Леонид Николаевич Мартынов

Стихи

I

Эхо

Что такое случилось со мною?

Говорю я с тобой одною,

А слова мои почему-то

Повторяются за стеною

И звучат они в ту же минуту

В ближних рощах и дальних пущах,

В близлежащих людских жилищах

И на всяческих пепелищах,

И повсюду среди живущих.

Знаешь, в сущности — это не плохо!

Расстояние не помеха

Ни для смеха и ни для вздоха.

Удивительно мощное эхо.

Очевидно, такая эпоха!

«Возвращались солдаты с войны…»

Возвращались солдаты с войны.

По железным дорогам страны,

По проселкам и по шоссе,

По траве, по весенней росе

И в горячие летние дни

Возвращались обратно они,

Повелители горных вершин,

И владетели мирных долин,

И водители сложных машин. —

Возвращался народ-исполин.

Возвращался?

Нет!

Шел он вперед,

Шел вперед

Победитель-народ!

Ночь

Кто дал тебе совет, закончив счет

побед,

А также и потерь,

Теперь, замкнувши дверь, угреться

и забыться?

Ты этому не верь! Так не случится!

Не спишь?

Не ты один. И ей всю ночь не спится.

Она, полна машин, полна афиш, витрин

И вновь полна мужчин, смеясь не без

причин,

Не спит

Столица.

Ничто не спит во мгле —

Кипит асфальт в котле, кипит вино

в бутылях,

Не спят, летя на крыльях, не спят

в автомобилях,

Не спит огонь в золе.

И зреет на земле

Очередное чудо.

Предугадать его

Имеешь полномочья.

Быть может, оттого

Тебе не спится

Ночью!

31 декабря 1950 года

Зима.

Снежинка на реснице,

И человеку детство снится,

Но уйма дел у человека,

И календарь он покупает,

И вдруг он видит:

Наступает

Вторая половина века.

Наступит…

Как она поступит?

— Ну, здравствуй! — скажет. —

Праздник празднуй!

И вместе с тем

Она наступит

На глотку

Разной

Мрази

Грязной.

Предвижу

Это наступленье

На всех отступников презренных!

Об этом,

Словно в исступленьи,

Декабрьский вихрь ревет в антеннах,

Звенит в зерне, шуршит в соломе,

Ломает хворост в буреломе…

…Двадцатый век на переломе!

Мороз

Мороз был — сорок! Город был как ночью.

Из недр метро, как будто из вулканов,

Людских дыханий вырывались клочья

И исчезали, ввысь бесследно канув.

И все ж на стужу было не похоже:

Никто ничто не проклинал сквозь зубы,

Ни у кого озноб не шел по коже,

Сквозь снежный блеск, бушуя, плыли шубы.

Куда? Конечно, в звонкое от зноя,

Давно уже родившееся где-то

Пшеничное, ржаное и льняное,

Как белый хлопок, взрывчатое лето.

Казалось, это видят даже дети:

С серпом, силком и рыболовной сетью

То лето, величайшее на свете,

В цветы одето посреди столетья!

То лето — как великая победа,

И суховеи отошли в преданья,

И пьют росу из тракторного следа

Какие-то крылатые созданья.

И неохота ни большим, ни малым

Пренебрегать цветами полевыми,

И зной дневной скреплен закатом алым

С теплейшими ночами грозовыми.

Ведь нет сильнее этого желанья,

Мечта такая — сколько красоты в ней,

Что зимние студеные дыханья

Вернутся в мир в обличьи чистых ливней!

Вот что хотелось увидать воочью.

И было надо настоять на этом.

Мороз был сорок. Город был как ночью,

Как ночью перед ветреным рассветом.

«О годовщины, годовщины…»

О годовщины,

Годовщины,

Былые дни!

Былые дни, как исполины

Встают они!

Мы этих дней не позабыли,

Горим огнем

Тех дней, в которые мы жили

Грядущим днем!

И в час,

Когда опять двенадцать

На башне бьет,

Когда дома уже теснятся,

Чтоб дать проход

Неведомым грядущим суткам,

Почти мечтам,

Вновь ставлю я своим рассудком

Всё по местам.

Да,

Он назад не возвратится —

Вчерашний день,

Но и в ничто не превратится

Вчерашний день,

Чтоб никогда мы не забыли,

Каким огнем

Горели дни, когда мы жили

Грядущим днем.

«У ночи — мрак…»

У ночи — мрак,

У листьев — шум,

У ветра — свист,

У капли — дробность,

А у людей пытливый ум

И жить упорная способность.

И мы живем,

Но дело в том,

Что хоть и властны над собою,

Но в такте жизненном простом

Бывают все же перебои.

Не можешь распознать врага

И правду отличить от лести,

И спотыкается нога,

Как будто и на ровном месте.

Но лишь

Оступишься вот так —

И все на место станет разом:

И шум листвы, и свет, и мрак.

И вновь навеки ясен разум!

Удача

Жизнь моя все короче, короче,

Смерть моя все ближе и ближе.

Или стал я поэтому зорче,

Или свет нынче солнечный ярче,

Но теперь я отчетливо вижу,

Различаю все четче и четче,

Как глаза превращаются в очи,

Как в уста превращаются губы,

Как в дела превращаются речи.

Я не видел все это когда-то,

Я не знаю… Жизнь кратче и кратче,

А на небе все тучи и тучи,

Но все лучше мне, лучше и лучше,

И богаче я все и богаче.

…Говорят, я добился удачи.

Двадцатые годы

Помню

Двадцатые годы —

Их телефонные ручки,

Их телеграфные коды,

Проволочные колючки.

Помню

Недвижные лифты

В неотопляемых зданьях

И бледноватые шрифты

В огненно-пылких изданьях.

Помню

И эти газеты,

Помню и эти плакаты,

Помню и эти рассветы,

Помню и эти закаты.

Помню

Китайскую стену

И конструктивную сцену,

Мутность прудов Патриарших,

Мудрость товарищей старших.

Помню

Фанерные крылья

И богатырские шлемы,

Помню и фильмы, что были

Немы и вовсе не немы.

Помню я

Лестниц скрипучесть

И электричества тленье.

