Африка. История и историки

© Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики», 2014

© Институт всеобщей истории РАН, 2014

© Оформление. Издательский дом Высшей школы экономики, 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

А. Б. Давидсон. Проблемы изучения африканской исторической науки

Памяти тех, кто сорок лет назад вместе с нами начал изучать историческую науку Африки

Эта книга – зачем и кому она нужна? Ведь такой вопрос неизбежно встает перед читателем при виде очередной книги. И это в наши дни естественно. Волна новой информации так стремительно захлестывает каждого из нас, что мы вынуждены думать: есть ли у меня время одолевать очередную тему, очередную книгу.

Почему же мы, авторы этой книги, считаем важной такую тему?

Цель книги: попытаться понять, как видят прошлое своих народов и стран в Тропической и Южной Африке (когда-то говорили – Черной Африке). И как видят место своего прошлого во всей истории человечества.

Разумеется, хорошо бы знать, как разные народы относятся к своей истории. Но когда речь идет об Африке, тут встают особые сложности. Мы, написавшие эту книгу, во всяком случае старшие из нас, наглядно убедились в этом давно, еще в 1957 г., когда разговаривали с африканцами, приехавшими в Москву на Всемирный фестиваль молодежи и студентов, – тогда в нашу страну впервые приехали большие делегации из Африки. Об истории своих народов они обычно говорили так:

– Вам бы понравилось, если бы о вас и вашей истории весь мир судил по тому, что о вас говорят другие, а не вы сами? А ведь мы, африканцы, находились в таком положении из поколения в поколение. О нас судили по тому, что говорили и писали белые люди. Наш собственный голос не был слышен. Доходило до того, что мы сами верили в то, как о нас судили белые. Вот мы и хотим теперь опровергнуть чужие оценки, найти собственное объяснение нашему прошлому и показать его всему миру.

Затем, в 1958 г., в Ташкент на конференцию писателей стран Азии и Африки приехала – тоже впервые – группа литературной общественности стран Африки: из Нигерии, Ганы, Сомали, Уганды, Анголы, Сенегала, Мадагаскара и других стран. Камерунский писатель Бенжамен Матип с трибуны этой конференции говорил о «полной дезафриканизации Африки». «Искусство, религия, культура, традиции – все проявления духовной жизни систематически и грубо искоренялись, с презрением, характерным для расистов-завоевателей»[1].

В той конференции участвовал и афроамериканец Уильям Дюбуа, известный историк. Он не только выступил, но и разрешил перевести и издать его книгу «История Африки». Она вышла в Москве в 1961 г. и стала первой на русском языке книгой с таким названием. Автор начал книгу с обвинений западному колониализму: «…упорно пытались оправдать порабощение негров, вычеркнуть Африку из мировой истории»; «…до сих пор я сталкиваюсь с упорным нежеланием проявить интерес к Африке – нежеланием, так характерным для современной истории и социологии». Дюбуа обрушился на «тех многочисленных авторов книг по современной истории, которые не хотят и слышать об Африке» или уверены, что «единственный материк, у которого нет истории, – Африка»[2].

Такие высказывания, такие обвинения в адрес Европы, евроцентризма звучали не только в 1950-х и 1960-х. Многими годами позднее Амаду-Мохтар М’Боу, генеральный директор ЮНЕСКО, констатировал: «Долгое время все виды мифов и предрассудков скрывали от мира подлинную историю Африки»[3].

Громко звучат подобные утверждения и в наши дни.

Читатель вправе задать вопрос:

– Да, скорее всего, африканцы правы, и мы им сочувствуем. Но все же – насколько важно нам, в России, за тысячи километров от Африки, вникать в сложные споры и решения этих, мы уверены, весьма трудных вопросов?

Что можно ответить? Очень многое.

Прежде всего: то, что говорят африканцы, касается не только их, это проблема общемировая и напрямую касается всех нас.

* * *

Вот мы говорим: «Ближний Восток». А к кому он ближний? Мы говорим: «Дальний Восток»? А от кого он дальний? Отсчитываем от Европы.

Мы говорим: «Великие географические открытия». Что значат эти слова? Европа открывала далекие от нее земли. Европа и европейцы в этом случае предстают субъектом исторического процесса, а другие области мира и их обитатели – объектом.

Вся периодизация всемирной истории – так, как она преподается в школах и университетах нашей страны, да и многих стран Европы, – строится зачастую, исходя из истории самой Европы.

Может это нравиться подавляющему большинству современного человечества – африканцам и азиатам? Может не вызывать протеста?

На глазах нынешних поколений идут бурные схватки из-за трактовок исторического прошлого – с обвинениями в антипатриотизме, предательстве интересов своего народа, родины, государства. Мы это видели и видим и в своей стране. У нас дело, как мы знаем, дошло недавно до создания комиссии по борьбе с фальсификацией истории.

Такие схватки не угасают. Многие из них разгораются все ярче.

Особенно масштабны протесты в Азии и Африке – против трактовок, исходящих от стран, которые поставили когда-то Африку и Азию в колониальную зависимость. Ведь каждый народ гневно относится к искажениям, исходящим от иноземцев, иноверцев.

Со взглядами азиатов и африканцев всему миру приходится считаться теперь неизмеримо больше, чем еще 20–30 лет назад. До недавнего времени в ходу был термин «вестернизация» (он и сейчас встречается достаточно часто). Не буду судить, насколько он правомерен. Если да, то для нашего времени можно ввести термин «афро-азиатизация». В. О. Ключевский записал в дневнике в 1904 г. (не для публикации, а просто для себя): «Азия просветила Европу, и Европа покорила Азию. Теперь Европа просвещает спавшую Азию. Повторит ли Азия ту же операцию над Европой?»[4]

Но дело не в терминах и даже не в давних предвидениях. В них ведь можно вкладывать очень разный смысл и спорить до бесконечности.

Неоспорим же факт: роль Азии и Африки в современном мире растет с каждым годом. И в общем народонаселении мира, и в экономике, политике, культуре, не говоря уже о спорте. Во всех сферах жизни человечества.

Те, кого в просторечии называют «белые люди», это уже меньше одной десятой человечества. «Черная Африка» по численности населения превосходит Европу. В Нигерии жителей намного больше, чем в России. Что уж говорить о Китае и Индии.

Миграционные потоки, которые шли раньше из Европы на другие континенты, повернулись вспять. В Африке численность европейцев резко уменьшилась, зато миллионы африканцев и азиатов хлынули в Европу. Так что, если говорить об афро-азиатизации современного мира, она выражается не только в усилении роли государств Востока и Африки, но и в росте афро-азиатского населения в Европе (да и в США). А магазины Европы заполнены товарами с Востока, особенно из Китая, который борется с Соединенными Штатами за лидерство в мировой экономике.

Важнейшие мировые проблемы обсуждаются теперь не «восьмеркой» государств, а «двадцаткой», в которую входят и те, что были колониальными и зависимыми. Государствами, наиболее быстро развивающимися, считают сейчас группу, которую именуют БРИКС (Бразилия, Россия, Индия, Китай, Южно-Африканская Республика).

Одно из важнейших противоречий современного мира: наследие имперского прошлого, когда одни страны были метрополиями, а другие – подавляющее большинство, – зависимыми или, даже официально, колониями. Последствия этого прошлого остро ощущаются сейчас и еще будут давать о себе знать. То, что накапливалось за жизнь многих поколений, не может быстро исчезнуть.

У народов, которые были колониальными или зависимыми, накопилось множество обид и претензий, обоснованных или нет, к государствам, которые ими управляли. И даже больше – ко всей Европе. Считают, что вся она – в той или иной степени – причастна к становлению колониального господства. Эти обиды и претензии эксплуатируются теми политиками нынешних развивающихся стран, которые хотят списать на последствия колониализма собственные промахи, ошибки, а то и преступные действия. При этом, намеренно или не намеренно, забывается то позитивное, что принесли европейцы не-Европе.

А в бывших метрополиях не угасла ностальгия по имперскому величию. Обитатели метрополий не очень любят задумываться над этим синдромом. Но он есть. И весьма значителен.

Наивно было бы думать, что за столетия господства метрополий не накопилось огромное недовольство тех, кем они управляли, и что теперь – после распада империй – не откроются клапаны для выбросов такого недовольства.

Индийцы не забывают, что Уинстон Черчилль называл их национального героя Махатму Ганди «воинствующий полуголый факир». И так ведь говорил один из дальновидных лидеров Европы ХХ столетия. Сколько же мерзостей наговорили и, главное, наделали другие?

Легко ли китайцам забыть, как кайзер Вильгельм II напутствовал немецкий экспедиционный корпус, отправляя его в 1900 г. в Китай: «Пощады не давать! Пленных не брать. Убивайте, сколько сможете! Как тысячу лет назад, когда гунны во главе с королем Аттилой заслужили славу, которая и сейчас в легендах и сказках вызывает ужас, так слово “германец” должно ужасать Китай в следующую тысячу лет. Вы должны действовать так, чтобы китаец уже никогда не посмел косо посмотреть на германца»[5].

Что уж говорить об Африке? По приказу того же императора Вильгельма восставший против немецкого господства народ гереро огнем пулеметов загнали в пустыню Калахари и обрекли десятки тысяч людей на гибель от голода и жажды. Одни и те же европейцы вели себя на родине и в Африке совсем по-разному. Французский писатель Жорж Оне писал в одном из своих романов в конце XIX века: «Меслер был прямодушен и добр на редкость. Но в Африке… он никогда не колебался выстрелить… В Трансваале это называлось быть энергичным. Во Франции это считалось бы преступлением. Вопрос географической широты, среды и обстоятельств. Его жену умоляют: “Не показывайте мне ваш африканский облик… Покажите мне ваше парижское лицо. Ведь это же не мадам Меслер, грозная и решительная королева, что царствует над дикарями среди тигров. Не ее я пришел повидать. Нет, это же мадам Меслер, милостивая, благосклонная, та, что живет на Елисейских полях”»[6].

Жизнь в колониях меняла характер очень многих европейцев – настолько, что они готовы были, вернувшись в Европу, перенести туда свои колониальные нравы. Это хорошо подметил в Англии больше ста лет назад И. Шкловский, корреспондент журнала «Русское богатство»: «Представителем нашего округа в парламенте с незапамятных времен был старый отставной генерал. Выслужился он где-то на западном берегу Африки; там с небольшим отрядом и пятью пушками он насадил европейскую культуру, т. е. выжег столько деревень, вырубил столько плодовых деревьев и истребил столько негров и коров, что край этот пустынен до сих пор, хотя прошло уже много, много лет… В парламенте старик был раза два, но свое присутствие ознаменовал. Послушав речи оппозиции, старик заявил, что, собственно говоря, с ней нужно было бы расправиться “по-африкански”, т. е. впустить несколько солдат, вкатить пушечку и затем: “Раз, два! Направо коли, налево руби!”»[7].

Вдуматься – как же изменилось для нас даже понятие Восток – Запад! Во времена холодной войны, еще четверть века назад, это было противопоставление западного капиталистического мира восточному «социалистическому лагерю». А теперь? Под Востоком подразумевают те страны, что были колониальными и зависимыми. Прежде всего – Азию и Африку. А под Западом – развитые капиталистические страны. То есть теперь в понятии Восток– Запад, в сущности, видят противопоставление: Север – Юг.

Такое противоречие мешает взаимопониманию народов в современном мире. Без его преодоления мир обречен на бесчисленные конфликты. Но устранить его чрезвычайно трудно. Оно порождено и закреплено столетиями и потому очень живуче. Преодолеть его можно только развивая взаимопонимание.

Но как добиваться взаимопонимания? Надо больше знать друг о друге. А это возможно только при ряде условий. Одно из них, может быть важнейшее: надо понимать, как видят свою историческую судьбу другие народы, как они представляют себя в мировой истории и как они со своих позиций представляют историю человечества. Она ведь видится по-разному из Москвы и из Нью-Йорка, Пекина и Аддис-Абебы, Риги и Ташкента, Каира и Кейптауна. И это иное видение истории надо учитывать, изучать. Не относиться к нему с пренебрежением, а пытаться понять и уважать.

И нужно больше самокритики. Достаточно ли хорошо европейцы представляют себе обитателей других материков? Не слишком ли увлеклись своим евроцентризмом? Не в обиду нам, европейцам, будет сказано, мы ведь Восток и Африку, да и Латинскую Америку, знаем неизмеримо меньше и хуже, чем свою Европу.

Конечно, можно встать и на весьма распространенную – обывательскую – точку зрения: пусть это они, другие, будут к нам приспосабливаться, постараются понимать нас, наши традиции, обычаи, порядки. Но дальновиден ли такой подход? Не стоит ли почаще напоминать себе слова Крылова: «Чем кумушек считать трудиться, не лучше ль на себя, кума, оборотиться?»

Как можно лучше узнать друг друга народы современного мира обязаны хотя бы и из инстинкта самосохранения. Ведь на протяжении всей истории человечества конфликты зачастую решались военными действиями. Сейчас, впервые в истории, такой путь, при наличии термоядерного оружия у ряда государств (и еще ряд развивающихся государств пытаются заполучить его), ведет в тупик; любая большая война может прекратить жизнь на Земле. Так что теперь, как никогда раньше, необходимы компромиссы, толерантность, умение вслушиваться в аргументы другой стороны, понимать их. А для этого необходимо лучше знать другие народы и страны, их традиции, их видение мира, их культуру, их политическое сознание.

Разумеется, такой подход необходим во взаимоотношениях между всеми народами нашей планеты, которая стала обозримой, как коммунальная квартира, где каждый зависит от соседей, даже самых дальних. Но в отношениях между Европой и бывшими колониальными и зависимыми странами задача по-настоящему знать друг друга еще трудней и насущней.

Взгляды, державшиеся веками, теперь критикуют и в Африке, и в Европе. В Америке вышла книга «Африка, которой никогда не было», во втором издании – «Миф об Африке». Литературу об Африке, которая издавалась в Европе несколько веков, там назвали: «западная фантазия, основанная на этноцентризме»[8]. А в книге, изданной в Ибадане (Нигерия), сказано, что «колониальный роман об Африке был не чем иным, как отражением европейских предрассудков». И приведены слова французского писателя и путешественника Андре Жида: «Чем неразумней белый человек, тем глупее он считает черного»[9].

Но привычные взгляды не ушли бесследно. Они живы по сей день. Это убедительно показано, например, в книге «Искусственная Африка. Колониальные образы во времена глобализации»[10]. Как же трудно преодолевать представление, что у африканских народов нет истории!

Вот на таком фоне и видится отношение африканцев к их прошлому. И необходимость для нас, россиян, рассматривать, как складывается это отношение и как оно меняется.

* * *

Все это привлекло наше внимание давно, полвека назад. Мы решили, что знать Африку нельзя, не поняв, как она сама видит себя во всей истории человечества. Мы – это Центр (поначалу – Сектор) африканских исследований Института всеобщей истории и наши коллеги из Института Африки и других научных учреждений. Решили рассматривать труды историков-африканцев и выявить основные тенденции в характере их исследований.

Прежде чем приступить к этой работе – или, во всяком случае, в самом ее начале, – мы подумали и над тем, каков все-таки образ Африки в нашей стране: как он складывался. И стали пересматривать, да и переосмысливать ту информацию, которую получила наша страна об Африке, начиная с первых «Географий» – книг, изданных при Петре I[11]. Начиная с изданных при Екатерине II и давно забытых: первого большого двухтомника о путешествиях по Африке[12] и первых воспоминаний, написанных африканцем[13]. И, разумеется, до современных, сегодняшних!

Нам, россиянам, наверно, хотелось бы тешить себя уверенностью, что непонимание прошлого Африки было присуще Западу, а отнюдь не нам.

Но вот объемистый труд, изданный в Петербурге в 1909 г.: «История человечества. Всемирная история». Об Африке – в третьем томе. И что же говорится?

«Громадная и неуклюжая по своему виду, с негостеприимными берегами, выжженными большею частью лучами тропического солнца, Африка… угрюма и загадочна, как сфинкс в египетской пустыне. И какова земля, таков и народ. Едва известный подвижным расам Азии и Европы в течение тысячелетий, своим цветом кожи уже как бы отверженный от ряда благородных народов, прожил он, замкнувшись, неисчислимые годы, не выходя из естественных границ своей территории для дружеского сношения или неприятельского нападения… Если мы можем сравнить историю рас Европы с деятельностью в ясный солнечный день, то история Африки только тяжелый ночной сон; спящего он успокаивает или тревожит, так что он с беспокойством поворачивается на своем ложе; но другие его не знают, а проснувшийся скоро забывает о нем».

А об отношении к изучению истории Африки сказано так: «Подвинемся ли мы далеко в знаниях, если нам станет известным, что такое-то негритянское племя со странным названием в таком-то году переселилось на место жительства в соседнюю область, что оно в каком-то другом году было рассеяно и уничтожено?»

Это напечатано в коллективном труде крупнейших немецких ученых «История человечества. Всемирная история». Этот труд считался важным достижением науки и в 1909 г. был полностью переведен на русский язык[14].

И русские ученые не дали никакого комментария, не высказали своего отношения ко всему этому.

Конечно, в нашей стране (как, впрочем, и на Западе) было и иное отношение к Африке. Поэт Николай Гумилев – после своих четырех путешествий – писал о ней с глубоким уважением: и в своих статьях и в цикле стихотворений об Африке.

Но что же, совсем закрыть глаза на перевод немецкий «Истории человечества»? Считать, что она не имела никакого влияния на русских читателей, даже на научную общественность? Никуда не деться, приходится признать, что если бы в нашей стране и до того совсем уж не было подобных взглядов, русские издатели обязательно бы дали свой комментарий.

Основные сведения об Африке шли в Россию с Запада. А раз сведения, значит, и оценки. И предрассудки.

Но в СССР были и другие, свои собственные препоны для понимания Африки.

Сейчас не все из нас помнят, что национально-освободительному движению, такому важному для Африки явлению, руководство СССР не уделяло должного внимания вплоть до второй половины 1950-х годов. Это было связано с утверждением Сталина, что, «вообще говоря, пролетариат не будет поддерживать так называемое национально-освободительное движение, так как до настоящего времени всякое такое движение совершалось в пользу буржуазии, развращало и калечило классовое самосознание пролетариата»[15]. Выдвинул он его еще в 1904 г., но, очевидно, остался верен ему, так как включил в собрание сочинений без каких-либо оговорок.

В соответствии с этой установкой советские власти так и относились к национально-освободительным движениям стран Африки и Азии во времена Сталина и даже еще какое-то время после его смерти. Поэтому провозглашение независимости Индии, Пакистана, Индонезии и Бирмы в конце 1940-х годов не получило в СССР должной оценки. А в 1954 г. был даже закрыт Московский институт востоковедения (в котором учился, например, Е. М. Примаков). Сдвиги в советской геополитике, как известно, произошли в конце 1955-го – начале 1956 г., а перелом – в 1960-х годах.

А способствовало ли пониманию Африки и африканцев то настроение части русского общества, которое отчетливо выразилось, например, в позиции А. С. Солженицына? В своих воспоминаниях он написал: «Под моими подошвами всю мою жизнь – земля отечества, только ее боль я слышу, только о ней пишу». И об Африке: «…страдатели Африки» – явно с иронией[16]. Он написал и статью «Чего будет стоить Америке, если она не поймет Россию». Но не написал статью «Чего будет стоить России, если она не поймет Америку». Прожив годы в Америке, которая, что ни говори, приютила писателя, когда его выгнали из родной страны, он, кажется, так и не заинтересовался ее жизнью. Если такое отношение к Америке, то что уж говорить об Африке?

Очевидно, бывает, что полная концентрация внимания на своем народе мешает проявлению внимания к другим. Но ведь чужое помогает понять свое, так же как свое помогает понять чужое.

Ну а что, конечно, особенно мешало изучать Африку – это те запреты, которые широко практиковались советскими властями в сталинское и послесталинское время. Дмитрий Алексеевич Ольдерогге, считавшийся патриархом отечественной африканистики, был невыездным с конца 1968 г. до своей кончины, – почти двадцать лет. Причины ему не объясняли. В результате он не мог участвовать в международных встречах, которые проводились в Африке и на Западе. А его участие было бы так плодотворно и для установления связей с зарубежными учеными и в целом для развития африканистики – не только отечественной, но и мировой.

Невыездным был и я – до декабря 1981 г., когда мне шел 53-й год.

На первый Международный конгресс историков Африки (Дар-эс-Салам, 1965 г.) приглашение я получил (к сожалению, больше никого из советских историков не позвали). Мне предложили не только выступить с докладом, но и выделили один из дней конференции для дискуссии по моей теме: «Сопротивление африканцев установлению колониального господства». На Западе этим вопросом тогда еще только начали заниматься, а у меня еще в 1958 г. вышла на эту тему книга. Но советского разрешения на поездку в Дар-эс-Салам я не получил. Почему? Мне этого не объяснили. (Текст моего доклада был все же зачитан на конференции и опубликован в сборнике ее материалов[17], а затем в 1970 г. переиздан в Америке в книге «Проблемы истории колониальной Африки»[18]).

И под такими запретами проходили десятилетия жизни у многих историков – да разве только у историков?

Как же это мешало укреплению связей ученых нашей страны с зарубежными, как мешало нам понять Африку! Но это особая, чрезвычайно важная тема. Тут я ее только упоминаю.

* * *

С чего же все-таки началось и как происходило в нашей стране знакомство со взглядами африканцев на их прошлое?

Должно быть, уже ранние контакты с африканцами давали какое-то представление. В 1853 г. Иван Гончаров, тогда еще не автор «Обломова», оказавшись в Кейптауне, даже поехал в тюрьму, чтобы повидаться с вождем Сейоло, который был приговорен англичанами к пожизненному заключению за восстание против них. В 1858 г. живописец Алексей Вышеславцов, попав в Кейптаун, тоже посетил тюрьму, повидал пленного вождя Сандили[19]. Гончаров и Вышеславцов, да и другие российские путешественники еще в давние времена оставили впечатления о том, как видели африканцы себя и свои народы во взаимоотношениях с «чужеземцами». В конце XIX и начале ХХ в. в разговорах русских офицеров в Эфиопии и эфиопов, учившихся в военных училищах Петербурга, тоже, конечно, заходила речь о прошлом их страны.

И уж что говорить о Николае Гумилеве, его впечатлениях. Он писал, что Африка «ждет именно гостей и никогда не признает их хозяевами»[20] и переводил произведения эфиопского фольклора.

Сказки народов Африки переводились еще в дореволюционные времена. Тогда, конечно, с европейских языков, но в 1930-х годах перевод зулусских сказок был сделан в основном с зулусского[21]. С конца 1950-х годов выходили уже десятки, а затем и сотни публикаций африканских сказок, басен, народных песен.

Может быть, те, кто их читал, увлекаясь сюжетами сказок, далеко не всегда задумывались, что сказки передают отношение народа к его прошлому, его истории. Но пусть и не вполне осознанно, это отношение читатели все-таки чувствовали.

Первый роман писателя-африканца вышел в переводе на русский язык в 1926 г.[22] А большую череду романов, повестей, стихотворений, написанных африканцами, открыл роман южноафриканца Питера Абрахамса «Тропою грома». Его перевод вышел в Москве в 1949 г., а затем где он только не издавался: в Саратове, Алма-Ате, Ставрополе, даже в Чебоксарах. После этого, особенно с начала 1960-х годов, идет бурный поток произведений, написанных африканцами.

А само изучение африканской исторической науки – когда оно у нас началось?

В МГУ на кафедре африканистики с начала 1960-х годов был введен курс источниковедения и историографии истории Африки и, конечно, говорилось об африканских историках – тех немногих, которые к тому времени появились. В 1977 г. российский читатель получил небольшой сборник со статьями и главами из книг нигерийца Дж. Ф. Аде Аджайи, вольтийца Ж. Ки-Зербо, кенийцев В. Окуму и Б. Огота, угандийца С. Кивануки, южноафриканца Т. Мбойя и двух арабских ученых: египтянина Г. М. Хасанейна и алжирца М. Сахли[23]. Советские ученые начали уделять внимание работам отдельных африканских историков.

Но всерьез наладить изучение тенденций развития исторической науки в Африке, даже подступиться к этому, оказалось очень сложно.

* * *

За изучение тенденций становления исторической науки в Африке взялись в 1970-х годах африканисты Института всеобщей истории. Проводились конференции, обсуждалось состояние исторической науки в странах Восточной, Западной и Южной Африки, в Эфиопии, труды африканских историков, заслуживших к тому времени известность.

Мы убедились, сколь многого добились африканские историки для восстановления облика доколониального прошлого тогдашних государственных объединений и в целом общественного строя народов доколониальной Африки, их массовых представлений, верований, самых различных сторон традиционной жизни.

Безусловное уважение у всех нас вызвала работа африканских ученых по сбору и анализу устной исторической традиции. Сам размах этой работы – к ней привлекали и школьников, они записывали рассказы хранителей народной традиции, расспрашивали старых людей о давнем и не очень давнем прошлом.

Мы обсуждали те задачи, которые были поставлены молодым африканским историкам правительствами и общественностью. Требования к молодым историкам от таких же молодых, только что возникших государств. Требования содействия в решении государственно-патриотических задач. Прежде всего, задач воспитания в народе, и особенно у молодежи, чувства национальной гордости, единства, верности своему, только что обретенному суверенитету. И, разумеется, новым правителям.

Мы стремились яснее представить, что значат «африканский подход к истории» и «африканизация» источниковой базы. Узнать, как историки выполняют задание: создать в каждом из государств свой пантеон героев прошлого. С интересом узнали, какой ответ на вопрос «Зачем мы учим историю?» давался в пособии для учителей Западной Африки. Ответ такой: «Нас побуждает к этому потребность в безопасности, ибо мы знаем – как знали это наши отцы, учившие нас, – что, если наши дети вырастут, не узнав свою страну и не поверив в нее, ее будущее окажется очень мрачным»[24].

Мы глубже познакомились с идеями негритюда – стремления возвеличить роль Африки в истории человечества. Читали множество утверждений, таких как у Альюна Диопа, яркого публициста и деятеля культуры: «Миссия негритюда: вернуть истории ее подлинные масштабы»[25]. Даже сенегалец Шейх Анта Диоп (он не был в числе самых активных сторонников идей негритюда), издал в 1957 г. книгу «Первенство африканских цивилизаций…».

Мы убедились и в том, что «африканский подход к истории» – это далеко не всегда огульное осуждение действий европейцев в Африке. Кенийский историк Уильям Очиенг, например, на страницах журнала «Kenya historikal Review» выступил против «узконационалистического взгляда» на историю Африки, призвал не ограничиваться в африканском прошлом поисками исторической романтики, а стремиться найти в нем ответы на животрепещущие вопросы, например: «Как нам объяснить вековую стагнацию Африки?»[26]

Для того времени, до 1970-х годов, не было за рубежом попыток рассмотреть в целом историю становления исторической науки в Африке.

Мы старались рассмотреть ее с самых истоков, с работ либерийцев и сьерра-леонцев в последние десятилетия XIX в. С вышедшей еще в 1868 г. «Истории Сьерра-Леоне» сьерра-леонца А. Б. К. Сибторпе; с «Истории Золотого Берега», написанной в 1880-х годах К. Х. Рейндорфом, мулатом с Золотого Берега (ныне – Гана); книг «Обычное право фанти» и «Национальная конституция фанти», которые издал Джон Менс Сарба, тоже уроженец Золотого Берега; первая вышла в 1899 г., вторая – в 1906 г. Узнали о нигерийском историке Сэмуэле Джонстоне. Он, может быть, первым годами собирал устные предания народа йоруба и в 1899 г. завершил книгу «История йорубов». Но книга его (он послал ее рукопись в Лондон) как-то затерялась и вышла только в 1921 г., через двадцать лет после смерти автора. В Эфиопии писал о проблемах истории своей страны Гэбре-Хыйуот Байкедань. В Восточной Африке в первые десятилетия ХХ в. выходили на языке суахили сборники устных народных преданий.

Авторы всех этих трудов не были профессиональными учеными.

Наибольшее внимание мы уделили тем, еще немногим историкам-профессионалам, которые появились в Африке в конце 1940-х, 1950–1960-х годах. Получить их труды было нелегко: многие из них выходили в африканских странах, с которыми книготорговые и библиотечные связи с Москвой налажены не были (а Интернет еще не изобрели). Мы анализированы труды тех, кто к середине 1970-х годов уже приобрели известность. Это прежде всего работы нигерийцев К. О. Дике, Дж. Ф. Аде Аджайи, Бубу Хамы, С. О. Биобаку, сенегальцев Шейха Анта Диопа, Пате Дианя, вольтийца Жозефа Ки-Зербо, конголезца Теофила Обенги, ганца Аду Боахена, угандийца Матья Семакула Киванука, кенийцев Бетвела Алана Огота, Уильяма Роберта Очиенга и Годфри Муриуки, Э. С. Атиено-Одиамбо, Али Мазруи, танзанийца Исарии Кимамбо, эфиопов Тэкле Цадика Мэкурия, Алека Тайе.

О С. О. Биобаку, К. О. Дике и Дж. Ф. Аде Аджайи судить было, пожалуй, легче, чем о других, так как они приезжали в Москву, встречались с советскими африканистами. Двум первым была присуждена степень почетных докторов наук Института Африки.

В 1958 г. в связи с конференцией писателей в Ташкенте многие ее участники встретились в Москве и с нами, московскими африканистами.

Кажется, в связи с этой конференцией приехал к нам и Альюн Диоп, редактор выходившего в Париже журнала «Présance Africaine», тогда самого влиятельного из журналов, которые издавали африканцы. Он выступил перед нами, отвечал на наши вопросы. Вспомнил о тех, с кем вместе он когда-то создавал этот журнал. А это был не только Леопольд Седар Сенгор, известный сенегальский поэт, и другие африканцы, но и французские писатели: Жан-Поль Сартр, Андре Жид, Альбер Камю. Альюн Диоп подарил нам несколько номеров журнала и обратил наше внимание на его статью, которой он открыл первый номер журнала в ноябре 1947 г. Там он призывал к «сотрудничеству всех людей доброй воли (белых, желтых, черных) помочь определить африканскую самобытность и ускорить ее включение в современный мир». И подчеркнул, что как Африке нужна Европа, так и Европе нужна Африка. «Мы нужны друг другу». Конечно, при этом не обошлось и без идеи негритюда об особой духовности африканцев: «…у людей заморских территорий есть такие огромные моральные ресурсы, что они могут оплодотворить Европу»[27].

Напомнил, что именно в этом журнале выходили первые статьи африканских ученых – вольтийца Жозефа Ки-Зербо, сенегальца Шейха Анта Диопа, малийца Секене-Моди Сисоко, камерунца Энжельбера Мвенга, а позднее и сенегальца Пате Дианя и конголезца Теофила Обенга. Что, в сущности, с этих статей началась их известность. И что журнал стал рупором Общества африканской культуры с момента создания этого общества, с 1957 г.

Альюн Диоп не только выступил, но и предложил нам дать свои статьи – чтобы он мог издать сборник под названием «Российские африканисты говорят об Африке». Статьи были собраны, и переведены быстро, и в 1960 г. сборник вышел в Париже[28]. Есть там и моя статья[29].

С африканскими историками мы познакомились на XXV Всемирном конгрессе востоковедов, который состоялся в Москве в августе 1960 г. Прежде на таких востоковедных конгрессах африканцев никогда не было. А тут – сразу из нескольких стран: из Ганы, Камеруна, Нигерии, Сенегала, Уганды, Эфиопии. И поведение западных историков тоже стало иным. Британские африканисты Роланд Оливер и Джон Фейдж привезли первый номер «Te Journal of African History»[30], первого в мире журнала, посвященного истории Африки. Оливер и Фейдж, его соредакторы, говорили мне, что главная их задача – отказаться от британской гордыни, от высокомерия к африканцам. Они, я уверен, были вполне искренни. Но все же в этом первом номере журнала, подготовленном к открытию конгресса, не было ни одной статьи, написанной африканцем. Вина его создателей-редакторов? Винить их вряд ли справедливо. Публиковали они статьи профессиональных историков, а такие статьи у африканцев только еще появлялись.

Это было начало. А как складывались у нас впоследствии связи с африканскими историками? Систематических связей не было. И нет никакой обобщенной их фиксации. Поэтому и опираюсь на личные воспоминания.

Конгресс востоковедов в Москве в 1960 г. стал не только первым, в котором принимали участие африканцы, но, к сожалению, и последним из этих всемирных востоковедческих форумов, в котором была африканская секция. И. И. Потехин в своем выступлении предложил, чтобы африканисты отделились от востоковедов и проводили свои конгрессы. Чем объясняется это предложение? Потехин выступил, как тогда казалось, из вполне объяснимых соображений. Шел 1960 год – Год Африки. Эйфория по поводу будущего Африки охватила не только африканцев, но, в сущности, весь мир. В идее, что у африканистов будут даже их собственные научные конгрессы, проявилось и уважение к Африке, и вера в ее будущее. Предложение Потехина приняли. Но действительность оказалась не столь радужной. Конгрессы африканистов собирались два или три раза и затем прекратились. Почему? Не было такого финансирования, как у востоковедов, не было налаженной организационной системы, не было давних традиций. Да и численность африканистов в мире неизмеримо меньше, чем востоковедов.

Постоянных всемирных форумов, на которых африканисты могли бы встречаться, обмениваться мнениями, координировать свои научные исследования, – таких форумов нет. Но конгрессы и конференции африканистов проводились и проводятся, хотя и не такие масштабные. Нерегулярно, время от времени, проводились и продолжали проводиться и в Африке и за ее пределами.

Историческая наука ЮАР на фоне того, что мы знали о Тропической Африке выглядела, конечно, совершенно особенной. Она начала развиваться уже давно, еще в XIX в. Ее зачинателями и продолжателями были приехавшие из Европы. Первыми – Дж. Маккол Тил и его последователь Дж. Э. Кори. Тил был исключительно плодовит. Среди множества его трудов, изданных в конце XIX в.: 11-томная «История Южной Африки», 36-томный «Архив Капской колонии», 9-томный «Архив Юго-Восточной Африки». Эти издания документов показались мне настолько интересными, что еще в 1960-х годах, участвуя в комплектовании библиотеки только что созданного Института Африки, я заказал несколько из них, и библиотека их получила.

Тила и Кори привлекали в основном не африканцы, а история европейской колонизации. Но и это – разве не интересно? Особенно, если в достоверных документах.

Из южноафриканских историков ХХ столетия нами были наиболее подробно рассмотрены труды С. В. де Кивита, У. М. Макмиллана, М. Вильсон, Ф. А. Яаарсфельда. Все эти историки британского происхождения или африканеры. Профессиональных историков-африканцев в ЮАР еще не было. Виной тому – политика апартхейда, затруднявшая для африканцев доступ к высшему образованию.

В подавляющем большинстве книг и статей африканских историков не затрагивались проблемы всемирной истории, говорилось о тех или иных народах, странах, областях самой Африки. Это относится и к историкам-африканерам: они сосредотачивали внимание на истории своего народа. Выходцы из Великобритании и их потомки больше затрагивали связи прошлого Африки с всемирной историей.

Историки-африканцы касались прошлого Европы, как правило, только чтобы разоблачить европейский колониализм. Взгляды многих историков-африканцев выразил вольтиец Жозеф Ки-Зербо. В 1972 г., в год, когда его избрали президентом Ассоциации африканских историков, он заявил: «Мы не даем вам советов о том, как истолковывать историю Кромвеля, Наполеона, Вашингтона или кого угодно. Но мы не хотим, чтобы вы нам советовали, как трактовать историю Сундьяты»[31].

А Альюн Диоп, выступая на Втором конгрессе негритянских деятелей культуры (Рим, 1959 г.), сказал об исторической науке: «Эта наука, несомненно, самая взрывоопасная из наук; она – любимое детище всякой национальной политики и в то же время всякой гегемонической политики»[32]. Можно, наверное, с ним согласиться: историческая наука действительно очень взрывоопасна. Но он, скорее всего, имел в виду европейскую историографию. В Субсахарской Африке было еще мало государств, не могло быть и гегемонической политики.

Но что бы ни говорили африканские историки, мы видели, что их сотрудничество с европейскими все же никогда не прекращалось.

* * *

Сектор Африки в Институте всеобщей истории был немноголюден, а задача – трудная. Нам помогали сотрудники других институтов и даже известный немецкий историк Г. Штоккер. Состояние исторической науки в ряде стран Западной Африки изучали Л. Е. Куббель и Н. Б. Кочакова, в Восточной – И. И. Филатова и А. С. Балезин, в Эфиопии – Г. В. Цыпкин. В разделе о Южной Африке дали разбор и трудов «белых»[33] историков.

Осенью 1979 г. мы закончили свою работу и издали монографию «Историческая наука в странах Африки»[34]. Ей предшествовала другая наша книга: «Источниковедение африканской истории»[35] (она очень помогла нам и в подходе к историографии). Вскоре, по следам этих книг, вышла работа украинца Д. П. Урсу «Современная историография стран Тропической Африки. 1960–1980»[36].

Наши работы по изучению исторической науки в Африке были прерваны тогда же, осенью 1979 г., буквально накануне выхода нашей книги. Дирекция Института всеобщей истории на совместном заседании с партийным бюро решила упразднить Сектор Африки. Никаких обвинений нам предъявлено не было. Просто решили, что в структуре института такой сектор не нужен.

В 1984 г. руководство Отделения истории Академии наук и новая дирекция Института приняли решение: восстановить наш сектор. Он и возродился, в прежнем составе.

Но немедленно продолжить работу по изучению африканской исторической науки оказалось невозможно. Надо было участвовать в общеинститутских проектах. Надо было выполнять и другие обязательства – те, что мы прежде брали на себя и не выполнили из-за ликвидации сектора. Восстановление налаженной работы коллектива тоже потребовало времени.

Ушли из жизни Л. Е. Куббель, Д. А. Ольдерогге, Н. А. Ерофеев, Г. Штоккер и еще несколько историков, которых привлекала эта тема.

Как бы могла помочь нам Лия Оливеровна Голден! Москвичка, дочь афроамериканца, переехавшего в СССР в начале 1930-х годов, она, работая в среде отечественных африканистов, хорошо знала приезжавших в СССР афроамериканцев, включая Уильяма Дюбуа и Поля Робсона. Она немало сделала и для изучения истории африканцев в России.

В конце 1980-х годов, переехав в США, работая в Чикагском университете, Голден окунулась в среду афроамериканцев и новых эмигрантов из Африки. С ее наблюдательностью и критическим умом, сколько она могла бы нам поведать о сегодняшних взглядах афроамериканцев и новой иммиграции. Рассказывая мне о своих впечатлениях, говорила, какие они сложные, противоречивые. Увы, суммировать и обобщить их она не успела. Вернувшись в Москву, уже тяжелобольной, скончалась. О ее впечатлениях и суждениях мы можем судить теперь только по ее воспоминаниям, изданным в Чикаго (на русский язык, к сожалению, их пока не перевели)[37].

С распадом Советского Союза и концом холодной войны роль Африки в геополитике стран, входивших прежде в состав СССР, заметно уменьшилась. Сократились связи с рядом государств Африки. Уменьшилось число книг африканских авторов, издающихся в переводах на русский. Прекратилось вещание московского радио на африканских языках. Все это не могло не отразиться на отечественной африканистике.

Наш Сектор Африки (изменив свое название на Центр африканских исследований) подготовил и издал не только ряд монографий, но и крупные коллективные труды: двухтомник документов об истории связей и взаимных представлений России и Африки[38], трехтомник «История Африки в документах»[39], «Историю отечественной африканистики»[40], «Историю Африки в биографиях»[41], «Коминтерн и Африка. Документы»[42], «СССР и Африка. 1918–1960. Документированная история взаимоотношений»[43]. Опубликовали в Лондоне на английском языке двухтомник документов «Южная Африка и Коммунистический Интернационал»[44].

* * *

Вернуться к теме, работу над которой нам прервали в 1979 г., мы смогли лишь в 2010 г.

Теперь она, мы уверены, стала неизмеримо важнее. Роль идей, мнений, оценок, идущих из не-Европы необычайно возросла по сравнению с 1960–1970-ми годами.

С распадом Советского Союза на его месте появились новые государства. Может быть, им, пусть даже некоторым из них, полезен какой-то опыт африканских государств, возникших за тридцать лет до распада СССР? И опыт африканских историков, создающих свои национальные истории?

С позиций сегодняшнего дня отчетливо видно, насколько работа африканских историков, проводившаяся в 1960–1970-х годах, отражала общественные настроения того времени. А определялись эти настроения тем, что африканские страны одна за другой провозглашали свою независимость. Большинство – в 1960-х годах. В середине 1970-х – все португальские колонии, в 1980 г. – Зимбабве, в 1990 г. – Намибия. Победа антиколониальной борьбы, появление новых государств создавали в Африке надежды на быстрые перемены во всех сферах жизни. Казалось, что с уходом колониальных режимов солнце свободы озарит все вокруг. Уместно, пожалуй, употребить тут слово – эйфория.

В связи со всем этим и подход к истории выражался, при многих нюансах, четырьмя-пятью связанными друг с другом направлениями. Воссоздание доколониального прошлого; разрушительная роль колониализма; борьба за освобождение; превращение колоний в государства; единство народов и стран Африки – в противопоставлении колониализму и неоколониализму.

Но действительность оказалась сложнее, чем она виделась в период антиколониальной борьбы, и стала, шаг за шагом, предъявлять новые требования к историкам.

В 2002 г. в сборнике статей, посвященном, кенийскому историку Б. А. Оготу, другой кенийский историк Э. С. Атиено-Одиамбо написал, что десятилетие 1970-х «поставило в целом вопрос: когда же Африка встала на свой неверный путь»[45]. Атиено-Одиамбо не объяснил, относит он начало «неверного пути» к постколониальному развитию или к намного более раннему. Но ясно главное: его разочарование в тех взглядах, которые были типичны в 1960-х и начале 1970-х годов.

В другом большом сборнике, изданном в 2004 г., подчеркивалось: «Ведь мы теперь в XXI столетии» и задавался вопрос: «Когда же эйфория конца XX века станет уходить?»[46]

Не уверен, что к концу 1970-х, но к середине 1990-х годов от эйфории 1960-х уже мало что осталось. 1990-е обернулись трагическими для многих, если не большинства стран Черной Африки. Самые драматические события: войны в Конго и в Руанде в середине 1990-х. В Конго погибли от четырех до пяти миллионов человек, в Руанде – почти миллион. В гражданских войнах и межнациональных распрях других стран – десятки, а то и сотни тысяч.

Колониальных режимов нигде уже не было. Конечно, можно видеть в этих событиях последствия колониального господства, и в этом есть своя доля правды. Но все же целиком объяснять эти трагедии злой волей колонизаторов – трудно.

Можно предъявить такой счет «белому человеку». События в Конго и вокруг Конго были настолько страшными, что в Африке их называли Третьей мировой войной. Но в Европе они не привлекли должного внимания, как и трагедия Руанды. О них мало кто знал, телевидение, радио и газеты не били тревогу. Значит, то высокомерное отношение к Африке, которое длилось веками, еще не выветрилось. Конечно, такое отношение постыдно для Европы. Но все-таки этого недостаточно, чтобы винить Европу в войне в Конго. Там действовали и внутренние причины, как и в большинстве других недавних конфликтов в Африке.

Историкам Африки приходится реагировать на куда более сложный спектр явлений, чем это казалось в 1960-е. И всемирных, и африканских. Стремительно убыстряющаяся глобализация, конец холодной войны, быстрое усиление Востока в мировой экономике и политике. Каждое из этих явлений оказало на Африку воздействие, зачастую отнюдь не однозначное. Так, например, окончание холодной войны дало африканским странам бо́льшую самостоятельность в их действиях. Но вместе с тем в Африке распространилось мнение, что раньше Западный и Восточный блоки, борясь за влияние на африканские страны, оказывали им материальную поддержку, а с завершением этого соперничества перестали ее давать, «бросили Африку на произвол судьбы».

В самой же Африке вышли на поверхность многие глубинные противоречия. В исторической литературе всегда принято было подчеркивать, что колониализм играл на противоречиях завоеванных им народов, стравливал их друг с другом, вел политику «разделяй и властвуй». Это, без сомнения, было. Но ведь было и другое, прямо противоположное. Если в колониях идет межэтническая борьба, то как же наладить экономику и извлекать прибыль? Так что колониализм отнюдь не редко, овладев той или иной страной, стремился ослабить там местные межэтнические распри. А с приобретением независимости они возобновлялись. Так было в стране, которую британцы, завоевав, называли Южной Родезией. Там они постарались приглушить давнюю вражду между народами шона и ндебеле. А когда страна покончила с колониальным режимом и объявила себя Республикой Зимбабве, эти противоречия вспыхнули вновь, да настолько, что президент Мугабе обращался к Северной Корее с просьбой помочь ему устрашить народ ндебеле. Послал против ндебеле армейскую бригаду, обученную корейцами. Расправа привела к гибели тысяч людей.

С появлением молодых государств возникли проблемы: как выстроить свою государственность и экономику; как добиться национального единства в тех государственных границах, которые достались в наследство от времен колониального раздела Африки, когда границы между колониальными владениями определялись сферами влияния, без какого-либо учета этнического фактора, и один народ оказывался разделен между колониями разных метрополий, а в пределах какой-то колонии могли оказаться части нескольких народов.

Возникала своя бюрократия, своя финансовая олигархия, своя коррупция.

Резко возросла, превратилась в многомиллионный поток эмиграция из Африки. Даже в США, по официальным данным, прибыло африканцев больше, чем когда-то перевезенных в Северную Америку в качестве рабов (до запрещения работорговли)[47]. А ведь миграционный приток из Африки в США в последние десятилетия был меньше, чем в Европу.

Все это поставило новые вопросы и перед наукой в Африке. Те основные ее направления, которые определились в период распада колониальных империй и создания африканских государств, сохранились, но усложнились. И от историков ждали ответов: в чем искать исторические корни, объяснения новых явлений.

Всерьез объяснить исторические корни нынешних трудностей крайне сложно. Но ведь это, наверно, и должно быть главной задачей историков – для понимания происходящего.

И не только трагедий. А успехи? На фоне выявившихся трудностей они тоже нуждаются в объяснениях. В самые последние годы прирост ВВП во многих странах Африки после конца многих междоусобиц и гражданских войн весьма высок. Демократизация? Она, несомненно, идет. Европа возмущается тем, что парламенты в Африке еще недостаточно эффективны, выборы часто не столь уж хорошо организованы. Все это правда. Но ведь всего несколько десятилетий назад выборов и парламентов вообще не было. Если это помнить, то скорее уж надо удивляться тому, какое продвижение произошло за столь короткий срок. Тут и вопрос для историка: о причинах успехов. Только внешние: влияние европейской демократии? Или и какие-то внутренние традиции самих африканских обществ?

Как удалось ЮАР в начале 1990-х годов избежать той кровавой межрасовой схватки, которой давно ожидал весь мир? Гнев черного населения против белых за более чем трехсотлетний гнет должен был привести к взрыву. Так думали даже искушенные эксперты. Но этого не произошло. Не было погромов, поджогов. Почему? Большинство объяснений сводятся к одному – роль Нельсона Манделы и Фредерика де Клерка. Но достаточно ли таких объяснений? Ведь если бы и у черного и у белого населения не было традиций, на которые Мандела и де Клерк могли опереться, как бы эти лидеры достигли своей цели, даже при поддержке их ближайшего окружения?

Такие вопросы и есть сейчас важнейшие. Как на них отвечать?

* * *

В XXI столетии в университетах Африки – уже десятки исторических факультетов, ассоциаций историков. Множество журналов, где обсуждаются проблемы Африки, ее настоящего и прошлого. И какие только взгляды не появляются!

Вплоть до ностальгии по шестидесятым и семидесятым, по той эйфории, которая связана с Годом Африки – 1960-м, когда 17 африканских стран провозгласили себя независимыми государствами. Вот весьма известный журнал «History in Africa». Статья «Преподавание истории в Нигерии в двадцатом веке: вызовы перемен». Автор, профессор Ибаданского университета, крупнейшего в Нигерии, с ностальгией вспоминает слова Кваме Нкрумы, президента Ганы, произнесенные в 1962 г., что африканцы должны «добиться полного освобождение сознания [народов Африки. – А.Д.] от всех форм господства, контроля и порабощения [колониализмом]». Автор пишет, что на этот призыв тогда откликались и преподаватели, и студенты. Однако потом ученые оказались среди первых, кто стали эмигрировать в США. И философия Нкрумы, Секу Туре, Ньерере, Азикиве, Аволово, Кабрала, Сенгора – лидеров стран Африки шестидесятых годов – «стала у преподавателей и студентов лишь цитатами для приобретения степеней и званий, а не идеями, чтобы понять, как должна развиваться Африка». По мнению автора, большинство студентов уже устали от политических экспериментов и от идей панафриканизма, социализма, национального и государственного строительства. Студенты «интересуются рыночными отношениями, видят свои цели совсем не так, как их предшественники»[48].

В своих суждениях этот нигерийский профессор не одинок. Что это? Извечное брюзжание пожилых людей: вот, мол, не та молодежь пошла? Но, может быть, молодежь действительно устала от постоянных лозунгов пропаганды? Может быть, те прежние идеи обветшали, а новых, объединяющих и вдохновляющих, нет?

Другой пример: статья, опубликованная в 2012 г. в «New African», тоже весьма известном журнале. Заголовок: «Как АНК предал свои основополагающие принципы»[49]. Статья приурочена к 100-летию Африканского национального конгресса (ЮАР), старейшей политической партии Африки, и поэтому претендует на особую значимость. А идея: как это АНК может сотрудничать с белыми – от которых Африка, по словам автора, видела только работорговлю и расхищение человеческих и природных ресурсов. Автор ругает и Альберта Лутули, и Нельсона Манделу, президентов АНК, которые, как известно, стали и лауреатами Нобелевской премии мира.

Отход от прежних идей и даже от давних традиций всячески подчеркивают и многие другие авторы. Еще один представитель Ибаданского университета увидел удар по африканским языкам и культуре «внедрением чужеземных языков колониальных господ»[50]. И относит это внедрение не к колониальному периоду, а к 1960-м годам, когда страны Африки провозглашали свою независимость. Парадоксально? Не совсем. Ведь провозглашение независимости открыло для стран Африки широкие связи с миром, а значит, и для его влияния на них. Но автору это, вероятно, не по душе.

Ностальгия отражает романтику времени, когда действительность выглядела неизмеримо проще, чем сейчас: романтику борьбы якобы единой Африки против единого врага, колониализма. Это наполняло тогда политические программы, рассуждения историков. А сейчас все больше внимания приходится уделять более прозаическим, но вполне реальным проблемам каждого из десятков возникших государств, их взаимоотношениям, локальным противоречиям и конфликтам. Им и посвящают свой труд многие историки. И анализу связей с внешним миром. И отношениям, которые возникли только недавно: с Китаем, со странами арабского мира, с Индией, с Бразилией, а также ее контактам с португалоязычными странами Африки. Появляется множество статей об этих новых проблемах. Связи с Китаем растут столь стремительно, что африканские журналы полны рассуждений об этом.

В устах Нкрумы и других лидеров борьбы за независимость «африканский подход» к истории Африки – это были призывы, лозунги. Сейчас призывы наполняются новым конкретным содержанием: выявляются, определяются, конкретизируются темы, которые должны составить основу школьных и университетских учебников. Это огромная работа для исторических факультетов и ассоциаций историков. Круг обсуждаемых проблем необычайно возрос по сравнению с временами, не столь уж давними, когда таких факультетов и ассоциаций еще не было. Борьба за понимание прошлого уже не ограничивается обличениями европейской политики и европейских историков.

Все больше открываются забытые пласты истории народов Африки, события, которые помнились только сказителям, хранителям памяти былого.

В колониальный период в трудах историков, в подавляющем большинстве представителей стран-метрополий, основное внимание уделялось европейцам – колониальным деятелям и их влиянию на жизнь Африки. Теперь в трудах историков-африканцев главное место в истории отводится африканцам. Из небытия всплывают имена, которых в книгах по истории Африки еще недавно не было или они упоминались лишь вскользь.

От историков все больше ждут таких советов, которые помогут государству и обществу дать для повседневной жизни каждой из стран Африки больше названий, терминов африканского происхождения и вывести из обихода побольше тех, которые связаны с колониализмом. Почему главный город огромного Конго должен называться Леопольдвилем – в честь бельгийского монарха, который там даже никогда и не был? Почему страна, тоже немалая, именовалась просто Юго-Западной Африкой? Историков (хотя, к сожалению, и не всегда) привлекают к обсуждению переименований провинций, областей, городов, улиц. Вероятно, историков-африканцев привлекали и для переименования стран, когда они превращались из колоний в государства. Европейцев такие переименования могли и раздражать. Уходили привычные названия, надо запоминать новые, для неафриканцев малопонятные.

Нужно строить свою государственность, а у большинства новых государств границы, которые были нанесены когда-то на карту правительствами метрополий по их геополитическим сферам влияния, без учета этнического фактора. Как тут избежать междоусобиц?

Ведь как это сложно: строить и жизнь новых государств, и отношения между ними. И каждому из них – отношения с бывшими метрополиями и вообще со всем внешним миром. Как? Опыта пока мало, государства-то совсем молодые.

А проблемы многомиллионной африканской диаспоры, численность которой в Европе растет с каждым годом? И последствия огромных перемещений населения из одной страны Африки в другую – эти переселения резко усилились в последние 20 лет из-за междоусобных и гражданских войн. Как строятся сейчас и как будут развиваться в будущем отношения этих диаспор со странами, которые они покинули?

Все эти вопросы и множество связанных с ними требуют работы историков, анализа: выяснять, на каких традициях можно строить отношения. Какие неожиданности можно предвидеть, исходя из исторического прошлого? Неожиданностей современная действительность таит не меньше, а, наверное, больше, чем в колониальный и в ранний постколониальный периоды.

Хорошо, что в самые последние годы в Тропической и Южной Африке есть не только трагедии, поводы для афропессимизма. Во многих странах высокий прирост ВВП, существует многопартийность. Громадный успех народов ЮАР и их политических движений: удалось избежать кровавой гражданской войны «черных с белыми», которую предрекали многие даже весьма компетентные исследователи.

Но все же обстановку во многих странах Тропической и Южной Африки нельзя назвать стабильной, а взрывы там неизбежно отразятся глобально, как уже отразилась волна революций арабского мира.

Тем более важно знать эту обстановку, с ее историческими корнями. И знать, как ее видят изнутри ученые самой Африки.

Теперь это стало труднее, чем три-четыре десятилетия назад. Тогда, повторяю, работа историков-африканцев концентрировалась на антиколониализме и идее единства Африки. Сейчас значение наследия колониализма все-таки уменьшается, а идея единства, при всей своей важности, разъедается межгосударственными и межэтническими противоречиями. Множественность взглядов африканских историков стала очевидной. Трудно уследить за изданиями африканских университетов, которых стало очень много. Историки находятся в плену у национализма своих государств, а государств-то – больше сорока.

Круг точек зрения, интерпретаций, связанных с историей стран Африки, стал необозрим. Издаются сборники с изложением различных взглядов на «африканскую философию»[51], на развитие культурных теорий[52].

Появилась и идея (может быть, по принципу: не перегнешь – не выпрямишь), что колониальный период надо вообще считать просто нарушением нормального, естественного исторического пути Африки. Что, в конце концов, этот период был для большинства африканских стран не столь уж долог: менее ста лет, с конца XIX в. до 1950-х годов, и теперь африканские народы возвращаются на свой исторический путь, прерванный европейцами.

* * *

С 1980-х годов возникла и литература, именующая себя афроцентристской[53]. Создали ее главным образом не африканцы, а афроамериканцы – те из них, кто всячески подчеркивают свои африканские корни и даже меняют свои имена на африканские. Литература эта уже настолько обширна, что требует особого рассмотрения.

Молефи Асанте (профессор Темпльского университета Филадельфии), которого считают теоретиком афроцентризма, написал в книге «Афроцентризм»: «Мы возносимся над упадком западной науки и техники к божествам афроцентризма»[54]. Он призывает к созданию «новой историографии, основанной на африканских устремлениях, надеждах и концепциях». В первую очередь считает необходимым заменить многие понятия и слова. Например, «рабское имя» заменить «африканским именем», «ощущение поражения» – «победоносными мыслями», «неуверенность – уверенностью», «негативное расовое поведение – позитивным расовым поведением», «ощущение угнетенности – ощущением победы», «сутулость – прямой осанкой», «европейскую одежду – одеждой, отражающей ваши вкусы», «связи с Европой – связями с Африкой», «поклонение европейским святыням – поклонением африканским святыням» и т. д.[55]

Идеи о первородстве черной расы не новы. Они переплетаются со многим, что говорилось известными африканцами и афроамериканцами намного раньше. Да и в «Зеленой книге» Муамара Каддафи сказано: «Править миром будут черные»[56].

Но, наверное, никогда раньше не изыскивали столько аргументов и лозунгов, сколько предлагают их теперь афроцентристы. Например, в объемистой книге, которая открывается обращением к людям своей расы:

Всем африканцам,

которые борются за простую Правду:

Прежде всего – Раса[57].

Для афроцентристской литературы характерно посвящение, которое дал своей «Истории Африки» М. Асанте. Он посвятил книгу «отцам африканской истории» и назвал восемь имен африканцев и афроамериканцев[58]. Естественно, встает вопрос: при всем уважении к этим историкам, можно ли забыть положительный вклад европейцев? Да и тех белых, которые называют себя африканерами, т. е. африканцами, и имеют на это право, поскольку их предки поселились там с середины XVII в.? В книге Асанте вообще трудно найти добрые слова о ком-либо из белых.

Но вправе ли африканцы, да и весь мир, забыть, например, о подвиге Альберта Швейцера? Он по своей доброй воле работал врачом в Габоне более полувека. «Я оставил преподавание в Страсбургском университете, игру на органе и литературную работу, чтобы поехать врачом в Экваториальную Африку», – писал Швейцер в конце жизни. Свое решение он объяснял «той великой гуманистической задачей, которую ставят перед нами эти далекие страны»[59].

А Оливия Шрейнер? Она – не только прекрасный южноафриканский писатель, но и яркий мыслитель. В 1908 г. она предрекала: «XXI столетие увидит мир не таким, каким он предстает на заре XX в. И проблема, которую предстоит решать нынешнему столетию, заключается в том, как достичь взаимодействия различных человеческих общностей на более широких и благотворных основах, которые обеспечили бы развитие всего человечества в соответствии с современными идеалами и современными социальными требованиями». Предлагая белым соотечественникам смотреть на будущее открытыми глазами, она предсказывала (в 1908 г.!): «Не всегда европейцы будут составлять верхний слой»[60].

Афроцентризм, конечно, – реакция на укоренявшийся столетиями евроцентризм. Но и афроцентризм вызывает протест. Афроцентристов и сторонников сходных идей порой обвиняют в «расизме наоборот»[61]. Подобные настроения проявились и в нашей стране. В только что изданной книге «Необыкновенный расизм» ставится вопрос: «А как быть со случаями расизма по отношению к белой расе? В том числе со стороны официальных государственных институтов?»[62]

Истоки афроцентризма можно найти в негритюде – теории, одним из создателей которой в начале 1930-х годов был Леопольд Седар Сенгор, известный сенегальский поэт, впоследствии – многолетний президент Сенегала. Негритюд – ответ на евроцентризм. В основе его – идея, что белый человек, подчинив себя технике, машинам, утратил подлинную духовность, неразрывную связь эмоционального начала с рациональным, а черный человек сохранил эту связь и потому душевно богаче.

Но идеи афроцентризма, появившись в 1980-х годах и затем распространившиеся, связаны в основном не с африканцами, а афроамериканцами.

К сугубой идеализации исторического прошлого с критикой относятся некоторые представители той африканской эмиграции, которая в самые последние десятилетия хлынула в Европу и в США.

* * *

Свидетельства африканских эмигрантов, их воспоминания, доклады, статьи – новое и важное явление в истории Африки. Правда, одно из первых свидетельств относится еще к концу XVIII в. – это книга нигерийца Олауда Экиано. Он десятилетним мальчиком был схвачен и вывезен работорговцами. Побывал в Вест-Индии, Америке и затем в Англии, где приобрел немалую известность. Его книга переведена на многие языки, в том числе на русский еще во времена Екатерины II[63]. Но, к сожалению, таких книг – единицы (как было бы интересно, если бы Ганнибал, генерал-аншеф русской армии и прадед Пушкина, написал мемуары!). Зато теперь! В одном лишь Бингемтонском университете (США) – две многолюдных конференции. В 1996-м – об истории тех африканцев, которые когда-то оказались в Америке как невольники, а в 2006 г. – об эмиграции нашего времени.

Изданные материалы второй конференции – более полутысячи страниц поразительно интересных свидетельств[64]. Авторы-эмигранты, уже не подвластны президентам и правительствам своих родных стран, могут не бояться. И говорят искренне. Исидоре Окпево, составитель этого тома, в прошлом профессор Ибаданского университета, а в эмиграции – профессор Бингемтонского, замахнулся даже на святая святых: доколониальных африканских правителей и верховных вождей, которых теперь принято прославлять, противопоставляя европейским завоевателям. Он написал, что кое-кто из этих правителей, обладавших «абсолютной властью над жизнью и смертью своих подданных – выглядят прототипами поведения многих сегодняшних африканских лидеров». Сказал о тех, кого считает тиранами нынешней Африки: «…Можем ли мы, честно говоря, клеймить колониализм за ужасные преступления этих лидеров?» А о периоде работорговли: предложил не забывать, что африканцы нередко сами «продавали других африканцев белым торговцам»[65].

Высказанная здесь идея сравнения вождей прошлого с лидерами сегодняшними, несомненно, заслуживает внимания и может помочь анализу исторических корней жизни нынешних африканских государств.

Вообще Африканское зарубежье – миграция последних десятилетий на Запад – оказывает влияние на настроения, образ мыслей в Африке, особенно у интеллигенции. Это влияние пока еще мало изучено и в самой Африке, и на Западе. Но стоит хотя бы упомянуть, что крупнейшие африканские писатели – нигерийцы Чинуа Ачебе и лауреат Нобелевской премии по литературе Воле Шойинка, кениец Нгуги ва Тхионго и ряд других годами живут в США и в Европе.

Африканцы зарубежья более свободны от диктата правителей их родных стран. От тех, кто считает, что управляя настоящим, он вправе управлять и прошлым. Правда, не исключено, что африканцы-эмигранты бывают вынуждены потакать настроениям тех стран, куда они попали.

Громадное впечатление в Африке произвела судьба Барака Обамы. Люди не очень помнят, что отец Обамы ушел из семьи, когда сыну было два года, и его воспитывала семья матери-американки. Но о том, что отец Обамы – кениец, все помнят. Знают и помнят, что много африканцев среди наиболее знаменитых спортсменов западных стран; что африканцы проявили себя даже в науке и технологии и что осевший в США нигериец Филип Эмиагвали стал сверхпрофессионалом компьютерного дела. Что президент Клинтон назвал его «одним из великих умов информационной эпохи»[66].

Многомиллионное Африканское зарубежье стало важным мостом связи Африки с Западом. Правда, взаимные впечатления на этом мосту нередко весьма неожиданны. Например: некоторые афроамериканцы не хотят принимать в свою среду недавних эмигрантов, видя в них потомков тех, кто когда-то продавал работорговцам предков нынешних афроамериканцев.

Но какие бы ни были сложности в жизни Африканского зарубежья, оно стало заметной составляющей современного мира.

* * *

Как подвести общий итог развитию исторической мысли в десятках государств Черной Африки? А можно подвести общий итог развитию исторической мысли в государствах, родившихся на территории СССР – от Эстонии до Таджикистана?

Но главное все же очевидно: за время, прошедшее с создания государств, с появления научных и учебных учреждений, т. е. всего за несколько десятилетий, историческая наука в Африке преодолела немалый путь. Отошла от исходной позиции резкого противостояния исторической науке Европы. Конечно, и сейчас некоторые из африканских историков хотят идти по самому простому пути, испытанному во многих странах мира: идеализировать прошлое своих народов, а все плохое приписывать внешним силам или внутренней оппозиции, связанной с внешними силами. Но этот путь отнюдь не стал всеобщим.

Историческая мысль Африки стала неотъемлемой частью всемирной исторической науки. Без ее достижений уже невозможно судить о проблемах прошлого, да и о современной жизни многих народов и государств. И о судьбе Африканского зарубежья, которое уже ощутимо дает о себе знать в Европе и Америке, не говоря уже о самой Африке.

Более того, вопросы исторического и современного развития, обсуждаемые сейчас в Африке, имеют общемировое значение. Они – часть проблем, присущих сейчас всему миру в результате распада империй и создания почти полутораста государств. Эта коренная перемена в истории человечества произошла на глазах ныне живущих поколений. Она настолько объемна, необозримо велика, что, конечно, до ее всестороннего понимания сегодняшнему человечеству еще далеко. И изучение опыта одних областей мира должны помогать пониманию ситуации в других. Но на пути сопоставления опыта стоит многое. Прежде всего – извечное желание каждого из народов и государств подчеркивать свою специфику: мы особенные, еще и еще раз особенные. И все же, каковы бы ни были особенности каждого народа и каждой страны, с каждым годом растут не только взаимосвязи и взаимозависимость, но, хотелось бы думать, и осознание сходства ряда тенденций исторического развития.

Это полезно для понимания прошлого и настоящего даже тех народов, которые живут вдали от африканских берегов. В чем-то, может быть, полезно будет и для сравнения с опытом государств, родившихся после распада Советского Союза.

Но если изучение африканской исторической науки сейчас стало важнее, чем 40 лет назад, то оно стало и неизмеримо сложнее. Настолько сложнее и труднее, что не случайно в изданной в Москве в 2010 г. двухтомной энциклопедии «Африка» нет статьи «Африканистика», хотя в изданных в 1963 г. и 1986 г. энциклопедических словарях «Африка» такие статьи были: в издании 1963 г, написанная И. И. Потехиным, в 1986 г. – А. А. Громыко и В. А. Субботиным.

Да, в Африке стало намного больше исторических научных и учебных учреждений и организаций, а также печатных изданий. Общественно-политические воззрения в странах Африки неизмеримо многообразней, чем это было когда-то, в первые годы после появления новых государств. Множественность этих воззрений отразилась на историках.

Основой исторических исследований в период борьбы против колониального господства и в первые десятилетия после обретения независимости были общеафриканские проблемы. Но затем, к концу ХХ в. и особенно теперь, в начале XXI в., все больше внимания уделяется изучению регионов и отдельных стран. Нельзя сказать, что историки уже совсем разошлись по национальным квартирам, но все-таки страноведческие вопросы играют все бо́льшую роль.

Еще недавно было намного легче, чем сейчас, выделить наиболее значимые имена в когорте африканских историков. Их труды были более сопоставимы, потому что многие из них концентрировали свое внимание на одних и тех же или весьма сходных проблемах.

Сейчас и число историков, и сферы их деятельности настолько разнообразны, что сопоставить значение их исследований уже сложно.

Так что, прежде всего, знакомясь с современной исторической наукой в Африке – коллективными и индивидуальные трудами, журналами, материалами научных конференций, – видишь необозримость этого огромного поля. Для сравнения подчеркну опять: как обозреть состояние исторической науки на всем «постсоветском пространстве» и определить общие черты ее развития во всех государствах, родившихся после распада Советского Союза? Я что-то таких работ не видел.

Но оглядеть в целом состояние исторической науки во всей Тропической и Южной Африке – разве это легче? Думаю, труднее. Государств в два с лишним раза больше. Многообразие подходов и взглядов – тоже.

Так что и эта моя статья, и вся наша книга – подход к огромной теме, рассмотрение тех ее аспектов, о которых, как нам кажется, мы можем судить уже сейчас.

В какой-то мере мы могли опереться на опыт работы, проведенной нами в 1970-х годах. Но мы вели ее сорок лет назад. Тогда мы видели в сущности лишь первые два десятилетия значимого роста африканской исторической науки.

Какие же соображения хотелось бы высказать сейчас?

Естественно, один из первых вопросов, когда речь идет о любом историческом явлении: какую можно увидеть периодизацию в его развитии?

Если говорить о той исторической науке, которую африканцы считают своей, т. е. созданной африканцами, то можно предложить такую периодизацию.

Первый период – с конца XIX в. до середины ХХ в. Появляются первые историки-африканцы. Их мало, и почти все они не вооружены профессиональным образованием. Они делают попытки дать историю своего народа или группы народов и опровергнуть многие утверждения европейцев.

Второй – с 1950-х до начала 1990-х годов. Значительно растет число африканцев – профессиональных историков. Они сосредотачивают усилия на таких направлениях: восстановление доколониального прошлого (нередко с его идеализацией); разоблачение преступлений колониализма; создание истории антиколониальной борьбы и пантеона ее героев; история рождения новых государств: единство Африки. Осмысление задач ее народов в борьбе против колониализма и империализма – за их общее будущее.

Третий – с начала или середины 1990-х годов до сегодняшнего дня. Это период, когда эйфория, родившаяся в конце 1950-х и в 1960-х годах, уже иссякла и на смену ей пришли поиски исторических корней тех трудностей, которые стало испытывать каждое из африканских государств.

Четко провести водораздел между вторым и третьим периодами трудно. Одни историки отошли от эйфории и оптимистической романтики раньше, другие переосмыслили прошлое лишь после охвативших Африку в середине 1990-х годов гражданских войн и межэтнических конфликтов, и самых трагичных из них – в Конго и Руанде.

На путь становления исторической науки, который занял в Европе сотни лет, а если отсчитывать от Античности, то и больше, Африка встала сравнительно недавно, на глазах живущих ныне поколений. Этот путь Африки связан со всеми перипетиями близкой нам современной глобализации.

Труды историков-африканцев очень важны для становления исторической памяти африканских народов. Ведь до прихода европейцев такой памятью были только предания. Они передавались устно. Записывать их – и далеко не все, а лишь некоторые – стали европейцы, обычно миссионеры. Записывали на свой лад, исходя из своих евроцентристских взглядов. В школах, созданных европейцами, на уроках по истории рассказывалось не об Африке, а об управляющих ею метрополиях. К европейским статьям и книгам об Африке африканцы могли относиться с недоверием. Так что роль историков-африканцев, когда они появились, оказалась тут чрезвычайно важна. В их трудах читатели могли искать факты, собранные в копилку исторической памяти.

