нарушителем закона, в то время как он — утонченный эстет, получающий истинное удовольствие от созерцания знаков, составляющих информацию, которую много веков назад назвали текстом. Он наслаждался видом и смыслом каждого из значков, именуемых буквами, и их последовательностей, возводящих литературу в ранг изобразительного искусства.

Нарастающий шум почти перекрывает его голос. Судья просит убавить громкость внешних звуковых эффектов.

— Таким образом, ваша честь, господа присяжные, Ринату Хлопову можно вменить в вину только и исключительно интерес к истории и искусству, но за это, насколько мне известно, уголовная ответственность не предусмотрена.

Судья поправляет парик. Зрители с удовольствием убеждаются, что тот ему явно мал.

— Господа присяжные, ваш долг — оценить представленные обвинением и защитой доказательства и вынести справедливый и беспристрастный приговор. Присяжные могут удалиться для совещания.

Рекламная пауза.

— Господа присяжные, вы вынесли свой приговор?

— Да.

— Одну минуту. Уважаемые зрители, пожалуйста, используйте аэрозоль №DCW-134 для правильного восприятия последующей информации. Итак, господа присяжные, посмотрите на обвиняемого и скажите: виновен он или невиновен.

— Невиновен, ваша честь.

Виртуал взрывается криками, топотом, свистом. Бывший подсудимый издает восторженный вопль и подпрыгивает на месте. Адвокат с плохо скрытым торжеством во взгляде раскланивается с морально раздавленным прокурором. В общем нестройном гуле слышен звучный голос директора «Эллипса» Джакомо Дефиницци:

— Этот прецедент — настоящий удар по авторскому праву… Если каждый пользователь сможет перечитывать текст без дополнительной оплаты… Мы должны пойти на радикальные меры, и я с полной ответственностью заявляю, что с сегодняшнего дня книжный гипермаркет «Эллипс» отказывается от распространения книг, содержащих текст!

Сергей Криворотов

ВЕРНИТЕ КНИГУ

Это был один из первых по-настоящему весенних дней, когда кажется, что щедрое солнце вместе с нарастающим теплом начинает вливать 8 каждую клетку вашего тела энергию жизни. Я успел окончить массу дел с утра. Пришлось набегаться, проехаться в метро, в автобусе, но утро удалось. Часам к двенадцати я, наконец, избавился от суеты показался у небольшого сквера, только тут ощутив усталость. Молодая трава брызнула по газонам свежей зеленью, чернела взрытая земля на клумбах, я приземлился на одной из недавно окрашенных скамеек, высохшая краска которых уже не представляла угрозы даже для моего светлого плаща. Соседние лавочки занимали студенты и пенсионеры, на чистом асфальте детские мелки чертили первые квадраты классиков. Я посмотрел в синеву над головой и ощутил, как легко здесь дышится: выхлопные газы автомобилей не доходили до середины сквера, оседая на густо зазеленевших ветвях окраинных деревьев.

Выбранная мной скамья пустовала, я не заметил, чтобы кто-то встал с нее при моем появлении. И потому находка оказалась для меня полной неожиданностью. Когда я заметил сбоку от себя книгу с голубым переплетом, то решил сначала, что кто-то просто отошел на время и сейчас вернется за ней. Но, кроме играющих малышей на асфальте, все в сквере, казалось, находились на своих постоянных местах и не собирались покидать их. Молодые влюбленные пары; погруженный в чтение журнала нескладный юноша в очках; седой ветеран с газетой; оживленно беседующая троица старушек, одна из которых держалась за ручку детской коляски… Нет, похоже, книгу кто-то забыл. Не могла же она просто так взять и появиться рядом из небытия. Я посмотрел на голубую обложку, и мне показалось, что я различаю на ней движение волн морских — вот до чего довело сегодняшнее сумасшествие солнца. Я помотал головой, дотянулся до книги и рассеянно переложил ее на колени. Никто не обратил на это внимания. Что ж, если внезапно объявится хозяин, я вежливо извинюсь и верну его пропажу, только и всего…

Голубая ткань переплета приятно холодила руку; странно: ни названия, ни фамилии автора, вообще ничего на лицевой стороне книги. Хотя обложка выглядела совершенно гладкой, на ощупь я почувствовал невидимые неровности, волнистую бугристость материала. Расхождение восприятия удивило, пальцы странным образом опровергали видимое глазами.

Я приоткрыл наудачу книгу — и тут же зажмурился от новой неожиданности. Словно свет стал еще ярче, невыносимо резанув глаза. Показалось, что внутри скрыто тонкое зеркало или фольга, отбросившая на меня солнечный зайчик. Я осторожно открыл глаза и посмотрел на изображение в книге — во весь разворот передо мной блистала зеркальная водная гладь с едва различимой легкой рябью. Штиль, подумал я, полный штиль, интересно, что это за мастерски выполненная иллюстрация? Стоило мне распахнуть книгу полностью и, оставив так, повнимательнее вглядеться в морской пейзаж, как я ощутил качку. Да-да, у меня слегка закружилась голова, поверхность воды продолжала слепить бликами, а голубовато-белесое небо надвинулось со страницы, вытесняя весеннюю синеву над головой. Меня словно втянуло туда, на борт неведомого корабля, и вот уже паруса безжизненно повисли на мачте надо мною. Это была какая-то совершенно непонятная оптическая иллюзия.

Я перевернул несколько страниц и ощутил запах яблок, стало слышно, как шелестит вода за бортом корабля, и меня мерно покачивало. Сначала я не мог понять, что изображено на новой иллюстрации, но постепенно мое сознание будто раздвоилось, я продолжал сидеть на лавочке в сквере и в то же время., находился в полумраке пустой бочки! Рука моя ощутила на дне единственное яблоко, кто-то бухнулся рядом на палубу, и бочка покачнулась. Я понял, что не могу вылезти сейчас, мне стало страшно и любопытно, до меня доносились голоса снаружи, но я мог бы поклясться, что и звуковая иллюзия исходит из глубины книги. Многоцветье и разноголосье сквера отодвинулись как бы на задний план, совершенно перестали восприниматься мною.

— …Буду разговаривать с тобой, как с мужчиной, — донесся до меня, сидящего в бочке, незнакомый глуховатый голос.

Пытаясь избавиться от наваждения, я заглянул через две страницы.

— …Что мы сделаем с ними, когда они попадут к нам в руки?.. — это говорил уже совершенно другой персонаж.

— Дик, будь добр, прыгни в бочку и достань мне, пожалуйста, яблоко… — снова зазвучал голос первого. И при этих словах я ощутил ужас, руки и ноги отнялись, ведь это я, Я сидел в бочке!

— И охота тебе сосать эту гниль, Джон! Дай-ка нам лучше рому, — раздался резкий голос третьего незнакомца.

Стало светлее, сверху надо мной засеребрились в лунном свете паруса. Что за чушь, как такое могло привидеться в солнечный день? Может, я заболел? Я пролистал несколько страниц в обратную сторону.

— Пиастры! Пиастры! Пиастры! — ясно повторил хриплый дурашливый голосок, и я вспомнил, что именно так кричал попугай одноногого Сильвера из «Острова сокровищ» Стивенсона.

Я открыл книгу на титульном листе и с удовлетворением обнаружил знакомое название. Внизу же, на месте года издания, красовалась умопомрачительная дата: 2187. Но сейчас мне не хотелось ломать голову над малопонятным, обыденность сквера вновь вошла в мое сознание, целиком подчинив себе. Я страстно возжелал повторить только что прочувствованное, окунуться в необыкновенный мир, неведомым образом подаренный мне страницами странной книги. Я опять открыл ее наугад и вгляделся в новое изображение, чувствуя, как теряю ощущение реальности.

Продолжая сидеть на скамье, я как бы вновь оказался на палубе парусника. Перегнувшись через борт, я разглядывал пенящуюся воду под носом корабля. Спереди надвигалась линия берега, заросшего низковатым лесом. Меня охватило внезапное беспокойство. Сзади донесся слабый шорох, и краем глаза я заметил мелькнувшую тень, я обернулся и встретился взглядом со зверского вида седым краснолицым мужчиной. Я закричал от ужаса, или мне только показалось, что закричал, он же в ответ взревел от ярости и бросился на меня с окровавленным кинжалом в руке. Я отскочил в сторону и выпустил деревянный руль, или румпель, не знаю, как он там у них назывался, тот распрямился и ударил нападавшего в грудь. Пират, ибо это был точно пират, упал. Прежде, чем он поднялся, я успел вынуть из кармана длинноствольный пистолет. С перекошенным от ярости лицом бандит пошел на меня. Я нажал на спуск, но выстрела не последовало, всего лишь щелчок — порох оказался подмочен. Пират приблизился ко мне и остановился в трех-четырех метрах. Онтя-жело дышал; на его бедре я разглядел рану. Я обхватил руками толстое основание мачты и напрягся всем телом, собираясь отскочить при первом его движении.

Дело плохо, подумал я; но это же чепуха, иллюзия, этого нет в действительности, попытался успокоить я себя тут же, и все-таки. безусловно, пират готовился прикончить меня. В это время корабль ткнулся носом в песок, палуба сильно накренилась, мы оба потеряли равновесие и покатились к борту…

Я едва не упал с лавочки. Представляю, как нелепо это выглядело бы со стороны, но. может, просто голова снова закружилась. как в парковом иллюзионе? Во всяком случае, я был уверен: виной тому книга, ее необъяснимые эффекты воздействия на мое восприятие. Я уже вспомнил по прочитанному в детстве, что ждет меня дальше, и не испытывал особого энтузиазма. К счастью, когда меня качнуло, несколько страниц перевернулись сами собой, и, вглядевшись в новую иллюстрацию, я не различил уже ни наклоненной палубы, ни жуткого кровожадного пирата. Мрак леса надвинулся на меня из книги, луна над вершинами деревьев заливала прогалины бледным серебрист тым светом.

Передо мной возвышался темный частокол, я перелез через него, подполз к деревянному строению, услышал храп спящих. Сомнений не было: внутри расположились мои друзья. Я вошел во тьму с вытянутыми руками и тут же споткнулся о чье-то тело, физически ощутил ушиб ноги, но незнакомец не проснулся, только застонал. И вдруг слух полоснул все тот же противный крик:

— Пиастры! Пиастры! Пиастры! — казалось, этому воплю не будет конца. Меня схватили чьи-то крепкие руки, кто-то принес факел. Я разглядел одноногого Сильвера и его зеленого попугая, хлопающего крыльями, красные опухшие физиономии обступивших меня пиратов.

— Заходи, заходи, я всегда рад старому другу, — насмешливо протянул одноногий, усаживаясь на бочку и набивая табаком трубку. Я попал в лапы к разбойникам. Ну, нет, хватит, я вытер испарину со лба и с усилием воли захлопнул книгу…

Я провел рукой по ее прохладному бугристому переплету, который с виду по-прежнему казался гладким. Только что пережитое еще не отпустило меня полностью, но я уже мог трезво поразмыслить над происшедшим.

Разумеется, я ни на минуту не допускал, что эта книга действительно выпущена в году, указанном на заглавном листе, из всех пришедших на ум версий эта казалась наиболее фантастичной. Да, собственно, и других, более приемлемых объяснений нашлось не так уж много. Как я уже говорил, первое и самое вероятное — я просто заболел, мной овладел галлюцинаторный бред. Но ведь во всем остальном, что не касалось книги, я чувствовал себя обыкновенно, сознание и восприятие работали нормально. Что же. я свихнулся только вот на этом «пунктике»? На невзрачной внешне книжке в голубом переплете? Разве так бывает? К тому же я в состоянии трезво анализировать случившееся. Нет, здесь что-то не то, я не мог признать себя внезапно заболевшим, все во мне восставало против этого допущения. Хорошо, тогда, вероятно, мои галлюцинации вызваны каким-то химическим веществом, пропитавшим страницы книги, только почему они моментально прекращаются, стоит ее закрыть? А может, это действительно какое-то новое слово в издательской технике? Ведь был же прежде журнал «Кругозор» с вшитыми в него гибкими грампластинками; стоило только поставить звукосниматель, и эти пластиковые страницы оживали музыкой, голосами… Я вспомнил, что еще много лет назад читал о выходе на Западе миллионными тиражами первой в мире «телекниги» под названием «Чайка Джонатан», сказочной притчи, снабженной огромным количеством высококачественных фотографий в цвете. А детские книжки-перевертыши? В зависимости от того, с ка кой стороны открыть такую книжку, меняется ее содержание. И это лишь единичные примеры, вчерашний день книгоиздания. Уже сегодня не счесть журналов с прилагаемыми компакт-дисками. Почему же не может появиться такая вот необыкновенная книга с использованием новейших достижений голографии, звукозаписи и прочего, неведомого мне? Может быть, это опытный экземпляр?

Я заглянул в конец — тираж триста тысяч, издательство «Фантастика и приключения», Москва — Киев — Минск, и та же не укладывающаяся в голове дата — 2187 год… Что-то не слышал я о таком издательстве… Мистификация?

Я внимательно пригляделся к бумаге — плотная, белая, как для дорогих журналов, только еще тоньше. Правильнее всего было бы отнести находку в какую-нибудь типографию, уж там-то мне дадут исчерпывающий ответ.

Но я уже и сам знал его. Поверил в то, что эта книга, если это действительно книга, а не что-то иное, выпущена в будущем. От этого понимания захватывало дух. Значит, некто, путешествующий во времени, был среди нас, сидел недавно на моем месте и забыл или намеренно оставил этот предмет. Не могла же книга сама «пробить» время и точно угодить на скамейку в сквере.

Я огляделся по сторонам, сжимая неровный переплет. Кто из окружающих мог быть этим странником? Пожилой мужчина, отложивший газету с недовольным видом? Или одна из почтенных бабушек, присматривающих за внучатами? Вряд ли: все они принадлежали, скорее, прошлому, чем настоящему, а уж тем более будущему, да и не станут они читать «Остров сокровищ». Высокий юноша в очках, спрятавший журнал в дипломат и поднявшийся со скамейки? Вряд ли посланец будущего станет носить очки. Девчонки, играющие в классики, или обитатели двух разноцветных колясок — вот они действительно принадлежат будущему, но Стивенсон пока не для них… Нет, все это чушь, оборвал я себя и снова открыл голубой томик. На первый взгляд, книга как книга, только иллюстраций — как в художественном альбоме. На одной странице — строчки знакомого текста, а на соседней — неясная цветная фотография или рисунок. Но едва я положил книгу на колени и принялся читать, все начало чудесно преображаться, картина стала объемной, поплыла навстречу моим глазам и поглотила меня всего…

Нет-нет, запротестовал я мысленно и с усилием захлопнул книгу. Море исчезло, все вернулось на свои места… Наверное, я просто не готов воспринимать все это, ведь такому учат первоклашек в их далеких школах, как нас — чтению и счету.

Может быть, имеет смысл немедленно поделиться с кем-нибудь своим открытием, испробовать действие книги на других? Владелец ее так и не объявился, и мало-помалу я начинал ощущать себя хозяином находки. Вон там, на скамейке, несколько обособленно от других, примостилась девушка с мороженым. Только что села. Модные сапожки в цвет коричневому плащу, светлые волосы до плеч, весенние смешинки в глазах и сосредоточенное выражение лица. Ах, да. она занята столь серьезным делом! Что ж, не буду прерывать ее удовольствие, вот закончит, тогда подойду и покажу свою находку…

— Извините, время абонирования книги истекло!

Я вздрогнул от внезапно прозвучавшего голоса. Он был мягок, приятен и принадлежал, несомненно, обаятельной женщине. Но рядом со мной по-прежнему никого не было.

— Время абонирования истекло, извините, — настойчиво повторила невидимка. Что мне следовало ответить?

Я посмотрел на лежащую рядом книгу и зажмурился, не поверив глазам. Снова посмотрел — так и есть: книга становилась прозрачной, словно таяла в воздухе, как сахар в стакане воды, сквозь нее уже просвечивала крашеная скамейка. Вот уже она стала совершенно прозрачной, как кусок льда. Я протянул руку, и пальцы прошли сквозь пустоту, от книги не осталось и следа, но то место, где она только что лежала, еще некоторое время оставалось на ощупь прохладнее, чем рядом.

Я ощутил острое сожаление, ведь я даже не пролистал книгу до конца, хотя уже вообразил себя ее законным владельцем. Но краткое обладание частицей будущего не могло пройти бесследно. Да, мне повезло прикоснуться к неведомому искусству грядущего, но самое важное, мне стало ясно, что и там, в далеком 2187 году продолжают (то есть будут продолжать) читать (или как это у них называется?) Стивенсона. А это значит, всеуничтожающей войны или другой глобальной катастрофы не будет; скорее всего, нынешние проблемы окажутся преодолены, но каких бы непостижимых высот ни достигли люди, не иссякнете них жажда приключений, и «Остров сокровищ» не потеряет привлекательности для потомков. В главном они останутся похожи на нас, но, хотелось бы надеяться, станут несомненно лучше.

Симпатичная девушка напротив доела мороженое, убрала в сумку платочек и поднялась. А может, это она и прибыла из будущего? Теперь я знал, что существует и такая вероятность, и если я не выясню этого сейчас, то буду сожалеть всю оставшуюся жизнь. Я встал и пошел за ней сквозь солнечные лучи, обходя детские рисунки на асфальте.

Рисунки Виктора ДУНЬКО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 10 2005

Владимир Шкаликов

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ

Если дело сделано мастером, это сразу видно. Возьмите обыкновенный карандаш и подстрогайте. При мне. Ножиком. И я сразу увижу, мастер вы или нет. Если ножик остер, если рука тверда, если карандаш получился похожим не на обрубок бревна, а на улыбку молнии, вот тогда можно говорить о мастерстве. Но это, конечно, мастерство малое. Да и сам разговор — просто к слову, чтобы дальше было понятно, почему все так вышло. А рассказ пойдет об одной двери.