Помню я буйную участь

Нашего поколенья.

«Будто впрямь по чью-то душу…»

Будто

Впрямь по чью-то душу

Тучи издалека

С моря движутся на сушу

С запада, с востока.

Над волнами

Временами

Ветер возникает,

Но волнами, а не нами

Грубо помыкает.

Он грозится:

— Я возвышу,

А потом унижу! —

Это я прекрасно слышу

И прекрасно вижу.

Возвышенье,

Униженье,

Ветра свист зловещий…

Я смотрю без раздраженья

На такие вещи.

Ведь бывало и похуже,

А потом в итоге

Оставались только лужи

На большой дороге.

Но чего бы это ради

Жарче керосина

Воспылала в мокрой пади

Старая осина?

Я ей повода не подал.

Зря зашелестела.

Никому ведь я не продал

Ни души, ни тела.

Огненной листвы круженье,

Ветра свист зловещий…

Я смотрю без раздраженья

На такие вещи.

«В чем убедишь ты стареющих…»

В чем убедишь ты стареющих,

Завтрашний день забывающих,

Спины на солнышке греющих

И о покое взывающих!

Но не легко собеседовать

С юными, кто не успел еще

Все на земле унаследовать:

Капища, игрища, зрелища,

Истины обнаженные,

Мысли, уже зарожденные,

Кисти, уже погруженные

В краски, уже разведенные.

Да! Сговориться со старыми

Так же не просто, как с малыми!

Движутся старые с малыми

Будто музейными залами,

Глядя в безумной надменности,

Как на окаменелости,

На золотые от зрелости

Ценности

Современности.

«Что-то новое в мире…»

Что-то

Новое в мире.

Человечеству хочется песен.

Люди мыслят о лютне, о лире.

Мир без песен

Неинтересен.

Ветер,

Ветви,

Весенняя сырость,

И черны, как истлевший папирус,

Прошлогодние травы.

Человечеству хочется песен.

Люди правы.

И иду я

По этому миру.

Я хочу отыскать эту лиру,

Или — как там зовется он ныне —

Инструмент для прикосновенья

Пальцев, трепетных от вдохновенья.

Города и пустыни,

Шум, подобный прибою морскому…

Песен хочется роду людскому.

Вот они, эти струны,

Будто медны и будто чугунны,

Проводов телефонных не тоньше

И не толще, должно быть.

Умоляют:

— О, тронь же!

Но еще не успел я потрогать —

Слышу гул отдаленный,

Будто где-то в дали туманной

За дрожащей мембраной

Выпрямляется раб обнаженный;

Исцеляется прокаженный;

Воскресает невинно казненный,

Что случилось, не может представить:

— Это я! — говорит. — Это я ведь!

На деревьях рождаются листья,

Из щетины рождаются кисти,

Холст растрескивается с хрустом,

И смывается всякая плесень…

Дело пахнет искусством.

Человечеству хочется песен.

II

«Примерзло яблоко…»

Примерзло яблоко

К поверхности лотка,

В киосках не осталось ни цветка,

Объявлено открытие катка,

У лыжной базы — снега по колено;

Несутся снеговые облака,

В печи трещит еловое полено…

Все это значит, что весна близка!

«Бывает так: во время стужи…»

Бывает так: во время стужи

Вдруг на пороге гость встает —

Вовнутрь снаружи

Ищет вход.

Оледеневшими губами

Шевелит он еще с трудом,

И пар клубами

Валит в дом.

А дух тепла, как будто птица,

Ныряет под карниз дверной,

Чтоб упорхнуть и раствориться

Между землею и луной.

В печи шевелятся поленья,

А сучья прямо мчатся в пляс.

Я знаю это ощущенье,

Я испытал его не раз.

Рождались в этой микросфере

Не только вихри, а смерчи.

Во мгле захлопывались двери,

Скрипели в скважинах ключи.

Я видел: фонари мерцали,

Гасимые не чем иным,

Как бурей меж двумя сердцами —

Пылающим и ледяным.

Но это — преувеличенье!

Я возвеличил чересчур

Воздушное коловращенье

При разнице температур.

Нет! Проще все: во время стужи

Ползет надземная струя

Вовнутрь снаружи,

Как змея!

А дух тепла навстречу мчится,

Могуч и бесконечно щедр,

Чтоб не томиться

В недрах недр!

«Ночь становилась холодна…»

Ночь

Становилась

Холодна.

Прибавил шагу я.

Навстречу

Скачками двигалась луна.

Но вдруг по грудь, затем по плечи

В нагое дерево ушла

И через ветви провалилась,

И снова в небе появилась

Гораздо выше, чем была.

Вот так

Борец,

Почти поборот,

Оказывается наверху.

Один

Через морозный город

Я шел без шубы на меху.

Усталость

И все, о чем мечталось,

Уже сбылось,

И что не удавалось,

То удалось.

Отсталость на версталась

Давным-давно.

Осталась лишь усталость.

Немудрено!

Усталость разрасталась

В вечерней мгле;

Усталость распласталась

По всей земле;

Усталость становилась

Сильнее нас.

Но где ж, скажи на милость,

Она сейчас?

Прилег ты напоследки,

Едва дыша.

Но ведь в грудной-то клетке

Живет душа!

Вздохнул. И что же сталось?

Твой вздох, глубок,

Повеял на усталость,

Как ветерок.

Вот тут и шевельнулась

Она слегка,

Как будто встрепенулась

От ветерка

И — легкая усталость,

Не на века, —

Развеялась, умчалась,

Как облака.

«Вечерело. Луч закатный…»

Вечерело.

Луч закатный,

Удлиняясь мало-мальски,

Прямо в город необъятный

Глянул смутно, по-февральски.

Потеплел он

И смягчился,

Перестал на все коситься.

Наконец-то научился

К людям лучше относиться.

Март

Я чую наступленье марта,

Когда отшельник с бородой

В весенней луже видит чорта,

А это — месяц молодой.

Когда не в силах подчиниться

Тому, кто властвует над ней,

Воображает ученица,

Что всех наставников умней.

Март поощряет фантазерок,

И потому нигде, никто

Мне так не мил и так не дорог,

Как он в распахнутом пальто.