Представления сегодняшних африканцев в значительной мере складываются под влиянием этих работ. Роль современных историков в процессе формирования исторической памяти оказалась в Африке неизмеримо больше, чем на Западе, в России, да и в таких странах, как Китай. Африканские историки конструируют историческую память своих народов.

* * *

Для нашей книги мы выбрали ряд вопросов, обсудить которые сочли не только необходимым, но и посильным. Дать представление о восьмитомной «Всеобщей истории Африки» – крупнейшем из всех когда-либо изданных исследований африканского прошлого. О взглядах панафриканистов и афроцентристов. Об исторической мысли в трудах ранней африканской интеллигенции. О становлении исторической науки в Эфиопии и ряде других стран. О взглядах Кваме Нкрумы и их влиянии на историческую мысль в Африке. О подходах к истории в художественной литературе.

Конечно, этим отнюдь не исчерпывается круг всего, что можно назвать исторической мыслью в Африке. Тем более что круг этот непрерывно расширяется.

Мы не тешим себя надеждой, что достаточно поняли взгляды африканцев на прошлое человечества и на прошлое и современную историю их собственных краев, где народов и государств больше, чем в Европе, да и населения больше. Ведь в этих взглядах отражено все их духовное наследие. Самонадеянно было бы думать, что мы смогли глубоко в это проникнуть!

На что же мы надеялись, работая над книгой?

Что мы чуть пошире приоткроем дверь в мир исторических представлений африканцев, внесем свою лепту в усилия тех, кто призывает Европу лучше понимать не-Европу. Ведь хотя Европа и борется со своими предрассудками, все-таки живет она взглядами, такими ей родными, но так ли уж сближающими ее с остальным человечеством?

Хорошо ли мы представляем, каким видится этот путь из Африки? И разве только из Африки? А из Китая, Индии, арабского мира?

В пределах Российской империи и Советского Союза россияне жили вместе с украинцами, казахами, азербайджанцами, эстонцами и другими народами, у которых сейчас свои государства. Как общее прошлое видится из Ташкента, Баку, Еревана, Риги? Из Киева? Да, это видение может не совпадать с московским. Но знать-то надо. Понимать друг друга, и как можно яснее, лучше. Мы – ближайшие соседи, нам вместе жить, бок о бок. Так стоит ли закрывать глаза на разницу в объяснениях прошлого? Все равно придется обсуждать, выяснять – иначе ведь не прийти к взаимопониманию.

И как отражается это разное видение на конфликтах между народами и государствами?

Нас, тех, кто живет на постсоветском пространстве, это касается напрямую. Азербайджан и Армения спорят из-за Нагорного Карабаха, и каждая из сторон ссылается на свои исторические права. Армяне и азербайджанцы на протяжении жизни ряда поколений находились в пределах одного государства: Российской империи, а затем – СССР, но, как выяснилось теперь, видят историю по-разному. Во взаимоотношениях государств бывшей советской Центральной Азии взгляды на свои исторические взаимоотношения тоже не совсем одинаковы. Да если говорить и в целом об историческом прошлом Российской империи и Советского Союза, разве нет сейчас разногласий между историками государств, возникших на этой огромной территории?

К такой общечеловеческой проблеме надо находить пути со всех сторон. Мы, авторы этой книги, шли с африканской стороны. Но проблема касается всего мира, и знание опыта любой группы государств может помочь другим.

Это делает еще важнее изучение африканской исторической науки. Заканчивая книгу, мы убеждены в значимости этой темы еще больше, чем когда за нее принимались.

Мы будем продолжать эту работу. И призываем наших коллег-историков еще внимательней отнестись к тому, как из бывших колоний и зависимых стран мира видится их прошлое и вся всемирная история.

© Давидсон А. Б., 2013

С. В. Мазов. Историческая тематика в работах Джозефа Кейсли Хейфорда

Джозеф Эфраим Кейсли Хейфорд (1866–1930 гг.) родился в Кейп-Косте, Золотой Берег (ныне Гана), в семье методистского священника. Получил редкое по тем временам для африканца образование: окончил лучшую миссионерскую школу Золотого Берега, университет Фура-Бей в Сьерра-Леоне, изучал право в Сент-Питер колледже в Кэмбридже и во «Внутреннем Темпле» в Лондоне, где получил диплом адвоката в 1896 г. Вернулся в Золотой Берег и занялся адвокатской практикой.

Кейсли Хейфорд был многогранным и талантливым человеком, который добился успехов на многих поприщах. Он по праву считается одним из создателей национальной прессы Ганы. В 1885–1896 гг. сотрудничал в газетах Золотого Берега «Western Echo», «Gold Coast Echo», «Gold Coast Chronicle». В 1902 г. основал с друзьями «Gold Coast Leader», бессменным редактором которой оставался до конца жизни. Авторы газеты критиковали произвол колониальных чиновников Золотого Берега, рассказывали о деятельности политических организаций колонии, воспитывали любовь к национальной культуре, освещали положение в других частях Африки, жизнь афроамериканцев в США и Вест-Индии. Номера «Gold Coast Leader» попадали в Лондон, где привлекли внимание корреспондента журнала «Русское богатство» Исаака Шкловского: «Вот, например, последний номер “Gold Coast Leader”, выходящей в Аккре на Золотом Береге (Западная Африка). В передовой грозно обличается губернатор. Населению “надоела бездарная, путающая все бюрократия”. Местная власть, говорится в газете, “в своей тупости упорно прет напролом, не желая считаться с интересами населения”»[67].

Преуспел Кейсли Хейфорд и в политике. Он был одним из основателей Общества защиты прав аборигенов Золотого Берега (ОЗПАЗБ) (1898 г.), первой ганской политической организации, куда вошли представители разных народов. Кейсли Хейфорд первым из африканцев попытался воплотить в политическую практику идеи панафриканизма. Он стал инициатором создания Национального конгресса Британской Западной Африки (1920 г.), первой политической организации, выражавшей интересы образованной элиты нескольких африканских колоний – Золотого Берега, Нигерии, Сьерра-Леоне и Гамбии.

Кейсли Хейфорд больше известен как политик и журналист[68]. Как о мыслителе о нем знают меньше. Видимо, потому, что за ним утвердилась репутация одного из последователей и популяризаторов идей первого идеолога культурного национализма Уилмота Блайдена (1832–1912 гг.). Пропаганда взглядов Блайдена, которого Кейсли Хейфод называл «наиболее выдающимся мыслителем, принадлежащим к черной расе»[69], не помешала ему стать оригинальным мыслителем. Он высказал собственное суждение по всем насущным вопросам, волновавшим африканцев с европейским образованием в конце XIX – начале XX в. В том числе по истории Африки и ее месте и роли в мировой истории.

Кейсли Хейфорда нельзя назвать профессиональным историком. Его книги – это публицистика или художественная литература. Наличествующие там экскурсы в историю и рассуждения на исторические темы подчинены или текущим задачам автора как политика или пропаганде идей культурного национализма. Исторический материал представлен в работах Кейсли Хейфорда шире, чем в трудах его друга и единомышленника юриста Джона Сарбы. Но почему-то в единственном обобщающем отечественном исследовании о становлении исторической науки в Африке Сарбе уделено довольно много места, а Кейсли Хейфорд не упомянут вовсе[70].

Заняться историческими изысканиями Кейсли Хейфорда заставили политические обстоятельства. В 1897 г. Законодательный совет Золотого Берега принял билль о земле, который ограничивал права вождей на землю и лишал их доходов от земельных сделок[71]. Юридически он ставил африканцев в положение арендаторов собственной земли у британской короны. Руководство ОЗПАЗБ, созданного для борьбы против билля, поручило Кейсли Хейфорду, молодому адвокату, недавно вернувшемуся из Лондона, доказать его юридическую несостоятельность. Кейсли Хейфорд проштудировал документы колониальной администрации Золотого Берега и многотомные синие книги, где были собраны документы и материалы, касавшиеся Британской Западной Африки, работу Сарбы об обычном праве фанти[72]. Он подготовил петицию, которую делегация Общества вручила в Лондоне министру колоний Джозефу Чемберлену. «Колониальный Джо» был вынужден согласиться с аргументами Кейсли Хейфорда, земельный билль не был внесен на рассмотрение британского парламента.

Итогом кропотливой работы Кейсли Хейфорда с историческими и юридическими документами стали не только политические успехи. В 1903 г. он выпустил книгу о политических и социальных институтах народов Золотого Берега и истории их взаимоотношений с Великобританией[73]. В 1911 г. вышла «Освобожденная Эфиопия» – художественное произведение, написанное на стыке нескольких жанров – памфлета, фантастики, антиутопии. В нем много аллюзий, подражательства «Путешествиям Гулливера» Джонатана Свифта. Однако до великого сатирика Кейсли Хейфорду далеко. Его опус – не литература высокой пробы. Сквозной сюжет отсутствует, характеры только обозначены, нет жизни, развития, язык тяжеловат. Складывается впечатление, что литературные достоинства не особо волновали автора. Его цель – пропаганда идей культурного национализма через наставления, которые дает своему сыну и другим собеседникам главный герой Кваманкра. Он – во многом автобиографический персонаж, который словом, делом и образом жизни олицетворяет авторский идеал образованного африканца, посвятившего жизнь делу «возвращения своего народа к первозданной простоте и вере предков»[74].

Африканцы – «не дикари без прошлого»

Кейсли Хейфорд истово боролся с евроцентристскими представлениями об африканцах, замешанными на имперском высокомерии и расизме, яростно полемизировал с авторами, которые изображали Золотой Берег как кусок африканского «царства тьмы», населенного «дикими» племенами с «варварскими обычаями». «Бедные ашантийцы, – иронически обобщал он европейские описания Конфедерации Ашанти[75], – они погружены в грубое варварство. Человеческие жертвоприношения, набеги за рабами, нарушения договоров [с европейцами] – для них обычное дело»[76].

Кваманкра много рассуждает на исторические темы. Он мечтает о создании в Золотом Береге «национального университета», где будет кафедра истории. И он станет преподавать там «всеобщую историю, уделяя особое внимание роли, которую Африка сыграла в мировых делах», доказывая, что «Африка была колыбелью мировых религий и философских систем», что ей «нечего стыдиться сравнительно с другими нациями на земле». И еще он сделает кафедру местом, где «пересматриваются современные ошибочные представления об Африке», и «в африканцах воспитывается самоуважение»[77].

Кейсли Хейфорда доказывал, что европейцы в Золотом Береге «имеют дело не с дикарями без прошлого, которые стремятся просто скопировать иностранные институты». В подражательстве нет нужды, поскольку аканы – народы, населяющие побережье и центральную часть Золотого Берега, – еще до прихода европейцев, «незваных гостей, которые повели себя как хозяева», самостоятельно создали «столь же эффективную и совершенную государственность, как и самые передовые нации»[78].

Суть традиционной политической системы аканов Кейсли Хейфорд определял как «выборное представительство». Вождей всех уровней, от главы деревни до верховного правителя, выбирали советы. Советы были выборными органами. Так обеспечивалось «участие всех граждан в управлении». Советы ограничивали власть вождей, у них не было возможностей «править автократическими методами». Совет мог сместить любого вождя, для отстранения от власти верховных правителей проводились «плебисциты». Верховные правители, «цивилизованные монархи», были «первыми среди равных». Их советы – это «великие народные парламенты», где представлены «все слои общества, от низших до самых верхов». Аканские политические институты составляли «гармоничную систему, где не было внутренних распрей и очагов напряжения», и все граждане были «совершенно довольны, поскольку любой вопрос, затрагивавший их жизненные интересы, подлежал обсуждению»[79].

Справедливо было устроено и аканское общество. Оно состояло из двух классов – свободных и рабов. Свободные – те, «чьи предки были коренными жителями Золотого Берега, и кто мог проследить свою родословную вплоть до далекой праматери», – составляли «подавляющее большинство». Свободный акан – это «свободный человек в полном смысле этого слова. Он может быть избран на любой значимый пост в политической структуре, среди своих собратьев он всегда ходит с высоко поднятой головой, как бы беден он ни был»[80].

Рабов было куда меньше, чем свободных, да и рабство было не таким, «как в Древнем Риме или в истории афроамериканцев». У аканов существовало домашнее рабство, когда «хозяин был человечным и внимательным», нередко считал раба «членом семьи и относился к нему соответствующим образом». Должник отдавал родственника в рабство в качестве залога, но обязан был «выкупить его при первой возможности», а если не делал этого, то он и его семья «считались опозоренными навсегда». Порой рабам так хорошо жилось, что после освобождения они предпочитали оставаться у «рабовладельцев». Рабство у аканов – это всего лишь удобная при отсутствии письменности форма «регистрации» долга, сделка, где нет идеологии: «Система рабства в Золотом Береге порождена не варварским духом порабощения своих соплеменников, она выполняет функцию гарантии возвращения долга, услуги за услугу в виде оказанной во время нужды помощи»[81].

А чем же тогда было продиктовано участие африканцев в весьма прибыльной работорговле? Историческую вину за нее Кейсли Хейфорд возложил на европейцев. Он объявил жертвами и вывезенных из Африки рабов и тех, кто захватывал их во время войн и продавал европейским работорговцам. Доказательства этому неоспоримы и монументальны – европейские форты на побережье Золотого Берега: «Большинство из них были построены в семнадцатом столетии, когда португальцы, французы, англичане, голландцы и датчане занимались отвратительной торговлей рабами. Форты, конечно, были в первую очередь загонами для рабов или местами временного хранения живого товара перед его отправкой на плантации Нового Света. Компании, зарегистрированные правительствами нескольких европейских держав, жестко конкурировали на рабовладельческом рынке. А африканцы постепенно осознавали, сколь ужасна торговля людьми и единодушно ее ненавидели. Поэтому и возникла необходимость строить форты для защиты»[82].

От кого? Неужто от возмущенных ужасами работорговли воинственных ашантийцев, поставлявших в форты живой товар в изрядном количестве за звонкую монету и огнестрельное оружие?! Этот вопрос автор оставляет без ответа.

Кейсли Хейфорда не смущало очевидное несоответствие описанных им совершенных аканских государств историческим реалиям. Его интерпретация исторического и этнографического материала определялась контрпропагандистскими и политическими соображениями. С вынужденно-нарочитой самоуверенностью он создавал в противовес евроцентристским мифам новый миф о «золотом веке», где жизнь была сплошной идиллией.

Тогда убедительнее звучали доводы против апологетики британской колониальной экспансии. Кейсли Хейфорд утверждал, что усилия верховного правителя Конфедерации Ашанти сохранить ее единство «военными или другими способами» оправданы и совершенно законны. Этот «естественный процесс самосохранения» «предвзятые и мало осведомленные писатели представили как регулярные набеги за рабами». С таким же успехом «войнами ради захвата рабов можно назвать войну между Севером и Югом в Соединенных Штатах или борьбу на Британских островах за сохранение территориальной целостности Великобритании»[83]. Рассуждения о «нецивилизованности» ашантийцев «есть чистое лицемерие. За ними скрывается только лишь желание британских капиталистов прикарманить богатства Ашанти»[84].

Опираясь на «славное прошлое», легче было критиковать колониальное настоящее.

Бремя черного человека

Начало колониального раздела Африки и европейского проникновения на западноафриканское побережье Кейсли Хейфорд изложил в форме притчи. Когда-то в древние времена нации мира собрались на совет[85]. Там были представлены все, кроме «эфиопов», т. е. африканцев[86]. Тех, чьи «царства раскинулись от берегов Средиземного моря, где оно омывает побережье Ливии через великую пустыню, охватывая огромные пространства от океана до океана, простираясь в самые отдаленные области, населенные кафрами, расой могучих людей». Эти нации, «которые в добрые старые языческие времена воевали друг с другом по-настоящему, как мужчины», теперь освоили новый вид войны – «дипломатию». Непосвященным объясняли, что перемены продиктованы «духом их общей религии, которая проповедует всеобщее братство и призывает перековать мечи в орала». Африканцев, как нехристиан, это не касалось. Африку приговорили к разделу: «И сказали они: “Мы умножили наши знания и силу, мы братья и больше не можем уничтожать друг друга. Мы должны жить. Наученные инстинктом самосохранения, мы должны обеспечить нашим детям и внукам пространство, где они будут жить и процветать. Сейчас перед нашим воинством лежит Эфиопия, раскинувшаяся от моря до моря. Вперед, давайте разделим ее между нами”. О том, как это сделать, договорились быстро: “Давайте пойдем к эфиопам и научим их нашей религии, и они станут нашими материально и духовно, мы завладеем их землями, товарами – всем и навсегда”»[87].

Вскоре «могущественный принц, приплывший со стороны, куда заходит солнце, бросил якорь» у берегов Африки, омываемых Гвинейским заливом. У него не было «ни свиты, ни оружия, ни внешних символов власти». Только «простой крест и дары». Африканцы, «Сыны Ночи», окружили его, испытывая трепетное благоговение, для них пришелец был богом. Дары пришлись им по душе, а «напиток белого человека показался им нектаром». Африканцы разделились на два лагеря – на «проницательных» и «толпу», и это понравилось «странному пришельцу».

По его повелению прибыли новые заморские учителя, которые обращали африканцев в свою веру. И чем больше распространялось их учение, тем больше возникало среди африканцев враждовавших между собой групп. Пришли времена, когда «безмозглая толпа превзошла себя в подражании белым. Подражатели поклонялись Мамоне, а думали, что молятся истинному Богу. Они забыли, что они африканцы».

Боги долго смотрели на это и собрались, чтобы «уничтожить сделанное смертными». И сказали боги: «Нации завоевателей не ведают что творят. Разве африканцы не самобытный народ, которому определено сыграть свою роль в мире? Покончим с человеческими кознями!»[88]

От притчи Кейсли Хейфорд переходит к историческим фактам. Чтобы доказать, что европейский колониализм – не богоугодное дело.

Насколько поведение колонизаторов-христиан в отношении аборигенов, которых «иногда милостиво называют “подчиненными расами”, соответствует христианским нормам морали?» – задается он вопросом. Христианские миссионеры – «визитная карточка» европейской цивилизации, ее передовой отряд, первая «цивилизаторская» сила, с которой столкнулись колонизуемые народы. Библия шла впереди флага. Миссионеры преподавали туземцам «главные уроки правды, любви и братства в духе Евангелия, рассчитывая, что те станут уважать и слушаться белых».

Проповедуя десять заповедей, миссионеры особенно налегали на восьмую – «Не укради», надеясь, что воспитают у туземцев уважение к собственности. За Библией, как водится, появился флаг метрополии, а вместе с ним и европейские торговцы, которые «раньше прятались за углом». Их поведение было далеко не христианским. Колонизуемые испытали «глубокий культурный шок» и стали платить «христианам» той же монетой: «коварство за коварство, обман за обман». И вот уже в обмен на разбавленные спиртные напитки европейцы стали получать разбавленное пальмовое масло[89].

Еще одно проявление «христианской любви» европейцев к «черным братьям» – проблема рабочей силы. Черные, считают европейцы, должны осознавать, что «Провидение предначертало им в своей стране работать на белых». Аборигенов насильно сгоняют в «трудовые поселения, где они, подобно древним израильтянам, должны трудиться на своих хозяев». Живущие в шахтерских поселках африканцы «теряют связь с обычаями предков», с «Матерью-Землей». Взамен «многих прекрасных достоинств, воспитываемых земледельческим трудом», они получают «прелести» европейской цивилизации – торгующие спиртным лавки и увеселительные заведения[90]. Иронизируя по поводу евроцентристских рассуждений о бремени белого человека, Кейсли Хейфорд писал о тройном бремени черного человека: «бремени соблазна пить джин, соблазна посещать публичные дома и терпеть глумливое лицемерие соблазнителя»[91].

Кейсли Хейфорд называл насаждаемую европейцами цивилизацию «бедствием, настоящей раковой опухолью, которая медленно, но неотвратимо пожирает жизненно важные органы чернокожих людей». Он сравнивал колониализм с титанической и повседневной «разрушительной работой, которая ведется средь бела дня, но, выражаясь метафорически, скрытно, под покровом ночи». Европеец, «могучий титан», не убивает жертву одним ударом. Это было бы «слишком грубо». Он действует более изощренно: «Держа бутылку джина в одной руке и Библию в другой, европеец провозглашает свое моральное превосходство над африканцем. В глубине души европеец сознает, что при существующих условиях африканец не может достигнуть его уровня, но использует это как предлог для того, чтобы разделять африканские племена, устанавливая границы между колониями, отчуждать у африканцев землю, присваивать их товары, разрушать устои их государственного устройства и традиционных институтов»[92].

Кейсли Хейфорд намеренно игнорировал созидательные, цивилизаторские аспекты колониализма. Он сознательно сводил его роль к тотальной деструкции, чтобы убедительнее прозвучали его призывы заменить «провальную» и «недальновидную» колониальную политику на «здоровую имперскую политику»: «Теперь, раз уж британцы оказались среди нас, целью просвещенного правительства должно стать обеспечение здорового национального развития тех, кем оно правит. Надо сохранять, а не разрушать народные институты. Поскольку в прошлом действия властей были больше направлены на дезинтеграцию, нежели на сохранение, у нас есть право заявить им: “Вы дезорганизовали наши институты, вы должны помочь воссоздать их. Вы украсили свои дома предметами роскоши благодаря эксплуатации Золотого Берега, вы должны помочь нам восстановить наши дома. Вы сделали здесь королевские состояния, вы должны помочь нам спокойно жить в своих виноградниках и под своими смоковницами”. Пришло время, когда власти на Даунинг-стрит должны в основном ограничиться функциями внешнего управления, оставив внутреннее самоуправлению народу, который будет развивать самобытные черты своих институтов. <…> Мы говорим вам: “Мы горим желанием принять участие в соревновании наций, которые стремятся к высоким идеалам, только дайте нам шанс разработать собственную концепцию спасения”»[93].

Кейсли Хейфорд был убежден, что только с помощью Европы Африке удастся быстро преодолеть отсталость, рассматривал европейскую опеку как единственный шанс для африканских народов «занять достойное место среди мировых наций». Отсюда его многочисленные заверения в лояльности британской короне, рассуждения о преимуществах, которые дает западноафриканцам британское управление. Он призывал власти метрополии предоставить африканцам право участия в управлении колониями, уважать их культуру и политические институты, покончить с расовой дискриминацией. «Умоляю, – обращался он к британцам, – дайте нам мир, спасите нас от внутренних розней и нестабильности, сделайте так, чтобы мы спокойно жили в той части земли, где мы оказались по воле Провидения»[94]. Он приветствовал колониализм, но такой, которого не могло быть, – колониализм, являющийся абсолютным благом для африканцев и безболезненно приобщающий их к прогрессу.

«Черная опасность»? «Желтая опасность»? «Белая опасность»!

Колониальный вопрос для Кейсли Хейфорда неотделим от расовой проблемы. «Когда в истории, – вопрошает он, – кавказцы[95] относились к неграм или монголам – к черному, желтому или коричневому человеку – в духе всеобщего братства, как учил нас в Евангелии Иисус Христос, когда кавказцы видели в их странах не только рынки сбыта и источники природных ресурсов, а поднимали другую расу до уровня развития и степени свободы своей расы?»[96] Вопрос для автора риторический. Он рассматривал отношения между расами сквозь призму эволюционизма Герберта Спенсера, британского философа, чьи идеи были весьма популярны в конце XIX – начале XX в. Христианские принципы несовместимы с естественным отбором.

«Что означает “желтая угроза”?» – спрашивает Кваманкру его сын-подросток Экра Квоу. Ответ следует обстоятельный. Отец объясняет, что на земле существуют белая, желтая, красная и черная расы. Каждая из них занимает определенную территорию. К примеру «те, кто живет на маленьких островах где-то в районе Ла-Манша», зовутся англичанами. А еще есть японцы, «эти храбрые парни», индейцы, африканцы. Большинству рас приходится бороться за самосохранение, их отношения, по Спенсеру, определяются принципом «выживает наиболее приспособленный». Выжившие – это те, кто «лучше других сопротивляются».

Сопротивляться приходится «…определенным нациям, которые называют себя христианами и претендуют на монополию в культуре, знаниях и цивилизованности, и, следовательно, полагают, что наделены Богом правом жить и преуспевать, а удел остальных – находиться под их господством. Те, кто стремится властвовать, преимущественно белые. Когда же коричневые, желтые или черные сопротивляются и демонстрируют нежелание подчиняться, белые христиане начинают истерически вопить: “Желтая угроза” или “Черная угроза” в зависимости от ситуации».

Русских Кейсли Хейфорд причисляет к этой бесславной когорте самозванных претендентов на мировое господство. «Почему ты называешь японцев храбрыми парнями?» – задает вопрос Экра Квоу. Ответ очевиден, идет русско-японская война: «Они сейчас сражаются с русскими, они доказывают, что не собираются подчиняться кому бы то ни было, и это вызывает истерику по поводу “желтой угрозы”». Самим японцам в праве обладать империей Кейсли Хейфорд не отказывает, напротив, лишь бы под их цивилизаторскую длань попадали только азиатские народы. Кваманкра достает свой альбом газетных вырезок, находит букву «Я» и читает отрывок из речи, произнесенной в Палате пэров японского парламента: «Наш священный долг как самого прогрессивного государства Азии протянуть руку помощи Китаю, Индии и Корее, всем азиатам, которые нам доверяют и способны к цивилизованному развитию. Мы, их более сильный сосед, хотим, чтобы они освободились от европейского рабства и доказали миру способность Востока скрестить мечи с Западом на любом поле брани». Эти слова, считает Кваманкра, содержат принцип, который он хотел бы внушить сыну «на уровне подкорки», чтобы тот руководствовался им всю жизнь[97].

Русских Кейсли Хейфорд считает азиатским народом, но цель их территориальной экспансии – не цивилизаторская миссия и помощь угнетенным, как у Японии, а подавление других народов. Разъясняя сыну суть «Восточного вопроса», Кваманкра свел этот сложнейший сюжет мировой политики к проискам России: «Все это с самого начала было делом рук русских. Когда-то они занимали угол Малой Азии, не имея выхода к Северному, Балтийскому и Черному морям. И вот пришло время, когда император Петр Великий разработал идею экспансии в направлении Крыма и на север к Балтийскому морю. Потом русская императрица Екатерина II стала осуществлять мечту Петра, и с тех пор это стало национальной политикой Русского Медведя». Так во времена императора Николая I дело дошло до Крымской войны, в которой Россия была агрессором, волком из известной басни, а Турция – ягненком. Кейсли Хейфорд признает, что турки «плохо обращались с христианами Греческой православной церкви во владениях султана» (славяне не в счет?), но это не умаляет борьбы Турции за «самосохранение», которую русские считают «мусульманской угрозой»[98].

Кровожадный медведь – стереотипный образ России, созданный британской прессой во времена Большой игры и использовавшийся как жупел «русской угрозы» для мусульман[99]. Нет ничего удивительного, что его усвоил и Кейсли Хейфорд, но его взгляд на раздел мира принципиально отличается от позиции британского патриота.

О поведении европейских держав, вступивших в союз с Османской империей против России, автор попросту умалчивает. Европейцы против европейцев, белые против белых? А как же простая и ясная схема: стремящаяся к господству белая раса против других рас? Русские и англичане, утверждает Кейсли Хейфорд, одним миром мазаны, как белые хищники. Джон Булль так же агрессивен в отношении «более слабых рас», что и Русский Медведь. Взять хотя бы опиумные войны с Китаем. «Всем христианским нациям Европы, – внушает Кваманкра сыну, – свойственна ошибка самоутверждения, ни одна не может сдержать криков “желтая угроза” или “черная угроза”, когда они сталкиваются с сопротивлением в той или иной форме. Как будто они в одной руке несут дарованную Богом привилегию, а в другой – индульгенцию на ограбление и покорение остальных»[100].

Что будет, если «борьба за выживание» небелых рас превратится в «самоутверждение», т. е. в стремление к господству? Эту очевидную проблему Кейсли Хейфорд не обсуждает.

Его мучает незавидное положение черной расы, больше других пострадавшей от белых хищников: «Африканцу, где бы он ни находился, угрожает двойная опасность. Такое положение является следствием экономических условий, когда африканец подвергается эксплуатации, где это только возможно. Его заставляют служить человеку, вполне определенному человеку, кавказцу. Пока будет так, он никогда не сможет воспользоваться в полной мере плодами своего труда как человек. Он участвует в строительстве тротуаров, по которым ему может быть и не придется пройтись. Считайте это метафорой или фактом, как хотите. Он обеспечивает налоговые поступления для наполнения казны, расходы средств из которой он в большинстве случаев не контролирует должным образом, если контролирует вообще. Коротко говоря, на нем стоит клеймо принадлежности к низшей касте среди рас, и любая попытка подняться выше отведенного ему места встречает негодование аристократических рас. Ему постоянно напоминают, что предел его возможностей – быть дровосеком и водоносом»[101].

Единственный выход – разработать «собственную концепцию спасения». Невозможно игнорировать опыт восхождения других рас, но нельзя превращаться в имитаторов. Примером, достойным подражания, Кейсли Хейфорд считает Революцию Мэйдзи в Японии, поскольку залог успеха японской модернизации – опора на традиции и сохранение культурной самобытности: «Японцы по необходимости заимствовали и усваивали западную культуру, но это не помешало им заставить Запад уважать их. В японце есть что-то особенное, восточное. Начать с того, что он используют свой родной язык, у японцев есть своя литература, обогащенная переводами зарубежных классиков. Японец уважает институты и обычаи предков, он вдохновляется мудростью прошлого. Он не отказывается от национального костюма, а если и надевает западный наряд, то для удобства, совсем как шотландец, находясь за границей, снимает горный костюм, когда этого требуют обстоятельства»[102].

Подобно Японии, считал Кейсли Хейфорд, Африка должна синтезировать свои достижения и все лучшее, что было создано в мире: «Африканец должен преуспеть не только в овладении искусствами и науками, в освоении технических специальностей. Он должен вести научные исследования, которые откроют путь к его национальной сокровищнице знаний и достижений»[103]. Только так, оставаясь самими собой, можно встать на путь прогресса и «занять достойное место среди мировых наций».

Опыт афроамериканцев по приобщению к цивилизации Кейсли Хейфорд оценивал негативно. Он провел принципиальное различие между «афроамериканской» (Букер Вашингтон, Уильям Дюбуа) и «африканской» (Уилмот Блайден) школами общественной мысли. Согласно первой «чернокожий стремится проявить себя как существо, способное духовно и материально развиваться в соответствии с представлениями о прогрессе среди белых» и в итоге им уподобиться. Б. Вашингтон хотел «обеспечить рост материального благосостояния черного человека в Соединенных Штатах». Дюбуа – «добиться его социального освобождения в среде неблагоприятной для развития черной расы». Африканская школа утверждает, что «чернокожему уготована более грандиозная миссия – найти свое место в общечеловеческой семье в соответствии со своими природными и национальными особенностями»[104].

Вслед за Блайденом Кейсли Хейфорд резко критиковал представителей афроамериканской школы. Комментируя размышления Дюбуа в романе «Души черного народа» о двойственности сознания негров как африканцев и американцев, он пишет: «Очевидно, что Дюбуа рассуждает как американец, живущий среди американских реалий. Это, конечно, не его беда, другого мира он не знает. Он африканец, родившийся в Америке, великой империи доллара, где безудержно возвеличивается индивидуализм, где слабый сам вынужден заботиться о себе, а его мольбы о помощи не волнуют тех, кто оседлал удачу. Он опутан обстоятельствами, которые делают невозможным стремление к высшим идеалам».[105] Результат печален: «средний афроамериканец, живущий в Соединенных Штатах, потерял всякую связь с прошлым своей расы и беспомощно, безнадежно бредет на ощупь в темноте в поисках братьев по духу среди тех, кто для этого не годится по естественным и национальным причинам»[106].

В Америке, считает Кейсли Хейфорд, у «черного человека нет шансов». Он живет в «чуждой, мертвящей среде». Формально получив свободу, он остается «духовным рабом»[107]. Единственный способ для афроамериканцев обрести себя – вернуться «из изгнания» в Африку, «на скалу, из которой их всех когда-то высек Отец всех наций». Там они будут «учиться, чтобы разучиться всему, чем замутила им головы иностранная софистика». Все «мыслящие афроамериканцы» должны «припасть к духовным истокам, к «свежим струям и фонтанам Африки, которые освежат их мозги». Только тогда их охватит страсть к духовному восхождению[108].

Кейсли Хейфорд отстаивал химерическую идею Блайдена о том, что афроамериканцы не могут и не должны жить в США и обязаны вернуться в Африку. Время показало неправоту Блайдена и его последователей. В споре двух школ победила афроамериканская.

Кейсли Хейфорд не только пропагандировал, но и творчески развил сформулированные Блайденом «некоторые основополагающие принципы африканского национализма»[109]. В 1961 г. один из исследователей эпистолярного наследия Кейсли Хейфорда пришел к выводу, что в нем «содержатся все основные идеи и идеологемы современной африканской общественной мысли»[110]. Его работы до сих пор актуальны и востребованы. Книга о традиционных институтах Золотого Берега выдержала одиннадцать изданий (последнее в 2003 г.), «Освобожденная Эфиопия» – девять (последнее в 2003 г.)[111].

Рассуждения Кейсли Хейфорда на исторические темы стали частью идейного арсенала современных афроцентристов. Взять хотя бы «идею, что иноплеменники не могут познать и понять твой народ» или «идею, что до чужих вторжений жизнь твоего народа была сплошной идиллией»[112]. Или противопоставление белых всем остальным расам, столь модное среди «черных националистов и черных левых радикалов» в США[113].

© Мазов С. В., 2013

Кейсли Хейфорд о колониальной политике европейских держав[114]

Если у христианских наций существует политическая мораль или хотя бы ее видимость, то позволительно осведомиться, насколько действия христианских стран в отношении аборигенных рас, которых порой милосердно называют подчиненными расами, сообразуются с нормами христианской этики?

Современная история свидетельствует о том, что нации руководствуются разными принципами. Люди задаются вопросом: «Кто мой сосед?», и когда получают тот ответ, который дается в Евангелии, они спрашивают себя: «А забочусь ли я о брате своем?»

Поскольку в реальной жизни мораль и политика не совместимы, позвольте обратиться к некоторым фундаментальным идеям, которые возникают в этой связи у аборигенов.

Позвольте мне предположить, что первое, с чем сталкивается ум аборигена, когда он оказывается лицом к лицу с европейской цивилизацией, это проповедь христианства. Для европейских государств является обычной практикой, когда Евангелие Иисуса Христа идет впереди флага. Миссионер рассказывает, какое влияние в современных условиях пример Христа оказывает на формирование жизненных принципов и характера личности. Он рассказывает о главных уроках правды, любви и братства, изложенных в Евангелии, которые находят живой отклик у местной паствы, вызывают у нее уважение и готовность им следовать. Миссионер надеется воспитать паству в духе десяти заповедей. Особое внимание он уделяет шестой (sic) заповеди: «Не кради», которая, как он считает, станет основой для уважения местными жителями права собственности. Какое будет несчастье, воображает он, если придет европейский флаг, а эта заповедь не будет усвоена!

И со временем появляется флаг, а вместе с ним, не таясь, купцы и торговцы, которые раньше действовали исподтишка.

Представления о правде, сложившиеся у аборигенов, оказались грубо попранными. Торговцы не всегда ведут дела честно. И вот местный житель начинает фальсифицировать пальмовое масло в ответ на фальсифицированные спиртные напитки, которые ему предлагают. Иноземная власть издает законы против мошенничества туземцев, а это несправедливо. Хитрость за хитрость, обман за обман – вот это честная игра. Когда я должен терпеть обман со стороны соседа, а он мой нет, – это как удар ниже пояса, что вовсе не аллегория.

Ранняя стадия знакомства иноземной власти с местными жителями – это то, что для приличия называют протекторатом. Нынче термин «протекторат» означает зависимость слабого от сильного. Поскольку Евангелие Иисуса Христа, которому обучены аборигены, провозглашает братство всего рода человеческого, а туземец принадлежит к такому роду (вы должны признать это, нравится вам это или нет), то протекторат должен обозначать зависимость слабого брата от сильного. Факты говорят о другом. Тот самый миссионер, что проповедует Евангелие с его принципами всеобщего братства, отказывается признавать черного человека, культурного или некультурного, равным себе. Он смотрит на туземца свысока и считает, что тот должен знать свое место. Он намерен всего лишь немного поднять уровень туземца, чтобы тот приносил больше пользы белому брату, ловчее рубил для него дрова и носил ему воду. Сам белый считает недостойным для себя выполнять эту работу. В этом бремя черного человека. Пусть читатель честно задаст себе вопрос: «Когда на протяжении всей истории белая раса относилась к негроидной или монголоидной расам – человеку с черной, желтой или коричневой кожей – в духе братства, как учит Евангелие Иисуса Христа? И ставило во главу угла в отношениях с другими расами не стремление расширить рынки сбыта и завладеть природными богатствами, а желание поднять их до уровня развитости и свободы, достигнутого белой расой?»

К вопросу о рынках сбыта и природных ресурсах. Среди европейских держав едва ли найдется такая, которая не боролась бы за сферы влияния в районах богатых золотом и алмазами, особенно если у коренного населения нет пулеметов «максим», которые еще называют Длинным Томом. Зов золота вызывает дух раздора. Любовь к золоту несовместима с любовью к человеку, ибо разве не любовь к золоту есть корень всех зол? О, если бы туземцы не обладали тем, что нужно белому человеку, или он мог бы достать надобное, не нарушая разом шестую и восьмую заповеди, неужели тогда белый человек горячо любил бы братьев-туземцев, живущих на негодных землях? Конечно, это ошибочное впечатление! Но Иисус Христос стремился все это изменить, а вы называете себя Его последователями, христианскими нациями мира.

Воистину мировая история подошла к моменту, когда пришло время перековать мечи на орала. Но если миром будет править вражда, мы просим вас, поверните оружие против самих себя. Умоляем, дайте нам мир, спасите нас от внутренних раздоров и смуты, позвольте нам жить среди наших виноградников и смоковниц в той части планеты, куда нас поместило Провидение.

Конечно, в политике Англии можно найти и признаки честной игры. Ваша политика в отношении слабых рас не такая уж скверная, чтобы вызвать у нас негодование и заставить нас думать, что вы ничем не отличаетесь от других колониальных держав. Мы верим и надеемся, что ваша поврежденная мораль будет исправлена и вы пойдете правильным путем. Мы видим и ценим ваши усилия по гармонизации интересов тех, для кого национальная выгода является высшим приоритетом, и тех, кто ратует за всесторонний прогресс и развитие зависимых территорий. Видим мы и ваши недостатки. Мы наблюдаем с болью в сердце среди прочего, как в неумной тяге наполнить колониальную казну, вы уделяете мало внимания тому, что обеспечивает рост материального благосостояния аборигенов, чьими трудами главным образом и наполняются ваши денежные сундуки, забывая о том, что благополучие большинства – залог успешного управления.

Мы видим, какие вы прилагаете усилия для создания в Золотом Береге территориально-административных образований и укрепления своей власти, но нам ясно, что в итоге у вас ничего не получится, потому что вы встали на неверный путь. В Ашанти, как и повсюду, вы возводите здание на песке, а не на каменном фундаменте, пройдет немного времени, и дожди смоют его. Это неизбежно должно произойти, если я прав в том, что судьбы наций с математической точностью определяются невидимой Силой.

Если вы действительно стремитесь улучшить материальное положение людей, вы должны убрать препятствия, мешающие их прогрессу. Какую роль они играют в управлении собственной страной? Кого назначают на высокие посты и кто получает высокие зарплаты? Конечно, их белые братья. Почему? Потому что они компетентны, а местные нет? Снова и снова, как в стародавние времена, туземцы трудятся в поте лица своего, а европейцы, знай себе, загребают деньги. Когда европейцам приходится работать, они, случается, учатся опыту у местных. Европейцы овладевают профессиональными секретами, и аборигены становятся ненужными. Социальная лестница, которая им уготована, ведет вниз. Вот такая братская любовь напополам с местью! Мы знаем, что надо только указать на такие явления, и Англия все исправит.

Возьмем хотя бы проблему рабочей силы. Она дорога сердцу европейца. Здесь его любовь к черному брату предстает во всей красе. Черный человек осознает, что доброе Провидение создало его для того, чтобы обеспечивать европейцев рабочей силой в стране черного человека. И он делает, что ему предначертано. Это достигается двумя путями. Если он не подчиняется природному инстинкту, его поместят, если на то будет необходимость, в трудовое поселение и заставят работать, подобно тому, как древних израильтян заставляли работать на хозяев. Его надсмотрщика не интересует, что он, местный житель, теряет все связи с обычаями предков, с тем, что делало их довольными жизнью мужчинами и женщинами, когда они возделывали землю и нежно извлекали из нее то, чем их щедро одаривала Мать-Земля. Никого не волнует, что он променивает лучшие человеческие качества, которые воспитывает сельскохозяйственный труд, на постоянное пьянство, сквернословие и буйное веселье в шахтерских поселках. Многие равнодушно взирают, как лучшая часть мужского населения страны отвлекается для работы на шахтах, в то время как издревле возделываемые земли приходят в запустение, остаются необработанными, а продовольствия становится все меньше и меньше. Золото! Золото! Золото! Вот чего жаждет белый человек и готов добывать его любой ценой.

Находятся сердобольные люди, которые предлагают такой выход. Если нельзя заставить работать черного человека и поместить его в трудовое поселение, надо ввезти китайцев. Джон Китаец – последняя надежда Джона Буля. А разве вы не слышали, как один из привезенных при покойном губернаторе Максвелле китайцев сказал, что Золотой Берег «не подходит» ни для белых, ни для черных, ни для китайцев, ни даже для собак? Он немного неправ. Золотой Берег «подходит» и будет «подходить» для коренных жителей Золотого Берега. Так уж предопределил Господь. Пройдет много времени после того, как владельцы ваших горнорудных компаний прекратят свои огромные спекуляции на биржах, и на месте нынешних шумных шахтерских поселков будут леса, где кедры, хлопковые деревья, деревья одум и дубен протянут свои божественные ветви к небесам. А коренные жители Золотого Берега будут мирно выращивать ямс и кукурузу, как это делали их предки, исполненные чувства благодарности за то, что наконец они могут найти собственный путь спасения. Может так случиться, что ваше правительство устанет от бремени белого человека, когда справедливое Провидение укажет, в чем оно действительно заключается, и с отвращением от него откажется.

Поистине, история повторяется. Разве вы не слышали о католических монастырях в сердце Африки с великолепными фресками и рисунками, которые разрушились до основания. Езжайте вдоль побережья от Ассини до реки Вольта и посчитайте, сколько замков и крепостей, символов жадности европейцев, сейчас являются обителью сов и летучих мышей, они оказались бессильны против смекалки коренных жителей. Сегодня вместо замков вы строите бунгало, строения, которые можно возвести за несколько недель, их при желании можно разобрать и увезти с собой. Да, дорогие наши друзья и защитники, мы хорошо знаем, что, если завтра вы сочтете, что игра не стоит свеч, вы прикроете здесь свой бизнес, и вам все равно, что будет с черным человеком или его страной. Для вас это будет легко. Нам это принесет неисчислимые потери – в том смысле, что нам придется начинать все сначала, независимо от того, будете или не будете вы навязывать нам свою искаженную версию проповедуемых в Евангелии любви, правды и всеобщего братства.

© Перевод на русский язык С. В. Мазова, 2013

Н. Г. Щербаков. От истории негров к истории африканских народов: этапы трудного пути

История предлагает мало примеров, когда насильственно оторванные от родных краев люди, образовавшие многочисленные диаспоры в сложных и – чаще всего – враждебных условиях, на протяжении нескольких столетий упорно стремились бы к восстановлению отношений с исторической родиной, не пытаясь при этом туда вернуться и не зная по-настоящему, что же представляет собой эта утраченная земля исхода. Несколько столетий трансатлантической работорговли и сто с лишним лет постепенно усиливающейся миграции народов африканского происхождения создали такую уникальную ситуацию. Сегодня за пределами Африканского континента проживает несколько десятков миллионов человек, для которых Африка со всеми ее недостатками и завоеваниями – притягательный центр.

С рубежа XIX–XX вв. сообщества народов африканского происхождения в странах Северной, Центральной и Южной Америк начали ощутимо менять свое лицо. К африканоамериканцам[115] стали добавляться выходцы из африканских колоний, эмигрировавшие по разным причинам с континента. Это усилило уже давно существовавший интерес к истории и текущим событиям в Африке со стороны тех, кто мог ассоциировать себя с ней из-за антропологических черт, унаследованных от предков-рабов. В этот период история Африки в общественном сознании черных народов вне континента все еще оставалась чужой историей.

После Второй мировой войны волна деколонизации вынесла и в Западное полушарие, и в Западную Европу множество новых африканцев. В отличие от африканоамериканцев и африкано-европейцев, в той или иной степени ассимилированных белым обществом, вновь прибывавшие имели реальные связи с нарождавшимися независимыми африканскими государствами. Многие из них надолго задерживались в странах эмиграции, не разрывая этих связей и образуя тем самым неофициальные «представительства» своих стран в далеких от Африки государствах. На этот раз история континента начала входить в историю бывших метрополий и других стран через историю диаспор. История образования и развития таких диаспор и их влияния на страну происхождения пока по-настоящему не изучена, она активно развивается и необыкновенно усложняется. Взять хотя бы удивительные возможности мгновенного взаимного информирования диаспор и стран происхождения, возникшие в процессе развития мировых компьютерных сетей.

Справедливо ли считать, что история изучения Африки исследователями-африканоамериканцами стала частью африканской историографии? Каким образом такие исследования влияли на саму историю континента? Что больше всего интересовало историков-африканоамериканцев при изучении «исторической родины»? Кому из них в наибольшей степени удалось понять историю своих братьев по крови? Для того, чтобы хотя бы частично ответить на эти вопросы, полезно обратиться к работам наиболее известного у нас в стране (не только в среде профессиональных историков и африканистов) африканоамериканского исследователя Уильяма Эдварда Бургхардта Дюбуа (1868–1963 гг.)[116].

В отечественной африканистике существует не так много имен зарубежных исследователей, чей авторитет и научная репутация не менялись бы по мере изменений приоритетов для самой африканистики. С давних времен в такой условный «пантеон» помещено имя Уильяма Дюбуа. В СССР судьба этого африканоамериканца оказалась тесно связана с судьбой Института Африки РАН, поскольку он явился невольным инициатором его создания[117]. Правда, следует помнить, что концепция изучения Африки, предложенная Дюбуа в начале 1960-х годов, по понятным причинам так и не получила реального воплощения в исследовательской практике этого центра.

В первом издании энциклопедического справочника «Африка» (1963 г.) автором статьи об этом безусловно выдающемся африканоамериканце стал сам директор Института Африки и главный редактор издания И. И. Потехин[118]. Дюбуа был назван «известным американским историком», подчеркивались его заслуги в международном движении сторонников мира и противодействии маккартизму. Следует отметить, что к моменту выхода энциклопедии Дюбуа уже два года находился в Республике Гана (о чем упоминается в очерке) и в августе того же года скончался там в возрасте 95 лет. И в этой, и в более поздней статье в переиздании энциклопедического словаря в 1986 г.[119] он был назван в первую очередь историком, занимавшимся изучением Африки и народов африканского происхождения. Такая же обязывающая профессиональная характеристика дается ему и в последнем издании этого словаря (2009 г.)[120]. Но во всех случаях авторы затруднились дать ссылки на какие-то конкретные труды по истории, в основном подчеркивая исторические заслуги У. Дюбуа в других областях исследовательской деятельности и в развитии общественных движений.

Стремление считать У. Дюбуа прежде всего историком, в 1960-х годах – американским, позже, в соответствии с появлением новой системы оценок, – африканоамериканским, и борцом за мир вполне объяснимо. Отечественным африканистам в советское время невозможно было согласиться с тем, что он прежде всего – социолог (в соответствии с нынешней номенклатурой научных дисциплин он в наибольшей степени должен был бы считаться социальным антропологом), большую часть жизни изучавший американское, точнее, негритянское общество не с позиций классового подхода, а с точки зрения его расового состава и тех расовых противоречий, которые в наибольшей степени определяли содержание всех происходивших в нем перемен. Дюбуа – общественный деятель был значительно «удобнее» для характеристик и оценок. Последние пятнадцать лет его жизни пришлись на бурную послевоенную эпоху, годы быстрых и глубоких перемен в системе советско-американских отношений. В этот период многими поступками он реабилитировал свои прежние общественно-политические взгляды, неясные и во многом неприемлемые для советской африканистики. Ведь помимо предосудительного социологизаторства он активно участвовал в деятельности Социалистической и Либеральной партий США. С началом Первой мировой войны он занял позиции американского патриота, предложил забыть все внутренние расовые и классовые противоречия для разгрома Германии с союзниками. А вот к концу жизни он стал коммунистом, почти демонстративно вступив в 1961 г. в компартию США. Пробыв несколько лет до этого «невыездным», так как в результате обвинений маккартистов госдепартамент аннулировал его паспорт, в самом конце 1950-х годов Дюбуа вновь стал активно ездить по миру. Пользуясь гостеприимством своих недавних соратников по антиколониальным выступлениям, в частности К. Нкрумы, Дюбуа одним из первых негритянских общественных деятелей посетил независимую Гану. Сделав ставку на участие в движении сторонников мира, он получил возможность вновь, спустя тридцать лет, посетить СССР, познакомился с новыми странами Восточной Европы и увидел по-настоящему поразивший его Китай. По результатам всех этих визитов он много писал, выступал по радио. Дух таких выступлений и статей вполне соответствовал ожиданиям новых друзей Дюбуа в странах Восточного блока. В вышедшем на русском языке в 1962 г. сборнике статей, образовавших своеобразную автобиографию, Дюбуа в полной мере «рассчитался по долгам», образовавшимся в трудный период гонений. Тогда ему были присуждены Международная премия Мира (1953 г.) и Международная Ленинская премия «За укрепление мира между народами» (1959 г.), в определенной степени поддержавшие репутацию патриарха за пределами США. В начале 1960-х годов он не стеснялся в выражениях: «Были люди, которые кричали, что Америка должна править миром. Из этого ничего не получилось, потому что мы не умеем править даже собственной страной»[121]. Китай и СССР Дюбуа предложил в качестве образца не только для освобождавшейся в начале 1960-х годов Черной Африки, но для всех империалистических стран, которые он призывал «либо обанкротиться, либо встать на социалистический путь развития»[122].

Убеждения У. Дюбуа, лежавшие в основе подобных призывов, не дискредитировали его не только по причине объяснимой снисходительности к возрасту. В наиболее подробном отечественном исследовании африканоамериканского общества есть такая оценка: «В течение своей долгой жизни У. Дюбуа не раз ошибался и менял свои точки зрения, когда убеждался в их неправильности»[123]. Не исключено, что продолжение социалистического эксперимента, если бы Дюбуа было дано его увидеть, заставило бы его изменить свои оценки и прогнозы…

Для очень многих соотечественников жизнь У. Дюбуа, безотносительно к отношению к его политическим позициям, сама по себе представляла историю африканоамериканцев. Для его зарубежных друзей и противников биография этой общественно-политической фигуры стала историей взаимоотношений народов африканского происхождения во всем мире. Младший друг и коллега У. Дюбуа, известный африканоамериканский поэт, писатель и драматург Лэнгстон Хьюз, так характеризовал место своего единомышленника в истории: «Многие тысячи из моего поколения выросли, вдохновляясь написанными и высказанными словами д-ра У. Э. Б. Дюбуа, так что мне естественно считать себя столь же вдохновленным. Мои самые ранние воспоминания о написанном – это о словах Дюбуа и Библии. Моя бабушка… читала мне, ребенку, из Библии и журнала «Crysis». А первой книгой, которую я прочел сам, была «Души черного народа». Годами позже мои ранние стихи были приняты для публикации в «Crysis», который редактировал д-р Дюбуа. Кажется, что так или иначе я знал д-ра Дюбуа всю мою жизнь. Своей работой он стал частью моей жизни»[124].

Упомянутый Л. Хьюзом журнал «Crysis» был создан в 1910 г. В это время Дюбуа, уже достаточно известного африканоамериканского исследователя негритянского общества США, пригласили стать членом руководства создававшейся Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (НАСПЦН), являющейся сегодня старейшей общественно-политической организацией черного населения Америки. Тогда он стал единственным черным в составе правления НАСПЦН – все остальные члены руководства были белыми представителями различных религиозных, филантропических и исследовательских организаций или фондов. Главной задачей НАСПЦН считала борьбу с расовой дискриминацией во всех видах. В начале века стало остро необходимым отзываться как на ее усиление в районах нового расселения негритянского населения, мигрирующего с юга США, так и на растущее стремление цветного населения бороться с этим явлением всеми доступными способами. Возглавив печатный орган НАСПЦН журнал «Crysis», Дюбуа за достаточно короткий срок довел его тираж с одной до ста тысяч, сделал его ежемесячным и наиболее читаемым в среде африканоамериканского населения. В первом номере журнала в редакционной статье У. Дюбуа подчеркнул, что журнал: «… будет фиксировать важные события и процессы в мире, относящиеся к великой проблеме межрасовых отношений, особенно тех, которые воздействуют на негроамериканцев»[125].

В арсенале научно-исследовательских достижений этого человека было несколько ученых степеней. В отличие от многих своих современников цветного происхождения он сумел получить высшее образование и эти научные степени без особенной борьбы. Не имея средств, будучи светлокожим мулатом, он, тем не менее, удачно использовал помощь благотворительных организаций и уже к 25 годам, пройдя через множество промежуточных этапов (в том числе интенсивно обучаясь в Берлинском университете в 1892–1894 гг.), стал первым негром, получившим по окончании Гарварда степень доктора философии (Ph.D) по истории. Его диссертация была посвящена истории развития и запрета трансатлантической работорговли, но продолжить исторические исследования по завершении образования ему не удалось. Несмотря на то что он стал членом созданной незадолго до этого Национальной ассоциации американских историков, главное внимание вплоть до начала Первой мировой войны года он уделял социологии африканоамериканского общества. Его главная работа в этой области – «Филадельфийский негр» (1899 г.) и последующие ежегодники Атлантского университета, в которых он был автором многих разделов и главным редактором («Негры в бизнесе», «Негритянская церковь», «Экономическая кооперация у американских негров», «Семья у американских негров»), сделали его наиболее авторитетным исследователем «цветной» Америки не только среди африканоамериканских ученых того времени.

Еще в 1897 г. в своей переписке с крупнейшим общественно-политическим негритянским деятелем этого периода Букером Вашингтоном Дюбуа признавал, что «если Негр и станет фактором в мировой истории, то только через паннегритянское движение»[126]. Внимание к происходившему в то время в Африке привело его в число организаторов первой международной конференции, где оказались представлены народы африканского происхождения и было начато использование термина «панафриканский». В 1900 г. он принял участие в Панафриканской конференции, организованной в Лондоне выходцем из колонии Великобритании на о. Тринидад Генри Сильвестр-Уильямсом. Дюбуа стал автором воззвания конференции, в котором сформулировал проблему «цветного барьера». По его утверждению, эта подчас вполне осязаемая стена разделяла цивилизованный мир, прежде всего мир европейско-американской культуры, и мир колониальных народов: «Главной проблемой двадцатого столетия является проблема цветного барьера, вопрос – насколько расовые различия, проявляющиеся прежде всего в цвете кожи и структуре волос, будут основанием для того, чтобы отказывать половине мира в праве в полной мере пользоваться возможностями и преимуществами современной циви-лизации»[127]. Несмотря на такое, казалось бы, плотное общение с представителями различных народов африканского происхождения, Дюбуа еще долгие 15 лет после этой конференции не уделял какого-то специального внимания собственно африканской истории. Даже на Всемирном расовом конгрессе, созванном в 1911 г. в Лондоне давними коллегами Дюбуа из Германии и Великобритании, он посчитал наиболее актуальной для себя тему «Негритянская раса в Соединенных Штатах Америки». Помимо этого доклада он еще предложил участникам пространный «Гимн народов» – поэтическое произведение, в котором призывал Господа избавить народы от войн и ненависти друг к другу. Интересно, что именно на конгрессе 1911 г. Дюбуа впервые смог познакомиться с авторитетными и широко известными представителями наиболее динамично развивавшихся африканских регионов – в Лондоне активно выступали Дж. Т. Джабаву из Южной Африки[128] и М. Агбеби из Британской Западной Африки. Но ни эти контакты, ни разразившийся в период проведения конгресса Второй Марокканский кризис[129] не вызвали у Дюбуа стремления заняться более пристально древней или современной историей континента.

В конце 1960-х годов ХХ в. главный редактор влиятельного африканоамериканского черного журнала «Эбони» Л. Беннет издал сборник биографий восемнадцати наиболее авторитетных борцов за гражданские права черного населения за всю историю существования африканоамериканского сообщества. В очерке, посвященном У. Дюбуа, завершавшем галерею портретов черных и белых американцев[130], он был назван «создателем негритянской интеллигенции». Отличительной чертой Дюбуа в сравнении с заслугами других общественно-политических фигур в истории черного протеста в США названо почти гандистское «приобретение влияния, но не силы»[131]. И почти ничего не сказано о заслугах Дюбуа-историка. На фоне современников Дюбуа действительно ощутимо выделялся как своим интеллектуализмом, так и много раз подтвержденным стремлением избегать публичной конфронтации с идейными оппонентами. Даже явное «полевение» позиций патриарха панафриканского подхода к трактовке связей африканских народов и афроамериканцев, проявившееся на склоне лет, многие склонны трактовать как отклик Дюбуа на общий тренд в антирасовом и антиколониальном движении в конце 1950-х – первой половине 1960-х годов.[132]

* * *

Среди работ Дюбуа, в наибольшей степени отвечающих жанру исторического исследования, следует выделить четыре: «Негр» (1915 г.); «Африка: ее география, народы и производство» (1930 г.); «Африка – место в современной истории» (1930 г.) и «Черный народ в давние времена и сегодня» (1939 г.). Многие исследователи ставят ему в вину вольное обращение с материалом, отсутствие ссылок на источники и обращение к вторичным источникам, если уже невозможно не дать отсылку к какому-то материалу. Как видно из перечня, исторические работы Дюбуа появились в основном в межвоенный период. Все они тесно связаны друг с другом, автор часто прибегал к самоцитированию, постоянно использовал одни и те же материалы. Всем им свойственны неточности, упрощенная трактовка социально-экономических и культурно-исторических особенностей развития народов Африки, чаще всего объясняемая отсутствием у автора надежной информации. В чем-то такая «облегченная» история народов африканского происхождения как единого целого предвосхитила появившиеся много позже трактовки «пассионарности», присущей другим народам. У Дюбуа тон таким исследованиям задала громко прозвучавшая в свое время его журнальная статья «Африканские корни войны» (1915 г.)[133]. В ней впервые Дюбуа уже не в качестве исследовательской гипотезы, а как доказанный факт упомянул о потере африканскими народами 100 млн человек в период работорговли. Он также предупредил о последствиях совместных действий черных народов и жителей Азии, представляющих большинство населения мира и не желающих мириться с той ролью, которую им готовят по итогам передела мира главные воюющие державы[134]. Как известно, эта и другие похожие статьи военной поры и его работа в НСПЦН позволили Дюбуа стать главным советником администрации В. Вильсона по негритянскому вопросу и организовать Первый панафриканский конгресс в рамках Парижской мирной конференции в 1919 г.

С началом Второй мировой войны Дюбуа вновь обратился к ситуации на Африканском континенте.

В августе 1941 г. была обнародована Атлантическая хартия[135]. Многие общественно-политические деятели в колониальных и зависимых странах восприняли ее положения как своеобразный план основных держав – участников антигитлеровской коалиции по послевоенному переустройству мира. Главные обещания были даны так называемым малым народам, под которыми подразумевались народы зависимых стран, – они должны были после войны стать полноценными участниками решения собственной судьбы. Дюбуа внимательно следил за настроениями в колониальных владениях европейских метрополий. Весной 1942 г. он был приглашен выступить в Йельском университете с докладом «Будущее Европы и Африка». Позже, в начале 1943 г., он опубликовал статью в «Foreign Afairs», в основу которой был положен этот доклад. В статье в своеобразной перекличке с давним тезисом Дюбуа о значимости «цветного барьера» утверждалось, что «вера в гуманизм – это вера в цветного человека». Дюбуа предупреждал также, что «без разрешения вопросов расового статуса разумно и доброжелательно они станут вопросами не столько Африки, сколько всего мира»[136]. В этой же статье он сделал прогноз о возрастающей конкуренции дешевого труда колоний и рабочей силы в европейских странах, не предполагая, что эта конкуренция радикально изменит свой характер после отмены ограничений военного времени и начала массовой миграции африканцев в метрополии. Все эти социально-экономические сравнения были нужны Дюбуа для обоснования главного тезиса, вполне патерналистского, признающего условия Атлантической хартии и в чем-то парадоксального. Для дальнейшего развития Африки – с учетом безусловных способностей к управлению самих африканцев – Дюбуа считал необходимым оформления «…международного мандата при участии в органах управления интеллигенции Африки в сотрудничестве с полумертвым общественным мнением Европы»[137].

Ко времени появления статьи Дюбуа вопрос о создании и сфере ответственности ООН только начинал обсуждаться. Его предложения относительно международного мандата на управление африканскими территориями – скорее, дань прошлому, наследию Лиги Наций. Именно по этой схеме, как хорошо представляли себе африканоамериканские интеллектуалы, была решена проблема управления африканскими колониями, отнятыми у Германии по итогам Первой мировой войны. Многие участники Панафриканских конгрессов 1919–1927 гг. поддерживали принцип управления по мандату Лиги Наций, именно к нему теперь предлагал вернуться Дюбуа. Единственной новацией в его позициях, отраженных в статье, стало предложение о безотлагательном решении вопроса о расовом равенстве и включении в состав руководства послевоенной Африки самих африканцев.

Наряду с точкой зрения Дюбуа на будущее африканских народов накануне и в годы Второй мировой войны сформировалась иная позиция, сторонники которой представляли в основном саму Африку[138]. Главным принципом послевоенного устройства жизни африканских народов они провозглашали независимость путем трансформации колониальных владений в полноценные государства. На 5-м Панафриканском конгрессе в Манчестере в октябре 1945 г., где по совокупности заслуг У. Дюбуа было предложено почетное место председателя, ему оставалось только присоединиться к большинству. Представленный им по итогам конгресса «Меморандум к ООН» в сравнении с другими документами конгресса стал очень слабым отражением тех радикальных призывов, которыми руководствовались теперь африканцы[139]. В этих условиях необходимо было чем-то подтвердить репутацию знатока панафриканских проблем, которая все еще существовала у Дюбуа среди африканоамериканцев, но была мало известна в Африке.

В 1947 г. Дюбуа выпускает свою самую главную работу по истории Африки. Основное ее назначение, как он указывает в предисловии, доказать, что «черные африканцы такие же люди, как белые европейцы и желтые азиаты»[140]. Как и уже упоминавшиеся более ранние исторические работы Дюбуа, этот том во многом составлен из уже опубликованных статей, обзоров, глав других изданий. Впоследствии эта работа не раз переиздавалась, каждый раз автор дополнял ее новыми главами или менял их очередность. Вероятно, наиболее значительную правку Дюбуа внес в свою работу в 1958–1959 гг., когда готовилось русскоязычное издание. Об этом написал создатель и первый директор Института Африки АН СССР И. И. Потехин в обширном предисловии к книге. Интересно, что ее тираж в выходных данных не указан, но гриф «Для научных библиотек» достаточно исчерпывающе определяет круг читателей, которые получали возможность взглянуть на «очерки по истории Африканского континента и его обитателей» (такой подзаголовок дали книге при переводе) через призму африканоамериканской исторической традиции. Автор предисловия честно признает: «Мы не можем согласиться со многими выводами и положениями Дюбуа, но мы и не считаем возможным вступать с ним здесь в дискуссию, во-первых, потому, что подробное изложение нашей точки зрения по столь большому кругу вопросов представляется невозможным в узких рамках вступительной статьи, а во-вторых – и это главное – мы не уверены, что наши представления о далеком прошлом Африки более правильны. Потребуются исследования многих ученых по многим частным проблемам, чтобы восстановить историческую правду»[141].

Спустя полвека «исследования по многим частным проблемам» дают нам возможность по-новому взглянуть не только на далекое прошлое континента, но и на те периоды его истории, трактовка которых Дюбуа не казалась его советским коллегам спорной.

В первую очередь бросается в глаза своеобразный метод использования Дюбуа источников. В конце 40-х годов ХХ века он обращался к проблемам антропогенеза и этногенеза африканских народов так, как будто всю первую половину двадцатого столетия не появлялось никаких новых исследований. В помощь Моммзену, Ратцелю, Стэнли он призывает Ветхий Завет, ранние работы Флиндерса-Петри, некоторые более свежие, но вторичные источники.

По сути первые три главы посвящены доказательству единственного тезиса – «В Эфиопии взошла заря человеческой культуры, распространившаяся на всю долину Нила»[142]. Дюбуа учитывает все, даже самые сомнительные признаки, подтверждающие принадлежность древних египтян к негроидной расе. Внешние признаки принадлежности к неграм (единственный универсальный термин, постоянно употреблявшийся Дюбуа в отношение любых народов, относящихся к негроидной расе) позволяют ему сравнивать современных бушменов с древними египтянами, римских императоров с героями Шекспира, библейских персонажей с потомками рабов в Вест-Индии. Никакие иные точки зрения не только им не рассматриваются, но даже не упоминаются. Осуществляя такую почти маниакальную «африканизацию» или, точнее, «негроизацию» истории Древнего Египта, Рима и Греции, Дюбуа может показаться главным предшественником современных африканоцентристов. Своим вольным обращением с источниками (вплоть до изобретения их при необходимости), с хронологией (когда какие-то протяженные исторические периоды просто не берутся в расчет), уравниванием в правах на доказательность апокрифов и археологических памятников Дюбуа предвосхитил методы и направленность действий сторонников афроцентристского подхода[143]. Но Дюбуа остался верен себе: апология достижений реальных или вымышленных предков современных народов африканского происхождения ни разу не переходит в апологию расового превосходства. Опережение в овладении ремесленными навыками и приобщении к высотам культуры, создание выдающихся памятников мысли не свидетельствует, по мнению Дюбуа, ни о каком превосходстве одной расовой группы над другой. В этом он принципиально отличается от нынешних афроцентристов, все больше сводящих расиализацию истории к «расизму наоборот»[144].

Трактовка истории континента в Средние века и Новое время базируется на тех выводах и обобщениях, которые Дюбуа осуществил в первых главах, тем самым высказанные предположения теперь получили статус подтвержденной информации. Более того, некоторые, не очень понятные автору, периоды он просто исключает из рассмотрения. Так, португальское освоение западноафриканского побережья в XV в. наталкивается на противодействие царства Конго, насчитывающего к тому моменту, по мнению Дюбуа, несколько столетий. Династии Мономотапы возникли благодаря переселению народов банту в Х в. на территорию современного Зимбабве (Родезии). Там банту создали огромное государство, вывозившее золото в Индию в течение всего периода IХ-XVI вв. и распавшееся в XVII в. под натиском язычников[145]. В качестве доказательства такого прихотливого пути развития приводится единственная ссылка на… Дюбуа! Подобная «легкость» в обращении с источниками характеризует методы Дюбуа не только при обращении к прошлому. Например, объясняя позиции делегации цветных южноафриканцев на учредительной конференции ООН, Дюбуа приводит текст их послания Объединенным Нациям, давая следующую сноску к многостраничному документу: «Обращение к народам мира, опубликованное Объединенным комитетом неевропейцев в Кейптауне (Южная Африка) в 1945 г.»[146].

В тексте, предполагающем научную строгость, доказательность, точность определений, то и дело встречаются такие термины, как «сарацинская культура» (с. 163), «суданский шариат» (с. 173), «пытливые научные исследования» (т. е. эпоха Просвещения) (с. 225).

Естественно, что Дюбуа, «отец панафриканизма», посчитал крайне важным предложить в своем исследовании авторскую трактовку истории движения панафриканских конгрессов. В этой части книга изобилует многими подробностями, известными Дюбуа как участнику событий. Но с источниками и здесь дело обстоит неважно – фактически они не указаны, остается верить на слово очевидцу событий. Интересно, что посвященную панафриканским конгрессам главу Дюбуа в подражание О. Шпенглеру назвал «Крушение Западной Европы» (русскоязычное издание) и «Крушение Европы» (англоязычные издания). Причинами этого крушения, выразившегося в развязывании Первой мировой войны и распаде нескольких империй по ее результатам, Дюбуа определил «моральный кризис европейской культуры» (с. 221). В последующих главах «Белые господа мира» и «Похищение Африки» (в англоязычной версии – «Изнасилование Африки») Дюбуа, нарушая хронологическую последовательность изложения, вновь возвращается к потерям Африки от работорговли и жертвам золотой лихорадки на юге континента, значительное внимание уделяет арабской работорговле на восточном побережье. В этом его позиция принципиально отличается от очень модной сегодня трактовки рабства и работорговли как преступной практики исключительно белого человека, обязанного восполнить потери африканцев выплатой гигантских репараций.

В дописанных специально для московского издания книги четырех последних главах в основном исследуется Африка после Второй мировой войны и в канун массовой деколонизации. Как было оговорено в предисловии, здесь к автору трудно было предъявить претензии. Хотя во время написания этих глав Дюбуа еще не вступил в компартию США, он пользовался безусловной поддержкой ее руководства и советами своих гостеприимных хозяев в Москве, где он провел значительное время, включая встречу с Н. С. Хрущевым. В процессе знакомства как раз и был озвучен меморандум о необходимости поставить изучение Африки на научную основу и создать Институт Африки в системе Академии наук. В соответствии с логикой холодной войны и «партийной дисциплиной» Дюбуа определил главных врагов Африки в ХХ в., что вполне вписывалось в концепцию «враг моего врага – мой друг». Врагами были проигравшие расисты (Гитлер и Муссолини) и явно проигрывающие холодную войну империалисты (Рузвельт и преемники, Черчилль и преемники). Их соперниками выступали СССР, Китай и страны Восточной Европы, которые автоматически становились союзниками новой Африки, а через нее – американских негров. Важно подчеркнуть, что при этом Дюбуа не отделял себя, своих черных единомышленников от американского народа и – шире – от западного общества: «Американский народ ведут по неправильному пути. Наш народ не впервые допускает ошибки, но эта может оказаться последней. Сегодня Соединенные Штаты выступают врагом мирового прогресса – прогресса, который ведет к социализму и уничтожению колониализма и войн»[147]. Признавая ответственность за действия своей страны, какой бы политики ни придерживался он сам, Дюбуа в очередной раз продемонстрировал расхождение с позициями черных радикалов, существовавших как в те времена, так в еще большей степени обнаруживших себя с развитием идеологии «антибелого расизма»[148].