Изготовил ее мастер. И инструмент заточить, и карандаш подстрогать этим инструментом (хоть стамеской, хоть топором), и составить этим карандашом чертеж, и дверь по этому чертежу сделать — все было при нем. Дверь получилась такая, что посмотреть издали — большая плитка шоколада. Вся из квадратиков, а посреди — прямоугольник. Если же подойти и присмотреться — это уже не плитка шоколада, а настоящая картинная галерея: на каждом квадрате мелкой резьбой — цветы, бабочки, зверюшки, а в прямоугольнике — целый пейзаж. Все тонко, все точно, смотрел бы да и смотрел. А отойдешь — узор исчезает, и снова шоколадка. Только с большой латунной ручкой. И сверкает латунь, как золото. но без важности: берись и входи. И резьбой над дверью: «Добро пожаловать». Ну просто хочется войти А потянешь за ручку — тяжелая дверь идет легко, не скрипит и остановится точно там, где перестанешь тянуть. И распахнуться не старается, и захлопнуться не спешит. Приветливая дверь. По этому видно: сделана для людей и делана мастером.

Работа у дверей, известно, беспокойная: целый день взад-вперед. Многим и ночами покоя нет. Поэтому изнашиваются двери быстро. Особенно если наружная да в какой-нибудь конторе — такая и десяти лет не протянет. Но нашей двери повезло. Когда только к ней подходили, каждый сразу видел, что сделана мастером. А к мастерству и отношение особое: каждый ее берег — не дергал, не хлопал, не пинал ногами и не ковырял узоры перочинным ножиком. Стояла дверь на входе как раз в контору и работала почти круглые сутки. А сохранялась многие годы, потому что и хозяева, конторские работники, за ней присматривали: когда надо смазывали, когда надо лаком покрывали.

Однако известно всем, что ровной жизни ни у кого не бывает. Меняется погода, меняется настроение, меняются и времена. Другие люди пришли работать в контору, и не понравилось кому-то, что дверь без пружины. А вдруг сама откроется? А вдруг забудут затворить? Тогда что же, улицу обогревать?.. Был приказ, пришел столяр, забил гвоздь и нацепил пружину.

Теперь открываться дверь стала туго. Чтобы войти, надо было хорошо рвануть за ручку. Тяжелая дверь шла с трудом, а когда человек входил, норовила ударить его в спину. Ясно, что и относиться к такой двери люди стали иначе. Когда проходили, ее не придерживали. Весь день она хлопала, аж во всей конторе звенели стекла. При выходе ее к тому же пинали ногой, а уж потом хлопали.

— Дверь портится, — заметил начальник конторы. И велел столяру прибить по низу латунный лист. Сказал: — Дверь красивая, ручки желтые, и лист надо желтый.

Но латунного листа не нашлось, столяр прибил железный и помазал его желтой краской. Теперь посетители пинали ногой в железо и оставляли на краске черные следы.

Дверь недолго терпела такое безобразие: однажды пружина оборвалась.

Но прежнее равновесие, созданное руками мастера, было уже нарушено. Дверь больше не останавливалась в любом положении, удобном для нас. Каждым кубиком она помнила пружину и против своего желания стремилась на свободу.

— Дверь открывается и хлопает, — сказал начальник конторы. — Поставить новую пружину!

В дверь забили новый гвоздь и нацепили новую пружину, еще туже. Но она оборвалась еще быстрее. А дверь стала хлопать прямо-таки со злостью.

В конторе тоже произошли перемены. Дела там перестали кончаться миром, тихие прежде голоса сменились криком, руки людей стали грубыми, и после каждой беседы в конторе посетители обязательно старались хлопнуть дверью.

Короткие ночные часы перестали быть для двери часами отдыха.

— Все из за меня, — переживала дверь. — Как поставили новую пружину, так и началось! Я всем мешаю, у людей портится нрав. А от этого — никаких дел.

Она решилась принять меры.

Когда утром начальник конторы явился на работу, он увидел перед дверью толпу. Это те, кто пришел пораньше, не могли открыть дверь. Только ручку оторвали.

— Она перекосилась, — доложили начальнику. — Надо ждать столяра.

Столяр на работу опоздал, и все на него напустились. Начальник объявил ему выговор, но приказ об этом написать не мог, потому что в контору ведь не войдешь.

— Если будет выговор, — сказал столяр, — я дверь чинить не стану.

Все принялись просить начальника отменить выговор, и он сдался, потому что больше стоять на улице ему не хотелось. Решено было выговор не объявлять, а ограничиться устным замечанием. Тогда столяр сходил за инструментом и открыл дверь.

Про этого столяра надо сказать, что мастером он не был. Хоть и знал, что к чему, но твердости в руках не имел, потому что настоящего интереса к работе никогда не испытывал. Но было у него одно полезное качество: он мастерство понимал и ценил. Эта дверь ему с самого начала понравилась, он сам ни одного гвоздя не стал бы в нее забивать, не то что уродовать красоту железным листом. Он просто не мог ослушаться приказа. Но всегда ждал от двери какой-нибудь выходки, поэтому теперь, открывая ее, сказал начальнику строго:

— Щас я ее сниму совсем и сделаю все. как раньше было. И больше губить вещь не дам.

— Что-что? — переспросил начальник.

— Что слышал. — ответил столяр. — Если в чем не понимаешь, так надо спрашивать специалистов.

— Это ты-то специалист? — Начальник рассмеялся. — Да я тебя уволю, никто и не заметит!

— Ладно, — сказал столяр. — Я сам уйду.

— Только сначала сделаешь дверь, — сказал начальник.

— Ну, это само собой, — сказал столяр.

Он снял дверь и два дня ее ремонтировал.

Он осторожно удалил с нее железный лист, выдернул все гвозди, заделал все отверстия, зачистил, восстановил цвет морилкой, заменил петли, привинтил ручку и так установил дверь на место, что и старый мастер не сделал бы лучше. Вот на что способен человек, если по-настоящему увлечется.

На третий день столяр уволился. Он бы, может быть, и остался. если бы начальник оценил его работу да извинился. Но тот так ничего и не понял:

— Не захотел ставить пружину? Ничего, без тебя поставим.

И вот тут начинается непонятное.

На следующий день, когда конторские пришли на работу, они увидели, что двери нет совсем. Бросились искать — ни следа. Послали за столяром, который уволился. Он прийти отказался, но велел передать, что никакой двери в глаза не видел. Его все же попытались привлечь к суду, но суд конторе отказал: следствие не нашло никаких улик против столяра.

А пока суд да дело, все внутренние двери в конторе, все окна, даже все столы и стулья стали быстро рассыхаться. Был большой грохот, когда начальник, распекая нового столяра, ударил кулаком по столу, а стоп распался. И тут же еще сильнее загрохотало, когда под начальником рассыпалось кресло. В конторе на всех этажах начали скрипеть полы, высунулись шляпки гвоздей, горбами изогнулись плинтуса. стали потрескивать балки перекрытий и даже деревянные линейки покоробились, а цифры на них осыпались. Доска с надписью «Добро пожаловать» упала прямо на начальника конторы.

Так длилось неделю, после чего инспекция велела немедленно освободить дом ввиду аварийного положения.

Вам интересно, чем кончилось?

Контора куда-то переехала. Ее начальник выписался из больницы и уехал в другой город. Все деревянные конструкции в доме заменили. Старая дверь, похожая на шоколадку, так и не нашлась, поэтому сейчас решают, из чего делать новую — из дерева или из металла и стекла.

Конечно, вам больше всего хочется узнать, куда дверь подевалась? А мне тоже хочется. Я тоже не знаю. Того столяра по дружбе спрашивал, но он отказывается:

— Я бы и взял… Да разве дверь спрячешь?

Остается нелепая мысль, что дверь сама снялась с петель и улетела. Я в это особенно не верю, но даже если так, то не в лес же она полетела. Где-нибудь работает в приличной конторе. И с улицы, конечно, видна. Только поискать — контор ведь много.

Владимир Шкаликов

КОРНИ ДОМА

На окраине города сломали старый домишко. Не один его сломали, всю улицу. Было там только старье, из прошлого века — ветхое, серое, перекошенное.

Этот домишко, правда, не был ни кривым, ни ветхим. Имел он только один изъян: когда старого хозяина выселяли в новую квартиру, снял он резные наличники с обоих окошек и с собой увез, на девятый этаж. А стены, крыша, пол — все стояло бы еще век — другой. Но подогнали бульдозер, толкнули… Перед бульдозером что деревянное устоит?

Когда вылез бульдозерист из кабины, подходит к нему старичок. Спрашивает:

— Не жалко было ломать?

— А что, дедушка, твой был дом?

— Мой. Сваи под него еще мой дед забивал. Отец новую крышу покрыл. Я наличники резьбой украсил. Старуха моя цветы развела. Хороши были цветы-то?

— «Как хороши, как свежи были розы…» — продекламировал бульдозерист. — Однако дедушка, поступил приказ, а мое дело маленькое.

— Это плохо, — сказал старик.

— Что плохо-то?

— Дело у человека не должно быть маленькое. Большой должна быть любая мелочь. Иначе — не прорастешь.

— Все ясно, — сказал бульдозерист. А сам подумал: «Чокнулся дед. Прорастать собрался, как будто его посеяли». Дальше думать не стал, а поскорее залез обратно в кабину и — пошел крушить!

— Ничего тебе не ясно, — сказал старик ему вслед. — Потом поймешь.

Ушел и больше на это место не вернулся.

А на месте этом, согласно генеральному плану, полагалось воздвигнуть контору. В три этажа высотой, с кабинетами, с инструкторами, секретарями и управляющими. Свое-то здание в центре города у них пришло в негодность.

Не успел рассеяться бульдозерный дым, а контору уже строят. Уложили блоки бетонные, стали класть кирпич и перекрывать панелями многопустотными. До второго этажа успели дойти, как однажды утром обнаружили трещину.

По всей стене. Конторские чиновники набежали, окружили, охают: «Мы такую работу не примем, нас и так на прежнем месте чуть не поубивало».

Хорошо, строители согласны. Развалили эту стену, выправили блоки, выложили заново кирпичи, дошли без хлопот до самого верха, а как только закончили крышу, оно и началось.

В том же месте трещина. От фундамента до крыши. Пока думали, что бы это да как быть, за три дня вся стена развалилась. Никого не придавило, но — начинай сначала.

Убрали кучу кирпича, что от стены осталась, оттащили павшие панели и увидели, что бетонные блоки что-то из-под земли выталкивает, будто огромный гриб растет.

Убрали блоки, подогнали бульдозер. Он начал чистить — да и застрял. Выскочил бульдозерист, посмотрел — и вспомнил:

— Там же свая! Когда я здесь домишко ломал, дед сказал, что он на сваях.

— Что за дед? — спрашивает начальник стройки.

— Хозяин дома.

Стали смотреть сваи. Из лиственницы сделаны. Лиственница — вечное дерево. Несокрушимое. В земле только крепче становится.

— А почему же сваи лезут из земли? — спрашивает бульдозерист.

— Земля их выталкивает. Как занозу, — кто-го мудро объясняет.

И стали все думать, что же теперь совершить. Три этажа стоят, а одной стены нет. Хочешь, не хочешь, а надо воевать со сваями.

Ждать, пока земля их вытолкнет? А куда девать инструкторов, секретарей и управляющих? Да и несерьезно это — насчет занозы.

Выдернуть сваи автокраном? Пробовали. Не идут.

Решили: спилить им верхушки и — укладывать блоки. Не полезут они больше. Подкопались под каждую сваю и срезали им верхушки бензопилой.

А контора торопит. Осень скоро, непогода… Уложили блоки, стали быстро-быстро стену класть. Но едва начали третий этаж, стена снова треснула.

— Ну, тогда вот что, — сказал конторским начальник стройки. — Взрывать эти сваи нам никто в городе не позволит, поэтому ходите на службу, куда хотите, а этот объект я замораживаю.

— То есть как?

— А так, что до весны никакие работы вестись не будут. Сейсмическо-геологическая обстановка неустойчива. Если хотите, жалуйтесь.

А кому пожалуешься на сейсмическо-геологическую обстановку? Конторские, хоть и бюрократы, а тоже соображают. Кого-то где-то потеснили и вселились на зиму в другую контору.

Остался объект пустой. Дожди его мочили, снега его засыпали, мороз его знобил, и никто до весны его не навещал. Кроме того бульдозериста. Еще когда увидел, что сваи полезли из земли, вспомнил он слова старика хозяина: «Иначе — не прорастешь». Странное всегда запоминается. Вот и не давали ему эти слова покоя, всю зиму донимали. И он похаживал на окраину, посматривал: неужто вправду прорастает?

Но рабочий день кончается поздно, а в сумерках да под сне гом много ли увидишь? Дом разваливается — это точно, а что сугроб как будто выше становится, так это и метелям под силу.

К слову сказать, зима выдались тогда снежная.

К весне, однако, стал бульдозерист замечать, что вокруг объекта снег оседает, а там, где рухнула стена, будто бы все растет.

Не утерпел, принес лопату, стал снег разбрасывать. Раз-другой копнул, а снег-то и весь, земля пошла. Рыхлая, копать легко.

Он — давай копать! Еще раз-другой копнул — дерево! Разгреб, думал — верхушка сваи, а не тут-то было. Балка новенькая! А уж под балкой — те самые сваи. Он наутро — к начальнику стройки: так и так. Тот — в машину и на объект. Проверил и велел найти старика, бывшего хозяина.

Нашли старика, все ему рассказали и спрашивают:

— Что сие может означать?

— Спросите у вашего бульдозериста, — дед говорит. И ехать с ними на объект не захотел: — Сами кашу заварили, сами и расхлебывайте.

Спросили бульдозериста. Он подумал, похмурился и не ответил, ушел задумчив.

Начальник стройки хотел было подождать еще, посмотреть, как оно обернется. Но конторские тут как тут: «Размораживай, иначе…»

Разморозили. Убрали обрушенную стену, перекрытия, блоки. Расчистили вокруг этой балки, что на сваях лежала, а там она не одна! Целый венец выложен из новеньких бревен! Как их только в прошлом году не заметили? Или зимой кто-то подстроил?..

Велят бульдозеристу: «Отодвинь-ка эти балки в сторону». А он отказывается.

— Почему?

— Не буду и все. Хоть увольняйте.

Увольнять не стали, убрали балки без него. Но сваи то из земли торчат. Решили, что выход один: надо их все же выдернуть. Один из конторских так и сказал: «Зло надо рвать с корнем!»

Подогнали экскаватор, он выбрал землю вокруг свай. Глубоко выбрал. Но сваи стоят так же крепко, а глубже он ковшом своим не достает.

— Спилим! С такой-то глубины больше не вырастут!

— Не-е-ет! — говорят конторские. — Рвать надо!

Строителям неохота рвать, упираются: технику, мол, жалко.

Но под конец уступили: подогнали автокран, завели трос. Пришел бульдозерист, говорит: «Зря стараетесь». Но его не слушают. Потянули раз, другой… Чуть не уронили в яму автокран.

Потом пробовали тянуть трубоукладчиком, разными лебедками, вручную под эти сваи подкапывались… Не видать им конца и не выдернуть.

— Ладно, — конторские сдались, — можете спиливать.

Спилили сваи, завалили ямищу, уложили блоки бетонные, достроили все три этажа, покрыли крышу, настелили полы, застеклили окна и — вручили конторским ключи: «Вселяйтесь!»

Начала контора обычную свою жизнь, про сваи скоро забыли.

А через месяц, в самый разгар второго чаепития, — толчок! Не сильный, но все услышали. Снизу. Осторожно. И до конца рабочего дня не было толчков. Вообще их больше не было. Но стало тревожно. Всем постоянно казалось, будто очень медленно давит что-то снизу. И еще через три дня та же самая стена треснула. Не сильно, чуть заметно. Как будто черная паутинка пробежала по штукатурке. А назавтра уже было видно небо.

Контору закрыли. На дверь повесили табличку: «Не входить! Аварийное здание». Инструкторам, секретарям и управляющим снова отвели углы по разным учреждениям.

Бульдозерист наведывался посмотреть. Качнул головой и молча ушел.

Горсовет махнул на это здание рукой: столько сил на него потратили, что дешевле было построить новое, в другом месте…

Через год прибыл к тому месту бульдозер. Вылез бульдозерист, походил вокруг, сказал: «ПРОРОСЛО» и начал работать. Залез в кабину, запустил мотор — убрал обломки кирпичных стен, растолкал по сторонам перекрытия и блоки. Тут как раз подошел грузовик с вещами. Друг-шофер, жена, детишки стали таскать пожитки в дом. А когда вселились, друг отвез бульдозериста к тому старику, бывшему хозяину.

Дом у старика в девять этажей. Розовый, бетонный. Но не такой. как все. На каждом окне — резной деревянный наличник, белой краской выкрашен.

Поднялся бульдозерист на девятый этаж, звонит в дедову квартиру. Тот ему открыл и улыбается:

— А-а-а. это ты! Ну, заходи, рассказывай.

Сели пить чай, бульдозерист и говорит:

— Ты прости, дедушка, я ведь тогда не понял тебя.

— Знаю, — старик отвечает. — И то знаю, что теперь ты все понимаешь. Как там мой домишко? Пророс?

— Пророс. Как новенький стоит.

— А что ему сделается? — Деду весело. — Знающие люди ставили.

— Так-то так, да только наличники-то ты унес, — жалуется бульдозерист. — Он так и пророс без наличников. Некрасиво.

— Ага, — старик улыбается. — Ты не только понял, ты и почувствовал. Ну. тогда молодец. Будут тебе наличники. Всем соседям сделал, и тебе сделаю. Неси материал. Доски кедровые. А захочешь, могу тебя научить.

Константин Арбенин

САМАЯ

СТРАШНАЯ СКАЗКА

Жил-был в одной цивилизованной стране один гениальный изобретатель. Его мозг работал лучше любого компьютера и выдавал по шесть изобретений в неделю — все для пользы человечества. Мог выдавать и десять, да уж слишком многое отвлекало изобретателя от мыслительного процесса. Именно человечество и мешало ему сосредоточиться: близкие донимали вопросами, родные шаркали тапочками и скрипели дверьми, посторонние разговаривали под окнами… Разве можно было в такой обстановке работать!

— Бестолочи! — раздражался изобретатель на людей. — Неужели они не понимают, что я стараюсь ради их же блага!