Тот самый март, который, грезясь,

Уже немного и смешон,

Когда любой весенний тезис

Давно поставлен и решен.

И мы прекрасно понимаем,

Что вслед за маем был июнь,

Затем — июль, и обнимаем

Мы вслед за этим хлебный куль.

И рассудительная зрелость

Придет однажды вечерком

И сядет перед камельком.

……………………………..

А ты еще имеешь смелость

По луже топать каблуком.

И хорошо! И ты как птица

Над этой вешнею водой,

В которой месяц серебрится…

…Ах, месяц, месяц молодой!

Градус тепла

Все-таки

Разрешилось,

Больше терпеть не могла,

Гнев положила на милость.

Слышите:

Градус тепла!

И через зимние рамы

Школьный доносится гам,

К небу возносятся гаммы,

Чтенье идет по слогам.

И на спортивных площадках

Лед под покровом воды

В трещинках, в отпечатках,

Будто цыплячьи следы.

Знаете, что это значит?

Это ведь он, наконец,

Прямо над лужами скачет

Градус тепла, как птенец.

Что уж он хочет, малютка,

Как уж он будет расти,

Как уж до первопутка

Он ухитрится дойти —

Кто его знает! Но радость

Всем нам весна принесла.

Вы понимаете: градус,

Благостный

Градус

Тепла!

Снег тает

Вот

Тает снег.

И все, что мир из рук

Ронял к ногам во время стуж и вьюг,

Теперь вытаивает. Вот оно —

Все, что зимой в снегах погребено:

Перчатки, шпильки, ржавые крючки,

Афиш громадных мелкие клочки

И капли слез, которые мороз

Исторг из глаз, и дробный след колес,

Который был еще в осенней мгле

Запечатлен на стынущей земле,

И все другое, что зимой в сугроб

Заброшено подальше от жилья.

Снег тает.

Сунув шубу в гардероб,

Поспешно обнажается земля,

Чтоб облачиться с ног до головы

В одежду из сверкающей листвы.

«И вот сегодня мчатся льдины…»

И вот

Сегодня

Мчатся льдины

С Звенигорода на Оку,

Не более одной годины

Увидев на своем веку.

Вот эта льдина

Вся лучится,

Вся в искорках,

Вся в огоньках,

Как будто красная девица

По ней катилась на коньках.

А вот

По льдине грузной этой

Ходил над гладью чистых вод

В костюм фланелевый одетый

Какой-то лыжник-скороход.

На той

Аэросанный полоз

Оставил свой воздушный след,

Но надломилась, раскололась —

Была, плыла, сошла на нет.

А эта вот

Несется молча,

Черна средь пенистой воды;

На ней не иначе, как волчьи

Настороженные следы.

А вот

Опилков полный короб,

Навоза целая гора;

И наконец — пустая прорубь

Плывет, как черная дыра.

Чего же

Тут и удивляться!

Ведь и должно случиться так.

Не могут эти льдины мчаться,

Как бесконечный порожняк.

Нет,

И на них земные грузы —

Следы забавы и труда!

И буйствует, врываясь в шлюзы,

Зеленоглазая вода.

Зной

О зное

Скажу лишь одно я:

Он был

И вернется назад.

…Решеток железо резное

По грудь опоясало сад.

И весь он наполнился зноем.

И даже в тени, под стеной,

Под гравием, под перегноем,

Повсюду он был, этот зной.

Настала

Погода сырая.

Но он и неделю и две,

На теплые капли взирая,

Таился в намокшей листве.

И что-то

Еще подрастало,

Где мелочь цветная пестра.

Но все-таки осень настала,

Листву взворошили ветра.

Ночь

Будет холодной и лунной, —

И быть ей не должно иной, —

Но там, за решеткой чугунной,

Останется все-таки зной.

Он

Будет почти незаметен,

Когда на него ни смотреть,

Но все-таки будет иметь он

Способность и светить и греть.

Управится

Ветер с листвою,

Окрепнет массив ледяной,

Но будут какие-то двое

Сидеть на скамейке одной.

К чему бы

Сидеть и молчать им

У клумбы, что вовсе бела?

Но, видимо, этим объятьям

В избытке хватает тепла.

Недаром

И галочья стая

Кричит у нагого куста,

Где даже и в стужу густая

Таится в снегах теплота,

III

«Мы как мы!..»

Мы как мы!

Всегда мы наготове

Продолжать, волнуясь и смеясь,

Ту беседу, что на полуслове

Года два назад оборвалась.

Вновь и вновь

Встает не подлежавший

Никаким сомнениям вопрос,

Но подросток, в комнату вбежавший,

Года на два все-таки подрос.

И старик

В безмолвии суровом

Года на два постарел еще…

Ну, а мы опять о чем-то новом

Продолжаем спорить горячо.

«Событье свершилось…»

Событье

Свершилось,

Но разум

Его не освоил еще,

Оно еще пылким рассказом

Не хлынуло с уст горячо,

Его оценить беспристрастно

Мгновенья еще не пришли,

Но все-таки

Все было ясно

По виду небес и земли,

По грому,

По вспугнутым птицам,

По пыли, готовой осесть.

И разве что только по лицам

Нельзя было это прочесть!

«Такие звуки есть вокруг…»

Такие звуки есть вокруг,

Иными стать их не заставишь,

Не выразишь посредством букв,

Не передашь посредством клавиш.

И поручиться я готов:

Иную повесть слышать слышим,

Но с помощью обычных слов

Ее мы все же не запишем.

И своевольничает речь,

Ломается порядок в гамме,

И ходят ноты вверх ногами,

Чтоб голос яви подстеречь.

А кто-то где-то много лет

Стремится сглаживать и править.

Ну что ж! Дай бог ему оставить

На мягком камне рыбий след.

«Из смиренья не пишутся стихотворенья…»

Из смиренья не пишутся стихотворенья,

И нельзя их писать ни на чье усмотренье.

Говорят, что их можно писать из презренья.

Нет!

Диктует их только прозренье.

«Я понял! И ясней и резче…»

Я понял!