В заключительных главах книги Дюбуа отдает должное переменам в первой независимой стране континента – Гане, объясняя успех Нкрумы и его сторонников тем, что они следовали предначертаниям манчестерского панафриканского конгресса. Панафрикансты же, по мысли Дюбуа, сделали после войны правильную ставку на рабочее движение. Оно, в свою очередь, застраховано от ошибок марксистской теорией, а сам Дюбуа давно признавал справедливость положений «Коммунистического манифеста» (c. 314).

Дюбуа уделил внимание и сложностям, с которыми уже столкнулась и будет дальше сталкиваться Африка в сфере экономики. Рецепт успешного преодоления этих трудностей – переориентация экономических связей на СССР и Китай. Определенные неудобства придется также испытать из-за сохраняющейся племенной структуры африканского общества, возможны даже гражданские войны между различными племенами, пророчески предостерегал Дюбуа (с. 323–324).

Здесь же, в заключение работы, Дюбуа сделал еще одно откровенное признание: «Многие годы я стремился к тому, чтобы американские негры повели за собой Африку к свободе. В этом состоял смысл моих усилий основать панафриканское движение. Теперь же Африка сама развернула борьбу за свое освобождение» (с. 316).

Завершил добавленные главы и книгу в целом вывод, в наибольшей степени способствовавший появлению этого труда на русском зыке: «Однако сегодня уже не может быть никаких сомнений в том, что социализм и его высшая форма – коммунизм в самом недалеком будущем воцарятся в Африке и приведут ее к невиданному расцвету» (с. 346).

Насколько известно сегодня, подобные рассуждения и прогнозы У. Дюбуа впоследствии не стали предметом доброжелательного или злонамеренного анализа за пределами СССР. Можно с уверенностью предположить, что если бы каноническое издание «Te World and Africa» в 1965 г. было бы дополнено «русскими главами», это заставило бы многих сегодняшних сторонников Дюбуа среди черных интеллектуалов в Америке пересмотреть свои оценки его наследия, эхом повторяемые и в большинстве стран Африки.

Как же можно было бы оценивать Дюбуа-африканиста без оглядки на его своеобразное политическое приспособленчество на склоне лет?

Как большинство африканоамериканцев, писавших об Африке в колониальную эпоху, Дюбуа не имел представления о реалиях исторической родины. Комплекс расовой неполноценности, который африканоамериканцы настойчиво изживали и на индивидуальном, и на коллективном уровне, подтолкнул Дюбуа к изучению Африки. Главным для него стало обнаружение доказательств величия черной расы в прошлом, что привело позже к появлению афроцентристского подхода к истории народов африканского происхождения. Но считать Дюбуа провозвестником афроцентризма было бы неправильно, расизм в любой форме был абсолютно чужд Дюбуа на всем протяжении жизни, что в значительной степени проявилось в период его ожесточенной полемики в 1920-е годы со сторонниками движения «Назад в Африку», возглавляемого М. Гарви.

Важное значение имеет также начатое Дюбуа систематическое изучение работорговли, причем не только трансатлантической, но и работорговли в бассейне Индийского океана. Тема так называемой треугольной торговли, ответственности многих прибрежных народов Гвинейского залива за посредничество при налаживании торговли своими соседями и соплеменниками, определение удельного веса рабов, захваченных арабскими купцами и завоевателями в общем объеме потерь, – безусловные исследовательские заслуги Дюбуа. То, что именно африканоамериканский ученый одним из первых систематизировал подобные данные, пусть и по вторичным источникам, вплоть до сегодняшнего дня помогает исследователям избегать обвинений в предвзятости по отношению к неевропейским участникам работорговли.

Следует учесть, что системного изучения истории Африки, пусть даже с оговорками, которых заслуживают работы Дюбуа, до него по-настоящему не существовало. Почти одновременно с русскоязычным вариантом «Африки» появилось четвертое издание работы еще одного крупнейшего африканоамериканского историка Картера Вудсона «Заново рассказанная история Негра»[149]. Несмотря на то, что к моменту появления этого очень популярного и востребованного издания на континенте уже вовсю разворачивался процесс деколонизации и «негритянскими правительствами» (термин К. Вудсона) был даже накоплен определенный опыт самостоятельного управления, в томе на 500 страниц Африке уделена всего одна глава на 35 страницах. История африканцев для авторов практически не существует, названия достаточно крупных, известных за пределами континента народов перевраны, перепутаны многие топонимы. По мнению африканоамериканцев, освобождающиеся африканцы должны были в процессе деколонизации в первую очередь решить четыре проблемы: голода, «контроля со стороны внешних правительств», борьбы с болезнями и за самоуважение (именно так, как неразрывно связанные между собой понятия) и «получения коренными африканцами подлинного гражданства» (интерпретация вовсю разворачивавшейся политики апартхейда на Юге Африки)[150]. При всем этом в книге практически не нашлось места для ссылок на работы предшественников, хотя и приведены большие библиографические списки по основным разделам[151]. Но надо отдать должное этой работе: в ней современная африканская история персонифицирована, даже в небольшом пространстве главы упомянуты имена многих государственных деятелей молодых независимых стран.

Активное участие американских негров в создании и трудном становлении компартии США в 20-е годы ХХ в. дало о себе знать появлением исследований черной истории, основанных на марксистском подходе. Наиболее значимым в послевоенной американской марксистской историографии стало исследование члена руководства компартии США Уильяма З. Форстера, посвященное истории афроамериканцев, вышедшее в 1954 г. и немедленно переведенное на русский язык[152]. На долгие годы его историческая трактовка стала каноном, главным источником сведений, терминов и понятий для всех, кто так или иначе занимался в нашей стране прошлым народов африканского происхождения. Но Африке, с очерка истории которой начинался этот внушительный том, опять уделялось лишь десять страниц из почти восьмисот, еще десять страниц были посвящены работорговле. В этом исследовании вновь отсутствовали какие-либо ссылки на источники, но в качестве непререкаемого авторитета именно в области африканской истории несколько раз упоминался У. Дюбуа, а в библиографии приводились его основные работы как главные исследования по вопросам негроафриканской истории.

Унификация исторического знания, как известно, была краеугольным камнем в марксистской теории общественного развития. Последствия такого подхода в период действия Коминтерна были для изучения африканской истории не катастрофичны, но значительно ограничили возможности африканистов, стоявших на марксистских позициях[153].

В послевоенный период подобные традиции Коминтерна продолжали сохраняться. Термины, используемые Фостером, коммунистом африканоамериканцем, не бывавшем на континенте и знавшем, по сути, про Африку крайне мало, были обязательны для использования в партийных документах. В начале 1960 г. «в Инстанции» (эвфемизм для обозначения ЦК КПСС) уже обсуждалось штатное расписание Института Африки, на континенте продолжалась цепная реакция деколонизации африканских народов, в отделах МИД СССР задумывались о советских предложениях для международно-правового обоснования условий этой деколонизации. Но партийные догматики в ЦК, прекрасно зная о происходивших переменах, тем не менее воспроизвели американскую патерналистскую модель отношения к африканским народам – появилось постановление ЦК КПСС «О расширении культурных и общественных связей с негритянскими народами Африки и усиления влияния Советского Союза на эти народы»[154]. Пожалуй, этот документ стал последним свидетельством того, что негритянские народы Африки, историей которых давно и увлеченно занимался У. Дюбуа, завершили свое существование. Осенью 1960 г. в ходе принятия «Декларации о предоставлении независимости колониальным странам и народам» на Генеральной ассамблее ООН и провозглашении 1960 г. «Годом Африки» история Африканского континента перестала быть историей негров.

Конечно, не отвечающее сегодняшним критериям политкорректности определение «негр», «негритянский» не исчезло из обихода, до сих пор активно используется у нас в стране журналистами, общественными деятелями и политиками разных уровней. Но при оценке различных аспектов давней и современной жизни африканоамериканцев, недавних негров, все-таки проводится четкое разграничение истории этих «африканцев в диаспоре» и собственно африканских народов. Интересно, что вплоть до середины 1990-х годов сложная и громоздкая пропагандистская машина США, не сильно отличаясь в этом от умиравшей пропагандистской традиции уже не существующего СССР, продолжала использовать патерналистские клише времен холодной войны.

В 1994 г. весь мир с двойственными чувствами восторга и опасения следил за глубочайшими переменами, происходившими в Южной Африке. Там после десятилетий сложнейшей, во многом трагической, борьбы против системы апартхейда к власти пришло правительство черного большинства. В это время журнал «Амери-ка», официальный орган Информационного агентства Соединенных Штатов (ЮСИА), выходивший на русском языке и многие годы «раскрывавший глаза» советским людям на американские стандарты жизненных ценностей, опубликовал обзорные материалы о переменах в ЮАР, о роли Африканского национального конгресса[155]. Во всем мире был к этому моменту известен Нельсон Мандела – выдающийся африканский политик, ставший президентом всей Южной Африки – черной и белой. Но по традиции, во многом берущей начало во времена «открытия Африки» африканоамериканскими историками во главе с У. Дюбуа, рассказывала о «выдающемся негритянском националисте из Южной Африки»… Вновь незнание, субъективное понимание истории народов африканского происхождения парадоксальным образом отразилось на стремлении в очередной раз скорректировать формулу об опрокинутой в прошлое политике.

© Щербаков Н. Г., 2013

Уильям Дюбуа. Африканские корни войны[156]

С началом Первой мировой войны У. Дюбуа в ходе поездок по различным штатам США неоднократно выступал в качестве представителя Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения с лекциями о причинах войны. Результаты этих выступлений и возникавших в их ходе дискуссий он обобщил весной 1915 г. в статье «Африканские корни войны», опубликованной во влиятельном журнале «Atlantic Monthly». Текст статьи автор впоследствии неоднократно включал в другие свои работы. Сделанные Дюбуа прогнозы относительно действий Японии по завершении войны во многом подтвердились. На Парижской мирной конференции императорская делегация Японии предприняла попытку включить в повестку дня вопрос о ликвидации расовой дискриминации. Для этого японские представители постарались использовать потенциал Первого панафриканского конгресса, созванного У. Дюбуа в кулуарах конференции в 1919 г. Наметившемуся сотрудничеству черных и белых представителей был положен конец совместными усилиями делегаций Великобритании и Австралии, заявивших о несвоевременности обсуждения расового вопроса и предложивших традиционную формулу «оставить решение проблемы на усмотрение будущих поколений».

«Semper novi quid ex Africa» («Всегда новое приходит из Африки») – восклицал римский проконсул; он озвучил вердикт сорока веков. И все-таки находятся те, кто пишет мировую историю, исключая этот самый прекрасный из всех континентов. Именно сегодня большинство считает, что Африка находится далеко в стороне от наших жгучих социальных проблем и особенно от насущной проблемы <Первой> мировой войны.

А ведь в наибольшей степени Африка является главной причиной этого ужасного поворота в развитии цивилизации, до которого мы дожили; этими словами я стремлюсь выразить то, что на Черном континенте спрятаны корни не только нынешней войны, но и угрозы войн, которые могут разразиться в последующем.

Африка всегда дает нам что-то новое или какие-то новые воплощения старых, как мир, вещей. Именно из ее черного лона возникла одна из наиболее ранних, если не самая ранняя, из самодостаточных цивилизаций и развилась в могущественную настолько, что вплоть до сегодняшнего дня она является непревзойденным образцом для думающих и красноречивых людей. В ее темных и самых дремучих лесах возник, если верить сегодняшним ученым, первый опыт металлообработки и, кроме того, сельское хозяйство и торговля процветали там уже тогда, когда Европа пребывала в дикости.

Почти каждая империя, появлявшаяся в мире, материальная или духовная, обнаруживала причину своих кризисов на этом континенте – в Африке, со времен Греции и до появления Великобритании. Моммзен говорил: «Именно с помощью Африки христианство стало мировой религией». В Африке последняя волна нашествия германцев сошла на нет по мере столкновения с последним вздохом Византии, и именно в Африке ислам начал играть свою великую роль захватчика и цивилизатора.

С началом эпохи Ренессанса и с расширением мира современной мысли Африка не менее неожиданно явила свой старый новый дар. Шекспировский Пистоль восклицал:

К чертям весь здешний мир с его жильцами!

Об Африке вещаю золотой[157].

Он повторял легенду о золоте, просуществовавшую со времен Пунта и Офира до времени Ганы, Золотого Берега и Ранда. Эти соображения отправили всех стяжателей богатств обшаривать жаркие, загадочные берега Африки вплоть до мыса Доброй Надежды в те времена, когда впервые рождалась подлинная мировая торговля, хотя и началась она как торговля преимущественно телами и душами людей.

Достаточно о прошлом. Сегодня, в наши дни: Берлинская конференция по распределению умножающихся богатств Африки среди белых людей собралась 15 ноября 1884 г. Одиннадцатью днями ранее трое немцев покинули Занзибар (куда они прибыли тайно под видом механиков) и до того, как Берлинская конференция завершила свои усилия, они аннексировали в интересах Германии территорию, составившую больше половины всей территории Германской империи в Европе. Лишь своей стремительностью этот неприкрытый грабеж и присвоение территории 7 млн туземцев отличался от методов, с помощью которых Великобритания и Франция получили каждая по 4 млн кв. миль, Португалия – 3/4 млн кв. миль, а Испания и Италия – меньшие, но внушительные территории.

Методы, с помощью которых был украден этот континент, бесчестны и безоговорочно заслуживают презрения. Лживые договоры, реки спиртного, убийства, унижения, изнасилования и пытки обозначили прогресс англичан, немцев, французов и бельгийцев на Черном континенте. Единственное, что помогло миру вынести это ужасное повествование, была сознательная глухота и перемена темы обсуждения в то время, когда продолжалась эта дьявольщина.

Все началось достаточно необычно, как и нынешняя война, с Бельгии. Многим из нас памятно знаменательное разрешение Стэнли загадки Центральной Африки в ходе путешествия в 1600 миль вдоль могучей реки Конго от Ньянгве до берега моря. Мир неожиданно узнал, что здесь находится ключ к богатствам Центральной Африки. Это вызвало волнения, но в Бельгии король Леопольд первым воспользовался ситуацией, и в результате возникло Свободное государство Конго – господь благоволит мошенникам! Но Свободное государство Конго, при всем славословии мира, христианства, коммерции, которые превратились в убийства, унижения и прямое ограбление, отличалось от Африки в целом лишь степенью и уровнем насилия над континентом, нещадно раздираемым работорговлей. Этот зловещий товаропоток, с помощью которого в значительной степени выросли Британская империя и <Северо> Американская республика, стоил Черной Африке не менее 100 млн душ, разрушения ее политической и общественной системы и оставил континент именно в том состоянии беспомощности, которое привлекло силы агрессии и эксплуатации. «Цвет» стал в мировой общественной мысли синонимом неполноценности, слово «негр» утеряло свою начальную заглавную букву, а «Африка» стало еще одним именем для определения зверства и варварства.

Таким образом, мир начал культивировать предрассудки, основанные на цвете кожи. И «цветной барьер» стал приносить дивиденды. Исследование долины Конго было только предлогом для колониального раздела Африки, действительные причины лежали глубже. Франко-прусская война переключила внимание с Европы тех, кто стремился к власти и доминированию. Англия уже присутствовала в Африке, расчищая дебри работорговли и полусознательно нащупывая путь к новому империализму. Франция, униженная и ограбленная, готовилась к созданию новой североафриканской империи, протянувшейся от Атлантики до Красного моря. Несколько медленнее, но Германия тоже начинала видеть зарю нового дня и, изгнанная из Америки посредством доктрины Монро, присматривалась к Азии и Африке в поисках колоний. Португалия заново формулировала претензии на свои древние африканские владения; таким образом, континент, где Европа владела едва ли десятой частью территории в 1875 г., в последующие двадцать пять лет оказался полностью поглощенным.

Почему это произошло? Каким был этот зов власти? Он был очень сильным, если судить по тем сполохам войны, которые охватили Африку в последней четверти века: Франция и Англия в Фашоде, Италия в Адуа, Италия и Турция в Триполи, Англия и Португалия в заливе Делагоа, Англия, Германия и Голландия в Южной Африке, Франция и Испания в Марокко, Германия и Франция в Агадире и весь мир в Альхесирасе.

Ответ на эту загадку – в экономических переменах в Европе… Белого рабочего приглашают принять участие в грабительской эксплуатации «китаёз и ниггеров». Теперь не просто какой-то владетельный купец, аристократическая монополия или даже правящий класс участвуют в эксплуатации мира, теперь это народ, новая демократическая нация, состоящая из вступивших в союз капитала и труда. Трудящиеся все еще не получают, если быть точным, той доли, которую бы они желали, на дне общества все еще находятся значительные и беспокойные игнорируемые классы. Но права трудящихся признаны, и выделение их справедливой доли – всего лишь дело времени, ума и умения вести переговоры.

Именно такие нации правят современным миром. Их национальные скрепы – не просто сентиментальный патриотизм, лояльность или культ предков. Это возрастающее богатство, власть и изобилие для всех классов в масштабах, которых мир ранее не видывал. Никогда ранее средний гражданин Англии, Франции и Германии не был так богат, не имел таких великолепных возможностей стать еще богаче.

Откуда возникает это новое богатство и от чего зависит его накопление? Источником его получения служат цветные народы мира – в Азии и Африке, Южной и Центральной Америке, Вест-Индии и на островах в южных морях. Остается, как мы хорошо знаем, и много мест в «белых» странах, таких как Россия и Северная Америка, не говоря уже о Европе, где все еще сохраняется прежняя эксплуатация. Но похоронный звон отчетливо и далеко разносится и там. В странах цветных народов не слышно никакого похоронного звона. Китайцы, индийцы, негры и южноамериканские индейцы по всеобщему согласию управляются белыми и экономически подчинены им. Для продолжения этого высокодоходного экономического предприятия используются все доступные ресурсы науки и религии. И таким образом развивается поразительная доктрина естественного превосходства многих над немногими, а также интерпретация «христианского братства» как возможности одного из «братьев» понимать под этим что угодно и когда угодно.

Как и все мировые схемы, тем не менее эта схема не до конца совершенна. Прежде всего, желтая Япония очевидно, избежала ограничений, диктуемых цветным барьером. Это нарушает белую гегемонию и создает для нее опасность. Если, конечно, Япония присоединится сердцем и душой к белым в противостоянии с желтыми, коричневыми и черными, плохими и хорошими. Существуют даже добросовестные попытки доказать «арийство» японцев при условии, что они будут вести себя «как белые». Но кровь есть кровь, и существуют признаки того, что Япония не мечтает о мире, управляемом преимущественно белым человеком. Она является «желтой жемчужиной» и может понадобиться, как считают германский император и многие белые американцы, мировой крестовый поход против дерзкой нации, которая требует «белого» обхождения.

Помимо этого недавно китайцы продемонстрировали неожиданное стремление к независимости и автономии, что, возможно, потребует принимать их во внимание в предстоящие десятилетия. В результате в Азии образовалась проблема соревнования за контроль над «сферами экономического влияния», каждая из которых в большей или меньшей степени должна быть открыта для экономического вмешательства.

Одно можно утверждать наверняка: Африка низложена. Есть, правда, некоторые признаки проявления самосознания, которые требуют внимания. Так, наверняка следует обхаживать Абиссинию, а в Америке вест-индские негры предпринимали безуспешные шаги к освобождению, но эти шаги были достаточно эффективно заторможены в основном благодаря запрету на смешанные браки; есть еще 10 млн негров в Соединенных Штатах Америки, которые, по мнению многих, требуют тщательного внимания и жестких ограничений.

Исходя из этого, сознание белых европейцев работает, и работает лихорадочно, поскольку Африка является землей двадцатого века. Кое-что мир знает о золоте и алмазах Южной Африки, какао Анголы и Нигерии, каучуке и слоновой кости Конго, пальмовом масле западного побережья. Но осознает ли рядовой гражданин экономические возможности Африки, точнее – Черной Африки в предстоящие годы? Э. Д. Морель, который знает Африку лучше большинства белых людей, показал нам, как экспорт пальмового масла из Западной Африки вырос с 283 т в 1800 г. до 80 000 т в 1913 г. Ныне ежегодная стоимость его экспорта вместе с сопутствующими продуктами равна 60 млн долл. Он показал, как неорганизованный туземный труд на Золотом Берегу сделал эту территорию лидером какао-производителей мира с ежегодным экспортом в 89 млн фунтов (веса, не фунтов стерлингов). Он показывает, как урожай хлопка в Уганде поднялся с 3000 кип в 1909 г. до 50 000 кип в 1914 г.; он говорит также, что Франция и Бельгия не могут никого удивить культивацией своих земель в сравнении с негритянской провинцией Кано. Товарооборот Абиссинии достигает 10 млн долл. в год, но именно безграничные возможности его роста притягивают в Аддис-Абебу многочисленных предпринимателей самых разных национальностей.

Все это только начало. Тропическая Африка и ее народы с каждым годом необратимо вовлекаются в вихрь экономических перемен, которые охватывают западный мир. Нет никаких сомнений в экономических возможностях Африки в ближайшем будущем. Существуют не только хорошо известные и традиционные товары, но бесконечные возможности в сотне различных областей и сверх того бесчисленные люди, которые, если бы их можно было довести до уровня послушания и покорности китайских кули или европейских рабочих XVII–XVIII вв., будут способны обеспечить своим хозяевам богатство, превосходящее любые самые смелые мечты современных империалистов.

Такова, следовательно, секретная причина отчаянной борьбы за Африку, начавшейся в 1877 г. и подходящей к своей кульминации сегодня. Конечно, свою роль сыграло и распределение владений за пределами Африки, поскольку мы находились накануне раздела Азии, когда азиатская хитрость предотвратила этот процесс. Америка была спасена от политического закабаления доктриной Монро. Поэтому все больше и больше империалисты сосредотачивали свои усилия на Африке.

Чем больше концентрация – тем яростнее соперничество. К европейскому пороховому погребу настойчиво пытаются поднести искру в Фашоде или Агадире, и избежать ужасного пожара удается едва-едва. Мы рассуждаем о Балканах как о центре шторма в Европе и причине войны, но это, скорее, по привычке. Балканы удобны для этой цели, но собственность на сырье и людские ресурсы в «цветном» мире – вот реальный приз, ради которого нации Европы вцепляются в глотку друг друга сегодня.

Нынешняя мировая война, таким образом, является результатом зависти, усиленной нынешним возрастанием возможностей национальных вооруженных союзов труда и капитала, чьей целью является эксплуатация богатств в основном за пределами границ европейских наций. Такие ассоциации, созданные завистью и подозрениями при разделе сокровищ торговых империй, бьются за увеличение своих долей, они нацелены на экспансию не в Европе, а в Азии и особенно – в Африке. «Нам не нужно ни дюйма французской территории», – заявила Германия Англии, но Германия не смогла дать подобные заверения относительно Франции в Африке.

Трудности подобного имперского движения имеют как внутренний, так и внешний характер. Победная агрессия при осуществлении экономической экспансии требует тесного домашнего союза между трудом и капиталом. В настоящее время требования белого рабочего – не только в отношении зарплаты, но и в отношении условий работы и участия в управлении производством – делают поддержание мира на производстве делом очень трудным. С одной стороны, трудящихся умиротворяют с помощью всевозможных мер государственного социализма, с другой стороны – запугивают угрозами конкуренции со стороны цветных рабочих. Угрожая направить английский капитал в Китай или Мексику, в Америке угрожая нанять негритянских рабочих, равно как и предлагая пенсии по старости и страховки от несчастных случаев, мы добиваемся мира труда и капитала дома за счет катастрофических издержек войны за рубежом.

В результате вдоль «цветного барьера» накапливаются нагноения, состоящие из конкуренции и острой ненависти. Мы должны бороться с китайцами, заявляют рабочие, или китайцы отнимут наши хлеб и масло. Мы должны держать на месте негров, иначе негры займут наши места. По всему миру с рвением формулируют причины и готовят действия, чтобы при любой попытке белый человек мог придушить цветного, иначе Китай, Индия или Африка сделают с Европой то, что Европа сделала или пытается сделать с ними.

С другой стороны, в умах желтых, коричневых или черных народов проясняется жесткая правда: у белого человека существует привилегия направляться в любую страну, где маячит удача, и вести себя там так, как он пожелает; черному или цветному все более остается довольствоваться жизнью там, где климат, исторические, политические или экономические условия самые сложные и в наибольшей степени все подчинено европейцам и предназначено для европейцев.

Те, кто стремятся к миру, должны устранить истинные причины войны. Мы постепенно распространили наши принципы демократии за пределы нашего общественного класса на все общественные классы нации, мы пошли дальше и распространили демократические идеалы не только на все классы нашей нации, но и на все другие похожие нации – на то, что мы называем «европейской» цивилизацией. Если мы стремимся к настоящему миру и устойчивой ситуации в развитии культуры, мы должны идти дальше. Мы должны распространить демократические идеалы на желтые, коричневые и черные народы.

Говоря так, мы вызываем на лицах современников выражение полной безнадежности. «Невозможно! – говорят нам, – … в силу многих причин – научных, социальных, многих других этот аргумент не имеет смысла». Но не будем торопиться с выводами. Предположим, что нам предстоит выбирать между таким безусловно бесчеловечным нарушением правил благопристойности, интеллекта и религии, которые называют <Первой> мировой войной, и попытками обращаться с черными людьми, как с разумными, ответственными существами. Мы продавали их, как скот. Мы использовали их как вьючных животных. Нам не изжить войну в нашем мире до тех пор, пока мы не станем обращаться с ними, как с равными гражданами в мире демократии, распространяемой на все расы и нации. Невозможно? Демократия – это способ осуществлять невозможное…

В чем нуждаются примитивные народы Африки и всего мира и что они обязаны получить в том случае, если война будет изжита, совершенно ясно:

Первое – это земля. Сегодня Африка порабощена таким образом, что украдена ее земля и природные ресурсы. Век тому назад черные люди владели почти всей Южной Африкой. Пришли Голландия и Англия и сегодня 1 млн 200 тыс. белых владеют 264 млн акрами, оставив лишь 21 млн акров для 4,5 млн туземцев. И, наконец, чтобы вдвойне подстраховаться, Южно-Африканский Союз отказал туземцам даже в праве покупать землю. Это откровенная попытка заставить негров работать на фермах, шахтах и кухнях за низкую зарплату. По всей Африке распространяется это бесстыдное присвоение земель и природных ресурсов для того, чтобы загнать массы в нищету и превратить их труд в труд библейских скотов неразумных.

Второе: мы обязаны приобщить туземные народы к современной цивилизации. Это можно осуществить. Современные методы обучения детей, примененные честно и эффективно, превратят огромное большинство людей на земле в современные, цивилизованные нации. Мы редко пробовали делать так. В большинстве случаев Европа стремится всеми силами превратить желтых, коричневых и черных людей в покорный тягловый скот; лишь немногим упорным из них позволено избегнуть этого и получить (как правило за границей) современное образование.

Последнее: принципы гомруля, самоуправления, должны быть распространены на сообщества, нации и расы. Должен быть положен конец управлению народом ради прихоти или прибыли другого народа. Деспотизм подобного рода в нынешние времена маскируется все изощреннее. Но жестокие факты известны: белый человек правит Черной Африкой ради собственной корысти и, насколько это возможно, он делает то же самое повсеместно и в отношение других цветных рас. Может ли подобное принести мир? Может ли любое европейское согласие или разоружение разрешить подобную несправедливость?

Политическая власть сегодня не что иное, как орудие для достижения экономической власти. Завтра она сможет помочь нам получить духовное прозрение и творческое озарение. Сегодня она дает нам – или помогает получить – хлеб и масло, а те классы, народы или расы, которые этой власти лишены, голодают, голод же – оружие, с помощью которого белый мир загоняет их в рабство.

Сегодня мы призываем к европейскому согласию, но максимальное европейское согласие означает единодушие, согласие с распределением благ, полученных благодаря мировому господству. К тому же европейское разоружение не может быть доведено до того уровня, который не обеспечит агрессию белых против коричневых, черных или желтых народов. Из этого возникает три вечных опасности войны. Во-первых, возобновление соперничества при любом разделе колоний или ранее согласованных сфер влияния, если в будущем нынешнее распределение покажется несправедливым. Кого волновала Африка в начале XIX столетия? Пусть Англия получит объедки, оставшиеся от золотой поры работорговли. Но в ХХ веке? Все кончается войной. Объедки выглядят для Германии слишком соблазнительно.

Во-вторых, война начнется с революционного восстания низших классов. Чем сильнее международное соперничество, тем больше стоимость вооружений и тем сложнее выполнять обещания промышленной демократии в развитых странах. И, наконец, цветные народы не всегда будут пассивно подчиняться иностранному господству. Для некоторых это кажется трюизмом. Когда народ заслуживает свободы, он бьется за нее и получает ее, как говорят философы, делая войну обычным, необходимым шагом к освобождению. Цветные народы знакомы с этим полезным утверждением. Когда они недостаточно сильны, чтобы стать свободными, они смиряются с высокомерным отношением белых к себе. Эти народы и расы, составляя большинство человечества, готовы терпеть такое отношение до тех пор, пока их вынуждают к этому, но не дольше. Они начнут бой, и тогда война из-за существования «цветного барьера» превзойдет по дикости все войны, какие видел мир до сих пор. Цветным народам есть, что помнить, и они не забывают.

Неизбежно ли это? Можем ли мы беспомощно дожидаться этой ужасной перспективы? Должен ли остальной мир оставаться беззащитным перед неизбежными ужасами войны, пока мы рассчитываем, сообразуясь с нынешним жертвоприношением, разоружением Европы и европейской внешней политикой, особенно когда мы знаем, что именно здесь, в кругу проблем этих рас, а не внутри европейских хлопот обнаруживаются подлинные причины сегодняшней европейской схватки?

Наш долг очевиден. Должна уйти клевета, возводимая на расовые группы. За ней последуют расовые предрассудки. Должна появиться твердая вера в гуманизм. Должно прекратиться бесправное угнетение человека человеком, будь то белые или черные люди. Должна прекратить свое существование доктрина насильственной экономической экспансии за счет подчиненных народов. Должно прекратиться религиозное фарисейство. «Кровожадный» Мванга в Уганде убил английского епископа, потому что его появление воспринималось как опасность английского господства. Оно и было английским господством, а мир и епископ знали это, но мир «ужаснулся» этому. Подобное лицемерие миссионеров должно прекратиться. Мы должны предстать перед небесами и молить о мире сегодня с чистыми руками и чистыми помыслами.

Кто может помочь нам в этом великом деле? На Востоке – проснувшаяся Япония и пробуждающиеся лидеры нового Китая; в Индии и Египте – молодые люди, получившие образование в Европе в духе европейских идеалов, они образуют сейчас основу, из которой рождается революция. Но в Африке? Кто, как не 25 млн внуков (жертв) европейской работорговли, разбросанных по Америкам и отчаянно стремящихся к свободе в поисках своего места в мире? А среди этих миллионов – в первую очередь 10 млн черных в Соединенных Штатах, представляющие сегодня проблему, а завтра – спасение мира.

За две тысячи лет до Христа огромное облако закрыло море и окутало Африку, закрыв и почти стерев культуру на земле Египта. Полтысячи лет оно оставалось там, пока черная женщина, царица Нефертити, «наиболее чтимая фигура египетской истории», не поднялась на трон фараонов и не возродила мир и свой народ. Две тысячи лет спустя после Христа Черная Африка, растоптанная, изнасилованная и униженная, лежит у ног победивших филистимлян Европы. На берегу моря бед черная женщина вопиет и ждет, прижимая к груди своих сыновей. Каков будет конец? Старые как мир и ужасающие война и богатство, убийство и роскошь? Или это будет что-то новое – новый мир и новая демократия для всех рас, великое человечество равных людей? «Semper novi quid ex Africa!»

© Перевод на русский язык Н. Г. Щербакова, 2013

А. В. Воеводский. История Южной Африки в сочинениях африканских интеллигентов и просветителей конца XIX – первой трети XX в.: особенности формирования исторических представлений

Исторические представления являются важнейшим фактором развития национального самосознания, они оказывают влияние не только на способы репрезентации прошлого, но и на восприятие окружающей людей современной действительности. Это особенно было актуально для африканских интеллигентов Южной Африки конца XIX – первой трети XX в. Перед ними остро стоял вопрос самоидентификации, осмысления прошлого африканских народов Южной Африки и их места в истории. Формирование их мировоззрения происходило в условиях мощнейшего давления со стороны европейской цивилизации.

Само появление слоя африканских интеллигентов в качестве самостоятельной социальной группы было бы невозможно без усилий европейских миссионеров, без деятельности колониальной администрации, без тех возможностей, которые предоставляло колониальное общество. С другой стороны, африканские интеллигенты были плотью и кровью своего народа, они с детства впитали в себя его исторические предания, традиции и обычаи. В их творчестве переплетались представления, почерпнутые из европейской культуры и истории, и собственный исторический опыт. Произведения африканских интеллигентов сыграли важную роль в формировании коллективной исторической памяти африканцев, в осознании ими своего прошлого.

В отечественной историографии практически нет специальных работ, посвященных проблеме формирования исторических представлений африканских интеллигентов конца XIX – первой трети XX в. В силу определенных политических приоритетов и насаждения марксистской методологии в ее советском вульгарном варианте в недавнем прошлом нашей страны изучение взглядов «мелкобуржуазной» африканской интеллигенции не относилось к числу приоритетных тем. Основное внимание уделялось вопросам антиколониальной борьбы, изучению движения сопротивления режиму апартхейда в ЮАР, проблемам формирования классового самосознания и т. д. Редким исключением для нашей историографии стала работа А. Б. Давидсона «Южная Африка. Становление сил протеста. 1870–1924», в которой были представлены биографии первых африканских политических и общественных деятелей, дан анализ их политических взглядов и мировоззренческих установок[158]. Его же авторству принадлежит глава «Марксистское и национально-демократическое направления в южноафриканской историографии» в книге «Историческая наука в странах Африки»[159]. В 1990 г. вышло учебное пособие «Историография истории Африки», в котором также есть раздел, посвященный зарождению научной историографии в Южной Африке[160]. Вот, пожалуй, и все, что можно перечислить из работ отечественных авторов, в той или иной степени затрагивающих интересующие нас вопросы.

В зарубежной исторической науке изучение исторических представлений африканцев также не относится к числу приоритетных направлений исследований. В основном мы можем привести здесь литературоведческие и биографические работы, посвященные творчеству отдельных представителей африканской интеллигенции[161]. Лишь в последние годы стали появляться труды, посвященные вопросам формирования исторических представлений африканских интеллигентов и их влияния на развитие национального самосознания африканцев[162].

Таким образом, для исследователя все еще сохраняют актуальность следующие проблемы.

Каким образом происходило зарождение исторической традиции среди африканцев? Когда возникает потребность включения прошлого своего народа во всемирный исторический контекст? Как это сказалось на формировании национального самосознания африканцев?

У истоков

Первым из чернокожих южноафриканцев, кто стал активно выступать за изучение истории своего народа, был Тийо Сога. Его судьба достаточно показательна, чтобы составить представление о путях формирования новой европейски образованной африканской элиты. Тийо был сыном советника вождя ко́са[163]. Образование получил в миссионерской школе, учился в Шотландии и стал первым представителем коренного населения Южной Африки, получившим диплом европейского университета. Более того, во время учебы он познакомился с белой девушкой, ставшей в последующем его женой, – беспрецедентный поступок для того времени. Правда, если в Шотландии это не вызывало особых проблем, то в Южной Африке стало поводом для всевозможных кривотолков. На улицах Кейптауна все прохожие оборачивались и глазели на него с женой, а в Порт-Элизабет их появление просто остановило движение, и слышались крики – «Позор Шотландии!»[164]

Для современников-европейцев Тийо Сога представал воплощением того идеала, который провозглашался целью цивилизаторской миссии белого человека, – полное восприятие «туземцем» ценностей, привычек, обычаев и религии европейцев. Однако несмотря на то что Тийо Сога действительно приклонялся перед европейской культурой и видел в распространении христианства путь к спасению коренного населения Южной Африки, он стал провозвестником зарождения самосознания африканцев в совершенно новом качестве.

Тийо Сога был первым, кто заговорил об особом пути африканцев, предназначенном им свыше. В своих статьях, опубликованных главным образом в миссионерских изданиях, он поднимал социальные, экономические и политические вопросы, но фактически размышлял о настоящем и будущем своего народа. В его сочинениях явственно отразились противоречия, присущие всем первым африканским интеллигентам и просветителям – убежденность в превосходстве и благотворном влиянии европейской цивилизации и глубокое переживание за судьбу своего народа, который оказался в глубочайшем кризисе в результате колониальных войн.

Приветствуя выход в свет первого номера журнала «Indaba», («Новости»), издававшегося на английском языке и на языке исикоса в Лавдейле[165], Тийо Сога писал, что он должен стать «сосудом» для сохранения рассказов, легенд, сказок, обычаев и истории ко́са. В его словах явственно чувствуется гордость за прошлое своего народа. «Давайте воскресим наших предков-прародителей, которые завещали нам богатое наследие», – восклицал Тийо Сога[166]. Говоря о традиционных правителях коса, он указывал, что они составляли «корень своего народа» и заботились о его сохранении и благополучии[167].

Важнейшей проблемой, решению которой посвятил свое творчество Тийо Сога, было будущее африканцев, поиск их места среди других народов. Для него не было иной альтернативы как принятие христианства и достижений западной цивилизации. Даже в страшных бедствиях, которым подвергся его народ после пророчества девушки Нонгг'авусе, когда ко́са вырезали в 1856–1857 гг. практически весь свой скот, уничтожили запасы продовольствия и посевы зерна[168], Тийо Сога видел божий промысел: африканцы, ища спасения в христианских миссиях, открывались для проповеди миссионеров и вынуждены были переходить к занятию земледелием, так как практически весь скот был уничтожен[169]. В статье в журнале «Indaba» в июне 1863 г. Тийо Сога отмечал, что европейцы принесли ко́са знания, мудрость и различные производственные навыки. «И если мы хотим, – продолжал он, – чтобы наши дети воспользовались этими богатствами знаний, мудрости и навыков, мы должны отойти от того состояния, в котором пребываем ныне, так как и сами белые люди не были рождены с этими благами»[170].

Однако принятие христианства и приобщение к европейским знаниям и культуре не означало для Тийо Соги отказ от своих исконных корней. В цивилизации белого человека он видел, прежде всего, средство возвышения своего народа, избавления от всех бедствий и несправедливостей. Он восхищался Евангелием потому, что оно «облагораживает и просвещает, устраняет все преграды, стоящие между людьми, связывая их воедино узами общего братства»[171].

Тийо Сога был глубоко убежден, что в будущем африканцы встанут в один ряд с европейскими народами. Он учил, что придет время и «презираемой Африки», ибо, как сказано в Писании: «Эфиопия (под ней подразумевалась вся Африка – А. В.) вскоре прострет свои руки к Богу». В конце XIX в. эти слова из Библии стали символом движения африканских независимых церквей. Таким образом, христианство представлялось Тийо Соге не в качестве привнесенной европейцами религии, а как предназначенный самим Богом удел африканцев.

Получив образование и сформировавшись как личность в христианской миссии и в Шотландии, Тийо Сога никогда не испытывал слепого преклонения перед европейской культурой. Наряду с благом, он хорошо видел и те пороки, которые принесли с собой белые. К ним он прежде всего относил пристрастие к спиртным напиткам. Алкоголь способствовал распространению непристойности, безнравственности и безответственности, что, согласно Тийо Сога, раньше не было известно или редко встречалось среди африканцев. В распространении этих пороков он напрямую винил европейцев, которые пользовались их неопытностью и сознательно искушали африканцев, распространяя спиртное среди общин ко́са, еще не затронутых этим пороком[172].

Осуждал Тийо Сога и раскол среди африканцев на «христианизированных» и «язычников». Для него все ко́са были представителями одного народа. Он сетовал, что принявшие христианство африканцы утрачивают великодушие и способность уважать человека независимо от положения в обществе[173].

Полнее всего взгляды Тийо Сога изложены в его завещании – 62 заповедях, которые он оставил своим детям. Первым, и, по всей видимости, главным пунктом он ставил ясное осознание ими своих корней и сохранение достоинства своего народа. «Ради вашего блага никогда не стыдитесь, что ваш отец был кафром[174] и что вы унаследовали африканскую кровь… Вы должны всегда помнить о вашей матери как о честной, душевной, бережливой шотландской женщине, подлинной христианке. Вы всегда должны быть благодарны этим узам, которые связывают вас с белой расой. Но если вы хотите заслужить к себе уважение, если вы не хотите слышать насмешки от людей, – займите свое место в мире как цветные, а не как белые: как кафры, а не как англичане», – завещал Тийо Сога. Он просил своих детей жить и трудиться на благо своего народа, ради его возвышения и объединения, ибо «союз в каждом хорошем деле есть сила»[175].

К сожалению, Тийо Соге так и не удалось увидеть воплощение в жизнь своих мечтаний. Он умер в 42 года в 1871 г., но его идеи и призывы не пропали втуне. В конце XIX в. появляется целый ряд африканских писателей и журналистов, занимавшихся собранием и публикацией народных преданий и рассказов о прошлых событиях, битвах, правителях и т. д.

Одним из самых известных и талантливых собирателей фольклора и традиций африканцев был Уильям Веллингтон Г’оба (1840–1888 гг.) – поэт, переводчик и журналист, происходивший из народа ко́са. Он испытал сильное влияние Тийо Соги, работал под его началом в миссии Мгвали. С 1884 по 1888 г. Г’оба был редактором «Isigidimi SamaXhosa» («Вестник ко́са»), африканской газеты, издававшейся шотландскими миссионерами с 1870 по 1888 г. в Лавдейле. Наибольшую славу он заслужил как поэт, прежде всего благодаря двум большим поэмам – «Спор христианина с язычником» и «Об образовании»[176].

В изучении истории и обычаев африканских народов Г’оба видел ключ к взаимопониманию между белыми и черными: «Чем глубже исследования погружаются в туземные проблемы, тем более захватывающими они становятся, и две расы постепенно смогут достигнуть взаимопонимания, а все подозрения и обиды, как и предубеждения по отношению к друг другу, исчезнут навсегда»[177].

Г’оба попытался на практике воплотить в жизнь эти принципы будучи редактором «Isigidimi SamaXhosa». Помимо своих поэм он публиковал на страницах газеты исторические статьи, юмористические истории, пословицы. Наиболее значительным его историческим очерком стало повествование «Причины забоя скота во времена Нонгг’авусе», опубликованное в двух номерах «Isigidimi SamaXhosa» в 1888 г. Г’оба хотя и был представителем европеизированной и христианизированной африканской элиты и сторонился политики, дал совершенно неординарное и отличное от колониальной традиции объяснение этих трагических событий. Он считал, что причиной массового забоя скота и уничтожения всех продовольственных запасов был не заговор вождей ко́са с целью свергнуть власть белых, а выбор, перед которым поставило всех ко́са пророчество Нонгг’авусе: либо выполнить волю предков и встать на сторону духов Напакаде и Сифуба-сибанзи, олицетворявших собой Бога Отца и Иисуса Христа, либо попасть под власть Сатаны, имя которого было Нгвеву (т. е. Серый)[178]. Знаменательно, что именно так звали тогдашнего губернатора Капской колонии – сэр Джордж Грей. Таким образом, ко́са, согласно Г’оба, оказались перед выбором между подчинением демоническим колониальным силам или предкам, выступавшим посланниками высших божественных сил. Недаром для обозначения последователей пророчества Нонгг’авусе Г’оба использовал термин амагг’обока – так назвали новообращенных христиан[179]. Однако в подобной интерпретации Г’оба расходился не только с колониальной трактовкой южноафриканской истории, но и с устной традицией самих ко́са, как она была зафиксирована в XX в. В ней Нонгг’авусе выступает орудием в руках губернатора Дж. Грея, который якобы использовал девушку с целью окончательного подчинения ко́са и захвата их земель[180].

Между политикой и историей

Настоящий прорыв в формировании исторических представлений африканцев происходит в первой трети XX в. Связано это было с рядом факторов: увеличением числа представителей коренного населения, получивших европейское образование, овладевших грамотностью и формировавших читательскую аудиторию среди африканцев[181]; происходил рост политической активности коренного населения, в 1912 г. был образован Южно-Африканский туземный национальный конгресс (в последующим известный как Африканский национальный конгресс); появилось несколько независимых африканских периодических изданий, прививавших привычку к литературной деятельности и чтению и т. д.

Среди собирателей устной традиции и обычаев коренного населения Южной Африки были такие видные политические и общественные деятели, как С. Плааки, Дж. Дубе и У. Рубусана. В частности, в 1906 г. Рубусана выпустил сборник «Берегите ваше наследие» («Zemk' inkomo magwalandini»), в который вошли и исторические рассказы, в частности, в сокращенном виде был опубликован уже упоминавшийся очерк Г’обы. Плааки опубликовал в 1916 г. в Лондоне сразу две книги: «Пословицы сечуана с их литературными переводами и европейскими эквивалентами» («Sechuana Proverbs with Literal Translation and their European Equivalents») и «Книгу для чтения на сечуана в международной фонетической орфографии» («A Sechuana Reader in International Phonetic Orthography»). В 1903 г. вышел в свет «Кафрский школьный справочник» («Kafr scholar’s companion»), автором которого был И. Буд-М’белле.

В это же время появляются первые исторические сочинения. Одним из них стала «История Южной Африки с туземной точки зрения» (1906 г.), автором которой был У. Рубусана. В 1920 г. в Эдинбурге вышла книга Сайлеса Молемы «Банту: прошлое и настоящее»[182]. В 1930 г. Джон Хендриксон Сога опубликовал в издательстве Витватерсрандского университета труд «Юго-восточные банту»[183], а в 1932 г. вышла его книга «Амакоса: жизнь и обычаи»[184]. В 1930 г. был опубликован первый южноафриканский словарь биографий, в котором были собраны жизнеописания исключительно чернокожих деятелей – «Африканский ежегодник. Иллюстрированный национальный биографический словарь (Who’s Who) черных народов Африки», изданный Т. Д. Мвели Скота, занимавшего с 1923 по 1927 г. должность генерального секретаря АНК.

Все эти издания были реакцией на запрос, сложившийся в африканском обществе – запрос на осмысление своего собственного прошлого. Скота отмечал в предисловии к своему биографическому словарю: «На протяжении многих лет мир испытывает необходимость в расширении своих знаний об Африке и ее народах. Африка за счет своих поразительных минеральных богатств вышла из тени и по своей значимости выдвинулась на передний план в международных делах. Но мало или практически ничего неизвестно о населяющих ее людях. Их считают дикарями, склонными к колдовству, каннибализму и другим порокам, присущим варварам. Даже историки стремятся подчеркнуть самое худшее, что есть в тех некоторых великих африканцах, о которых они упоминают в своих книгах»[185]. Ему вторил известный поэт и публицист, писавший на исикоси, С. Э. К. Мг’айи: «В наших школах изучается история лишь одного народа – англичан; они предстают единственными людьми, наделенными интеллектом, рассудительностью, знаниями, они единственные имеют своих национальных героев… Человека учат, что его вожди полны коварства, и он верит этому, его учат, что великие представители его народа занимаются грабежами, что они воры, трусы и лгуны»[186].

Исторические труды, написанные африканцами, должны были воссоздать историю африканских народов в том виде, в котором она виделась африканским интеллигентам, сформировать представления о собственном историческом пути, заложить основы для формирования национального самосознания. Как указывал Мг’айи, человек, который ничего не знает о своем прошлом, не может обладать даже слабым представлением о том, что происходит в настоящем или произойдет в будущем. А без этого знания невозможно претендовать на национальное лидерство[187].

Указанные выше работы заложили основу для развития африканской историографии Южной Африки. Они отражают уровень исторических знаний наиболее образованной части коренного населения. Их отличительная особенность заключается в том, что ни одно из вышеперечисленных произведений не было создано профессиональным историком. Рубусана был журналистом, Сога большую часть жизни занимался миссионерской работой, а Молема написал свой труд во время учебы на медицинском факультете в Шотландии в годы Первой мировой войны. Основными источниками информации для них были устные предания, собственные наблюдения и жизненный опыт. Молема, например, указывал, что он в значительной степени рассказывал историю собственной жизни, полагаясь больше на свои собственные наблюдения и опыт, что, по его мнению, позволяло ему точнее интерпретировать психологические черты, непонятные чужеземцу[188]. Отсутствие профессиональных навыков написания исторических трудов, конечно, накладывало свой отпечаток на характер этих сочинений, однако, с другой стороны, эти исторические работы в большей степени сохраняли связь с представлениями основной массы образованных африканцев. Они по большей части лишены строгого научного объективизма, но именно этим и интересны.

Внимательное изучение трудов первых африканских историков показывает, что они находились под сильным влиянием европейской исторической традиции. В начале XX в. уже вышли в свет и получили известность многотомные труды Дж. М. Тила «История Южной Африки»[189] и Дж. Кори «Возвышение Южной Африки»[190], а также «Туземные расы Южной Африки» Д. Стоу[191]. Эти работы заложили основы консервативного направления в южноафриканской историографии. Они служили обоснованем господства белого человека на Юге Африки. Банту считались такими же пришельцами, как и европейцы, но последние имели больше прав на эти земли, так как несли с собой цивилизацию.

В целом, африканские авторы восприняли взгляд европейских историков и этнографов XIX – начала XX в., что банту появились в Южной Африке одновременно с белыми, а единственными представителями автохтонного населения были уже вымирающие к XX в. бушмены. Нашла в их сочинениях отражение и теория хамитского влияния на африканские народы[192]. Достаточно красноречива точка зрения Молемы на доколониальное прошлое южноафриканских народов: «Их история – это унылая сцена варварства и невежества… Их единственной заботой было удовлетворить самые низменные, элементарные жизненные потребности»[193].

Первые труды африканских авторов, конечно, нельзя назвать историческими сочинениями в полном смысле этого слова. Значительное место в них занимало описание традиций, обычаев и религиозных воззрений, воссоздание генеалогий правителей, история происхождения отдельных родов и вождеств. Как указывал Молема, его труд не являлся историческим сочинением. Своей целью он видел описание образа жизни банту в пределах ЮАС и прилегающих к нему протекторатов и коронных колоний Великобритании[194]. Предназначение своей книги Молема видел в духе рекомендаций Г’обы – развеять предубеждения и непонимание со стороны европейцев. «Для господствующей расы некоторые знания об управляемой расе, образе мысли и поведении ее представителей, необходимы… В большинстве случаев непонимание и неуважение между различными народами является следствием плохого знакомства друг с другом», – отмечал Молема[195]. В свою очередь Сога полагал, что многие представления об общественном устройстве коса, которые бытовали среди колонистов, носили совершенно ложный или ошибочный характер, что и служило источником многих конфликтов в прошлом. Так, по его мнению, совершенно неверным было мнение колонистов о том, что ко́са представляли собой монолитный политический союз. Сога утверждал обратное, что отдельные вождества ко́са и их правители действовали совершенно независимо. Поэтому все попытки колониальных властей возложить ответственность за пограничный контроль на одного человека – правителя амаХахабе ко́са Нгкику – были обречены на неудачу и вели к обострению конфликта между коса и колонистами[196].

Оставаясь детьми своего народа, африканские интеллигенты не считали, что следует огульно отказываться от всех традиций и целиком уподобиться европейцам, отличаясь от них лишь цветом кожи. Отнюдь нет. Среди них царило убеждение, что африканцы должны взять лучшее, что есть в европейской цивилизации, но при этом и не отказываться от того, что было, по их мнению, положительного в образе жизни их предков еще в доколониальный период. Подобного взгляда на будущее развитие африканских народов придерживался, в частности, известный журналист, издатель первой африканской газеты Южной Африки Дж. Т. Джабаву. В своем выступлении на Всеобщем конгрессе рас, проходившем в Лондоне с 26 по 29 июля 1911 г., он отмечал, что африканцы «обладали политической организацией и системой поддержания законности и правосудия, выглядевшими подчас более развитыми, чем созданные древними европейскими цивилизациями». Джабаву выступал за постепенное эволюционное развитие африканского общества и в подтверждение своей точки зрения приводил слова священника У. Стида, выражавшего глубокое сожаление, что африканцам не позволили самим выбрать из европейской цивилизации те достижения, которые в наибольшей степени соответствовали их уровню развития. Современное индустриальное развитие Южной Африки виделось Джабаву как одна из главных причин упадка морали и нравственности среди африканцев[197].

Молема также отмечал преимущества традиционного уклада жизни банту в сравнении с капиталистическим обществом: «При племенной системе банту за услуги не надо было платить, пока где-либо в деревне или во владениях племени была еда, никто не голодал, так как богатые свободно делились с теми, кто нуждался, едва ли осознавая, что они давали милостыню, по крайней мере не более, чем бедные представляли себя объектами благотворительности… Сочетание и противопоставление капитализма и пауперизма, конкуренции и отчаяния, синекур и изнурительного труда, вычурности и убожества было невозможны в политической системе банту. Индивидуализм, как он понимается в Западном мире, не мог процветать. Гражданским законом был коллективизм, коммунизм и истинная форма социализма являлись господствующими принципами и руководящим правилом»[198].

История и художественная литература

Наиболее ярко особенности формирования исторических представлений африканских интеллигентов и просветителей проявились в художественной литературе, которая получила мощный толчок в своем развитии в первой трети XX в. И не случайно, что наиболее известные и важные произведения этого периода были написаны в жанре исторической художественной прозы. Речь идет прежде всего о произведениях трех крупнейших африканских авторов Южной Африки начала XX в.: Томаса Мофоло, Джона Дубе и Соломона Плааки. Хотя они и принадлежали к разным этническим обществам – басуто, зулу и тсвана, – у них было много общего в происхождении, воспитании и сфере занятий.

Все трое вышли из среды воспитанников миссионерских станций, получили современное образование, занимались активной общественно-политической деятельностью: издавали газеты, принимали участие в создании политических организаций африканского населения в Южной Африке. Так, Дубе стал первым президентом Южно-Африканского туземного национального конгресса (АНК с 1923 г.), а Соломон Плааки секретарем этой организации. Даже в их творчестве явственно прослеживаются общие черты: они посвятили свои произведения одному периоду южноафриканской истории – мфец’ане/дифаг’ане в конце 1810-х – в 1820-е годы, когда южноафриканские народы прошли через череду потрясений и масштабных конфликтов, изменивших этническую и социально-политическую ситуацию во всем регионе к югу от реки Замбези.

Знаменательным фактом является то, что они обратились к литературному творчеству примерно в одно время. Томас Мофоло завершил работу над своим романом «Чака» («Tshaka») примерно в 1909–1910 гг., но опубликован он был лишь в 1925 г., роман Дубе «Слуга Чаки» («Insila kaShaka») был опубликован в 1930 г., в этом же году вышло произведение Плааки «Мхуди» («Mhudi», роман был написан к концу Первой мировой войны). Эти произведения стали классикой южноафриканской литературы и вместе с тем оказали огромное влияние на весь комплекс представлений африканцев о своем прошлом. В исторической прозе Мофоло, Дубе и Плааки явственно прослеживается влияние европейской культуры: в сюжетной линии, характере героев, моральных оценках и т. д.

В оценках исторических событий для них свойственен провиденциализм – представление о неизбежности воздания за причиненное зло и вмешательстве высших сил в течение земных дел. Так, Плааки, будучи религиозным человеком, искренне верил в идею божественной справедливости. Красной нитью через его роман проходит идея, что каждый получает воздаяние в жизни по заслугам, согласно своим делам. В романе «Мхуди» большое внимание уделяется всевозможным знакам, предрекающим скорое возмездие ндебеле[199] за прошлые преступления. Это и комета Галлея, появление которой интерпретируют как дурной знак для Мзиликази и его подданных, и предсказания прорицателей, которые вещали о наступление времени тяжелых испытаний и многих смертей, прежде чем ндебеле снова обретут покой[200].

Крушение державы Мзиликази, правителя ндебеле, имеет в романе Плааки и другой важный подтекст. Если власть ндебеле, основанная на насилии и порабощении, пала, что Плааки рассматривал как волю Провидения, то и господство белых в будущем также может быть свергнуто. Хотя эта идея нигде в романе напрямую не высказывается, она вытекает из самой логики развития событий – угнетение противно основам мироустройства, оно не может продолжаться вечно.

Подобные же мотивы мы можем встретить в романах Мофоло и Дубе. Они дают крайне негативные оценки правлению Чаки – создателя зулусской державы. Он выступает у них кровавым тираном, получающим наслаждение от убийства. У Мофоло Чака фактически продает свою душу дьяволу ради достижения могущества и подчинения всех окрестных народов. Убийство становится для него жизненной потребностью[201]. В соответствии с идеей неизбежности воздаяния на тех, кто творил жестокость, обрушивается неотвратимая кара. У Плааки – это разгром и изгнание ндебеле, у Мофоло и Дубе – смерть Чаки.

В произведениях африканских авторов явственно прослеживается влияние европейской литературной традиции. На Плааки большое влияние оказал Шекспир. Он даже осмеливается на прямое заимствование дилеммы из «Гамлета»: быть или не быть (to be, or not to be)[202]. И дело здесь не только в том, что он был поклонником творчества великого английского драматурга, ценителем художественной стороны его произведений. Не меньшее значение для него имело то, что он находил в произведениях Шекспира параллели с тем культурным универсумом, в котором жили тсвана. И, как указывает биограф Плааки Б. Виллан, в этом не было ничего удивительного, так как и Шекспир, и Плааки принадлежали по рождению к доиндустриальному миру и мыслили в схожих категориях: родства, власти рока, религиозных предрассудков и т. д.[203] В свою очередь в романе Дубе исследователи усматривают влияние английской приключенческой литературы, прежде всего Хаггарда[204].

Одно из главных предназначений ранней африканской исторической прозы – показать, что африканцы обладали своей собственной богатой историей. Южноафриканская литература начала XX в. была почти исключительно европейской. А значит, места для описания прошлого африканских народов в ней просто не находилось. В лучшем случае об африканцах упоминалось как о противниках белых. Европейцы рассматривались в качестве носителей цивилизации и прогресса, а коренное население – как погрязшее в невежестве и варварстве и не имевшее своей собственной истории.

Африканские авторы пытались показать, что течение южноафриканской истории определялось отношениями среди самих африканцев, а не только вмешательством белых. Поэтому они создают поистине эпические образы своих героев, вкладывают в их мысли и деяния поистине грандиозные замыслы. Чака у Мофоло и Дубе, Мзиликази у Плааки по сути вынашивают планы по созданию континентальных империй. Описание сражений в романах принимает форму эпических битв. Авторы не скупятся на краски при описании творимых жестокостей и понесенных жертв. Правители прошлого, как Чака и Мзиликази, это не только жестокие тираны, но и государственные мужи. И хотя читатель не мог не содрогаться, узнавая об этих событиях прошлого, у него неизбежно должно было формироваться представление о величии собственной истории.

Показательно мнение Т. Д. Мвели Скота о характере правления Чаки, традиционно рассматривавшегося в литературе как кровавый деспот и тиран: «Что Чака, подобно Вильгельму Завоевателю, был великим человеком, не должно ни у кого вызывать сомнения, и утверждать, что он был жестоким королем, – худший комплимент, которым можно отплатить человеку, распахавшему девственную землю и основавшему нацию»[205]. Подобный взгляд на личность великого правителя зулусов не случаен. Даже у Мофоло, в чьем романе Чака изображается охваченным демоническими силами, признается его историческая роль. Мофоло сравнивает копье с мотыгой, с помощью которой Чака, подобно земледельцу, возделывал свое королевство[206]. В свою очередь Мг’айи склонялся к заключению, что жестокость и бесчеловечность Чаки были сильно преувеличены, а заслуги намного превосходят все негативные стороны его правления[207].

Конечно, подобные оценки вклада Чаки в формировании нации зулусов не могут не грешить некоторым преувеличением. Личность Чаки во многом затмила в исторической памяти деяния его предшественников, ему предписывали фактически все новации и усовершенствования в управлении и военном деле зулусов. Однако, как отмечает А. Б. Давидсон, «образование могущественного военно-политического объединения зулусов вряд ли можно приписывать одному человеку. К приходу Чаки почва для этих перемен уже созрела, а некоторые из них уже начали осуществляться»[208]. В связи с этим можно вспомнить деятельность того же Динги-свайо – правителя вождества мтетва, при котором произошли изменения в военной организации зулусского войска[209]. Но эти трансформации, возможно, начались еще раньше – в первой половине XVIII в.

Особое место в произведениях Плааки, Мофоло и Дубе занимает проблема взаимоотношений с белыми. Наибольшее внимание этому вопросу уделяет Плааки. И это вполне объяснимо. События, описываемые в его романе, происходят в период Великого трека[210].

Проблема взаимоотношений между европейцами и африканцами рассматривается Плааки через призму последующих событий и всей предшествующей истории взаимоотношений между белыми и черными в Южной Африке. Во-первых, автор подчеркивает доброжелательность, с которой баролонги[211] отнеслись к переселенцам из Капской колонии – участникам Великого трека. Морока, правитель баролонгов в Таба-нчу, позволил им поселиться на его землях и заключил с ними союз против ндебеле. При этом Плааки указывает, что соглашение правителей вождеств тсвана с бурами предусматривало, что после разгрома ндебеле все вождества тсвана сохранят независимость и территории, а буры займут лишь те земли, которые непосредственно были заняты ндебеле[212]. Эти соглашения в начале XX в. приобрели особое значение. В 1913 г. парламентом Южно-Африканского Союза (ЮАС) был принят «Закон о землях туземцев», согласно которому в распоряжении коренного населения Южной Африки оставалось не более 8 % ее территорий. Плааки активно выступал против этого закона, был членом делегации Южно-Африканского туземного национального конгресса, отправившегося в Великобританию с целью убедить британский парламент отменить этот акт. Таким образом, столь пристальное внимание к земельному вопросу, неоднократный упор на то, что лишь благодаря помощи баролонгов бурам удалось одержать вверх над ндебеле, должны были еще раз напомнить белым жителям Южной Африки, кому они обязаны своим положением.

Плааки также показывает жестокость и пренебрежение, с которым переселенцы относились к своим чернокожим слугам. Буры не позволяли пить и есть африканцам из одних с ними чашек, даже если это были их союзники из числа баролонгов. Из подобных фактов становится ясно, что союз с африканцами для буров лишь временная мера, они никогда не будут рассматривать их равными себе.

Плааки вкладывает в уста Мзиликази, после его поражения от объединенных сил буров и тсвана, пророческие слова, предрекающие будущую судьбу баролонгов: «Пусть они радуются сейчас, этот смех им еще понадобится, когда их спасители начнут давать им то же горькое лекарство, что они приготовили для меня. Когда кивас (белые люди) отнимут у них скот, детей и землю, они выплачут свои глаза и им останется лишь иссохшими устами тщетно молить о сострадании»[213]. Таким образом Плааки, устами Мзиликази, предсказывает будущее порабощение баролонгов. Круг замкнулся. Ндебеле понесли заслуженную кару за свою жестокость и беспощадность по отношению к своим противникам, но и баролонги, вступив в союз с белыми людьми, не смогут извлечь пользу из своей мести.

Точно такие же пассажи мы можем встретить и в романах Мофоло и Дубе. Мофоло вкладывает в уста Чаки слова, обращенные к его убийцам: «Вы убиваете меня в надежде, что станете правителями (инкоси) после моей смерти, но вы ошибаетесь. Этому не суждено сбыться, так как умлунгу, белый человек, уже приближается, и это он, кто будет править вами, а вы будете его слугами»[214]. С похожими слова обращается Чака к своим убийцам в романе Дубе: «Вы можете убить меня сейчас, но вам не суждено править вместо меня. Белые ласточки уже в пути. Они прилетят и будут владеть страной»[215].

Это поразительное сходство в произведениях авторов, принадлежавших к разным народам Южной Африки, говорит о многом. Несмотря на то что африканская интеллектуальная элита очень многим была обязана белым, и прежде всего своей культурой и происхождением, в процитированных словах отчетливо виден взгляд ее представителей на роль европейцев в истории африканских народов. И хотя Плааки, Мофоло и Дубе никогда не выступали с призывами к свержению власти белых, часто открыто признавали заслуги европейцев в распространении просвещения и христианства среди африканцев, в своих мыслях они отчетливо осознавали всю ущербность положения чернокожего большинства в свой собственной стране. С другой стороны, эти пророческие предостережения могут быть истолкованы и несколько другим образом. Чака и Мзиликази поплатились за свою жестокость по отношению к противникам и подданным, за то, что посчитали себя выше человеческих и божественного законов. И они понесли наказание. Но и убийцы Чаки, совершившие предательство, и баролонги, заключившие союз с бурами, также не могли быть спокойны за свое будущее, их так же ждало воздаяние. Об этом напрямую говорится в пьесе зулусского публициста, писателя и поэта Г. Дломо «Дингане» («Dingan»), написанной в качестве продолжения романа Дубе. В ней есть эпизод, в котором дух Чаки обращается к своим братьям после того, как в Стране зулусов появились буры: «Узрите – ласточки прилетели. Белые, они пришли с голубой пеной океанов. Они отнимут у вас корону»[216].

Но если расплата за содеянное неизбежна, то не ждет ли подобная судьба и белых южноафриканцев? Авторы в данном случае предоставляют читателю право делать собственные выводы.

Однако тот же Плааки отнюдь не был пессимистом относительно возможностей мирного сосуществования черных и белых в Южной Африке. Во-первых, власти буров он противопоставляет британское правление. Свое отношение к англичанам автор выражает словами Мороки, правителя баролонгов, когда тот подвергает сомнению утверждения буров о притеснениях, которым они подвергались в Капской колонии: «Мы, баролонги, слышали, что со времен Давида и Соломона[217] не было более справедливого правителя, чем английский король Георг»[218]. Другим примером возможного союза между африканцами и белыми является история дружбы Ра-Тахи, главного героя романа «Мхуди», и молодого бура Де Филье. Де Филье не испытывал ни малейшего предубеждения по отношению к Ра-Тахе, он не чурался этой дружбы, обращался к своему товарищу-баролонгу за советом даже в таком деликатном деле, как выбор невесты. Ра-Таха выступает его старшим и более опытным наставником. Тем самым Плааки указывает, что между белыми и черными нет непреодолимой преграды. Их союз может нести с собой самые благотворные последствия и обогатить обе стороны новым знанием и опытом. Плааки оставляет надежду, что межрасовые отношения в Южной Африки еще могут достичь гармонии. Он вряд ли мог думать иначе. Будучи искренне религиозным человеком, Плааки верил в идею божественной справедливости, в равенство всех людей перед Богом.

При этом Плааки осуждал любое расовое смешение между черными и белыми. В апреле 1911 г. в письме, написанном им от имени кхоси (правителя) баралонгов С. Молемы, Плааки указывал, что лишь «полная социальная сегрегация… защитит и сохранит чистоту нашей расы и цвета кожи, которыми мы гордимся так же, как наши европейские учителя – своими»[219]. Это заявление перекликается с резолюцией первой политической организации басуто «Копано я Цоело-пеле» («Союз прогресса»), принятой в 1908 г. В ней, в частности, содержалось требование ввести тяжелое наказание для белых мужчин, вступавших в сексуальные связи с черными женщинами, что должно было послужить «защите народа от этой ужасающей практики»[220].

Таким образом, идея сохранения расовой чистоты и негативное отношение к метисации были так же свойственны представителям африканской интеллигенции, как и белым южноафриканцам. Согласно Мофоло, который был одним из основателей «Копано», границы между народами были созданы Богом[221]. Отсюда закономерно следовал вывод, что не во власти человека менять не им заведенный порядок. Можно полагать, что уже в начале XX в. среди чернокожих южноафриканцев получила распространение идея об особом пути развития африканцев, отличном от европейцев, хотя африканские интеллигенты и считали их своими учителями.

Большое место в первых исторических произведениях африканских авторов занимает описание роли и значения власти традиционных правителей в африканском обществе. Они выступают настоящими покровителями и хранителями своих народов, без чьей власти простые общинники не мыслят своего существования. Например, характеризуя отношение баролонгов к своим бакхоси (правителям), Плааки вкладывает в их уста следующие слова: «В Библии говорится, что когда дети Израиля имели над собой лишь одного правителя – Бога, они не давали ему покоя, пока он не миропомазал им короля. Мы, баролонги, подобны им и не можем обходиться без двух людей: жены – души дома – и короля[222], который призывает нас к порядку, разрешает наши споры и предводительствует над нами во время битвы»[223]. Не случайно и то, что завершает свой роман Плааки словами Ра-Тахи: «<…> кроме зова вождя, я буду прислушиваться лишь к одному зову – твоему голосу, Мхуди»[224]. В свою очередь Дубе рисует в своем романе картину мирного процветающего общества свази, находящегося под управлением мудрых и одаренных правителей[225].

Однако – как любое художественное произведение – сочинения африканских авторов были полны вымысла, предвзятых оценок в трактовке исторических событий и назиданий. По сути, они стали творцами новых исторических мифов, многие из которых живы и по сей день (как, например, идеализация обычаев и порядков, существовавших в африканских обществах в доколониальный период).

На пути к национальному самосознанию

Первые опыты историописания среди африканцев носили по большей части ненаучный характер, а некоторые объяснения исторических событий были несколько наивными, тем не менее историческая литература начала XX в. сыграла огромную роль в формировании национального самосознания африканских народов Южной Африки. Происходит постепенный отход от видения подчиненной роли африканцев, которые должны достигнуть цивилизации под руководством белых.