В конце концов своим научным умом он вычислил местонахождение последнего необитаемого острова. Изобретатель собрал необходимые вещи и литературу, сел на пароход, ночью спрыгнул с палубы в тихий-тихий океан и к рассвету уже был на острове. Его счастью не было предела! Оставшись наконец-то наедине с собой, он принялся творить — в десять раз продуктивнее прежнего. Вечерами он изобретал, ночами чертил чертежи, а днем принимался за практическую сторону дела — строил, собирал, обрабатывал… Вскоре маленький остров до краев наполнился его гениальными изобретениями: чудо-машинами, вечными двигателями, удивительными аппаратами и волшебными станками. Все эти достижения инженерной мысли позволяли жить их автору на острове безо всяких проблем. А изобретатель не унимался, все работал и работал — он понимал, что может принести человечеству еще больше пользы!

В трудах и заботах время летит быстро, и вот, когда прошло тридцать пять лет, гениальный отшельник увидел на горизонте белую точку и узнал в ней корабль. Сердце екнуло у него в груди. и пульс участился до безобразия: изобретатель вдруг почувствовал, что не желает отдавать свои творения этим несносным людям, этим бестолковым лентяям, которые умеют только мешать прогрессу или использовать его себе же во вред! И, поняв это, он поднял с земли тяжелую палку и принялся крушить и разбивать свои произведения. Плоды многолетних трудов рушились от ударов самой обыкновенной дубины, они валились, задевая друг друга, как костяшки домино, рассыпались, как карточные домики. Шесть дней приближался корабль к острову, шесть дней разрушал создатель свой микромир. На седьмой он спустился в свой подземный кабинет, открыл сундук, в котором хранились описания и чертежи и стал их есть, чтобы не достались варварам. Чернила собственного изобретения не предназначены были для употребления их внутрь, и страшные желудочные колики свалили пожирателя с ног прямо на месте…

Моряки нашли это место по стонам. Когда, преодолев развалины былого триумфа, они вошли в землянку, то увидели там жалкое зрелище: в сундуке, будто в гробу, лежало дикое, заросшее шерстью и покрытое плесенью, существо с сумасшедшими глазами, периодически оно отплевывалось клочками бумаги и издавало звуки, весьма отдаленно напоминающие человеческую речь. На откинутой крышке сундука сидел большой антарктический попугай и, истерически хохоча, выкрикивал одно только слово:

— Эврика! Эврика! Эврика!

ВТОРАЯ МОЛОДОСТЬ

Телевизионных дел мастер Секам Палыч Ящиков под конец смены пришел чинить телевизор в квартиру номер 32 в одном из домов Затрапезного переулка. Встретили его две старушки, каждой лет по сто восемьдесят.

— Чтой-то, — говорят, — у нас с настройкой неладное. Все не то показывает. То русалки поют, то бесенята коленца откалывают, то истории страшные про то, как бойфрен с бойфреной лимонера порезали. Ты нам, соколик, настрой, чтобы про животных, про спорт, да про всяку разну красоту! Страсть как устали от этой аномалии!

Посмотрел Секам Палыч аппарат — работа старинная, таких уж больше не осталось: блюдце, а по периметру яблочко ездит. В самом аппарате вроде бы все нормально, стало быть, снаружи что-то не так. Ну, он яблочко заменил, блюдце протер, настроил на позитив. Старушки отблагодарили его бутылочкой алкоголя.

— Это, — говорят, — соколик, не простой алкоголь, это молодильная настоечка. Пей на здоровье.

Секам Палыч прямо в подъезде бутылочку оприходовал, пошел домой в зеркало смотреться. Приходит, смотрится прямо в коридоре в трюмо: никаких внешних изменений, как был не первой свежести, так и остался, если не похужел. Обманули, думает. Но тут выходит к нему из кухни молодая пригожая женщина в теле и при бусах Секам Палыч так и ахнул — еле признал в красавице свою собственную супругу! От изумления попятился он в комнату, а там трое малых деток сидят на полу, запускают волчок и есть просят. Вернулась. значит, молодость-то! Только с наружной своей стороны, а внутреннюю придется, значит, самому налаживать, чтобы от жены и от детей не отставать. Волшебство да и только! Поутру опьянение прошло, а молодость осталась, вот она: жена, дети, перспективы…

Стал с тех пор Секам Палыч Ящиков зарядку по утрам делать, пить-курить бросил, расческу в карман положил и все такое прочее. И много дорог ему как бы заново открылось, все в жизни по-новому пошло. И так ему от этого хорошо на душе стало, что и сказать совестно! Хотел было старушек отблагодарить, да не нашел тридцать второй квартиры. Сказали ему, что в том доме на Затрапезном ее отродясь и не было.

ПРАКТИКА

ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ

Чертежник Никита Горкин влюбился в Неличку Пак из машбюро. Пригласил ее в кино, в кафе сводил, прощупал, так сказать, почву, да и решил сделать ей предложение — и возраст уже самый тот, и девушка хороша собою. Назначил Неличке свидание в 12:00 у памятника Багратиону. Всю ночь не слал, волновался, подыскивал слова. Утром загодя вышел из дому, сел на метро, но по дороге произошло непредвиденное: только въехали в тоннель, как Никиту похитили инопланетяне.

Инопланетяне, надо отдать им должное, оказались существа невредные, по-своему даже гуманные. Предложили Никите небольшое путешествие.

— Прошвырнемся, — говорят, — господин Горкин, в наши мега-пенаты, по дороге поболтаем; надо нам кое-какую информацию собрать. Мы, — говорит, — некоторые вещи про вас. землян, понять никак не можем.

Никита был человек передовой, к наукам прилежный, но уж больно в неподходящий момент его инопланетяне захватили — Неличка-то ждет, а времени уже совсем мало осталось; хорошо еще хоть вышел с запасом!

— Нет, — говорит Никита, — извините, гуманоиды, но не могу я, некогда, спешу очень. 8 другой раз как-нибудь.

А сам дергается, как на иголках, и смотрит на часы. Инопланетяне говорят:

— Да не глядите вы на часы, молодой человек, они стоят у вас. Мы вас обязуемся вернуть в то самое время и в то самое место, откуда вас извлекли. Так что на земле вашего отсутствия никто не заметит. Здесь три недели с нами проведете, а там — три секунды пройдет. Относительность, однако.

— Нет, — кричит Никита, — я три недели не выдержу! Три недели — это вечность!

И бьется кулаками в иллюминаторы — все о Неличке Пак думает.

Инопланетяне, едва услышали слово «вечность», переглянулись, свистнули по-своему и отпустили Никиту Горкина обратно в метро. Даже сувенира ему никакого не подарили.

В итоге Никита успел на свидание, более того, вспомнил все нужные слова, расписался с Неличкой, и стали они жить-поживать и детей, как говориться, наживать. А инопланетяне в еще большем удивлении остались после встречи с землянином: такой формулы относительности они никогда раньше не слышали. Не могли они разгадать смысл земных слов и долго еще ломали свои квадратные головы над воплем Никиты Горкина: «Три недели — это вечность!»

Пока не разберутся, что к чему, на новую встречу с землянами не вылетят.

Наталья Макеева

СТРАННЫЕ ЛЮДИ

Сторож Проктор Брудовский боялся Странных людей.

Он никогда их не видел, никогда даже не слышал об их злодеяниях. Жизнь его была тиха и размерена, словно мутный ручей, она текла так неторопливо, что в минуты тяжкого похмелья Проктор спрашивал сам себя: «Да разве ж это жизнь?» И только страх, иррациональный страх, который невозможно понять и изжить, говорил ему: «Ты жив, еще как жив, но это поправимо!» Сидя в своей крошечной будке, он изо дня в день вглядывался в лица прохожих в поисках того самого Странного человека.

«Главное, быть начеку! Главное, не пропустить! Ведь как оно бывает: расслабишься — а он, подлец, тут как тут. Хвать тебя, тепленького, и обухом по голове! Вот на той неделе голову в водохранилище нашли. В сумке она лежала, как качан капусты. Не к добру это, эх не к добру… Доберутся и до меня, старика. Ведь молодежь что — ей не до этого, ей бы все ногами дрыгать. Совсем распустились! А Странные люди здесь, да, я знаю, тут они — только и ждут, когда напасть. Но я-то начеку, потом спасибо скажете. А кому спасибо? Прошке спасибо, Прошке-дураку! Смейтесь, смейтесь, пока кровавые слезы не полились из глаз бестыжих!» Так размышлял старый сторож, спрятавшись за грязной занавеской. Иногда ему казалось, что вот он — враг, но в последний момент чутье подсказывало ему, что Странный человек пока таится, ворочается в своей тайной берлоге, вынашивая во сне зловещие и непостижимые замыслы. В этом была суть Странного человека — он был непостижим. Его мысли были тайной за семью печатями, его поступки — абсурдным бредом. Его суть — кошмаром, недоступным для понимания и враждебным.

По ночам сторож Брудовский метался в постели, падал на пол, кричал, просыпался в холодном поту. Во сне его пре следовали лица — бледные лица, на которых чернели хитро-зловредные щелочки глаз. Лица летали вокруг него и говорили, говорили… Бормотали непонятные слова, опутывали заклинаниями, а потом принимались душить Проктора невидимыми щупальцами. Он просыпался, выпивал из горла пару глотков водовки, и, обливаясь потом, бормотал до утра: «Не-ет, не возьмете., не возьмете…» И когда немного светлело, бежал на работу — к заветному окошку, мимо которого сновали толпы людей, мимо которого в любой момент мог пройти Странный человек. Сжимая старенькое ружье, Проктор готовил себя к последнему бою, неизбежному и ужасному.

Дни сменяли друг друга, окошко то покрывалось крупными каплями дождя, то изморозью и снегом, то тополиный пух вдруг прилипал и мешал обозревать простор. Проктор уже начинал думать, что пропустил злыдня, и теперь Странный человек сам наблюдает за ним, идет по пятам, слушает его ночные крики, расставив по дому маленькие приборчики. Проктор верил, что враг должен был пройти мимо его окошка, даже взглянуть ему в глаза…

Все вышло совсем не так, как предполагал Брудовский. Как-то раз он возвращался домой, как всегда слегка нетрезвый, почему-то совсем не думая о столь привычных кошмарах и странностях. В подъезде он увидел молодого человека, вид которого был жалок — явно, принял чего-то не того и теперь безуспешно пытался выяснить, в каком же мире ему лучше живется. «Эх ты, что ж ты так!» — сказал Проктор и покачал беззубой головой. «Да я вообще странный чувак», — ответил юноша. Тут перед сторожем пронеслась вся его жизнь, весь его страх. Он понял, что час пробил. Прок тор накинулся на Странного человека и повис у него на шее в попытке задушить.

В течение нескольких минут соседи не решались выйти посмотреть, что же происходит. Все это время молодой человек избивал внезапного агрессора — сперва сбросил с шеи, хорошенько стукнув о стену, а потом стал топтать тяжелыми сапогами, превращая несостоявшегося героя в кровавое месиво. Когда наконец прибыл отряд милиции, все было кончено. Стены подъезда были забрызганы кровью, а сам убийца стоял, непонимающе взирая на дело своих рук и ног, и повторял: «Странно… странно…». Соседи, услышав это, вспомнили россказни покойного и поняли, насколько же он был прав.

Юнца того, конечно, посадили и теперь принудительно лечат от наркомании. Но не век же ему сидеть! И жильцы того дома с ужасом изо дня в день вглядываются в лица прохожих, думая о Странном человеке, который рано или поздно вернется, одев кованые сапоги, сжав окрепшие кулаки, смежив черные щелочки глаз.

Артур Кангин

ОСТРОВ ПОПУГАЕВ

1

Я — дворник в Марьиной Роще. Каждое утро, в семь часов, шаркаю метлой, натыкаю на палку с гвоздем бумажную дрянь и размышляю. Ну почему одним яхты, смуглые блондинки в бикини, нефтяные вышки, бриллианты от Кортье, а мне, в мои чуть не сорок лег, метла да совок?

Поздним мартовским вечером, возвращаясь из магазина с пачкой молока и буханкой хлеба, взглянул на небо. Звезды сверкали, как веселые мозаичные шашечки.

— Небо, почему? — обратил я к космической бездне язвящий вопрос.

Звезды заклубились, замерцали, казалось, смущенно, а в ушах моих отчетливо прозвучало: «Включи интернет!»

Я человек непьющий, слуху и зрению доверяю. Но это я слышал!

Дома тотчас врубил комп, единственную отраду в собачьей жизни. Скачал электронное письмо, читаю:

«Я — африканский принц с острова Кику, то есть острова Попугаев, Мустафа Седьмой, обращаюсь к Вам с просьбой.

Степан Васильевич! На острове Попугаев круглый год тепло и совсем нет хищных зверей. Поэтому здесь спокойно живут тысячи попугаев. Но на острове Попугаев много хищных людей. Они убили моих родителей. Я же на торговом корабле сбежал в вашу страну.

Степан Васильевич, помогите! Доверенные лица перевели мои средства в Москву. $20.000.000. Но я не могу вступить в права наследства, так как несовершеннолетний. Мне 13.

Ваш электронный адрес мне дал шаман Камбри и посоветовал связаться именно с Вами. Жду Вас завтра у центрального входа в зоопарк (метро «Баррикадная»), в 15:00.

Мустафа VII»

2

Я дрожащей рукой взъерошил волосы и перечитал сообщение несколько раз кряду.

На следующий день, отпросившись с работы, ровно в три часа дня я был у центрального входа в зоопарк.

— Дядя Степа, — кудрявый негритенок с пламенным взором взял меня за руку. — Я — Мустафа.

Одет пацаненок был неказисто. Китайский пуховик с распоротым рукавом. Разбитые, явно не по размеру, кроссовки. Но очи! Они полыхали, как у Царскосельского Пушкина.

— Как ты меня узнал?

— Шаман Камбри дал вашу фотку.

— Откуда у него?

— У шаманов все есть. Хочешь в зоопарк? Сегодня там объявлен день Попугаев.

— Я сразу бы хотел перейти к сути.

— Хочу в зоопарк, — запальчиво стукнул расчавканной кроссовкой Мустафа. — Между прочим, с принцами не принято спорить.

3

Празднование дня Попугаев было в самом разгаре. Кувыркались и изрыгали огонь паяцы. Бриллиантовыми метеорами взлетали шутихи. На каждом углу раздавали бесплатное мороженое с названием «Остров Попугаев».

Мустафа скушал пяток халявных эскимо, даже губы слегка посинели.

— Март месяц все-таки, принц, — попытался я его образумить. — Попридержи коней. Хочешь ангину?

— Паспорт с собой? — резко спросил Мустафа.

— У сердца.

— Клево! Сейчас выберем сумку пообъемней — и за деньгами.

— Как прикажешь…

— Смотри! — принц дернуя меня за руку и указал на киоск «Роспечати». Огромный негр а черном костюме, оскалив свирепое лицо, нырнул за ларек. — Это люди в черном. Они убили родителей, теперь хотят убить и меня.

— Я бывший боксер.

— Кулаки вряд ли помогут, — Мустафа сунул мне в ладонь холодный металлический предмет. Пальцы с наслаждением сжали рубчатую рукоять револьвера. А в детстве, возьмите себе на заметку, я без промаха стрелял а тире. Был награжден значком «Юный стрелок».

4

С сумкой мы все-таки промахнулись. Двадцать миллионов баксов никак не влезали в полосатый зев. Пачки не вместившихся сотенных купюр пришлось рассовать по карманам.

Когда мы вышли из бзика, то увидели людей в черном, притаившихся в ближней арке. Мы с принцем лихими сайгаками сиганули в проулок, а там, на беду, наглухо запертые ворота.

Люди а черном, глумливо улыбаясь, окружили нас.

— Стреляй! — приказал Мустафа.

Я положил сумку и разрядил обойму. Пистолет был автоматический, и я положил всю кодлу. Пригодился опыт, приобретенный в живописных горах Чечни и Афганистана. Мы переступили через остывающие трупы и вышли на Садовое Кольцо.

— А ты почему не стрелял?……спросил я Мустафу.

— Религия не позволяет убивать, — вздохнул принц. — Даже людей в черном.

— У нас к этому относятся как к мелкому хулиганству.

— Спасибо шаману Камбри. Деньги перевели по его подсказке.

— Мустафа, что дальше?

— Покупаем билет и летим на остров Попугаев.

— Я и трудовую книжку не забрал.

— Не понадобится! Я назначу тебя первым министром.

5

Вот уже пару месяцев я живу на острове Попугаев, работаю в должности премьер — министра. До этого я перестрелял всех людей в черном, совершив маленький государственный переворот.

Я награжден на славу! Смуглые блондинки в бикини, сейф с бриллиантами от Кортье, виски «Остров Попугаев» (пойло позабористей «Белой лошади»), пистолет-автомат с ручкой из слоновой кости.

По вечерам я играю с мудрым шаманом Камбри в покер, А утром посещаю ближайшие джунгли и кормлю многочисленных попугаев.

Но я не могу быть спокоен. Сотни тысяч русских дворников остались прозябать в России?

Мустафа, заметив мою грусть, объявил карнавал. Но чем размашистей гульбище, тем тоскливей было на душе. Не помогало диски, не спасали развратные красотки, не радовали шикарные тропические виды из окна.

Вечером я скачал из интернета одно письмецо:

«Степан Васильевич!

Я внучка великого японского императора Хурахите. Меня зовут Агава. Мне 13. Злые камикадзе убили моих родителей. Мое наследство, $20.000.000, переведено в Россию. Помогите их получить, дядя Степа! Я еще маленькая».

Я срочно поцеловал принца и вылетел к маленькой принцессе.

Эпилог

Теперь я живу в Токио, в императорском дворце. Я изучил японский. Разрез глаз у меня стал уже. Маленькая принцесса подарила мне сорок гейш и сто бочек изыска иного сакэ.

Но я грущу и каждый вечер скачиваю письма из интернета, мечтая о крутой, блистательной перемене в судьбе.

По утрам я кормлю е парке попугаев. Кстати, они вполне вольготно чувствуют себя и в Японии. Так что этот остров, без особой натяжки, можно тоже назвать Островом Попугаев.