И ясней и резче

Жизнь обозначилась моя,

И удивительные вещи

Вокруг себя увидел я.

Увидел то, чего не видит

Иной вооруженный глаз

И что увидеть ненавидит:

Мир я увидел без прикрас!

Взор охватил всю ширь земную,

Где тесно лишь для пустоты.

И в чащу он проник лесную,

Где негде прятаться в кусты.

Я видел, как преображала

Любовь живое существо,

Я видел Время, что бежало

От вздумавших убить его.

Я видел очертанья ветра,

Я видел, как обманчив штиль,

Я видел тело километра

Через тропиночную пыль.

О вы, кто в золоченой раме

Природы видите красу,

Чтоб сравнивать луга с коврами

И с бриллиантами росу,

Вглядитесь в землю, в воздух, в воду

И убедитесь: я не лгу,

А подрумянивать природу

Я не хочу и не могу.

Не золото лесная опаль,

В парчу не превратиться мху,

Нельзя пальто надеть на тополь,

Ольху не кутайте в доху,

Березки не рядите в ряски,

Чтоб девичью хранить их честь.

Оставьте! Надо без опаски

Увидеть мир, каков он есть!

Страусы

Когда

Пахнёт

Великим хаосом —

Тут не до щебета веселого,

И кое-кто, подобно страусам,

Под крылья робко прячут головы.

И стынут

В позах неестественных,

Но все-таки и безыскусственных,

Забыв о промыслах божественных

И обещаниях торжественных,

Бесчувственны среди бесчувственных.

И смутные,

Полубесплотные,

Покуда буря не уляжется,

Одним тогда они встревожены:

А вдруг кому-нибудь покажутся

Ножнами их подмышки потные,

Куда, как шпаги, клювы вложены.

«Мне кажется, что я воскрес…»

Мне кажется, что я воскрес.

Я жил. Я звался Геркулес.

Три тысячи пудов я весил.

С корнями вырывал я лес.

Рукой тянулся до небес.

Садясь, ломал я спинки кресел.

И умер я… И вот воскрес:

Нормальный рост, нормальный вес —

Я стал как все. Я добр, я весел.

Я не ломаю спинки кресел…

И все-таки я Геркулес.

Моря

Когда

Ненастья

Черный веер

Разводит бурную волну,

Моряк хватается за леер:

— Ну, ничего! Не утону!

И подтверждает

Скрип штурвала

И белой пены кутерьма,

Что этот веер вышивала

Совсем не смерть,

А жизнь сама.

За

Северным Полярным кругом

Лежат студеные моря,

Над средиземноморским югом

Пылает древняя заря.

На

Антарктических просторах

Седой июль лелеет льды,

Есть лунные моря, в которых

Ни льда, ни рыбы, ни воды,

Есть

Море Мертвое,

Плотнее,

Чем серебрящаяся ртуть,

Но море жизни всех бурнее —

Ты понимаешь — вот в чем суть!

«И вскользь мне бросила змея…»

И вскользь мне бросила змея:

«У каждого судьба своя!»

Но я-то знал, что так нельзя —

Жить извиваясь и скользя.

IV

Музыкальный ящик

Что песня?

Из подполья в поднебесье

Она летит. На то она и песня.

А где заснет? А где должна проснуться,

Чтоб с нашим слухом вновь соприкоснуться?

Довольно трудно разобраться в этом,

Любое чудо нам теперь не в диво.

Судите сами, будет ли ответом

Вот эта повесть, но она — правдива.

Там,

Где недавно

Низились обрывы,

Поросшие крапивой с лебедою,

Высотных зданий ясные массивы

Восстали над шлюзованной водою.

Гнездится

Птица

Меж конструкций ЦАГИ,

А где-то там,

За Яузой,

В овраге,

Бурля своей ржавеющею плотью,

Старик ручей по черным трубам скачет.

Вы Золотым Рожком его зовете,

И это тоже что-нибудь да значит…

…Бил колокол на колокольне ближней,

Пел колокол на колокольне дальней,

И мостовая стлалась все булыжней,

И звон трамвая длился все печальней,

И вот тогда,

На отдаленном рынке,

Среди капрона, и мехов, и шелка,

Непроизвольно спрыгнула с пластинки

Шальная патефонная иголка.

И на соседней полке антиквара,

Меж дерзко позолоченною рамой

И медным привиденьем самовара

Вдруг объявился

Ящик этот самый.

Как описать его?

Он был настольный,

По очертаниям — прямоугольный,

На ощупь — глуховато мелодичный,

А по происхождению — заграничный.

Скорей всего, он свет увидел в Вене,

Тому назад столетие, пожалуй.

И если так — какое откровенье

Подарит слуху механизм усталый?

Чугунный валик, вдруг он искалечит,

Переиначит Шуберта и Баха,

А может быть, заплачет, защебечет

Какая-нибудь цюрихская птаха,

А может быть, нехитрое фанданго

С простосердечностью добрососедской

Какая-нибудь спляшет иностранка,

Как подобало в слободе немецкой,

Здесь, в слободе исчезнувшей вот этой,

Чей быт изжит и чье названье стерто,

Но рынок крив, как набекрень одетый

Косой треух над буклями Лефорта.

И в этот самый миг

На повороте

Рванул трамвай,

Да так рванул он звонко,

Что вдруг очнулась вся комиссионка

И дрогнул ящик в ржавой позолоте

И, зашатавшись, встал он на прилавке

На все четыре выгнутые лапки,

И что-то в глубине зашевелилось,

Зарокотало и определилось,

Заговорило тусклое железо

Сквозь ржавчину, где стерта позолот.

И что же?

Никакого полонеза,

Ни менуэта даже, ни гавота,

И никаких симфоний и рапсодий,

А громко, так, что дрогнула посуда, —

Поверите ли? — грянуло оттуда

Простое: «Во саду ли в огороде».

Из глубины,

Из самой дальней дали,

Из бурных недр минувшего столетья,

Где дамы в менуэте приседали,

Когда петля переплеталась с плетью

Когда труба трубила о походе,

А лира о пощаде умоляла,

Вдруг песня:

«Во саду ли, в огороде —

Вы слышите ли? — девица гуляла»!