Подобная трансформация особенно заметна на примере творчества Г. Дломо. Еще в 1935 г. в пьесе «Девушка, убившая, чтобы спасти (Освободительница)» он видит в миссионерах и английских колониальных чиновниках главных проводников цивилизации, а Тийо Сога, который появляется в последнее сцене пьесы, олицетворяет собой будущее, к которому должны стремиться африканцы. В 1932 г. в эссе «Чака. Переоценка» Дломо писал, что его политика имела крайне негативные последствия для будущего развития зулусов: «Нация, которая постоянно находится в состоянии войны, напрасно растрачивает свою энергию и свой гений в милитаризме и физических упражнениях. Ее лучшие умы не имеют ни времени, ни стимулов для творчества. Искусство и все остальные интеллектуальные и духовные формы деятельности и производства пребывают в небрежении и даже более того – презираются». Тем самым, как указывал Дломо, правление Чаки оказало крайне негативные последствия, утвердив в зулусском обществе косность и закрепив многие социальные институты, являвшиеся атрибутом прошлого[226]. Но уже в 1936 г., когда правительством Дж. Герцога через парламент был проведен закон, лишавший африканцев избирательного права в пределах Капской провинции – последнего, что сохранилось из наследия так называемого «капского либерализма»[227], Дломо выплескивает всю свою накопившуюся горечь и разочарование на страницах пьесы «Кечвайо». В ней устами зулусского воина он дает уничижительную характеристику христианам: «Христиане не воюют. Это не по-христиански. Они мошенничают, разрушают, притворяются, находят слабое место и губят людей…»[228] Белый торговец Джон Данн выступает у Дломо сосредоточением всех пороков: сладострастия, властолюбия, чувства расового превосходства, алчности и т. д. Именно Данн является в пьесе главным зачинщиком и подстрекателем англо-зулусской войны 1879 г., в результате которой была фактически уничтожена независимость Страны зулусов. Ради этой цели он объединяет усилия всех врагов Кечвайо и зулусов: завистников инкоси из числа его соплеменников, миссионера и торговца – ведь у каждого из них была своя причина желать гибели Кечвайо. В отличие от своих более старших современников, воспитанных в либеральных традициях и разделявших веру в цивилизаторскую миссию белого человека, Дломо не видел разницы между англичанами и бурами, он ставил вопрос по иному: «Буры или англичане – это не вопрос. Белые или мы – вот настоящая проблема»[229]. Именно в таком свете он видел противостояние в англо-зулусской войне, так же, вероятно, он оценивал современную ситуацию в Южной Африке. Дальнейшая эволюция взглядов привела Дломо к разрыву с либеральной традицией, и он стал на позиции африканского национализма. Он был членом Молодежной лиги АНК, образованной в 1943–1944 гг., и даже некоторое время исполнял обязанности президента ее на-талского провинциального комитета[230]. Если в 1932 г. Дломо критически разбирал влияние правления Чаки на будущее развитие зулусов, то к 1950-м годам он полностью пересмотрел свои взгляды. Он писал в 1954 г. в статье «Чака: его характер, философия, политика и достижения», опубликованной в газете «Иланга ласе Натал» («Солнце Натала»): «Чака был великим строителем нации. Пройдя через суровые испытания, он создал из незначительного клана великий и гордый народ. Подобная задача требовала, чтобы человек обладал нестандартным мышлением, сильным характером, упорством в достижении цели и высокими идеалами»[231]. С точки зрения Дломо образца 1954 г., создав великую и могущественную нацию и вовлекая другие этнические группы в содружество наций, Чака воплотил в жизнь «идеал национализма»[232].

Таким образом в личности Дломо реализовалась особая роль африканской исторической литературы – воспитание духа национализма, отход от первоначальных установок на сознательное подчинение руководящей роли белых, поиск собственных ориентиров развития без строгой привязки к системе европейских ценностей. Со стороны африканских интеллектуалов начинают предприниматься попытки по выработке своей ценностной шкалы. Однако смещение акцентов от преклонения перед европейской культурой к поиску собственных исторических корней не означало полный отказ от западной интеллектуальной традиции – она уже прочно обосновалась в умах африканских интеллигентов. Несмотря на критику британской колониальной политики и деятельности правительств ЮАС, африканские интеллектуалы не отвергали саму идею прогресса. Они критиковали не из чувства неприятия западной модели развития, но скорее из-за чинимых властями препятствий на пути модернизации африканского общества[233].

Схожую эволюцию мировоззрения претерпел и Н. Мандела, бывший в 1940-е годы одним из лидеров Молодежной лиги АНК, объединявшей африканских политических лидеров нового поколения. В своей автобиографии «Долгий путь к свободе» («Long Walk to Freedom») Мандела вспоминал, какое огромное впечатление на него произвело выступление С. Мг’айи. Будущий лидер АНК на всю жизни запомнил его слова о взаимоотношениях европейской и африканской культур: «Мы не можем позволить этим иностранцам, которых не заботит наша культура, владеть нашей нацией. Я предвижу, что однажды силы африканского общества достигнут решительной победы над этими непрошеными гостями. Уж слишком долгое время мы уступали фальшивым богам белого человека. Но мы восстанем и отбросим эти иноземные понятия»[234]. Не меньше слов Манделу впечатлил наряд Мг’айи, который вышел на сцену перед студентами семинарии в Хидлтауне одетым в традиционную меховую накидку, держа в своих руках два копья. Подобное поведение шло вразрез с уже укоренившейся практикой, когда образованность и просвещенность прочно ассоциировались с европейскими костюмом и манерами.

Таким образом, историческая литература стала одним из мостов, открывшим путь к формированию африканского национализма. Эта дорога отнюдь не была прямой и короткой. Задачу воспитания национального самосознания могла выполнить лишь интеллигенция, обладавшая достаточной эрудицией и инструментами для этого, но она долгое время была слишком малочисленна и находилась под сильным влиянием своих европейских учителей. Дж. Т. Джабаву достаточно образно, но в то же время вполне ясно выразил отношение первых африканских интеллигентов к власти белых. По его мнению, они должны были исполнять по отношению к африканцам хорошо знакомую пастухам роль «коз, ведущих овец»[235]. Но даже первые, еще не систематизированные попытки по собиранию фольклора и исторических преданий, осмысление их и реинтерпретация событий прошлого заложили основание будущего африканского национального самосознания.

Этот процесс во многом зависел от того, как сами африканские интеллигенты воспринимали прошлое и настоящее – в этом среди них не было единого мнения. Но, несмотря на различия, их объединяло одно – желание избавить прошлое своего народа от забвения, ощущение единства судьбы всех коренных народов Южной Африки, формирование чувства гордости за свое происхождение. Первые африканские историки принадлежали к разным народам и этническим общностям, но все они стремились написать общую историю, которая объединяла бы все чернокожие народы Южной Африки.

Формирование исторических представлений африканских интеллигентов и просветителей происходило под мощнейшим воздействием европейской культуры – практически все первые африканские историки и писатели получили образование в учебных заведениях, связанных с миссионерскими обществами, выросли в особом микроклимате общин новообращенных христиан. Однако это не помешало им глубоко проникнуться ощущением принадлежности к культуре своего народа, что было хорошо заметно на примере даже такого европеизированного интеллигента, как Тийо Сога. Но одновременное смешение в одном человеке двух противоположных культур рождало серьезные внутренние противоречия, что нашло выражение и в творчестве первых африканских интеллигентов. Они были так же внутренне расколоты, как и африканское общество в целом. В последнем Дломо выделял следующие группы в соответствии с их отношением к европейской и африканской культурам: африканцы, живущие «племенным» укладом жизни, сохранившие патриотизм и гордость за свои традиции; те, кто не мог ощутить себя в полной мере ни африканцами, ни полностью европеизированными; и «новые африканцы» – гордые, патриотичные, деятельные, но при этом лишенные каких-либо расовых предрассудков, готовые сотрудничать с любым человеком, разделяющим с ними «одну и ту же философию цивилизации и здравого смысла»[236]. Все эти противоречия мы можем найти и в африканской исторической литературе конца XIX – первой трети XX в., которая стала своеобразным зеркалом, отражавшим внутренний мир африканской интеллигенции.

© Воеводский А. В., 2013

Герберт Дломо. Развитие банту

Эссе Герберта Дломо «Развитие банту» («Evolution of the Bantu») вышло в 1931 г. в четырех номерах газеты «Умтетели ва банту» («Вестник банту»)[237]. Этот документ является частью серии публикаций африканских интеллектуалов, сотрудничавших с газетой, чьи статьи были направлены на осмысление процессов, происходивших в современной им Южной Африке. «Умтетели» считалась умеренным изданием, была основана в 1920 г. с целью сократить читательскую аудиторию более радикального печатного органа Африканского национального конгресса «Абанту-бато». Наряду с Дломо в «Умтетели» публиковались Р. Селопе Тема, А. К. Сога, М. С. Радебе и другие представители умеренного национального движения африканцев. В данном эссе Дломо анализирует причины ошибочных и предвзятых представлений об африканцах, бытовавших в «белой» южноафриканской историографии. Перевод выполнен по электронной копии статьи, размещенной на сайте «New African Movement»[238].

I

В этой статье мы проанализируем эволюцию черного человека с тех пор, как он начал контактировать с белым. Эволюцию банту можно поделить на несколько периодов или стадий. Однако их развитие было столь медленным в одних сферах и таким стремительным в других, что периоды, которые мы выделим и будем обсуждать ниже, уходят своими корнями практически в одно и то же время, и их не так-то легко обозначить, чтобы отделить один от другого. В настоящее время в обществе банту можно найти людей, которые находятся в авангарде современной мысли и прогресса, но есть и другие, составляющие большинство и живущие как встарь. Подобное положение дел усугубляют расовые проблемы, так как законы, которые необходимы для одной части населения, являются помехой для другой. Прежде чем мы приступим к рассмотрению стадий развития банту и стоящих на его пути препятствий, нужно сказать, что европейцы, особенно защитники сегрегации, должны способствовать, а не препятствовать прогрессу туземцев до тех пор, пока ими не будут достигнуты значимые успехи в самовыражении. Только после этого туземцы смогут развиваться согласно своей природе. В настоящее время это невозможно, но когда эта цель будет достигнута, туземцы сполна продемонстрируют творческий гений своей расы, и с этого момента начнут развиваться по собственному пути (каким бы он ни был), так как каждый народ может выражать или создавать только то, что выражает его внутреннюю сущность или является частью его наследия.

Первой стадией развития соответствуют ранние контакты черных и белых. В отношении событий и условий этого периода еще многое остается неясным и неизвестным. Принимая во внимание этот факт, мы должны согласиться, что для нас насущной потребностью является обсуждение вопроса о создании подробной истории данного периода и истории Южной Африки в целом. К сожалению, большинство южноафриканских исторических книг и документов были написаны в то время, когда история все еще рассматривалась скорее с династической, чем с гуманистической точки зрения; с односторонних расовых и политических позиций, а не исходя из эволюционистских взглядов и убеждений, представляющих видение представителей разных расовых групп. Исследования и идеи некоторых историков находились (и остаются до сих пор) под воздействием классицизма. Они дезориентируют и отпугивают неподготовленного читателя скрупулезностью статистики, напыщенными научными формулировками и своей риторикой. Историческая правда и факты искажаются образными, причудливыми и логически обоснованными заключениями и выводами авторов. Свидетельские показания – очень неоднозначная вещь, что могут подтвердить вам судьи и психологи. Предубеждение, доверчивость, скептицизм и другие человеческие недостатки делают свидетельские показания ненадежными. Более того, ошибочные представления могут ввести в заблуждение человека высочайшей моральной чистоты и интеллекта. В этом заключаются опасности образной и рациональной работы историка, что, конечно, необходимо в определенных случаях, когда отсутствует достоверная информация или испытывается ее недостаток. Коротко говоря, опасность заключается в том, что богатое человеческое воображение может создать и предложить теории, которые не основываются на имеющихся фактах. Общим недостатком научных, философских и исторических спекуляций является то, что факты подгоняются под теорию, вместо того чтобы теория основывалась на существующих фактах.

В создании музыкального произведения важны не звуки как таковые, а их сочетание между собой. Так же и в истории – события, люди и условия имеют второстепенное значение. Первостепенным и наивысшим значением обладают взаимосвязи, интерпретации и смысл, которые можно прочесть в исторических фактах. Мотивы людей, их мысли, законы, умственное состояние, достоинства и потребности; характер мышления, объяснение и следствия событий и установлений; обычай, законы, искусство, наука и верования людей – как и в какой степени они оказывали влияние на повседневную жизнь людей – это и есть наиболее животрепещущие, трудные и интересные проблемы, стоящие перед авторами исторических сочинений. Мы не можем отрицать, что время, место и внешние обстоятельства обуславливают появление великих личностей, так же как эти великие личности в свою очередь порождают новые идеи и инициируют изменения. Чака[239], Кхама[240], Наполеон и другие великие или даже пользующиеся дурной славой (как, например, Аль Капоне) люди являются продуктом своего времени, места и внешних обстоятельств. Скажем, Аль Капоне никогда не смог бы появиться в условиях современной Южной Африки. Чака потерпел бы неудачу при условиях, времени и месте, создавших Кхаму, также верно и обратное утверждение. Именно эти отношения и связи и есть история. В то же время они образуют неясные и неполные исторические описания. Историки должны быть хорошо сведущи в антропологии, психологии, географии и искусстве. Чтобы написать осмысленную историю народа исследователь должен брать в расчет все факторы, воздействующие на его сознание, рост и формирование. Знаменательно, что вплоть до недавнего времени историки совсем не обращали внимания на такой важный фактор, как музыка, которая выражает глубину души и разума народов, показывает эмоции и инстинкты людей. Военная история страны, блистательные биографии ее героев и предводителей, ее традиции, ее выдающиеся достижения, ее перспективы, стремления и страхи – все это излагается и заключено в песне. Поэтому неудивительно, что авторы исторических сочинений предоставляли нам недостоверные и неполные описания и заключения.

Географические и климатические условия в прошлом играли решающую роль, имевшиеся на тот момент знания и возможности людей не могли успешно противостоять натиску климата и географии. Таким образом, они наложили решающий и важнейший отпечаток на развитие рас в ранний период их истории. Историки должны предоставить нам ясные сведения обо всех этих факторах и влияниях, перед тем как они бросятся порицать или одобрять поступки народа. Более того, наши представления о том, что является правильным, а что нет, также меняются вместе с эволюцией наших представлений о морали и с развитием нашего сознания. Многие национальные предприятия и обычаи во времена войны и мира, которые историки утаивают или осуждают и называют варварскими, возможно, были единственно верным и подходящим способом действия в определенном времени и месте. Здесь и сейчас они могут быть ошибочны, так как внешние условия и представления людей изменились. Когда историк приходит к определенному заключению, «это заключение, однако, обязывает его отстаивать свою точку зрения с безошибочной точностью и излагать факты, свидетельствующие против него, с такой же ясностью. Когда он выполнит это условие, он будет обладать достаточной мудростью, чтобы ответить на вопрос: не подвергается ли он опасности навлечь на себя упрек, что он зря растратил свое умение и энергию на безнадежное предприятие».

II

Другое обстоятельство, затрудняющее написание истории Южной Африки, – отсутствие облагораживающей, полезной силы критицизма и полемики, так как южноафриканская история пишется представителями одной расы, исходя из их собственной точки зрения. До тех пор, пока у нас не появится история, написанная туземцами со своей позиции, история Союза[241] будет оставаться неполной и односторонней. Пришло время для того, чтобы наши образованные молодые люди создали исторические книги, которые будут вдохновлять, поддерживать и станут источником гордости для нас и последующих поколений. Мы хотим обрести историю, основанную на фактах и документах, а не только лишь на мнениях и ошибочных предвзятых интерпретациях; историю, основанную на исследовательской работе и наблюдении, а не на умственных заключениях; историю, которая руководствуется, скорее, принципами гуманизма, чем требованиями и тонкостями схоластических доказательств; историю, которая берет в расчет, скорее, человеческую природу, географический и другие факторы, чем слепо следует принципам классицизма и гуманитарного знания. Все, что написано о Зулусской войне[242], кафрских войнах[243], восстании Бамбаты[244] и т. д., требует пересмотра. Судьбы Дингане[245], Хинцы[246], Нтсиканы[247] и других могут послужить основой для написания интересных биографий. Конечно, это затруднено тем, что туземцы не могут получить доступ в общественные и государственные библиотеки, в архивные учреждения и не могут использовать исторические документы, остающиеся неизвестными или смысл которых не до конца понятен исследователями. Однако многие молодые представителя народа банту могут получить бесценную информацию у своих собственных амакела[248], которые часто способны извлечь на свет многие, сокрытые покровом тайны, неизвестные факты и события. Эта работа должна быть выполнена туземцами, живущими в сельской местности, так как у тех, кто поселился в городах, нет для этого необходимых средств и возможностей[249].

Исследуя проблему межрасовых отношений и сопутствующие ей вопросы, мы должны обратиться к прошлому и мыслить ретроспективно. Нам необходимо изучить антропологию, чтобы понять наше сегодняшнее положение и подготовить себя к будущему. Снова и снова посредством ссылок на прошлое наши настоящее и будущее ставятся под сомнение и становятся заложниками безопасности. В лицо честолюбивых мужчин и женщин банту часто бросают «грязь и прах» разочарования и презрения, указывая, что они произошли из низшей группы homo sapiens, что вся их культура была примитивной (представляется, что это слово несет на себе печать позора и бесчестия, принимая во внимание порочную и неразборчивую практику использования данной терминологии исследователями), что их обычаи и верования были варварскими. К счастью, несмотря на недостаток полных и достоверных сведений и фактов, мы обладаем достаточной информацией и антропологическими свидетельствами, чтобы привести аргументы в защиту нашего прошлого, предъявить миру истину относительно эволюции человечества и продемонстрировать свое настоящее лицо. Многих ставит в тупик тот факт, что чиновники Союза, хорошо разбирающиеся в событиях прошлого, прибегают к той поверхностной политике, которая характерна для правительства этой страны. Проблема заключается в том, что быстро продвигаясь в развитии просвещения, имущественных отношений и промышленного производства, утверждая новые проекты и думая о будущем, в деле межрасовых отношений страна едва ли достигла хотя бы какого-нибудь прогресса. Когда чиновники рассматривают этот вопрос, они склонны думать лишь о прошлом и прибегают к недостаточно осмысленной политике своих предшественников: <…>[250]

Нам говорят, что Золотой век был в прошлом, когда у белого человека не было соперников, но лишь слуги и зависимые. Вспоминая об этом, прогрессивные белые вздыхают о «добрых старых днях». В противоположность здравому смыслу вместо того, чтобы внушать людям мысль о неизбежности и нравственности конкуренции и наполнять их духом благотворной состязательности, политики вводят в заблуждение своих последователей, заставляя их поверить, что правительство устранит эти «соревновательные препятствия» посредством политики сегрегации: «цивилизованного труда»[251], «цветного барьера»[252] и т. д. Однако для правительства с каждым днем все труднее скрывать факты о действительном положении дел, и в недалеком будущем большинство простых белых откроют для себя правду, но, как это часто случается, это произойдет слишком поздно – в момент явления Немезиды. В действительности, чем тяжелее приходится черному человеку и чем легче белому, тем лучше для прогресса банту.

Как я уже говорил, наиболее проницательные чиновники и писатели часто размышляют лишь о прошлом и о современной истории, но забывают о будущем. Здесь лежит камень преткновения на пути урегулирования расовых отношений в этой стране. Если заставить демагогов, политиканов и исследователей написать историю, скажем, на 60 лет вперед и объяснить нам, как их политика и их теории будут работать в то время и как сложатся условия в будущем, многие из них увидят и найдут себя в положении слепого штурмана (будь они историками, демагогами, писателями или чиновниками) государственного корабля и, возможно, тогда осознают свою недальновидность и бесполезность.

III

Открытость, изучение и постоянное переосмысление необходимы, если мы хотим сохранять актуальность исторических фактов. Наши представления о прошлом, настоящем и будущем не покоятся на крепкой, неизменной и непреступной скале завершенности или совершенства, но находятся на зыбучем песке обстоятельств, доктрин и размышлений. История Средних веков была искажена и запятнана теологией и религией. Выдающиеся ученые тратили свое время на религиозную догматику, философские увертки и анализ непонятных участков текста, создавая умозрительные теории вокруг бездоказательных – «недоказуемых» – теологических вопросов. Тогда было модно рассматривать любое знание в свете (или во мраке) теологии. «Теология и искусство», «Теология и история», «Теология и геология» и другие подобные же заглавия не являлись чем-то редким. Во время Ренессанса история основывалась на любви к литературе и ею же искажалась. История была принесена в жертву и стала частью литературной эстетики. Это был век ученых и гуманистов. В Америке сейчас существует движение за возрождение гуманизма, но его ведущие представители – Кейсер, Поттер, Бэббит, Липман и Самсон[253] – олухи (loggerheads). Руссо и его последователи пытались навязать доктрину «Возвращения к природе». Затем, опираясь на [авторитет] сэра Исаака Ньютона, наступил период «Тирании науки» (Tyranny of Science), так как естествоиспытатели полагали, что мир может быть сведен к точным законам физики, понимание и применение которых разрешит все проблемы человечества. Этот процесс продолжается и по сегодняшний день. На экране человеческой драмы появляются новые сцены. Сохраняется опасность поверхностности и излишней торопливости в интерпретации исторических данных. Новая свобода в сочетании с суетой в современном обществе, вызванной механизацией жизни, породила скверную литературу и дешевую журналистику. Помешательство на создании бестселлера или литературной сенсации вышло за пределы сферы романистов и проникло в другие области литературы. Многим авторам история служит материалом для коммерческой прибыли, возбуждения вражды и старых междоусобиц, для унижения представителей иной, чем своя собственная, расы, для демонстрации своих способностей в литературном творчестве и воображения. Сегодня модно все объяснять – предметы материального мира, искусство, жизнь, сознание и Бога – в терминах естественных наук. Но история – это нечто большее, чем обращение с физическими и вещественными явлениями. Она представляет собой фиксацию развития мысли. Для человека бытие означает развитие. Человеческая жизнь постоянно раскрывается, обнаруживая время от времени новые цвета и рисунки. Именно этот процесс рождения и откровения должны фиксировать писатели, но для этого они должны изучать и понимать. Чтобы понимать, им нужно сохранять постоянную бдительность, изо дня в день наблюдая за непрерывным процессом раскрытия, демонстрирующим новые разнообразные цвета, линии и рисунки. Этому нет конца. Человеческая мысль и опыт не означают ничего иного, как развитие. Земля и небеса, смертные и бессмертные, вещество и сознание – все это исчезнет, как только остановится развитие и будет достигнута вершина совершенства. Затем и только затем все сущее – Бог, материя, время и пространство – канут в пустоту. В настоящий момент долгом и привилегий историка-писателя является честное и ежедневное фиксирование этого удивительного человеческого опыта. Здесь лежит камень преткновения на пути многих южноафриканских авторов исторических сочинений. Вместо того, чтобы воспринимать человеческую жизнь как единый процесс, они придерживаются мнения, что отсталые и развитые расы формируют два параллельных потока, которые никогда не пересекутся. Они утверждают, что создание истории отсталых народов – чрезвычайно простая работа. История, говорит Крамп[254], подразделяется на несколько разделов: «Политическая история – история государств, людей как производящих и потребляющих животных, их успехов и неудач в обеих этих ипостасях; история права – история законов, согласно которым живут люди; история управления – история того, как государства и сами люди управляют своими делами; и история цивилизации, которая исследует, какое влияние на человеческие существа оказывают искусство, литература, философия, религия и этика». Существующая трактовка истории банту наименее сбалансирована. Она не является подробной. Она односторонняя. Она не охватывает указанные выше области. Конечно, есть два-три известных исключения. Авторы забывают, что нет ничего в жизни – будь это лишь не имеющие запаха морские водоросли или крошечные создания, живущие в земле, – что не заслуживало бы подробного добросовестного исследования. Среди нас есть много тех, кто претендует на звание эксперта в туземном праве, психологии, культуре и т. д. Тогда в чем же заключается причина подобной путаницы? Возможно, цитируя Бани, дело в том, «что современные историки, воспитанные на примере германской иерархии [научного знания], воспринимают историю как “точную науку”, поэтому столь велико их пренебрежение тем, что в конце концов является главным ремеслом историка – искусством повествования»[255].

Другая распространенная, если не сказать опасная, практика в Южной Африке – использование истории в качестве пропаганды. Это род истории, о котором пишет Валери[256]: «Это наиболее опасный продукт из всего того, что выработала химия интеллекта… Он вызывает видения, одурманивает людей, пробуждает в них ложные воспоминания, усиливает инстинкты, будоражит их старые раны, мучает в снах, пробуждает в них манию величия или манию преследования и делает народы ожесточенными, надменными, невыносимыми и тщеславными». Тот факт, что некоторые авторы исторических произведений не могут подняться выше уровня политических предубеждений и пропагандистской мании, служит доказательством тому, что они спешили публиковаться вместо того, чтобы вести исследовательскую работу, которая учит независимости, трезвости суждения и добродетели точности. Когда исследователь изучает и обдумывает необъятный опыт человечества, он не только чувствует смирение и робость, но и усваивает великие уроки бедствий, проистекающих из глупости и безответственности.

IV

Сегодня по всей стране раздается громкий крик, что туземцы развиваются слишком быстро и поэтому их надо приостановить. «По всему нашему континенту распространяются веяния, угрожающие самому нашему существованию, которые чрезвычайно, когда дело касается туземцев, сжимают нормальное на протяжении веков течение времени и ускоряют развитие так, что оно происходит за 1/10 отведенного для этого периода». Данное утверждение министра юстиции является характерным образчиком подобной точки зрения. Очевидным возражением, конечно, будет следующее: «Вы, политики, сами должны нести ответственность за подобное положение дел. Ваша близорукая политика (законопроект самого О. Пироу[257] “О контрактации рабочей силы”[258] является типичным примером) разрушила трибализм, породила смятение, вынудила туземцев переселяться в города, в самое сердце цивилизации, и научила их так относится к белому человеку, как они это делают сейчас». Но это не ответ. Он соответствует действительности. Но это не все. Можем ли мы привести какой-либо другой аргумент? Посмотрим. Нам следует пойти дальше и заявить, что приведенное утверждение демонстрирует полное игнорирование истории цивилизации. Известный историк Джеймс Харви Робинсон[259] говорит: «Чтобы ясно разобраться в вопросе, давайте представим… что 500 000 лет развития культуры уместили в 50 лет. При такой временно́й шкале человечеству потребовалось бы всего 49 лет, чтобы освоить соответствующие знания и умения[260] и повсеместно отказаться от глубоко укоренившихся привычек охотника для того, чтобы обосноваться в деревнях. В течение первой половины пятидесятого года на протяжении очень короткого промежутка времени была бы открыта и получила практическое применение письменность, что удовлетворило бы одну из главных потребностей в воспроизводстве и распространении культуры. Достижения греков отстояли бы от нас не более чем на три месяца, а распространение христианства – на два, печатному станку было бы отроду всего две недели, и человек использовал бы энергию пара не более как неделю. Условия, в которых мы живем, не проявились бы вплоть до 31 декабря пятидесятого года». Отсюда хорошо видно, что развитие белых народов тормозилось настоящими естественными проблемами человеческой эволюции. Почему туземцы, вступив в игру в тот момент, когда они это сделали, когда препятствий для прогресса меньше и условия так отличаются от тех, что тормозили развитие европейцев, должны затратить столько же времени для достижения тех же успехов? Даже в настоящий момент, по современным оценкам, развитие банту идет очень медленно, принимая во внимание произошедшие улучшения. Я не буду здесь рассуждать, почему туземцы отстали в гонке цивилизации и развития. Достаточно сказать, что определенные природные условия, степень влияния которых до конца не понятна даже крупным антропологам и другим ученым, привели к различиям в цвете <кожи>, географическом распространении и развитии. Робинсон замечает по этому поводу, что «тяжелые и рассредоточенные в пространстве трудовые задачи охотника и пастуха… не предоставляют возможности для свободного времени или, по крайней мере, различных форм человеческого общения, необходимых для выработки новых представлений и открытий». Сэр Артур КитКит Артур (1866–1955) – британский анатом и антрополог. Был сторонником теории группового отбора, как фактора человеческой эволюции; отстаивал идею европейской прародины человечества в противоположность африканской и азиатской.[261] также подчеркивает, что различия в цвете кожи и т. д. между человеческими расами неизбежны. Он отмечает: «Если вы взглянете через дверной проем в этот доисторический мир, то будете поражены устройством, установленным природой почти с дьявольской искусностью. Она организовала его на основе соперничества: каждое племя представляло собой команду, поглощенную внутренней борьбой с целью достижения продвижения вверх или предотвращения изгнания. Наши современные футбольные специалисты сделали не что иное, как скопировали схему конкуренции, установленную природой в Древнем мире. В ее «Лиге человечества» были свои подразделения, основанные на расовых различиях: белые, желтые, коричневые и черные; племена составляли ее соревнующиеся команды. При этом не было никаких переходов: каждый член команды должен был родиться и воспитываться дома. Природа не доверяла своим игрокам и их руководителям и не отпускала их за пределы видимости. Чтобы быть уверенной, что они будут играть в великие игры жизни, предначертанные для них, природа одела их в цвета – не в свитера, которые можно передать другому, но в одеяния из живой плоти, одеяния, которые носят расы современного мира. Она сделала так, что ни один игрок не мог покинуть свою команду без того, чтобы в нем не опознали дезертира. Чтобы добиться двойной гарантии, природа воплотила в жизнь почти невероятную мысль. Она вторглась в сердце человечества и организовала его таким образом, чтобы племенные команды играли в ее игры, а не в свои собственные».

© Перевод на русский язык А. В. Воеводского, 2013

С. В. Мазов. «Африканский Геркулес» и «колониальная гидра». Проблема колониализма в трудах Кваме Нкрумы

Кваме Нкрума (1909–1972) – основатель современной Ганы, который привел ее к независимости, был первым премьер-министром (1957–1960) и президентом (1960–1966) страны. На его долю выпали блестящие победы и упоение абсолютной властью, неожиданный крах и предательство соратников, вынужденная эмиграция и мучительная переоценка ценностей. При жизни ему воздвигали памятники и разрушали их, а его самого обожествляли и предавали анафеме. «Отец нации» умер в эмиграции, но его похоронили на родине как национального героя. Оценки его дел и идей противоречивы, порой полярны: «коммунист», «националист», «романтик», «идеалист», «прагматик», «мессия», «диктатор», «тиран».

Идейное наследие Нкрумы обширно. Он был теоретиком национально-освободительного движения и панафриканизма, создал собственную концепцию социализма и целостное оригинальное философское учение. Автор исследовал взгляды Нкрумы на колониализм и колониальное наследие в Африке. Это ключевая тема многих работ Нкрумы, раскрывающая его видение всемирной истории и роли Африки в развитии человечества.

Бенинский философ Паулин Хаунтонджи правильно определил главную методологическую ошибку (а чаще уловку) исследователей и толкователей взглядов Нкрумы: «Его работы читают как нечто, написанное в одно и то же время, и извлекают из них странным образом абстрагированную, упрощенную и догматическую систему под названием “нкрумаизм”». Необходимо, считает философ, другое, «историческое» прочтение Нкрумы, с акцентом на перемены в судьбе и карьере автора. Только так можно «выделить реальные проблемы, которые пытался решить нкрумаизм»[262]. Автор ставил своей целью проследить эволюцию воззрений Нкрумы на колониализм от студенческих лет до жизни в эмиграции после отстранения от власти.

«Надеяться, что колониальные державы преподнесут колониям свободу и независимость на серебряном блюде, является верхом недомыслия»

Кваме Нкрума вырос в семье золотых дел мастера и крестьянки. Его детство прошло в деревне Нкрофул, тихом захолустье на крайнем юго-западе Золотого Берега, британской колонии в Западной Африке. Задумчивый мальчик наблюдал традиционные обряды, подолгу просиживал в священной роще, где согласно мифологии обитали духи предков, слушал по вечерам ритмы тамтамов и сказки, которые ему рассказывала мать. Духовно вскормленный традиционной культурой, он сохранил к ней любовь на всю жизнь.

Мать, ревностная католичка, отдала Нкруму в миссионерскую школу, где он проучился восемь лет. Крестился по обряду Римско-католической церкви. Юный Нкрума относился к религии очень серьезно, с удовольствием прислуживал во время месс патеру Георгу Фишеру, который фактически стал его опекуном и наставником. Кваме учился хорошо. Его и еще нескольких способных ребят Фишер часто оставлял после занятий для бесед на религиозные темы. Он же предложил 17-летнему выпускнику преподавать в этой же школе. Учитель был ростом ниже многих учеников, и ему приходилось вставать на ящик, чтобы писать на доске.

Нкрума мог годами тянуть учительскую лямку в глухой провинции, но судьба ему улыбнулась. В 1926 г. школу посетил известный британский педагог Александр Фрейзер. Он приметил молодого преподавателя и рекомендовал принять его в открывающийся недалеко от Аккры Колледж принца Уэльского (совр. Ачимота колледж), который стал самым престижным учебным заведением Британской Западной Африки. Фрейзер, назначенный первым директором колледжа, считал, что «образование должно быть по-европейски фундаментальным, но африканским по содержанию»[263]. Помимо традиционных академических дисциплин, в колледже читался курс истории Африки. Единственный преподаватель-африканец доктор Квегир Аггри пробудил у Нкрумы «чувство национализма»[264]. В колледже Нкрума стал критически относиться к католическим догматам. Со второго курса он ежедневно уединялся в дортуаре для общения со «своим богом», часто пропуская католическую мессу. Занятия историей и ораторским искусством начали занимать бо́льшую часть его времени. В 1930 г. Нкрума окончил Колледж принца Уэльского и стал преподавателем католической школы второй ступени в Элмине. У него появилось желание «вести деятельную жизнь, продолжать образование и поехать для этого в Америку»[265]. Заняв деньги у родственников, в январе 1935 г. Нкрума уехал в США.

Там колониальный вопрос стал для Нкрумы самой интересной и животрепещущей темой. Он вспоминал о своих студенческих годах: «Жестокая колониальная эксплуатация и политическое подавление народов Африки возмущали меня и не давали покоя»[266]. Спустя несколько месяцев после приезда в Америку он написал другу на родине: «Ни один побывший в Америке африканец не может возвратиться домой без сложившегося убеждения бороться за освобождение Матери-Африки от империалистических оков эксплуатации, невежества и нищеты»[267].

Первая проба пера – по колониальной проблематике. В апрельском номере газеты Университета Линкольна, где учился Нкрума, за 1938 г. находим его статью «История негров. Европейское управление в Африке». Это не школярская работа, Нкрума сделал заявку на самостоятельную оценку истории британской колонизации Западной Африки. Студент подверг сомнению стереотипы, созданные колониальной историографией. Основание переселенческой колонии в Сьерра-Леоне, считал он, «едва ли было продиктовано гуманитарными мотивами», но если даже и так, они были «всего лишь прикрытием главной причины, которая была чисто экономической: сделать поселенцев производителями сырья для метрополии». Нкрума приводил невыгодные для официального Лондона эпизоды колонизации, позволяя себе иронию на грани черного юмора: «Так называемая Филантропическая компания[268] в Англии, которая создавала британское поселение в Сьерра-Леоне, прислала из Лондона шестьдесят проституток. Считалось, что выйдя замуж за сосланных в Сьерра-Леоне негров, они смогут стать “честными женщинами”. Женщины, однако, не вынесли тропического климата, и все до одной погибли». Нкрума напомнил о вооруженном сопротивлении африканцев: «В 1824 г. был назначен первый губернатор [Британской Западной Африки]. Им стал сэр Чарлз Маккарти, которого впоследствии убили ашантийцы Золотого Берега в битве при Нсаманко. Вражда между англичанами и ашантийцами длилась долгие годы. Она завершилась захватом Золотого трона[269] и депортацией ашантийского короля Премпе»[270].

Нкрума получил фундаментальное и разностороннее образование. Он закончил Университет Линкольна, став бакалавром экономики, социологии (1939 г.) и богословия (1942 г.), в Пенсильванском университете получил степень магистра педагогики (1942 г.) и философии (1943 г.). Его страстью была философия: «Свободные часы я проводил за чтением всевозможных книг по современной философии, которые попадались мне в руки. Познакомившись с трудами Канта, Гегеля, Декарта, Шопенгауэра, Ницше, Фрейда и других авторов, я оценил смысл поговорки, гласящей, что право, медицина и гуманитарные науки являются руками и ногами знания, а философия – его мозгом»[271].

Глубокое знание мировых философских школ и работ крупнейших философов Нкрума продемонстрировал в работе «Коншиенсизм», впервые изданной в 1964 г. Там же он описал методологические и нравственные проблемы, с которыми столкнулся во время философских штудий. Студент из колоний, считал Нкрума, не должен изучать философию как академическую дисциплину, «классифицируя философские доктрины и раскладывая их по музейным полкам». Поступая так, он перестает осознавать себя подданным колонии и утрачивает способность «извлечь из полученных знаний и опыта великих философов по разрешению стоящих перед человечеством проблем то необходимое, что он может приложить к конкретной проблеме колониального господства, которое и определяет повседневную жизнь каждого африканца, живущего в колонии». Для Нкрумы африканские выпускники западных университетов, которые исповедуют академический подход к образованию, оторванный от колониальных реалий их родины, – чуждые по духу и даже вредные люди: «Взяв на вооружение универсализм, они получили в университетах знания, не имеющие ни малейшего касательства к реальной жизни и борьбе их народов. Когда они сталкиваются с радикальными революционными доктринами вроде марксизма, они выхолащивают их до сухих абстракций, до банальных колкостей. Они не способны сформировать устоявшиеся фундаментальные взгляды на социальные и политические проблемы, а годны только для абстрактного “либерального” подхода, оправдывая ожидания своих хозяев-колонизаторов»[272].

Сам Нкрума причислял себя к «многочисленным простым африканцам, которые воодушевлены национальным чувством и стремятся использовать знания как инструмент национального освобождения и единения»[273]. Он нашел ключ к решению колониальной проблемы в работах классиков марксизма-ленинизма: «Я старался найти путь, при помощи которого можно разрешить колониальный вопрос в целом, а также проблему империализма. Я читал Гегеля, Маркса, Энгельса, Ленина и Мадзини. Их труды во многом повлияли на мои революционные взгляды и деятельность. В особенности на меня произвели впечатление Маркс и Ленин, поскольку я был уверен, что их философия может разрешить эти проблемы»[274].

В 1945 г. Нкрума переехал из США в Великобританию и обосновался в Лондоне. Он участвовал в работе организаций студентов из колоний, боровшихся и агитировавших «за освобождение от колониальной зависимости в сердце страны, которая владела огромной империей»[275]. Политическая практика на ниве антиколониальной борьбы вдохновила его завершить начатую в США брошюру «Вперед, за свободу от колониализма!».

Колониализм Нкрума оценивал с позиций ортодоксального марксизма. Суть колониализма – экономическая эксплуатация колоний: «Целью всех колониальных режимов в Африке, как и везде, был контроль над сырьем. Это и только это. Сами колонии стали свалкой для европейских промышленных товаров, а жители колоний их обманутыми потребителями. Товары эти произведены промышленниками и капиталистами Великобритании, Франции, Бельгии и других колониальных держав, которым необходимы зависимые территории для снабжения своих предприятий»[276].

История колониализма по Нкруме – это история ограбления населения колоний, разрушения традиционного уклада жизни, препятствования развитию национальной промышленности: «Пока миссионеры с помощью “христианства” обманывали колониального подданного, заклиная их собирать “себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют”[277], торговцы концессионеры и администраторы захватывали его природные богатства и землю, разрушали его искусство, ремесла, местную промышленность. Поскольку рост промышленности в колониях привел бы к усилению конкуренции и удешевлению товаров, финансово-промышленные капиталисты метрополии и их империалистические покровители делают все что в их силах, чтобы блокировать промышленное развитие»[278].

Все деяния колонизаторов подчинены главной и вожделенной цели – экономической эксплуатации. Даже очевидные материальные результаты колониализма, которые приносили пользу и африканцам – это «маскировка экономической эксплуатации чтобы эксплуатировать безнаказанно». Возведенные при колонизаторах «железные дороги, шоссе, мосты, школы, больницы всегда были лишь подсобными средствами экономической эксплуатации колоний». Колониальные власти, утверждал Нкрума, «строят больницы только потому, что если не заботиться о здоровье колониальных подданных, это будет угрожать их собственному здоровью и снизит продуктивность труда колониальной рабочей силы». Школы тоже строили с корыстным умыслом, «чтобы обеспечить клерками иностранные промышленные и торговые фирмы». А дороги «ведут только к районам добычи полезных ископаемых и выращивания товарных культур на плантациях»[279].

Классики марксизма-ленинизма были не столь категоричны в оценке колониальной политики метрополий. Маркс, например, признавал и позитивные последствия колониализма для колоний, и в частности отмечал, что в Индии он произвел «величайшую, и надо сказать, единственную социальную революцию, пережитую когда-либо Азией»[280]. Нкрума был знаком с выводами Маркса, но молодому политику, который, по отзывам друзей, был «полон решимости вышвырнуть европейцев из Африки»[281], было не до нюансов.

Он громил идейных противников – «авторов, которые говорят о “внутреннем самоуправлении” и постепенном эволюционном движении к членству в “Британском Содружестве”»[282]. Это обман, ложный путь: «“Гуманные” и “примирительные” лозунги колониальных правительств при внимательном рассмотрении оказываются обманом и лицемерием, должными скрыть угнетение и эксплуатацию. Такие термины как “колониальная хартия”, “опека”, “попечительство”, “международная колониальная комиссия”, “статус доминиона”, “кондоминиум”, “свобода от страха постоянного подчинения”, “конституционная реформа”, другие жалкие и притворные потуги создать бутафорский механизм “постепенной эволюции к самоуправлению” – всего лишь способы закрыть глаза колониальных народов завесой империалистического крючкотворства». Идея о том, что метрополии будут «держать колонии “под опекой” до тех пор, пока они, метрополии, не сочтут их способными к самоуправлению, ошибочна и неправильна. Колониальные державы не могут экспроприировать самих себя. Надеяться, что колониальные державы преподнесут колониям свободу и независимость на серебряном блюде, является верхом недомыслия»[283].

Не выдерживают критики, считал Нкрума, и «утверждения империалистов» о «незрелости» колониальных народов и их «неготовности» к независимости. Во-первых, их авторы сознательно подменяют причину следствием: «Британские империалисты не предпринимают серьезных мер для подготовки колоний к самоуправлению, их цель не самоуправление, а экономическое величие Британии. Находясь под колониальной “опекой”, колонии никогда не “созреют” до независимости». Во-вторых, исторические факты опровергают тезис о неподготовленности к независимости: «Англичане, например, жили в состоянии полуварварства, когда римляне их оставили. Сегодня же все обстоит иначе. Русские, которые тридцать лет назад технологически отставали от Запада почти так же, как и колонии, и были неграмотными на 95 %, сейчас являются одной из наиболее мощных европейских наций. Латиноамериканские республики являются независимыми, но там высокий процент неграмотности и относительно низкий уровень экономического развития»[284].

Западная Африка, утверждал Нкрума, вполне созрела для независимости: «В колониальной Западной Африке есть достаточно подготовленные лидеры, способные вести государственные дела без контроля со стороны европейцев. Какое право имеет любая колониальная держава ждать, пока африканцы станут “европейцами” или добьются стопроцентной грамотности населения, и тогда она сочтет их “созревшими” для самоуправления. Разве африканец, которого сейчас считают “неспособным” управлять собой, не делал этого до прихода европейцев? На поверку африканский образ жизни даже сегодня более демократичен, чем восхваляемые на все лады “демократические” образ жизни и правления на “Западе”»[285]. Марксизм у Нкрумы неплохо уживался с почвенничеством и антизападничеством.

Единственный способ решения колониальной проблемы по Нкруме – «колониальные народы должны полностью уничтожить всю экономическую систему колониализма посредством завоевания политической независимости. Достижение политической свободы откроет путь к экономическому и социальному прогрессу. Этого невозможно добиться, находясь под чужеземным господством»[286].

Для завоевания независимости Нкрума предложил политическую программу, составленную по марксистским рецептам. Главным он считал создание массовой партии и политическое просвещение масс. Основу и главную силу партии он видел в «рабочем движении, фермерах (сельскохозяйственные рабочие и крестьяне) и молодежи». Ее цель – в «полном и окончательном уничтожении колониализма и прекращении иностранного империалистического господства»[287].

В 1945 г. завоевание африканскими колониями независимости казалось утопией. Нкрума «сказку сделал былью». В 1949 г. он вернулся в Золотой Берег и создал Народную партию конвента (НПК). В 1957 г. под руководством Нкрумы она привела Золотой Берег к независимости. Золотой Берег стал Ганой, первой освободившейся колонией в Африке южнее Сахары.

«Европейская колонизация – вот причина страданий столь многих африканцев»

Нкруме не удалось издать брошюру «Вперед, за свободу от колониализма!» в Лондоне, не смог найти издателя. Она увидела свет лишь в 1962 г. В написанном тогда предисловии автор, президент Ганы, подчеркнул, что он полностью разделяет свои изложенные 17 лет назад взгляды на «бесчеловечную природу империализма и колониализма»[288].

Жесткой критикой колониализма пронизаны и вышедшие вскоре его работы «Африка должна объединиться» (1963 г.) и «Коншиенсизм» (1964 г.). «Европейская колонизация, – утверждал Нкрума, – вот причина страданий столь многих африканцев». «Колониальный раб» – истинный носитель «бремени белого человека»[289].

Все беды и напасти начались с приходом европейцев. Эти «разбойники-мореплаватели» нашли в Африке «красивые, процветающие города, чьи обитатели на свою погибель разрешили им беспрепятственный въезд в них». В число африканских государств, исчезнувших «в результате длительного процесса европейского проникновения и грабежа», у Нкрумы попали средневековые империи Мали и Сонгаи, которые были ослаблены междоусобицами и восстаниями социальных низов, сделавшими их легкой добычей марокканцев и туарегов[290].

Затем триста лет работорговли с ее «катастрофическими последствиями для развития Африки». Она по Нкруме – дело рук исключительно европейцев. А как же африканские государства, получавшие значительный доход от поставки чернокожих рабов в европейские форты на побережье? Та же Конфедерация Ашанти на территории современной Ганы[291].

Потом колониальный раздел Африки и империалистическая эксплуатация континента: «Для всех без исключения империалистов колониальная политика стала средством достижения одной цели – эксплуатации порабощенных территорий ради возвеличивания метрополий. Все они хищники, все подчиняли нужды порабощенных стран своим собственным интересам, все ограничивали права и свободы человека, все прибегали к репрессиям, грабили, угнетали. Они отнимали у нас нашу землю, нашу жизнь, наши природные богатства и наше достоинство. Все империалисты – без исключения – не оставляли нам ничего, кроме нашего негодования, а впоследствии и нашей решимости стать свободными и снова ходить, как все остальные люди, с высоко поднятой головой»[292].

Для Нкрумы символ колониального наследства – «голые стены – единственное, что я и мои коллеги нашли в замке Кристианборг, прежней резиденции английского губернатора, когда мы официально заняли это помещение». Колонизаторы оставили ганцам «ограбленную и нищую» страну: «Трущобы и нищета в городах, невежество и суеверия в деревнях. Большие пространства, невозделанные и необитаемые, а среди населения свирепствовали болезни на почве недоедания. Шоссейных и железных дорог было мало. Всюду царила беднота и отсталость, не хватало технических знаний. Свыше восьмидесяти процентов населения было неграмотным, а те школы, какие были, пичкали детей кашкою империалистической пропаганды, абсолютно не соответствовавшей ни нашей истории, ни нашим нуждам. Промышленность и торговля почти полностью были в руках колонизаторов»[293].

Если оценивать колониальное наследие Ганы, руководствуясь объективными фактами и в сравнении с другими африканскими колониями, получается, что оно должно было вызывать не только «негодование» ганцев. Золотой Берег подошел к независимости с развитым товарным сектором экономики (крупнейший в мире экспорт какао-бобов, мощная горнодобывающая промышленность), наиболее высоким в Тропической Африке доходом на душу населения (на уровне Мексики), лучшим образованием и здравоохранением, солидным валютным запасом (200 млн ф. ст.)[294]. Отчасти это признал и сам Нкрума: «Фактически Золотой Берег и по уровню народного образования, и по уровню здравоохранения стоял значительно выше большинства других колоний»[295].

Впрочем, это принципиально ничего не меняло: «Корень зла в том, что колонизаторы не хотели обратить наши богатства на развитие страны. Они эксплуатировали наши природные ресурсы, но доходы от эксплуатации шли не нам, а в метрополию. Именно в этом заключается ответ тем экономистам, которые утверждают, что об империализме надо судить не по тому, что он берет, а по тому, что он оставляет; это также ответ тем, кто выставляет напоказ наследство в виде школ, больниц и дорог, которые оставили нам миссионеры и колониальные правители»[296].

Нкрума призывал изучать колониализм «в свете фактов»[297], но сам не признавал очевидный факт, что получил колониальное наследство, которое не было помехой развитию и могло быть обращено во благо Ганы. А чем тогда объяснить экономические трудности руководимой им страны – убыточность государственных предприятий, провал насаждаемой сверху кооперации крестьянства, огромные затраты на сооружение престижных дорогостоящих объектов, развал торговли, дефицит товаров, повышение цен и налогов, рост инфляции, обесценивание национальной валюты? Собственными ошибками и просчетами? Это равносильно политическому самоубийству. Проще и выгоднее списать все проблемы на проклятое колониальное прошлое.

Африканцы плохо работают? Виноваты колонизаторы: «Какие стимулы могли быть у африканского рабочего при колониальном режиме, когда все его усилия тратились только на обогащение чужеземцев? За последние двадцать лет африканские горняки постоянно увеличивали добычу меди в Северной Родезии; однако за каждый пенс прибавки к заработной плате им приходилось отчаянно бороться. Освобожденные от колониализма, африканские рабочие скоро покажут всему миру, на что они способны, так же как это показали рабочие России и Китая. Ведь русских и китайцев, когда они жили при старых режимах, считали не способными создать современные индустриальные страны»[298]. Выходит, что СССР и КНР при «старых режимах» были колониями?! Здесь проблема не статуса государства, суверенного или зависимого, а модернизации, трансформации традиционного общества в индустриальное.

Понимал это и Нкрума. Среди «препятствий для индустриализации» он называл африканские обычаи, которые превозносят в качестве добродетели «преданность большой семье и которые поддерживают практику семейственности и преподнесения и получения “подарков” как нечто само собой разумеющееся и как нечто благородное, что способствует благополучию семьи». Они «поощряют праздность и взяточничество», «ставят рогатки развитию способностей», подавляют «глубокое чувство индивидуальной ответственности», «мешают росту производительности труда и накоплению сбережений – этим решающим факторам для темпа развития»[299]. Вот он реальный тормоз модернизации. Но без ритуальных проклятий в адрес колонизаторов не обойтись.

«Пришел колониализм и все переменил»

Нкрума негативно оценивал социальные последствия колониализма, ибо он разрушил традиционное общество, где якобы все было наполнено гармонией и благостностью. Лицо традиционной Африки, считал Нкрума, определяло отношение к человеку, который «рассматривается прежде всего как существо духовное, изначально наделенное внутренним достоинством, целостностью и самоценностью». Оно являет собой «противоположность христианской идее о первородном грехе и падении человека». Такое понимание природы человека обусловило «коммуналистский» характер африканского общества, нетронутого колониализмом. Его отличительные черты: «изначальное равенство всех и ответственность всех за каждого», «невозможность появления классов марксистского типа», «интересы ни одной из групп не являются превалирующими, а законодательная и исполнительная власти не обслуживают групповые интересы»[300].

И вот эта идиллия была нарушена: «Пришел колониализм и все переменил». Колониальная администрация готовила «управленческие кадры из африканцев, которые, получая определенный минимум европейского образования, заражались европейскими идеалами и само собой считали их полезными для африканских обществ». Поскольку эти «подручные колониальной администрации были тесно связаны с новым источником власти, они приобрели престиж и положение, на которые не имели права по традиции». Другими новыми группами стали «коммерсанты и торговцы, юристы, врачи, политические и профсоюзные функционеры, получившие профессиональные навыки и богатство при содействии колониальной администрации. Они стали основой для формирования подобия европейского среднего класса». Еще одним порождением колониализма стала туземная администрация – «феодальные элементы, которые тоже усвоили европейские идеалы через соответствующее образование или общение с колониальной администрацией. Они создавали впечатление, что могут стать внутренней опорой колонизаторов как хранители всего благоразумного и консервативного, на что обязательно должен опираться любой режим эксплуатации»[301].

Колониализм нанес коммунализму смертельный удар: «Под воздействием империализма и колониализма общинные социально-экономические структуры начали рушиться в результате введения экспортных культур, таких как какао и кофе. Экономики колоний были привязаны к мировым капиталистическим рынкам. В обществе нарастали стремление к обогащению, индивидуализму, обзаведению частной собственностью. Общинные отношения постепенно распадались, а коллективный дух исчезал»[302].

Колониализм, констатировал Нкрума, глубоко проник в африканское общество, необратимо изменил африканцев. «Образование, прививавшее всем нам идеалы, далекие от фундаментальных принципов, гармонии и развития африканского общества», «масштаб и характер хозяйственной деятельности», «христианская идея об автономности индивидуального сознания» и «бесчисленные другие малозаметные воздействия» – все это оставило «неизгладимый след в африканском обществе». Колониальное наследие нельзя зачеркнуть и элиминировать. «Мы, – подчеркивал Нкрума, – живем не в старом обществе, а в новом, где присутствует влияние ислама и еврохристианское влияние». Африканские общества он делил на три сегмента. Первый «охватывает наш традиционный образ жизни». Второй «занят наличествующей в Африке исламской традицией». Третий «представляет христианскую традицию, которая проникла в Африку при помощи колониализма и неоколониализма»[303].

Нкрума дипломатично умолчал о влиянии ислама на традиционную Африку. А ведь ислам проник в тропическую часть континента раньше европейцев и христианства, распространялся не только мирно, последствия исламизации были фундаментальными и далеко не всегда благоприятными для доисламских традиций. Нкрума отдал колониализму все сомнительные лавры разрушения традиционного общества и представил его инородной и враждебной силой, опасным монстром: «Ни экономическое, ни политическое подчинение не соответствует традиционному африканскому взгляду на человека и общество. В любом случае с колониализмом нужно покончить. Африканский Геркулес держит наготове дубину, чтобы снести любую новую голову, которая может вырасти у колониальной гидры»[304].

Упрощенно-негативный подход к колониализму привел Нкруму к построению абстрактных схем, куда он пытался уложить все многообразие и сложность колониальной действительности. Он пришел к выводу, что в колониальной ситуации наличествуют два главных фактора – «позитивное действие» и «негативное действие». Позитивное действие Нкрума определял как «сумму сил, которые стремятся к социальной справедливости за счет уничтожения олигархической эксплуатации и угнетения». Соответственно негативное действие представляет «сумму сил, которые склонны продлить колониальное подчинение и эксплуатацию. Позитивное действие революционно, а негативное действие реакционно»[305].

Такая незатейливая черно-белая схема для Нкрумы универсальна, он экстраполировал ее и на постколониальные общества: «Для достижения подлинной независимости необходимо, чтобы позитивное действие подавило негативное действие. Общепризнано, что при другом раскладе сил возможна только видимость независимости. В этом случае мы говорим, что наступил неоколониализм, ибо он есть личина, которую приняло негативное действие, чтобы создать видимость, что оно побеждено позитивным действием. Неоколониализм – это защитная реакция негативного действия в виде танатоза, мнимой смерти»[306].

Колониализм жив, он принял обличье неоколониализма. После завоевания независимости у позитивного действия появилась важнейшая миссия – «стойко сопротивляться обману, лести, соблазнам, троянским коням неоколониализма», этой «гарпии наших дней, чудовища, которое заманивает своих жертв сладкой музыкой». Успешно и повсеместно противостоять монстру неоколониализма позитивное действие может только будучи вооруженным идеологией. Чтобы носить «целостный характер» оно «должно освящать все аспекты жизни народа, выражать интересы всех слоев общества, выстраивать преемственность с нашим прошлым, быть социалистической по форме и содержанию»[307]. Иными словами, победить неоколониализм, преемника колониализма, возможно только с помощью социализма.

«Для восстановления африканских гуманистических и эгалитарных принципов необходим социализм»

Понимание Нкрумой социализма было предметом острой полемики. Западные авторы настойчиво «лепили» из него «марксиста», советские дотошно выискивали отличия и сходства между нкрумовским социализмом и социализмом «научным», т. е. советского толка. Сам Нкрума дал им следующий ответ: «Обсуждаются главным образом концепции социализма, а надо обсуждать необходимость социалистического развития»[308].

Нкрума относился к социализму утилитарно. В «Коншиенсизме» находим такое определение: «Социализм – это форма социальной организации, при которой, исходя из базовых принципов коммунизма, берутся на вооружение методы и действия, необходимые для демографического и технологического развития»[309]. Для Нкрумы социализм важен как идеология развития, а какой он, марксистский или другой, вещь второстепенная. Он называл свой социализм, то африканским, то научным, а находясь с визитом в СССР в 1961 г., даже заявил, что «будет прилагать все усилия, чтобы “ленинизировать” Африку»[310]. Иначе и быть не могло у политика, который в условиях холодной войны лавировал между СССР и США, стремясь обеспечить национальные интересы Ганы, стать третьей силой, выигравшей стороной в «игре с нулевой суммой» между Восточным и Западным блоками[311].

Нкрума был одержим идеей ускоренного развития Ганы, а затем и всей Африки, верил, что Гана войдет в число индустриально развитых стран при жизни одного поколения, хотел лихо перемахнуть этот и поныне не взятый Африкой барьер. Поначалу он рассчитывал, что экономический либерализм и западные инвестиции станут локомотивом форсированной индустриализации. Этого не произошло. Западные инвестиции шли, но не в промышленность, внутренних накоплений для выполнения «громадья планов» явно не хватало, мировые цены на какао падали, валютные запасы истощались. Стало очевидно, что нужны меры по ограничению потребления, новые источники иностранных инвестиций, новые рынки для сбыта экспортных товаров. Требовались новая идеология и новый механизм развития. Нкрума нашел их в социализме: «Если мы хотим выполнить свой долг перед народом и провести в жизнь намеченную программу, то социализм для нас – единственный путь»[312]. В июле 1962 г. съезд НПК принял новую партийную программу, в которой строительство социалистического общества объявлялось конечной целью, а идеологической основой партии назывался нкрумаизм, основанный на «научном социализме»[313].

Нкруме пришлось решать непростую теоретическую проблему. В начале 1960-х годов импортные идеологии были в Африке не в чести, африканские мыслители озаботились доказательством уникальности, самости африканцев. Дабы обезопасить себя от обвинений в приверженности заемному учению, президенту Ганы надо было придумать для своего социализма почвенническую упаковку. Собственно во многом для этого и был написан «Коншиенсизм».

Нкрума пошел по проторенному пути, наделив традиционное общество социалистическими свойствами. «Традиционный облик Африки, – утверждал он, – включает такое отношение к человеку, которое может характеризоваться в своем общественном проявлении только как социалистическое». Коммунализм строился на тех же базовых принципах, что и социализм: «Принципы, лежащие в основе коммунализма, в современных обстоятельствах нашли выражение в социализме». И между ними существует прямая преемственность: «Социализм может быть защитником коммунализма в современных условиях и является таковым». Их связывают отсутствие эксплуатации, отношение к человеку как к высшей ценности[314].

После достижения «реальной независимости», считал Нкрума, одна из важнейших задач – «создание новой гармонии, когда состоится синтез традиционной Африки, исламской Африки и еврохристианской Африки, синтез, который будет соответствовать изначальным гуманистическим принципам, лежащим в основе африканского общества». И тут без социализма не обойтись: «Для восстановления африканских гуманистических и эгалитарных принципов необходим социализм»[315]. Коммунализм, базовый признак африканской уникальности, – это социализм сегодня. Чисто умозрительное построение, оторванное от реальности. С эгалитаризмом и гуманизмом, что у реальной доколониальной Африки, что у реального социализма, были проблемы.

Новая гармония немыслима без новой идеологии. Нкрума писал о духовном кризисе Африки, вызванном борьбой трех идеологий, которые одухотворяли традиционный, исламский и еврохристианский сегменты общества. Для его преодоления необходима объединительная, «удовлетворяющая всех» идеология, которая «займет место конкурирующих идеологий, будет отражать динамичное единство общества, станет руководством для обеспечения непрерывного общественного прогресса», охватит «африканский опыт сосуществования с исламом и европейским христианством, а также опыт традиционного африканского общества»[316]. Другими словами, на смену трем конкурирующим идеологиям прошлого должна прийти новая универсальная идеология, которая сможет сцементировать африканское общество и стать направляющей силой его развития.

Нкрума считал, что он создал такое учение – «коншиенсизм»[317] – и дал ему следующее определение: «Карта, где в мыслительных категориях показана расстановка сил, которая позволит африканскому обществу усвоить западные, исламские и евро-христианские элементы и усовершенствовать их таким образом, чтобы они соответствовали африканской личности. Африканская же личность – это средоточие гуманистических принципов, на которых строилось традиционное африканское общество»[318].

Коншиенсизм предназначался для идеологического оснащения Народной партии конвента в условиях, когда она стала правящей. Партия, считал Нкрума, должна оставаться массовой, ее «революционный характер» обеспечивался «членством миллионов людей, объединенных единой радикальной целью»[319].

Во время празднования столетия Нкрумы появились любопытные оценки его отношения к демократии. «Тиран» и «сталинистский царь» превратился в выразителя «демократической логики африканского национально-освободительного движения»[320]. Похожие оценки встречаются и у отечественных авторов: «В принципе Нкрума всегда был против тоталитарных режимов, выступал за развитие демократических методов правления, однако последовательно он их не придерживался. В принципе Нкруме был чужд образ харизматичного руководителя, но полностью избежать влияния этого образа ему не удалось»[321].

Нкрума высказывался по поводу демократии вполне определенно: «Народная парламентская демократия с однопартийной системой способна лучше выразить и удовлетворить чаяния нации, чем многопартийная парламентская система, которая фактически является обманом для сохранения и прикрытия неизбежной борьбы между “имущими” и “неимущими”»[322]. И проводил вполне определенную политику.

Нкрума прошел типичный для многих африканских лидеров путь от «Отца независимости» до «Отца нации», харизматичного вождя, правившего авторитарными методами. В 1964 г. была законодательно введена однопартийная система, Нкруму провозгласили пожизненным президентом. «Наша партия, – писал он, – подобна огромному могучему дереву, повсюду протянувшему свои ветви»[323]. Роль ствола отводилась партийным функционерам, а ветвей – массовым организациям. Дерево росло, ветвей прибавлялось. В партию были интегрированы Конгресс профсоюзов, Объединенный совет фермеров, женские организации, организация юных пионеров. Партийные ячейки создавались даже среди верующих в церквах. НПК была аморфным образованием, куда входили 2 млн человек из 7-миллионного населения Ганы. Сбалансировать интересы партийных фракций, мобилизовать народ на выполнение грандиозных задач, полагал Нкрума, мог только он сам, обладающий непререкаемым авторитетом и неограниченной властью вождь. Он принял титул «Осаджиефо» (Герой и Воин), в Гане в изобилии появились его статуи, он смотрел с монет, марок, многочисленных портретов. Его именем называли площади и фабрики, корабли и институты. В его честь слагались поэмы и песни.

Борьба с реально существовавшим в Гане сепаратизмом вылилась в свертывание демократии и репрессии против политических противников. Лидеры оппозиции были арестованы или эмигрировали. Единственный соперник Нкрумы на президентских выборах 1960 г. Джозеф Данква содержался в одиночной тюремной камере, где не было кровати, спать приходилось на цементном полу. Там 69-летний Данква, страдавший бронхиальной астмой и гипертонией, скончался от сердечного приступа 4 февраля 1965 г.

Нкрума создал авторитарный режим, где отсутствовала обратная связь между правящей верхушкой и массами. Президент не получал объективной информации о положении в стране, жил в придуманном мире собственных идей и идеалов. В сознании многих ганцев социализм стал ассоциироваться с лишениями, невыполненными обещаниями власти, произволом, отсутствием гражданских свобод, энтузиазм народа сменялся апатией, пассивным или активным сопротивлением. 24 февраля 1966 г., когда Нкрума находился в зарубежном турне, подразделения армии и полиции совершили государственный переворот.

«Колониализм виновен во многих бедах Африки, но ясно, что ему не предшествовал золотой век или рай»

Лишившись власти, Нкрума поселился в уединенной вилле на окраине столицы Гвинеи Конакри, куда он приехал по приглашению президента Секу Туре. В эмиграции Нкрума переосмыслил свой жизненный путь, его взгляды претерпели существенную эволюцию. Он пришел к выводу, что совершил две основные ошибки: во-первых, был «недостаточно жестким» и, во-вторых, «следовал по пути социализма недостаточно быстро». Работа над ошибками сделала его ортодоксальным марксистом: «Я называл себя марксистом и христианином. Я думаю, что это было неправильно. Теперь я просто марксист, моей жизненной философией является исторический материализм»[324].

С марксистских позиций он обрушился на апологетов «особого пути» Африки, неприменимости к ней классового анализа: «Слишком долго ученые и политики говорили и писали так, словно Африка находится вне основного направления развития мировой истории, будто бы она – некое обособленное образование, к которому неприменимы имеющиеся в мире социальные, политические и экономические модели. Распространялись мифы, например, об “африканском” и “прагматическом” социализме, предполагавшие существование разновидности или разновидностей социализма, годных исключительно для Африки. <…> Утверждение, что в Африке отсутствует классовая структура, существующая в других частях мира, – это очередная фальсификация истории. Нет ничего более далекого от правды. Жестокая классовая борьба охватила Африку»[325].

Нкрума отказался от концепции о бесклассовом, «эгалитарном», «гуманистическом» характере традиционного африканского общества, заодно частично реабилитировав колониализм: «Сегодня термин “африканский социализм”, похоже, означает признание точки зрения, что традиционное африканское общество было бесклассовым, пропитанным духом гуманизма, и ностальгировать по этому поводу. Такая концепция социализма делает фетиш из африканской общины. Идиллическое, бесклассовое африканское общество, в котором не было ни богатых, ни бедных, общество, кайфующее в безмятежности, – это, безусловно, поверхностное упрощение. <…> Боюсь, что реалии африканского общества были более приземленными. Вся история Африки до начала европейской колонизации свидетельствует, что африканское общество не было ни бесклассовым, ни лишенным социальной иерархии. В некоторых частях Африки до колонизации существовал феодализм, а феодализм предполагает глубокую социальную стратификацию, порожденную эксплуатацией, основанной на земельной собственности. Необходимо также отметить, что рабство тоже существовало в Африке до европейской колонизации, хотя ранние контакты с европейцами придали рабству в Африке его наиболее отвратительные черты. Правда состоит в том, что до колонизации, которая набрала силу только в девятнадцатом столетии, африканцы были готовы продавать, часто не дороже, чем за 30 сребреников, своих соплеменников и даже членов своей “большой семьи” и клана. Колониализм виновен во многих бедах Африки, но ясно, что ему не предшествовал золотой век или рай. Не стоит тратить способности и усилия наших народов на возвращение в доколониальную Африку»[326].

Реалистическая оценка прошлого привела Нкруму к признанию того, что колониализм принес в Африку не только разрушение и беды: «Нельзя отбрасывать компоненты колониального наследия (такие как методы промышленного производства и формы организации хозяйственной деятельности), которые могут быть использованы в интересах народа»[327].

«История Африки в интерпретации европейских ученых являла собой нагромождение мифов»

Взвешенное, прагматическое отношение к колониальному наследию не отменило надобности «исправить психологию людей, уничтожив «колониальный менталитет»»[328]. Нкрума рассматривал историю как решающий фронт идеологической борьбы, мощное оружие в деколонизации сознания. Он остался непримиримым и жестким оппонентом евроцентризма: «История Африки в интерпретации европейских ученых являла собой нагромождение мифов. Доходило до утверждений, что мы люди без истории. Европейские авторы утверждали, что, пока другие континенты творили историю, определяли ее вектор, Африка стояла неподвижно, охваченная инерцией, и только через контакты с европейцами была вовлечена в мировую историю. История Африки представлялась как продолжение европейской истории»[329].

Концепция о «не историчности» Африки зиждилась на авторитете Гегеля[330]. «Апологеты колониализма» взяли на вооружение воззрения великого философа на прошлое континента: «Трактуя историю Африки как историю распада наших традиционных обществ в результате пришествия и присутствия европейцев, колонизаторы и империалисты использовали свои оценки истории уровня развития африканцев как инструмент идеологии угнетения»[331].

Европейские ученые, утверждал Нкрума, всегда выполняли социальный заказ колонизаторов, подгоняли свои выводы под текущие потребности колониальной эксплуатации: «В давние времена африканские общества и их культуру оценивали уничижительно для оправдания рабства; выходило, что оно было благом для наших предков. Когда рабство и работорговля стали незаконными, знатоки Африки поддались новому ветру перемен. Они стали представлять культуру и общества Африки настолько недоразвитыми и примитивными, что колониализм выглядел как необходимая миссия христианства и носителей цивилизации. Даже когда нас благодаря форме черепа уже не считали недостающим звеном между обезьяной и человеком, те, кому не дано овладеть искусством хорошего правления, материальным и духовным прогрессом, в нас по-прежнему видели олицетворение детства человечества. О нашей культуре говорили, что она примитивна и парализована инертностью, поэтому нам необходимо смириться с бременем внешней опеки. Считалось, что осуществить эту опеку можно, только подчинив нас политически»[332].

Евроцентризм – это открытый вызов африканскому национализму: «Африку нельзя рассматривать просто как пространство, на котором тучнеет Европа. Если история Африки интерпретируется с позиций интересов европейского торгового и промышленного капитала, миссионеров и администраторов, неудивительно, что африканский национализм считается пороком, а неоколониализм – добродетелью»[333].

Система образования в колониальной Африке была призвана воспрепятствовать росту национального духа у африканцев, привить им «идеи и образ мышления, господствовавшие в метрополии». «Нас, – возмущался Нкрума, – обучали с расчетом превратить в жалкие копии англичан, а потом сделать предметом насмешек наши претензии на английскую буржуазную респектабельность, наши грамматические ошибки и неправильное произношение английских слов, выдававшие нас на каждом шагу. Мы были ни рыба ни мясо. Нам не позволяли изучать наше африканское прошлое и говорили, что у нас нет настоящего. Какое же у нас могло быть будущее? Нас учили смотреть на нашу культуру и традиции как на варварские и примитивные. Мы обучались по английским учебникам, которые рассказывали нам об английской истории, английской географии, английском образе жизни, английских обычаях, английских идеях, английском климате. Многие из этих учебников не перерабатывались с 1895 года»[334].