Андрей Щербак-Жуков

ТРАКТАТ

О СЛУЧАЙНЫХ ОБРАЗАХ

Некоторые малые предметы обладают странным свойством не только казаться значительно больше, чем на самом деле являются, но и занимать объем, гораздо больший, чем им требуется. Это происходит из-за толстого наслоения так называемых «случайных образов», которыми покрыты эти предметы, слоено бы засижены мухами. Этот, на первый взгляд, вроде бы пустяк может быть причиной множества досадных недоразумений. Например, прибор, поверхность которого в процессе использования была покрыта излишне толстым слоем «случайных образов», может просто не поместиться в футляр, из которого был ранее извлечен и в который, по всем мыслимым причинам, должен бы быть убран. Кроме этого, предметы, покрытые значительным споем «случайных образов», становятся чуть сальными на ощупь, а это не только производит весьма неприятное и вместе с тем несколько превратное ощущение, но и со временем меняет фактуру и даже сущность самих предметов, да так, что очень часто их потом не представляется возможным даже узнать.

Существуют ничем не подкрепленные предания, что вокруг такого, покрытого «случайными образами», предмета может со временем образоваться целая Вселенная, со своими туманностями, звездами, планетными системами и, возможно, даже собственной жизнью. Причем, как утверждается, все вышеперечисленное будет соткано из тех же самых «случайных образов», и, стало быть, неминуемо будет носить такой же случайный характер, как и описанный выше материал. Считается, что именно ментальные излучения из этих самых «случайных миров» и создают известный всем астральный мусор или так называемый шум в эфире, который не только существенно мешает ментальным передачам, но и, забивая подпространственные туннели, заметно затрудняет телепортационные переходы. Специалисты утверждают, что если бы не великое множество этих «случайных миров», то не только непосредственные мысленные контакты, но и сами телепортации были бы обычной практикой; а так телепортанту приходится буквально продираться сквозь настоящий лабиринт помех, в который к тому же для начала нужно найти вход. Но даже если вход, хоть бы по случайности, был найден, то нет никакой гарантии, что путешественник попадет действительно туда, куда отправлялся изначально. Более того, есть опасность, что он вообще никуда не попадет, а навсегда заплутает в этом лабиринте «случайных образов» и, в конце концов, просто сгинет в нем навсегда.

Между тем существует немало сравнительно несложных способов борьбы со «случайными образами». Во-первых, лучше всего попросту не давать им вообще возможности скапливаться на предметах. Однако это требует не только определенного настроя, но и некоторого навыка, которым обладают только опытные наблюдатели «случайных образов». Этот навык требует многолетних тренировок и полного сосредоточения. Есть и простой, доступный всем способ, он заключается в том, что все предметы, склонные к накапливанию «случайных образов», необходимо протирать спиртом. Однако и у этого способа есть свои недостатки; во-первых, скачала необходимо из великого множества предметов выделить только те, которые способны накапливать «случайные образы», дабы не тратить столь полезный продукт на все остальные, во-вторых, спирт принадлежит к веществам, использование которых в магии весьма рискованно, и потому практикующие этот способ нередко становятся настоящими алкоголиками.

В общем, «случайные образы» до сих пор остаются настоящим бичом практикующих магов, и сколько-нибудь надежного способа борьбы с ними не найдено. Остается лишь мечтательно представлять, какие воистину бескрайние горизонты открылись бы перед практикующими магами, если бы не эти коварные «случайные образы».

Рисунки Виктора Дунько

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 11 2005

Сергей Чекмаев

ПЯТАЯ ЧАСТЬ

В «Кузницу кумиров» я попал случайно. Отправил резюме, приложил диск с парой клубных выступлений. Без особой надежды на успех, честно говоря. Но через две недели позвонили из ПраймТВ:

— Вас беспокоят из студии музыкальных программ, шоу «Кузница кумиров». Поздравляем, вы прошли первичный отбор. В пятницу, в 13:00, - пробы, сможете прибыть? Телецентр на Королева, корпус два с вывеской «ПраймТВ», первый подъезд, студия 612.

Минуты три я простоял столбом с трубкой в руках. Все никак не мог поверить: именно я, Саша Воронихин, буду участвовать в разрекламированной на всю страну «Кузнице»?! Не может быть!

Но в пятницу на проходной телецентра меня действительно ждал пропуск, а на дверях студии 612 в списке кандидатов фамилия Воронихин стояла четвертой.

На пробы пришло двести семьдесят девять человек. К концу дня взмыленные ассистенты режиссера отобрали пятьдесят счастливчиков. Сам он смог вырваться со съемок какого-то политического обозрения только около девяти вечера. От нас, измученных и голодных, как раз ненадолго отстали, и тут вбежал ОН. Неповторимый Малик Быстров.

— А! — вскричал он. — Вот вы где!

Нам рассказывали, что Малик начинал ведущим очередного ток-шоу из серии «постираем-при-всех-грязное-бельишко» и до сих пор не отвык врываться в студию с радостным криком под аплодисменты массовки.

Ассистенты немедленно подскочили к Быстрову с двух сторон и начали что-то наперебой нашептывать. Режиссер барственно отмахнулся и повернулся к нам:

— Слушайте и не перебивайте. Я не буду просить вас работать изо всех сип и выкладываться по полной. Если вы этого не понимаете — вам здесь не место. «Кузница» — это шанс. Для кого-то, может быть, единственный. Ясно?!

Мы закивали.

— Ну, — хитро прищурился он, — кому неясно, у нас долго не задержится. Никаких поблажек. Никому. Катюша, несите до говора… Читайте внимательно, если что непонятно — спрашивайте. Впрочем, можете не читать. Все равно никто ничего менять не будет. Хотите участвовать — подпишете, никуда не денетесь.

Началась работа, с утра до вечера, практически без перерывов, даже есть приходилось чуть ли не на ходу. Каждое утро нас ожидали два часа мучений у визажиста, потом спевки, репетиции на камеру, декламация, снова спевки, а вечером — небольшие соревнования, которые транслировались в эфир в реальном времени, прямо в прайм-тайм. Пусть, мол, зрители выбирают себе любимчиков.

Промежуточные голосования «на вылет» проходили два раза в неделю — по вторникам и субботам, зрители слали SMS: кто получал меньше всех, отправлялся домой не солоно хлебавши. Так, по крайней мере, убеждали ведущие. По экрану бежали какие-то цифры, столбики диаграмм догоняли и перегоняли друг друга. Красота!

В первые два раза я еще следил за строчками рейтинга, азартно болел за свою — темно-серую. Но после третьего отсева стало понятно, что зрители имеют к нему весьма косвенное отношение.

— Ха! — сказал мне как-то Марат, рэпер из Пушкина. — Ты и вправду думаешь, что прошел в следующий круг потому, что за тебя кто-то там проголосовал? Ха-ха два раза. Поверь мне. Сашка, зрители хороши для первичного рейтинга, но никак не для отсева. Помнишь, на второй день нас три часа пытали психологи?

Да, было такое. Под присмотром трех ухоженных очкариков мы подолгу сидели над какими-то «имиджевыми» тестами. Потом каждого опросили индивидуально, да еще дали полюбоваться компьютерными картинками. «Вот так вы можете выглядеть на сцене. Или вот так. И еще так. Какой вариант вам больше по душе?»

— По их-то рекомендации и убирают тех, кто не подходит под модный сейчас образ звезды. Или тот имидж, что будет моден через полгода. Я уже через это прошел…

Несколько месяцев назад Марату довелось поучаствовать в музыкальном шоу рангом пониже нашего. До финала он не добрался, но в той среде поварился изрядно, так что ему можно было верить.

— Откуда же они знают, что войдет в моду через полгода? — спросил я.

Марат расхохотался.

— Парень! Им ли не знать! Они-то ее и создают!

С каждым голосованием нас становилось все меньше, зато уплотнялся график показов: теперь мы появлялись в эфире по два-три раза в день. Да и занятий прибавилось. Известные артисты и шоумены приходили в «Кузницу» давать уроки актерского мастерства. Некоторые действительно хотели помочь, но кое-кто появлялся в реалити-шоу для того, чтобы лишний раз мелькнуть в телевизоре, напомнить зрителям о себе. Старые звезды, чье время ушло, спивающиеся актеры второго плана, вечные персонажи сериалов без единого шанса сыграть хоть раз в большом кино, они, говорят, даже платили за участие. Они травили байки из актерской жизни и вспоминали свои былые заслуги. Работали на публику. На нас им было наплевать. Взаимно, впрочем.

Я все еще держался, уцепившись за первую десятку. В неофициальном рейтинге Александр Воронихин стабильно топтался на 8-9-месте. Сказать по правде, я не знал, радоваться мне или нет. Рейтинг — это, конечно, хорошо, но все решится в финале, а для не го, как я теперь понимал, важны совсем не зрительские симпатии.

За три дня до финала нас расхватали продюсеры. Как оказалось, для бизнеса не слишком важно, выиграю я или нет. Когда два месяца кряду твою рожу транслируют на всю страну, то, умело вложившись, можно неплохо подзаработать. Из любого финалиста «Кузницы кумиров» получится если не суперстар, то хотя бы звездочка для провинциальных турне.

Меня отозвал в сторону невысокий тип в неброском, но, видимо, дорогущем костюме. Гладко выбритый, стильно и дорого причесанный. он производил впечатление респектабельности. Представился Артуром. И сразу взял быка за рога:

— Вы неплохо смотритесь, Саша. Почему бы вам после «Кузницы» не поработать со мной? Я буду вашим менеджером, Или, как раньше говорили, — импресарио.

Я честно признался, что пока еще не слишком силен в терминологии.

— Ничего, — ответил он. — Сейчас все объясню.

И закатил монолог минут на десять: концерты, турне, деньги, слава. Ну, и условия, естественно. Контракты от моего имени заключает Артур, раскрутка и реклама тоже на нем, но не за просто так: он имеет свой процент от всех доходов. Надо было, конечно, слушать его повнимательнее, но мои мысли в тот момент переполняла «Кузница». О том, что будет после, я пока не задумывался.

— А вдруг я не попаду в финал? Или займу последнее место?

— Если вы, Саша, согласитесь на мои условия, подобные мелочи вас больше волновать не будут.

Ничего себе мелочи! Кому как, конечно, но за эти «мелочи» я второй месяц цепляюсь всем чем только можно на глазах миллионов зрителей.

— Как это — не будут? Я что, выиграю финал?!

— Вряд ли, — спокойно ответил Артур. — Да и не нужно. Но второе место я вам обещаю.

Так, решил я, меня, похоже, дурачат. Вся «Кузница» знала: второе место при любых раскладах получит Алия Сумаханова. Ее папа, «владелец заводов, газет, пароходов» и по совместительству — председатель совета директоров ОАО «Северное золото», щедро спонсировал наше шоу задолго до его рождения. Неофициально, конечно. Первоначальный капитал папа сделал на торговле паленой водкой, поэтому острый на язык ТВ-шный народ едко окрестил Алию «золотым горлышком». Пела она не сказать, чтобы очень, но в ноты попадала, а при таких деньгах ничего другого и не нужно. Однажды кто-то пошутил, что если бы она захотела играть в хоккей, ее команда точно бы вышла в плей-офф кубка Стэнли.

Победу в «Кузнице» папа покупать не стал — неприлично, да Алие оно и не нужно. Второго места вполне хватит для удовлетворения собственных амбиций, все равно больше о ней не услышит никто и никогда. Поигралась и хватит, кому интересно всерьез раскручивать такую звездочку? Даже за папины миллионы.

За первое место поборются Влада Огневская (на самом деле ее зовут Машей Вакарчук. но я вам этого не говорил!) и Никита Кругликов. Говорят, от его куцей соломенной косички сходит с ума как минимум половина телезрительниц. Впрочем, говорят также, что им ничего не обломится в силу некоторых особенностей Никитиной ориентации.

Учитывая золотоносного папу Алии, тот из них, кто проиграет, — займет третье место. Так что подиум мне не светит ни при каком раскладе. Но и места из первой дюжины — в телевизионную табличку их влезает как раз двенадцать — давным-давно распроданы, и если Артур устроит мне хотя бы десятку, я на него молиться буду. Но вслух я ничего не сказал.

— Не верите, но молчите? — с иронией спросил он. — Правильно делаете. Нет ничего более неустойчивого, чем предопределенность.

Перед самым финалом Алия на денек отправилась в Австрию. Развеяться, отвлечься хотя бы ненадолго от «кузничной» круговерти. На папины денежки все было устроено по высшему разряду — первоклассный курорт, лучшие трассы, шикарный отель. Горные лыжи — модное увлечение для избранных. Ну еще бы: сам президент не брезгует.

Экипировку Алия привезла с собой. Эксклюзивную, многократно проверенную. Наверное, она очень удивилась, когда лопнуло крепление на патентованных «Россингт-юлах»… Спасатели добрались до нее только через сорок минут. Правая нога, вывернутая под неестественным углом, уже опухла, а штанина до колена пропиталась кровью. Врач небольшой альпийской клиники поставил диагноз почти мгновенно: перелом голени. Он таких перевидал сотни, если не тысячи. Привык.

А вот Алия никак не могла свыкнуться с загипсованной ногой и постельным режимом. Даже, говорят, устроила папе скандал. Но золотоносный родитель наотрез отказался договариваться о трансляции ее выступления прямо из больничной палаты. Хватит, мол. поисполнял твои прихоти, видишь, к чему эго привело? Пришлось Алие смотреть финал по телевизору.

Суббота, вечер. Самый прайм-тайм. Судя по опросам, в этот день нас увидят восемь миллионов человек. Даже в голове не укладывалось.

Открывал выступление Игорек Размысловский. Он честно старался прыгнуть выше головы, спел очень и очень на уровне, но… Следующей на сцену вышла Влада. На ее фоне Игорек не смотрелся совершенно.

Массовка провожала Владу искренними овациями. Компьютер показывал шестикратную разницу в рейтинге, и она все еще продолжала расти.

Гриша Суханов, безголосый, но харизматичный, обошел Игоря, однако пропустил вперед Дениса Богданова. Очень уж лихо зажигал Дэн со своим разухабистым рейвом «Простой русский парень».

Я вышел пятым. Не буду говорить, что чувствовал, когда выступал, — словами не описать. Просто вложил все, что было в тот момент на душе. Без фальши и без прикрас. Да и песню выбрал по совету Артура — не как у всех про «любовь-морковь». Вряд ли кто понял ее до конца, но от других отличалась она разительно.

Когда я вернулся за кулисы, Марат и Никита, не сговариваясь, показали мне большой палец. А компьютер меня и вовсе удивил — впереди шли мы с Владой, намного опередив всех остальных. От нее я отставал примерно на двести голосов, и ясно было, что разрыв таким и останется.

Инна Лавочкина и сестры Комлевы считались заведомыми аутсайдерами. Не было в них изюминки, да и желания победить тоже. Пели они весьма средненько — на тройку с плюсом.

Отбарабанил свое Марат, прочно утвердившись на четвертом месте и пропустив вперед лишь Лину Бороденко — Лиану. Ее миниатюрный экзотический наряд и обилие загорелой кожи произвели должное действие. Она и не пела почти — так, проговорила несколько куплетов про «южное солнце, песок и настоящую страсть». Зато ноги свои продемонстрировала всем, кому это было интересно. Ну, там было что показать.

Дальше пошли одни девчонки — все семеро. Жребий, поставивший их подряд, основательно подпортил впечатление. Выступая цепочкой, они выглядели совершенными близнецами: похожие костюмы, мелодии, слова; жесты — и те одинаковые. В итоге девушки боролись в основном друг с другом, даже до Марата не дотянули.

Никита выступал последним… То, что случилось во время его выступления, СМИ потом просклоняли на все лады. Так вот я вам скажу точно — чушь это все. Чушь и выдумки малообразованных дилетантов. Никакой «фанеры» не было. Пели сами. Звукорежиссер давал только музыкальное сопровождение (ой, ладно, никогда не поверю, что кто-то всерьез воспринимает дергающихся статистов с бутафорскими гитарами). А пел Никита действительно здорово. Не знаю, кто из них лучше — он или Влада, но в тот момент я понял: мне до него далеко.

На середине второго куплета звук внезапно исчез. На полторы-две секунды, не больше. Но все успели услышать одинокий и какой-то беспомощный голос Никиты, который как раз выводил: «Эта любовь не на-а-авсегда». На втором «а» он услышал сам себя и от неожиданности споткнулся. Мы поняли: все. Песня сломана. Он тоже понял. На кураже, на сцепленных зубах выступил до конца, воинственно подергивая своей потрясающей косичкой. Поздно. Никто уже не вое принимал его всерьез. За кулисами даже начали перешептываться — песня «Валюша», еще недавно казавшаяся трогательным обращением к любимой девушке, сразу стала восприниматься по-другому. Валюша — сокращение не только от Валентины.

На радостях мы с Владой даже обнялись перед камерами. О втором месте я и думать не смел, даже после разговора с Артуром, потому и орал как оглашенный. Влада плакала. Помню, пытался ее успокаивать, хотя и сам чувствовал предательскую влагу в уголках глаз. (Много позже мне доводилось выступать с ней на» благотворительных» или юбилейных концертах. Надо признать, что более капризной и наглой стервы я не видел никогда. Ситуация усугублялась клиническими проявлениями звездной болезни. Но это так, к слову.)

Что стало с Никитой? Вроде бы поет сейчас по гей-клубам. Но редко, потому что пристрастился к какой-то тяжелой химии. Поговаривают и другое. Будто бы он уехал в Штаты и выступает на Бродвее с сольной программой. Можно поверить: петь Никита умел. И что не менее важно — умел вести за собой зал. Если не подводила техника.

А звукорежиссера уволили по состоянию здоровья. Ходят слухи, что в тот момент у него случился то ли микроинфаркт, то ли сосуд какой лопнул. Потерял сознание на мгновение, уронил голову на пульт, да и задел пару тумблеров.

Не повезло.

Прямо из здания телецентра Артур повез меня в ресторан — отмечать. Выпили, поулыбались друг другу через стол, закусили. Поговорили немного. Ясное дело, через несколько минут перешли к самому главному.