Сон женщины

Добрая женщина,

Пожилая

Мне рассказала, что видела сон —

Будто бы с неба спустился, пылая,

Солнечный луч, и попался ей он

В голые руки, и щекотно, колко,

Шел сквозь него электрический ток…

Кончик луча она вдела в иголку —

Вздумала вышить какой-то цветок,

Будто из шелка… И тем вышиваньем

Залюбовался весь мир, изумлен.

Женщина, с искренним непониманьем

Робко спросила: к чему этот сон?

Я объяснил ей, что сон этот — в руку

Если уж солнцем пошла вышивать —

Это не склоку сулит и не скуку

И неприятностям тут не бывать.

Это навеяно воздухом вольным!

Ведь неспособна ни рваться, ни гнить

Даже в ушке этом тесном игольном

Великолепная светлая нить.

— Будьте, — сказал я, — к удаче готовы!

Так не приснится и лучшей швее

В перворазрядном большом ателье.

Женщина робко сказала:

— Да что вы!

«В белый шелк по-летнему одета…»

В белый шелк по-летнему одета,

Полночь настает.

На Садовой в переулках где-то

Человек поет.

Слышите! Не рупор, не мембрана

Звуки издает —

Громогласно, ясно, без обмана

Человек поет.

Он моторов гул перекрывает

И не устает,

И никто его не обрывает —

Пусть себе поет.

Он поет, и отвечает эхом

Каждая стена.

Замолчал и разразился смехом.

Вот тебе и на!

Он хохочет, петь большой любитель,

Тишине грозя.

Это ведь не громкоговоритель —

Выключить нельзя!

Балерина

Ночь шуршит в канаве желтым листом,

Бьет подковой.

Поверяет дворничиху свистом

Участковый.

А девчонка с бантиком над челкой

Тут же вьется,

Меж совком танцует и метелкой

И смеется.

Все ночами участковый видит

В лунном свете:

— Из девчонки толк, наверно, выйдет:

Быть в балете!

Дворничиха несколько надменно

Рассмеялась:

— Ну так что же! Ведь и я на сцену

Собиралась.

— На каком же это основаньи?

— Так вот… было.

Только высшего образованья

Не хватило!

— Да, конечно… Если уж учиться —

Надо с детства.

Он уходит. И свистит, как птица,

По соседству.

…Дворничиха выросла в детдоме,

Грубовата.

Дочь родилась в орудийном громе

От солдата.

На войне, уж ясно и понятно,

Убивают.

Этот парень не пришел обратно…

И бывает,

Кое-как метет она дорожки,

Матерится…

А у дочки луч на босоножке

Серебрится.

Ходит баба в час похмелья горький

Туча-тучей…

…Будет, будет ваша дочь танцоркой

Самой лучшей!

Первый снег

Ушел он рано вечером,

Сказал:

Не жди. Дела…

Шел первый снег.

И улица

Была белым-бела.

В киоске он у девушки

Спросил стакан вина.

«Дела… — твердил он мысленно,

И не моя вина».

Но позвонил он с площади:

— Ты спишь?

— Нет, я не сплю.

— Не спишь? А что ты делаешь?

Ответила:

— Люблю!

…Вернулся поздно утром он,

В двенадцатом часу,

И озирался в комнате,

Как будто бы в лесу.

В лесу, где ветви черные

И черные стволы,

И все портьеры черные,

И черные углы,

И кресла чернобурые,

Толпясь, молчат вокруг…

Она склонила голову,

И он увидел вдруг:

Быть может, и сама еще

Она не хочет знать,

Откуда в теплом золоте

Взялась такая прядь!

Он тронул это милое

Теперь ему навек

И понял,

Чьим он золотом

Платил за свой ночлег.

Она спросила:

— Что это? —

Сказал он:

— Первый снег!

«И снова в небе вьются птицы…»

И снова

В небе

Вьются птицы:

Синицы,

Голуби,

Стрижи…

Но есть же все-таки границы,

Пределы, точки, рубежи!

Эй, вы!

Бессмысленно не вейтесь!

Равняйтесь там к плечу плечо,

На треугольники разбейтесь,

Составьте что-нибудь еще!

Но все же

Мечутся,

Виляют

И суматоху развели,

Как будто бы не управляет

Никто решительно с земли.

Неутешительно!

Печально!

Выходит, что управы нет.

Летают, как первоначально

Тому назад сто тысяч лет!

Довольно!

Я сказал: вмешаюсь!

По радио я прикажу.

И все ж

Вмешаться не решаюсь;

Остановился

И гляжу!

Листья

Они

Лежали

На панели.

И вдруг

Они осатанели

И, изменив свою окраску,

Пустились в пляску, колдовские.

Я закричал:

— Вы кто такие?

— Мы — листья,

Листья, листья, листья! —

Они в ответ зашелестели.

— Мечтали мы о пейзажисте,

Но руки, что держали кисти,

Нас полюбить не захотели.

Мы улетели,

Улетели!

Камин

И в Коломенском осень…

Подобны бесплодным колосьям

Завитушки барокко, стремясь перейти в рококо.

Мы на них поглядим, ни о чем объясненья

не спросим.

Экспонат невредим, уцелеть удалось им.

Это так одиноко и так это все далеко.

Этих злаков не косим.

Упасло тебя небо,

И пильщик к тебе не суров,

Золоченое древо

В руках неживых мастеров,

Где на сучьях качаются, немо и жалобно плача,

Женогрудые птицы из рухнувших в бездну

миров…

Вот еще отстрелявшая пушка,

Вот маленький домик Петров,

Походящий на чью-то не очень роскошную

дачу…

Ну, и что же еще?

Лик святого суров;

Тень Рублева

И Врубель впридачу.

Ибо

Врубелем сделан вот этот камин.

Это — частный заказ. Для врача…

Что касается дат и имен — вы узнаете их

у всезнаек,

А сюжет — богатырь. Величайшая мощь

силача.

…Нет врача. И сейчас между тусклых керамик

и всяких музейных мозаик

Пасть камина пылает без дров, словно кровь

и огонь горяча.

…Нет врача. Нет больного. Осталась лишь

правда живая.