Африканцы, считал Нкрума, должны принять вызов и начать битву за историю, противопоставив евроцентризму свое видение прошлого: «В осуществлении нового африканского ренессанса мы придаем огромное значение представлениям об истории. Нашу историю надо писать как историю нашего общества, а не как повествование о приключениях европейцев. Исследуя африканское общество, его надо рассматривать как общество, чьим преимуществом является целостность, его история должна быть зеркалом данного общества. Историческое значение связей с европейцами, даже наиболее значимых, должно определяться в свете африканского опыта. Иными словами, любое взаимодействие с европейцами надо оценивать через призму его полезности для африканского общества и с точки зрения гармонии и прогресса этого общества»[335].

Нкрума дал точное, чеканное определение тому, что стало называться африканским подходом к истории. Африканцы являются творцами истории континента, главными актерами исторического действа, а деяния европейцев – лишь фоном, на котором оно происходит. По инициативе Нкрумы в Гане началась африканизация исторических исследований, генеральной линией развития национальной историографии стал африканский подход: «…изучение героических аспектов доколониального прошлого и достижений традиционной культуры; исторические знания сознательно использовались для политического воспитания масс»[336].

«Пророк афроцентризма»?!

Кваме Нкрума скончался от рака 27 апреля 1972 г. в возрасте 62 лет. По просьбе ганского правительства его останки были доставлены на родину и захоронены с высшими государственными почестями согласно воле покойного в Нкрофуле.

Интерес к личности и идеям Нкрумы не иссякает. В декабре 1999 г. африканские интернет-пользователи сайта мировых новостей Би-би-си назвали Нкруму «величайшим африканцем XX столетия». В течение 2004 г. журнал «New African» предлагал читателям выбрать «величайшего африканца всех времен». Нкрума занял второе место после Нельсона Манделы, уступив ему всего 12 голосов[337]. Пышное и долгое празднование 100-летия Нкрумы (21 сентября 2009 г.)[338] дало новый импульс дискуссиям о его роли и месте в истории Африки.

Выступая перед ганским парламентом 11 июля 2009 г., президент США Барак Обама заявил, что время харизматичных личностей прошло и призвал развивать институты гражданского общества: «Я полагаю, что сейчас Гана и вся Африка переживает время надежд, как и во времена, когда мой отец достиг совершеннолетия и на континенте стали появляться молодые государства. Пришло время новых надежд. Сейчас мы уже поняли, что не гиганты вроде Кваме Нкрумы и Джомо Кениаты будут определять будущее Африки. Вместо них это будете делать вы – мужчины и женщины, избранные в ганский парламент, и народ, который вы представляете»[339].

Ганская и африканская пресса превозносит Нкруму как выдающегося лидера, не скупится на хвалебные эпитеты: великий сын Ганы и Африки, революционер, гениальный и выдающийся теоретик и практик национально-освободительного движения и панафриканизма, воплощение гордости и достоинства черного человека, титан, гений, великий мыслитель и политик[340].

Погреться в лучах славы «легенды африканского национализма» желающих немало. Своим «учителем», «пророком» Нкруму называют представители самых разных политических сил африканского континента – правые, левые, интернационалисты, националисты, афроцентристы.

«Мне нравится, – сказал ведущий идеолог афроцентризма Молефи Асанте, выступая на мероприятии в честь столетнего юбилея Нкрумы, – что каждое слово Нкрумы, даже если я с некоторыми его высказываниями не согласен, производит впечатление результата глубоко взвешенных размышлений, отшлифованных его проницательностью, афроцентристским и гражданским восприятием»[341]. Асанте в своей «Библии афроцентризма» назвал Нкруму в числе «пророков афроцентризма», но в чем вклад ганского лидера в сие учение, в отличие от остальных поименованных «пророков», его создатель не уточнил[342].

Когда Нкрума боролся за независимость Золотого Берега и в бытность главой Ганы, он не избежал характерных для афроцентристов представлений о колониализме как виновнике всех бед африканцев, не давшего им ничего позитивного, о «славном прошлом» как о сплошной идиллии до чужеземных вторжений. Для мобилизации народа на борьбу с колониализмом такая идейная оснастка показала себя успешной. Нкрума сохранил ее с небольшими модификациями после независимости как идеологию массовой партии НПК, которая фактически являлась конгломератом групп с различными интересами, прикрытых фиговым листком «позитивного действия».

И поплатился потерей власти. Свергли его не «они», иноземцы», а «свои» (хоть и при поддержке ЦРУ, что документально доказано), среди которых были многие соратники. Судя по первой реакции Нкрумы на переворот, он посчитал его результатом внешних происков и думал, что как «Отец нации» при поддержке народа быстро разберется с «агентами империализма». Известие о военном перевороте 24 февраля 1966 г. застало Нкруму в Пекине. Он передал приказ армии вернуться в казармы, попросил держать самолет наготове для вылета на родину. Скоро стало ясно, что лететь придется в другое место. В адрес нового режима со всех концов Ганы поступали многочисленные телеграммы с выражением поддержки. Демонстранты сбрасывали с пьедесталов статуи Нкрумы, срывали его портреты. Бывшая местом массового паломничества хижина в Нкрофуле, где он родился, была снесена бульдозером. Многие соратники и друзья отрекались от него, называя «тираном» и «бездарным политиком»[343].

В эмиграции Нкрума переосмыслил свой опыт, его взгляды претерпели существенную эволюцию. В частности, он признал, что в колониальном наследии есть то, «что может быть использовано в интересах народа»[344], а колониализму «не предшествовал золотой век или рай»[345]. С этим афроцентристы не могут согласиться. Равно как и с оценкой негритюда: «Эта псевдоинтеллектуальная теория служит мостом между находящимся под иностранным господством африканским средним классом и французскими интеллектуалами. Она иррациональна, является расистской и нереволюционной. Она отражает путаницу в умах части интеллигенции французских колоний в Африке и полностью оторвана от реальной Африканской Личности»[346].

А вот итог размышлений Нкрумы о социализме: «Есть только один способ добиться социализма – выработать политический курс, направленный на достижение общепринятых целей социализма. Каждая из них принимает особую форму в специфических обстоятельствах отдельного государства в конкретный исторический период. <…> Полагать, что существует племенной, национальный или расовый социализм – значит отказываться от объективности в пользу шовинизма»[347]. Звучит как приговор апологетам афроцентризма, а они объявляют Нкруму своим пророком.

Нкрума был одним из наиболее ярких представителей первого поколения африканских лидеров, которые возглавили свои страны после провозглашения независимости. Его взгляды, достижения и неудачи были характерны для тех из них, кто мечтал в короткие исторические сроки ликвидировать отсталость и «родимые пятна» колониализма.

Нкрума был одержим мечтой, которую, на мой взгляд, точно сформулировали анонимные авторы его психологического портрета, представленного летом 1962 г. руководству США. Он мечтал «о гармонично развитой, свободной и независимой Африке со своим неповторимым лицом, где живут люди, которых остальной мир принимает как равных, такими, какие они есть, и относится к ним с почтением и уважением»[348]. До воплощения этой мечты пока далеко.

© Мазов С. В., 2013

Кваме Нкрума. Еще раз об африканском социализме[349]

Термин «африканский социализм» стал необходимым элементом политических платформ и публицистических работ африканских лидеров. Он объединяет нас в признании того, что для восстановления гуманистических и эгалитарных принципов африканских обществ необходим социализм. Все мы проводим разную политику по становлению наших национальных государств, но это не мешает нам использовать понятие «социализм» для описания усилий на этом поприще. Поэтому встает вопрос: что реально означает это понятие в контексте современных африканских политических реалий? Я предупреждал об этом в книге «Коншиенсизм»[350].

Понятие социализм в сегодняшней Африке теряет свое объективное содержание, что приводит к терминологической путанице и всеобщей неразберихе. Обсуждаются различные концепции социализма, а не необходимость социалистического развития.

Некоторые африканские политические лидеры и мыслители используют термин «социализм» так, как, по-моему, его и надо употреблять: для описания комплекса социальных целей и необходимых для их достижения политических мер, организационных структур, форм государственного устройства и идеологий. Такие лидеры намерены переделать африканское общество на социалистический лад, перестроить его таким образом, чтобы гуманизм традиционного африканского образа жизни утвердился в современном индустриальном обществе.

Социализм в Африке предлагает новый социальный синтез, при котором современные технологии мирно уживаются с человеческими ценностями без вопиющего социального неравенства и противоречий, свойственных капиталистическому индустриальному обществу. Подлинное экономическое и социальное развитие не может быть обеспечено без реального обобществления производства и распределения. Те африканские лидеры, которые верят в эти принципы, и являются социалистами по африканским меркам.

Есть и другие африканские политические лидеры и мыслители, которые используют термин «социализм», потому что полагают, что социализм, по словам Чандлера Морса, «делает путь к экономическому развитию более гладким». У них возникает необходимость использовать термин в «харизматичных усилиях добиться поддержки» политики, которая не обеспечивает экономического и социального развития. Африканских лидеров, разделяющих эти принципы, следует считать «африканскими социалистами».

Следует напомнить интересный факт. Перед расколом II Интернационала марксизм был почти неотличим от социал-демократии. Германская социал-демократическая партия была блюстительницей марксистской доктрины, Маркс и Энгельс поддерживали партию. Ленин тоже стал членом социал-демократической партии. После раскола II Интернационала значение термина «социал-демократия» изменилось, стало возможным провести реальное различие между социализмом и социал-демократией. Похожая ситуация складывается в Африке. Несколько лет назад африканские политические лидеры и публицисты использовали термин «африканский социализм» для обозначения конкретных форм, которые социализм мог приобрести в Африке. Но в условиях, когда африканские страны осуществляют разные – порой несовместимые – меры в области политики, экономики и социальной сферы, термин «африканский социализм» стал бессмысленным и беспредметным. Похоже, он больше ассоциируется с этнографией, чем с политической экономией. Специалистов по африканскому социализму становится все больше в Европе и Северной Америке именно благодаря его этнографическому шарму. Среди его иностранных почитателей не только социал-демократы Европы и Северной Америки, но и другие интеллектуалы и либералы, пропитанные социал-демократической идеологией.

Позвольте мне добавить, что нет ничего страшного в том, что прошедший в 1962 г. коллоквиум в Дакаре способствовал зарабатыванию политического капитала на «африканском социализме». Однако расплывчатость термина и политика, которая проводится под прикрытием «африканского социализма», заставила некоторых из нас отказаться от него, поскольку теперь он не отражает изначального смысла и мешает нашему фундаментальному выбору в пользу социализма.

Сегодня термин «африканский социализм», похоже, означает признание точки зрения, что традиционное африканское общество было бесклассовым, пропитанным духом гуманизма, и ностальгировать по этому поводу. Такая концепция социализма делает фетиш из африканской общины. Идиллическое, бесклассовое африканское общество, в котором не было ни богатых, ни бедных, общество, кайфующее в своей безмятежности, – это, безусловно, поверхностное упрощение. У историков и даже у этнографов нет свидетельств о существовании таких обществ. Боюсь, что реалии африканских обществ были куда более приземленными.

Вся история Африки до начала европейской колонизации свидетельствует, что африканское общество не было ни бесклассовым, ни лишенным социальной иерархии. В некоторых частях Африки до колонизации существовал феодализм, а феодализм предполагает глубокую социальную стратификацию, порожденную эксплуатацией, основанной на земельной собственности. Необходимо также отметить, что рабство тоже существовало в Африке до европейской колонизации, хотя ранние контакты с европейцами придали рабству в Африке его наиболее отвратительные черты. Правда состоит в том, что до колонизации, которая набрала силу только в девятнадцатом столетии, африканцы были готовы продавать, часто не дороже, чем за 30 сребреников, своих соплеменников и даже членов своей «большой семьи» и клана. Колониализм виновен во многих бедах Африки, но ясно, что ему не предшествовал золотой век или рай. Не стоит тратить способности и усилия наших народов на возвращение в доколониальную Африку.

И все же можно утверждать, что базовым принципом организации многих африканских обществ в различные исторические периоды был коммунализм, и его философия и гуманистические цели должны быть востребованы. Сообщество, в котором каждый рассматривал свой достаток как залог благосостояния всего коллектива, достойно похвалы, даже если способы достижения этого благосостояния не соответствуют нашим целям. Таким образом, социалистическая мысль должна взять из прошлого не структуру «традиционного африканского общества», а его дух, ибо дух коммунализма породил гуманизм этого общества и гармонизировал материальные устремления индивида с благосостоянием коллектива. Даже если не существует достаточных этнографических данных для точной реконструкции «традиционного африканского общества», мы можем вернуть его главное богатство – человеческие ценности. Короче говоря, этнографический подход к «традиционному африканскому обществу» еще не доказал свою состоятельность, но философский подход стоит на гораздо более прочном основании и делает возможным обобщения.

Одна из проблем этнографического подхода состоит в разных оценках проявлений «бесклассовости» традиционного африканского общества. Одни утверждают, что это общество основывалось на равенстве его членов, другие – что там наличествовала иерархия и разделение труда, при котором иерархия и, следовательно, власть, строилась на духовных и демократических ценностях. Конечно, ни одно общество не может быть основано на равенстве, общества строятся на эгалитаризме, что далеко не одно и то же. Подобным образом бесклассовое общество, где есть иерархия авторитетов (в отличие от властной иерархии), может считаться шедевром социально-политического устройства.

Мы знаем, что «традиционное африканское общество» строилось на принципах эгалитаризма. При этом у такого реального общества было немало недостатков. Однако присущий ему гуманистический импульс – это то, что продолжает взывать к социалистической трансформации всей Африки. Мы утверждаем, что человек является мерилом всего, а не просто средством, мы согласны с тем, что каждому человеку необходимо обеспечить равные возможности для развития. Необходимо научно разработать вытекающие из этого принципы социально-экономической практики и решительно проводить соответствующую политику. Любой значимый гуманизм должен начинаться с эгалитаризма и способствовать выбору оптимальной политики, направленной на сохранение и упрочение эгалитаризма. Вот почему социализм. Вот почему научный социализм.

При этнографическом подходе к социализму или «африканскому социализму» возникает еще одна проблема – вопиющее различие между нынешними африканскими обществами и коммуналистскими обществами прошлого. Я предупреждал в книге «Коншиенсизм», что «наше общество – это не старое общество, а новое, трансформированное исламским и еврохристианским влиянием». Этот факт необходимо признавать и учитывать при разработке любого социально-политического курса. Однако авторы работ об «африканском социализме» дошли до того, что почти признают, что сегодняшние африканские общества являются коммуналистскими. Современные и древние африканские общества не являются близнецами, с их уравниванием не может согласиться ни один добросовестный исследователь. Правда, некоторые авторы признают различия между ними. Так, мой друг и коллега Джулиус Ньерере признает дисбаланс между прошлыми и нынешними реалиями африканских обществ, порожденный влиянием европейского колониализма.

Нам, конечно, известно, что поражение колониализма и даже неоколониализма не приведет к автоматическому исчезновению заемных идей и форм социальной организации. Ибо эти формы глубоко у нас укоренились и стали неотъемлемой частью социального облика нашего современного общества. Простое возвращение к коммуналистскому обществу древней Африки тоже не является решением. Ратовать за возвращение к скале, из которой нас всех высекли, – красивая идея, но мы сталкиваемся с современными проблемами, которые порождены политической несамостоятельностью, экономической эксплуатацией, образовательной и социальной отсталостью, ростом численности населения, знакомством с методами и плодами индустриализации, современными сельскохозяйственными технологиями. Эти и множество других трудностей невозможно преодолеть, оставаясь в коллективистском обществе, каким бы совершенным оно ни было. Каждый, кто будет пропагандировать необходимость такого возврата, неизбежно попадет в ловушку нерешаемых и мучительных дилемм. Социально-политическая история свидетельствует, что возврат к ранее существовавшему положению не имеет прецедентов в ходе общественной эволюции. Нет теоретических и исторических указаний на то, что такое возможно в принципе.

Ученые выявили историческую тенденцию: когда встречаются два общества, происходит процесс аккультурации, результатом которого является движение вперед, когда одно общество усваивает черты другого. Социальная эволюция – это диалектический процесс с его восходящими и нисходящими периодами, но в итоге доминирует тенденция к восхождению.

Традиционное африканское общество испытало влияние исламской цивилизации и европейского колониализма, влияние было значительным, оно существенно изменило его облик. В африканское бытие были привнесены новые ценности, а также социальные, культурные и экономические новшества. Современные африканские общества не являются традиционными, даже если они отсталые, очевидно, что они потеряли социально-экономическую устойчивость. Они находятся в таком состоянии, потому что у них нет стабилизирующей идеологии.

Выход не в том, чтобы напрочь исторгнуть из себя влияние ислама и европейского колониализма в бесплодной попытке воссоздать прошлое, которое нельзя воскресить. Выход только в том, чтобы двигаться вперед, к более совершенным и гармоничным формам общественного устройства, когда квинтэссенция гуманистических ценностей традиционного африканского общества вновь будет востребована в современном контексте развития. Надо двигаться к социализму, правильно проводя научно обоснованную политику. Все осознают необходимость поиска пути развития. Так, Леопольд Сенгор, также ратуя за возврат к африканскому коммунализму, утверждает, что перестроенное африканское общество должно включать «позитивный вклад» колониального управления, «как-то: экономическую и техническую инфраструктуру и французскую систему образования». Нельзя отказываться от экономической и технической структуры даже французского колониализма, но при этом надо опираться на определенную социально-политическую философию. Философия Сенгора несовместима с философией, в основе которой лежит африканский коммунализм, поэтому компромисс с колониальным наследием, за который он ратует, обернется социально-политическим миражом.

Сенгор действительно описал способ возвращения к африканским истокам. Он выдвигает на первый план следующее. «Африка – это мир ощущений», африканец не может этого объяснить, он так «живет». Отсюда особый «негроафриканский» способ познания через сопоставление и посредством интуиции отличный от «эллинского», основанного на рационализме и логике. В книге «Африканский социализм» он предполагает, «что мы судим о негроафриканце по его контактам с Другим: Богом, человеком, животным, деревом или камнем, природным или социальным явлением. В отличие от классического европейца негроафриканец не отделяет себя от объекта, он не отдаляется от него, не смотрит на него отстраненно как на предмет изучения. Он как бы сканирует объект на расстоянии, после чего осторожно берет его трепещущим в руки, стараясь не повредить или переделать. Он касается его, чувствует его, вдыхает его запах. Негроафриканец похож на трехдневного шелковичного червя, у которого появляется аппетит, он руководствуется только ощущениями… Негроафриканец до такой степени сочувствует Другому, что отказывается от своей индивидуальности, чтобы слиться с Другим, умереть и родиться в Другом. Он не ассимилирует, он подвергается ассимиляции, живет в симбиозе»[351].

Ясно, что социализм не может строиться на подобной метафизике.

Можно с уверенностью сказать, что социализм и коммунализм связаны друг с другом. Социализм соотносится с коммунализмом так же, как капитализм с рабством. Принципы, лежащие в основе комммунализма, находят свое выражение в новых условиях при социализме. В доиндустриальных обществах коммунализму не нужна защита, однако в индустриальном обществе, которое располагает сложными средствами производства, ситуация иная, поскольку, если нет условий для должного выражения принципов, лежащих в основе коммунализма, появятся классовые различия, которые в свою очередь связаны с экономическим неравенством и следовательно с политическим неравноправием. Социализм может и реально защищает принципы коммунализма в современных условиях, это форма социальной организации, когда на основе этих принципов, усваиваются методы производства и формы управления, которые обеспечивают технический прогресс и развитие человеческой личности. Только при социализме мы гарантированно можем накопить необходимые для развития средства и обеспечить, чтобы доходы от капиталовложений использовались для всеобщего благосостояния.

Социализм – не спонтанное явление. Он не появляется сам собой. У него есть фундаментальные принципы, в соответствии с которыми основные средства производства и распределения необходимо обобществить, чтобы не допустить эксплуатации большинства меньшинством, т. е. защитить экономический эгалитаризм. Политика социалистических стран Африки может отличаться в деталях, но эти различия не должны быть произвольными или делом вкуса. Их надо научно объяснять как необходимость, проистекающую из конкретных условий в самих странах.

Есть только один способ добиться социализма – выработать политический курс, направленный на достижение общепринятых целей социализма. Каждая из них принимает особую форму в специфических обстоятельствах отдельного государства в конкретный исторический период. Социализм зиждется на диалектическом и историческом материализме, которые исходят из существования объективной реальности, где действуют объективные законы. Человеческое общество является частью этой реальности, где действуют свои законы.

Избавив социалистическую практику от иллюзий и фантазий, мы сделаем социализм научным. Полагать, что существует племенной, национальный или расовый социализм – значит отказываться от объективности в пользу шовинизма.

© Перевод на русский язык. С. В. Мазова, 2013

В. И. Евсеенко. Историческая наука в Гвинее: этапы становления и проблемы

Историческая наука в Гвинее ведет свое начало, как и во многих других африканских странах, от традиций фольклора, от устных исторических преданий, передаваемых из поколения в поколение профессиональными народными сказителями – гриотами.

Центр обучения искусству гриотов издавна сложился у народа мандинго (малинке) в Верхней Гвинее в деревне Джолиба-Коро. Его выпускники выступали в роли историков (дьели), хранителей памяти о жизни и быте своего этноса. Письменная историческая литература на родном языке получила развитие лишь у народности фульбе (пель). Она представляла собой объемные поэмы (касыды), освещавшие религиозные и исторические сюжеты. Из произведений этого жанра известна, например, опубликованная в 1935 г. касыда Мухаммаду Алиу Тьама «Жизнь аль-Хадж Омара Таля», прославлявшая деяния альмами (имама) мусульман фульбе, правителя феодально-теократического государства в Западном Судане Фута-Джаллона в первой половине XIX в.

С гордостью за предков, за свое великое историческое прошлое в современной Гвинее вспоминают уроженца Мали Ахмеда Баба, писателя, юриста, историка и астронома, чьим именем назван культурный центр в Томбукту. Этот выдающийся ученый средневековой Африки не только описал в своих произведениях события, связанные с походом султана Марокко аль-Мансура против империи малийской народности сонгаев в конце XVI в., но и организовал народное сопротивление марокканской оккупации.

Газета «Horoya» («Достоинство» – на языке малинке) отметила, что Ахмед Баба, который сам владел библиотекой в 1600 томов, «помог своими письменными свидетельствами лучше узнать замечательную цивилизацию, которая процветала на берегах реки Нигер в Средние века»[352].

Административный секретарь Национальной конфедерации трудящихся Гвинеи Мамаду Уларе в преамбуле своего выступления на XI съезде Демократической партии Гвинеи в 1978 г. напомнил депутатам о том, что «до XV–XVI вв. африканские народы были полностью хозяевами своей судьбы. Они знали период независимого существования, во время которого сумели создать цивилизации, по величине и богатству превосходившие большинство европейских аналогов, а некоторые из них так и оставшиеся непревзойденными».

По его словам, «…несмотря на свои достижения, континент, который называют “колыбелью человечества”, в определенных исторических условиях не устоял перед колониальным игом. Европа одолела Африку в момент, когда последняя наслаждалась обстановкой социально-политического спокойствия и не помышляла о развитии своих оборонительных сил»[353].

Проникновение в середине XV в. в Западную Африку европейских колонизаторов разрушило самостоятельный процесс развития местных государств. С 10 августа 1889 г. – с официальной даты основания в Гвинее французской колонии Южных рек – интерес к перспективной заморской территории заставил власти метрополии развернуть в регионе активную работу по сбору сведений о физической географии, о расселении живущих здесь народов, об обычаях и образе жизни населения.

Главными информаторами и летописцами происходивших в конце XIX – начале XX в. событий в африканских владениях стали французские офицеры, путешественники, предприниматели и ученые, участвовавшие в специальных экспедициях и различных цивилизаторских миссиях. При расовой дискриминации, туземном режиме, законсервированной неграмотности абсолютного большинства взрослого населения (даже в 1956 г. доходившей до 95 %[354]), отсутствии в Гвинее высших учебных заведений формирование национальной интеллигенции в колониальной системе происходило крайне медленно. Накануне провозглашения независимости лишь 12 гвинейцев имели высшее образование[355].

В первой половине ХХ в. гвинейская историческая наука была представлена, главным образом, немногочисленными дипломированными учителями, устраивавшими на собственном энтузиазме при школах краеведческие музеи, и подсобными рабочими, которых нанимали европейцы для археологических раскопок. В середине 1940-х годов страны, которые, по известному выражению В. И. Ленина, веками удерживались колонизаторами «вне истории», стали постепенно превращаться из объектов политики в ее активных участников.

Ситуация в колониях изменилась в связи с победой прогрессивных сил во Второй мировой войне, образованием социалистического лагеря и небывалым подъемом в послевоенном мире национально-освободительного движения. Метрополия пошла на значительные уступки африканским владениям в виде демократических преобразований.

В 1945 г. учитель из народа фульбе Ясин Диалло был избран депутатом от Гвинеи в Учредительное собрание Франции. В 1946 г. Гвинея, как и другие колонии, получила право на ограниченное самоуправление, а ее жители смогли поменять унизительный статус «подданных» на благозвучное звание «граждан Французского Союза». Предпринимались шаги по ликвидации режима индижената, автохтонное население освобождалось от принудительного труда и обязательного подушного налога, снимались запреты на оппозиционную общественную деятельность.

В стране развернули свою пропагандистскую работу кружки коммунистического просвещения, начали создаваться местные общественные объединения активистов в форме регионально-этнических союзов, политических партий и профсоюзных организаций. Расширение возможностей самостоятельного участия в историческом процессе, в решении своей судьбы послужило питательной средой для развития в гвинейском обществе чувства национального самосознания, стремления к защите своего достоинства и принадлежности к африканской культуре.

Возросший интерес к доколониальному прошлому получил научную поддержку от открытого в 1944 г. в Конакри филиала Французского института Черной Африки (ИФАНа), который взял на себя организацию и руководство рядом проектов, связанных с изучением культурного наследия коренных народов Западной Африки. Одним из первых его подразделений стал отдел музейной организации и сбора коллекций фольклорного искусства. С 1947 г. он превратился в хранилище первых экспонатов по истории и археологии страны. Результаты исследовательской работы и литературного творчества местных интеллектуалов публиковались в журнале «Этюд Гинеэи», 13 номеров которого вышли в свет в период с 1947 по 1955 г.

Даже беглое знакомство с тематикой представленных в них исторических материалов позволяет сделать вывод о происшедшем в обозначенные годы переносе пристального внимания исследователей с этнических сепаратистских местнических проблем на национальные, региональные и даже общеконтинентальные перспективы. Такая переориентация трудов гвинейских гуманитариев была связана с осознанием необходимости общей антиколониальной борьбы, а также с процессами политической консолидации. Речь идет, прежде всего, о формировании в 1947 г. Демократической партии Гвинеи в качестве секции Демократического объединения стран Французской Западной Африки, о захвате этой массовой политической организацией власти в стране в 1958 г. и об объявленном вождем Октябрьской революции Ахмедом Секу Туре этапе строительства гвинейской нации.

По признанию специального корреспондента журнала «Le Nouvel Afrique Asie» в Гвинее Си Саване Мамаду Салиу, позиция гвинейского народа, сказавшего на референдуме «нет» вступлению во Французское сообщество, «получила отклик во всей Африке», и бывшая колония очень быстро превратилась в символ «вновь обретенного африканского достоинства». «При содействии знаменитых политических деятелей других стран внешняя политика гвинейского режима стала выглядеть решительно панафриканистской»[356].

Провозглашение независимости в суровых условиях международной политической изоляции и внутреннего ограничения свободы выражения инакомыслия обусловило явную апологетику разрешенных к печати в начальный период Гвинейской Республики историко-публицистических сочинений. Они посвящались в основном популяризации философских взглядов и мировоззренческой позиции «отца гвинейской нации» – Секу Туре. Однако их антиколониальная и антиимпериалистическая направленность объяснялась не только духовным влиянием идеологии Секу Туре, прошедшего марксистскую подготовку в профсоюзной школе Всеобщей конфедерации труда Франции.

С 1958 г. Конакрийский филиал ИФАН был преобразован в Национальный институт исследований и документации Гвинеи, и его возглавил член ЦК ФКП, будущий заместитель директора Центра марксистских исследований Франции Жан Сюрэ-Каналь. Именно по его инициативе и при непосредственном организаторском участии была сформирована небольшая группа африканских историков и с 1959 г. начал издаваться ежеквартальный научный журнал «Recherchs Africans». В 1962 г. по его указанию усилиями Дамьен д`Альмейды был составлен первый каталог национальных архивов Гвинеи от серии А до серии N.

Имя этого прогрессивного французского африканиста получило в 1970-е годы известность в СССР в связи с переводом на русский язык его капитального труда «Гвинейская республика». Давая своим подопечным установку на изменение методологического подхода к изучению «полной и подлинной истории их народа», Ж. Сюрэ-Каналь настаивал на непременном соблюдении принципа встраивания страноведения в региональную специфику континента. По его убеждению, «…гвинейскую историю следовало позиционировать именно в африканском контексте, игнорируя произведенную при колониальном дележе произвольную перекройку границ проживания народов».

Он считал научно доказанными факты вхождения различных гвинейских этносов в состав средневековых империй Ганы и Мали и утверждал, что в историческом плане «Гвинея не может быть отделена от ансамбля стран Западной Африки»[357].

Из плеяды первых сотрудников Сюрэ-Каналя особо следует отметить имена краеведа Джибриля Тамсира Нианя, поэта и этнографа Рая Отра (печатавшегося под псевдонимом Мамаду Траоре), общественного деятеля Д. Т. Чианя, историка Сике Камара, социолога С. Балде (ставшего деканом факультета социальных наук Политехнического института в Конакри) и партийного функционера Сидики Кобеле Кейта. Судьба их сложилась по-разному.

В 1960 г. на французском языке была издана книга Дж. Т. Нианя «Сундьята, или Эпопея мандинго», представлявшая собой литературную обработку повествования гриота-дьели Мамаду Куяте о борьбе мандинго против завоевания их территории сусу в XIII в. и о противостоянии правителей конфликтовавших народов Сундьяты и Сумаоро, занимающих центральное место во всем повествовании. В 1963 г. читатели Советского Союза смогли познакомиться с русским переводом этого африканского эпоса. Антирасистские, обличающие колониальное рабство стихи Рая Отра в сборнике «Мы живем на одной планете» были переведены на русский язык и опубликованы в Ташкенте в 1968 г.

К сожалению, оба автора попали под тяжелую руку первых репрессий тоталитарного режима. 20 ноября 1961 г. члены руководящего комитета профсоюза преподавателей, куда они входили, были обвинены в подрывной деятельности и арестованы. Суд приговорил Рая Отра к 10 годам, а Дж. Т. Нианя к 5 годам тюремного заключения. Формально Бюро профсоюза потребовало от правительства Секу Туре только повышения зарплаты, предоставления бесплатного жилья и улучшения бытовых условий для студентов, но, по свидетельству докторанта Сорбонны Клода Ривьера, эти претензии рассматривались гвинейской интеллигенцией в качестве первого этапа «стратегии использования профсоюзного движения для образования Африканской партии независимости советской или китайской марксистской ориентации»[358].

Д. Т. Чиань успел эмигрировать в Сенегал. Остальным членам ассоциации обществоведов удалось благополучно вписаться в надстроечные структуры режима личной власти. Выбор тем их исследований был обусловлен официальным заказом властей, ограничивших свободу действий средств массовой информации, организовавших серию политических процессов с кровавыми последствиями и объявивших оппозицию «агентами пятой колонны империализма».

Оставшиеся в мятежной стране после арестов и эмиграции коллег, несогласных с ущемлением демократических свобод, представители гуманитарных наук активно включились в выполнение поставленной Секу Туре задачи «вынести теоретические концепции и практику гвинейской революции далеко за пределы страны с тем, чтобы утвердить роль республики на всех фронтах идеологической борьбы в Африке и во всем мире»[359].

В 1971 г. при их участии была составлена «Белая книга» преступлений португальских наемников во время агрессии против Гвинейской республики 22 ноября 1970 г. В Конакри для информирования мировой прогрессивной общественности были выпущены два издания «Белой книги»: официальные документы «Португальская агрессия против Гвинейской Республики»[360] и Материалы судебного процесса «Империализм и его 5-я колонна в Гвинейской Республике»[361].

В 1973 г. посол Гвинейской Республики в СССР Сике Камара завершил работу над монографией «Путь Гвинеи к социализму. От империи к голлистскому референдуму 1958 года»[362]. Научное содержание и воспитательное значение обширного произведения были высоко оценены Политбюро ДПГ и самим Секу Туре. Книга была рекомендована в качестве учебного пособия для системы общего образования и курсов политического просвещения партийных кадров, а автор удостоился ученой степени доктора исторических наук и получил портфель министра образования.

Частое обращение Сике Камара к цитатам из высказываний вождя гвинейского народа очень быстро вошло в практику повседневной политической жизни и превратилось в распространенный прием научного творчества. На основании изучения статей и речей Секу Туре 1950-х годов Сидики Кобеле Кейта через Национальный институт исследований и документации Гвинеи в 1976 г. опубликовал обзорный труд «Ахмед Секу Туре, человек 28 сентября 1958 года»[363].

Через два года с выполнения идеологически ангажированного заказа по созданию политического портрета генерального секретаря ДПГ С. К. Кейта переключился на исследование истории самой правящей партии. B 1978 г. он выпустил в свет гвинейский вариант трактовки партийного строительства под названием «Демократическая партия Гвинеи – творец национальной независимости в Гвинее (1947–1958 гг.)»[364].

В том же году на страницах профсоюзного журнала «Walike» («Трудящийся») генеральный секретарь Национальной конфедерации трудящихся Гвинеи Кандас Конде обнародовал написанные им «Очерки истории профсоюзного движения», которые еще раз напомнили читателям о выдающейся роли организованной стачечной борьбы в освобождении от колониального гнета и о заслуге Секу Туре как основателе первого национального профсоюза в 1945 г. и Всеобщего объединения трудящихся Черной Африки (ВОТЧА) в 1957 г.

Историческая наука при любом государственном устройстве находится под контролем властей, поскольку призвана доказывать легитимность правящего режима и выполнять ряд социальных функций. Поэтому сам разработчик курса строительства социализма с африканской спецификой в крестьянской стране Гвинее не мог обойти молчанием свое понимание исторического процесса.

В эклектичном учении Секу Туре отрицается безоговорочное следование принципам философского материализма из-за религиозных разногласий с ним. Однако в ряде произведений можно найти признание, что такие его производные категории, как исторический и диалектический материализм, «опираются на самые свежие научные данные, позволяют добывать знания и давать им всеобъемлющее, объективное и эволюционное объяснение». Автор соглашается с необходимостью учитывать законы развития природы, общества и мышления, сформулированные диаматом, изучать движение к прогрессу как путь от простого к сложному, от низшего к высшему, находить в каждом явлении общее и особенное[365].

Движущей силой истории он, как и классики марксизма-ленинизма, называет борьбу классов, революционные идеи, овладевшие массами, а «дела и поступки людей, которые выступают в качестве объектов и субъектов истории», рассматривает как «материализацию индивидуального и общественного сознания». Поэтому внутреннее сознательное освобождение человека от предрассудков и противостояние антагонистических элементов общества, отстаивающих свои интересы, предлагает считать «решающими факторами истории»[366].

В произведении «Африка и революция», в отдельной главе «История ДПГ», Секу Туре обращает внимание функционеров и активистов партии на двойственный характер истории гвинейского народа, связанный с его «африканской идентичностью» и «этническим своеобразием». Эта особенность, по его мнению, «вытекает из тесного взаимопроникновения частной истории Гвинеи и общей истории Африки» и обязывает Демократическую партию Гвинеи в ее деятельности «правильно учитывать проблемы общечеловеческого универсализма и аспекты самобытности отдельных народностей»[367].

В продолжение своего наставления автор рекомендует не измерять принадлежность к Африке критериями «негритюда», наносящего, по его глубокому убеждению, «непоправимый ущерб панафриканизму и строительству национального государства». По его словам, понятие «африканистичности» «вбирает в себя все специфические реальности человеческого развития на континенте, проявляется в образе мысли и конкретном поведении всех людей: белых, черных или желтых, христиан, мусульман или язычников, населяющих Африку и проживающих среди ее народов»[368].

Что же касается негритюда, то гвинейский интерпретатор африканской идентичности полагает, что происхождение этой расовой доктрины имеет провокационный характер, является мистификаторским изобретением империализма, вносящего раскол в африканское сообщество, чтобы продлить свое господство на континенте. Развернутая отповедь теории, пытающейся, по выражению Секу Туре, «определить натуру человека по цвету его кожи», завершается вполне материалистическим выводом, который констатирует, что «ценности цивилизации, движущие силы истории и условия существования людей определяются социальной или антисоциальной средой, дающей им прибежище, а отнюдь не их расовым происхождением. Африканец может и должен утверждать свои гуманитарные предпочтения, не прибегая при этом к помощи иррациональных идей»[369].

Секу Туре предпринял попытку разработать периодизацию истории Африки. Он предложил сгруппировать события на континенте по следующим четырем фазам развития: 1) естественное самостоятельное становление африканской цивилизации без какого-либо внешнего вмешательства; 2) колонизация Африки или интервенция внешних сил; 3) борьба за завоевание независимости в колониальных и зависимых странах; 4) борьба за африканское единство в постколониальный период.

В характеристике первого этапа утверждается, что за тысячелетия до появления на континенте империализма Африка успела создать «самобытную цивилизацию, определившую свои материальные, моральные, культурные и духовные ценности, следы которых продолжают присутствовать во многих частях ее территории».

Говоря о втором этапе, Секу Туре выражает сомнение в положительном значении для африканцев так называемой «цивилизаторской миссии европейцев». Он напоминает, что одна только работорговля, которая предшествовала колониальной оккупации, уже причинила Африке демографический ущерб, исчисляемый цифрой от 100 до 150 млн человек самого трудоспособного населения. Установление же колониального режима с его эксплуатацией природных богатств, угнетением местных народов и притеснением их культуры Секу Туре считает главной причиной «остановки развития африканской цивилизации, прекращения ее экономического роста и движения к социальному прогрессу».

Развертывание третьего этапа эволюции африканского общества в виде антиколониального и антиимпериалистического движения Секу Туре объясняет переполнением чаши терпения, обострением протестной реакции африканских народов на расовую дискриминацию, деперсонализацию, маргинализацию их положения в мировом сообществе.

Он уточняет, что освободительная борьба «была организована с разной степенью интенсивности во всей Африке. Она привела к череде успехов, к учреждению 36 независимых государств. Все они признаны развивающимися и испытывают одинаковые трудности, порожденные колониализмом: техническую отсталость и недостаток финансовых средств для немедленного удовлетворения стремления к прогрессу. Империализм хочет использовать их и, чтобы противостоять краху колониализма в его первоначальной форме, придумал новые методы господства. Оно должно будет восстанавливаться и укрепляться под прикрытием формулы сотрудничества, образования неоколониалистских содружеств»[370].

Такая политика западных стран, осуществляемая под девизом «Разделяй и властвуй!», по мнению гвинейского лидера, являлась причиной разворачивания на континенте четвертой стадии исторического процесса – борьбы за африканское единство. С момента образования Организации африканского единства (ОАЕ) в 1963 г. она «канализировалась по двум противоположным направлениям»: революционному (антиимпериалистическому) и коллаборационистскому (компромиссному).

Секу Туре поясняет, что «реакционные главы государств, имевшие союзнические связи с бывшими колонизаторами, использовали свое участие в движении за африканское единство как средство давления на них с целью получения дополнительных субсидий. Вот почему они без зазрения совести саботировали каждое революционное решение, принимавшееся ОАЕ»[371].

Понимая, что «враждебность между африканскими странами является следствием положений договоров, заключенных с империализмом», он призывает народы континента абстрагироваться от различий в экономических, политических и социально-культурных взглядах, осознать объединяющую всех реальность в виде «исторической отсталости» и «реализовать единство действий во всех испытаниях их существования, на всех этапах борьбы за лучшее будущее»[372].

Период неоколониализма, обозначенный в трудах Секу Туре промежутком времени между 1960 и 1974 г., был богат на разного рода государственные перевороты. Поэтому он вынужден был выразить свое отношение к подобным разладам «между действиями ответственных лиц государства и народными запросами».

В заявлении по этому поводу он предложил различать природу переворотов: безоговорочно поддерживать акты модификации государственных структур, направленные на защиту завоеваний народных масс, реализацию их чаяний, установление гармонии и стабильности в обществе и «решительно отвергать любое изменение, навязываемое государству против народной воли». Во втором случае, по его уточнению, «когда реакционный слой, действуя самостоятельно или при поддержке иностранной державы, насильственными методами свергает законное правительство, возникает полный разрыв во взаимопонимании между государством и народом, что ведет к регрессу нации»[373].

Несмотря на провозглашение Гвинейской Республики светским государством в Конституции 1958 г., первый президент страны во внутренней политике неизменно оказывал поддержку мусульманскому прозелитизму. За время его правления численность приверженцев ислама выросла с 1,8 млн до 4 млн человек и составила 80 % всего населения[374]. Объяснение такому особому расположению к религии можно найти в ряде высказываний Секу Туре на революционную тематику. В его труде «Определение функций народной власти» ислам был назван «духовным оружием и социальной силой сопротивления империалистическому господству». Автор утверждал, что союз революции и религии полезен, так как эти две субстанции в одинаковой степени воздействуют на природу мысли и социальную деятельность человека и совместно воспитывают его в духе «строгой честности, скромности в потребностях, верности долгу и общественной полезности»[375].

Мировоззрение главного теоретика гвинейского эксперимента с годами постепенно эволюционировало в сторону некоторого примирения с либерализмом и западной капиталистической цивилизацией. С конца 1970-х годов режим Секу Туре во внешней политике отказался от самоизоляции, занялся налаживанием прерванных когда-то отношений со странами Общего рынка и США, а его лидер в ходе дипломатического наступления посетил за короткий промежуток времени около 40 стран.

Официальная пропаганда Гвинеи в этот период прекратила оскорбительные выпады в адрес эмигрантов, а соотечественникам из состоятельных представителей заграничной диаспоры даже была предложена возможность инвестировать свои капиталы в национальную экономику. Однако такое тактическое лавирование никак не повлияло на остроту идеологических разногласий, наблюдавшихся у местных и зарубежных хроникеров событий в стране.

В 1968 г. эмигрировавший в Сенегал гвинеец Альфа Диавара издал в Дакаре свое исследование истории Гвинеи с 1898 по 1968 г. «Гвинея: Марш народа, 29 сентября 1898 г. – 29 сентября 1958 г. – 29 сентября 1968 г.»[376]. Опираясь на дату исторического референдума 1958 г., открывшего дорогу к образованию Гвинейской Республики, автор проследил в своем произведении ход освободительной борьбы народных масс от эпохи колониального завоевания до подтверждения VIII съездом ДПГ выбора пути антикапиталистического развития.

Главная идея, которую отстаивал А. Диавара, заключалась в сохранении национального единства. Оно, по его словам, позволило добиться независимости во внешней политике и поразительных успехов на трудовом фронте государственного строительства, когда за счет только бескорыстного революционного энтузиазма, методом «народной стройки» в период с 1959 по 1963 г. было сооружено объектов хозяйственно-бытового назначения на общую сумму в 3 млрд гвинейскийх франков.

Появившееся же в идеологии правившего режима в середине 1960-х годов противопоставление «класса-народа» и «класса-антинарода» с ужесточением репрессивных методов управления было воспринято Диавара, сторонником реформистской концепции «демократического социализма», как изоляционистский тупиковый путь развития, не отвечающий чаяниям всех слоев гвинейского общества.

Критика гвинейского эксперимента уже с позиций «научного социализма» прозвучала из уст другого выходца из Гвинеи, преподавателя университета в Конго (Браззавиль) Траоре Секу, опубликовавшего в Париже две свои книги – «Социалистическая Африка» («Afrique socialiste»; 1979) и «Африканская интеллигенция лицом к марксизму» («Les intellectuels africains face au marxisme»; 1983).

В первом труде был представлен обзор утвердившихся к тому времени в независимой Африке разных идеологических систем, которые претендовали на строительство социализма с местной спецификой. Подводя итоги двадцатилетнего движения за национальное освобождение на континенте, автор констатировал факт его провала и даже начавшегося «отступления африканской революции». Он утверждал, что ни в одном из затронутых ею государств не произошло «радикального улучшения условий жизни народных масс», ни одно из них не заслужило права называть себя подлинно социалистической страной.

Среди причин неудач с реализацией социалистической идеи на континенте Траоре Секу назвал предательство интересов народа интеллигенцией, отказ правящих партий от классовой борьбы и опоры на диктатуру пролетариата. По его мнению, возникшие на этапе строительства экономической независимости государства Единого патриотического фронта должны были обязательно включать в свой состав марксистско-ленинские силы.

В связи с упущенными возможностями Траоре Секу выразил сожаление, что сформированные активистами ФКП в 1945–1950 гг. группы коммунистической подготовки в Дакаре (Сенегал), Конакри (Гвинея), Абиджане (Кот д’Ивуар), Бамако (Мали) и Дуале (Камерун) не привели к созданию в приютивших их странах партий с идеологией научного социализма. Он обвинил правившие однопартийные режимы в обуржуазивании, в проведении политики отстранения трудящихся от власти, потакания трайбализму и регионализму. К характерным недостаткам национальных правительств, по его словам, относились субъективизм, низкий уровень подготовки кадров, некомпетентность и коррупционность.

На фоне откровенно выраженных марксистских пристрастий автора, подтвержденных выдержками из произведений В. И. Ленина, явным диссонансом прозвучало проявленное им недоверие к объективности освещения событий на континенте инокультурными исследователями. Он заявил, в частности, что «сочинения, касающиеся Африки и написанные европейцами, обладают тем недостатком, что они анализируют африканские проблемы сквозь искажающую их призму лжи и европейских интересов. Вот почему вопросы африканской революции должны решаться самими африканцами, ибо только они способны воспринимать объективно свои собственные реальности»[377].

Во второй своей публикации Траоре Секу напомнил о существовании в Африке 14 коммунистических и марксистско-ленинских партий и призвал интеллектуалов континента развернуть дискуссию о возможности творческого использования марксистской методологии при решении главных проблем развития африканской цивилизации.

В условиях возросшего влияния традиционных надстроечных отношений и структур на жизнь африканских сообществ, их интеграцию в современность автор предупредил марксистов об опасности отрыва от реальностей запаздывающего движения к прогрессу стран Африки и чрезмерного увлечения европейскими аргументами в идеологической борьбе с консервативными социальными силами за формирование классового общественного сознания[378].

В 1966 г. Секу Туре выразил свое возмущение тем фактом, что некоторые африканские интеллектуалы, мыслители и писатели соглашаются служить империализму, брать на себя недостойную и постыдную роль «сторожевых собак его интересов»[379]. Но среди попрекаемых им вынужденных эмигрантов, получивших пристанище в бывших метрополиях, было немало истинных патриотов африканского отечества. Они искренне желали добра своему народу и не разделяли предложенного кровавого курса движения к прогрессу.

В гражданской войне на публицистическом фронте они одержали победу после кончины гвинейского диктатора в 1984 г. Как отмечал общественный деятель Махмуд Ба, получивший образование на химическом факультете в Лилле, правительства генерала де Голля и Жоржа Помпиду не только поощряли страноведческие исследования ученых-гуманитариев Французского сообщества, но и тайно наблюдали за политической деятельностью гвинейской диаспоры во Франции, имея намерения поддержать в нужный момент консолидированную оппозицию правительству Конакри.

И хотя разобщенные организации беженцев так и не смогли создать единого союза борьбы, их голос в защиту прав человека и демократических свобод на родной земле получал должный резонанс в средствах массовой информации. При президенте Жискаре д’Эстене, когда был взят стратегический курс на возобновление франко-гвинейских отношений, соответствующим службам было дано указание готовить полное политическое, экономическое и социальное досье на Гвинейскую Республику. И именно на этот период пришелся бум разносторонних исследований и публикаций об Африканской Швейцарии[380].

В сформировавшейся таким образом франкоязычной историографии Гвинеи особое место заняли работы натурализованных граждан Франции, выходцев из Африки. Они отличались своей заинтересованностью, остротой восприятия и глубоким знанием материала исследования. Так, например, трагические события на родине в 1971 г., на который пришелся пик арестов и казней, вызвали гневные отклики в среде гвинейской диаспоры.

Журналист Альфа Конде (будущий лидер партии «Объединение гвинейского народа» и президент Третьей Гвинейской республики) в 1972 г. опубликовал сборник полемических заметок под красноречивым названием «Гвинея: африканская Албания или американская неоколония?»[381], а Клод Абу Диаките составил «Черную Книгу» преступлений Секу Туре, «заковавшего», по его словам, «отечество в кандалы»[382].

Выходец из Гвинеи, редактор журнала «Afrique Nouvell» в период с 1959 по 1962 г. Сориба Камара Сильвэн, в монографии «Гвинея без Франции» («La Guinée sans la France»), изданной в Париже в 1976 г., прослеживая эволюцию идеологии Секу Туре и ее влияние на ход национально-освободительной революции, также посчитал необходимым подвергнуть критике «персонализацию власти» в стране, которая обусловила принятие режимом многих насильственных и иррациональных решений[383].

Внезапная смерть Секу Туре 16 марта 1984 г. от сердечного приступа во время заграничного вояжа и последовавший после нее военный государственный переворот, открывший с 3 апреля 1984 г. эру Второй республики и процесс «десекутуризации» страны (по выражению нового главы Гвинеи Лансана Конте), прорвали плотину информационного гетто, в которое было загнано гвинейское общество, и вся французская пресса оказалась заполненной скандальными разоблачениями деяний национального героя Африки.

Под давлением предъявленных ею многочисленных документально подтвержденных доказательств мировая историческая наука наконец-то вынуждена была признать факт существования под вывеской Гвинейской Народной Революционной Республики авторитарного режима, являвшегося носителем всех признаков тоталитаризма. Одним из наиболее убедительных аргументов стали воспоминания бывшего министра гвинейского правительства Альфа-Абдулайе Диалло, проведшего 10 лет в заключении в военном каземате Буаро. Автор в ряде свидетельских показаний, вошедших в книгу под заголовком: «Правда министра. Десять лет в застенках Секу Туре», сделал попытку составить поименный список репрессированных (по его убеждению «режимом тоталитарной диктатуры») членов правительства республики и высокопоставленных служащих.

Приведенные им цифры: 35 министров, 12 послов, 19 губернаторов, 12 федеральных секретарей, 62 крупных государственных чиновника, 96 офицеров – невольно вызывают в памяти аналогии с расправами внутри правящей элиты, практиковавшимися сталинским режимом[384]. Другой бывший «узник совести» Махмуд Ба провел в гвинейской политической тюрьме 5 лет. Свои мысли о прошлом и будущем страны он изложил на страницах повествования «Как строить Гвинею после Секу Туре?».

Не стесняясь в выражениях, характеризуя Секу Туре как «тирана», «стратега сатанинской политики», «гвинейского гитлеренка», он назвал режим Первой республики африканской диктатурой нового типа, использовавшей современные средства воздействия: радио для политической пропаганды, службы разведки и наблюдения, лаборатории по производству отравляющих веществ и пыточные камеры, массовые собрания для публичных обличений, объединительные организации для идеологической интеграции всех слоев населения.

По подсчетам Махмуда Ба, за период с 1959 по 1984 г. «преступный режим» Секу Туре репрессировал 50 500 граждан Гвинеи и отправил в изгнание 2 млн 26 тыс. соотечественников, т. е. 35 % населения страны. Через один только лагерь Буаро, ставший символом гвинейского ГУЛАГа, прошло около 5 тыс. заключенных[385]. Большим вкладом в историографию темы следует признать пятую главу исследования, посвященную малоизвестному в африканистике противостоянию внутренней и внешней оппозиций секутуризму. Согласно приведенным в ней фактам, они прибегали как к легальным протестам, так и к подпольным методам борьбы, вплоть до покушений на убийство «верховного кормчего».

Теме кровавых злодеяний «революционных демократов» были посвящены и многие другие издания 1980-х годов, подготовленные гвинейскими эмигрантами, в частности: Амаду Диалло «Смерть Телли Диалло – первого генерального секретаря ОАЕ»[386]; Ардо Усман Ба «Лагерь Буаро – зловещий застенок Секу Туре»[387]; Фоде Силла Альмами «Кровавый маршрут»[388]; Киндо Туре «Единственный выживший “заговора Каман-Фодеба”»[389].

В мае 1992 г. выходящий в Париже журнал «Africa International» опубликовал статью Рашида Ндьяйе под заглавием «Реабилитировать пропавших без вести». В ней рассказывалось о деятельности общественной организации «Союз потомков мучеников лагеря Буаро», поставившей своей целью созвать национальную конференцию для суда над виновниками политических репрессий. Активисты союза обнаружили массовые захоронения их жертв во многих местах страны: в Нонго, Кипе, Капаро, Матото, на холмах Какулимы, в Дубреке на склоне горы Ганган, в Киндиа.

Их усилиями выявлена причастность Секу Туре к физическому устранению влиятельных политических соперников: первого генерального секретаря ОАЕ Телли Диалло, основателя ПАИГК Амилкара Кабрала, лидера партии Социалистическая демократия Гвинеи Барри Ибраима и др.

Гвинеец Баба Каке Ибраима, агреже истории (кандидат исторических наук), директор передачи новостей африканских изданий на французском радио, в своей книге «Секу Туре, герой и тиран» попытался сопоставить разные суждения о личности и мотивациях поведения этого государственного деятеля, сумевшего, по его словам, пережить всех африканских соратников по антиимпериалистической борьбе.

Он выразил сомнение в существовании у Секу Туре настоящего желания построить в Гвинее социалистическое общество, поскольку на деле страна была загнана в кабалу к иностранным монополиям. Рассуждая о мифическом ореоле, созданном историографией вокруг имени гвинейского лидера, автор затруднился однозначно ответить на вопрос, о ком идет речь: о националисте, последовательном демократе новой формации или о палаче гвинейской революции и призвал читателей подождать суда истории для выяснения истины[390].

После государственного переворота 1984 г. пришедший к власти в Гвинее Военный комитет национального возрождения сразу же заявил о своем намерении организовать активный процесс идеологической десекутуризации гвинейского общества, освободить науку и образование в стране от «всяких сумасбродных и мистификаторских концепций»[391]. Осуществленные правительством Второй республики в 1990-х годах мероприятия по привитию обществу новых духовных ценностей бывший посол Гвинеи в Советском Союзе Ибраима Фофана сравнил по значимости с разоблачением культа личности Сталина и борьбой против сталинизма в нашей стране.

Вернувшаяся на родину из эмиграции часть творческой интеллигенции подключилась к строительству демократического правового государства. На национальной конференции по культуре было высказано намерение учредить ассоциацию африканских историков с целью проведения объективных исследований событий в регионе и издания многотомного труда по истории проживающих в Гвинее народов.

Однако бурная внутриполитическая жизнь в стране в переходный период передачи власти гражданским лицам, с попытками военных мятежей и этническими конфликтами, с действием жесткой цензуры, экономическими трудностями и дефицитом финансовых средств оказалась мало располагающей к размеренной и плодотворной научной работе. Современная историография не сообщает никаких данных о появлении в Конакри новых отдельных изданий научных трудов по национальной истории.

Лишь на страницах ежедневной официальной газеты «Horoya» заведена специальная рубрика «Взгляд на прошлое» для коротких сообщений о значимости тех или иных памятных дат календаря да периодически появляются к очередным юбилеям государственных учреждений и служб развернутые статьи, посвященные истории их создания и перечислению заслуг перед отечеством.

Некоторым научным прорывом на этом застойном фоне выглядят подготовленные гвинейскими дипломатами две кандидатские диссертации на тему международного сотрудничества, которые получили прописку в Киеве в 1991 г. и Москве в 1999 г. Речь идет о работах Силла Донго «Гвинейско-советские отношения 1958–1988 гг.» и Джиги Камара «Российско-гвинейское сотрудничество: современное состояние и перспективы».

Если аспирант Киевского университета Сила Донго в своем комплексном исследовании разносторонних связей двух стран имел возможность опереться на достаточно обширную советскую историографию, идеологическую и военно-политическую заинтересованность правительств в их интенсификации, то Чрезвычайный и Полномочный Посол Гвинейской Республики в Российской Федерации Джиги Камара, утвердивший свою тему диссертации в Университете Дружбы народов имени Патриса Лумумбы, оказался в менее выгодной ситуации.

Предпринятая им попытка рассмотрения отношений Гвинейской Республики и Российской Федерации в годы перестройки и в постсоветский период совпала с наметившимся снижением интереса российской внешней политики к «неприоритетным странам и регионам», и в частности к Африке. Поэтому автору пришлось доказывать целесообразность перезаключения прежних соглашений о взаимодействии в торгово-экономической, научно-технической и культурной сферах на новых принципах экономической целесообразности и взаимной выгоды.

По мнению диссертанта, «экономическая помощь и техническое содействие Советского Союза явились важным вкладом в развитие и укрепление народнохозяйственного комплекса Гвинеи, однако они не решили задачи реального подъема гвинейской экономики, где господствовали еще архаические структуры». Джиги Камара пришел к заключению, что «механический перенос некоторых элементов советской модели на неподготовленную гвинейскую почву лишь усугубил недостатки слаборазвитой социально-экономической базы».

В завершение своей работы он призвал использовать дополняющий друг друга природный, людской, научный и промышленный потенциал России и Гвинеи для совместных усилий по поиску собственного пути развития в многополярном мире, «не копируя модели ни либерализма, ни дирижизма»[392].

21 декабря 2010 г. в политической жизни Третьей Гвинейской Республики произошло знаменательное событие: вступил в должность избранный в результате первых свободных выборов новый президент страны профессор Альфа Конде. Процесс медленной либерализации власти от диктаторского режима через авторитаризм военных завершился установлением конституционного правления оппозиции. Ее лидер сформировал правительство национального единства и заявил о намерении провести специальную конференцию под девизом: «Правда и примирение» с тем, чтобы гвинейцы научились прощать друг друга и сплотились в решении общих неотложных проблем.

Задачу по установлению истины и поиску путей исправления допущенных ошибок предполагается возложить на согласительную комиссию, в которую обязательно будут включены и представители гуманитарных наук. Гвинейская Республика, по меркам Африки, располагает неплохим количественным составом научно-технических работников[393].

В программе национального возрождения образованию придан статус «приоритета приоритетов». В Конакрийском университете им. Г. А. Насера и в Политехническом институте им. Джулиуса Ньерере в г. Канкане открыты факультеты общественных наук. В 2003 г. в столичной коммуне Ратома при финансировании стран Евросоюза был открыт Высший институт педагогических наук. С 1 июня 2004 г. в Конакри начал работу Высший институт дистанционного образования. При содействии государства и бокситодобывающих предприятий в надлежащем виде поддерживается деятельность центрального и региональных музеев, открытых с момента обретения независимости.

Речь идет об этнографических музеях в Бейле, Боке, Кисидугу, Нзерекоре, Масенте, Фаране, Форекарье и Юкункуне, Историческом музее колониального периода в Боффе, Археологическом музее в Сигири, вблизи г. Ниани, столицы древней империи Мандинго, о музее-деревне в г. Кундара, Музее ремесленного дела в центре Фута-Джаллона – Лабе. Примечательным фактом их экспозиций является увековечивание памяти не только о национальных героях, но и о выдающихся иностранцах, побывавших на гвинейской земле.

Так, например, в культурном комплексе квартала Сандервалья г. Конакри, наряду с экспонатами всех видов этнографического, археологического и нумизматического характера, представлены памятники как борцам за независимость – Альмами Самори Туре, Альфа Яйя Диалло, М’Балья Камара и Хаджа Мафори Бангура, так и губернаторам колониальной французской Гвинеи – Ноэль-Эжену Балле, Жоржу Пуаре и колониальному епископу Леружу, а также другим историческим лицам.

Общественная организация «Клуб друзей музея Боке» восстановила в этом городе старинный форт и скульптурное изображение французского исследователя Африки Рене Кайе. Революционный союз гвинейских женщин взял шефство над домом другого европейского первопроходца области Южных рек – графа Эме Оливье. После законодательного закрепления за площадью перед президентским дворцом названия «Секутурейя» 1 октября 1999 г. конференции, посвященные жизни и деятельности его первого хозяина Ахмеда Секу Туре, снова стали периодическими политико-культурными мероприятиями.

После перехода власти от военного к гражданскому правительству в Гвинее установился более благоприятный климат для объективного освещения политических событий представителями средств массовой информации. Среди известных комментаторов и публицистов последнего времени фигурируют имена доктора экономических наук Усман Каба, профессора социологии Альфа Амаду Барри, историка Ибраима Сори Траоре, аналитика Лиди Бока, что подтверждает высокий научный потенциал служителей современной истории.

Приведенные доводы доказывают факт существования в Гвинее на сегодняшнем этапе ее развития достаточной исследовательской базы, квалифицированных кадров, наличия у правящей элиты заинтересованности в повышении уровня национальной исторической науки. Дело осталось за малым: за реализацией поставленного в повестку дня актуального проекта, предполагающего объективное извлечение уроков из политической трансформации страны – первопроходца по пути африканской независимости.

© Евсеенко В. И., 2013

Высказывания политических деятелей Гвинеи на тему исторического процесса

Ахмед Секу Туре – первый президент Гвинейской Республики, генеральный секретарь Демократической партии Гвинеи (ДПГ)

История ДПГ[394]

Двойственная характерная особенность истории гвинейского народа, связанная с его «африканской идентичностью» и «этническим своеобразием», накладывает на Демократическую партию Гвинеи обязательство сочетать в своей деятельности общечеловеческий универсализм с аспектом самобытности, особенно заметным в рамках современной истории.

Значение исторического своеобразия, наблюдаемого в эволюции стран Африки, заключается в неоспоримом влиянии континента на общее развитие ансамбля человеческих сообществ, в которое он вносит сегодня непосредственный вклад и будет в будущем наращивать свое развитие.

Прежде чем идти вперед, следует проанализировать здесь и сейчас этот двойной феномен африканской идентичности и странового своеобразия, который вытекает, с одной стороны, из рассмотрения истории Африки в целом, с другой – истории Гвинеи в частности.

Возвращаясь к истокам, мы замечаем, и это не подвергается сомнению, что каждое общество до создания человеком средств удовлетворения своих различных потребностей повиновалось законам движения к прогрессу, отвечавшим в каждом отдельном случае требованиям своей истории. Успех в этом развитии зависел от уровня отношений с природой и от качества установившихся в социуме экономических, социальных и политических отношений.

Соглашаясь с этим постулатом, можно сказать, что и африканские народы существовали, подобно всем другим народам, задолго до вмешательства в их жизнь экзогенных элементов, таких как империализм, колониализм и неоколониализм. Следовательно, мы имеем полное право настаивать на исторической обоснованности тезиса о том, что в течение тысячелетий африканские народы пребывали на земле благодаря своим собственным созидательным способностям.

Это существование выражалось в вертикальной эволюции африканских сообществ, в выстраивании социальных структур в материальной, моральной, культурной и политической сферах, которые в совокупности составляли цивилизацию и культуру. Данные процессы происходили в результате активности самих общественных коллективов, они формировали постоянно расширявшуюся и обогащавшуюся базу для продолжения их развития.

Гвинейский народ, заключенный в настоящее время в известные нам границы, был тогда составным элементом жизни африканских народов, интегрированным в общую африканскую историю. В этом статусе он зависел от социального ансамбля, частью которого являлся с географической, политической и культурной точек зрения.

До этого момента ничто не отличало по своей природе эволюционное развитие африканских, европейских, азиатских или американских сообществ, но сегодня из-за незнания или недобросовестности пытаются отрицать этот факт, чтобы увековечить в новых формах постыдные расистские теории, которые сводятся к заключению о неравенстве людей с различным цветом кожи. Эти теории являются лишь предлогом для прикрытия самого масштабного из когда-либо зарегистрированных в истории предприятий по установлению господства, которое повлекло за собой внезапную остановку в развитии африканских народов.

В известные времена произошло поистине варварское нашествие на Африку: Португалия, Испания, Франция, Великобритания, Бельгия, а позднее и Германия набросились на континент, устраивая облавы на народы, которые там проживали, отлавливая и продавая в рабство мужчин, женщин и детей. Массовые депортации на Американский материк нанесли значительный урон африканскому человеческому потенциалу.

Поскольку перевозка рабов становилась все менее прибыльной, работорговцы занялись предпринимательской деятельностью под прикрытием армии, укомплектованной хорошо вооруженными современными средствами уничтожения солдатами и наемниками, обеспечившей с большим или меньшим успехом их доминирование в Африке.

Не вдаваясь в детали истории нашествия на континент империалистических держав, следует подчеркнуть, что повсюду они вынуждены были испытать ожесточенное, иногда даже отчаянное сопротивление наших народов. За редким исключением войска оккупантов почти нигде не встретили ни доброжелательства, ни поддержки местного населения. Что касается части континента, непосредственно затрагивающей наши интересы, то здесь борьба была особенно упорной и длительной.

Несмотря на свое техническое превосходство и несопоставимые ресурсы, завоеватель затратил свыше 17 лет, чтобы преодолеть сопротивление гвинейского народа. И только с пленением Альмами Самори Туре на рассвете 29 сентября 1898 г. в нашей стране наступила 60-летняя ночь иностранной оккупации.

Империалистическое проникновение проявилось в качестве грубой силы, имеющей единственную цель – непрерывное присвоение природных богатств нашего континента и беззастенчивую эксплуатацию наших народов. Захватническая, поработительная война, иностранная оккупация имели главным историческим следствием резко обозначившуюся остановку в естественно-историческом эволюционном процессе, ознаменованном интеллектуальными и ценностными достижениями народов Африки.

В конечном итоге общие последствия империалистической интервенции не поддаются подсчету. Один только вывоз рабов, который предшествовал колониальной оккупации, причинил демографический ущерб, исчисляемый цифрой от 100 до 150 млн человек. К тому же следует иметь в виду, что изъятие наиболее сильных и здоровых представителей населения вызвало значительное снижение жизнеспособности оставшейся части народа. Таким образом, речь идет прежде всего о том, что огромный производительный потенциал был изъят из Африканского континента и передан в основном на укрепление мощи Америки.

Кроме того, иностранное присутствие в собственном смысле слова принесло свой набор резни, голода и болезней, вызвав массовые перемещения местного населения. Установление колониального режима в Африке разрушило систему ее традиционного самоуправления, хотя не все структуры пострадали одинаково. Степень их разрушения зависела от примененных форм колонизации и использованных ею методов, таких, например, как обращение в колонию населенных пунктов или колониальная эксплуатация труда местных жителей, установление прямого или косвенного административного управления.

За исключением Алжира, который был подвергнут закабалению через заселение колонизаторами, на остальных территориях, находившихся в подчинении у Франции, была введена система прямого административного управления, направленного на полное порабощение местного населения. Хотелось бы напомнить при этом, что до 1945 г. в Африке под французским владычеством широко применялись телесные наказания и принудительный труд. Эта первоначальная концепция колонизации по французскому типу вынуждена была измениться в результате Первой и особенно Второй мировых войн.

Отнюдь не отказываясь от своих методов эксплуатации, французский колониализм становится на путь ассимиляции для того, чтобы лучше обеспечить постоянство своего доминирования и способствовать возрастанию его возможностей. В данном случае речь шла о маскировке порабощения через видимость либерализма, впрочем, сугубо теоретического, который тем не менее благоприятствовал разделению народностей и обострял антагонизмы и противоречия.

Несмотря на всю пагубность концепции культурного поглощения, она продолжала осуществляться с возраставшими постоянством и рвением, хотя колониальному режиму приходилось противостоять сначала росту самосознания колониальных народов, затем международным потрясениям, связанным с изменением соотношения сил в мире, и наконец, углублявшимся внутренним противоречиям между империалистическими державами.

По поводу негритюда[395]

Негритюд представляется рядом оторвавшихся от Африки философов как мобилизующая научная данность. На самом деле негритюд является бессмыслицей, которую, к сожалению, продолжают преподавать в африканских учебных заведениях. Это форма отрицания нас самих в виде противопоставления «негра» африканцу. Почему вы хотите, чтобы воспитанники Политехнического института, у которых одинаковый образ жизни, которые получают одинаковое обучение, вдруг возомнили о себе, что их значимость зависит от факта принадлежности к народностям сусу, малинке, фульбе или кисси?

В этом случае, объективный научный факт подчиняется абстрактному иррациональному факту. Негритюд не дает объективных знаний, так как цвет кожи может зависеть и от условий среды обитания, и от структуры кожного покрова, и от потовых желез, и от прочих причин. И разве можно при помощи цвета кожи определять натуру человека?

Пора объяснить происхождение концепции негритюда. Речь идет о продукте истории, продукте белых расистов, которые установили системы владычества, эксплуатации и угнетения и ввели в практику империализм и колониализм.

<…>

Негритюд, пересмотренный и подкорректированный, снова выставленный на злобу дня неоколониализмом, сегодня убеждает нас в том, что мы не имеем ничего общего с африканскими арабами, тогда как бывших колонизаторов представляет нашими братьями по общей жизни в составе метрополии – большой Матери-Отчизны.

Мистификаторская идеология империализма вводит в заблуждение африканца для того, чтобы завладеть его континентом. И вот теперь он сам через негритюд соглашается взять на себя ответственность за потерю этой собственности. Этот раб, ставший «негром», этот «негр» как синоним раба вдруг решает признать: «Да, это правда, я негр, у меня негритянская душа, я безрассуден и бессознателен». Вот что утверждает негритюд.

Мы вас заверяем, что никакое политическое сознание не может быть белым, желтым или черным; негритюд является не чем иным, как выражением обезличивания, принижением человеческих качеств людей с черной кожей. Определяя симптом болезни, можно констатировать, что негритюд в настоящее время – в эпоху независимости Африки – стал боевой лошадью мистификаторских империалистических сил, которые постоянно стремятся затормозить ее освобождение.