— Что вы решили, Саша?

Конечно, я согласился. А вы бы на моем месте долго раздумывали?

Чокнулись, еще раз выпили, уже как партнеры. И тут меня кто-то дернул за язык.

— А сколько положено вам? — совершенно искренне, без всякого подвоха спросил я. Спросил — и осекся. Да какое мне дело? Пусть хоть половину, хоть три четверти забирает. Человек предлагает золотые горы и вершины славы, а я? Вот сейчас пошлет меня куда подальше…

Я стал оправдываться:

— Поймите меня правильно, Артур, я ни в коей мере не собираюсь торговаться…

Он чуть заметно усмехнулся.

— Я знаю свое место и заранее согласен на все ваши условия. Мне просто интересно.

Артур изучающе посмотрел на меня:

— Интересно, да? Я буду получать двадцать процентов. Пятую часть.

— Так мало? — изумленно спросил я.

— Достаточно. Пятую часть со всего, понимаете, Саша?

Я кивнул.

— Отлично, — он поднялся, пожал мне руку. — Завтра я приеду к тебе с договором. А пока больше ни с кем не разговаривай. Ясно? Твой продюсер — я. И никто другой.

Я сразу же заметил смену тона и переход на» ты»: мол, все, тебя купили. ты мой теперь. И неопределенно пожал плечами, но Артур не отпускал мою ладонь.

— Да? Или нет?

От его взгляда почему-то кружилась голова.

— Да, — выдавил я.

— Вот и молодец.

Договор мы подписали утром, в том же ресторане. Я не слишком вчитывался в текст и хотел не глядя подмакнуть все бумаги, но Артур заставил меня изучить каждый пункт, скрупулезно ответил на вопросы. Оказалось, он уже успел организовать мне небольшую рекламу и даже запланировал первую концертную поездку. В Питер и в Нижний.

— Пока — по клубам, но то ли еще будет!

Когда я все подписал, он как будто расслабился, вздохнул удовлетворенно, на губах заиграла улыбка. Аккуратно сложил листки в пап — ку, сцепил руки на груди и сказал:

— Тебе нужен псевдоним. Что-нибудь короткое, звучное, в два-три слога, чтобы сразу бросалось в глаза с афиш. Ну и когда тебя начнут ставить на радио, ди-джеи не будут по три раза спотыкаться на твоей фамилии. Есть идеи? Кем ты видел себя в мечтах? И не говори, что ничего такого не было, все равно не поверю..

Тут он попал в точку. Еще до первого своего выступления в маленьком клубе мне грезилась залитая неоновым огнем сцена, фонтаны фейерверков по краям и голос: «А сейчас… ВОРОН! Встречайте!» Я появляюсь во всем черном, и зал взрывается приветственным ревом.

Выходит, я не оригинален. Все мечтают о чем-то подобном. Иначе откуда бы Артур узнал?

— Как насчет Ворона?

— Ворон? — он пожевал губами. — Гм… Простенько, конечно, но обычно как раз такие штуки и действуют. Хорошо, подумаю…

Мы уточнили еще несколько деталей предстоящей поездки. Почему-то мне казалось кощунственным говорить о ней так буднично: это же мое первое турне. Можно сказать, дебют. Артур же словно обсуждал какое-то повседневное, давно решенное дело. Пройденный этап, о котором и говорить не стоит. Но перед уходом он меня удивил. Он вообще удивлял меня каждый раз, как мы с ним разговаривали, но сейчас..

— Значит, ты уже видел себя на сцене, в ореоле славы и в отблесках неоновой подсветки? И фейерверки видел? Поздравляю. Но чтоб все это случилось на самом деле, нужно долго и упорно пахать. Понял, Саша? Пахать до седьмого пота, до потемнения в глазах, до обморока. А потом встать — и снова браться за работу.

Я кивнул.

— Нет, ты еще не понимаешь, пока для тебя это лишь слова. Запомни… Ворон, — Артур едва заметно усмехнулся, — я сделаю из тебя того, о ком ты грезил. За двадцать процентов.

— Нет, я…

— Сейчас ты согласен на все. И в первый год будешь настолько мне благодарен, что не захочешь ничего менять. Но потом… Потом ты начнешь задумываться, так ли тебе нужен какой-то там Артур? Кто на самом деле принес тебе имя, деньги и славу — я или твой талант и трудоспособность? Вспомни тогда этот разговор. Вспомни и не вздумай утаить от меня хоть что-нибудь. Пятая часть твоей славы и твоего успеха — моя.

Он ушел, а я все никак не мог прийти в себя. Откуда он знает? Черт его возьми, откуда?!

Первое турне прошло удачно. Без получасовых оваций, но почти везде нас встречали переполненные клубы. Домой я вернулся окрыленным. Записал несколько своих песен: давно собирался. Артур одобрил и заметил, что пора бы и нормальную программу репетировать.

— То есть?

— Большую программу. Сольник. Как положено — с танцевальной группой, с музыкантами… Песни подберем подходящие. Не вечно же тебе по клубам выступать.

Энергия Артура била через край. Откуда-то появились и музыканты, и четыре очаровательные куколки с ногами от ушей — на подтанцовки. Мы репетировали до упаду. Сначала мои старые песни, потом «один знакомый» композитор уступил нам права на несколько ударных вещей.

— Совсем недорого, — ответил Артур на мой вполне естественный вопрос — Он сейчас на мели, жена все жилы вытянула на алименты. Да еще дочка в больницу попала. Деньги нужны, вот и распродает все за бесценок. Он самые удачные вещи приберег себе на юбилей, хотел полтинник отметить так, чтоб всем запомнилось. А видишь, как все повернулось…

Жизнь завертелась, я месяцами не ночевал дома. Туры, концерты, провинциальные гостиницы, дома отдыха и частные владения… Один раз я выступал в кают-компании круизного теплохода. Алюминиевый король отмечал полюбовное соглашение с прокуратурой.

Меня стали узнавать на улицах, и это было приятно. После концерта фанаты рвались сквозь оцепление, тянули блокноты для автографов. Желтая пресса бульдогом вцепилась в мою личную жизнь. Бешеный ритм концертов и репетиций не оставлял для нее ни едино го шанса, но по совету Артура я не стал разочаровывать бойких репортеров, ограничившись туманными намеками. Что, конечно, раззадорило их еще больше. Выдумки громоздились одна на другую, и я иногда просто со смеху покатывался, читая о своих приключениях. Но юмор ситуации куда-то пропал, когда Артур сказал, что некоторые из «утечек» он организовал самолично.

Я даже не пытался возмущаться — ему виднее. Но газеты читать расхотелось. Особенно после того, как узнал, что особо ретивого папарацци избили мои поклонники. Бедняга попал в больницу со сломанными ребрами, а пресса взялась муссировать «тайны Ворона» с удвоенной силой. Мол, если бы ничего не было, стали бы их так охранять?

Как-то раз я спросил, почему мы ни разу не уезжали дальше Нижнего.

— А как же Урал, Сибирь?

— Подожди, рано еще. Спрос на тебя пока не сформировался. Гам мода поконсервативнее, вот выпустим диск, покрутим по радио, в чатах засветимся, тогда придет время для большого турне. Будут тебе и Волгоград, и Сибирь с Уралом, и Владивосток. И не ДК районные. а настоящие сцены.

— Но… Финалисты «Кузницы» поехали в тур сразу же после итогового голосования! По всей стране!

Артур посмотрел на меня с усмешкой.

— Ты хочешь выступать как финалист реалити-шоу с кучей таких же, как ты? Поехать в единственный тур, о котором через пару месяцев все забудут, и никто и не вспомнит твоей фамилии? Или все-таки положишься на меня, и спустя год-полтора.

Ворона будет встречать вся Россия? Тебя одного, парень. Купит билеты на тебя и придет смотреть именно на тебя, а не на кучку смазливых мордашек, за которых они когда-то отдали свой голос, потратив десять центов на эсэмэску.

Как всегда, он оказался прав. Через три месяца после выхода первого диска, как раз в те дни, когда моя «Светлая печаль» поползла вверх на музыкальных чатах, позвонили из Екатеринбурга.

Артур все устроил на славу: три концерта, полные залы, корзины с букетами и ворох записок, что каждую ночь приносила молчаливая охрана. Украшенные сердечками и кошачьими мордочками бумажки предлагали мне вечную любовь, девичье сердце и даже «всю себя».

География выступлений расширялась: Омск. Челябинск, Иркутск. Владивосток. А в начале осени, аккурат к выходу второго диска, мы отправились на юг. Ростов, Краснодар, Новороссийск, Сочи. Девчонки из танцевальной группы радовались, что смогут искупаться в Черном море.

Артур потирал руки:

— Удачно получилось, Саш. Влада Огневская должна была ехать, но у нее неприятности. Возвращалась с гастролей из Чехии, на таможне тормознули. Наркотики, говорят.

Странно, насколько я помню, Маша (ой, простите, Влада!) ничем таким не увлекалась. Хотя… Могла и пристраститься. Или таможенники решили втихую заработать, подбросили, надеясь, что новоявленная звездочка не станет раздувать скандал. Но Машина стервозность наверняка перевесила голос разума.

Действительно, все сложилось удачно. Для нас. Кто-то пострадал, а мы с Артуром, наоборот, в выигрыше. Как всегда, если он берется задело.

— Отпускной сезон еще не кончился, — продолжал он, — много отдыхающих. Билетов продадут море, можно поторговаться.

Артур никогда не темнил со мной, наоборот все заключенные договоры показывал мне, убедительно объяснял, почему выгоден именно этот вариант, а не тот, что предлагали на прошлой неделе. Постепенно я стал ему доверять и все чаще отмахивался от предложения просмотреть ту или иную бумагу.

— Вы гораздо лучше меня все знаете, Артур. Проверьте сами.

Он кивал, соглашаясь.

Когда ко мне подходили за кулисами и предлагали очередной выгодный контракт, я отсыпал всех к Артуру.

— Поговорите с моим продюсером.

Мне неоднократно намекали: пора, мол, сменить менеджера. Я неизменно отказывался. Поначалу казалось, что все это проверки, организованные Артуром, но потом решил: нет, не похоже. Слишком уж много желающих. Странно, но в итоге я прослыл «ушлым» парнем, которого «так просто не обломать». А учитывая, что все договоры Артур подписывал от моего имени, — еще и «рвачом». В газетах писали: «Контракты Ворона всегда заключены таким образом, чтобы принести ему максимальную выгоду. Неприметные пункты и дополнительные соглашения, которые мало кто читает, ограждают певца от всех неприятностей, перекладывая ответственность на плечи организаторов турне или звукозаписывающих компаний. Что не может не удивлять, поскольку у господина Воронихина нет юридического образования. Остается только позавидовать умению, в сущности, новобранца шоу-бизнеса подбирать себе квалифицированных советников».

Со всех доходов Артур неизменно отщипывал свою пятую часть. Я не возражал. Мне казалось, что он заслуживает большего.

Первый звоночек прозвенел тремя месяцами позже. Точнее, первый звоночек, на который я обратил внимание. Раньше я ничего не замечал. Или просто делал вид, что не замечаю.

Меня пригласили на юбилейный концерт, очередному питерскому району исполнялось триста лет. Выступили на пять. Было все, как я мечтал когда-то: радостный, с придыханием голос: «Встречайте — ВОРОН!», неоновый контур сцены, фейерверки, обзорный экран за спиной.

А за кулисами я столкнулся с увядающей Юлианой. Ее популярность потихоньку сходила на нет, а ведь раньше задорные песни грудастой пэтэушницы в рваной тельняшке собирали целые стадионы. Когда-то она приходила к нам на «Кузницу», рассказывала о своем пути «в искусство». Я обрадовался: приятно узнать, что мы, оказывается, вместе выступаем. Зря радовался.

— Подонок, — процедила она сквозь зубы.

Я опешил.

— Прости, что?..

— Подлец и ублюдок! — Потом она добавила нечто совсем уж непечатное и даже размахнулась, чтобы влепить мне по роже. Слава Богу, кто-то из охраны успел перехватить ее нехилую руку.

Юлиану увели. Ко мне подскочил ее менеджер, испуганно заглянул в глаза:

— Александр, пожалуйста, не обижайтесь… Она немного не в себе.

Вы же знаете, что для нее значил этот контракт!

Я не знал, но спросить не решился. Вечером мне все объяснил Артур:

— Этот концерт был ее последним шансом. Сам знаешь, его РТР показывает, на всю страну. Опять же, питерское мероприятие, на периферии к ним относятся с трепетом. Приметили бы ее, позвали к себе, глядишь, и пристроилась бы придворной дивой у какого-нибудь сибирского губернатора. Но… не удалось.

— Почему?

Артур презрительно сжал губы.

— На ее место я предложил тебя. Так получилось, что мое предложение приняли.

У меня в голове что-то щелкнуло. «Так получилось», да? И я спросил:

— Просто так взяли и приняли? Хотя она, в отличие от меня, родом из Питера?

— Не просто так. В мэрии Юлианой очень недовольны. Поверь мне, тому есть причины.

Больше я из него ничего вытянуть не смог. Но позже, расспросив знакомых журналистов, выяснил подробности. Пару недель назад в СМИ появилась информация, что Юлиана в свое время поддержала на выборах не ту сторону. За прошедшие годы об этом подзабыли, а туг вдруг — раз и всплыло! Аккурат к юбилею. Кое-кто считал виноватым меня. Прямо не говорили, но я уже научился читать между строк.

В ответ на мои подозрения Артур только улыбнулся:

— Такое случается не в первый раз. Вспомни Алию и Никиту на финале «Кузницы», песни популярного композитора за бесценок, проблемы с таможней у Влады Огневской… Просто тебе везет, Саша. А я, в отличие от многих, умею пользоваться ситуацией.

«А иногда и создавать ее», — подумал я.

— Ты считаешь, это я все подстроил? — продолжил он, в который уже раз угадав мои мысли. — Не стоит подозревать то, чего нет. За тебя все придумают журналюги.

Совсем некстати мне вспомнился папарацци, избитый «поклонниками». Полно, да были ли они на самом деле?

— Не переживай. Хорошо? — Артур смотрел мне прямо в глаза, и у меня снова, как когда-то, закружилась голова.

И я решился на небольшую проверку. Держал глаза и уши открытыми, полистал некоторые наши контракты, поспрашивал околомузыкальный народ…

Короче, нашел я. Не доказательства и даже не намеки. Так, совпадения. Вроде как со сломанной ногой Алии. Вот, скажем, директор звукозаписывающей студии въезжает на своей «Субару» в трейлер. Попадает в больницу. А через день его заместитель подписывает с Артуром контракт на запись моего диска. Совпадение?

В сериале, куда меня пригласили «посветить рожей» по меткому выражению режиссера, как оказалось, должен был сниматься отнюдь не я. Но известный шоу-мен, заявленный на эту роль, неожиданно отказался. Его дочь уехала на практику в Карелию и подцепила там какую-то местную гадость. Понятно, отец плюнул на все и сорвался спасать ребенка. Тоже совпадение?

Много их набралось. Люди, которые мешали моему продвижению — пусть даже неосознанно, — неожиданно получали проблемы с законом, попадали в больницу, оказывались в тяжелом финансовом положении, и контракт с Вороном был единственным выходом из ситуации. У моих соперников что-то случалось с родственниками. На пробах конкурентов терялись или стирались записи, подводила техника, голос, нервы…

И вот что самое интересное: Артур действительно не мог быть в этом виноват. По крайней мере, в половине случаев — точно. В тот момент он был рядом со мной, на гастролях. Нет, конечно, можно предположить, что он нанимал специальных людей, но… Не слишком ли? Разветвленная шпионская сеть для раскрутки одного Ворона? За пятую часть его гонораров? Бросьте, я столько не стою.

Ну, а если, кроме денег, у него еще какой-то интерес?..

Как стоял, так и сел, чувствуя, как стекает по спине холодный пот. Не бывает столько совпадений. И пусть кто-нибудь попробует убедить меня в обратном. Чушь собачья, да, понимаю, но… В общем, я решил проверить Артура на потусторонность. Поставил зеркало, сходил в церковь и освятил бутылочку «Вивиан» с водой шотландских озер. Сунул в бар, прочую содовую сгреб в мусоропровод. Артур виски любит… Посмотрим.

Мы как раз отмечали новый контракт с Интерконцертом. У меня на квартире — подальше от греха, а то журналисты совсем распоясались. Застанут а кабаке, завтра же во всей прессе просмакуют подробности: «Ворон уходит в запой!»

Не помню уж, увидел ли я в зеркале что-нибудь этакое. Пьян был до изумления. Но, думаю, что если б увидел, то мгновенно протрезвел. По крайней мере, запомнил бы. А виски Артур выпил. Но без содовой. Я потом только сообразил, что он всегда пьет неразбавленное. Так я ничего и не узнал. На следующий день Артур спросил:

— Проверяешь, Саш? Ну-ну. Только не увлекайся. У меня свое дело, у тебя — свое. Не перепутай.

Улыбка совсем не шла ни к его тону, ни к лицу — удивленному, да — же злобному. Такое обычно бывает у собачника, который вдруг обнаружил, что вышколенный любимец неожиданно вышел из-под контроля. Фу! Сидеть! На место! И не высовывайся.

И я испугался. Да и не понял, о какой проверке говорил Артур — с контрактами или святой водой?

На место, Саша!

Ну, а потом мне стало не до того. Я познакомился с Настей. На гастролях она пришла ко мне за кулисы, ухитрилась пробиться сквозь охрану. Сунула, наверное, в руку свернутую пятисотенную — и вперед. А может, кто из знакомых попался; город-то маленький, все друг друга знают.

Она не была красавицей. Милое лицо, зеленые глаза, вздернутый носик… Только я как увидел ее — понял: такая встреча не может быть случайной. Где-то там, наверху, давно все записано и распланировано.

Она постучалась — я думал, цветы притащили, сказал «да», а вошла Настя. Несмело так вошла, дрожит вся. Посмотрела на меня испуганно и спросила:

— Вы… Саша?