Разве этот камин обязательно надо топить?

О, рванись, дребезжа, запотелое тело

трамвая!

Много див ты хранишь, подмосковная даль

снеговая!

На черту горизонта, конечно, нельзя

наступить!

Любовь

Ты жива,

Ты жива!

Не сожгли тебя пламень и лава,

Не засыпало пеплом, а только задело едва

Ты жива,

Как трава,

Увядать не имевшая права;

Будешь ты и в снегах

Зелена и поздней покрова.

И еще над могилой моей

Ты взойдешь, как посмертная слава.

И не будет меня —

Ты останешься вечно жива.

Говори не слова,

А в ответ лишь кивай величаво —

Улыбнись и кивни,

Чтоб замолкла пустая молва.

Ты жива,

Ты права,

Ты отрада моя и отрава,

Каждый час на земле —

Это час твоего торжества

«Ты без меня…»

Ты

Без меня —

Только дым без огня.

Ты

Без меня —

Это только одно

Блещущей цепи немое звено,

И не подымет, конечно, оно

Якорь, ушедший на самое дно.

Ты

Продолжалась бы после меня

Только бы разве, как ночь после дня,

С бледными

Звездами

Через окно.

Эхо мое!

Но, со мной заодно,

Ты повторяешь средь ночи и дня:

— Ты

Без меня —

Только дым без огня!

Ленинские горы

Сентябрь был добр к тебе, ко мне

Продукты падали в цене,

На рынках — масса овощей

И всяких сладостных вещей.

Богатствам нив

Устроив смотр,

Все оценив,

И щедр и бодр,

Сентябрь был мил, дудя в дуду

В саду, где лебедь на пруду.

Так пела ты, взглянув в упор

На дивный город с древних гор,

Где вечный кедр, ровесник недр.

Над миром ветви распростер.

Так много лет

Я не был тут,

Где птичий след,

Где пни цветут.

Мне целый век не удалось

Здесь побывать, где зреет гроздь.

Ты привела меня сюда,

Чтоб не исчезли без следа

Сто тысяч лет, сто тысяч зим,

Сто тысяч раз огонь и дым.

Здесь где-то встарь горел костер,

А старец ветви распростер,

Чтоб так стоять, объяв простор,

Над кручей гор — своих сестер.

А в городе, в тепле квартир

Осенний пир, осенний пир.

А мы — на Ленинских горах,

Откуда виден целый мир!

О чем клубится дым из труб?

О чем шумит балтийский дуб?

О чем хрустит корейский рис,

Грустит палермский кипарис?

О чем молчат Евфрат и Тигр,

О чем гудит ливанский кедр?

Прошел сентябрь, идет октябрь,

Идет октябрь, на бури щедр!

V

«Написана книга…»

Написана книга,

И больше ни слова

Ты к ней не добавишь.

Ты к ней не припишешь

Ни слова —

Ни доброго и ни злого.

Но ты существуешь —

Ты видишь,

Ты слышишь.

И новое солнце встает на востоке,

На западе новое солнце садится,

И хочешь добавить ты новые строки,

Которым пришло уже время родиться.

И новые птицы поют по дубравам,

В полях поднимаются новые травы,

И хочешь добавить к написанным главам

Все новые главы, все новые главы.

И вовсе не хочешь ты точки поставить,

За дело берешься ты снова и снова.

Но нет, не дополнить, ничем не добавить!

Написана книга!

Пусть каждое слово

Становится даже и слишком понятно,

Но если ты сам ни единого мига

Не мыслишь, чтоб взять хоть бы слово

обратно,

То, значит, и вправду написана книга.

Никогда

Никогда,

Никогда,

Никогда

Не бывало такого июля!

Никогда

Ни земля, ни вода,

Ни амбары, ни хлевы, ни ульи

Не бывали такими еще,

И таким никогда не бывало

Это солнце и так горячо

Толщу вечных мерзлот не гревало.

Не бывала

Вот так никогда

Степь в смерчи пылевые одета.

Ни в какие

Былые года

Не умело горячее лето

Так искусно над нами возвесть

Облаков вавилонские башни.

Но летит

Из Исландии весть:

Обнажились там старые пашни.

Лет семьсот под корой ледяной

Прозябали те земли незримо.

Жизнь вернул им не то чтобы зной,

А сырое дыханье Гольфстрима.

И теперь

Ото льда —

Ни следа,

Вековые разбиты оковы!

Вот и вздумай сказать:

Никогда,

Никогда не бывало такого!

Нет!

На склонах,

Где вечный был лед,

Снова будут пахать, будут сеять,

И когда это семя взойдет,

Будут перелопачивать, веять…

И дыхание талого льда

До меня долетает с заката.

Значит,

Нет

Никаких

Никогда,

Есть когда-нибудь

Или когда-то.

Это так!

Но какое-то но

Существует и существовало…

Знаю:

Скоро случиться должно —

Что еще никогда не бывало!

Шквал

И снова

Мир

За что-то впал в немилость:

Промчался вихрь, напитан дымной пылью,

Как будто бы, поджав стальные крылья,

Какая-то промчалась эскадрилья

И, глухо взвыв, за горизонтом скрылась,

И рожь в полях коленопреклонилась,

Но распрямилась, хоть не без усилья,

И охнуло колосьев изобилье,

И равновесие

Восстановилось.

Ночные звуки

Ночные звуки —

вороватый свист,

щелчок железа,

краткий выхлоп газа

Вдруг перекрыло шелестенье вяза.

Мир листьев

Был огромен, густ и мглист.

Умы

Наволновались

Доотказа.

И месяц в вышине обозначал

Вселенной состояние такое,

Что даже крик внезапно прозвучал

Тревожным утверждением покоя —

В полузабвеньи кто-то закричал.

Пришел,

Пришел он,

Долгожданный срок.

На миг

Все успокоилось в природе,

Как будто тихий ангел на порог

Как говорили некогда в народе

Вступил…

И еле слышный ветерок

Чуть зазвенел

И замер,

Как курок…

Вот точно так же,

Как курок

На взводе!

Мир

Мир велик!