На международных конференциях о негритюде говорят главным образом не негры, на него ссылаются в первую очередь лица не негритянского происхождения. Мы верим в специфичность условий исторического развития народов Африки; мы верим в исключительно самобытный характер некоторых форм социальной организации, некоторых интеллектуальных достижений и некоторых методов хозяйственной деятельности народов Африки.

Эти данные, которые убедительно свидетельствуют о частных отличиях, могут быть подвергнуты научному анализу при рассмотрении их присутствия в исторических или экономических проявлениях, либо в умозаключениях о социальной жизни. Однако они никоим образом не могут быть подтверждены ссылками на цвет кожи человека и вид его прически.

Условия жизни, экономические и социальные отношения, культурные практики народов нигде в мире не стали результатом цвета их кожи, будь она более или менее белой, желтой или черной. Итак, именно условия жизни, экономические и социальные отношения определяют быстрый или медленный темп развития человеческих сообществ.

Принадлежность к Африке, которая вбирает в себя все специфические реальности человеческого развития на нашем континенте, проявляется в образе мысли и конкретном поведении всех людей – белых, черных или желтых, христиан, мусульман или язычников, – которые населяют Африку и проживают среди ее народов.

Определение функций народной власти[396]

Демократическая партия Гвинеи рассматривает борьбу классов как движущую силу истории и единственное динамическое средство для завоевания, осуществления и развития политической, экономической, технической, научной и, главным образом, социально-культурной власти народом.

<…>

Повсюду в Африке и во всем мире, где вспоминают историю африканского рабочего класса, почетное место отводится активной роли, которую во все времена играли трудящиеся Гвинеи.

<…>

Африка, в действительности, отличается глубоким чувством чести, свободы, достоинства, почти религиозной любви к правде, обостренным чувством уважения к себе и другим, суровым мужеством, постоянно подвергающихся испытаниям. Это – кардинальные доблести африканских народов, которые ДПГ учитывает в своей практической деятельности.

* * *

Генерал Лансана Конте – второй президент Гвинейской Республики

История независимости наглядно показала, что когда мы едины, мы всегда преодолеваем все препятствия[397].

Все то, что мы делаем сегодня, не будет иметь никакого завтра, если молодежь не будет воспитана как гвинейцы, как свободные и здоровые люди, как граждане, способные позаботиться о себе и нашем обществе[398].

* * *

Ламин Сидиме – премьер-министр Гвинейской Республики

Ахмед Секу Туре по своей политической масштабности принадлежит не только Гвинее, но и всей Африке. Борьба, которую вели наши предки, нисколько не отличается от той, которую мы ведем в настоящее время за возможность передать будущим поколениям нации Гвинею в полном ее развитии[399].

* * *

Альфа Конде – четвертый президент Гвинейской Республики

Интервью[400]

Вопрос: Что будет Вашими приоритетами, если станете главой Гвинеи?

Ответ: Я их уже определял. Речь идет о продовольственном обеспечении, здравоохранении и образовании для всех, различных инфраструктурах, в частности о железной дороге. Затем о примирении и национальном единстве. Вы знаете, что Гвинея пережила много конфликтных ситуаций в годы Первой и Второй республик.

Нужно научиться прощать друг друга. Вот почему я организовал чтение Корана и жертвоприношение в память президента Конте на его могиле, и то же самое сделано для президента Секу Туре. Первая республика меня заочно приговорила к смертной казни, а Вторая республика меня препроводила в тюрьму.

Но я хочу показать гвинейцам, что сегодня мы должны уметь прощать друг друга. Вот почему, если я выиграю выборы, я предусмотрю проведение конференции под девизом «Правда и примирение» для того, чтобы каждый признал свои ошибки и чтобы остальные их простили, потому что в Гвинее имеется столько нерешенных проблем, что нам необходимы наше объединение и наша взаимопомощь.

Вот почему, если я одержу победу, я сформирую правительство национального единства. Считаю крайне важным сегодня, чтобы мы думали в первую очередь о будущем, а не о прошлом. А также о том, чтобы беды, выпавшие на нашу долю, миновали наших детей и внуков.

© Перевод на русский язык В. И. Евсеенко, 2013

И. В. Кривушин. От исторической теории к геноциду: хамитская гипотеза в контексте руандийской трагедии XX в.[401]

Хамитский миф должен рассматриваться как центральный элемент, стоявший за геноцидом 1994 г.[402]

Рене Лемаршан

В октябре 1995 г. полковник Теонест Багосора, человек, который считается одним из главных организаторов руандийского геноцида 1994 г., укрывшийся в Камеруне, опубликовал апологию под названием «Покушение на президента Хабьяриману, или Последняя операция тутси по силовому захвату власти в Руанде»[403], где он пытается возложить на тутси всю полноту ответственности за руандийскую трагедию и, в частности, выражает сожаление, что тутси, этим «мастерам обмана» и «закоренелым лжецам», удалось привлечь на свою сторону мировое общественное мнение, сравнивая свою участь с участью еврейского народа, жертвой Холокоста. По утверждению Багосоры такая параллель не имеет под собой никаких оснований: если евреи «всегда имели право вернуться в свою страну, чтобы освободить ее от различных завоевателей», то «у тутси никогда не было собственной страны, чтобы создать народ» (pour faire un peuple)[404]. «Такого народа, как тутси, – заявляет он, – никогда не существовало ни в Руанде, ни в Бурунди, ни где-либо еще. Были просто тутси, которые постепенно натурализовывались по мере того, как они прибывали в Руанду и в Бурунди»[405]. «Тутси, – продолжает Багосора, – являются и останутся эмигрантами из долины Нила, какое бы гражданство они ни получили, – руандийское, бурундийское, заирское, угандийское или танзанийское; им бы следовало скорее заботиться о том, как мирно сосуществовать с народами, которые их приняли, и смирить высокомерие и надменность, отражавшие их желание навязать свою власть в регионе Великих озер»[406]. «Тутси, – добавляет он, – используя хитрость и терпение, а также изощренное коварство, не замедлили подчинить хуту, хотя те оставались всегда в большинстве, уничтожая раз за разом их королей со всем потомством»[407]. Настоящим «народом» Руанды, убежден автор, являются только хуту, и именно они ныне выступают в роли изгнанного еврейского народа[408].

Итак, Багосора постулирует как неоспоримый факт, что тутси – не народ, а пришельцы из долины Нила, что они постепенно проникали в Руанду, что местные народы оказали им гостеприимство, но тутси отплатили им неблагодарностью и коварством превратили их в своих рабов. Таким образом, он предлагает определенный взгляд на историю Руанды, основанный на противопоставлении автохтонного народа хуту и пришлого «антинарода» тутси, используя его как доказательство нелегитимности претензий последних на власть в этой стране.

Важно подчеркнуть, что такая аргументация ни в коем случае не является случайным выпадом против группы, ставшей основной жертвой руандийского геноцида. И дело не только в том, что автор апологии был одним из его руководителей и идеологов. Дело в том, что подход Багосоры отражает сущностные черты системы исторических представлений руандийцев, определявшей сознание участников событий 1994 г.

Специфика этой системы заключалась в том, что она не была «туземной» по своему происхождению. Своим возникновением она обязана первым европейским исследователям, побывавшим в регионе во второй половине XIX в. Самым ранним из них оказался британец Джон Хеннинг Спик (1827–1864 гг.), который в ходе двух своих путешествий (1857–1856 и 1860–1863 гг.) открыл Великие озера. Ни во время первого, ни во время второго путешествия Спик не ступал на территорию современной Руанды (и Бурунди) и не давал ее описания. Однако нам важно, что он охарактеризовал соседнее с ней королевство Буганда как страну, в которой этническая группа завоевателей вахума (хима) управляет туземным населением банту: «В этих областях власть находится в руках чужестранцев, которые вторглись и овладели ими и которые оставили аборигенов земледельцев пахать землю, тогда как низший слой захвативших власть кланов пас стада»[409].

С точки зрения Спика, вахума в расовом отношении являются «хамитами», потомками эфиопских оромо (галла). «Если судить по физическому облику вахума, – говорит он, – невозможно поверить, что они могут принадлежать к какой-нибудь иной расе, кроме полушемитской, полухамитской <расы> из Эфиопии»[410]. Но как они появились в Центральной Африке? «Они [абиссинцы, или галла], – предполагает британский исследователь, – …пересекли Нил недалеко от его истока, открыли богатые пастбищные земли Уньоро и основали великое королевство Киттара, где они утратили свою религию, забыли свой язык, по обычаю туземцев вырвали свои нижние резцы, изменили название своего племени на “вахума” и больше не помнили имена “хубши”, или “галла”»[411].

На каком основании делает Спик такие выводы? Ни письменные (эфиопские) источники, ни устная традиция местных племен ничего не сообщают о подобных миграциях[412]. Очевидно, что исходным пунктом для умозаключений Спика оказывается его предположение, граничащее с убеждением, о физическом сходстве оромо и хима. Но объяснение этого сходства он дает, исходя из популярных в то время в Европе теорий происхождения африканских народов. Традиционно представления об их этногенезе определялись интерпретацией ветхозаветной истории Хама (Быт. 9:22–27) как проклятия, перешедшего на его потомков, – чернокожие племена, занявшие по этой причине низшую ступень в этнической иерархии мира. Однако знакомство французских ученых с памятниками древнеегипетской цивилизации в конце XVIII в., убедившее европейцев в высоких достижениях ее создателей, и все более утверждавшееся представление о культурной зависимости от нее «белых цивилизаций» – древнегреческой и древнеримской, – бросили вызов прежнему взгляду на африканцев. Чтобы ответить на него, библейские антропологи и этнографы разработали «хамитскую теорию», акцентируя тот факт Священной истории, что проклятие, произнесенное Ноем, было адресовано не Хаму, а только одному из его сыновей – Ханаану (Быт. 9:25). Следовательно, от Хама произошли две группы народов – про́клятая, «дети Ханаана», негроидная, и непроклятая, произошедшая от братьев Ханаана, «хамитская». Именно непро́клятые потомки Хама, в число которых входили древние египтяне, берберы и эфиопы, принесли в Африку основы цивилизации, в том числе и понятие о государстве[413]. Такая концепция подразумевала, что во внутренних областях Африки, там, где существуют относительно развитые культуры, можно обнаружить, помимо примитивных негроидных племен, различные ответвления «хамитской» семьи. В этом контексте вполне закономерно, что Спик без особых сомнений идентифицировал хима в качестве ее колена.

В свете гипотезы Спика и европейских антропологических теорий в целом неудивительно, что уже первый белый, побывавший на территории современной Руанды в 1874 г., знаменитый Генри Мортон Стэнли, также нашел явные черты «хамитской расы» у местных баньярванда, родственных хима. Так, говоря о племени бакуми, Стэнли пишет: «Я убедился, что эти бакуми должны быть ванья-рванда (баньярванда. – И.К.), ибо у них много тех эфиопских черт лица, которые возвышают этот великий народ над обычным негроидным типом»[414]. Эту же точку зрения принял и Густав Адольф фон Гётцен, посетивший Руанду в 1894 г., который подкрепил антропологические выводы Стэнли историческими аргументами: «История Руанды неясная и легендарная. <…> Мы разузнали, тем не менее, о крупных миграциях “хамитских” народов из Абиссинии и земель галла, которые с бесчисленными стадами крупного рогатого скота отправились на юго-запад и покорили земли между Великими озерами. Но произошли ли эти перемены 200, 500 или 1000 лет назад, очень трудно или совсем невозможно сказать»[415].

Концепция миграции скотоводов-«хамитов» в Руанду и покорения ими негроидов-банту была изобретением фон Гётцена, который по сути дела просто воспроизвел для объяснения истории этой страны модель Спика. В основе данной концепции лежала попытка связать предполагаемые антропологические различия среди местного населения с различиями социальными. Европейские путешественники, оказавшиеся в Руанде в конце XIX в. (Оскар Бауман и сам Гётцен), застали там довольно организованную социальную систему. Эта система была выстроена в первую очередь на основе кланов (более восемнадцати), и «идентичность руандийца определялась прежде всего по принадлежности к клану»[416]. Однако параллельно с клановым делением существовал иной тип социальной дифференциаци, характер и природа которого до сих пор остаются предметом дискуссий. Речь идет о трех категориях населения, носивших названия «тутси», «хуту» и «тва». Эти группы накануне прихода европейцев занимали неодинаковое положение в руандийском обществе. Правящая династия Руандийского королевства принадлежала к тутси, тутси составляли основную часть социальной и политической элиты, занимали большинство должностей в системе управления, монополизировали военное дело[417] и в большинстве своем были связаны со скотоводством, тогда как хуту преимущественно занимались земледелием, а тва – охотой.

Очевидно, что эти группы не воспринимались в руандийском обществе как равные, и их различия были освящены мифом. Согласно традиции, зафиксированной в придворной легенде, первый король Руанды Кигва спустился с небес с тремя сыновьями Гахуту, Гатва и Гатутси, которые стали прародителями хуту, тва и тутси; он устроил сыновьям испытание, чтобы определить, кто будет управлять землей после него. Кигва призвал Гахуту, Гатутси и Гатве, дал каждому калебас[418] с молоком и приказал сторожить его ночью. Утром оказалось, что Гатва выпил молоко, Гахуту заснул, и поэтому часть молока вылилась из калебаса, и только бдительный Гатутси сумел уберечь молоко в течение всей ночи; тогда Кигва поставил Гатутси на первое место и назначил своим преемником, Гахуту – на второе и сделал его крестьянином, а Гатву – на последнее и отвел ему роль слуги[419].

Эта мифологическая традиция, оправдывающая социальные различия между тутси, хуту и тва, в то же время подчеркивает их общее происхождение. Точно также тот факт, что в состав каждого клана входили одновременно и тутси, и хуту (характерная черта руандийской клановой организации), означает, что «его члены имеют общее происхождение и одного общего предка»[420]. Тутси, хуту и тва ничем не отличались друг от друга по языку, религии и обычаям. Кроме того, и в социальном отношении между ними не существовало жестких и тем более непреодолимых границ, и они «не были социальными классами в европейском смысле этого слова»[421]. Тутси, хуту и даже тва могли вступать между собой в брачные отношения. Имелось немало бедных тутси[422], и, наоборот, некоторые хуту и тва входили в состав руандийской аристократии и занимали важные посты в системе управления[423]. И самое главное, хуту и даже тва могли при определенных условиях перейти в категорию тутси[424]. Самый известный пример – тва по имени Бусьете, который в XIX в. получил статус тутси, стал правителем провинции и вступил в брак с дочерью короля[425]. В любом случае, какой бы принцип ни лежал в основе выделения тутси, хуту и тва как особых категорий населения – социально-классовый, социально-профессиональный или, как полагает Махмуд Мамдани, политический[426], – они ни в коей мере не представляли собой разные этнический группы[427].

Тем не менее наличие этих категорий, сколь аморфными они ни были, породило у европейцев, в первую очередь озабоченных расовым аспектом проблемы, искушение выявить физические различия между тутси, хуту и тва и соответственно отождествить их с различными расами. Они заметили, что многие тутси выглядели «кавказоподобными», были высокими и красивыми, с тонким носом, как у европейцев, тогда как немалое число хуту отличалось невысоким ростом, толстыми губами и приплюснутым носом, а тва очень напоминали пигмеев. Трудно сказать, чем были вызваны эти различия – то ли генетическими, то ли социальными причинами, например, несходством условий жизни или профессиональных занятий[428]. Правда, физические различия между указанными социальными группами не являлись абсолютными: и среди тутси, и среди хуту были те, кто не соответствовал зафиксированным антропологическим критериям; кроме того, возможность перехода из одной категории в другую делала эти предполагаемые различия еще менее безусловными. Однако белые путешественники, познакомившиеся с Руандой, поспешили сделать вывод о глубоком расовом различии между тутси, хуту и тва и – более того – связали физические характеристики с характеристиками интеллектуальными и психическими: тутси, на их взгляд, отличали неплохие умственные способности, талант к управлению, мужественность и жестокость, хуту – трудолюбие, экстравертированность, вспыльчивость, грубость, физическая сила и выносливость, интеллектуальная ограниченность и умение подчиняться, тва – склонность к обжорству и праздному образу жизни, преданность своим господам тутси и отвага во время охоты.

Трактовка европейцами руандийского общества не как состоящего из кланов, а как расчлененного на три класса – класс тутси, класс хуту, класс тва, – и атрибутация этим классам расовых признаков позволили интерпретировать социальную структуру Руанды и ее историю в категориях хамитской теории. Тутси были отождествлены с «хамитами», хуту – с банту, а тва – с пигмеями. Каждая «раса» отличалась от остальных с точки зрения причастности к политической власти, экономических занятий и образа жизни: «хамитская раса» находилась на вершине социальной и политической иерархии и имела отношение к самому престижному занятию – скотоводству; «раса банту» составляла «народную массу», зависимую от «феодалов-тутси», ее уделом оставалось менее почетное земледелие; наконец, тва являлись социальными маргиналами, существовавшими за счет презираемых охоты и гончарного дела. В результате возникал образ упорядоченного и иерархизированного общества, чья социальная структура напоминала систему сословий Средневекового Запада, а политическая – модель западной феодальной монархии. Эту развитую социальную и политическую организацию, по убеждению европейцев, a priori не могли создать негры банту, потомки проклятого сына Хама, и тем более карлики-пигмеи – ее могли создать только народы, им самим родственные и изначально не связанные с Африкой. Единственный, кто мог претендовать на эту роль мигрантов-культуртрегеров, – «хамиты»-тутси, которые в давние времена будто бы завоевали Руанду, создали в ней государство и структурированное общество и утвердились в качестве класса господ.

Концепция расовой природы руандийского общества и «хамитской миграции», таким образом, явилась творением не туземцев, а европейцев, и ей было суждено большое будущее[429]. Ее приняли как германские колонизаторы (Рихард Кандт[430], герцог Адольф Фридрих Мекленбург-Шверин[431], Ханс Мейер[432]), так и пришедшие им на смену в 1916 г. (формально в 1919-м) бельгийские[433]. Большую роль в разработке хамитской теории применительно к Руанде и в ее распространении сыграли католические миссионеры, начиная с французского священника Леона Поля Класса, ставшего в 1922 г. первым апостолическим викарием Руанды[434], и Франсуа Менара, одного из первых «крестителей» Бурунди[435]. В 1933 г. миссионер Альбер Паж опубликовал книгу с характерным названием «Хамитское королевство в центре Африки», в которой он окончательно легитимировал представление о хамитском государстве в Руанде и о тутси как хамито-семитах, мигрировавших из Египта и Абиссинии[436].

Итак, в колониальный период возник и утвердился особый взгляд на историю Руанды, в рамках которого переломным цивилизационным событием представала гипотетическая миграция тутси в регион Великих Африканских озер. Руандийская история изображалась как история последовательных миграций рас: первоначальными обитателями этой страны были пигмеи (тва), затем руандийскую землю заселили банту (хуту), которые сумели мирно ужиться с тва, и, наконец, последними туда явились «хамиты» (тутси), которые силой покорили тва и хуту, создали государство, социальную иерархию и феодальную систему[437]. Всеми своими цивилизационными достижениями Руанда обязана самым поздним «хамитским» пришельцам. Апологетов такой интерпретации истории не смущал даже факт культурной и языковой общности хуту и тутси: они выдвинули аргумент, что завоеватели тутси, осознававшие свою малочисленность по сравнению с покоренными народами, приняли их язык, культуру и религию, отказавшись от своих собственных[438].

Интеллектуальные усилия авторов колониальной эпохи, рассматривавших хамитскую теорию как постулат[439], концентрировались на решении вопроса о том, откуда именно «хамиты»-тутси мигрировали в регион Великих Африканских озер. Здесь они нашли просторное поле для исторических изысканий и для упражнений своей фантазии. Большинство, начиная со Спика и Мейера, приняло гипотезу, что тутси связаны с галла или другими эфиопскими племенами, но самые смелые находили их «прародину» в Древнем Израиле, в Древнем Египте, в Древней Месопотамии, в Древней Греции и на Кавказе[440]. Доминиканский монах Этьен Бросс видел в них выходцев из Эдема[441], бельгийский колониальный администратор граф Рено де Бриё – пришельцев из Атлантиды[442], а французский дипломат Поль дель Перужья – магов, явившихся из таинственного Тибета[443].

Хамитская теория оказалась определенным способом объяснения европейцами доколониального руандийского государства и общества. Однако она не осталась только теорией, но превратилась в реально действующий фактор жизни туземцев. Во-первых, она стала распространяться миссионерами среди местного населения, прежде всего через начальные школы. Руандийским тутси и хуту объясняли, что они принадлежат к двум совершенно разным расам: «хамитской» и негроидной, что первая раса – высшая, а вторая – низшая и что в незапамятные времена первая силой подчинила вторую. С одной стороны, утверждалась иллюзорная этническая общность между тутси и нильской группой народов, у которых никогда не было ничего общего и которые всегда обитали далеко друг от друга, а с другой – разрушалось сознание общего происхождения и культурной идентичности хуту и тутси, которые много веков жили бок о бок в едином языковом и культурном пространстве, сосуществуя в рамках клановой системы[444]. Кроме того, хуту становились объектом виктимизации: им внушалось чувство вины, генетической неполноценности и естественной подчиненности[445].

Во-вторых, колониальные власти – в зачаточной форме германские и в виде продуманной политики бельгийские – превратили историческую теорию в инструмент колониального доминирования. Ориентируясь – в отличие от французских колонизаторов – на принцип косвенного управления, опоры на «лояльных и способных туземцев», они использовали хамитскую теорию для выбора оптимальных партнеров, которым можно было делегировать часть властных функций. Таким естественным партнером являлась туземная элита Руандийского королевства, и идея расовой и цивилизационной близости тутси к европейцам обеспечивала соответствующее обоснование. Логика колониального управления, однако, требовала, чтобы система отношений внутри колониального общества была выстроена с гораздо большей определенностью, чем в доколониальную эпоху, чтобы социальные группы, признанные в качестве ключевых участников социальной системы, были превращены в жесткие социальные категории. В 1930 г. бельгийские колонизаторы провели классификацию всего местного населения по трем псевдорасам или псевдоэтносам; расово-этническая принадлежность каждого африканца была зафиксирована в индивидуальном удостоверении личности[446]. Любопытно, что разделение осуществили не на основе прежней идентификации или самоидентификации и не на основе внешних физических признаков, но исключительно по социально-экономическому критерию: к категории тутси были отнесены все те, кто имел в собственности десять или более коров. Тутси, не удовлетворявшие этому критерию, стали хуту, а хуту, имевшие много коров, – тутси[447]. Определив тех, кого они могли сделать младшим партнером в управлении страной, бельгийские власти наделили их привилегиями. Тутси превратились в социальный слой, обладавший особыми преимуществами в сфере доступа к власти и образованию и в социально-экономической сфере. К началу 1930-х годов благодаря «закону Мортеана» 1926 г., ликвидировавшему «трехголовую» конфигурацию региональной администрации, и другим мерам вожди хуту были устранены из традиционных политических структур, и эти структуры полностью «тутсизировались»[448]. На хуту была возложена тяжелая трудовая повинность по выполнению общественных работ, широко практиковавшихся в колонии. Также осуществлялась сегрегация в школах, особенно в средних (семинариях и в Школе королевы Астрид), куда принимали почти исключительно детей тутси[449]. «Тутсизации образования» способствовал массовый переход тутси в христианство в 1920 – 1930-х годах: если в эпоху германского колониального владычества религиозное обучение было фактически (за исключением немногих бедных тутси) монополизировано хуту[450], то теперь ситуация изменилась в пользу тутси. Новая цель миссионерских школ была обозначена в ежегодном отчете 1927 г.: «Благодаря христианам батутси миссионеры надеются достичь создания и формирования проевропейской социальной элиты. Такая элита необходима»[451].

В итоге теория, активно внедрявшаяся в сознание руандийцев и воплощенная в политическую практику и социальную структуру, стала причиной разрушения прежней единой руандийской идентичности и создания новых псевдоэтнических идентичностей. Конечно, широко распространенное представление о социальной гармонии в доколониальной Руанде[452] является безусловным мифом[453], однако напряженность между хуту и тутси до прихода европейцев никогда не приобретала такого градуса накала, как после Второй мировой войны[454]. В условиях, когда тутси убеждали в том, что они – высшая раса, обладающая природным правом на власть и способностью управлять низшими расами, а хуту в том, что они – низшая раса, обреченная на подчинение тутси и физический труд, не могло не возникнуть взаимного отчуждения, презрения со стороны первых и озлобления со стороны вторых[455]. Тутси, рассматривая теперь себя как благородных чужеземцев-культуртрегеров, психологически и социально изолировали себя от остального руандийского общества, тогда как хуту все больше воспринимали реконструированный социальный и политический порядок как несправедливый и видели в тутси, а не в белых колонизаторах, истинных виновников этой несправедливости, чужеземцев-угнетателей[456]. Так, хамитская теория стала фактом общественного сознания руандийцев и фактором общественного и политического развития Руанды. «Эта идеология, – говорит Закария Сумаре, – разрушила старую руандийскую социальную организацию до такой степени, что тутси и хуту сами в конце концов уверовали в нее»[457].

Сформировавшаяся в колониальную эпоху интеллектуальная элита тутси не только приняла хамитскую теорию, но и внесла свой вклад в ее разработку. Духовный лидер общины тутси, аббат Алексис Кагаме, «отец» национальной руандийской историографии, этнолог и историк, доказывал, что батутси вместе с хима – одна из трех ветвей хамитской расы («межозерные хамиты») наряду с кушитами (галла) и нило-«хамитами». В 1956 г. он писал: «Различия между этими тремя группами находятся в языковых системах, в социальных и политических институтах, а также в различных культурных элементах, которые из них рождаются. Эти факторы различия, однако, не препятствуют, даже с культурной точки зрения, определенному фундаментальному единству, соответствующему расовому. В противном случае их было бы трудно сгруппировать под общим ярлыком “хамитская цивилизация”, который к ним прилагается»[458]. Хотя анализ, проведенный Кагаме, обнаруживает практически полное отсутствие сходства между галла и тутси, это никак не подрывает его веру в хамитскую интерпретацию истории, и он предлагает следующее объяснение: «Галла и межозерные хамиты, несмотря на их принадлежность к одной и той же пастушеской цивилизации и одной и той же хамитской расе, никогда не были в контакте и никогда не оказывали влияния друг на друга»[459]. По словам Лазара Ндайонгеже, «Алексис Кагаме сыграл важную роль в укоренении хамитской концепции… Он останется символом интеллектуала, неспособного отойти от идеологии, которую факты, им изучаемые, не переставали опровергать»[460].

До 1950-х годов хамитская теория являлась способом легитимации существующей системы социальных и политических отношений, оформившейся в конце 1920-х – начале 1930-х годов. Однако в условиях деколонизации она неожиданно приобрела совсем иной, можно сказать, революционный смысл. С одной стороны, ветры перемен в колониальном мире после Второй мировой войны способствовали росту политического самосознания широких слоев руандийского населения. С другой, католическая церковь – отчасти под влиянием распространившихся в Европе идей социального католицизма – начала переориентироваться в своей образовательной политике с тутси на хуту, и к 1950-м годам семинарии стали каналом формирования новой контр-элиты хуту[461]. Ухудшение в середине 1950-х годов отношений между элитой тутси, все более активно выступавшей за самоопределение Руанды, и бельгийской администрацией побудили последнюю в 1956–1957 гг. искать поддержки у того социального слоя, который она в течение предшествовавших десятилетий пыталась маргинализировать[462].

В этой ситуации контр-элита хуту, чьи социальные и политические позиции укрепились, нуждалась в идеологии, которая позволила бы ей достичь своих политических целей и обеспечить массовую поддержку рядовых хуту. Парадокс руандийской истории заключался в том, что вместо того, чтобы отвергнуть хамитскую теорию, цементировавшую ту систему, против которой выступали новые политики хуту, вышедшие из руандийских семинарий, эти политики взяли ее на вооружение, сделав основой своей трактовки независимости и демократии в Руанде. Отвергнув идею биологического превосходства тутси над хуту, они, во-первых, приняли идею расовых различий между этими двумя псевдоэтносами, акцентируя достоинства хуту в противовес порокам тутси, и во-вторых, использовали в своем идеологическом конструировании историческое обоснование таких различий – идею поздней миграции тутси в Центральную Африку и насильственного порабощения ими местного населения. В их системе представлений руандийская история трактовалась как история идущего с незапамятных времен мирного сосуществования тва и хуту, которое было нарушено двумя чужеземными завоеваниями: сначала аборигенов покорили тутси, затем базунгу (белые). Чтобы достичь национальной независимости, необходимо свергнуть двойное чужеземное иго – и “хамитов”, и европейцев – и передать власть не большинству (хуту составляли более 85 % населения Руанды), но «народу» Руанды, определяемому по принципу «туземности», т. е. состоящему из хуту и тва; тутси, будучи «захватчиками» и «иностранцами», не могли быть частью такого «народа».

24 марта 1957 г. девять ведущих интеллектуалов хуту, в том числе Грегуар Кайибанда, обнародовали свой программный политический документ – Манифест бахуту. Важно, что, поскольку адресатом Манифеста является бельгийский вице-генерал-губернатор, тон его относительно умеренный. Несмотря на это, однако, в нем прослеживаются основные темы новой идеологии хуту. Он показывает, что его авторы существуют в концептуальном пространстве хамитской теории. В нем постоянно используется термин «хамит» как синоним тутси; мы также встречаем такие его производные, как «хамитизировать» (как антоним «бантузировать»)[463], «хамитизация»[464], «хамитизированный»[465]. Другой характерной чертой Манифеста является стремление его авторов рассматривать существующие проблемы руандийского общества сквозь призму расового раскола, острота которого, по их мнению, «усиливается все больше и больше»[466]. Сам документ озаглавлен: «Записка о социальном аспекте расовой туземной проблемы в Руанде»[467]. Первая глава носит название «В чем состоит расовая туземная проблема?»[468]. С точки зрения составителей Манифеста, ключевой вопрос, стоящий перед Руандой накануне обретения независимости, – не вопрос о взаимоотношениях тутси и бельгийцев, а вопрос об «отношениях мухуту и мутутси»[469]. Основная проблема в этих отношениях, по их убеждению, и соответственно главный объект критики – «проблема политической монополии, которой располагает одна раса, мутутси; политическая монополия, которая в условиях существующих структур становится экономической и социальной; политическая, экономическая и социальная монополия, которая в силу фактической сегрегации в образовании, становится культурной…»[470] И, в свою очередь, система образования (важный элемент культурной монополии) систематически благоприятствует «политическому и экономическому продвижению хамитов»[471]. «Эта тотальная монополия <одной расы>, – утверждают авторы, – находится в основе злоупотреблений любого рода…»[472] Расовая проблема, по их убеждению, порождает социальную.

Другой объект критики для составителей Манифеста – та роль политического, социального, экономического и культурного посредника, которую «хамиты» выполняют между белыми и хуту, что порождает «двухэтажный колониализм: мухуту должен терпеть хамита и его власть, а европеец и его законы систематически действуют через посредство мутутси»[473]. Они также заявляют: «…нужно считаться с различиями руандийских культур. Хамит может практиковать культуру, которая нравится той или иной великой державе, но мы еще не слышали, что все другие черные должны сначала обязательно пройти через хамитизацию, чтобы получить возможность затем приобщиться к западной цивилизации»[474].

Авторы стремятся опровергнуть главный аргумент, использовавшийся для оправдания неравенства руандийских псевдоэтносов, – идею о биологической неполноценности хуту: «Страх, комплекс неполноценности и атавистическая потребность в опекуне, приписываемые природе махуту, – это реальность, следствие феодальной системы»[475]. Они формулируют вполне здравую мысль: «Не игнорируя недостатки махуту, мы думаем, что у каждой расы и каждого класса имеются свои, и мы хотели бы действий, чтобы их исправить, вместо того чтобы систематически оставлять бахуту в вечно приниженном положении»[476]. «Нужно отказаться от мысли, – провозглашается в Манифесте, – что руандийская элита может выходить только из хамитских рядов»[477]. В нем также подвергаются критике тезис о природном отсутствии интеллектуальных способностей у хуту (его еще «нужно доказать»[478]) и представление о мутуси как «рожденном для власти»[479]. Но этот отказ от одного из ключевых социал-дарвинистских аргументов хамитской теории ни в коей мере не выводит составителей Манифеста из ее концептуального пространства. Главная задача, которую они провозглашают, – добиться «экономического и политического освобождения мухуту от традиционного хамитского ярма»[480]. Этой задаче подчинено все, в том числе и борьба за государственную независимость Руанды. Главный враг хуту – не колонизаторы, а «хамиты». Авторы опасаются, что после ликвидации колониальной власти белых над черными сохранится «еще худшая колониальная власть хамита над махуту»[481], «еще худшее рабство»[482]. Поэтому они выступают против создания общего антиколониального фронта руандийцев против колонизаторов: сначала нужно достичь эмансипации хуту, а уже затем ставить вопрос о политическом суверенитете страны[483]. Наоборот, они надеются на поддержку бельгийцев и призывают их отказаться от «фактической поддержки монополии одной расы в Руанде»[484]: «Мы требуем от Бельгии прекратить заставлять мухуту во всем подчиняться мутутси»[485]. Авторы требуют равенства тутси и хуту перед законом, допуск хуту в администрацию (на посты вождей, заместителей вождей и судей), выборности должностных лиц[486] и отмены сегрегации в среднем и высшем образовании[487]. Но, несмотря на эти вполне демократические требования, этнизированная идеологическая ориентация авторов Манифеста одновременно заставляет их настаивать на введении этнических квот при поступлении в средние школы[488] и сохранении удостоверений личности с указанием этнической принадлежности[489], поскольку их отмена только облегчит дискриминацию и увековечит низкое положение хуту. «Расовое» сознание интеллектуалов хуту побуждает их даже защищать те печатные издания, которых обвиняют в провоцировании «расового раскола». Нельзя, заявляют авторы, «под предлогом, что не надо “разделять”, замалчивать существующее положение в ущерб огромному большинству населения и к выгоде несправедливой монополии меньшинства»[490].

Хотя в Манифесте мало ссылок на историю Руанды, очевидно, что его составители также остаются в плену у хамитской модели ее интерпретации. Эта история, на их взгляд, состоит из «пресловутых девятисот лет правления тутси и пятидесяти шести лет европейской опеки»[491], иначе говоря, почти тысячелетия иноземного ига: тутси – колонизаторы в той же самой степени, что и белые. Авторы разделяют представление о тутси-«хамитах» как завоевателях, установивших власть меньшинства над более древними и многочисленными обитателями Руанды: они говорят о «хамитской монополии по отношению к другим расам, более многочисленным и с гораздо более ранних пор живущим в этой стране»[492].

Таким образом, во второй половине 1950-х годов родилось новое прочтение хамитской теории, как бы вывернутой наизнанку. В рамках формировавшейся этнизированной идеологии интеллектуальной элиты хуту она, будучи доселе важным инструментом легитимации существующей социально-классовой иерархии и доминирования тутси, неожиданно оказалась обращенной против этой иерархии и против доминирования «завоевателей-чужеземцев», узурпировавших законные права исконного населения Руанды. Тем самым хамитская теория, переработанная идеологами хуту, приобретала революционный характер, но сохраняла свой расистский смысл, воспроизводя идею расовых различий и взгляд на руандийское общество как состоящее из антагонистичных этносов.

На вызов, брошенный новой элитой хуту, традиционная аристократия тутси отреагировала лишь год спустя. 17 мая 1958 г. двенадцать «главных служителей королевского суда» представили свой ответ на требования Манифеста:

«Предок Баньигинья[493] – Кигва, который прибыл <в Руанду> со своим братом по имени Мутутси и их сестрой Ньямпунду.

У них с собой был крупный и мелкий рогатый скот, а также птица, каждой твари по паре: самец и самка. Их мутва Михвабиро следовал за ними по пятам. Их оружием были двойные луки, их занятиями – охота и кузнечное дело.

Ту страну населяли бизигаба, у которых был король по имени Кабежа. Подданные Кабежи приходили сначала небольшими группами, а затем в гораздо большем числе, чтобы посмотреть на <людей> Баньигинья и поговорить с ними. На первых порах люди <Баньигинья> бесплатно, а позже только за определенные услуги давали им свою охотничью добычу. В королевстве Кабежи не умели ковать, поэтому все уроженцы этой страны приходили к ним за ножами и мотыгами.

Отношения между подданными Кабежи и семьей Кигвы были настолько тесными, что первые оставили своего прежнего господина и стали слугами Кигвы.

Поскольку так обстояло дело до настоящего времени, можно спросить, почему тогда бахуту предъявляют свои права на часть общего достояния? Требовать поделить общее имущество могут только те, кто связан братскими узами. Но отношения между нами (батутси) и ими (бахуту) базировались во все времена на зависимости и остаются таковыми и поныне; следовательно, нет никакой основы для братства между ними и нами. Существует ли на самом деле какое-нибудь родство между батутси, бахуту и батва? Бахуту претендуют на то, что Батутси, Бахуту и Батва – сыновья Каньярванды, их общего отца. Могут ли они сказать, с кем Каньярванда их зачал, каково имя их матери и из какой она семьи?

Бахуту утверждают, что Каньярванда – отец и Батутси, и Бахуту, и Батва; но мы знаем, что Кигва жил гораздо раньше Каньярванды и, следовательно, Каньярванда жил значительно позже возникновения трех рас бахуту, батутси и батва, которых он нашел уже сформировавшимися. Как же тогда Каньярванда может быть отцом тех, кто существовал задолго до него? Можно ли родить кого-то, если кто-то уже рожден? Бахуту заявили, что Каньярванда – наш общий отец, связующее звено всех родов батутси, бахуту и батва; но Каньярванда – сын Гиханги, сына Кази, сына Мерано, сына Ранды, сына Кобо, сына Гисы, сына Кижуру, сына Кимануки, сына Кигвы. Именно этот Кигва нашел бахуту в Руанде. Подумайте, пожалуйста, каким образом мы, батутси, можем быть братьями бахуту через Каньярванду, нашего предка…»[494]

Этот документ показывает, что традиционная руандийская аристократия осталась в тенетах прежней системы социально-политических и исторических представлений. Ее сознание было обращено в прошлое, а не в будущее и даже не в настоящее. Абсолютно не чувствуя изменений ни внутриполитической, ни международной обстановки, она продолжала жить среди мифов и старых стереотипов. Если авторы Манифеста бахуту использовали понятия «демократия», «эмансипация», «национальное освобождение», то высшие руандийские судьи, предлагая апологию неравенства и отрицая идею братства руандийцев, апеллировали к историческим легендам доколониального периода в их этнизированной версии, к мифу о Кигве, который, по словам Эмабля Твагилиманы, «стал моральным оправданием увековечения правления меньшинства, легитимизированного… божественным повелением»[495]. В то же время по сути дела они оперировали теми же самыми аргументами, что и их противники: 1) тутси, хуту и тва – совершенно различные расы; 2) тутси пришли в Руанду, когда ее уже населяли другие народы; 3) в результате прихода тутси в Руанду местное население оказалось в зависимости от пришельцев. Иначе говоря, представители старой элиты, как и авторы Манифеста, признавали тутси неруандийцами, однако, в отличие от них, они именно из этого факта выводили право тутси на сохранение власти в стране. Высшие судьи не осознавали той опасности, которая заключалась в их исходном постулате: если тутси – действительно, чужеземные завоеватели, тогда деколонизация означала в лучшем случае возвращение узурпированной ими власти туземному большинству, а в худшем – их изгнание из Руанды[496].

Неудивительно, что этот разговор на одном и том же политико-историческом языке хамитской теории при абсолютно противоположных позициях мог привести только к усилению напряженности между руандийскими псевдоэтносами. Ни та, ни другая сторона по большому счету не попыталась выйти из этого порочного идеологического круга. После того как требования оппозиции хуту были в 1958 г. отвергнуты королем и Высшим советом Руанды, она объявила о создании собственной политической партии. В Заявлении по этому поводу один из авторов Манифеста бахуту Жозеф Хабьяримана сослался на позицию «хамитского большинства» Высшего совета, не желающего расстаться с «абсолютистской монополией». Он подверг критике противоречивую позицию элиты тутси, которая, с одной стороны, провозглашает, что «бахуту и батутси не имеют никаких братских связей и что все их отношения со времени появления батутси в Руанде основываются только на <принципе> зависимости, которая сохраняется до сих пор», а с другой – «хитрит, утверждая, что бахуту, батутси и батва – только прозвища и что наше родовое имя – абаньярванда». Исходная идея Заявления – политические партии в Руанде носят расово-этнический характер: «Уже девять веков существовала партия батутси», но так как она стремится сохранить «исключительность и монополию», необходимо создать «партию хуту». Эти партии и, следовательно, общины тутси и хуту находятся в антагонистических отношениях: конфликт «старой партии батутси» с «молодой партией бахуту» достиг такой степени, что они уже не в состоянии разрешить его самостоятельно, без вмешательства внешних «опекунов» – Бельгии и ООН[497].

Новая идеология, пропагандировавшаяся политиками хуту, все больше и больше распространялась среди массы простых хуту. В то же время, хотя некоторые тутси придерживались идеи о происхождении хуту, тутси и тва от общего отца Каньярванды, представление о «хамитских» корнях и расово-этническом превосходстве продолжало определять сознание большинства тутси. В итоге хамитская теория стала в 1958–1959 гг. в Руанде идеологическим обоснованием и фактором поляризации политических сил и партийного строительства по этническому принципу. Возникли, с одной стороны, Партия движения за эмансипацию хуту (Пармехуту) и Ассоциация за социальное продвижение масс (Апросома), позиционировавшие себя как представители интересов хуту, и, с другой – Руандийский национальный союз (УНАР) и Руандийское демократическое объединение (РАДЕР), провозгласившие себя защитниками интересов тутси. Политическая поляризация оказалась столь глубокой, что в Руанде не смогло возникнуть и не возникло влиятельного политического течения, способного выступить в качестве «общенациональной» объединительной силы, подобной партии УПРОНА в Бурунди. Не нашлось в Руанде и авторитетных фигур общенационального масштаба, таких как бурундийский принц Луи Рвагасоре, которые могли бы сыграть роль «примирителей» или хотя бы посредников между все более отдалявшимися друг от друга псевдоэтносами. В таких условиях осенью 1959 г. произошла первая вспышка открытого межэтнического противостояния, получившая название Социальной революции, – восстание хуту, прежде всего крестьян, против тутси, преимущественно администраторов, сопровождавшееся первой резней руандийских тутси и первым их «исходом» из страны; значительную роль в его организации сыграли активисты Пармехуту[498]. На фоне этих событий 27 ноября 1959 г. Кайибанда сформулировал основной тезис своей концепции руандийского общества, использовав знаменитые слова Бенджамена Дизраэли из «Сивиллы»: «Две нации в одном государстве, две нации, между которыми нет никакой связи и симпатии, которые не знают обычаев, мыслей и чувств друг друга, как будто они населяют разные земли или обитают на различных планетах»[499].

В результате Социальной революции 1959 г., местных и парламентских выборов 1960–1961 гг. и ликвидации монархии в 1961 г. тутси утратили политическую монополию, и к власти пришла партия Пармехуту во главе с Грегуаром Кайибандой. Но политическая победа этнического большинства, сопровождавшаяся предоставлением стране независимости (1962 г.), имела следствием не утверждение демократических институтов и этнического равенства, а создание этнократического режима, который просуществовал в двух формах (Первая и Вторая республики) вплоть до геноцида 1994 г.[500]«Оригинальность Грегуара Кайибанды, – пишет Жозиа Семужанга, – заключалась в том, что он недвусмысленно и без всякой щепетильности определил руандийскую политику в терминах конфликта между расами, где одна должна неизбежно угнетать другую. Его постулат прост. “Раса” тутси долгое время доминировала над “расой” хуту. Последняя должна взять реванш. Речь, следовательно, идет не о эгалитарной республике, но о республике хуту, где руандийская нация сводится к “расе” хуту»[501].

Установившийся политический режим фактически воспроизводил прежнюю систему властных отношений с той лишь разницей, что прежнее привилегированное меньшинство оказалось на нижнем этаже социальной иерархии; новая президентская власть сохранила многие черты власти короля (мвами) – авторитарность, закрытость и изолированность. Идеологической основой режима, как и прежде, являлась хамитская теория, на этот раз призванная легитимировать политическую гегемонию «автохтонного большинства» над бывшими «пришлыми захватчиками». В государственных и частных СМИ тутси изображались как «чужеземные завоеватели», в давние времена установившие жестокую тиранию по отношению к хуту – «туземным крестьянам», «единственным законным обитателям Руанды»; следовательно, они не могут считаться полноправными гражданами[502]. Теперь тутси стали объектом виктимизации («Власть тутси – это причина всех бед, которые испытывали хуту испокон веков»[503]), разнообразных социальных и политических ограничений (запреты или квоты для тутси в политике, образовании, армии, бизнесе) и периодических массовых репрессий («этнических» чисток). «Вместо того, чтобы искоренять расистскую идеологию, базирующуюся на фантастической хамитской гипотезе и служившей для удерживания хуту в подчиненном положении, – пишет Твагилимана, – новый режим, наоборот, присвоил ее и сделал идеологической референцией, чтобы лишить тутси их заслуженного места в Руанде… Из соображений политической выгоды или глубокой ненависти новой политической элиты хуту к тутси или по причине очень узколобого представления о прошлом и будущем страны обе республики, заявлявшие, что они рождены Социальной революцией 1959 г., стремились воспроизвести хамитскую гипотезу в сознании каждого руандийца (через школы, возможно, лучшего места для пропаганды) и во всех профессиональных сферах»[504].

В массовых представлениях хуту укоренялся образ тутси как чужаков, бывших господ, ныне живущих в тщетных мечтах о восстановлении былого могущества. В то же время среди тутси распространялось убеждение, что их несправедливо лишили законных и исторически принадлежавших им прав и статуса в руандийском обществе. Это питало два популярных антагонистических взгляда на руандийскую историю, хотя оба они отталкивались от «хамитской» идеологии:

«Мы, хуту, – банту. Хотя тва и были первые, когда мы пришли, мы жили с ними в мире. Мы очистили землю и обработали ее. Они делали горшки или охотились в лесах. Первые короли в Руанде были хуту, но тутси говорят, что они были тутси. Тутси использовали свой скот, чтобы обманом заставлять хуту работать на них. Затем тутси смогли завоевать одно королевство хуту. Когда пришли европейцы, они помогли тутси захватить остальные наши земли»[505].

«Мы, тутси, некогда были знатью на этой земле, а хуту были нашими рабами. У хуту нет умственных способностей для того, чтобы управлять. Посмотрите на то, что они сделали с этой страной за последние тридцать лет»[506].

Неудивительно, что в таких условиях чувство взаимной обиды и недоверия двух общин после достижения независимости не только не исчезло, но росло и углублялось. «Следствием расовой идеологии, колониальных элитистских практик и гипотез о различном происхождении, – пишет Анастас Шьяка, – стало усиление этнизированного сознания населения. Благодаря этому “идеологическому тренду” руандийское и бурундийское общества прошли через онтологический раскол, неизвестный в предшествующие периоды»[507].

Трактовка руандийской истории в терминах хамитской теории стала, таким образом, ключевым элементом государственной идеологии и общественного сознания в постколониальной Руанде и определяющим фактором этнической политики и режима Кайибанды и пришедшего ему на смену в 1973 г. режима Жювеналя Хабьяриманы[508]. Колониальное идейное наследие оказалось необычайно востребованным и после ухода колонизаторов. Благодаря идеологической инструментализации хамитской теории и связанных с ней расистских стереотипов вся община тутси на протяжении 1960–1980-х годов являлась объектом не только дискриминации, но и моральной дискредитации. Но, чтобы транслировать этнизированное создание в масштабное насилие, была необходима ситуация, в которой политическая инструментализация образа врага стала бы единственным способом выживания правящей элиты.

Такая ситуация и сложилась в Руанде в начале 1990-х годов. Вторжение на территорию страны отрядов Руандийского патриотического фронта (РПФ), военной организации эмигрантов-тутси, хотя и оказавшееся на первых порах неудачным, спровоцировало рост напряженности в отношениях между общинами тутси и хуту. Режим Хабьяриманы, потерявший из-за социально-экономических трудностей конца 1980 – начала 1990-х годов значительную часть былой популярности и оказавшийся под сильным давлением усилившихся оппозиционных группировок внутри общины хуту[509], поспешил использовать образ исторического врага для консолидации хуту вокруг правящей верхушки. В таких условиях хамитская интерпретация истории оказалась как никогда востребованной. В своем выступлении в парламенте вскоре после вторжения РПФ Хабьяримана заявил, что оно явилось следствием «абсурдной мечты незначительного монархического и феодального меньшинства захватить власть»[510], напомнив тем самым о колониальном стереотипе тутси как чужеземцев, установивших в Руанде феодальный строй. Полковник Деогратиас Нсабимана, начальник Главного штаба армии, в письме командующим оперативными секторами от 21 сентября 1992 г. определил в качестве главного врага «тутси внутри и вне страны, экстремистски настроенных и сохраняющих ностальгию по власти, которые никогда не признавали и до сих пор не признают реальности Социальной революции 1959 г. и которые хотят вновь захватить власть в Руанде любыми средствами, в том числе силой оружия»[511], и назвал среди их потенциальных союзников «нильско-хамитские народы региона» (les peuplades nilo-hamitiques de la region)[512], имея в виду «факт» завоевания Центральной Африки хамитскими племенами несколько столетий тому назад.

В демонизации тутси в начале 1990-х годов огромную роль сыграли экстремистские СМИ, тайно контролировавшиеся и финансировавшиеся правящим режимом. Одним из них был журнал «Kangura». В декабре 1990 г. он опубликовал «Десять заповедей хуту»[513] – своеобразный «символ веры» экстремистов хуту, основной идеей которого оказывается тезис о тутси как главных врагах хуту. Проблему взаимоотношений между двумя этими группами авторы «Заповедей» рассматривают с расовой точки зрения: одним из ключевых мотивов является идея о недопустимости расового смешения хуту и тутси. В тексте нет прямых ссылок на историю Руанды, но показательно, что в 9-й заповеди говорится о «братьях банту», поддержки которых хуту должны искать за пределами Руанды, – очевидный намек, по мнению Твагилиманы, на будто бы существующий план «хамитов»-тутси восстановить свое господство во всем Центральноафриканском регионе[514].

Постепенно от номера к номеру обращение к хамитской версии истории занимало все большее место в экстремистской пропаганде «Kangura». В майском номере за 1991 г. была опубликована статья «Суверенная Руанда нуждается в единстве и солидарности хуту», где вновь были воспроизведены старые идеи о тутси как чужеземных завоевателях, которые силой покорили аборигенов хуту и превратили их в рабов, навязав эксплуататорский феодальный строй: «Тутси <некогда> нашли нас в Руанде, они подчинили нас, и мы это вытерпели. Но теперь, когда мы вырвались из рабства и когда они хотят вернуть плеть по утрам, я думаю, что никакой хуту не сможет этого вынести. Война, которую ведут гахуту, справедлива. Это сражение за республику. Пусть это знают все хуту: когда феодалы придут в Руанду, они не будут делать различия между хуту Севера и хуту Юга, пусть они знают, что это будет конец для них всех»[515].

В январско-февральском номере за 1992 г. Бонапарт Ндекези в статье, название которой является переделкой знаменитого марксистского призыва-лозунга – «Народы банту всего мира, объединяйтесь!», четко формулирует концепцию масштабного международного заговора «кровожадных “хамитов”», стремящихся физически искоренить народы банту. Чтобы усилить впечатление, он активно использует исторические аллюзии, включая в свой текст термины «крестовый поход», «варварские завоевания» и даже воскрешая образ одного из самых одиозных римских императоров: «Есть действительно дьявольский план, подготовленный этносом тутси и его родичами, имеющий целью систематическое уничтожение народов банту, а также распространение Нильско-Эфиопской империи с северо-запада и от Дуалы[516] до притоков Нила и устья Джубы[517], от Габона до Лесото, включая обширные котловины Конго, тектонические впадины Танзании, высокие горы Кении, побережье Мыса[518] и хребет Дракенсберга[519]. Этот крестовый поход уже идет в провинции Киву, в Уганде хима Мусевени и особенно в Бурунди… Чего народы банту ждут, чтобы защитить себя от геноцида, который столь умело и тщательно оркестрируется хамитами, жаждущими крови и варварских завоеваний, чьи лидеры оспаривают золотую медаль за жестокость у римского императора Нерона?»[520]

Апогеем историко-расистской пропаганды «Kangura» стала статья «Иньензи не может родить бабочку»[521], опубликованная в феврале 1993 г., в которой, в частности, говорилось:

«История Руанды говорит нам, что тутси всегда оставались теми, кем были, и никогда не менялись. История нашей страны пронизана их коварством и порочностью. В политическом отношении тутси доминировали, используя два инструмента: женщин и коров[522]. Эти два инструмента держали хуту в рабстве четыреста лет. После того как тутси были свергнуты народной революцией 1959 г., они никогда не сдавались. Они делали все, что могли, чтобы восстановить монархию, используя своих женщин и деньги, которые, кажется, заменили коров. В прошлом коровы были символом богатства.

Не будет ошибкой сказать, что иньензи рождает только другого иньензи. Кто может найти различие между иньензи, которые напали в октябре 1990 г., и теми, кто делал это в 1960-х годах? Они – одни и те же, потому что первые – внуки вторых. Их порочность – та же самая. Все их нападения преследуют цель восстановить монархию и убухаке[523]. Гнусные преступления, совершаемые нынешними иньензи против гражданского населения, подобны тем, которые они совершали в прошлом: убийства, грабежи, изнасилование женщин и девушек и т. д.»[524].

Пропагандистская дискредитация тутси, изображение их в качестве исторических врагов Руанды, врагов полноправных ее обитателей, прежде всего хуту, довольно быстро стала оформляться в идеологию геноцида, убеждение в необходимости физической ликвидации враждебной «расы» и «этноса». Первым, кто связал хамитскую интерпретацию истории с идеей истребления тутси, оказался руандийский политик Леон Мугесера, один из деятелей правящей партии Национально-республиканское движение за демократию и развитие (НРДДР). В своем выступлении 22 ноября 1992 г. в Кабайе в префектуре Рухенгери он заявил: «Вчера я сказал одному человеку, который пришел, чтобы расхваливать передо мной Либеральную партию[525]. Я сказал ему: “Ошибка, которую мы совершили в 1959 г., заключается в том, что… мы позволили вам [тутси] уйти”. Я спросил его, не слышал ли он историю фалаша[526], которые вернулись к себе в Израиль из Эфиопии? Он ответил мне, что ничего не знает. Я сказал ему: “Ты что, не умеешь ни читать, ни писать? Я тебе говорю, что ваш дом находится в Эфиопии, что мы вас отправим по Ньябаронго[527], чтобы вы быстро добрались туда”»[528]. В контексте призыва Мугесеры не давать сообщникам врага возможности скрыться («пусть больше они не смогут уйти»[529]) и уничтожать их, обещание отправить тутси в Эфиопию по Ньябаронго означало «бросать в ее воды их трупы» – практика, широко использовавшаяся в ходе геноцида 1994 г. Таким образом, теория чужеземного происхождения тутси была использована для обоснования «окончательного решения» руандийского «национального вопроса».

«Чтобы произошел геноцид, – пишут авторы статьи “Христианские церкви и конструирование геноцидного менталитета в Руанде”, – в первую очередь необходимо, чтобы у элиты общества и у тоталитарных групп, стремящихся к власти, развилось геноцидное сознание, построенное на мифах и идеологиях, трактующих прошлое»[530]. В геноцидах, движимых идеологией, его участники «воспринимают себя как “нравственных людей”: они исполняют некую миссию»[531]. Постепенное формирование такого «геноцидного менталитета» мы ясно видим в годы, непосредственно предшествовавшие трагедии 1994 г. И его идейным базисом оказалась именно хамитская теория.

Исследование событий геноцида 1994 г. показывает, что его организаторы и его участники активно использовали «хамитскую» трактовку руандийской истории для легитимизации своих действий и для эскалации массовой ненависти хуту к тутси. Термин «хамиты» и призывы к их физическому уничтожению постоянно звучали в апреле – июле 1994 г. в руандийских городах и селах. Многие убийцы были движимы стремлением или избавиться от «хамитского ига», или помешать попыткам его восстановления. Один из свидетелей геноцида воспроизводит ту картину истории, которая существовала тогда в головах хуту: «Сначала были пастухи тва и хуту… затем вторглись тутси. Такова история. Тутси сделали хуту своими рабами и захватили власть. <Позже> вожди тутси были отправлены в ссылку в Уганду, после чего власть получили хуту. Затем тутси начали из Уганды нападать на хуту, принося много насилия и вреда»[532]. «В 1990 г. нападения усилились, – продолжает он, – и снова всплыла идея, что тутси опять вторглись, чтобы поставить своего правителя и сделать хуту своими рабами. Многие люди верили в эту идею и считали, что такое больше никогда не должно повториться»[533]. «Хамитская гипотеза, – пишет Кори Вьеленга, – сформировала сильный сегмент геноцидной идеологии, и было трудно с ней справиться»[534].

Так историческая теория, созданная европейскими колонизаторами и миссионерами, была использована сначала традиционной руандийской элитой, а затем новой элитой, пришедшей к власти накануне независимости, для легитимации своей политической гегемонии, поддержания и укрепления определенной системы социальных отношений. Основанная не на исторических фактах, а на расовых предубеждениях и стереотипах XIX в., она трансформировалась в специфических социальных и политических условиях Руанды ХХ в. в идеологический конструкт, ставший базовым элементом массового сознания, и в этом качестве смогла превратиться в один из ключевых инструментов организации одного из самых страшных геноцидов в истории человечества.

© Кривушин И. В., 2013

Теонест Багосора. Покушение на президента Хабьяриману[535], или Последняя операция тутси по силовому захвату власти в Руанде[536]

Глава 1. Синоптический взгляд на обстоятельства, связанные с убийством президента Хабьяриманы

<…>

Итак, РПФ[537] удалось привлечь на свою сторону международное сообщество, которое позволило собой манипулировать и предоставило ему [Фронту] возможность злоупотреблять своей пропагандой. Тутси, будучи мастерами обмана, даже развернули целую кампанию, сравнивая себя с еврейским народом, чтобы завоевать симпатию их могущественного мирового лобби. Международное сообщество рискует быть еще раз обманутым этими закоренелыми лжецами, принимая на веру совершенно лживую информацию.

Евреям, как вы помните, во время второго разрушения их города Иерусалима Титом Флавием Сабином Веспасианом[538] пришлось еще раз бежать из своей страны. В течение последующих двух тысячелетий они всегда имели право вернуться в свою страну, чтобы освободить ее от различных завоевателей, в то время как у тутси никогда не было собственной страны, чтобы создать народ. Такого народа, как тутси, никогда не существовало ни в Руанде, ни в Бурунди, ни где-либо еще. Были просто тутси, которые постепенно натурализовывались по мере того, как они прибывали в Руанду и в Бурунди.

Поскольку сравнение между евреями и тутси исключается, ибо вторые – не народ, единственное, на что можно было бы ссылаться, – на их [евреев и тутси] якобы общее происхождение. Но в этом случае необходимо, прежде чем делать какие-либо утверждения, сначала доказать, действительно ли тутси происходят от царицы Савской[539].

Тем не менее, каким бы ни был ответ на этот вопрос, тутси являются и останутся эмигрантами из долины Нила, какое бы гражданство они ни получили – руандийское, бурундийское, заирское, угандийское или танзанийское; им бы следовало скорее заботиться о том, как мирно сосуществовать с народами, которые их приняли, и смирить высокомерие и надменность, отражавшие их желание навязать свою власть в регионе Великих озер. Вы можете судить об этом сами на основании информации, которую найдете в следующей главе[540].

Наоборот, как раз народу хуту, подвергшемуся агрессии с 1 октября 1990 г.[541] и изгнанному тутси при поддержки их родича хима Йовери Мусевени из собственной страны[542], на том же основании, что и еврейскому народу <в прошлом>, принадлежит право вернуться на родину. И такой день настанет; это только вопрос времени, которое будет во всяком случае короче, чем время испытаний евреев[543].

<…>

Глава 2. Извечный конфликт между хуту и тутси

До прихода тутси, которые, по мнению большинства историков региона Великих озер, обосновались в Руанде и Бурунди начиная с XVI в., на этих землях существовали королевства хуту, объединенные в некую федерацию, где хуту из великой семьи банту и менее крупная этническая группа тва, или пигмеи, жили в согласии вот уже девять веков.

На первых порах нильские тутси-хамиты, пришедшие из Абиссинии, найдя теплый прием и щедрое гостеприимство, вели себя с предупредительностью и в знак признательности отдавали своих дочерей замуж за хуту, выбирая <женихов> среди самых влиятельных, которым они, скрепив договор кровью, дарили также много коров, что, согласно представлениям того времени, превращало тутси в кровного брата хуту, и наоборот. Хуту, простодушный от природы, наивно поверил в этот акт родства, который тутси ни во что не ставил. Хуту узна́ет истинное лицо своего «гостя» слишком поздно, когда он уже все потеряет. Действительно, тутси, используя хитрость и терпение, а также изощренное коварство, не замедлили подчинить хуту, хотя те оставались всегда в большинстве, уничтожая раз за разом их королей со всем потомством. Убийство Маширо, самого великого и последнего короля хуту Ндуги (Центральная Руанда)[544], и истребление всей его семьи прекрасно иллюстрируют вероломство и жестокость тутси. Вот что история говорит об этом:

«Один монарх тутси соседнего королевства нанес визит вежливости своему тестю Машире в Ньянзе[545]. Во время церемонии обмена подарками монарх тутси дал сигнал своей свите к нападению. Он сам убил Маширу, у которого отрезал детородные органы и привязал их к своему королевскому барабану калинга[546] в знак окончательного поражения своего соперника хуту, чей трон он только что захватил. Вся семья Маширы, его ближайшие родственники, его друзья и его воины были обезглавлены. Спасшихся от этой резни преследовали повсюду, где они находили убежище, <и убивали>, пока не осталось ни одного потомка Маширы»[547].

Большинство королей хуту погибли со своим потомством подобным образом. И убийство президента Хабьяриманы, и резня хуту, которая не прекращается, – это точное повторение той трагедии, когда тутси убили Маширу вместе со всей его семьей. Ведь Хабьяримана, как и его предки хуту, в очередной раз доверился тутси, хотя те показали свое истинное лицо, дважды и в одностороннем порядке нарушив договор о прекращении огня в Нселе (Заир) 29 марта 1991 г.[548], в который были внесены изменения в Гбадолите 16 сентября[549] и в Аруше 12 июля 1992 г.[550] Эти изменения и в первом, и во втором случае становились результатом нарушения тутси (РПФ) данного соглашения без каких-либо достаточных на то оснований[551].

Тутси таким образом навязали хуту свою аристократическую диктаторскую, жестокую и кровавую власть, просуществовавшую вплоть до колониального периода. В течение почти четырех веков король тутси распоряжался жизнью и смертью всех своих подданных. Пытки были нормой: стало обычным выкалывать глаза, вспарывать животы беременным женщинам, привязывать руки жертвы к спине, держа в таком положении до тех пор, пока тело не разорвется, систематически и периодически уничтожать вождей хуту, у которых монарх тутси отрезал детородные органы, чтобы повесить их на свой королевский барабан калинга, символ вечной победы тутси, и проч. и проч.

Затем пришел колонизатор, сначала немецкий, потом бельгийский. Ограничив право мвами распоряжаться жизнью и смертью <поданных>, он всегда покровительствовал элите тутси, продолжавшей третировать народ хуту, ибо, чтобы утвердить свой контроль, он избрал <модель> косвенного управления, основанную на уважении к традиционной власти, и вдобавок к этому провозгласил, что тутси рождены управлять и царствовать над хуту, а те должны служить им. Таким образом, колонизатор освятил комплекс доминирования и превосходства над большинством хуту, который уже укоренился у этнического меньшинства тутси. Однако с 1950-х годов бельгийская администрация стала осознавать проблему неравенства между хуту и тутси. Она приступила к робким реформам по демократизации системы колониального управления. Однако на Манифест 1957 г., в котором бахуту потребовали тех же прав… которые власти опекаемой территории предоставили тутси, последние ответили категорическим отказом и даже нашли это требование абсурдным. Свидетельство тому – заявление двенадцати тутси, членов Верховного совета страны, обнародованное в Ньянзе 17 мая 1958 г.:

«Бахуту заявили, что Каньярванда – наш общий отец, связующее звено всех родов батутси, бахуту и батва; но Каньярванда – сын Гиханги, сына Кази, сына Мерано, сына Ранды, сына Кобо, сына Гисы, сына Кижуру, сына Кимануки, сына Кигвы[552]. Именно этот Кигва нашел бахуту в Руанде. Подумайте, пожалуйста, каким образом мы, батутси, можем быть братьями бахуту через Каньярванду, нашего предка. История говорит, что Руганзу[553] убил много бахинза (королей хуту) и завоевал страну бахуту, которой правили эти бахинза. Все детали этого можно найти в “Инганьи Калинга”[554]. Поскольку наши вожди завоевали страну бахуту, убив ее правителей, и таким образом подчинили бахуту, как же теперь они могут претендовать на то, что они – наши братья?»[555]

Итак, тутси со своим традиционным высокомерием заявили властям опекаемой территории: они против начатых демократических реформ, и хуту должны извлечь отсюда вывод, что между ними и тутси не может существовать никаких отношений, что они не могут претендовать на разделение с тутси политической власти и, что еще хуже, у них нет ничего общего, чтобы называться братьями. Это заявление тутси должно было напомнить бахуту, что они не могут рассчитывать на участие в управлении страной, а должны довольствоваться ролью слуг тутси. Это следовало бы хорошо понимать тем, кто не знает, как объяснить недавнюю череду убийств трех президентов хуту Руанды и Бурунди и других лидеров хуту.

Такой упорный отказ тутси разделить власть с хуту стал детонатором Социальной революции 1959 г. и причиной войны, развязанной РПФ. Именно высокомерие этнического меньшинства тутси, не склонного принимать каких-либо изменений, чтобы допустить хуту к государственным делам, в первый раз толкнуло большинство хуту на восстание против диктатуры меньшинства тутси. Феодально-монархический режим был свергнут и заменен республикой. Таким образом был положен конец многовековому владычеству тутси. Тутси никогда не смогли смириться с утратой монополии на власть; экстремисты из их числа предпочли скорее эмигрировать, чем подчиниться хуту. С 1961 по 1967 г. беженцы-тутси пытались силой захватить власть, но безуспешно:

• 5 июля 1962 г., т. е. несколько дней спустя после обретения Руандой независимости, экстремисты тутси, пришедшие из Уганды через <область> вулканов[556], напали на Рухенгери[557];

• 11 июля 1962 г. другой отряд тутси, прибывший из Уганды, пройдя через Ньягатаре[558], атаковал Мутару[559];

• в декабре 1963 г. члены милиции тутси, которых называли иньензи, на этот раз придя из Бурунди, напали на Бугесеру[560];

• в 1964 г., соединившись с войсками Мулеле[561] и Сумьяло[562], они совершили совместное нападение на Бугараму[563] в префектуре Чьянгугу[564];

• в 1966 г. иньензи… снова придя из Бурунди, атаковали в июле Бутаму[565] в префектуре Кибунго[566], в октябре Бугесеру в префектуре <Сельское> Кигали[567], в ноябре Ншили[568] в префектуре Гиконгоро[569], а в декабре 1966 г. – январе 1967 г. Бвейейе[570] в префектуре Чьянгугу.

Здесь необходимо отметить, что внутри страны тутси каждый раз становились объектом репрессий со стороны хуту, родственники которых были зверски убиты милицией тутси, явившейся из-за границы.

Вследствие этих продолжавшихся нападений иньензи, которые создавали угрозу для безопасности их родичей <в Руанде>, президенту Грегуару Кайибанде[571] пришлось сделать им следующее предупреждение:

«Некоторые из вас <…> из-за террористических акций, организованных из-за границы, <…> подвергают опасности своих братьев, которые мирно живут в нашей демократической Руанде. <… > Если предположить, что вы попытаетесь взять Кигали приступом, страшно даже вообразить размеры того хаоса, первыми жертвами которого вы [тутси] станете. <…> Пусть каждый из вас скажет это себе! Это обернется полным и немедленным концом расы тутси». (Послание президента Грегуара Кайибанды руандийцам, эмигрировавшим или бежавшим за границу. 11 марта 1963 г.)[572].

Несмотря на справедливость данного предупреждения, милиция тутси-иньензи, как вы помните, в декабре того же самого года напала на Бугесеру из Бурунди, продолжив свое наступление до моста Канзензе в 20 км от столицы Кигали[573], и это вооруженное вторжение стоило жизни многим сотням тутси[574]. Уже в то время в ООН Руанда была ложно обвинена в геноциде этими закоренелыми преступниками, которых предупреждал <наш президент> и которые прекрасно осознавали, что эту резню они спровоцировали сами.

Констатировав, что они каждый раз проигрывали различные сражения из-за недостаточной подготовки, тутси отныне (с 1967 по 1990 г.) посвятили все свое время тому, чтобы подготовиться, как они сами говорили, к решающей битве для завоевания власти.

В 1972 г. в Бурунди был реализован план, названный «Симбананийе»; этот план имел целью систематическое истребление всех лидеров и интеллектуалов хуту и уничтожение остальных хуту до тех пор, пока не установится демографическое равновесие между хуту и тутси, которые составляли соответственно 85 % и 14 % всего бурундийского населения[575]; эта операция стоила жизни более 300 тыс. хуту[576] и привела к появлению такого же числа беженцев, большинство которых нашли приют в Руанде.

Так как Руанда и Бурунди были как бы двумя сообщающимися сосудами, эта резня хуту, устроенная бурундийскими тутси, вызвала мятежи и репрессии, которые вновь стоили жизни многим десяткам тутси в Руанде.

В 1988 г. столкновения хуту и тутси в Нтеге[577] и Марангаре[578] заставили моноэтническую армию тутси прийти на помощь своим братьям и спровоцировало, как и в 1972 г., систематическую резню хуту <в Бурунди>; спасшиеся от нее опять хлынули в Руанду.