А я вымотался на концерте, устал, еле дышу. Красота у меня сейчас, наверное, неописуемая: потный весь, челка моя знаменитая растрепалась, язык на плече. Улыбнулся с трудом.

— Саша, Саша, а ты кто, зеленоглазая фея?

— Настя.

Мы немного поболтали, я пожаловался: мол, ни минуты покоя — третий день в городе, а ничего, кроме зала, не видел. Тут она и пред дожила:

— Хочешь, я покажу? Я пожарный выход знаю, могу тебя провести. Никто не увидит.

И я согласился. Попросил только подождать минут десять, пока в порядок себя приведу. Сполоснулся под душем, вихор свой под бейсболку спрятал, жилетку кожаную натянул — кто в таком виде узнает? Еще очки темные нацепил — мне-то давно по барабану, а Насте каково будет прочитать, что она с Вороном спит?

— Я готов.

Сначала мы забрели в какой-то ресторан. Меня мигом признали, полезли за столик: «Старик, ну ты… это… здорово дал сегодня». нетрезвые красотки с малиновыми губами шептали на ухо что-то интимное. Со всех сторон совали блокноты, пивные подставки, скомканные салфетки в расплывающихся пятнах жира — просили автографа.

Настя потянула за рукав.

— Пойдем отсюда.

В общем шуме я едва расслышал ее слова. Душная, липкая атмосфера давила с невероятной силой. Голова потяжелела, в глазах поплыли темные круги. Лишь когда мы вышли на улицу, мне полегчало. Разом.

Настя спросила заботливо:

— Саш, ты после концерта… Устал, наверное.

— Не то слово. Вымотался. Ты не представляешь, как хочется сейчас побыть… — как ни странно, мне хватило такта не сказать «одному», — вне толпы.

— А я не толпа?

— Нет, ты мой проводник, гид и просто красивая девушка. Неужели я променяю твое общество на скучную гостиницу!

Нехитрый комплимент, согласен, но Настя просто расцвела.

— Куда пойдем?

— Твой город, — заметил я, по-джентельменски выставив локоть. — Веди, Сусанин.

Теплая, крепкая ладошка легла мне на руку.

Вы, наверное, не поверите, но в ту ночь между нами ничего не было. Мы до утра гуляли по старым улочкам, сидели на парапете набережной, целовались, как подростки, болтали. Мне было хорошо с ней. Так хорошо, как никогда и ни с кем.

Днем Настя куда-то пропала, но вечером пришла провожать.

— Ты еще приедешь к нам? — всхлипывала она, уткнувшись мне в плечо. — Хотя бы ненадолго?

— К вам — не уверен, Настюш, а вот к тебе — обязательно. Не знаю только, когда смогу вырваться.

— Правда? — Б ее глазах вспыхнула радость и тут же погасла. Я читал ее мысли, как в открытой книге: столичная звезда, кумир, что ему какая-то провинциальная девчонка! Завтра уже и думать забудет.

У меня было решение. Эгоистичное, конечно, но в тот момент оно казалось правильным.

— Приезжай ко мне!

Она встрепенулась:

— А можно?

— Конечно!

Настя замялась, потом тихо спросила:

— Только скажи честно — я тебе не помешаю?

— Что ты! Наоборот! Ты мне очень нужна! — И, словно не замечая широко открытых счастливых глаз, продолжил; — Я и выступать-то нормально не смогу! Буду думать только о тебе.

Звякнул мобильник.

— Саша, ты где? — недовольно спросил Артур. — Машина через двадцать минут.

— Сейчас буду.

— Пора? — Настя поднялась на цыпочки и внезапно оказалась одного роста со мной.

— Да. Так ты приедешь?

Она улыбнулась, сразу став красивее в немыслимое число раз, и поцеловала меня в губы. Уезжать мне сразу же расхотелось.

— Обязательно.

…Она приехала через неделю, подгадав под выходные, когда у меня не было ни репетиций, ни концертов. Два дня я водил ее по Воробьевым горам и Поклонной, а потом мы сидели в «Седьмом небе» — ресторан поразил ее до глубины души.

Настя остановилась у какой-то дальней родственницы, но вечером в воскресенье мы поехали ко мне. Не сговариваясь, решили, что так будет правильно. Шампанское купили по дороге. Там же, в супермаркете я незаметно оставил заказ на курьерскую доставку цветов. Сюрприз.

Не буду описывать пресловутую ночь любви. Мы просто наслаждались друг другом. Наверное, и я, и Настя сбились со счета. Когда я очнулся, она лежала, разметавшись среди скомканных простыней.

— Хочешь шампанского, котенок?

— Да, — прошептала она. — Пожалуйста.

Я ушел за бутылкой, а когда вернулся — не поверил своим глазам: у кровати раздевался Артур!

На меня напал столбняк, и я просто молча стоял и смотрел, как он развязывал галстук, как снял рубашку, как навалился на нее сверху, как начал ритмично двигаться…

Наконец Артур слез, отдуваясь. Натянул брюки, долго возился с ширинкой, что-то напевая себе под нос. Настя лежала неподвижно, широко раскрытые глаза бездумно смотрели в потолок.

Артур посмотрел на меня, взял за руку и вытащил в коридор.

— Все по-честному, — сказал он. — Я лишь пришел за своей долей.

Мне нестерпимо захотелось его ударить. Врезать со всей силы, стереть наглую ухмылку. Я даже сжал кулаки.

Артур потрепал меня по плечу, прошел мимо и, обернувшись на пороге, сказал:

— Если помнишь, по контракту мне положены двадцать процентов. Со всего. Так что побереги силы — он кивнул на дверь спальни, — в этом смысле тоже. И не пей много. Завтра выступление.

— Но почему… — тупо пробормотал я, — почему она.

— …не выцарапала мне глаза? — Артур усмехнулся — Мальчик, ты еще не понял. Я имею право на все, что принес тебе Ворон. На все, понимаешь? И если эта девочка любит тебя так сильно, как думает, то совсем немного, на одну пятую, она любит и меня. Ясно, Саша?

Он подмигнул:

— У тебя с ней любовь, а у меня — так, легкая необременительная связь. Неужели ты думаешь, что она пришла за кулисы к тебе одному? И в Москву приехала — только к тебе? Пора поумнеть. Саша.

И ушел.

Букет пришлось выкинуть — какие уж теперь цветы. Шампанское я выпил сам, прямо из горла, наплевав на предупреждение Артура.

И проснулся с гудящей головой. Впрочем, концерт все равно прошел на ура. «Фанера» не подкачала, мне оставалось только разевать рот и кланяться.

А Настю я никогда больше не видел. Она ушла ночью, пока я, за першись в ванной, глушил выдохшейся шампанью свое самолюбие и совесть.

Обыденная круговерть захватила меня снова, не оставляя ни минуты свободного времени, да и Артур вел себя так, словно ничего не случилось.

Однажды, вернувшись с репетиции, я обнаружил в почтовом ящике сложенную вчетверо газету. Региональную, трехдневной давности. Мое внимание привлекла заметка на последней странице в рубрике «Происшествия», обведенная черным фломастером.

«Вчера вечером, около 23 часов, у дома номер 8 по проспекту Градостроителей найден труп девушки. Жители дома опознали погибшую как свою соседку, Настю Светличную, 18 лет. По заключению судмедэксперта девушка покончила с собой, выбросившись из окна девятого этажа. Также врач сообщил нашему корреспонденту, что Настя была на втором месяце беременности. Родители погибшей доставлены в больницу в шоковом состоянии».

Вот так, Настюш. Ты все-таки попала в местную прессу.

Я нашарил в баре первую попавшуюся бутылку и опорожнил едва ли не на треть. Ни вкуса, ни запаха не почувствовал. Будто воду выпил.

Газета лежала на столе. И стоило мне хоть на секунду повернуться в ее сторону, как заголовок сразу же бросался в глаза. «Погибшая девушка была беременной».

А этот гад сегодня мне улыбался! Подонок!

Беременной… От кого?

У меня был пистолет — чешский «Че-Зет», купил как-то по случаю. Не знаю, зачем. Может, из вечного мужского петушизма хотелось почувствовать себя крутым.

Вот и пригодился. Ведь мне известно, где сейчас Артур.

«Че-Зет» хранился в сейфе. Пока я возился с замками, снова захотелось выпить. На сей раз — для храбрости. Так и пришел на кухню: в одной руке ствол, в другой — початая бутылка коньяка. Плюхнулся на стул, положил пистолет перед собой. Хлебнул из бутылки, собираясь с мыслями.

Прости меня. Настюш. Тогда у меня не хватило смелости, но сегодня я заставлю его попросить у тебя прощения. Перед тем, как.

Коньяк кончился. Хорошо, в холодильнике еще оставалось шампанское — подарок от кого-то из поклонников.

Где-то в полночь я отключился. Ни коньяк, ни шампань не прибавили мне смелости. А утром, вместе с похмельем, больной головой и адреналиновой тоской, пришла депрессия.

«Кому ты нужен сам по себе, трус и жалкий неудачник! Теперь ты навсегда — Ворон. В тебе видят только его. Поклонники, журналисты, коммерсанты от шоу-бизнеса… и женщины в том числе».

«Пятую часть со всего» — сказал тогда Артур. Боюсь, я только сейчас до конца понял, что он имел в виду. Двадцать процентов от любой прибыли Ворона принадлежит Артуру. Вознаграждение за концерты, записи, показ клипов, доля с рекламных контрактов. Все! И в том числе — почет, обожание, любовь. В нашем мире они тоже прибыль.

Любимая женщина теперь всегда будет моей только на четыре пятых. Друг одновременно станет и приятелем Артура. Мой сын или дочь отчасти будут не моими.

Даже жизнь принадлежит мне только на ноль восемь целых.

Жизнь?.. Стоп! Я замер. Жизнь — да. А смерть?

Нетвердой рукой я нащупал пистолет. По нашему договору выходит, что пятая часть от могильного холода и великого ничто достанутся Артуру, кем бы он ни был. Интересно, каково это — быть мертвым частично? Отнимется нога? Парализует левую половину лица? Жаль, мне не доведется увидеть. Но все равно забавно. Я улыбнулся.

Но, заглянув в холодный зрачок пистолета, понял, что мне значительно интересней другое. На что похожи оставшиеся та мою долю двадцать процентов от жизни?

Как вы думаете? Вот и я не знаю.

Рисунки Виктора ДУНЬКО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 12 2005

Инна Живетьева

ВКУС ЯБЛОК

— Лин! Линка! Надень шляпку — слишком активное солнце! — кричит мама со второго этажа.

— Да слышу я!

На белую стену в столовой проецируется прогноз погоды. Холеная Ела Винт, мисс-СВ, показывает тревожно-красные пятна на карте.

Лин не любит шляпки, и ей всегда приходится напоминать, а то и заставлять, чтобы надела. Но сегодня дочь послушно сдергивает с вешалки нежно-голубую панамку. Нахлобучивает на голову и смотрит в зеркало: хороша! Лин — мамина удача, самая красивая девочка в классе. Крутится, чтобы юбка вздулась колоколом, открыв выше колен белые ноги. В городе, где солнце палит почти круглый год, незагорелая кожа — очень стильно. Лин везет: загар к ней почти не липнет. Подружка Дита уверяет, что такой белоснежной была Королева Севера.

Выскакивает на улицу — ух, ну и жара! Свободное такси мигает зеленым огоньком, и Лин машет ему рукой. Легко взбирается на сиденье и, сунув карточку в щель детектора, набирает адрес: Центр управления удачей. Под прозрачным колпаком машины приятная свежесть, пахнет апельсинами. Лин опускает руку в карман, нащупывает плотный кусочек картона и задает такси максимальную скорость.

Она играла в лотерею с самого дня своего четырнадцатилетия. И уже через два года выиграла. Повезло — мало кому удавалось получить такой подарок. Маме — всего раз в жизни, когда ей дали билет на сдачу. И хотя неприлично спрашивать и рассказывать о своей удаче, Лин знает: мама попросила дочку. Самый удачный набор хромосом, чтобы умница и красавица. А отец не выиграл ни разу. Лин усмехнулась — папа один из самых удачливых бизнесменов, и никто не верит, что он ни разу не ходил в ЦУУ.

Машина зависла над площадью, пережидая пробку, и Лин в досаде прикусила губу. Быстрее! Такси нырнуло в поток машин, найдя единственно свободное место, и девочка снова тронула в кармане лотерейку. Подумать только, а ведь чуть было не спустила монетки на новый сорт мороженого! До последней медяшки цена совпала — что билет, что нежный, сладкий холод. Лин тут же, сидя в такси, пообещала себе целый год не есть мороженого.

Приземлились, и Лин выскочила наружу, даже не подхватив подол платья. Треснула материя, зацепившись за острый край ступеньки. Девушка смутилась, хотя на Часовой площади перед ЦУУ пусто, и никто не видит ее промашки. Взяла себя в руки и медленно, гордо выпрямив спину, по шла к двери. Медная ручка холодна даже в этот жаркий день. За дверью большой полутемный холл.

— Ваш билет!

Седой импозантный мужчина в светло-сером костюме подошел неслышно, не побеспокоив рой пылинок, плавающих в луче света из окна. Лин, проверившая за дорогу лотерейку несколько раз, сейчас торопливо шарит в кармане. Выхватывает картонку так радостно, что сует ее мужчине прямо под нос. Тот с достоинством отклоняется, берет из ее вспотевшей ладошки билет и кивком головы приглашает следовать за ним.

Долго идут по винтовой лестнице. Лин кажется, что вот-вот выйдут на чердак, — снаружи здание ЦУУ вовсе не выглядит таким уж высоким. Но оказываются на последнем этаже. Провожатый пристально оглядывает Лин и направля ет ее к двери № 18:

— Ваша удача ждет вас.

Уходит, не дожидаясь, когда Лин войдет. Девочка глубоко вздыхает, как перед прыжком с леолетом, и шагает за дверь.

Маленькая веранда, не застекленная, вся усыпанная желтыми листьями. Запах яблок — они повсюду: лежат вдоль стены, закатились под плетеные кресла, рассыпались по круглому столу. За окнами — сад, желто-красные деревья до самого горизонта.

— Здравствуйте!

Лин от смущения застревает у порога. Старушка в темнозеленой шали неторопливо опускает на колени вязание и кивает:

— Садись, коли пришла.

— Я…

— Знаю, все знаю. Вижу: ехала, торопилась. А что торопиться? — твоя удача теперь никуда не денется, — старушка говорит, а сама снимает со стола яблоки, роняя их в подол и под стол. — Ну, смотри, деточка!

Скидывает с себя ажурную шаль, небрежно бросает на стол. Толстые шерстяные нитки сплетаются в новом узоре. Перед Лин лежит карта ее жизни. Множество путей-дорог — и к любви, и к славе, и к богатству, и к покою. И к бедам, и к гибели на леолете, и к нищете. На каждой дороге — своя удача, разная. Каждая своим символом оборачивается. Удача в любви покатилась розовой жемчужиной. На пути к богатству лежит коричневый шершавый орех. Льдисто-голубой шарик — к безмятежности.

— Ну что замерла? — усмехается старушка и с сочным хрустом откусывает от яблока. — Выбирай!

Девочка присаживается на краешек кресла. Легко сказать: выбирай — да тут хотя бы разобраться в переплетении дорог. Вот ближайшая развилка — Лин видит, это удача на экзамене. Вот-вот она закончит школу, и очень важно набрать золотой или хотя бы серебряный квадрат. Откажется от удачи, и может быть только бронзовый, хорошо хоть белый, серый и черный ей не грозят. Так, а потом?

С золотом или серебром Лин поступит в архитектурный. Дальше дорог множество: там и спокойная работа, и выигранный кубок Парящего замка. А вот и любовь однокурсника, ребятишки. Как везде нужно везенье! Девочка уже тянет руку к дороге с кубком — удача, желтенький клубок, так и просится в ладошку, но вовремя останавливается. Нет ли какой другой дороги? Взгляд бежит по сплетению нитей: ух ты! Лин зажмуривается, а потом открывает один глаз и боком, как птичка кифку, смотрит на стол. Верит: правда — и открывает второй. Она может стать ведущей и носить титул мисс-СВ больше десяти лет подряд! Золотая мечта ее одноклассниц лежит перед Лин и ждет выбора. Не нужен золотой квадрат, и кубок не нужен — к футху гиглому их обоих!

— Я хочу удачу на этой дороге!

Лин улыбается, поднимает ярко-красный кубик, зажимает в кулачке.

Другой рукой берет с колен старушки яблоко. Кисло-сладкий сок ударяет в небо и девушка счастливо улыбается.

— Лин! Мисс Лим! Эфир через десять минут!

— Я буду готова, — Лин говорит, не поворачивая головы. В шумном кафе легко не услышать кого-то другого, но только не ее. Девушка отставляет стакан с недопитым яблочным соком и неторопливо встает.

На стереостудиях суета, и Лин все время обгоняют, пока она идет по коридору. Кто-то почтительно здоровается, кто-то ощупывает изящную фигурку масляным взглядом, девочки с завистью смотрят вслед или гордо отворачиваются — подумаешь, мисс-СВ! Они-то получше будут. Лин коротко усмехается про себя. Может, и будут, кто же спорит? Не одна мама просила такую дочь. Но пока королева — Лин, и будет ею очень долго. Ее удача пришла первой, и ничья не смеет перебить — таков закон.

При входе на студию Ела Винт раздраженно сует Лин маленький инфокубик. Девушку не сердят такие манеры быв шей мисс. Винт завоевала все сама. Но что делать — чужая удача оказалась сильнее упорства… Лин шагнула к эстафу, привычно сжав в руках хрупкую оболочку кубика, и потекла информация через пальцы в мозг: последние новости и старые сплетни о правящем доме, прогноз погоды с данными о солнечной активности, программа сериалов категории «Д», ток-шоу «О и Эл».

Встает на эстаф, привычно поворачиваясь к стальному сектору. Там ждут новости; очередь желтого для сплетен и голубого для прогноза придет потом.

Еще четыре года Лин. отмечая свой день рождения, будет поднимать бокал и мысленно благодарить судьбу за выигрыш в лотерею и правильный выбор.