До того он велик,

Что иные писатели книг,

Испытав бесконечный испуг,

Уверяли, что мир только миг,

Лишь мгновенье, полное мук,

И оно обрывается вдруг,

Ибо жизни неведома цель.

А иные владельцы земель

Объявили, что мир — это пир,

Заявили, что мир — это жир,

Легший складками по животу.

Да еще, чтоб смирить нищету,

Разъяснили, что мир — это мор,

Что, число бедняков сократив,

На земле и покой и простор

Обеспечат холера и тиф,

Ибо мир вообще — это тир

Для пальбы по мишени живой

На арене войны мировой.

Но таков ли действительно мир?

Нет!

Могучее существо

Не вместится в солдатский мундир,

Надеваемый на него.

Мир, извечный дробитель цепей,

Рвет застежки любых портупей,

Ибо сила его велика!

Привезенные издалека

Танки, булькнув, идут ко дну

Потому, что людская рука

В море с мола столкнула войну

Люди мира и счастья хотят.

И когда на добычу летят

Двойники отплясавших в петле,

Человек предает их земле.

Человек предает их земле!

«По существу ли эти споры?..»

По существу ли

Эти споры?

Конечно же, по существу!

Рассудок может сдвинуть горы,

Когда мешают эти горы

Увидеть правду наяву.

По существу ли

Свищут пули?

Конечно же, по существу!

И что бы там они ни пели,

Но ведь огонь-то, в самом деле

Идет не по абстрактной цели,

А по живому существу!

Огонь

Идет по человеку!

Все тяготы он перенес,

И всех владык он перерос —

Вот и палят по человеку,

Чтоб превратить его в калеку,

В обрубок, если не в навоз.

Итак,

К какому же решенью

Он, человек, пришел сейчас?

Он, человек, пришел к решенью

Не быть ходячею мишенью

Для пуль, и бомб, и громких фраз!

И человек вступает в споры,

Конечно, только для того,

Чтоб, не найдя иной опоры,

Взять и однажды сдвинуть горы

С пути людского своего!

Голуби

Плясали

Голуби веселые

Вблизи Манежа на гудроне,

А тучи сизые, тяжелые,

Клубясь, росли на небосклоне.

Багровое

Взметнулось полымя

Над рокотом аэродрома,

А голуби, как будто голые,

Неслись на сизом фоне грома.

Промчалась

Буря небывалая,

Открылись снова фортки, двери,

А голуби, прозрачно алые.

Висели, будто в стратосфере.

О, неужели

Эти самые,

А не какие-то иные,

Взъерошив перышки упрямые,

Поблескивали, как стальные?

Да,

Эти вот, легко летящие,

А не какие-то другие,

Сейчас, стряхнув броню блестящую,

Купались в ливне, как нагие!

В садах

Пестра листва осенняя,

А голуби, те и не те же,

К ногам другого поколения

Садятся около Манежа.

«Сада тихая обитель…»

Сада тихая обитель

Завлекает, обольщает.

Здешний громкоговоритель

Тихо радиовещает.

Говорит он о погоде:

Хороша, но будет лучше —

Равновесие в природе,

Грозовые тают тучи.

Тучи, эти речи слыша,

Громыхают тише, тише,

Подымаются все выше,

Удаляются за крыши.

Но откуда ветер дует?

Что за пропасть, снова мчится?

Эту тучу образуют

Налетающие птицы.

Птицы, попросту — вороны,

Над аллеей мчатся низко.

За рекой во время оно

Бойни были где-то близко.

Но ведь боен больше нет там!

Много дней, как боен нет там —

Стадион на месте этом

Был построен прошлым летом!

И летят к его воротам,

Не находят ровным счетом

Для поживы ничего там,

Но конца нет перелетам.

Так влекут воспоминанья!

Вот безмозглые созданья!

Нет ни капельки сознанья,

А летят без опозданья!

Мчатся со стеклянным взглядом

Над листвой, над листопадом,

Под дождем, под снегопадом…

Бойни были где-то рядом.

Песня

Пабло Неруде

Этой песне внимали Стокгольм и Марсель:

Через греческий дым и турецкую пыль

Била в цель

Эта песня грядущего.

Но,

Упорно исследуя каждую щель,

Где-то в Чили,

В ущельях, за тысячу миль,

Дни и ночи ловил полицейский патруль

Человека, о мире поющего.

Потому что решили,

Что именно там,

Где-то в Чили,

Удобней итти по пятам

За певцом, и травить его гончими,

И в безлюдном ущельи заоблачных гор

Навалиться оравой, и — весь разговор,

И разделаться с песней, и — кончено!

Песню эту поймай, песню эту казни,

И к началу кровавой безумной резни

В сей же час приступай в нетерпении,

И тогда уж не будет тревожить сердец

Эта песня, в которую всажен свинец!

…И казалось, что замерло пение.

Но явились шахтеры из темной земли

И сказали тому, кто командует «пли»:

— Что тут ищет патруль? Что случилось,

сеньор?

Почему в сердце гор вы палите в упор?

А убийца ответил уклончиво:

— Я имею инструкции. Кончено!

Так в заоблачном Чили

Меж каменных глыб

Белый свет омрачили,

Но певец не погиб —

Он ушел поднебесными тропами

И, сквозь землю пройдя

И смеясь, как дитя,

Появился он будто секунду спустя

В самолете над старой Европою.

А в заоблачном Чили

Кричали:

— Он здесь!

Ибо здесь, на какую ты гору ни влезь,

Из-за каждого камня и кустика

Эта песня!

И каждый пастух, и шахтер,

И хозяева лам за вершинами гор

Слышат песню!

Вы поняли это, сеньор?

Очевидно, такая акустика!

И не радио это,

А голос живой!

Всюду слышится песня грядущего.

Не убьют ни свинец, ни удар ножевой

Человека, отважно поющего!

Баллада про великий путь

Великий путь!

Великий путь!

Когда идет состав-колосс,

В чугунном рокоте колес

Я слышу голос:

— Не забудь!

«Отец твой строил этот путь!» —

Кричит мне каждый паровоз.

Я вспоминаю эти дни

По сорок градусов в тени —

Кочевничьих урочищ лень,

Даль, где ни сел, ни деревень.