В августе 1988 г. руандийская диаспора тутси собралась в городе Сакраменто[579] в США на съезд, который решил использовать все средства, чтобы вернуть беженцев силой и свергнуть режим Хабьяриманы.

В 1988–1990 гг. тутси завершили последние приготовления к войне; иньензи, вооруженная ветвь бывшей партии УНАР[580], были тогда переименованы в РПФ-инкотаньи.

1 октября 1990 г. РПФ начал наступление; в течение четырех лет он истреблял хуту в префектурах Бьюмба[581], Рухенгери и Кибунго; ликвидировал многих их лидеров, среди которых – Эммануэль Гапьиси[582], председатель политической партии РДД[583] в префектуре Гиконгоро, Фелисьен Гатабази[584], министр[585] и исполнительный секретарь СДП[586], и Мартен Бучьяна[587], председатель партии КЗР[588]; и «чтобы покончить со всем этим» (здесь я использую выражение Йовери Мусевени), убил 6 апреля 1994 г. президентов хуту Руанды и Бурунди Жювеналя Хабьяриману и Сиприена Нтариамиру[589], и это полгода спустя после убийства президента Мельшиора Ндадайе[590], еще одного бурундийского хуту, с которым расправились <офицеры> моноэтнической армии тутси 23 октября 1993 г.!

Поэтому нужно рассматривать теракт против президентов Руанды и Бурунди Хабьяриманы и Нтариамиры как последнюю провокацию, которая разоблачила всех тех, которых логика войны, продолжавшейся четыре года, привела в лагерь РПФ, т. е. тутси и его сообщников из числа хуту.

Так начиналась руандийская драма, которая еще не завершена, ибо яблоко раздора остается нетронутым[591]: «Меньшинство тутси хочет присвоить себе любой ценой монополию на власть, а большинство хуту не согласно с этим».

Теперь можно задать вопрос: почему тутси не желают делить власть с хуту честным и демократическим путем?

На этот вопрос частично можно найти ответ, исходя из того факта, что этот конфликт связан с природой двух его протагонистов, чьи характеры отличаются друг от друга и никогда не смогу дополнить друг друга. Действительно, с одной стороны, тутси, одновременно заносчивый, надменный, хитрый и коварный, до сих пор твердо уверен в том, что хороший тутси – это тутси, имеющий власть, и что хороший хуту – это так называемый умеренный хуту, безоговорочно служащий интересам тутси. С другой – есть хуту, одновременно скромный, простодушный, законопослушный, независимый и импульсивный, который начиная с Социаль-ной революции 1959 г. не может больше слышать о владычестве тутси.

© Перевод на русский язык Е. С. Кривушиной и И. В. Кривушина, 2013

Г. В. Цыпкин. История Эфиопии глазами эфиопских историков

Как ни парадоксально, но события истории древнейшего на Африканском континенте независимого государства не стали предпосылкой для развития в стране исторической науки. И это притом, что сама Эфиопия с давних времен вызывала интерес за ее пределами, прежде всего в Европе. Еще в XII в. там получила распространение легенда о загадочном африканском государстве, расположенном где-то на востоке материка. Правда, в те отдаленные времена топоним «Эфиопия» понимался шире, не будучи привязан к собственно Эфиопии в ее нынешних границах. Воображаемый образ Эфиопии находил свое место на страницах произведений европейских географов, историков и писателей. Немало смельчаков отправлялись на поиски «царства священника Иоанна», как еще называли эту таинственную страну. Как правило, Эфиопия воспринималась как благословенный край, населенный благочестивыми христианами, находящимися под управлением мудрого христианского правителя. Имеются сведения, что во времена Крестовых походов даже высказывались предложения о привлечении Эфиопии к совместной борьбе против мусульман за Гроб Господень. С проникновением в начале XVI в. в Эфиопию португальцев и основанием ими там своего посольства берет свое начало европейская историография об Эфиопии.

Особенно много различного рода работ об Эфиопии, созданных европейцами, появилось в XIX в., первоначально – в период географического исследования Африканского континента, а в конце столетия – во время его колониального раздела. Мемуары о пребывании в Эфиопии итальянских и французских миссионеров, английских дипломатов, русских врачей и офицеров – в Африке едва ли найдется другая страна, о которой было бы написано больше. Таким образом, речь идет о государстве с богатой историей, европейская библиография которой составила бы честь не только африканской стране. Изданная еще в середине прошлого века работа академика И. Ю. Крачковского содержит в приложении наименования около 800 исследований по истории, этнографии и языкам Эфиопии[592]. Первая же книга, посвященная истории этой страны, была издана в Европе еще в 1681 г.[593]

* * *

Ну а какое развитие получили исторические исследования в самой Эфиопии? Насколько богатое историческое прошлое интересовало простых эфиопов, а также людей, склонных к изучению как отдельных эпизодов в истории страны, так и ее исторического развития в целом? Ответ на это может дать понимание особенностей эфиопского общества, системы его духовных приоритетов, выяснение того, какое место история занимает в этой системе.

Многие европейцы, даже относительно недавно побывавшие в Эфиопии, с изумлением отмечали, что эта страна в социально-экономическом и других отношениях как бы затерялась в Средневековье. То, что для Европы было давно прошедшим – феодальные междоусобицы, религиозные конфликты и многое другое, – для Эфиопии даже в конце XIX в. оставалось реальностью. Не нужно забывать, что феодализм сохранялся в стране вплоть до последней четверти XX в., а рабство и работорговля, несмотря на строгие указы эфиопских императоров, начиная с Теводроса II, фактически сохранялось до середины прошлого столетия. Практически мировоззрение населения страны, его восприятие себя и окружающего мира оставалось почти неизменным на протяжении десятка столетий.

О консервативности и косности традиционного эфиопского общества можно судить, в частности, по его отношению к понятию «время» и к истории в целом. Памятуя, что большая часть истории Эфиопии приходится на феодальный период развития, в мироощущении эфиопа можно обнаружить немало аналогий с представлениями о времени жителя средневековой Европы. Их отношение к событиям основывались на убеждении, что все прошедшее – устоявшееся и положительное, новое же – неопределенное и нестабильное.

Исследуя проблему отношения ко времени в традиционном амхарском обществе, американский социолог Дональд Левин отмечает его циклический характер. Отсчет годов ведется в соответствии с Евангелием, при этом образуется постоянно повторяющийся четырехлетний цикл, связанный с именами авторов-апостолов: год Матфея, год Марка, год Луки и год Иоанна. Принцип цикличности присущ и обозначению дней месяца, каждый из которых связан с определенным святым. Когда эфиоп хочет представить какое-либо событие, он чаще всего скажет, что конкретное событие случилось, например, в год Матфея в день святого Михаила. Точно так же он ответит, если спросить его о дне рождения. В местных церковных книгах, как правило, фиксировалось появление на свет детей людей важных – местных помещиков, церковников и т. п. Еще в прошлом веке не каждый крестьянин помнил дату своего рождения. Привязкой ко времени часто служили какие-то события: приезд в деревню высокопоставленного лица, свадьба местного феодала, пожары и т. п. «Время, – отмечает Д. Левин, – не представляет особого интереса для эфиопа. Как правило, он не знает не только дня, но и года своего рождения»[594]. В традиционном представлении время воспринималось лишь в двух качествах – как прошлое и как настоящее. События – независимо от того – произошли они сто или десять лет назад, определялись понятием «тынт» (древнее) или «дуро» (прошлое).

То, что феодальное эфиопское общество знало о собственной истории, практически сводилось к довольно схематической сумме нескольких исторических и псевдоисторических фактов, объединенных в рамках условной хронологии. В нее входили легенды о царе Соломоне и царице Савской, известной в Эфиопии как Македа, и их сыне Менелике I, положившем начало правящей Соломоновой династии в стране, скудные свидетельства об Аксумском царстве, преемником которой стала Эфиопия, воспоминания о войнах с мусульманским окружением, об экспансии на территорию страны оромо в XVI в., о битве при Адуа и о более поздних событиях. Важнейшим событием исторического прошлого страны, по мнению эфиопов, являлась христианизация населения, относящаяся к IV в. н. э. Последнее обстоятельство наложило неизгладимый отпечаток на всю дальнейшую историю развития эфиопской государственности, прежде всего на характер мировоззрения местного населения.

Вместе с тем это не означало, что эфиопов прошлое совершенно не интересовало. Оно было необходимо им скорее как фон, с которым они постоянно соотносили свои поступки, отыскивая в прошлом эквиваленты собственного поведения в той или иной ситуации. Для них главным было соответствовать поведению отцов и дедов, действуя в тесных рамках устоявшихся канонов. На это обстоятельство указывает, в частности, исследователь традиционных форм землевладения в Эфиопии американский историк А. Хоубен. «Большинство амхара, – отмечает он, – мало интересуются прошлым, как таковым. Для них важно, как основные события традиционной истории отражаются на сегодняшней ситуации и проецируются на современные социальные отношения. Последние рассматриваются с поправкой на исторические прецеденты, и изменения в этих отношениях обычно приводят к нужной интерпретации исторических фактов»[595].

Таким образом, история в представлении члена эфиопского традиционного общества представляла собой как бы проекцию настоящего на события прошлого. Активная роль, которую в этом сочетании играло прошлое, приводило к тому, что история представлялась как нечто застывшее, лишенное динамики развития. Все, что окружает человека – традиции, обычаи и феодальные распри, жилища и сельскохозяйственные инструменты, – было уже в прошлом. Неизменность условий жизни и повторяемость событий создавали ощущение недвижимости времени. В своей работе Д. Левин приводит слова одного церковного писца: «Наша история всегда была одной и той же: один феодал шел войной на другого, чтобы еще больше возвыситься»[596].

Отношение ко времени, как к застывшей реальности, подтверждают, в частности, и произведения традиционной эфиопской живописи. Вплоть до недавнего времени местные художники изображали императора Менелика I, сына царя Соломона и царицы Савской, в окружении телохранителей, вооруженных огнестрельным оружием, которого в то время еще не существовало. Это явление, присущее и средневековой европейской живописи, основывается на представлении, что время и события не меняются.

Примеры, связанные с существовавшими в эфиопском обществе представлениями о времени и истории, как они ни интересны сами по себе, приведены, чтобы прежде всего нагляднее представить консерватизм и духовную узость этого общества, обращенного в прошлое и отторгавшего все новое, что нарушало привычную картину устоявшегося миропорядка.

Важно помнить, что на протяжении почти всей истории Эфиопии страна, как правило, старалась изолироваться от внешнего мира, синдром «островка истинной христианской веры» в море язычества и ислама во многом объясняет приверженность эфиопов к наследию пращуров и готовность защищать его всеми силами.

* * *

Важнейшая роль в поддержании и укреплении подобного духовного микроклимата принадлежала Эфиопской церкви. В ограниченном традиционном мирке, куда редко доходили слухи о событиях извне, священнослужителям принадлежало монопольное право определять, что есть добро и что зло, духовенство целиком и полностью владело душами людей. Основные знания о мире, духовное содержание жизни население получало почти исключительно от священнослужителей. Среди населения церковь пользовалась непререкаемым авторитетам, и горе было любому, кто высказывал идеи, несовместимые с взглядами духовенства. В арсенале церкви имелось и такое страшное для глубоко религиозного обывателя оружие, как анафема, отлучение от церкви со всеми вытекающими последствиями.

В то же время сами духовные поводыри по уровню развития и образованности не так и далеко ушли от своей паствы. Один из наших соотечественников, входивший в состав Чрезвычайной русской дипломатической миссии в Аддис-Абебе в конце XIX в., так отзывался о служителях церкви: «Духовенство часто не умеет писать. Церкви голы или покрыты изображениями чертей. О жизни Христа и его учении знают очень мало. Псалмы Давида представляют исключительное церковное чтение. “Сколько у вас Давидов!” – сказал один образованный абиссинец, входя ко мне и видя груды книг на полках и на столе»[597].

Поистине всеобъемлющее влияние, которым обладала в жизни общества церковь, объяснялось и тем обстоятельством, что в ведении духовенства находилась вся система образования. С младых ногтей детвора внимала невежественным наставникам, стараясь во всем походить на них.

Каждая церковь и каждый монастырь имели свои школы, которые содержались на средства родителей учеников и паствы в целом. Обучение начиналось со знакомства с алфавитом. На втором этапе ученики занимались главным образом заучиванием на древнеэфиопском языке гыыз первой главы послания апостола Иоанна. Параллельно шло обучение основам письма и простейшим арифметическим действиям. На третьем этапе изучались деяния апостолов, продолжалось обучение письму и счету. Четвертая ступень начиналась с заучивания наизусть псалмов Давида и считалась важной вехой в образовании. На этом этапе школяр уже умел читать и писать и мог использоваться в качестве писаря. В последующую программу входило дальнейшее заучивание псалмов. После чего для основной массы учеников обучение заканчивалось, и они покидали школу, «научившись читать, но не понимать на гыызе, читать на амхарском и немного писать»[598]. Наиболее успешными выпускниками традиционно считались те ученики, которые больше других знали псалмов Давида и могли без ошибки их повторить. Зубрежка как основной метод усвоения учебного материала не способствовала появлению в школьной среде творческих личностей. Идущая из глубины веков, такая система образования препятствовала появлению новых идей и становлению творческих личностей. Это обстоятельство крайне важно для объяснения отсутствия интереса в стране к развитию общественных наук, в том числе и истории.

Крайне редки были случаи, когда обучение маленького эфиопа выходило за рамки традиционного церковного образования. Примером может быть судьба будущего императора Хайле Селассие I. Его отец, ближайший сподвижник Менелика II рас Мэконнын, был одним из просвещенных правителей своего времени. Он нередко выполнял дипломатические поручения за рубежом, в частности, он представлял Менелика II на коронации английского короля Георга V. Видимо, Мэконнын осознавал важность более современного образования. Его сын Тэфэри вместо посещения церковной школы получил домашнее образование под руководством двух приглашенных для этой цели французских миссионеров. В результате он не только освоил французский язык, но и получил какие-то представления о развитии мира, лежащего за пределами Эфиопии.

Общеизвестен тот вред, который принесли африканским народам колониальный раздел континента и установленный затем колониальный режим управления. Но было бы неверным не видеть то положительное, что эти события внесли в жизнь местного населения. Об этом, в частности, писал в своих работах, имея в виду, правда, Индию, Карл Маркс. В своих статьях «Британское владычество в Индии» и «Будущие результаты британского владычества в Индии» он подчеркивал, что приход европейцев разрушал отсталый традиционный мирок местного общества, ускоряя процесс общественного развития страны. Те же процессы происходили в европейских колониях в Африке. В частности, нужда европейцев в квалифицированной рабочей силе в пределах колоний побуждала колониальную администрацию уделять внимание обучению местного населения, созданию сети школ под управлением учителей-европейцев. Конечно, странным выглядело, когда в бывших французских колониях школьники из учебника узнавали о «наших предках галлах», но, с другой стороны, это означало, что учились они по тем же учебникам, что и дети во Франции, по учебникам, соответствовавшим общеевропейскому уровню преподавания исторических дисциплин в школах. Европейское школьное образование, знание европейского языка позволяли потом африканцам поступать в высшие учебные заведения метрополии. Именно из их среды рождалось образованное поколение африканцев, давшее стране немало историков, философов, политиков, которые сыграли важную роль в процессе освобождения стран Африки от колониализма.

Совершенно другой была ситуация в Эфиопии. В силу особенностей исторического развития этой стране удалось избежать иностранного порабощения, но существовавший здесь вплоть до середины XX в. феодализм и укрепившийся при Хайле Селассие абсолютизм стали своеобразным внутренним колониализмом, консервировавшим средневековое прошлое и препятствовавшим любым новым веяниям в жизни эфиопского общества.

Не особенно изменило ситуацию и открытие в 1908 г. по указанию императора Менелика II нескольких школ по европейскому образцу. Программа обучения в них, помимо богословских предметов, включала в себя, в частности, изучение некоторых европейских языков, математики и ряда естественных наук. При этом основную часть преподавательского состава составляли коптские монахи из Александрии, что в определенной степени говорит об уровне и направленности системы обучения. Какое-то время в новых для Эфиопии учебных заведениях обучались дети высшей знати страны, в частности, внук Менелика будущий император Лидж Иясу и уже упоминавшийся Тэфэри Мэконнын, сменивший впоследствии Лиджа Иясу на императорском троне. В стенах новых школ царил дух ксенофобии и пренебрежения к европейцам и всему европейскому, о чем не раз в своих донесениях в Петербург сообщали русские дипломаты.

Негативное отношение эфиопского общества ко всему новому особенно заметно на отношении к тем немногим, как правило, молодым людям, которым тем или иным способом удалось побывать в Европе. Их знания вызывали у населения как минимум насмешку, а сами эти люди ощущали себя чужими среди своих соотечественников. В качестве примера можно привести отрывок из книги первого эфиопского литератора Афэуорка Гэбрэ Ийисуса, получившего образование в Италии. Видное место в его книге «Путеводитель по Абиссинии», написанной в форме диалога европейского путешественника и образованного эфиопа, занимает проблема восприятия европейских идей и знаний населением страны. «Вы, так много понимающий во всем, что касается Европы, видимо, пользуетесь большим авторитетом среди земляков», – заявляет европеец. «Напротив, – отвечает ему эфиопский собеседник, – в моей стране я считаюсь самым невежественным человеком, особенно когда я говорю о кажущихся всем невозможных вещах, о которых я узнал от европейцев… Помню, как однажды я сказал, что Земля вертится, а Солнце стоит на месте. Слушавшие меня ответили, что вертится не Земля, а моя голова… Соболезнующим тоном они говорили друг другу, что пребывание в Европе повредило мой ум, вместо того, чтобы развить его»[599]. Более подробные сведения на эту тему содержатся в работе Гэбрэ Хыйуот Байкеданя, другого представителя нарождавшейся эфиопской интеллигенции, одно время учившегося в Германии. «Давно ли был случай, – пишет он, – когда один абиссинец со светлой головой был схвачен в Харэре и приведен на суд за то, что учил, что Земля вертится? Сейчас, через 1900 лет после рождения Христова, когда мы вступили в XX в., разве не побили камнями на аддис-абебском базаре человека, который плохо говорил о монофизитстве? И разве не видим мы до сих пор, как голодают и тощают наши братья, объявляемые протестантами, католиками, еретиками или шпионами других государств, – люди, которые хотят быть полезными своей стране, обучившись немного наукам в далеком изгнании или от иностранцев, приезжающих в нашу Абиссинию? Бесчисленны имена этих горемык…»[600]

Как правило, молодые эфиопы, побывавшие за границей, прежде всего в Европе, придерживались радикальных взглядов относительно переустройства своей страны. Слишком глубокой была пропасть в социально-экономическом и политическом отношениях между Эфиопией и европейским миром. Так, один из английских дипломатов, описывая беседу с одним из молодых эфиопов, характеризует его как «беспокойного человека, который много путешествовал в Европе и привез с собой самые разные идеи… например, он считает нужным создание в стране парламента»[601].

Трудно представить, что духовная атмосфера, царившая в феодальной Эфиопии, благоприятствовала развитию каких либо наук, кроме, естественно, богословия.

В то же время в стране издавна существовала традиция фиксации исторических событий. Благодаря собственной письменности первые произведения агиографического и исторического жанров – соответственно жития святых и хроники царей – появились в XIII–XIV вв. Оценивая значимость царских хроник, Гэбрэ Хыйуот Байкедань писал: «Известно, что писатели нашей истории бывали двумя категориями людей. Первая категория – это те, кого можно назвать придворными учеными, люди, которые в поисках пропитания приходили ко двору и по велению царя писали сочинения, восхвалявшие его. Эти цареугодники называли свои писания историей и оставляли их потомкам. Другая категория историков – монахи. В их писаниях много пристрастия, потому что они совершенно не думали о пользе народной, а пеклись только о своей выгоде»[602].

Круг событий, описываемых в царских хрониках, обширен, хотя так или иначе они связаны с личностью одного человека, императора. Это его детство и обучение, подготовка к будущей деятельности в качестве верховного правителя, женитьба и коронация, войны и военные экспедиции, назначения и смещения губернаторов и других чиновников, издание указов и законов, основание городов и строительство новых церквей, иными словами – картина тогдашней Эфиопии, увиденная сквозь призму личности императора. Чаще всего написанные по заказу, они в значительной степени являют собой апологию того или иного правителя.

Насколько же ценны царские хроники в качестве источника для последующих поколений исследователей? В свое время, оценивая средневековые эфиопские хроники, академик Б. А. Тураев писал: «Историк в этих хрониках увидит, конечно, не историю, а только собрание материала, обыкновенно очень важного, так как в большинстве случаев он исходит от современника описываемых событий»[603]. Примерно такую же оценку эфиопским хроникам дает автор многочисленных работ по истории Эфиопии англичанин Р. Панхерст: «Несмотря на очевидные слабости, хроники, подобно ранним царским надписям, представляют собой документы большой исторической ценности. Конечно, ни один историк как прошлого, так и наших дней не является беспристрастным, но если читатель хроники будет помнить об этом обстоятельстве, он найдет в ней для себя много интересного и поучительного»[604].

Совершенно другую позицию в оценке царских хроник занимают эфиопские историки. Выступая на III Международной конференции по эфиопским исследованиям в 1966 г. в Аддис-Абебе, эфиопский историк Баиру Тафля заявил, что для исследования некоторых явлений истории конца XIX в. наибольший интерес представляют прежде всего работы европейских авторов. По его мнению, эфиопские хроники уступают последним по количеству и качеству приведенного материала[605]. Другой эфиопский историк, Тэкле Цадик Мэкурия, считал обращение к европейским источникам «не просто желательным, но и непременным условием для воссоздания истории Эфиопии»[606].

Уже упоминавшийся Гэбрэ Хыйуот Байкедань, человек для начала XX в. образованный и проявляющий интерес к истории страны, считал, что усилия хронистов немного дали для воссоздания подлинной картины прошлого Эфиопии: «История абиссинцев до сих пор покрыта мраком. Когда же, наконец, – сокрушается он, – появится историк, который ясно поведует нам о том, что наши предки пришли из-за моря, освоили эту землю и ценой больших усилий создали богатое государство Аксум?»[607]

Эфиопские историки, по сути дела, начинали там, где заканчивалась традиционная историография, представленная хрониками. Последняя из них, посвященная периоду правления императора Менелика II (1889–1913 гг.), и явилась завершающим образцом традиционного исторического описания. Если в Европе период, разделяющий время создания исторических хроник и привычных исторических исследований, исчислялся веками, то в Эфиопии он был ничтожно мал, всего несколько лет. Это, безусловно, наложило отпечаток на работы первых эфиопских историков, многие из которых по большей части находились под влиянием своих предшественников-хронистов. Оценивая труды таких историков, Тэкле Цадик Мэкурия пишет, что они не пытались «объяснять события, им не свойственно сомнение. То, что они знают, – это наследие отцов, с которым нужно обращаться бережно»[608].

Одной из причин, препятствовавших развитию исторической науки в Эфиопии, было отсутствие полиграфической базы. Лишь в первые десятилетия XX в., в процессе модернизаторской деятельности императора Менелика II, в страну был ввезен печатный станок. Если, скажем, в Европе инкунабулами – первопечатными книгами, – изготовлявшимися с наборных форм, считаются книги, вышедшие до 1501 г., то в Эфиопии такие издания появились лишь спустя 400 лет.

* * *

Каковы же были причины, побудившие некоторых грамотных людей в Эфиопии взяться за воссоздание исторического прошлого страны? Одной из них явилось осознание того, что в стране, по праву гордящейся своей двухтысячелетней историей, исследованию прошлого уделялось явно недостаточное внимания. Фактически изучение истории Эфиопии было как бы отдано на откуп зарубежным, в первую очередь европейским, историкам-эфиопистам. «Позор, – пишет Тэкле Цадик Мэкурия, – что наша история преподносится нам лишь иностранцами». «История Эфиопии, – сетует он, – восстанавливается руками только европейских ученых, которые смогли показать нам все богатство прошлого нашей страны»[609].

Авторы первых печатных работ, заложивших основу исторической науки в стране, не были профессиональными историками. Прежде всего, это были грамотные люди, занимавшие чиновничьи и церковные посты. Свои исторические произведения они создавали на амхарском языке, что отвечало потребностям культурного развития страны в период после Итало-эфиопской войны 1935–1941 гг. Уже упоминавшийся Тэкле Цадик Мэкурия в разное время занимал различные административные посты: служил в Министерстве пенсионного обеспечения, занимал должность директора библиотеки в Аддис-Абебе, несколько лет состоял на дипломатической службе. Министром страны долгое время был Ильма Дересса, автор работы «История Эфиопии в XVI в.»[610], Алека Тайе (Тайе Гэбрэ Мэдхын), как следует из его сана, был настоятелем одного из монастырей.

На первом этапе развития национальной исторической науки было немало трудностей. Так, Тэкле Цадик Мэкурия прежде всего отмечал отсутствие надежных источников: сведения, содержащиеся в них, «запутаны и разбросаны». «Часто, – пишет он, – можно лишь перечислить имена правителей, но невозможно сообщить что-либо об их времени»[611]. Кроме того, на развитии исторической науки в Эфиопии отрицательно сказывалась и церковная идеология, определявшая всю духовную жизнь страны. Библия, усердно цитировавшаяся многими поколениями хронистов, продолжала быть важнейшим источником при написании первых исторических работ. Алека Тайе, например, говоря о пользе изучения истории, пишет: «В истории человек видит могущество Бога и разнообразие всего существующего на земле»[612]. Не случайно среди источников, перечисленных им в предисловии к своей работе, видное место занимает Библия, 10-я глава Ветхого Завета в частности. В целом это произведение представляет собой собрание различных легенд, относящихся к началу становления эфиопской государственности, в их числе и популярной в стране легенды о поездке эфиопской царицы к царю Соломону, сын которых Менелик I положил начало правлению в Эфиопии Соломоновой династии, 225-м представителем которой был император Хайле Селассие I, о чем и было записано в одной из статей дореволюционной конституции. В доказательство своих построений Алека Тайе не приводит никаких данных источников, чаще всего он просто добавляет «говорят» или «рассказывают». Это само по себе свидетельствует о сохранении элементов традиционной эфиопской исторической письменности в трудах первого поколения эфиопских историков.

Значительное место в работе Алека Тайе, как, впрочем, и некоторых других эфиопских авторов этого периода, занимают хронологические списки царей. В последних переизданиях своей книги Алека Тайе приводит царские списки, составленные в 1926 г. по указанию императора Хайле Селассие I, тогда еще регента раса Тэфэри. Хронологически они делятся на три части: до рождества Христова, после него и со времени принятия в IV веке страной христианства. Кроме того, автор приводит царские списки наиболее могущественных областей Эфиопии, в частности Тыграя и Шоа[613].

При внимательном рассмотрении оказывается, что в первой части царских списков, в которой перечисляются правители древнейшей Эфиопии, помимо библейских имен встречаются, хотя и в искаженном виде, имена царей Нубии и египетских фараонов. Видимо, здесь проявилось присущее национальной историографии многих африканских стран желание как бы «удлинить» свою историю, связать ее с одной из блестящих цивилизаций прошлого. Именно поэтому на карте современной Африки появились названия существовавших в Средневековье относительно мощных и богатых государств, таких как, например, Гана и Мали.

Правда, в трудах эфиопских историков такая тенденция не является превалирующей. Для удовлетворения национального чувства вполне хватает упоминания в Библии легенды о сыне царя Соломона и царицы Савской – первом императоре Эфиопии Менелике I, а также того факта, что уже с IV в. Эфиопия вошла в число первых христианских государств. Что же касается наличия имен египетских и нубийских правителей в хронологическом списке эфиопских царей, то составители их, скорее всего, посчитали возможным связать собственно Эфиопию с существовавшей в древние времена в верхнем течении Нила так называемой нильской Эфиопией (государствами Напата и Мероэ).

Среди ранних исторических трудов, безусловно, самое видное место занимает изданная на амхарском языке работа Тэкле Цадик Мэкурии – фактически долгие годы единственная полная история Эфиопии, охватывающая развитие страны с древнейших времен до середины XX в. Состоит она из пяти отдельных томов, что само по себе позволяет определить периоды, на которые можно подразделить прошлое страны[614]. (Летоисчсление ведется по эфиопскому календарю. – Г.Ц.)

Все эти тома неоднократно переиздавались. Пятый из них, связанный с правлением последнего императора, выдержал девять изданий. Объясняется это, прежде всего, тем обстоятельством, что, будучи единственной в своем роде работой, этот том на протяжении многих лет служил в качестве школьного учебника по истории Эфиопии. Немаловажную роль играл и апологетический характер изображения деятельности императора Хайле Селассие, что отвечало интересам государственной идеологии.

Описание самой Эфиопии Тэкле Цадик Мэкурия начинает со второго тома своей «Истории», посвященного становлению и развитию государства Аксум и правившей в стране до середины XIII в. династии Загуэ, на время узурпировавшей власть у Соломоновой династии. Для историков страны, постепенно терявшей свое заметное место в мире, Аксум – это эталон процветания эфиопской государственности, золотой фонд любого исторического писания. «Аксум, – отмечает автор, – столь важен для Эфиопии потому, что ни до него, ни после на территории страны не было такого расцвета цивилизации, не воздвигались такие памятники, не плавали так далеко на восток корабли, не простиралось на Аравийский полуостров и на Нубию эфиопское влияние»[615]. Историки этого периода не пытаются скрыть ностальгию по временам, когда их страна называлась в ряду с другими мировыми цивилизациями.

Тэкле Цадик Мэкурия описывает возникновение и развитие Аксумского царства как бы в двух параллельных повествованиях. Первое, более научное, основано на исследованиях европейских ученых, в частности, результатах археологических экспедиций немецкого археолога Э. Литтмана, на расшифровках сохранившихся надписей. Второе включает в себя сведения как из священного для эфиопов сборника древнейших легенд «Кэбрэ Нэгэст» («Слава царей»), так и из произведений устного народного творчества. Это и легенда о царице Савской, и предание об огромном змее Арве, правившем Аксумом в течение 400 лет.

Оценивая состояние исторической мысли в Германии к началу XVIII в., немецкий историк Гётнер писал: «История являла собой копилку самых невероятных курьезов, в которой хранилось все, что нельзя было поместить в другом месте. Никто не помышлял ни о единстве, ни о внутреннем развитии. Если пытались установить какую-либо периодизацию, то она неизбежно приобретала теологическую окраску. Согласно взгляду, который вел свое происхождение со времен еще пророка Даниила, история рассматривалась как история четырех монархий: вавилонской, персидской, греческой и римской»[616]. Все сказанное выше с полным правом можно приложить и к восприятию истории своей страны некоторыми эфиопскими историками. В силу ряда особенностей социально-экономического и культурного развития Эфиопии такие представления оказались живучими и фактически сохранились вплоть до середины XX в.

В период расцвета Аксума в страну проникло христианство, со временем ставшее государственной религией. Это событие, относящееся к IV в. н. э. нередко занимало ключевое место в работах местных историков. Так, помимо специальной главы «Рождение, смерть и воскрешение Господа нашего Иисуса Христа», Тэкле Цадик Мэкурия дал в своей книге историю зарождения христианства в целом. При этом в работах того времени, да и позже, особенно проявлялась характерная для национальной историографии концепция, согласно которой Эфиопия рассматривает себя прежде всего как не одну из стран Африки, а как часть христианского мира (академик Б. А. Тураев образно определил ее место как «захолустье христианского мира».) В соответствии с этой концепцией, истоки своей истории и культуры эфиопские историки видят в христианстве, религии, связывающей Эфиопию с Римом и Византией. Описывая далее период эфиопского Средневековья, автор добросовестно упоминает наиболее важные события истории страны. Несмотря на их кажущееся обилие, история тех времен создает впечатление статичности. Основное внимание при этом уделено деятельности императоров, которая рассматривается главным образом по двум направлениям: войны с соседними мусульманскими государствами и вклад правителей в укрепление христианской религии.

По расположению и полноте материалов данная часть работы, как и предыдущие, во многом напоминает двухтомное исследование англичанина Бэджа[617]. Отзыв И. Ю. Крачковского на работу английского историка почти полностью применим и к «Истории» Тэкле Цадик Мэкурия: «Изложение всюду носит элементарно-прагматический характер сопоставления различных источников в большинстве путем механических приемов. В отдельных частях по своим материалам книга не лишена интереса: так, приведено очень большое количество списков царей в различных редакциях»[618].

Меньшая степень подражания европейским историкам характерна для последнего, пятого, тома «Истории» Тэкле Цадик Мэкурия, охватывающего период централизации и территориального расширения эфиопской империи, усиления абсолютизма и борьбы за сохранение независимости страны. Если в четырех предшествовавших томах автор сумел в целом сохранить какую-то беспристрастность в своих оценках далеко отстоящих событий, то последний том являет собой апологетику императора Хайле Селассие I. Основная идея историка та, что преобразование Эфиопии началось лишь с воцарением последнего монарха. Иначе говоря, все, что было до него, сводится к феодальной раздробленности, смуте, постоянным междоусобным схваткам. Подобный подход историка к трактовке событий с середины XIX в. неизбежно привел к искажению соотношения вклада предшественников Хайле Селассие на императорском троне в дело модернизации и укрепления Эфиопии. Например, список приглашенных зарубежных гостей на коронацию последнего монарха занимает почти столько же места, сколько описание всех реформ императора Менелика II, положившего начало трансформации эфиопского государства и возглавившего в конце XIX в. борьбу за сохранение независимости страны.

Апологетика присутствует и в описании поведения императора в главной битве при Майчеу, в ходе которой погиб цвет императорской гвардии во время Итало-эфиопской войны 1935–1941 гг., определившей поражение эфиопской армии. Касаясь щекотливой темы отъезда Хайле Селассие из страны в эмиграцию, историк сообщает, что во многом император сделал это под давлением духовенства и народа, которые считали, что «пока жив монарх – жива и Эфиопия»[619]. Не случайно, как уже отмечалось, работа этого эфиопского историка на протяжении многих лет использовалась в качестве школьного учебника по истории.

К немногочисленным историческим работам раннего периода относится и опубликованная на амхарском языке в начале 1960-х годов книга Ильмы Дерессы, исследовавшего развитие страны в XVI в.[620] В центре внимания автора находятся события войны Эфиопии с армией имама приграничного государства Адаль Ахмедом Гранем, когда под вопросом было само существование эфиопского христианского государства. Из всех эфиопских историков Ильма Дересса, пожалуй, наиболее полно воплощает преемственность традиций эфиопской историографии. По сути дела, его работа представляет собой слегка модернизированную средневековую хронику со всеми ее характерными особенностями. Объясняется это тем, что она является компиляцией двух средневековых источников: эфиопской «Краткой хроники» и «Завоевания Эфиопии», написанной арабским автором Шихаб эд-Дином Абд-эль Кадаром (известным по прозвищу Араб-Факих) и изданной в 1881 г. Ренэ Бассэ[621].

Для понимания процесса развития исторической мысли в Эфиопии интерес представляет главным образом предисловие автора, пожалуй, единственная самостоятельная часть его работы. Во-первых, в нем содержится редкая для эфиопских работ попытка периодизации истории страны, а во-вторых, в новых внешних условиях претерпевает изменение направленность апологетики. В условиях завоевания большинством африканских стран политической независимости историки Эфиопии, в данном случае Ильма Дересса, начинают позиционировать свою страну как часть Африканского континента, отыскивая в событиях прошлого необходимые для этого связи. Новые мотивы в исторической концепции историков Эфиопии объясняются главным образом прагматизмом императорского режима, который, учитывая складывавшуюся в тот период ситуацию в Африке, попытался, используя факт независимого развития Эфиопии, занять ведущее место в политической жизни континента.

«В наши дни, – писал Ильма Дересса, – страны Азии и Африки продолжают борьбу против империализма. Народ Эфиопии начал сопротивление империализму еще во времена величия фараонов, Персии и Рима. Эфиопские воины, павшие на полях сражений в Шембура-Куре, Амба-Гашен, Адуа и Майчеу, сражались не только за свободу своей родины, но и для того, чтобы заложить основы африканской независимости»[622].

Заметный рост интереса к изучению истории в Эфиопии относится к середине 1960-х годов. В какой-то степени он связан с деятельностью европейских преподавателей, которые, в силу отсутствия в Эфиопии собственных научных кадров, были приглашены на работу в Аддис-Абебский университет. Многие из них использовали свое пребывание в Эфиопии для сбора исторического материала и в дальнейшем стали авторами интересных работ, сохраняющих свою научную ценность и по сей день.

Постоянно увеличивалось число молодых эфиопов, получивших образование за рубежом, главным образом в университетах Англии и США. С 1961 г. первая группа эфиопских студентов появилась в ряде вузов СССР, в том числе и в МГУ.

Вместе с тем в целом становление и развитие исторической науки в Эфиопии, как и в большинстве других стран Африки, происходило под влиянием и при участии зарубежных историков.

В 1963 г. по инициативе императора Хайле Селассие I при Аддис-Абебском университете был создан Институт эфиопских исследований, главный центр по изучению исторического прошлого страны. Следует отметить, что на протяжении своего правления император придавал большое значение популяризации имиджа Эфиопии за рубежом. И в этом отношении история Эфиопии с ее традициями независимого развития, наличием собственной письменности и другими уникальными особенностями играла важную роль. Характерно, что правящий режим поощрял лишь изучение истории Эфиопии, практически в стране не создана ни одна историческая работа о внешнем мире.

Наличие незначительного числа эфиопских историков обусловило то обстоятельство, что штат Института эфиопских исследований составили главным образом европейских ученые, научная продукция которых, за небольшим исключением, составляла все то, что выходило в Эфиопии по ее истории. Сотрудниками института в разное время были такие известные эфиописты, как Ж. Доресс, С. Рубенсон и ряд других. Долгое время его возглавлял Р. Панхерст, один из самых известных исследователей истории Эфиопии. Помимо многочисленных статей его перу принадлежат два фундаментальных исследования по проблемам социально-экономической истории страны[623]. Его работы отличаются огромным количеством использованных источников, многие из которых приводятся впервые.

Что характерно для публикаций Р. Панхерста, впрочем, как и для других авторов-неэфиопов, – это уход от изучения современных проблем страны, так или иначе связанных с личностью и деятельностью императора. Благодаря усилиям официальной пропаганды, эфиопский монарх превратился в некую «священную корову», не подлежащую никакой критике. Отсюда предпочтение историков заниматься изучением проблем, далеко отстоявших от современности. Пожалуй, единственное исключение – работа английского автора Р. Гринфилда, в прошлом преподавателя истории Аддис-Абебского университета[624]. Значительная часть его книги посвящена исследованию проблем попытки смещения Хайле Селассие, предпринятой в декабре 1960 г. императорской гвардией. Автор приводит немало фактов, свидетельствующих о подлинной внутриполитической ситуации в Эфиопии, о репрессивной политике правящих кругов и зарождении в стране сил протеста. Понятно, что книга была запрещена для продажи в Эфиопии, а ее автор лишен возможности въезда в страну.

Еще в более незавидном положении оказывались эфиопские историки, вынужденные приспосабливаться к условиям полицейского государства с жесткой цензурой. Это обстоятельство не позволяет определить истинный круг интересов этих историков, либо предпочитавших заниматься проблемами относительно безопасными, либо, что было крайне редко, создававших работы апологетического характера. В целом же при рассмотрении работ этой группы историков бросается в глаза желание их авторов избежать изучения проблем текущей истории. После упомянутой пятитомной «Истории» Тэкле Цадик Мэкурии при Хайле Селассие не было создано ни одного обобщающего труда, охватывающего все этапы исторического развития страны. Два из наиболее популярных направлений их исследований – это церковь в истории страны и воссоздание событий средневекового прошлого.

Одной из лучших исторических работ является книга Тадэссе Тамрата, в которой исследуются взаимоотношения государства и церкви в период от восстановления на престоле Соломоновой династии в 1270 г. до начала мусульманского вторжения в XVI в.[625] В отличие от своих предшественников, автор не просто фиксирует события прошлого, но и пытается найти в рассматриваемых событиях причины их возникновения и место в общей картине исторического развития Эфиопии. Меняется и отношение к собственно эфиопским историческим источникам, налицо стремление отделить исторические факты от надуманных версий. В какой-то степени меняется и соотношение между европейскими и эфиопскими источниками. Хотя источники европейского происхождения по-прежнему составляют источниковую базу, тот же Тадэссе Тамрат по мере возможностей старается сопоставить их с материалами эфиопских хроник. Так, в своей работе он использует около двадцати неопубликованных манускриптов из эфиопских монастырей.

Проблемы исторического развития древней Эфиопии и истории Эфиопской церкви составляют круг интересов Сергеу Хабле Селассие, выпускника теологического факультета Боннского университета, первого президента Исторического общества Эфиопии, созданного в 1970 г. Анализируя взаимоотношения между церковью и правителями Аксума, он подчеркивает уникальность процесса христианизации Эфиопии по сравнению с аналогичными процессами в других странах[626]. Эта уникальность, по его мнению, заключается в том, что, в отличие от Греции и Рима, христианство шло от правителей к низшим классам, и, поскольку император был первым среди обращенных в новую веру, он обеспечивал защиту христианскому населению. «Эфиопия гордится тем, – отмечает историк, – что принятие христианства в стране произошло без пролития крови, как в других странах»[627]. В данном случае эфиопский историк демонстрирует незнание особенностей процесса христианизации ряда других стран мира, в частности Византии и Руси.

Тадэссе Тамрат и Сергеу Хабле Селассие являются авторами исторического раздела первой в стране работы об Эфиопской церкви[628]. Оценивая роль церкви в истории страны, они отмечают, что «христианство было здесь не просто религиозным явлением, но являлось составной частью жизни общества. Церковь представляла собой не только религиозный институт, но на протяжении многих веков была хранительницей культурных, политических и духовных ценностей Эфиопии». Подобная оценка находилась в русле официальной идеологии, стремившейся к сохранению и повышению престижа христианской религии среди населения страны.

Временам, далеко отстоящим от современности, посвящены работы и других историков Эфиопии. Так, работа Мерида Уолде Арегая посвящена проблемам развития страны в 1508–1708 гг.[629] Зэуде Гэбре Селассие исследует процесс расширения территории страны во второй половине XIX в.[630] Эту же проблему исследует в своей работе Уолде Цадик[631].

Особого упоминания заслуживает вышедшая в свет в 1975 г. монография Зэуде Гэбре Селассие, посвященная периоду правления императора Йоханныса IV[632]. Фактически это последнее историческое исследование периода правления императора Хайле Селассие. Ее автор на момент прихода к власти в Эфиопии военного руководства занимал пост министра иностранных дел императорского правительства и, находясь в эти смутные дни за границей, решил не возвращаться на родину. На основании документов английских, французских, немецких, итальянских, египетских и суданских архивов, а также используя источники эфиопского происхождения, Зэуде Гэбре Селассие исследует один из этапов создания централизованного эфиопского государства и борьбы за сохранение территориальной целостности страны. Эта работа по научному уровню не уступает большинству монографий европейских историков-эфиопистов, что свидетельствует о развитии национальной исторической науки в целом. Пожалуй, недостатком этой работы является некоторая апологетика личности и деятельности императора Йоханныса IV, что, скорее всего, объяснялось желанием потомка императора возвысить фигуру своего прапрадеда.

* * *

В целом же в последние 15 лет правления Хайле Селассие историческая наука в стране получила заметное развитие. Причин тому несколько: и привлечение к преподаванию в столичном университете известных европейских историков-эфиопистов, и увеличивавшийся поток молодежи, получавшей образование в зарубежных научных центрах, и личная заинтересованность императора в развитии эфиопистики в имиджевых целях. Важную роль в развитии исторической эфиопистики сыграло основание Института эфиопских исследований при Аддис-Абебском университете, с которым сотрудничали видные ученые из других стран. Печатный орган института, «Journal of Ethiopian Studies», издаваемый два раза в год, предоставил возможность молодым эфиопским историкам опубликовывать свои работы и участвовать в научной полемике по различным проблемам истории Эфиопии. Если первоначально большая часть публикуемых в журнале исторических работ принадлежала зарубежным ученым (так, например, тот же Ричард Панхерст, одно время главный редактор этого издания, мог поместить в одном номере несколько своих статей), то постепенно соотношение стало меняться в пользу эфиопских историков.

Особо следует упомянуть и другой журнал, «Ethiopia Observer», первый номер которого увидел свет в декабре 1956 г. Его основателем и первым главным редактором была известная английская общественная деятельница Сильвия Панхерст. До 1961 г. журнал издавался ежемесячно, с 1961 г. – ежеквартально. Он выходил одновременно в двух странах – Эфиопии и Великобритании. Император Хайле Селассие I покровительствовал и Сильвии Панхерст, и ее журнальному детищу, и, возможно, в знак благодарности на страницах «Ethiopia Observer» периодически помещались материалы, связанные с зарубежными визитами императора и произнесенными им в ходе поездок речами. Но не это главное. На протяжении многих лет на страницах этого журнала опубликовывались наиболее интересные и содержательные работы по разным аспектам истории Эфиопии, авторами которых были самые известные зарубежные историки-эфиописты. Нередок был выход в свет специализированных номеров, посвященных одной теме, будь то история основания и развития Аддис-Абебы или же воспоминания английских офицеров, принимавших участие в освобождении Эфиопии в 1941 г.

Вместе с тем необходимо еще раз напомнить о сложностях в развитии эфиопской исторической науки. Как уже отмечалось, существовавшая в императорской Эфиопии жесткая цензура накладывала некое табу на изучение отдельных проблем и периодов в истории страны. Поощрялось изучение исторических событий прошлого, не связанных с периодом правления последнего императора. Так, запрет был наложен даже на упоминание имени императора Лиджа Иясу, смещенного с престола в результате государственного переворота 1916 г., важнейшую роль в котором сыграл дэдзазмач Тэфэри Маконнын, будущий император Хайле Селассие I. Как ни странно, но даже обе Итало-эфиопские войны, война 1895–1896 гг. и война 1935–1941 гг., не получили достойного внимание в работах эфиопских историков, во всяком случае нет ни одного специального монографического исследования на эту тему. На протяжении многих лет официальная пропаганда заметно принижала деятельность предшественников Хайле Селассие на императорском троне, создавая благоприятный фон для последнего императора. Что же касается последней войны, то период оккупации Эфиопии император провел в эмиграции в Великобритании, и лишний раз напоминать об этом обстоятельстве было не в интересах правящей верхушки страны.

Тем не менее по мере развития в Эфиопии абсолютизма, в результате усилий официальной пропаганды история борьбы эфиопского народа против итальянской оккупации все больше искажалась. В результате для миллионов неграмотных крестьян именно Хайле Селассие стал олицетворять независимость страны, с его именем связывались все успехи эфиопского Сопротивления и в конечном итоге освобождение страны.

В то же время антимонархически настроенные элементы эфиопского общества, прежде всего студенчество, не давали забыть о роли Хайле Селассие в этой войне. В своей книге Ричард Гринфилд приводит текст оппозиционной листовки, ходившей по Адис-Абебе в день рождения императора в 1961 г.: «Йоханныс пал в битве при Мэтэме, Теводрос застрелился в Мэкдэле, Менелик одержал великую победу при Адуа, лишь ты – грязное пятно на нашей истории – бежал с поля битвы при Май Чоу»[633].

* * *

Период с 1974 по 1991 г., когда после ликвидации монархического режима Эфиопию возглавило военное руководство во главе с Мэнгысту Хайле Мариамом, не стал временем заметного развития исторической науки в стране. Наиболее прогрессивная часть эфиопской интеллигенции, хотя и приветствовала свержение императора Хайле Селассие I, всеобъемлющая власть которого рассматривалась как главный тормоз на пути прогрессивного развития страны, выступала против военных и требовала создания гражданского правительства. Попытка Временного военного административного совета, руководящего органа эфиопской революции, привлечь на свою сторону интеллигенцию, закончилась неудачей. Часть студенчества, организовав Народную революционную партию, вступила на путь вооруженной борьбы с военным режимом. Введенная в стране цензура, по жесткости мало чем отличавшаяся от запретов императорского правления, не способствовала развитию в стране исторического творчества.

Установление цензуры и репрессии против инакомыслящих побудили часть историков эмигрировать из страны. Однако неизвестно ни одной серьезной исторической работы, изданной эфиопскими авторами за рубежом. Исключением может быть небольшая по объему, но весьма содержательная книга, вышедшая в Лондоне в 1975 г.[634] Автор на фоне исторического развития Эфиопии уделяет особое внимание зарождению сил протеста, которые в конечном счете привели к ликвидации императорского режима. Последний раздел книги связан с первыми шагами военного руководства по трансформации страны. Автор не скрывает своего отрицательного отношения к ВВАС, обвиняя его в «бонапартизме». До конца неясно имя автора этой работы. Аддис Хыйуот – в переводе с амхарского языка «Новая жизнь» – скорее всего псевдоним, за которым может скрываться и эфиопский, и европейский историк. В целом же находящиеся за рубежом эфиопы из диаспоры свое отношение к происходящим в Эфиопии событиям выражали главным образом в статьях, публикуемых в западной прессе.

Вместе с тем внешне создавалось впечатление, что в самой Эфиопии по-прежнему продолжается процесс развития исторической науки, правда, с поправкой на новые исторические реалии. Все так же выходили исторические журналы, по-прежнему периодически проводились Международные конференции по эфиопским исследованиям. Последняя из них, относящаяся к периоду социалистического эксперимента, состоялась в апреле 1991 г., приблизительно за месяц до свержения военного режима. Представленные на конференции доклады в целом отличались определенной нейтральностью, в них не содержался анализ событий, происходивших в Эфиопии не только на протяжении последних десятилетий, но даже периода правления императора Хайле Селассие I.

После 1991 г., когда был ликвидирован военный режим Мэнгысту Хайле Мариама и провозглашен переход страны к демократии, историческая наука в Эфиопии получила новый импульс для своего развития. Отмена цензуры позволила национальным историкам без опасений и оглядки на власть выступать с объективной оценкой событий прошлого и настоящего страны. Из их работ стали исчезать самолюбование и подчеркивание уникальных особенностей исторического развития Эфиопии, таких как традиции многовекового независимого развития, принятие христианства раньше многих других стран мира, успехи в отстаивании независимости и территориальной целостности страны.

Увеличился и поток научных публикаций, как в самой Эфиопии, так и за рубежом, где в различных научных центрах трудятся многие эфиопские историки. В рамках статьи невозможно упомянуть все работы последнего периода, но необходимо назвать хотя бы наиболее заметные из их числа. При этом автор статьи отдает себе отчет, что в поле его зрения оказались не все работы, заслуживающие внимания.

Книга преподавателя Аддис-Абебского университета Бахру Зэуде посвящена исследованию истории Эфиопия в период с 1855 по 1974 г.[635] Этот хронологический отрезок времени выбран не случайно. Часть эфиопских историков исходит из того, что современная история Эфиопии начинается с середины XIX в., с первых усилий ряда императоров, направленных на объединение страны. Бахру Зэуде заканчивает свою книгу рассказом о свержении императорского режима. Работа создавалась в период так называемого социалистического эксперимента, и, скорее всего, автор решил не касаться проблематики этого непростого периода в жизни страны.

Период развития Эфиопии вплоть до правления императора Хайле Селассие I рассматривается достаточно традиционно, что же касается предреволюционного периода, то, пожалуй, впервые на фоне развития в стране абсолютизма историк уделяет большое внимание зарождению и развитию в стране сил протеста, которые в 1974 г. привели к свержению феодально-монархического режима. По его мнению, решающую роль в его ликвидации сыграли такие факторы, как антимонархические настроения в армии (попытка переворота 1960 г. и приход к власти военных в 1974 г.), все чаще вспыхивавшие крестьянские бунты, усиливавшиеся выступления демократично настроенного студенчества и вооруженная деятельность Народного фронта освобождения Эритреи. По уровню и тональности подачи материала эта работа могла бы быть адекватным учебником по истории Эфиопии как для школьников, так и студентов.

Пожалуй, наиболее ценной работой, в которой рассматриваются особенности исторического развития Эфиопии, является объемистая книга Кинфе Абрахама «Эфиопия от империи к федерации»[636]. Само рассмотрение истории страны, традиционно начинающееся с возникновения и развития Аксумского царства, занимает незначительное место. Большая часть книги посвящена изучению влияния характера межэтнических отношений на развитие Эфиопии на каждом этапе ее истории. Автор определяет роль и место каждого из значительных этносов Эфиопии в политической жизни страны и их вклад как в свержение монархии, так и режима Мэнгысту Хайле Мариама. По мнению эфиопского историка, именно неспособность властей решить национальный вопрос в Эфиопии определяла и продолжает определять внутриполитическую ситуацию в стране по сей день. Автор полагает, что одной из причин свержения военного режима стали недооценка его руководством силы и влиятельности созданных на этнической основе различных фронтов, а также нежелание учитывать их интересы в постмонархический период. Интерес вызывает и объяснение Кинфе Абрахамом причин падения популярности военного руководства среди крестьянского населения страны. По его мнению, насильственное внедрение в стране марксистской идеологии натолкнулось на недовольство малообразованного населения, ибо новая идеологическая доктрина не нашла себе места в духовном наследии отцов и дедов[637].

Следует отметить, что проблематика национального вопроса и межэтнических отношений находят место и в работах, главным образом статьях, и других эфиопских авторов. Порой уже по подаче материала и тональности той или иной статьи можно определить этническую принадлежность автора. Историки-амхара утверждают, что именно их предки во времена императоров Теводроса, Менелика II и Хайле Селассие I создали объединенную Эфиопию и внесли важнейший вклад в борьбу за сохранение независимости и территориальной целостности страны. Со своей стороны авторы-оромо выставляют амхара как безжалостных угнетателей, навязавшей остальным этносам свои порядки[638].

При этом представители наиболее многочисленных этносов Эфиопии едины в критике Народного фронта освобождения Тыграя, который, свергнув в мае 1991 г. военный режим, до сих пор прочно удерживает власть в стране. Практически тыграйцы составляют подавляющее большинство в правительстве и парламенте Эфиопии, около 90 % офицерского корпуса армии страны принадлежат к этому же этносу.

Постепенно расширяется и проблематика исследований эфиопских историков. В качестве примера можно привести работу уже упоминавшегося Бахру Зэуде, который, отдавая дань памяти первым соотечественникам, получившим образование в Европе, издал книгу об их жизни и деятельности, взглядах на существующие в стране косные традиции и порядки, а также об их предложениях радикального переустройства эфиопского государства[639].

Помимо более или менее известных личностей первых десятилетий XX в., таких, например, как Гэбрэ Хыйуот Байкедань и Афэуорк Гэбре Ийисус, автор пишет еще о нескольких десятках других людей, менее известных как в самой Эфиопии, так и за ее пределами. Их произведения так и остались в рукописях. Безусловная заслуга историка в том, что он не только дал характеристику этих трудов, но и обозначил место их нахождения в различных библиотеках и других культурных центрах страны.

Незначительная часть этих образованных людей в 1920– 1930-е годы была привлечена императором Хайле Селассие I для работы по реформированию Эфиопии. По аналогии с Турцией времен Кемаля Ататюрка в зарубежной историографии Эфиопии они назывались младоэфиопами. Одним из ярких представителей этой плеяды стал Тэкле Хавариат Тэкле Мариам, выпускник Санкт-Петербурского Михайловского артиллерийского училища. Не получив от императора Николая II разрешения на службу в русской армии в качестве офицера, он вернулся на родину. В период реформаторской деятельности Хайле Селассие он принимал участие в разработке первой эфиопской Конституции 1931 г., был дипломатическим представителем Эфиопии в ряде стран, в трагические годы, связанные с подготовкой и нападением Италии на Эфиопию, являлся официальным представителем своей страны в Лиге Наций.

В целом же научный уровень работ эфиопских историков постепенно повышается, расширяется круг их исследований, при написании работ все больше используются труды авторов-соотечественников. В то же время эфиопские историки по-прежнему ограничиваются изучением лишь истории своей страны. Скорее это можно объяснить как силой традиции, так и отсутствием интереса и слабым знанием истории зарубежных стран. В конце концов вследствие длительного существования в Эфиопии цензуры в истории страны все еще остается немало белых пятен и неисследованных проблем. Так что перед национальными историками лежит огромное поле для научных исследований.

© Цыпкин Г. В., 2013

М. С. Курбак. Южная Африка и мир глазами Дж. М. Кутзее и Н. Гордимер

Дайте нам уехать в другую страну,

Не твою или мою.

И начать все сначала.

Уильям Пломер

В одном из своих интервью Дж. М. Кутзее сказал: «Мы можем думать, что мы любим какого-то писателя, потому что он открывает нам глаза, но на самом деле мы любим его только за то, что он поддерживает наши предрассудки»[640]. Увы, очень часто это действительно так. Мы считаем писателя хорошим, если его взгляды и идеи совпадают с нашими собственными. Но, пожалуй, есть и исключения. Писатели, способные заставить нас задуматься и по-новому взглянуть на какие-то стороны нашей жизни и истории. Среди них – двое южноафриканцев, удостоенных Нобелевской премии в области литературы, – Джон Максвелл Кутзее и Надин Гордимер. Сложно ставить этих двух писателей рядом – настолько они разные. Но все же в их творчестве есть нечто общее. Они родились и выросли в одной стране – Южной Африке – и прожили там бо́льшую часть своей жизни, они размышляли над историей ЮАР и пытались взглянуть на нее в контексте общемировой истории. О том, как видели себя и свой народ Дж. М. Кутзее и Н. Гордимер, как развивались и трансформировались их исторические взгляды, пойдет речь в этой статье.

«Лабиринт моей истории». Кутзее и Гордимер о прошлом, настоящем и будущем Южной Африки

«Сегодня, когда политика стала религией, я смотрю на роман как на одну из последних форм атеизма»[641], – цитировал Кутзее в одном из своих интервью слова другого известного писателя, Милана Кундеры. Кутзее и Гордимер большую часть своей жизни прожили в Южной Африке при режиме апартхейда, раздельного существования и развития людей разных рас. По законам апартхейда все контакты между людьми разных рас в быту и в трудовой деятельности были сведены к минимуму. Каждой расе отводилось свое место в иерархии: белым – самое высокое, черным – самое низкое. Особое положение белых, существовавшее и прежде, законодательно закреплялось множеством привилегий. Права же черного населения сводились к минимуму. Политические организации, выступающие против этих порядков, запрещались. За надзором над соблюдением расовых законов неустанно следила полиция, а также органы цензуры.

После расстрела полицией мирной демонстрации в Шерпевилле в 1960 г. и провозглашения собственной независимости от Британского Содружества в 1961 г. ЮАР окончательно оказалась в изоляции от всего мира. Южноафриканские писатели стали фактически заложниками сложившейся ситуации: их произведения, публиковавшиеся в том числе и за пределами ЮАР, оказались своеобразным окошком, через которое люди из других стран могли взглянуть на то, что происходило в Южной Африке. На церемонии вручения Иерусалимской премии[642] в 1987 г. Кутзее подчеркивал эту особенность южноафриканской литературы второй половины XX в.: «Южноафриканская литература – это литература в тисках… Она ниже, чем полноценная социальная литература, так как она противоестественно занята властью и скованна ею, неспособна переместиться от элементарных дискуссий о доминировании и подчинении к огромному и сложному миру, находящемуся за их рамками»[643]. Действительно, большинство южноафриканских писателей 1950–1990-х годов сделали свои произведения главным способом выразить свою политическую позицию. Литература стала во многом походить на пропаганду.

Надин Гордимер, хотя и могла воспользоваться всеми привилегиями белого человека в ЮАР, все же встала на позицию бескомпромиссной борьбы с расовой дискриминацией. Главным оружием в этой войне для нее стало творчество. Она считала и продолжает считать, что у писателя есть моральный долг, который состоит в том, чтобы «объяснять жизнь»[644]. «Писатель, – говорит Гордимер, – становится историком неописанных событий, посредником между историей и воображением»[645]. По сути роль писателя приравнивалась к роли историка, а точнее – летописца. В своих произведениях Надин Гордимер стремилась как можно точнее передать то, что происходило с ней и многими другими в Южной Африке эпохи апартхейда. Она писала о расовой сегрегации, борьбе черного большинства за власть, межрасовых отношениях. Хотя в одном из интервью она признавалась, что стремление к такому острому политическому и социальному акценту романов не было ее изначальной целью: «Если вы родились в Южной Африке и у вас белая кожа, вы будете избавляться от шелухи, будто луковица. С вас постепенно пооблетят все условности, к которым вы привыкли с детства. Я по натуре не любительница политики <…> и, полагаю, живи я в другой стране, я бы таковой и осталась»[646].

Но в Южной Африке держаться в стороне от политики невозможно, считает Гордимер. Такой же путь осознания проходит и героиня самого известного ее романа «Дочь Бургера» («Burger’s Daughter», 1979 г.). Роза Бургер – дочь убитого главы коммунистической партии ЮАР (КПЮА). После смерти отца его соратники думают, что дочь продолжит дело отца в борьбе с режимом апарт-хейда. Но вместо этого Роза решает покинуть страну, убежать от политики и начать жизнь заново, за границей. Однако вдали от родины она впервые осознает, как на самом деле ее тревожит ситуация в Южной Африке, она пытается осмыслить апартхейд, в условиях которого выросла, законы которого стали причиной смерти ее отца. И приходит для себя к выводу: «…настоящее определение одиночества <…> – это жизнь без ответственности перед обществом». Она возвращается в ЮАР, чтобы продолжить борьбу с апартхейдом, начатую ее отцом.

Кутзее начал писать свои первые романы в начале 1970-х годов. Бежав из ЮАР в 1960-х годах, он имел возможность жить за границей и наблюдать со стороны все, что происходило на родине. Это заставило его задуматься об истоках не только самой политики апартхейда, как таковой, и основах господства белых в ЮАР, но и о сути самого колониализма и империализма. В Лондоне он проводил много времени в библиотеках, читая о первых переселенцах, об экспедициях европейцев в Африку, о покорении африканских народов. При этом Кутзее не преследовал цели перенести исторические факты в свои произведения. Он хотел создать романы, ценные сами по себе теми идеями и сюжетами, которые в них присутствуют, а вовсе не степенью точности в передаче исторической эпохи и событий, на фоне которых происходит действие[647]. В противовес общему стремлению южноафриканских писателей того времени к «реализму», Кутзее ставил целью создать «роман, который содержит собственные парадигмы и мифы… чтобы выявить мифический статус самой истории, демифологизировать ее… Например роман, проблемы которого лежат за рамками классового конфликта, расового конфликта, гендерного конфликта или любого другого противостояния, вокруг которого строятся история и исторические дисциплины»[648]. Таким образом, для Кутзее южноафриканский материал был лишь основой для того, чтобы порассуждать об общемировых процессах.

В одном из интервью в 1987 г. Кутзее подчеркивал, что ситуация в Южной Африке тесно связана с глобальным историческим процессом, и добавлял: «Я с недоверием отношусь к тенденции разделения европейского и южноафриканского контекстов, потому что я считаю, что наш исторический опыт по-прежнему един и по большей части связан с колониализмом»[649]. Именно поэтому в своем первом романе – «Сумеречная земля» («Duskland») – он напрямую соотнес колониальное завоевание Южной Африки и политику США во Вьетнаме. При этом Кутзее интересует главным образом психология отношений раба и господина, того, кто вообразил, что его народ выше других и дал тем самым себе право на насилие над людьми, принадлежащими к иному народу, нации, расе.

В 1980 г. Кутзее опубликовал роман «В ожидании варваров» («Wailing vor the Barbarians»). Несмотря на то, что в произведении присутствовали черты, явно связывавшие его с реалиями ЮАР времен апартхейда, Кутзее, по его собственным словам, создавал книгу об «отношениях между авторитарным государством и его жертвами… о воздействии насилия на сознание человека»[650]. В центре сюжета – судьба одного человека, Судьи, который за стремление иметь свой собственный взгляд на вещи и сострадание лишается всех постов и сам оказывается осужденным и униженным. Помимо проблемы взаимоотношений между государством и личностью, в романе Кутзее обозначена тема, которая становится все более актуальной не только для Африки, но и, пожалуй, для всех стран мира. Империю, где происходит действие книги, окружают якобы враждебные племена «варваров», которых когда-то оттеснили с этой территории. Аппарат пропаганды Империи постоянно провоцирует среди граждан слухи о том, что «варвары» хотят напасть на Империю и вернуть свои земли. И хотя главный герой относится к этим страхам скептически, он все же считает справедливым, если «варвары» действительно свергнут Империю: «Мы считаем эти места своими, частью нашей Империи… Но они, эти варвары, считают иначе. Мы живем здесь уже более ста лет… но они все равно считают, что мы здесь в гостях, временно… И они не сомневаются, что недалек тот день, когда мы сложим свой скарб на телеги и отбудем восвояси, туда, откуда прибыли»[651]. Действительно, прошло чуть больше 10 лет, и Южная Африка дождалась прихода к власти «черного большинства» – тех, кого белые южноафриканцы притесняли на протяжении почти полувека.

«Новая» Южная Африка глазами Гордимер и Кутзее: иллюзии и реальность

После демонтажа апартхейда Гордимер, казалось, была абсолютно счастлива. «Жить для того, чтобы увидеть, как все заканчивается, и внести в это свой крошечный вклад – это было удивительно и прекрасно»[652], – сказала Гордимер в 1994 г. Она с удовольствием до сих пор вспоминает о том, как стояла в очереди на первые демократические выборы вместе с людьми других рас: «Это было лучшим событием в моей жизни. Лучше, чем момент получения Нобелевской премии»[653].

Но в изменившейся реальности Гордимер пришлось искать свое место. Во времена апартхейда она считала своим долгом бороться бок о бок с черными за их равноправие и подчинить свое творчество этой же цели. «Борьба – это состояние коллективного сознания черных, а искусство – оружие в этой борьбе»[654], – писала она в 1979 г. Но после демонтажа апартхейда Гордимер с горечью признавалась, что искусство белых теперь уже не нужно черным, что у них другие ценности и другое будущее. «Белый, как писатель и как южноафриканец, не знает своего места в “истории” на данном этапе, в это время»[655]. После первого всплеска эйфории от возможности создания «радужной нации», где все наконец-то будут уравнены в правах, пришло разочарование и чувство потерянности. В одном из интервью Гордимер признавалась: «Пока шла борьба, все были нацелены только на свержение апартхейда, и ни у кого не было времени задуматься о будущем и проблемах, с которыми мы столкнемся»[656]. Главными из этих проблем Гордимер называет коррупцию, охватившую всю верхушку власти, СПИД и насилие. Еще в 1990 г. в эссе «Как мы должны теперь смотреть друг на друга?» («How Shall We Look at Each Other Ten?») она писала:

«Просто поскольку есть люди, физически изуродованные борьбой между властью белых и движением за свободу черных, существует психологический, поведенческий ущерб, который в разной степени был нанесен всем нам в Южной Африке, знали мы это или нет, были ли мы белыми, которые закрывали глаза и электронные ворота, чтоб не видеть, что происходит с черными; были ли мы черными, которых переселяли, куда было угодно правительству, травили слезоточивым газом и расстреливали, бросали в тюрьмы или насильно высылали, или <мы> уезжали сами, чтобы присоединиться к армии бойцов за свободу, которая возникла тогда, когда иного выбора не оставалось. Насилие стало южноафриканским образом жизни»[657].

В романе «Домашнее оружие» («Te House Gun», 1998 г.) Гордимер продолжила ту же мысль: всплеск насилия в постапартхейдной Южной Африке – это прямое последствие политики апартхейда, логичный ответ на нее. Она утверждает: «Насилие, которое совершало государство при старом режиме, приучило его жертв к тому же. Люди забыли, что существовали какие-то другие способы борьбы[658] … насилие, совершенное режимом апартхейда, породило культуру, в которой оружие является нормальной частью домашнего хозяйства, как домашний кот, например»[659].

Кутзее смотрел на бесконечную череду преступлений черных в отношении белых несколько иначе, рассматривая корни событий глубже, в истории Южной Африки. Анализируя мемуары южноафриканского писателя Брейтена Брейтенбаха «Собачье сердце» («Dog Heart»[660]), где он раз за разом детально описывал криминальные сводки о бесконечных нападениях черных на дома белых в пригородах Кейптауна, Кутзее искренне удивляется: «Постоянная циркуляция этих жутких историй и есть тот самый механизм, который ведет к паранойе среди белых, что их сгонят с земли и вытеснят в море. Зачем Брейтенбах сам втягивает себя в этот процесс?»[661]

В романе «В ожидании варваров» Кутзее с некоторой иронией пишет об этих страхах, страхах перед «варварами», которые с определенной периодичностью испытывают жители Империи и которые активно поддерживаются ее властями: «Мои собственные наблюдения подсказывали, что каждые тридцать – сорок лет слухи о варварах непременно вызывают всплеск истерии. Любой женщине, живущей в приграничной полосе, не раз снится, как из-под кровати высовывается смуглая рука варвара и хватает ее за щиколотку; любой мужчина не раз в ужасе представляет себе, как варвары пируют в его доме, бьют стекла, поджигают занавески, насилуют его дочерей»[662].

Насилие черных как ответ на насилие белых – своего рода вендетта, которую, как считает Гордимер, заслужили белые. Но это лишь одно из проявлений «заметных изменений, которые произошли в отношениях черных и белых»[663] после прихода к власти черного большинства. Об этих изменениях Кутзее писал в своем романе «Бесчестье» («Disgrase»).

В романе Кутзее «Бесчестье» отражены перемены в социальной жизни ЮАР – как в университетской среде, в столице, так и на окраине, на фермах. Люси, дочь главного героя профессора Лури, насилуют трое черных. Вместо того чтобы избавиться от нежеланного ребенка, она оставляет его и принимает покровительство черного соседа, родственника одного из насильников. Люси соглашается стать одной из его жен взамен на защиту, которую он ей дает. Люси принимает эти новые для нее нормы и понятия, в то время как ее отец не может понять ее поведения. Для него будущий муж дочери – чужак, неприятный, непонятный для него, вдруг ставший жить «слишком близко»: «Мы живем слишком близко к Петрасу. Это все равно, что делить дом с чужими, делить звуки, делить запахи»[664], – размышляет Лури про себя. Он ощущает то же отношение к себе черных, когда попадает на их праздник: «…другие взгляды тоже были обращены к нему – к чужаку, к странному пришельцу»[665].