— Мисс Лин, поднимите, пожалуйста, голову.

В маленькой гримерной душно, до эфира мало времени. Девочка-пластик слишком долго убирает наметившиеся морщинки в уголках глаз мисс-СВ Да старается сделать так, чтобы Лин не заметила ее усилий. Ведущая не желает слышать подобные вещи от восемнадцатилетних девиц.

Но сегодня Лин плевать на морщинки. В пальцах еще покалывает, как всегда после чтения инфокубика. Кубок Парящего замка получил Дорт Тим за медиацентр в Прадге. Лин видела стереомакет — здание достойно награды. И это гложет мисс-СВ еще сильнее. Она закрывает глаза, мешая девочке-пластику, и пытается представить: а за что бы она получила свой кубок? Но перед глазами только привычные дома и угловатое здание ЦУУ.

Лин идет к эстафу, и затихающий шум в студии впервые кажется ей назойливым и неприятным. Из-за правого стереовиза торчит нежно-голубой бант.

— Чей ребенок? — разносится по студии недовольный голос королевы. До эфира еще три минуты, и Лин может позволить себе это. — Почему тут посторонние?

— Это моя. — торопливо пробирается с другой стороны студии младший редактор Реди. — Я сейчас уведу, простите, дочка так хотела вас увидеть.

— Некогда! Две минуты до эфира! Но если она издаст хоть звук…

Реди быстро кивает. Лин поворачивается к зеленому сектору и в который раз поражается, как легко все ей сходит с рук: и мелкое хамство, и надменность. Удача на ее пути никогда не оставит Лин, это неизбежно, и так порой хочется проверить судьбу мелкими уколами.

Только не в этот раз. Малышка вызвала в душе Лин настоящее отвращение, и женщина знает, почему. На этой дороге вся удача ушла на СВ, и в любви ей не повезет. Мало кто верит в свою удачу, не запрограммированную ЦУУ, так и Лин не надеется сама встретить избранника.

— Уважаемые зрители! — на губах ослепительная улыбка, в глазах тепло и нежность. — Посмотрите на это чудо. Кубок Парящего замка…

Лин выходит из СВ-центра в изнурительную жару, машет пролетающему такси. Но машина мигает красным огоньком и мчится в другую сторону. Женщина прислоняется плечом к торговому автомату, и над ухом бренчит всем знакомая мелодия лотереи.

Лин не играет с шестнадцати лет, мало кому везет во второй раз. Но сегодня она находит в кармане мелочь и бросает в прожорливую пасть автомата. Тот выплевывает на руку лотерейку. Подлетает свободное такси, но Лин не обращает на него внимания, и машина, крякнув клаксоном, едет искать другого пассажира. Лин с трудом разворачивает обертку, скользя пальцами по гладкому фантику. «Ваш выигрыш ждет Вас в Центре управления удачей!». Лин закрыла глаза. Второй шанс.

На веранде стало холоднее, яблоки сморщились, а за окном полыхает ярко-красная рябина. А вот старушка совсем не изменилась: то же вязание на коленях, та же зеленая шаль, превращающаяся в дороги судьбы.

Лин вздрагивает: где тот сложный узор, открывшийся ей почти десять лет назад? Сейчас тянется всего несколько дорог.

— А любовь? А где же любовь? — жалобно спрашивает Лин, не найдя нужного пути.

— Что же ты, милая, хотела, — старушка подперла подбородок морщинистым кулачком и смотрит на Лин. — Проворонила ты любовь-то свою, ушла удача.

— Как ушла? Но у меня выигрыш!!

— А вот так, — в старческих глазах плавает безмятежность. — Твой мужчина встретил другую, детишек нарожал, да и счастлив. А что до выигрыша, так вот ваша встреча. — показывает спицей на узкую дорожку.

Лин всматривается: любовь, стягивающая двоих прочными канатами, его развод, оставленные дети. Его чувство вины и ее досада. Память о прошлом, встающая между ними. И его решение — вернуться, старая любовь не отпускает. Лин думает, что та, к которой он вернется, когда то тоже сидела в ЦУУ и выбирала свой путь. Интересно, какой была удача в любви той женщины? Красным бутоном розы или тонким золотым колечком?

Лин закрывает лицо руками и раскачивается в такт словам старухи:

— Что же ты, милая, думала, дали тебе удачу за порцию мороженого, и всю жизнь королева? Эх. деточка, кабы все так просто было. Цена удаче-то твоей повыше оказалась.

— Любовь? — потеряно спросила Лин. — Это — цена?!

— Глупая ты. милая, может, молодая еще, потом поймешь. Выбирать-то будешь?

— Буду! — решительно встряхивает Лин волосами. Нашла: не любовь, так самого перспективного мужчину. Гар Ванд, писатель, леолетчик. Лин никогда бы с ним не встретилась, Ванд не интересовался СВ-дивами, но удача ждет ее через неделю на приеме по случаю нового леосезона.

— Лин, ты меня слышишь? — зовет муж.

Она водит пальцем по карте — бездумно, забираясь то на соседнее государство, то в горный край. Переплетение рек напоминает дороги судьбы. Даже странно, что рука так легко скользит по карте, свободно выбирая путь, не оглядываясь на удачу.

— Звонил Кан, поздравил тебя.

Гар завязывает перед зеркалом галстук. Лин думает, что надо бы встать и помочь — мужа раздражает необходимость самому себе вязать на шее узел, но остается сидеть.

— Говорит, такой гениальной интуиции не встречал за всю свою жизнь.

Лин молча кивает и продолжает водить пальцем по кар те.

— Маленькая женушка, я ушел.

Гар все-таки завязал галстук. Через минуту захлопывается дверь, и Лин осталась одна в самом большом и модном доме на Еловой аллее. Встает, подходит к зеркалу. И в тридцать два мисс-СВ хороша так, что даже свежесть юниц не затмевает ее.

— Это не интуиция, — говорит Лин зеркалу.

Правящий дом выбрал наследника. Это очень трудно сделать, когда претендуют два близнеца. Старейшины рода заседали два дня напролет и вынесли вердикт — править будет Фрад.

Произнести в эфир другое имя было равносильно самоубийству. Но только не в случае Лин. Улыбаясь стальному сектору, она произносила имя Нея и краем глаза видела, как застывают лица, словно схваченные инеем, и как беззвучно кричит ответственный режиссер за стеклом пул-комнаты.

Лин спустилась с эстафа, прошла мимо людей, сторонящихся ее. как прокаженной. Вот вам и проверка удачи.

В запертую дверь студии забарабанили так, словно за пришедшим гонится стая гиглых футхов. Мисс-СВ — бывшая мисс-СВ, как казалось в ту минуту, — отперла замок, и в студию ввалился директор канала. Он был непривычно взъерошен, и от него резко пахло потом.

— Ошибка. — шевелил посиневшими губами Кан, — вам по ошибке передали не то имя. Фрад не наследник, правитель Ней.

Тишина взорвалась отчаянными криками, и Лин поверила до конца, что знает цену удачи.

Женщина отрывается от зеркала. Как все просто — предопределенность. Ни шагу в сторону. Удача на стороне судьбы, и ты не сможешь отказаться от нее. Даже если Лин сейчас изуродует себе лицо — завтра в моду войдут шрамы. Или лучший хирург создаст красавицу заново, а людская молва сочинит красивую легенду, еще больше обожествляя любимую ведущую. Чтобы Лин не сделала, ей всегда придется идти по одной дорожке. Только по одной.

Лин накидывает плащ и торопливо выходит из дома. В единственный зимний месяц холодно, но она пешком идет до угла с Липовой аллеей. Бросает в автомат целую горсть мелочи, и в подставленные ковшиком ладони скользят не меньше десятка лотерейных билетов. Торопливо срывая фантики, женщина в который раз убеждается: один выигрыш достается некоторым, второй — избранным, третий еще ни разу не доставался никому.

Сует замерзшие руки в карманы и медленно бредет домой. Взгляд скользит по ажурным решеткам, за которыми прячутся богатые дома. Интересно, кто построил их на свои деньги, а кто — на заработанные удачей? И что было на отвергнутых ими дорогах — потеряно, упущено? Лин заглядывает в лицо случайному прохожему, и тот горделиво приосанивается, польщенный вниманием красивой женщины. Но та уже отворачивается.

Что сказал бы Гар, узнав, что их встреча запланирована ЦУУ? Снисходительно усмехнулся или возненавидел бы женщину, укравшую другую линию его судьбы? Лин до сих пор не знает, играл ли Гар, была ли его судьба такой же удачей, как и ее? Женщина задает себе эти вопросы, стоя на пороге своего дома и все не решаясь войти. Потом сердится на себя за глупость и шагает в прихожую. В прихожую дома, на который она обречена счастливой судьбой.

Гар возвращается поздно. Как примерная жена, Лин целует его и помогает снять пальто. От мужа пахнет легким вином, торговым реалити-фант-домом, голосами поклонников и рукопожатиями издателей. Из кармана пальто выскальзывает яркий прямоугольник в знакомой обложке.

— Что это? — отодвинув ногу в пушистом тапочке, спрашивает Лин.

Глупый вопрос, как выглядят лотерейки — знают все.

— Девчушка подарила. Говорит, на удачу, — усмехается Гар, стягивая галстук. — Только я в такие игры не играю… Извини, маленькая женушка, но очень тянет на боковую.

Муж уходит, а Лин все стоит и смотрит на валяющийся под ногами билет.

В углу веранды лежит пара яблок, да одно — яркое, краснобокое — старушка перекатывает по столу.

— Чудишь, девка? — усмехается вместо приветствия.

Лин стискивает зубы. Она не сразу пришла в ЦУУ, тщательно храня завернутый в носовой платок билет на самом дне сумочки.

За прошедший месяц Лин вытворила столько, сколько было не под силу самой разбалованной мисс за всю историю существования СВ. Режиссер орал, что она дура. Директор Кан трижды приказом снимал ее с работы. Девочки-пластики менялись одна за другой. После каждого скандала Лин пожимала плечами и отправлялась домой. На следующее утро по Еловой аллее проносился золотой «пунч» директора, и мисс-СВ увозили на работу.

Ведущую любят зрители и герои ток-шоу. Начинающие звезды считают добрым знаком, если о них говорит Лин. Виртуозы политических игр платят студии огромные деньги, лишь бы их работу освещала именно она. Это понятно: слова, слетая с губ ведущей, тут же становились правдой.

Лин повторяла тот же эксперимент, как с правящим домом, и все уверовали в ее интуицию. Только однажды, когда ведущая наперекор судьбе соврала, что бывшая мисс Ела Винд выжила после сложной операции, она ошиблась. Даже чужая удача не воскрешает из мертвых, а ведь Лин так поверила, что это в ее силах. Вот сейчас произнесет заветные слова, и Ела снова будет встречать у входа в студию с инфо-кубиком в руке. Но в момент передачи вышел из строя стереовизор, и слова Лин не прозвучали в эфире.

— Чего глупишь, спрашиваю? — настаивает старушка.

Лин коротко усмехается, забирает яблоко и сама принимается катать его по столу.

— А надоело, — отвечает. — Я сейчас глупость скажу, а вы послушайте. — Лин наклоняется, почти ложится грудью на стол и шепчет, преувеличенно четко шевеля губами. — Все определено, свободы нет. Удача — это конвоир, ни шагу в сторону. Можно сколько угодно пинать судьбу, но нельзя свернуть с единственной дорожки, на которой будет всегда везти. Как ребенка за руку ведет по заданному пути, крепко держит, не вырваться!

— А ты, значит, свободы захотела? — Старушка отбирает яблоко и надкусывает его. — А делать-то с ней что будешь, милая? Ты ж привыкла королевой быть. Знаешь, была лет тридцать назад звездочка, своей судьбой бы мисс-СВ стала, да вот споткнулась, когда на эстаф вставала. И все — покалечило девочку. Неудача, не судьба.

Лин зажмуривается и представляет: мир становится опасным, за каждым углом может поджидать неудача и крах карьеры. А Гар? Муж, к которому так привыкла? Сейчас она наудачу устраивает сюрпризы или скандалы и всегда точно попадает в настроение Тара. Страшно.

— Так как? — торопит старушка.

— Я отказываюсь от удачи!

И зажмуривается, словно сейчас грянут громы небесные да спустится стая футхов.

Старушка ворчит:

— Отказывается она. Ты что же. милая, думаешь, удача — это тебе брошка-безделушка? Хочу ношу, хочу нет? Э, милая, вы брала, так будь добра радоваться этому, — тянет с плеч шаль, застилает стол. — Ну, выбирай!

— Я не буду, — мотает головой, не глядя на свои дороги.

Резко встает — кресло бьет под коленки, и женщина чуть не падает обратно. Торопливо идет к двери.

— Ты же всегда можешь уволиться сама. Или развестись, — шелестит вслед голос.

Лин, не поворачиваясь, отвечает:

— Это все равно, что смириться с судьбой.

И слышит за спиной тихий смех старушки.

— Лин, ты что сегодня задумчивая такая?

Гар откладывает нож и отодвигает тарелку. Его жена крутит в руках салфетку, сидя над остывающим ужином. Медленно поднимает голову:

— Гар, ты знал, что я выбрала тебя в ЦУУ?

Замирает, но мужа не пугает неприличный вопрос.

— Конечно, я догадался, — безмятежно улыбается и наливает себе яблочный сок в высокий стакан. Лин чуть морщится — с некоторых пор она не любит яблоки.

— И ты на мне женился. Почему?

— Ну, маленькая, видишь ли, жена, которой везет с мужем, лучшая жена.

Лин не понимает, то ли Гар шутит, то ли говорит правду. Она часто не понимает мужа, но всегда действует наудачу.

— Пойду поработаю, — говорит Гар, но не встает из-за стола. Он-то хорошо знает свою жену.

— А ты когда-нибудь играл?

Пальцы рвут салфетку на мелкие клочки.

— Нет. Видишь ли, я люблю побеждать по-честному, — Гар протягивает Лин еще одну салфетку. — Судьба слишком интересный противник, чтобы мухлевать с ней таким способом. У победы совсем другой вкус, если ее добиваться самому, не зная постоянной удачи. Я не готов платить такую цену за свое благополучие и гладкую карьеру. И подумай вот еще над чем: почему об управляемой удаче говорить неприлично?

Не дожидаясь ответа, Гар уходит. Лин остается сидеть за столом, но думает о другом. Она нашла еще одну цену удачи. Стала бы Лин мисс-СВ сама? Нет — качает головой, и отражение в блестящем кофейнике повторяет ее жест. Лин сбрасывает его со стола и смотрит, как темная лужа расплывается по светло-зеленому ковру. Потом вскакивает и швыряет тарелку в стену. Небьющаяся, та со звоном отскакивает и падает к ногам Лин. Женщина поднимает ее и швыряет снова и снова, пока не устает.

С внутренней галереи раздаются редкие хлопки. Лин поднимает голову — муж аплодирует, с интересом разглядывая ее.

— Спасибо, маленькая женушка, мне как раз не хватало такого зрелища для продолжения сюжета. Кстати, ты не забыла, что можешь развестись со мной?

Лин повторяет сказанное старушке:

— Это проигрыш, все равно, что смириться с судьбой.

Гар ласково улыбается:

— Я же говорил, что мне нужна такая жена.

Лин поднимает с пола тарелку:

— Как звали того журналиста? Паль. Пань?

— Поль.

— Пригласи его к нам на ужин, хорошо?

— Лин, это правда?

Кажется, Дита сейчас выскочит из маленького экранчика телефона, так ей интересно.

— Правда, — устало отвечает Лин и отключает телефон.

Свершилось. Она нашла способ вырваться из предопределенности.

Весь тираж «Новостей от Дирка» раскупили за четыре часа. На первой странице с яркой объемной фотографии улыбалась Лин Ванд: «Я выбрала удачу!». Это было сенсацией почище откровений секретарши из правящего дома или историй о продажности главы корпорации «Пунч». Ни одна звезда, ни один политик не смели признаться в подобном. Ни один — кроме мисс-СВ.

Лин шла по быстро пустеющим коридорам стереостудий. Встречающиеся люди торопливо сворачивали за ненужные им двери. СВ-шники дрожат за репутацию и торопливо стирают номер телефона бывшей мисс из адресных книжек. Вот и все. Такой выходки руководство не простит. Прощай, удача мисс-СВ! Да здравствует новый путь!

Золотой «пунч» директора прибыл на Еловую аллею спустя три дня. Интервью Лин стало первой каплей, прорвавшейся через плотину запрета. Истерические признания, горестные откровения. эпатажные выкрики следовали один за другим. Мисс-СВ стала женщиной-историей, и ее требовалось вернуть в эфир.

Лин ходит на прием к доктору Валю. Известный психиатр должен ответить: почему женщина так стремится наперекор судьбе? Это похоже на желание суицида, только мисс-СВ желает не уйти из жизни, а поломать ее. Лин хочется верить, что она больна. Тогда есть шанс, что ее вылечат, и она прекратит свои бессмысленные попытки. Только доктор Валь и муж знают о ее странных желаниях, Лин скрывает их ото всех, даже от Диты.

Лечение не помогает.

Ночью Лин снятся яблоки. Зеленые и желтые, ярко-красные и темно-багровые. Просто яблоки на засыпанной листьями веранде. Женщина просыпается задолго до рассвета. Под мерный шум кондиционера и легкое похрапывание мужа дожидается утра. Ей нужно сделать два звонка. А потом — ждать. Спокойно — ЦУУ не обманывает. Удача будет на ее стороне.

— Мисс Лин! Поздравляю! — Реди, главный редактор, растроганно прижимает платочек к сухим глазам.

Через расступающуюся толпу проталкивается директор Кан.

— Лин, я так рад за вас!

Почтительно склоняет голову, целуя руку. Мисс-СВ видит, как сквозь безукоризненный пробор просвечивает начинающаяся лысина, и ей становится смешно.

— Подумаешь, управляемая удача! — говорит за спиной молоденькая практикантка.

Все на мгновение смолкают, а потом начинают говорить хором, перебивая друг друга, не важно что — лишь бы громко.