Я вспоминаю этот путь —

Сквозь степь, где блещут солонцы,

Стальную нить вперед тянуть

Вы шли, упорные отцы!

Отец мой скважины бурил,

Водой пустыню одарил, —

Я помню котлованов муть.

Отец мой строил этот путь.

С Урала

Прямо на Восток,

На Золотой далекий Рог

Отцы сумели дотянуть

К началу века этот путь.

Служебный помню я вагон —

Был, как огонь, багряный он,

А я, ребенок, из окна

Под насыпь глядя, под откос,

Среди полыни и берез

То зебру видел, то слона!

В чем правда этих детских грез?

Не зря играл я в ту игру —

Коров считал за кенгуру,

За тигров принимал телят,

Когда в кустах они шалят.

Псы-львы рычали у дорог,

Ведущих прямо на Восток.

Уже среди ребячьих игр

Я знал, что уссурийский тигр

Совсем не сказка, явь почти…

А что-то дальше на пути?

И говорил отец:

«Мечтай!

Поедешь в гости и в Китай,

А из Китая и в Сиам,

А там — куда захочешь сам

Поедешь в гости ты к друзьям!

С кем хочешь будешь ты дружить,

Но по-соседски мирно жить

Ты с ними должен!

Не забудь!

Затем и строю этот путь!»

Отец мой умер!

Но ко мне

Вчера явился он во сне.

Был в белом кителе своем.

Кокарда — якорь с топором —

Сверкала на фуражке. Он

Искал служебный свой вагон,

Вагон багряный, как огонь…

Сказал отец:

«Событий суть

Ясна!

Я строил этот путь —

Путь через степь, и через лес,

И через горы до небес.

А в страны грез своих мосты,

Надеюсь, сам достроишь ты!

Осуществить твои мечты

Я не успел. Не обессудь!»

И грохотал из темноты

Толпой колес великий путь!

Земля

Одно

Волнение

Уляжется —

Другое сразу же готовится,

А мир еще прекрасней кажется.

Еще желаннее становится

Земля,

Укатанная гладкими

Посадочными площадками,

Увешанная виадуками,

Источенная водостоками,

Набитая золой и туками,

Насквозь пронизанная токами…

А там, вдали —

Вчера пустынная,

Земля целинная, былинная,

Забытая и вновь открытая,

Степными ливнями омытая,

Нигде как будто не кончается.

Над ней

Заря с зарей встречается.

Вот этим месяц май и славится,

И соловьями славословится.

Земля, великая красавица,

Еще прекраснее становится!

Вода

Вода

Благоволила

Литься!

Она

Блистала

Столь чиста,

Что — ни напиться,

Ни умыться.

И это было неспроста.

Ей

Не хватало

Ивы, тала

И горечи цветущих лоз;

Ей

Водорослей не хватало

И рыбы, жирной от стрекоз.

Ей

Не хватало быть волнистой,

Ей не хватало течь везде.

Ей жизни не хватало —

Чистой,

Дистиллированной

Воде!

Седьмое чувство

Строятся разные небоскребы, —

Зодчим слава и честь,

Но человек уже хочет иного, —

Лучше того, что есть.

Лучше и лучше пишутся книги,

Всех их не перечесть,

Но человек уже хочет иного, —

Лучше того, что есть.

Тоньше и тоньше становятся чувства,

Их уж не пять, а шесть,

Но человек уже хочет иного, —

Лучше того, что есть.

Знать о причинах, которые скрыты,

Тайные ведать пути —

Этому чувству шестому на смену,

Чувство седьмое, расти!

Определить это чувство седьмое

Каждый по-своему прав.

Может быть, это простое уменье

Видеть грядущее въявь!

«Закрывались магазины…»

Закрывались магазины,

День кончался остывая;

Пахли туфлей из резины

Тротуар и мостовая.

В тридцатиэтажном зданье

Коридоры торопились

Опустеть без опозданья,

А внизу дома лепились.

Средь конструкций и модерна,

И ампира, и барокко

Этот день, шагая мерно,

Вдаль ушел уже далеко.

Вот смотрите! Это он там,

Он, который нами прожит,

А для стран за горизонтом —

Только будущий, быть может.

Он у нас не повторится,

А у них еще начнется

В час, когда на ветке птица

Поутру едва очнется.

След

А ты?

Входя в дома любые —

И в серые,

И в голубые,

Всходя на лестницы крутые,

В квартиры, светом залитые,

Прислушиваясь к звону клавиш

И на вопрос даря ответ,

Скажи:

Какой ты след оставишь?

След,

Чтобы вытерли паркет

И посмотрели косо вслед

Или

Незримый прочный след

В чужой душе на много лет?

Content

Леонид Николаевич Мартынов
Стихи

I

Эхо

«Возвращались солдаты с войны…»

Ночь

31 декабря 1950 года

Мороз

«О годовщины, годовщины…»

«У ночи — мрак…»

Удача

Двадцатые годы

«Будто впрямь по чью-то душу…»

«В чем убедишь ты стареющих…»

«Что-то новое в мире…»

II

«Примерзло яблоко…»

«Бывает так: во время стужи…»

«Ночь становилась холодна…»

Усталость

«Вечерело. Луч закатный…»

Март

Градус тепла

Снег тает

«И вот сегодня мчатся льдины…»

Зной

III

«Мы как мы!..»

«Событье свершилось…»

«Такие звуки есть вокруг…»

«Из смиренья не пишутся стихотворенья…»

«Я понял! И ясней и резче…»

Страусы

«Мне кажется, что я воскрес…»

Моря

«И вскользь мне бросила змея…»

IV

Музыкальный ящик

Сон женщины

«В белый шелк по-летнему одета…»

Балерина

Первый снег

«И снова в небе вьются птицы…»

Листья

Камин

Любовь

«Ты без меня…»

Ленинские горы

V

«Написана книга…»

Никогда

Шквал

Ночные звуки

Мир

«По существу ли эти споры?..»

Голуби

«Сада тихая обитель…»

Песня

Баллада про великий путь

Земля

Вода

Седьмое чувство

«Закрывались магазины…»

След