Лин усмехается и думает, что каждый из них готов подписаться под словами практиканточки. Стать лицом первого канала в Прадге — это даже не удача, это королева удач. Желающих — тысячи. Везет только Лин.

Гар врывается в дом и подставляет голову под кондиционер.

— Простудишься, — укорят Лин.

— Ты права, маленькая женушка, простужаться мне нельзя.

Гар сияет так, как не улыбался кубку за Большой прыжок с леолетом. Он подхватывает Лин на руки и кружит по комнате. Жена дергает ногами, роняя тапочки. Один из них отлетает на журнальный столик и чуть не сбивает маленькую вазочку из розового стекла. Любимую вазочку Лин, но ей все равно.

— Да что случилось-то?

Гар ставит жену на пол. Лин смотрит на себя в зеркало краем глаза: актриса она великолепная. Даже все понимающий муж не узнает правды.

— Нас пригласили в Рин! По «Бронзовым облакам» будут ставить фильм. Я буду писать сценарий.

Лин целует мужа, пряча глаза. Все получилось! Есть удача!

— А что там буду делать я? — спрашивает, оторвавшись от губ.

— Ты? Ты будешь устраивать приемы и вечеринки, и вообще быть лучшей женой в Рин! Твоя удача тебя не покинет — место ведущей СВ есть, а ты получаешь еще более престижного и популярного мужа.

— Меня пригласили на первый канал в Прадге.

Гар разжимает руки.

— Понятно, — сухо говорит он. — Золотой шанс для каждой мисс-СВ выпал тебе.

Лин ждет, когда муж поймет суть происходящего. А пока ставит кондиционер на меньшую силу и идет собирать тапочки.

— Вот такая значит у тебя удача.

Гар стоит у окна и смотрит на Еловую аллею. Руки засунул а карманы, и Лин видно, что он сжимает кулаки.

— Если ты едешь со мной — муж становится богат и знаменит, ура-ура, какая удача! Но в этом случае проваливается твоя карьера. Отказываясь от Прадги, ты губишь свою репутацию. Не нужны ведущие, ставящие личную жизнь выше жизни СВ. А если ты выбираешь удачу в карьере, то теряешь удачу в браке со мной. Правильно?

Лин держит в руке тапочек, почему-то не решаясь надеть его. Кивает, хотя муж стоит к ней спиной.

— Я могу же отказаться от Рина и поехать с тобой, — заходящее солнце бьет Тару в лицо, но он не отворачивается.

Лин тяжело садится на диван и, наконец, обувается. Разжимает губы:

— Не можешь. Ты не сможешь отказаться от такой игры.

Гар выходит из комнаты, не взглянув на жену.

«Вот и все», — думает Лин. Все получилось, и нет ни громов небесных, ни стаи гиглых футхов. Решение оказалось очень простым — одна удача должна противоречить другой.

Лин надо думать о том, какой путь ей выбрать. И как работать, не чувствуя за спиной незримую поддержку. Ей почти сорок. Для мисс-СВ это слишком много, и без удачи она не продержится в этом титуле и года.

Ей надо думать о Таре. И дело вовсе не в том, престижен он или нет. За прошедшие годы Лин не научилась его любить, но поняла, какое это счастье — иметь понимающего и сильного мужа. А Гар все равно догадается, что экранизация книги — не его победа, а удача жены.

Ей нужно подумать об очень многих вещах, но Лин сидит и вспоминает золотые листья на заброшенной веранде и вкус яблочной мякоти.

Елизавета Афанасьева

МАТЬ ТООХ

Аа-хэээ… Шуууууу…

Это песня злого духа — горячего ветра.

Хо-оооо… Ше-ееее…

Ищет добычу по пустыне.

Нге-нге, ааи-э…

Прочь, прочь уходи, злой дух!

Танг, таиг, донги танг…

Говори, говори мой бубен. Прогоняй злого духа.

Криком гортанным и пением отпугну, как пугают песчаных волков подобием крика Хон, птицы, заслоняющей небо.

Пустыня качнется под моими руками, что по бубну — танг, танг, донги танг…

Боги добры сегодня к Тоох. Злой дух уходит, не взяв никого из ее детей, скитаться по пустыне, искать другую жертву. Пусть это будет песчаный волк, боги!

Я, мать Тоох, старая, как эта пустыня, старше — разве что боги… Мое сердце больше пустыни, чуткое, как уши песчаного волка, мягкое, как перья Хон. Я, Тоох. защитница моих детей, их сердце. Я чувствую беду и отвожу песнями и танцем.

Ушел злой дух, пустынный ветер, но неспокойно моему сердцу.

Хеее-уаааанг… Хаооонг-нгеее…

Что скажете мне, боги?

Танг, танг, донги-донг…

И сказали мне боги: расколется небо и пошлет сына солнца.

Что за странные слова, боги? Пошлите дождей и богатой добычи охотникам!

Но молчат боги, ничего больше не говорят Тоох.

Ждали сына солнца всем племенем, в небо смотрели, от солнца плакали, но не пришел он. Шутят боги, смеются над Тоох…

Ночью одна Тоох в небо глядеть осталась, да Эфе, осколок сердца моего, цветок песчаный… И дождались: в небе ночном солнце вспыхнуло, промчалось быстрее птицы Хон, сына своего на землю сбросило, задрожала пустыня, огнем озарилась.

Дети мои проснулись, перепугались, закричали, заплакали, ко мне бросились — защити, мать Тоох.

— Не бойтесь, дети, с вами Тоох.

Только Эфе не боится. Смеется, руками на небо показывает, ладони к сердцу прижимает, что-то лопочет непонятное.

Высокая она, как тень вечерняя, а ума — как у самого малого из детей моих. Оттого и жальче других ее. Возьмет горстку песка в одну ладошку, пересыпает в другую, шепчет что-то. Шейка тоненькая, пальцами обхватить можно, ручки, как тростинки, глаза в половину пасмурного ночного неба, темные, мутные. Что там в головке ее косматой происходит? Никому, кроме богов, неведомо.

Боги любят мою Эфе, в пустыне ее никто не трогает: волк песчаный подбежит, понюхает, в коленку лизнет — и дальше бежать. Птица Хон не улетает, дает крылья трогать, только клювом щелкает.

И сейчас — все дрожат, а Эфе вскочила с песка, побежала в пустыню — сына солнца искать, я за ней. Хоть и любят ее боги, но приглядеть бы надо.

Песок как корка блестящая сделался. Под подошвами ломается, башмаки из толстой кожи рвет. А Эфе моя босиком бегает — до крови ноги оцарапала, след за ней тянется. Но несется, не замечает, будто ничего важнее сына солнца для нее не осталось.

Вижу, сидит Эфе на корточках, а перед ней — сын солнца. Лежит в песке растопленном, в скорлупе сверкающей, спит. Как же ты, мать-солнце, дитя свое так далеко отпустила? Кто ж его защищать будет здесь?

Взяла бубен, к богам обратилась.

Хеййй-ахеее… тонг, тонг…

Говорят, Тоох, теперь ты будешь его матерью.

Качаю головой: а как не сберегу сына солнца? Не простит меня мать-солнце, отвратится навсегда от детей пустыни.

Лежит сын солнца, лицом светлее песка, глаза закрыты. Спит ли, жив?

Вдвоем с Эфе дотащили его до пещер.

Гадала долго на перьях птицы Хон — доставать его из скорлупы, или сам вылупиться должен. Но тут он глаза открыл, рукой двинул, и отпала скорлупа сама собой.

Белый он, светлее песка, а глаза — небо полуденное.

Эфе моя стоит рядом, улыбается, светится почти как сын солнца.

Чем же кормить его, боги? Что было лучшего, все ему принесли. Он одно потрогал, другое понюхал, взял только листья с дерева вечнозеленого. В пустыне они редкость, детей своих отправила, чтобы еще нашли и принесли.

Дети мои сердятся — что за чужак явился? Не поймут они, что дар небес это, сторонятся, по углам шепчутся. Нехорошо.

Нельзя Тоох сына солнца одного оставлять, но как же остальные дети? Эфе, былинка моя, вызвалась, на себя руками показывает, потом на него, дескать, я пригляжу за ним, мать Тоох.

Щебечет ему что-то по-своему, то волосы его песчаные трогает, то брови над глазами небесными. А он ничего, не сторонится, смеется вместе с ней.

Уходят они вдвоем в пустыню — куски неба собирать, что до сих пор там валяются. Принесут в пещеру мою и сложат в уголке. Скорлупу еще одну притащили зачем-то. Да я их и не спрашиваю, сами знают…

Эфе его за руку держит, не отпускает от себя. Если и отойдет куда, плачет, беспокоится, ладошками себя по лицу бьет, и так — пока не найдется. Рядом с ним — как дитя малое, ласковое и смирное.

Недобро на него смотрят сыновья мои, все дочери на него заглядываются, какой он светлый и ладный. Но — каждому кувшину своя крышка, лишь Эфе моя понять того не может, потому что дурочка она. Гордая, рядом ходит, как будто она — его единственная.

Сокровища ему свои показывает: кусок песка талого и застывшего, цветы засушенные… Руку его возьмет и к груди своей прижимает. Счастлива Эфе моя.

Дети они одинокие. Он — с небес упал, да и она вроде как откуда-то свалилась. Чужие всем другим. А вместе им хорошо.

Только кому-то это не нравится.

Совсем с этим сыном солнца про обязанности свои забывать стала. Недоглядела — охотника нашего песчаный волк покусал.

Фахо, один из сыновей моих, на меня пальцем показывать стал: мать Тоох состарилась, защитить детей своих не может, новый защитник нужен, молодой воин.

Сперва не поверили ему. но волк болезнь какую-то охотнику передал, а тот — другим. Один за другим в песок уходить стали — ни травы мои не помогают, ни песни богам, Не сегодня завтра, чую, отрекутся от матери Тоох, тогда сыну солнца несдобровать — Фахо во всем его винит, говорит, беду с собой принес, убить надо. И Эфе моя не спасется, ее вместе с ним в песок отправят.

Но тут сын солнца ко мне подходит, в ладонях горсть семян каких-то протягивает. Показывает — есть надо. Что ж ты. думаю, неразумный, понимаешь, а он к больным меня тащит, пихает им в рот семечки эти. Ладно, думаю, хуже уж и некуда, остальным семечки его скармливаю.

А к вечеру чудо боги свершили, перестало детей моих в лихорадке корежить, выздоравливать стали.

Все радуются, один Фахо не рад. Слышу, как за спиной шепчется, в сторону сына солнца пальцем показывает.

Сердце мое беду чует. Бью в бубен, богов спрашиваю. А они мне: на след его смерть встала.

Как могу, знаки сыну солнца даю — не жилец ты здесь, показываю. Смотрит на меня, понять пытается. Эфе языку его научилась. По-нашему ни слова сказать не хотела, а за ним повторять стала.

Скажи ему, Эфе, что смерть за ним ходит, скоро с тенью его сольется, бежать надо.

А он головой мотает, в небо пальцем тычет.

Я — за бубен, к богам снова. А они мне: ждите скоро, за ним мать-солнце придет.

Да где ж, говорю, скоро, ждать нельзя, погибнет он. Но молчат боги.

Эфе живот поглаживает, улыбается. Что же будет-то? Одного небесного гостя не приняли, а тут скоро двое будет.

Опять в пустыню они уходить стали. Да ходят как-то странно, круги вытаптывают в песке, линии длинные. А вернутся — в обломках небес роются, что-то мастерят. Эфе ловкая стала, в глазах блеск появился, будто тучи разошлись. Соорудили штуку какую-то, мигает, звуки издает. Послушает он ее — и смеется, на небо показывает, дескать, скоро мать-солнце заберет его.

Поскорее бы. Фахо совсем дурной стал. Глаза бегают, зубы скрипят. Большой он, самый рослый из моих сыновей, сильный, как ветер, но злой и глупый. Жди беды.

Сижу в пещере, в бубен постукиваю, сын солнца с Эфе рядом — со штукой своей разговорчивой; слышу, фахо зовет меня — выходи Тоох.

Выглядываю, вижу, Фахо с другими сыновьями перед входом — в руках копья, в глазах смерть.

Ах, сын солнца, ах, Эфе, бежать вам нужно! Да куда ж? Выход у пещеры один. Кто спасет вас? Боги равнодушно отворачиваются, мать-солнце далеко.

Стойте, говорю, выйду я к ним, пусть меня убивают, а вы под шумок в пустыню бегите. Задержу их.

Но сын солнца головой мотает. На себя и Эфе скорлупу натянул. Ох, думаю, так вас в ней в песок и зароют. У порога легла как волчица, не пускаю.

А они за руки взялись, через меня перепрыгнули и наружу выскочили.

Эх, и закричала же я: пустыня содрогнулась. У сыновей моих уши заложило, чуть волосы не посрывало, к песку пригнуло. Сын солнца на меня обернулся, посмотрел удивленно. Не видал, поди, такого… Да и не надо тебе видеть этого.

Бегите, кричу, глупые!

Есть у матери Тоох один танец в запасе. Много сил отнимает, потому и не годится на каждый день.

Бурю песчаную колдую. Духов выкликаю по именам.

Призвала горячий пустынный ветер, завертелась вокруг себя, в бубен бью.

Тха, тхз, ииииу!.. Хооон, хооон!

Стаей песчаных волков вою, птицей Хон кричу. Приходите, духи, защитите сына солнца!

Песок с земли поднимается, тучей встает, сына солнца с Эфе заслоняет.

Аиййййя, хооооооооо!

Вихрь налетел, закружил, небо опустилось крышкой. Духи из песка потянулись, пустыми глазницами смотрят, жутко, душу из меня тянут…

Тынго, тынго, дакам…

Бубен отгонит их, не даст утащить за собой.

Тьма навалилась, душит, мучает». Не справиться старой Тоох с такой силой. Погибнет племя!

Но вдруг с небес мать-солнце свесилось, руки огненные за сыном своим тянет, сквозь бурю. Жаром от них веет, травинки горят. Отступили духи, завыли на все голоса и сгинули!

Не пожги, мать-солнце, детей моих! Видишь, валяются на песке, головы руками позакрывали, чтобы не ослепнуть.

Один Фахо лицо поднял, увидел, как сын солнца к матери уходит, схватил копье и в него метнул. Ай, не миновать горя!

Протягиваю руку и кричу.

Тааааа-лоооо-хоооооооооо! Йеееу!!!

И мимо летит копье, хотя Фахо никогда не промахивается.

Тут я к Фахо сама подскочила, да бубном ему по голове, звону на всю пустыню — пустая она у него, хоть и большая. Не больно, бубен мой легкий, да дурь выбьет.»

Мать-солнце сына своего вместе с Эфе в руки приняла, к груди прижала. Мне Эфе кричит что-то, рукой манит, да я мотаю головой.

На кого ж я детей своих брошу? Фахо им не покровитель — злобен и глуп. Мать нужна им, мудрая и добрая. Мать Тоох, с сердцем огромным, как пустыня.

Иди, сын солнца к своей матери. И ты, мать-солнце, будь родной моей Эфе…

Аа-хэээ… Шу-ууууу…

Бродит рядом злой дух — пустынный ветер.

Хо-оооо… Ше-ееее…

Вынюхивает, есть ли для него добыча.

Нге-нге, ааи-э…

Прочь, прочь уходи, злой дух!

Танг, танг, донги танг…

Не бойтесь, дети пустыни, с вами мать Тоох.

Ночью я слушаю небо, ловлю в ладони смех дочери Эфе.

Огромное теперь сердце у матери Тоох… Больше пустыни, дальше небес, там, где есть Эфе.

Тонг-тонг… Донги-тонг…

Примечания

1

В исторических документах встречается разное написание фамилии девы Жанны — Дарк, Тарк, Дар и Дэй. Современное, на дворянский манер, написание д’Арк (переводящееся как «Аркская»), появилось лишь в XVI веке и является неверным. Диагноз Жанны, реконструированный по известным симптомам, взят из статьи «Нейрональные субстраты религиозного опыта» д-ра Дж. Салвера и д-ра Дж. Рабина («Журнал нейропсихиатрии и клинической неврологии», 1997, часть 9, номер 3, специальный выпуск: «Нейропсихиатрия лимбических и подкорковых расстройств»), (Прим, автора.)

Content

Журнал «ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ»
Сборник фантастики
2005

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 1 2005

Андрей Николаев Сергей Чекмаев СтандАрт

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 2 2005

Лариса Подистова ДВЕСТИ СЛОВ ДЛЯ УЛЫБКИ

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 3 2005

Юрий Нестеренко КЛЯТВА ГИППОКРАТА

Сергей Палий ПАРК РУССКОГО ПЕРИОДА

Александр Матюхин ЗАКАТ НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 4 2005

Алексей Кожевников МОДЕЛЬ № 212

Алексей Заиграев МРАЧНОЕ МЕСТО

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 5 2005

Яна Дубинянская ПАСТОРАЛЬ

Владислав Выставной СТАРЫЙ ДРУГ

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 6 2005

Денис Воронин ВЗАИМНЫЕ ОБЯЗАТЕЛЬСТВА

Александр Абалихин АТТРАКЦИОН

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 7 2005

Андрей Буторин ЗА КРАЕМ ЗЕМЛИ

Евгений Порозов ЗАПЛАТИТЬ ЗА РАССВЕТ

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 8 2005

Руслан Омар ПОД УГЛОМ

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 9 2005

Владимир Данихнов СЕДЬМОЙ УРОВЕНЬ

Наталья Егорова ИЗВРАЩЕНЕЦ

Сергей Криворотов ВЕРНИТЕ КНИГУ

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 10 2005

Владимир Шкаликов ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ

Владимир Шкаликов КОРНИ ДОМА

Константин Арбенин

Наталья Макеева СТРАННЫЕ ЛЮДИ

Артур Кангин ОСТРОВ ПОПУГАЕВ

Андрей Щербак-Жуков ТРАКТАТ О СЛУЧАЙНЫХ ОБРАЗАХ

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 11 2005

Сергей Чекмаев ПЯТАЯ ЧАСТЬ

ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ 12 2005

Инна Живетьева ВКУС ЯБЛОК

Елизавета Афанасьева МАТЬ ТООХ

Примечания