Роман Кутзее – разговор о новой жизни в ЮАР после апартхейда. О тех трудностях, с которыми столкнулись и черные, и белые, теперь вновь ставшие жить вместе, бок о бок. Главный герой книги все время пытается совладать со своими эмоциями, со старыми привычками относиться к небелым как к слугам. Разозлившись на черного соседа своей дочери, профессор Лури думает про себя: «В прежние времена можно было бы поговорить с Петрасом начистоту. А поговорив, выйти из себя, прогнать его и нанять кого-то другого». Но «они живут теперь в новом мире»[666]. И в этом новом мире нужно как-то бороться с предрассудками и находить пути взаимопонимания с людьми, у которых другой цвет кожи. Хотя это не так просто. «Как, скажите, искоренить презрение, особенно если в основе его лежат такие ничтожные причины, как разная манера вести себя за столом и некоторое несходство в строении глазного века?»[667] Этот вопрос прозвучал у Кутзее еще в романе «В ожидании варваров». Пожалуй, многим приходится задавать его себе, когда сталкиваешься с человеком, воспитанным в другой культуре, религии, с представителем другого народа или расы. Нам всем, наверное, трудно понимать друг друга.

Выходом из «тупика непонимания» в романе «Бесчестье» становится расовое смешение. «Результат изнасилования, ее ребенок смешанной расы, как думает Лури, будет дитя этой земли»[668]. Сам Кутзее, очевидно, тоже видел в смешении культур, рас, национальностей единственный путь, к которому придет человечество. «Бразильское будущее» – так он это называл. Дети, которые соединят в себе физически и духовно разные народы. Хотя для Лури такое будущее его семьи казалось неприемлемым, страшным. Узнав, что Люси не сделает аборт, он был в ужасе: «Какому ребенку способно дать жизнь семя, семя, проникшее в женщину не в любви, но в ненависти, бессмысленно смешанное, извергнутое, чтобы ее запятнать, пометить, как метит собачья моча? Отец, и не думавший породить сына. Значит, этим и закончится, значит, так оборвется его род – подобно воде, по капле ушедшей в землю? Кто мог подумать! День как день: чистое небо, ласковое солнце, и вдруг все изменяется, изменяется раз и навсегда!»[669]

Как найти свое место в мире, где смешались все религии, традиции и моральные ценности? Этот вопрос волнует героев Гордимер и Кутзее и, конечно, их самих. Для Кутзее осознание того, что далеко не лучшие привычки и традиции африканской жизни стали теперь частью жизни белых и, наоборот, что его страна изменила облик практически до неузнаваемости, подтолкнули его к решению покинуть Южную Африку. Тем более что партия АНК, пришедшая к власти в 1994 г., открыто назвала его роман «Бесчестье» расистским и заявила, что «если белые могут адаптироваться к постапартхейдной Южной Африке только так, как это сделала Люси, то для них будет лучше просто эмигрировать»[670]. И многие белые южноафриканцы действительно уезжали – в Англию, в Австралию, в Новую Зеландию, в другие страны.

Журналисты любят сейчас сравнивать Кутзее и Гордимер, указывая на то, что Гордимер, несмотря на ряд налетов на ее дом, продолжает жить в Южной Африке, в то время как Кутзее несколько лет назад эмигрировал в Австралию и в Южную Африку больше не возвращается. Когда Гордимер спрашивают о причинах ее нежелания покидать ЮАР, она любит цитировать слова Жана Поля Сартра, который как-то сказал, что отправиться в изгнание означает потерять свое место в мире. Но Гордимер, являясь членом правящей партии АНК еще со времен борьбы, тем не менее позволяет себе открыто критиковать ее политику. Признавая, что ее творчество нескрываемо пристрастно, она добавляла: «Не думаю, что писатель вроде меня <…> должен ставить свой какой ни есть талант на службу революции, и неважно, насколько ты в нее веришь. <…> Применительно к жизни это означает, что пусть я и состою в Африканском национальном конгрессе, я все равно не обязана в своих сочинениях утверждать, что члены этой организации правы во всех своих начинаниях»[671].

О президенте Табо Мбеки, сменившем Манделу, она говорила как о человеке высокообразованном, но необоснованно слепым к проблемам СПИДа[672]. Нынешнего президента ЮАР Джейкоба Зуму она и вовсе назвала «по-настоящему ужасным человеком», который позволяет себе совершать чудовищные поступки, и это сходит ему с рук, поскольку, как она цитирует, «мы должны гордиться своими героями»[673]. О Джулиусе Малеме, лидере Молодежной лиги АНК, она сказала в одном из интервью: «Я думаю, этот человек – огромная трагедия. Его очень легко критиковать… Но нужно видеть, что привело к его появлению. Это трагический феномен»[674].

Кутзее всегда обвиняли в равнодушии к тому, что происходит на его родине. Однако в 2010 г. он поставил свою подпись под петицией, направленной против драконовских мер правительства в отношении свободы слова. Правительство взяло на себя право запрещать публикацию материалов, наносящих вред безопасности государства и его национальным интересам. Петиция была написана известным южноафриканским писателем, борцом с апартхейдом, Андре Бринком. Гордимер, конечно, тоже ее подписала, прокомментировав: «Люди погибали в борьбе за свободу и думали, что получили ее, а теперь она снова находится под угрозой. <…> Наш протест – это действие, предпринятое южноафриканцами для всех южноафриканцев, желающих свободы для нашей страны: свободы выражения мыслей, свободы для диалога, свободы от страха говорить правду про самих себя»[675]. Действительно, очень важной составляющей мудрости народа является способность трезво себя оценить, не бояться сказать правду о самом себе, увидеть и признать собственные ошибки, недостатки и предрассудки. Глядя на политику, которую проводит Зума в стране, Гордимер сказала в устной беседе на радио Би-би-си в 2011 г.: «Многие первоначальные ценности АНК были забыты во многих областях нашей социальной и политической жизни. Я имею право критиковать свою партию. Я чувствую, это наш долг как членов АНК говорить то, что́ мы думаем, когда АНК поступает неправильно»[676].

«После империй». Современный мир глазами Кутзее и Гордимер

После освобождения африканских стран от колониального господства метрополий, развала СССР, демонтажа системы апартхейда в ЮАР мир действительно стал другим. В 1990 г. в интервью газете «Washington Post» Кутзее говорил о коренных переменах, произошедших после этих событий: «…Демократические режимы Запада достигли той стадии исторического развития, когда дальнейшее развитие прекращается, потому что нет никакого уровня выше настоящего. Плохо это или хорошо, но либеральная демократия – это форма, к которой движется вся история… Именно такое видение истории человечества является симптомом Старого мира… который движется к состоянию ненужности. Третий мир – вот место, где история – настоящая история – вершится. А Старый мир уже отыграл свою роль и вышел из игры»[677].

Трудно не согласиться с тем, что в конце XX – начале XXI в. именно Азия и Африка стали играть особенно важную роль в мировой истории. Процессы, происходящие там, с каждым годом оказывают все большее влияние на другие страны мира. О проблемах сосуществования людей разных рас, религий, культур в рамках одного государства, проблемах взаимопонимания, терпимости, исторического наследия и ответственности за свое прошлое говорят теперь во всех государствах. Неудивительно, что именно эти темы стали центральными в творчестве Дж. М. Кутзее и Н. Гордимер в конце 1990 – начале 2000-х годов.

Надин Гордимер во времена апартхейда много писала о «смешении рас» как способе борьбы с теми деспотичными мерами, которые применяло государства для максимального разделения расовых групп. Но после перехода власти к черному большинству она стала задумываться о смешении народов не только в Южной Африке, но и в других странах мира. В одном из рассказов из сборника «“Прыжок” и другие истории» («Jump and Other Stories», 1991 г.) Гордимер пишет о девушке из английской семьи, которая влюбляется в молодого человека, выходца из Среднего Востока. Он делает ей предложение, но до свадьбы она должна слетать на его родину, к его семье. В аэропорту он подкладывает ей бомбу. Самолет взрывается вместе с девушкой и всеми пассажирами на борту.

В конце 1980-х годов, когда писался этот рассказ, Гордимер едва ли задумывалась о психологическом портрете ее персонажа. Она скорее просто обозначила проблему, которую видела, – рост мусульманского экстремизма и терроризма на Востоке. Ее герой служит иллюстрацией стереотипа «плохого мусульманина», от которого потенциально исходит опасность. Через десять лет она пересмотрела свои взгляды и в романе «Пикап» («Te Pickup»), (2001 г.) как бы перевернула историю. На этот раз действие происходит в ЮАР, где белая южноафриканка влюбляется в эмигранта со Среднего Востока (некой маленькой арабской страны). Целью жизни молодого человека Абду было получение постоянного вида на жительство в любой стране. Однако Южная Африка, как и другие страны, отказала ему – он должен вернуться на родину. Но к этому времени девушка уже беременна. Неожиданно для Абду она принимает решение покинуть Южную Африку, семью и друзей и уехать вместе с ним в его страну. Что ею движет? Кутзее, написавший блестящую рецензию на «Пикап», считал, что одной из причин была сексуальная зависимость героини от Абду. Но была и другая причина, более глубокая. В качестве объяснения своего поступка героиня романа цитировала Абду стихотворение Вильяма Пломера, приведенного в нашем эпиграфе.

Это желание уехать из Южной Африки в другую страну, причем в любую, было характерно для многих южноафриканцев, принадлежавших к поколению Кутзее и Гордимер. Они устали, пишет Кутзее, «от каждодневного давления страны с ее историей эксплуатации и насилия, тянущейся столетиями»[678]. Каждый из героев романа Гордимер находит свое место в жизни именно с помощью бегства в другую страну: молодой мусульманин Абду получает визу в США, а Джули остается в его маленькой стране на Востоке. Теперь там ее родина, среди пустыни, которая «всегда была и будет там». «Это не просто интересная книга, она поистине удивительна: трудно себе представить более симпатичное, более близкое описание жизни обычных мусульман, чем мы видим здесь, особенно если учесть, что автором является еврейский писатель»[679], – отмечал в своей рецензии Кутзее. Впрочем, возникают сомнения, что люди, не принадлежащие к мусульманскому миру, могут действительно глубоко понять и достоверно описать повседневную жизнь мусульман.

Большой интерес представляет сборник новелл «“Ограбление” и другие рассказы» («Loot and Other Stories»)[680], опубликованный Гордимер через два года после «Пикапа», в 2003 г. В серии маленьких рассказов под общим названием «Карма» («Karma») она дает несколько зарисовок из современной жизни людей разных стран. Одна из историй рассказывает о горничной отеля в Москве, у которой завязался роман с туристом из Италии. Итальянский любовник увозит женщину в Милан, но вскоре, устав от нее, выдает ее замуж за своего кузена, который разводит крупный рогатый скот и забивает его. Девушка попадает на ферму и вдруг осознает, что для этих западноевропейцев она сама всего лишь такое же животное, женская особь, выполняющая репродуктивную функцию. Не желая оставаться в этой роли, героиня делает аборт.

В другой истории из той же серии рассказывается о лесбийской паре, живущей в Южной Африке. Обе женщины по сюжету белые, участвовавшие в борьбе против апартхейда. Теперь, когда эта борьба позади, они решают завести ребенка. Пара обращается к услугам банка спермы, где их, однако, не могут уверить в том, что донор не окажется из числа преступников апартхейда. Страх через рождение ребенка от такого потенциального отца реинкарнировать старую Южную Африку заставляет женщин отказаться от своего желания.

Кутзее назвал серию рассказов «Карма» «исторической критикой, в основном нового мирового порядка». Однако критика эта сочетается, как он отмечает, с искаженными наблюдениями, «несколько комичными в перспективе». Конечно, истории Гордимер действительно не кажутся реальными, но основания для их появления, наверное, есть. Возможно, в рассказе о девушке из Москвы Гордимер хотела показать европейскую культуру двойных стандартов. Иногда в стране, которая кажется демократичной и высокоразвитой, люди совершают поступки, противоречащие ее моральным и культурным ценностям. В повести о южноафриканской паре Гордимер показывает, насколько история, которая, казалось бы, уже в прошлом, может влиять на жизнь людей в настоящее время. Особенно, конечно, подчеркивается значение истории апартхейда и борьбы с ним для жителей Южной Африки. Страх возродить хоть в маленькой степени частичку этого страшного режима оказывается для героинь сильнее личных желаний.

Вторая часть сборника «Ограбление» представляет уже единую и более объемную историю, которая перекликается по смыслу с некоторыми идеями Кутзее. Главная героиня истории «Постановка задачи» («Mission Statement») – Роберта Блейн, англичанка, работающая в Международном центре по борьбе со СПИДом. Она считает, что Африку можно излечить от этой болезни, однако лечение еще не придумано. В одной англофонной африканской стране, куда ее отправляют по рабочим делам, она влюбляется в женатого мужчину-африканца, высокопоставленного государственного служащего. У них завязывается роман, и когда командировка Роберты подходит к концу, он предлагает ей остаться и стать второй женой, женой для официальных встреч. Она же сможет продолжать свою карьеру. Его первая жена, малообразованная женщина, легко примет это решение, говорит герой.

Гордимер оставляет свою героиню в трудной ситуации. Если она примет предложение, то не будет ли это всего лишь способом загладить свою вину перед колониальным прошлым ее страны? А если откажет, не будет ли это сделано просто из-за гордости женщины, воспитанной в Западной Европе, где другие традиции?

Вопрос об историческом наследии прошлого, о вине, которую несут потомки за деяния своих предков, часто звучит в работах обоих писателей. Как и многие южноафриканцы, Гордимер и Кутзее, очевидно, чувствовали эту вину за «наследие предков». «Мы не только дети своего времени, но и места, где мы родились. На плечах всего тысячелетия лежит позор и ужас холокоста и Хиросимы. Но, кроме них, на мои личные чувства повлияли два события: падение коммунизма и конец колониализма <…>, поскольку я принадлежу ко второму поколению колониалистов[681] и выросла, с надеждой глядя на левых как единственное решение проблемы бедных и безработных, окружавших меня в моей стране и во всем мире»[682]. Кутзее, хоть и не считал себя африканером (и его таковым не считали), тоже понимал, что «если ты живешь в позорные времена, то позор ложится и на твои плечи». Немногие люди имеют мужество принять на себя лично вину своих предков и ответственность за свою историю.

Волна беспорядков, насилия и преступности, о которой пишут южноафриканские и европейские СМИ, кажется, не вызывают у Кутзее ужаса или даже удивления. Авторы, порицающие нынешнее правительство, сравнивают его только с правительством Нельсона Манделы и Табо Мбеки и совершенно забывают о долгой истории Южной Африки, которая предшествовала этим последним 20 годам. Кутзее при анализе событий в Южной Африке и других африканских стран заглядывает глубже: он старается разобраться, как подобные исторические процессы шли в других государствах в разные исторические периоды. В романе «Дневник плохого года» («Diary of a Bad Year», 2008 г.) он пишет: «…в Африке банды вооруженных людей захватили власть – так сказать аннексировали национальную казну и… покончили со своими конкурентами… Хотя эти африканские группы военных часто не являются более крупными или сильными, чем организованные преступные группировки Азии или Восточной Европы, их деятельность покрывается средствами массовой информации – даже западными, – политической верхушкой даже в большей степени, чем криминальной». Соперничество вооруженных групп, дерущихся за власть в ситуации политического вакуума, происходило и в странах Европы (например, в Третьем рейхе после поражений его армии в 1944–1945 гг.), напоминает Кутзее. Этот процесс не является феноменом ни для Африки, ни для мировой истории.

Для Кутзее тема насилия, изнасилования и жестокости связаны с патриархальным прошлым Южной Африки. В своем романе «Дневник плохого года» он пишет: «Люди видят то, что они называют волной криминала, обрушившейся на новую Южную Африку, и качают головами. Вот куда катится эта страна, говорят они. Но эта волна не является чем-то новым. Когда выходцы из северо-западной Европы закреплялись на этой земле три столетия назад, они использовали ту же практику внезапных набегов (захвата домашнего скота, женщин), которая применялась между местными шайками и племенами, уже жившими там»[683]. О жестокости, с которой голландцы когда-то осваивали и завоевывали Южную Африку, закреплялись на ее землях, Кутзее напоминает в своем первом романе – «Сумеречная земля». Якобус Кутзее, голландский колониалист и охотник на слонов, не стесняется никаких средств для того, чтобы подчинить племена готтентотов и бушменов, с которыми он столкнулся. Он с пренебрежением относится к их культуре, религии, традициям. Со своими людьми Якобус совершает налеты на поселения племен, сжигая их дома, захватывая скот, убивая людей и насилуя их женщин и детей. «Только когда вы охотитесь на них, как на шакалов, вы действительно сможете очистить кусок земли»[684], – с уверенностью говорит главный герой.

Может ли завоевание новых земель совершаться без применения насилия в той или иной форме? Едва ли. Но по прошествии времени память о цене завоеваний часто как-то сглаживается в истории, в памяти потомков. Кутзее же считает, что вина за жестокость, за причиненное насилие не может так просто раствориться в истории – она переходит от поколения к поколению. И его герой Якобус это тоже осознает: «Я, как и любой другой человек, не получаю удовольствия от убийства; но я взял это на себя – спустить курок, принося жертву ради себя и своих соотечественников, навлекая на темнокожих смерть, которой мы все желали. Все виноваты, все без исключения»[685].

«Я – жертва, которую время казнит за все, что ни сделали предки», – писал еще во времена апартхейда один южноафриканский поэт. Кутзее и многие герои его романов ощущали на себе бремя истории, тяжелое наследие преступлений своего народа. В мемуарах «Летняя пора» («Summertime») Кутзее откровенно говорил: «Наше присутствие здесь основано на преступлениях, в частности на колониальном завоевании, закрепленном затем системой апартхейда»[686]. Под словом «наше» он, очевидно, подразумевал не только африканеров, но и белых вообще. Африканером он сам себя никогда не считал по той простой причине, что сами африканеры его не считали своим. «Ни один африканер не назвал бы меня африканером… В первую очередь потому, что моим первым языком является английский… Во-вторых, потому что я не разделял культуру африканеров (например, я никогда не принадлежал к Реформистской церкви)»[687], – признавался Кутзее в одном из интервью. Тем не менее, что интересно, вину за преступления африканеров он считал тоже своей ношей. Он хотел лично внести хоть какую-то лепту в исправление исторической несправедливости за то, как белые в течение нескольких столетий обращались с черными африканцами. Вернувшись в ЮАР из Америки в 1970-х годах, он своими руками строил пристройки к дому, считая, что таким образом он «делает то, что люди вроде него должны были делать начиная с 1652 г. (год основания Капской колонии на мысе Доброй Надежды – М. К.), а именно – “черную работу”»[688].

Такой трезвый взгляд на историю собственного народа не может не вызывать уважения. К сожалению, чаще бывает наоборот: люди гордятся подчас не самыми лучшими страницами своей истории – завоевания чужих земель и народов все чаще выглядит как безусловное достижение, вне зависимости от методов победы.

Многие американцы, судя по опросам, вплоть до последних лет одобряли действия правительства США в Афганистане. Кутзее, довольно долго живший и работавший в Америке, не мог не удивляться такой лояльности: «Невозможно поверить, что в сердцах некоторых американцев зрелище, когда честь их страны втаптывается в грязь, не рождает мысли о смерти. Невозможно поверить, что никто еще не строил планы убить этих преступников, занимающих высшие посты»[689]. Сейчас уже большинство граждан США поддерживают решение президента Барака Обамы о сокращении и постепенном выводе войск из Афганистана, считая продолжение этой войны бессмысленным. Конечно, в Великобритании до сих пор можно увидеть проявления колониальной тоски по Британской империи, где никогда не заходило солнце. Но сейчас и Англия, и многие страны Европы (бывшие метрополии) вынуждены жить бок о бок с огромным количеством эмигрантов из бывших колоний, которые приносят с собой свой язык, свою культуру, свою религию и не хотят принимать европейские ценности. Они считают, что имеют право теперь получить компенсацию за века колониализма. И добиваются своего. Италия уже согласилась выплатить денежную компенсацию Ливии за свое колониальное господство там.

Кутзее, анализируя историю, считал вполне закономерным то, что власть в Южной Африке перешла к черному большинству, что черные африканцы вытесняют белых и в органах власти, и в системе образования, и в производстве. Так и должно было произойти рано или поздно: «…горстка голландцев, высадившихся на вудстокском берегу, объявляют себя хозяевами чужой земли, которую они <до этого> и в глаза-то не видели; а их потомки считают теперь эту землю своей по праву рождения. Двойной абсурд, если учесть, что первый десантный отряд неправильно понял полученный им приказ или сделал вид, что неправильно его понимает. Приказ состоял в том, чтобы разбить огород и выращивать шпинат да лук на потребу флоту Ост-Индской компании… Никто и не предполагал, что они присвоят лучшую часть Африки»[690]. Пожалуй, мало какой народ может признать, что завоеванная когда-то им земля все равно принадлежит и ее жителям, что придет время расплаты за захватническую политику и пренебрежительное отношение к коренным народам.

«Империя получила урок. Империя благодарит», – писал Киплинг после поражения англичан в Англо-бурской войне 1899–1902 гг. Для России вопрос об отношении к своей имперской истории, к политике завоевания и присоединения новых земель остается актуальным до сих пор. Известный российский историк Рой Медведев в одном из своих выступлений в 1989 г. замечал: «Мы не стесняемся говорить, что Среднюю Азию Россия завоевала. Мы не стесняемся выставлять в наших музеях знаменитую картину “Завоевание Сибири Ермаком”… до сих пор в наших официальных исторических трудах… мы пишем о том, что Эстония, Латвия и Литва добровольно присоединились к Советскому Союзу, что это была народная революция, что никакого насилия, никаких угроз не было… это – неправда»[691]. Нередко «обеляются» даже самые, казалось бы, неудачные события нашей истории. Русско-японская война представляется не позорным разгромом русской армии, а всего лишь законченной слишком рано, «когда все преимущества России лишь начали проявляться»[692]. Депортацию чеченцев, осуществленную по указу Сталина в 1944 г., по данным опроса на 2000 г., больше половины россиян назвали «определенно правильным» делом или «скорее, правильным» (причем большая часть этой группы – люди в возрасте 18–24 лет)[693].

Конечно, и взгляды Кутзее на историю собственного народа не являются типичными и для белых африканцев. Даже сейчас среди африканеров появляются течения, участники которых агитируют за создание «государства африканеров», пропагандируют свою культуру и язык африкаанс. Можно ли этого избежать? Можно ли достичь гармонии между людьми, живущими рядом друг с другом? Кутзее считает, что нет, пока существует в мире политика. Но вряд ли когда-нибудь действительно настанет время, о котором мечтает Кутзее: время, когда государство как структура исчезнет вовсе. «Мы, люди, никогда не сможем отказаться от политики, потому что политика слишком удобна и слишком привлекательна, как театр, в котором можно дать волю нашим наименее благородным эмоциям, таким как ненависть, злоба, раздражение, ревность, жажда крови и так далее. Другими словами, политика – это симптом нравственного падения и его выражение»[694], – писал он в мемуарах «Летняя пора». А потому всегда найдется человек (группа людей, государство), который стремится к новым завоеваниям, подчинению новых территорий, расширению границ, распространению своих идей. По-своему пророческими в этом контексте звучат слова голландского колониалиста Якобуса Кутзее из романа «Сумеречная земля»: «Мир без меня невозможно себе представить»[695].

Южноафриканская журналистка Йоханна де Беер закончила свою небольшую статью о Кутзее в газете «Cape Librarian» такими словами: «Многие мои друзья удивляются, как я могу быть поклонницей творчества Кутзее, если его романы наполнены таким отчаянием и депрессией и его стиль такой холодный. Для меня его чистая проза и резкий, почти хирургический, взгляд на наше общество – как нож, который разрезает нам мозг, чтобы пролить свет как на нас самих, так и на нашу страну. Он может вызывать тревогу и неудобство, но этого не избежать, если хочешь сказать правду»[696]. Это желание трезво взглянуть на историю своей страны, увидеть ее проблемы в контексте общемировых, чувство личной ответственности за деяния своего народа в прошлом и настоящем делают произведения Дж. М. Кутзее и Н. Гордимер, безусловно, достойными внимания читателей и исследователей всего мира.

© Курбак М. С., 2013

Дж. М. Кутзее. О рейдах (Отрывок из романа «Дневник плохого года»)[697]

Поколение белых южноафриканцев, предшествующее моему – поколение моих родителей, – было свидетелем важного момента в истории, когда люди из старой, племенной Африки начали массовую миграцию в большие и маленькие города в поисках работы, оседая и рожая там детей. Этот эпохальный момент поколение моих родителей неправильно истолковало как нечто трагическое. Не задумываясь, они решили, что африканские дети, рожденные в городах, должны каким-то образом нести память о той миграции внутри себя, иметь внутреннее осознание себя как главного, переходного поколения между старой и новой Африкой, видеть свое городское окружение как нечто новое, незнакомое, удивительное – как огромный подарок, который Европа сделала Африке.

Но жизнь не такова. Мир, в котором мы родились, каждый из нас, – это наш мир. Поезда, автомобили, высокие здания (три поколения назад), мобильные телефоны, дешевая одежда, фастфуд (нынешнее поколение) – все это составляет мир, каков он есть, и он, бесспорно, уж явно не подарок от иноземцев, подарок, которым нужно восхищаться и за который нужно быть благодарным.

Городское дитя не несет на себе никаких признаков буша. Нет никакого «болезненного перехода к современности», который нужно испытывать. Черные дети, которых опекали мои родители, были более современными, чем они сами, хотя они [родители] в молодости мигрировали из ферм и сельских захолустий в города и все еще сохраняют черты деревенского воспитания.

И я не оказался застрахован от их ошибки. В те годы, когда Кейптаун был моим домом, я думал о нем как о своем городе, не только потому, что я родился там, но прежде всего потому, что знал историю этого места так глубоко, чтобы видеть его прошлое сквозь его настоящее. Но для банд молодых черных, которые бродят по его улицам сегодня в поисках приключений, это их город, а я чужой. У истории нет жизни, пока вы не приютите ее в своем сознании; это бремя, которое ни один свободный человек не может взять на себя насильно.

Люди видят то, что они называют волной насилия, захлестнувшей новую Южную Африку, и качают головами. Вот куда катится страна, говорят они. Когда их предки закреплялись на этой земле три столетия назад, выходцы из северо-западной Европы, они позволяли себе ту же практику захватов (захвата скота, захвата женщин), которая закладывала основу отношений между группами или племенами, жившими здесь. Рейдерские захваты в Южной Африке начала колониальной эры имели особый концептуальный статус.

Так как не было никакого законодательного органа, регулировавшего отношения между группами, рейдерские захваты нельзя было назвать нарушением закона. Одновременно они не были чем-то вроде методов ведения войны. Это было, скорее, нечто вроде спорта, культурной деятельности с серьезным подтекстом, как ежегодные соревнования с чертами битвы, разыгрываемые между соседними городами вчерашней Европы. Молодые люди старались силой захватить некий объект-талисман, который защищался и охранялся молодыми людьми из другого города. (Эти соревнования будут позже преобразованы в игры с мячом.)

Есть тысячи людей из черных районов Южной Африки, в особенности молодых людей, которые просыпаются каждое утро и – поодиночке или объединившись в банды, – отправляются на захваты в «белые» районы. Для них рейдерские захваты – это их бизнес, их работа, их отдых, их спорт: посмотреть, что они могут украсть и принести к себе домой, желательно без драк, желательно избегая профессиональных защитников имущества – полиции.

Рейдерские захваты были ноющей раной на теле колониальной администрации и грозили превратиться в непрерывный цикл мести, который мог перерасти в войну. То, что стали называть апартхейдом, было новомодным социальным ответом на практику, которую поколения вооруженных фермеров не смогли ликвидировать. После 1920-х годов, когда южноафриканские города начали принимать их современный мультинациональный облик, городские потомки тех фермеров столкнулись с выбором между двумя путями отпора рейдам черных захватчиков городов. Первый путь был активным: определить рейдерские захваты как преступление и задействовать полицию для ответа рейдерам путем выслеживания и наказания рейдеров. Другой путь был превентивный: установить границы между черными и белыми зонами и охранять эти границы, определяя каждое незаконное вторжение черных в зону белых как нарушение само по себе.

Выбор первого способа действия оказался неэффективным на протяжении трех столетий. В 1948 г. белые проголосовали за превентивный путь – остальное уже история. Создание границ сделало восходящую социальную мобильность для черных и нисходящую социальную мобильность для белых почти невозможной, срастило классовый антагонизм и расовый антагонизм в единый массив; пока механизм, созданный для охраны этих границ, становился все более дорогостоящим, формировались бюрократические щупальца апартхейда.

© Перевод на русский язык М. С. Курбак, 2013

Надин Гордимер. Интервью журналу «New Statesman» 4 июня 2010 г.[698]

– Прошло более 16 лет после демонтажа апартхейда. Насколько близка цель создания «радужной нации»?

– Я всегда называла себя реалистичным оптимистом. Пока шла борьба, мы были настолько заняты тем, как уничтожить апартхейд, что у нас просто не было времени и настроения подумать о будущем и тех проблемах, которые последуют. Когда мы все впервые пошли на голосование вместе – абсолютно невероятное событие, – мы гуляли и праздновали. Сейчас, на следующий день, пришла головная боль. Есть последствия, о которых мы не думали, которые вырываются из прошлого и в то же время являются результатом общемировой ситуации и условий нашей страны.

– В чем причина такой волны насилия?

– Главная причина – в огромной пропасти между бедными и остальной частью населения, которая, стремясь к нормальному уровню жизни, все больше приближается к богатству. Огромное число бедняков – наследие, с которым невозможно справиться за 16 лет.

Нельзя сказать, что мы делаем все, что должны делать сейчас, чтобы справиться с этой проблемой. Разочаровывает то, что у нас так много коррупции, например, в правительстве и в экономической сфере. Есть и другие причины, которые совсем не были нашей ошибкой, такие как эпидемия ВИЧ и СПИДа – кто мог этого ожидать?

– Каково настроение перед чемпионатом мира по футболу?

– Это очень странная вещь. Вокруг чемпионата мира огромный ажиотаж, но в то же время мы испытываем огромные трудности в связи с его проведением. Я, конечно, не зануда. Людям нужны хлеб и зрелища, так вот это – большое зрелище. Давайте им наслаждаться. Но как насчет хлеба?

– Будет ли чемпионат мира благом для Южной Африки?

– Трудно оценить, какие преимущества даст чемпионат мира для ЮАР в будущем. Получить новые стадионы – действительно ли они кому-то нужны? Что с ними делать? На деньги, затраченные на их строительство, можно было обеспечить домами так много людей, которые до сих пор живут в лачужках.

– Как член АНК Вы однажды сказали, что лучше служить этой организации, будучи в составе партии. Что Вы думаете об Африканском национальном конгрессе сейчас?

– Я думаю, я могла так считать в то время, и это было адекватной позицией тогда. Но сейчас внутри партии очень много разногласий. Потенциальная оппозиция всегда заставляет правящую партию «проснуться». Но внутри оппозиционных партий тоже есть разногласия.

– А что Вы думаете о Джулиусе Малеме, скандальном лидере Молодежной лиги АНК?

– Он имеет влияние на молодых, бедных и безработных. Ему нечего предложить этим людям, кроме того, чтобы возмущаться положением в стране. Я думаю, что этот человек – огромная трагедия. Его очень легко критиковать и, Бог знает, может, и нужно, если вам есть хоть какое-то дело до этой страны и ее будущего. Но надо понимать, что привело к его появлению. Это трагический феномен.

– Вы оптимистично смотрите в будущее?

– Мы все очень обеспокоены положением дел в стране сейчас, но это удивительная страна. Здесь так много всего, и до сих пор так много замечательных людей, которые абсолютно самоотверженно делают все, что в их силах. Но есть то, что люди не осознают. Это огромные перемены, которые произошли в отношениях между черными и белыми. Эти перемены сейчас не так видны из-за многих других проблем, но еще не пришло то поколение, которое может все исправить и расставить по своим местам. Если южноафриканцы сумели побороть апартхейд, мы, конечно, можем объединить наши стремления и справиться с сегодняшними проблемами.

– Насколько эффективна борьба с распространением СПИДа?

– Табо Мбеки был очень образованным человеком и сделал много хорошего, но никто не может объяснить (и я, конечно, тоже) его слепоту в отношении проблемы ВИЧ/СПИДа и пренебрежение к этому вопросу во время его президентства. Сейчас, кажется, за это дело принялись всерьез. Если бы только мы смогли найти – под словом «мы» я подразумеваю весь мир, но в особенности нас – вакцину против СПИДа.

– Достаточно ли делает для этого президент Джейкоб Зума?

– Он говорит правильно о СПИДе, но кто-то может забыть, что когда он был на скамье подсудимых, он сказал публично – и он не может обвинить в этом прессу, – что у него был незащищенный секс с женщиной, у которой, как он знал, был ВИЧ. Это обстоятельство не может не удивлять.

– Будете ли Вы писать автобиографию?

– А почему я должна? Я не настолько поглощена интересом к собственной персоне, чтобы сделать это. Все, что во мне, все, что действительно может представлять интерес для публики, – все это выражено в моих произведениях. Все остальное – моя личная жизнь.

– Может ли литература что-то изменить в жизни?

– А разве она не делает это всегда? Большинство людей не видят разницы между литературой и пропагандой. У пропаганды есть своя задача. Она состоит в том, чтобы убеждать людей. Но литература, поэзия, романы, рассказы – они объясняют жизнь, исследуют ее.

Альберт Камю говорил: «Когда я больше не буду чувствовать себя писателем, я должен прекратить писать». Он имел в виду, что если ты писатель, то ты человек, ты гражданин, и поэтому у тебя есть социальная ответственность. Это не значит, что ты должен заниматься пропагандой, но ты должен изучать эту жизнь. Вот то, что он и многие другие великие писатели делали так блестяще. Мы не могли бы по-настоящему жить без результатов их исследований.

– Вы однажды сказали, что жалеете о том, что не изучали африканские языки.

– Я, конечно, очень жалею об этом. Это мой огромный недостаток.

– А планируете?

– Мы не должны планировать. Жизнь давит на тебя, и ты отвечаешь на это или не отвечаешь.

– Вы участвуете в голосовании?

– Как можно не голосовать, если ты вырос так, как я, зная, что ты можешь голосовать только потому, что ты белый? В последних нескольких выборах до 1994 г. я не голосовала, потому что не за что было голосовать. Но после 1994 г. мы больше не должны были голосовать нелегально. Это драгоценное право, и для нас оно особенно ценно, потому что очень много людей не имели его долгие годы.

– Есть ли что-нибудь, что Вам хотелось бы забыть?

– В моей личной жизни – безусловно. Но в публичной жизни – нет. Я надеюсь, я сделала все, что могла. Этого никогда не может быть достаточно, но таков результат.

– Как Вы считаете, мы все обречены?

– Обречены на что? На ядерный взрыв? На то, чтобы делать атмосферу не пригодной для дыхания? Меня беспокоят загрязнение окружающей среды и мощь ядерного оружия, которое существует в мире, но я верю, что мы не обречены. Мы найдем и должны найти способы избежать этих катастроф.

© Перевод на русский язык М. С. Курбак, 2013

Л. В. Иванова. Изучение истории в Сомали

Изучение истории в Сомали имеет ряд особенностей в силу продолжительного периода отсутствия официальной системы письменности в стране и влияния колониального раздела Сомали между Британией, Францией и Италией на формирование сомалийской национальной идентичности.

Корпус источников по истории Сомали можно условно разделить на три основных типа:

• свидетельства арабских путешественников (в том числе переводы трудов греческих путешественников на арабский язык) и работы мусульманских историков;

• труды европейских исследователей (в период колониального освоения и после получения Сомали независимости);

• свидетельства сомалийцев (главным образом устные поэтические произведения до официального введения сомалийской письменности и более поздние опубликованные «академические» работы сомалийских исследователей на западных и сомалийском языках).

Арабские свидетельства являются основными письменными источниками по ранней истории Сомали. Согласно этим источникам, сомалийцы мигрировали на территорию современного Сомали около Х в. из южных районов побережья Красного моря, оттеснив на юг бантуязычное население. В то время как устная традиция Северного Сомали повествует о двух арабских старейшинах, вступивших в брак с местными женщинами клана Дир, потомки которого мигрировали из Аденского залива в северную Кению в Х в. Некоторые современные исследователи утверждают, что сомалийцы пришли не из Аравии, а из областей между южной Эфиопией и северной Кенией. Благодаря арабским источникам мы узнаем о прототипе политического управления среди сомалийцев, сложившемся к XIII в. Хеер, социальный контракт, включал в себя элементы мусульманского законодательства и обычного права, при этом окончательное решение принимали мужчины общины.

По мере укрепления позиций ислама в Сомали арабские исследователи описывали сомалийцев как часть уммы – мусульманской общины. По их мнению, сомалийцы были единым народом, произошедшим от двух предков. Благодаря проникновению ислама сомалийцы освоили арабский язык и получили возможность письменно фиксировать различные факты своей истории[699]. Начала складываться местная мусульманская элита, которая со временем стала авторитетом в решении различного уровня конфликтов в стране и в целом влияла на складывание отношений Сомали с окружающим миром.

В колониальный период изучение Сомали происходило по нескольким направлениям: западных исследователей интересовали в первую очередь возможности наиболее эффективного освоения принадлежащей им территории. Так большинство итальянских работ посвящено проблемам и потенциалу развития сельского хозяйства в долинах рек Джубы и Шабееле, британские исследователи изучали эффективность скотоводческих хозяйств и угодий на севере страны, в то время как французов интересовало наиболее эффективное освоение ресурсов Красного моря. Однако все исследователи непременно изучали проблемы общественного устройства принадлежавшей им территории для выработки более эффективной системы управления. Французские, итальянские и британские исследователи редко интересовались работами друг друга, целостной картины об истории Сомали в колониальный период не сложилось. Впоследствии, когда на колониальных территориях под воздействием различных традиций изучения и обучения начало складываться национальное самосознание, оно обладало четкими территориальными особенностями. В итальянском, французском и британском Сомали перед получением независимости представления о способе управления страной, системе образования, роли светского и религиозного права в управлении обществом и т. п. существенно отличались. Так, даже сама идея о Великом Сомали (объединении пяти территорий, населенных этническими сомалийцами) первоначально принадлежала колониальной администрации итальянского Сомали (1930-е годы), а после Второй мировой войны с той же идеей выступал уже британский министр иностранных дел Бевин. И дело было не в национальной идее объединения, которую отстаивала Лига сомалийской молодежи, а в интересах расширения и передела колониальных территорий.

После получения независимости Сомали изучением его истории занялись западные социальные антропологи, наряду с ними начали появляться работы сомалийских авторов на европейских языках. Часть сомалийских авторов выискивала в сомалийском обществе предрасположенность к построению социализма в духе господствовавшей при Сияде Барре идеологии исламского социализма. Другие описывали преимущества зарождения капиталистических отношений среди сомалийцев.

Сомалийская устная поэтическая традиция представляет собой оригинальный и своеобразный источник по истории Сомали. Поэзия для сомалийцев не являлась способом развлечения, она была необходимым способом передачи разнообразных знаний. Официальная письменность на сомалийском языке была введена в 1972 г. правительством С. Барре. До этого времени сомалийцы писали на арабском или европейском языках, местные «лингвисты» предлагали собственные системы фиксации языка[700].

Поэзия на протяжении всей истории Сомали являлась надежным инструментом передачи информации, фиксацией исторических фактов, способом публичного изложения собственного мнения. Как отмечали итальянские исследователи, основной темой сомалийской поэзии до 1930-х годов были попытки уладить межклановые разногласия и конфликты по поводу владения территорией[701]. История кланов и их взаимоотношений с соседями, культурные традиции, социальная иерархия и обязанности четко фиксировались в народной поэзии. В колониальный период поэзия была чужда интересам администрации и развивалась самостоятельно и самобытно без вмешательства иностранцев исключительно для местных жителей. Сомалийский национальный герой Саид Мохаммед Абдилле Хасан, возглавив освободительное движение против британской администрации в конце XIX – начале ХХ в., смог привлечь сторонников благодаря красноречивому изложению своих идей именно в поэтической форме. В середине ХХ в. сомалийские женщины, добиваясь права на участие в политической жизни страны, активно использовали поэзию и песни.

Изменение поэтических сюжетов и появление новых жанров позволяет в свою очередь проследить исторические представления и уровень национального самосознания. Поэзия для сомалийцев актуальна и сейчас, даже после введения сомалийской письменности, появления в их жизни мобильных телефонов и Интернета. Новую жизнь получают старинные поэтические произведения, перенесенные на бумагу по памяти, услышанные в интервью со старейшинами родов. Значительное число сомалийцев – пользователей Интернета любого возраста – продолжают излагать собственные идеи в поэтическом виде: кто-то – в письменной форме, кто-то – публикует аудио– или видеофайлы записей. Основная тема поэзии членов диаспоры – ностальгия по родине, в то время как поэзия оставшихся на родине пропитана призывами к объединению всех сомалийских территорий и возрождению национальной сомалийской гордости[702].

Изучение своей истории в Сомали изначально сводилось к изучению истории собственного клана и его взаимоотношений с соседями. Знания передавались, как указывалось выше, в поэтической форме клановыми авторитетами. На приобретение знаний об окружающем мире большое влияние оказало распространение суфизма, приверженцы которого распространяли в Сомали религиозные тексты на арабском языке, новые молитвы, новое представление об общинных объединениях на основе исламских принципов и т. п. Сомалийская религиозная элита включалась в дебаты, циркулирующие в исламском мире, о религиозных реформах, современном образовании и т. п. Зейла, Могадишо и Брава задолго до прихода европейцев упоминались арабскими путешественниками как образовательные (преимущественно исламские) центры. Со временем появлялись сомалийские путешественники – матросы, пилигримы, торговцы. Они приносили новые знания и были не против изучения западных языков, оставаясь при этом убежденными мусульманами. Стоит заметить, что традиционное образование в Сомали на начальном уровне представляли собой коранические школы, в которых ученики (мальчики) обучались основам ислама и арабского языка. Учителя в таких школах практически не получали материального вознаграждения за свою работу. Авторитет-ность коранических школ в начальном образовании сохраняется в Сомали до настоящего времени.

Таким образом, к середине ХХ в. в Сомали сосуществовали две системы обучения – религиозная исламская и светская западная[703]. В 1949 г. была открыта первая школа для девочек. Очевидно, что итальянская и британская колониальная администрации ставили основной задачей воспитание кадров для местного управления, и с 1950-х годов начали открываться высшие учебные заведения для воспитания собственных высококвалифицированных кадров[704]. Студенты получали и возможность ездить на практику в страны метрополии. Колониальные власти активно и дальновидно привлекали религиозных лидеров и местные сомалийские объединения для преподавания в высших учебных заведениях и составления планов, а также для продвижения новой системы обучения. Члены Лиги сомалийской молодежи активно пропагандировали идеал образованного человека и ту пользу, которую он может принести своей стране. Однако многие сомалийцы считали возможным продолжение обучения по западному образцу только после окончания коранической школы. Лига сомалийской молодежи организовывала занятия как по английскому, так и по арабскому языкам. В свою очередь египетское правительство представляло сомалийским студентам стипендии для обучения в университете Аль-Азхар в Каире. К 1965 г. в Министерстве образования Сомали было решено, что арабский язык будет использоваться в начальном периоде обучения, в то время как английский – на этапе получения среднего образования.

Официальное введение сомалийской письменности в 1972 г. оказало большое влияние на формирование интеллектуальной элиты в стране и уровень национального самосознания. Появление собственного письменного языка вызвало переворот в системе образования в стране. Как заметил один сомалиец, вернувшись после обучения из Европы на родину, в офисах и министерствах царит необычная тишина, не слышно стука печатающих машинок, шелеста бумаги, скрипа ручек, полки не изобилуют папками с документами. В 1972 г. все изменилось. Были успешно проведены две кампании по ликвидации неграмотности – городская (1972 г.) и сельская (1973 г.). В 1975 г. образование стало бесплатным и обязательным для детей от 6 до 14 лет. Обучение начало проводиться на сомалийском языке, и, соответственно, возникла необходимость в учебниках на сомалийском языке и местных квалифицированных кадрах. После получения Сомали независимости преподавателей из стран – бывших метрополий постепенно отстраняли от процесса обучения, но местных учителей не хватало. Профессия учителя не считалась престижной и не была высокооплачиваемой – «только самые бедные студенты выбирали профессии преподавателей», заметил волонтер Корпуса мира в Могадишо. Местная образованная элита выбирала карьеру политиков или становилась бизнесменами.

Знания европейских языков для получения университетского диплома уже не требовалось, и, как следствие, общий уровень образованности неизбежно снижался. Сомалийский национальный университет, открытый в 1970 г., погряз в непотизме. Положение студента определялось его ответом на вопрос «Кого ты знаешь?» («Yaad taqaannaa?») вместо «Что ты знаешь?» («Maxaad taqaannaa?»)[705]. Сомалийская академия наук и искусств (созданная при Министерстве высшего образования и культуры в начале 1970-х годов) служила базой для сомалийских ученых, получивших западное образование, местом встреч, дискуссий, выступала хранилищем сомалийского культурного наследия. Однако государство не уделяло должного внимания этому заведению, бюджет академии был невысок, и ее основной задачей ставилась публикация пропагандистских материалов.

К 1985 г. образование в Сомали практически не финансировалось государством, возможность трудоустройства по специальности после получения образования была крайне низкой. Социально-политическая обстановка в стране накалялась, постепенно школы превращались в места убежищ от бомбардировок для местных жителей, а школьные дворы становились кладбищами. К 1991 г. сомалийская система образования была окончательно уничтожена, попытки международных организаций устраивать «полевые школы» успехом не увенчались. Единственной возможностью для сомалийцев стало обучение за рубежом. Нельзя не заметить, что в Сомалиленде и Пунтленде за последние 10 лет открылся ряд учебных заведений, в том числе университеты, которые финансируются за счет диаспоры.

Описание системы образования и связанных с этим проблем, а также представление об источниках по истории Сомали, поможет нам оценить условиях, в которых рождалась и крепла сомалийская интеллигенция. Понятие «сомалийская интеллигенция» требует уточнения: так сомалиец-историк Мохаммед Хаджи приводит утверждение журналиста «New Yorker», что «сомалийский интеллигент – это просто человек с дипломом», однако, добавляет Хаджи, не каждый образованный человек – интеллигент и не каждый интеллигент – образованный человек[706]. Для сомалийцев, формирование сознания которых проходило в описанных выше условиях, это утверждение особенно актуально. Сомалийский писатель Али Джимале дает такое определение сомалийского интеллигента – «…это человек, который в споре преследует цель – выяснить правду, тот, кто стремится найти суть проблемы, размышлять над ней, он не избегает задавать сложные и неприятные вопросы, кто предполагает, а не навязывает некоторые рациональные пути решения проблем. Интеллигент – тот, кто признает большое значение поэта в Сомали… Проблемы сомалийских интеллигентов происходят от того, что Хишам Шараби назвал “фетишистским сознанием”, которое проявляется в подражании и бездействии»[707].

Формирование сомалийской интеллигенции началось с создания Лиги сомалийской молодежи в 1943 г. Она являлась первой политической партией в Сомали и сыграла ключевую роль в борьбе за независимость страны и в объединении всех кланов ради общей национальной цели. Лига отрицала значение клановой принадлежности, при этом сохраняя баланс клановой принадлежности среди своих представителей. Многие ее члены входили в состав правительства страны и занимали ответственные посты. После получения независимости Сомали местная интеллигенция предпринимала ряд попыток создать Международную ассоциацию сомалийских исследований. В середине 1970-х годов исследователей-сомаливедов было мало, и изучение Сомали считалось периферийным исследованием в разделе изучения истории и языков Эфиопии. Первые шаги к созданию подобного объединения были предприняты на Пятой международной конференции эфиопских исследований в апреле 1978 г. Уже через полгода в Балтиморе была основана Международная ассоциация изучения Сомали (Somali Studies International Association, SSIA).

Первый конгресс этой организации, состоявшийся в Могадишо в июле 1980 г., показал немногочисленность исследователей и противоречивость их выводов. Вопреки ожиданиям, конгресс не стал сигналом к началу новой эры интеллектуальной свободы и свободы политических дебатов в стране. Рост коррупции и кланового противостояния в 1980-х годах подорвал готовность участников ассоциации к решительным действиям внутри страны. Однако интерес к изучению Сомали за рубежом оказался достаточно высок. Конгрессы Ассоциации проводились и продолжают проводиться каждые три года в различных образовательных центрах по всему миру, в том числе и в Сомали (Харгейса, 2001 г.), в процессе их проведения возникают локальные организации по изучению сомалийских проблем.

Основными целями ассоциации является:

• повышение интереса и знания о Сомали и его соседях на Роге Африки;

• способствование проведению исследований в области общественных, гуманитарных и естественных наук;

• поддержка международного сотрудничества и обмена идей между учеными, исследующим проблемы Сомали и Рога Африки;

• публикация трудов по проблемам Сомали;

• организация регулярных совещаний и симпозиумов по проблемам Сомали в рамках национальных и международных конференций[708]. В октябре 2012 г. XI конгресс Ассоциации проводился в Норвегии совместно с Сомалийско-Норвежским просветительским центром «IFTIIN» (Свет). Тема конгресса – «Предвидя будущее, строить на прошлом – способность и сила сомалийского общества и истории».

Появление работ сомалийских авторов по историческим проблемам после обретения страной независимости, с одной стороны, вызывало рост национального самосознания и национальной гордости после полувекового статуса колониального владения, однако, с другой стороны, отсутствие собственных документальных письменных источников лишало исследователей серьезной научной базы. Сомалийские исследователи в силу своих связей с бывшими метрополиями использовали главным образом документы колониальной администрации и архивов на соответствующих языках (английском, французском, итальянском). Как следствие этого в тот же период наблюдается тенденция фиксации сомалийцами поэтических произведений устного творчества и их публикация.

До 1991 г. при диктаторском правлении Сияда Барре сомалийские исследователи были значительно ограничены в тематике своих исследований: она определялась курсом правящего режима. Однако после развала государства в 1991 г. и начала открытых вооруженных клановых конфликтов дальнейшее продолжение сомалийских и любых других исследований стало невозможным. Сомалийская интеллигенция покидала страну, вливаясь в ряды многочисленной сомалийской диаспоры, рассеявшейся по всему миру.

Именно сомалийская диаспора играла и продолжает играть большую роль в изучении сомалийской истории, культурном возрождении родины, возрождении системы местного образования. Практически все работы (статьи и монографии) опубликованы сомалийскими исследователями за пределами своей родины, члены диаспоры издают газеты и журналы по проблемам Сомали, часть которых регулярно привозят на родину. Так, журнал сомалийской литературы и культуры «Hal-Abuur» издается с 1993 г. в Лондоне, выходит дважды в год на английском и сомалийском языках, междисциплинарный журнал «Bildhaan» издается с 2001 г. братьями Саматарами в колледже Макалестер (США) и находится в открытом интернет-доступе.

Сомалийская интеллигенция, несмотря на свою географическую (а порой и культурную) оторванность от предмета исследования, значительно окрепла в последние десятилетия. Сомалийские исследователи начинают уверенно критиковать работы авторитетных европейских исследователей по проблемам Сомали, работы друг друга, апеллируя к традиционным заблуждениям, клановым предпочтениям и низкому уровню профессионализма оппонентов и т. п. Наиболее показательной, на мой взгляд, является опубликованная на страницах журнала «Bildhaan» дискуссия между географом и редактором этого журнала Абди Исмаил Саматаром и авторитетом в области сомалийских исследований британским социальным антропологом Йеном М. Льюисом[709]. Оппоненты в виде открытых писем в арбитражный суд Великобритании по очереди высказывают свое мнение по поводу кланового устройства сомалийского общества и законности ущемления прав определенных кланов[710]. Их дискуссия постоянно сопровождается массой взаимных обвинений в некомпетентности, непрофессионализме и в абсолютно неправильном подходе к решению проблемы. Переход на личности также регулярно наблюдается в процессе полемики на социально-исторические темы между сомалийскими исследователями, принадлежащими к разным племенным кланам, исторически враждебными друг другу или занимающими далекие друг от друга места в социальной иерархии. Традиционно в сомалийском обществе существовали группы «неприкасаемых» – их члены работали ремесленниками, парикмахерами, выполняли «грязную» работу. Бантуязычное население Сомали также относилось к разряду «нетитульного». Так, когда в настоящее время появляются работы сомалийских исследователей, чье происхождение не является достаточно «чистым», то нередко сомалийские оппоненты отказывают им в праве вообще судить об определенной проблеме.

В настоящее время основными темами сомалийских исследований являются поиски причин нестабильности государственного управления в Сомали, проблемы возрождения мира в стране, роли клановых и религиозных лидеров в мирных процессах, а также роли диаспоры в восстановлении страны и ее последующего возвращения. За последние 50 лет, как показывает этот обзор, произошло значительное укрепление национального сознания среди сомалийской интеллигенции, сложился разнообразный и оригинальный пласт сомалийской литературы и источников по истории Сомали, продолжается активное сотрудничество сомалийцев с западными исследователями. К сожалению, все эти процессы пока проходят за пределами Сомали, что, несомненно, накладывает определенные отпечатки вроде ностальгии по великому прошлому, романтизации образа далекой родины и т. п., однако это все-таки дает надежду на решение сомалийских проблем цивилизованными и наиболее адекватными сомалийскому менталитету способами.

© Иванова Л. В., 2013

А. С. Балезин. Тематика выпускных квалификационных работ студентов-историков Западной Африки в последней трети ХХ в.

Французские ученые Ш. Шансон-Жабер и К. Кокри-Видрович проделали огромную работу, собрав материал о 884 студенческих выпускных работах, защищенных в ведущих университетах франкофонной Западной Африки в 70 – 90-е годы ХХ в.[711] В книге охвачены Бенин, Буркина-Фасо, Кот д’Ивуар, Мали, Нигер, Гвинея, Конго, Сенегал. По каждой дипломной работе приводятся автор, название, искомая степень (бакалавр или магистр), в каком университете защищена, год, количество страниц и ключевые слова. Именно в них и заключается проделанная составителями аналитическая работа.

Однако полагаю, что анализ представленного французскими учеными материала возможно продолжить и расширить, что я и попытаюсь сделать. Так, в рамках общей задачи нашей книги представляется важным выделить основные периоды и проблематику студенческих работ по странам и провести некоторые сопоставления. Конечно, исследование носит ограниченный характер, так как название и ключевые слова все же не до конца передают суть работы. Но, полагаю, заглянуть в африканские университеты – кузницы кадров национальных историков – важно и интересно.

Преподавателями этих студентов было как раз то первое поколение национальных африканских историков, о котором писалось в отечественных исследованиях конца 70-х – начала 80–х годов ХХ в.[712]

Так, в Сенегале большую роль в подготовке национальных кадров историков сыграл знаменитый ИФАН – Фундаментальный институт Черной Африки. Основанный в 1936 г., он в 1959 г. был присоединен к Дакарскому университету в качестве автономного научно-исследовательского подразделения. Его сотрудники одновременно вели преподавательскую работу на историческом отделении Дакарского университета. Среди них был, в частности, такой крупный ученый, как Шейх Анта Диоп, имя которого в 1987 г. и было присвоено университету.

ИФАН имел отделения во многих странах Французской Африки. В годы независимости на его базе в этих странах были созданы различные учреждения, например – Институт гуманитарных наук в Мали, Национальный институт исследований и документации в Гвинее, Центр гуманитарный исследований в Нигере, Институт прикладных исследований в Бенине. В них работали такие крупные историки, как Амаду Ампате Ба (Мали), Джебрил Тасмир Ниань (Гвинея), Бубу Хама (Нигер). Даже если не все из них регулярно преподавали в местных университетах, они оказали безусловное влияние на формирование следующего поколения африканских историков. Такой крупный историк, как вольтиец Ж. Ки-Зербо, не был связан с какими-либо научно-исследовательскими учреждениями, а преподавал в университете, основанном в 1979 г. в столице страны Уагадугу.

Л. Е. Куббель выделил основные направления исторических исследований франкофонных африканских историков в первые десятилетия независимости: изучение антиколониальной борьбы африканских народов, обращение к культурному наследию доколониальной Африки, стремление дать сводную картину развития региона или его части. Он охарактеризовал ведущую тенденцию развития историографии во франкофонной Западной Африке на момент написания свой статьи (конец 1970-х годов) одним словом – «расширение». Он имел в виду не только и не столько территориально-организационный аспект, сколько ее дальнейшую африканизацию: резкое расширение круга источников и внимание к истории антиколониального сопротивления[713]. Посмотрим, куда пошло это «расширение» в последующие годы.

Так, 89 студенческих работ, защищенных в указанный период в Бенине[714], распределяются по периодам следующим образом:

• доколониальная история 38 (42,7 %);

• колониальная история 31 (34,8 %);

• независимый период 10 (11,25 %);

• «сквозные» работы 10 (11,25 %)

• работы за рамками страны 0.

В превалирующей тематике по доколониальной истории абсолютное большинство составляют работы о тех или иных обществах (государствах) за несколько веков, есть работы археологические – их единицы, есть несколько работ и о заселении тех или иных регионов страны. В колониальной истории очень много работ посвящено формированию и функционированию колониальной администрации у отдельных народов или в отдельных частях страны. Лишь несколько работ посвящено собственно освободительному движению. «Сквозные» работы охватывают историю небольших социумов, как правило, «с доколониальных времен до наших дней». Две работы – о том, как локальные общества «врастали» в колониализм.

Данные по Буркина-Фасо содержат 119 работ[715] и дают несколько иную картину, даже по соотношению исследуемых периодов истории:

• доколониальная история 43 (36,1 %);

• колониальная история 31 (26 %);

• независимый период 14 (11,8 %);

• «сквозные» работы 7 (5,9 %);

• работы за рамками страны 24 (20,2 %).

Среди работ по доколониальному периоду большое место занимает традиционная металлургия – это скорей археология. В работах по колониальному периоду мало заметна тема колониальной администрации, а много проблематики, связанной с религией – не только христианством, но и исламом.

Но есть и другие важные отличия: появляются работы, выходящие за рамки своей страны. Так, среди работ по доколониальному периоду есть одна про путешествия Мунго Парка. Из 39 работ по колониальному периоду за рамки своей страны выходят восемь: одна касается Мадагаскара, одна – Французского Судана, одна – Французского Конго, одна – Марокко, две – Чада, а две вообще выходят за рамки французской колониальной империи в Африке: касаются германских колоний. Из 21 работы по независимому периоду 7 касаются отношений Буркина Фасо с другими странами, причем четыре из них со странами Африки, а три – соответственно с Францией, США и Нидерландами.

«Сквозные» работы посвящены в основном маскам разных народов страны, есть одна о Национальном музее. Но есть еще восемь работ, написанных вообще не по истории Африки. Они охватывают разные периоды новой и новейшей истории и включают три работы по истории Франции раннего Нового времени (одна касается Людовика XIV), одна по новейшей истории США, одна посвящена проблемам разоружения в ООН, одна – о путешествии А. фон Гумбольдта в Венесуэлу, одна по истории Квебека и одна по истории Китая XVI в. Причем фамилии авторов всех этих работ вполне африканские.

Картина по Конго (50 работ)[716] также имеет свои особенности:

• доколониальный период 20 (40 %);

• колониальный период 14 (28 %);

• независимость 0;

• «сквозные» работы 14 (28 %);

• работы за рамками страны 2 (4 %).

Как видим, отсутствуют работы по периоду независимости, зато много «сквозных» работ.

Три из них посвящены керамике, две – рыболовству, две – системам питания, по одной – медицине, торговле, землевладению, ткачеству, этническим отношениям, городскому поселению и христианской миссии. Это скорей этнографические исследования, обобщающие изменения в той или иной традиционной отрасли хозяйства.

Только две работы написаны по другим странам – одна посвящена доколониальному Чаду, другая – вообще Древнему Египту.

Совсем иную картину дает 81 работа, защищенная в Кот д’Ивуаре[717]:

• доколониальный период 18 (22,2 %);

• колониальный период 33 (40,7 %);

• независимость 1 (1,3 %);

• «сквозные» работы 5 (6,2 %);

• работы за рамками страны 24 (29,6 %).

Как видим, впервые работ по колониальному периоду значительно больше, чем по доколониальному. Выделить тут какие-либо превалирующие темы трудно. Среди «сквозных» работ одна посвящена консультативным советам, две – заселению территорий, одна – профсоюзному движению и одна – Национальному архиву страны.

Удивительно большое количество работ – 24, то есть около трети общего числа, посвящено истории других стран. При этом на историю отдельных стран франкофонной Африки или региона в целом приходится 13 работ, еще одна посвящена Шейху Анта Диопу и одна – африканским религиям по португальским источникам. Остальные выходят за рамки Африканского континента: три посвящено Африке в Римской империи, одна – древней Палестине, две – Латинской Америке (Симону Боливару и Хосе Марти соответственно), одна – Андалусии XII–XIII вв., одна – новой истории Франции и одна – урегулированию Намибийской проблемы.

А вот что дает материал по Гвинее – 64 работы[718]:

• доколониальная история 39 (60,9 %);

• колониальная история 19 (29,7 %);

• независимый период 0;

• «сквозные» работы 6 (9,4 %);

• работы за рамками страны 0.

Бросается в глаза, что подавляющее большинство работ посвящено Фута-Джалону, отдельным его частям или целиком, в разные периоды истории. В работах по колониальному периоду в основном затрагивается самое его начало, сопротивление местных народов французской колонизации. «Сквозные» работы также затрагивают отдельные аспекты истории Фута-Джалона (семья и брак, способы производства, верования) и лишь одна посвящена истории англиканской церкви в Гвинее.

А вот данные по Мали (176 работ)[719]:

• доколониальная история 64 (36,4 %);

• колониальная история 73 (41,5 %);

• независимый период 12 (6,8 %);

• «сквозные» работы 22 (12,5 %);

• работы за рамками страны 5 (2,8 %).

Среди работ по доколониальному периоду заметное место занимает история Сонгайской державы, несколько меньшее – история средневекового Мали. В колониальный период большое место уделяется французской администрации, а также различным проблемам экономики. Среди «сквозных» работ превалируют истории отдельно взятых деревень (восемь), а также история различных ремесел и трансформация традиционной социальной организации. Несколько работ посвящены догонам, одна – местным архивам.

Из работ, выходящих за рамки собственно Мали, две посвящены истории Французской Западной Африки, одна – ИФАНу в 1960–1975 гг., одна – Африке Южнее Сахары в международных отношениях (1960 – 1970-е годы, защищена в 1983 г.) и одна – Кваме Нкруме и его идеях об африканском единстве.

По Нигеру представлена всего 31 работа[720]. Вот какую картину они дают:

• доколониальная история 18 (58,1 %);

• колониальная история 5 (16,1 %);

• независимый период 0;

• «сквозные» работы 3 (9,7 %);

• работы, выходящие за рамки страны 5 (16,1 %).

Работы по доколониальному периоду сделаны в традиционном русле, в колониальный период превалирует исследование колониальной администрации и отдельных отраслей хозяйства, как это было и в некоторых других странах, в частности в Бенине и в Мали. Две «сквозные» работы посвящены истории конкретных поселений, а одна – христианским миссиям в Нигере. Работы, выходящие за рамки Нигера, посвящены в основном Западной Сахаре, т. е. более широкому региону – три охватывают ее древнюю историю, а одна посвящена периодам голода в 1870–1975 гг. Одна работа носит источниковедческий характер: исследуются труды Ибн Халдуна.

Самый большой материал – по Сенегалу – 274 работы[721]. Вот как выглядит разброс по периодам:

• доколониальная история 57 (20,8 %);

• колониальная история 69 (25,2 %);

• независимый период 5 (1,8 %);

• «сквозные» работы 115 (41,9 %);

• работы за рамками страны 31 (11,3 %).

Как видим, и здесь колониальный период превалирует над доколониальным, но резко отличается необычно высокая доля «сквозных» работ. Среди них заметная доля приходится на биографии отдельных политических и религиозных деятелей – 24 (20,1 % общего числа «сквозных» работ), те или иные аспекты истории ислама в Сенегале – 22 (19,1 %), истории отдельных городских или сельских поселений – 21 (18,3 %). Особое место занимают работы по истории Дакара – 7 (6,1 %) и Сен-Луи – 5 (4,3 %), а также история народа серер – 6 (5,2 %). Хочется выделить и группу работ, посвященных отражению тех или иных исторических проблем в сенегальской литературе – 4 (3,5 %).

За рамки Сенегала дипломные работы, как правило, выходят недалеко – это в основном различные аспекты истории Французской Западной Африки. Есть интересные компаративистские темы: сравниваются Древние Греция и Рим с древней Западной Африкой. Рассматриваются отдельные аспекты отношений Сенегала с Францией, Северной Америкой и Индокитаем (сенегальские солдаты в мировой войне), роль ливанской диаспоры в сенегальской литературе. Более широка такая тема «Реконкиста как фактор африканской истории».

Таким образом, в целом можно отметить следующее. Общая для африканской историографии первых десятилетий независимости тенденция к внимательному изучению собственного доколониального прошлого на основе первоисточников в студенческих работах представлена достаточно широко. Причем в ряде случаев работы сделаны на основе археологического материала и касаются совсем давних времен.

Наоборот, другая тенденция – пристальное внимание к антиколониальным движениям – здесь представлена весьма слабо, причем, как и в прежние годы, главным образом исследуется так называемое первоначальное сопротивление, а не антиколониальные революции. Куда большую долю в работах о колониальном периоде составляет тематика, связанная с колониальной администрацией, развитием сельского хозяйства и проч.

Совсем невелика доля работ по истории независимого периода – видимо, такие работы шли по разделу «политология», в исследуемом источнике не представленному, или же для таких работ прошло еще слишком мало времени.

«Сквозные» работы носят скорей этнографический характер – речь в большинстве случаев идет об истории отдельных народов, отдельных ремесел и т. п. Часты также работы по истории отдельных поселений – сельских и городских. Значительно более разнообразны и занимают большое место подобные работы лишь в двух странах – Сенегале и Кот д'Ивуаре.

Понятно, что работ о других странах, тем более дальних, совсем мало. Это связано в первую очередь с необходимостью основываться на первоисточниках. И в этом смысле работы, написанные о своих странах обладают одним общим крайне ценным свойством – они вводят в научный оборот множество новых источников, ведь написаны они по-французски (одна даже по-английски) и, следовательно, доступны зарубежным историкам.

Можно предположить, что в 1990–2000-е годы тематика студенческих работ могла измениться, что связано, в частности, с таким мощным фактором, как Интернет, находящий все более широкое распространение и в Африке. Думается все же, что изменения не такие большие, как обнаруженные мной у выпускников ИСАА по специальности «История Африки»[722]: уж слишком заманчиво для студентов-африканцев сделать работу на собственных источниках, связанных с собственным народом.

Конечно, далеко не все восемь с лишним сотен выпускников, работы которых представлены в источнике, стали профессиональными историками. Однако кое-кто из них с годами стал считаться крупным исследователем. Так, на сайте Сенегальского университета, носящего с 1987 г. имя Шейха Анта Диопа, среди ведущих преподавателей числятся историки Ибрагима́ Тиуб и Умар Кане. Первый из них защитил в этом университете в 1982 г. магистерскую диссертацию о Демократическом Объединении Африки (ДОА) и его роли в антиколониальной борьбе в 1946–1958 г.[723] Второй же, имя которого упоминается с особым пиететом, защитил диссертацию по истории Фута-Торо в XVI – начале XIX в.[724]

Благодаря публикациям французских коллег можно увидеть дальнейшее развитие научных интересов некоторых из выпускников африканских университетов. Например, в книге «Африканские историки в Африке. История вчерашняя и сегодняшняя: логика прошлого и современные тенденции»[725], представляющей собой материал международной конференции 1996 г., находим знакомые имена.

Так, исследовательница из Нигера Буремиа Альфа Гадо, защитившая диплом о голоде в Сахеле в 1880–1973 гг., сделала доклад, посвященный роли местной администрации в модернизации сельского хозяйства в одной отдельно взятой части Нигера уже в 90-е годы ХХ в.[726]

Сенегальский ученый Ибрагима́ Тиуб, защитивший в 1982 г. диссертацию о ДОА в 1940–1950-х годах, наоборот, обратился к более раннему периоду колониальной истории. Его доклад назывался «Колониальное завоевание и сопротивление родовых обществ в Южных реках»[727].

Другой сенегальский исследователь, Мамаду Фалл, защитивший в 1981 г. магистерскую диссертацию о движении капитала между Францией и ФЗА в 1900–1946 гг., посвятил свой доклад на этой конференции ряду проблем сенегальской торговли в XVIII–XIX вв.[728]

Эти примеры свидетельствуют, что африканские историки в определенной степени продолжают исследовательскую тематику, заявленную в выпускных квалификационных работах. При этом может меняться период исследования и усложняться затрагиваемые ими проблемы.

Chris Saunders. One hundred years of the African national Congress: New Insights?

Centenaries are ofen the occasion for publishers to launch new books, and the centenary of the African National Congress (ANC) of South Africa, the oldest liberation movement on the African continent, in 2012 has proved no exception. What has appeared in the centenary year on the history of the ANC has been of varying quality. Te year began with the launch of a very expensive cofee-table book by the ANC’s own Progressive Business Forum on the twelve leaders of the ANC over the hundred years; this contained some fne photographs, but no new information on the leaders themselves or the context in which they operated[729]. Towards the end of the centenary year, however, a furry of more important new publications saw the light of day, publications that help open new windows onto the history of the ANC, while they also help raise to the surface ongoing debates about that history.

Some of these new publications concern the founding and early years of the ANC, which I take to be its frst three decades, from the establishment of the South African Native National Congress (SANNC), in 1912, through the change of name to ANC in 1923 to its decline in the 1930 and the advent of Alfred Xuma as the new President-General in 1940. Te two middle decades in the organisation’s history include inter alia the African Claims document of 1943 and the founding of the Youth League the following year, the revival in the ANC’s fortunes, its becoming a mass movement for the frst time in the early 1950s, and its activities in that «decade of defance». Te middle decades end with the banning of the organisation in 1960, its movement underground and the decision, taken within the underground ANC in 1961, to turn to armed struggle. Te three decades of exile, from 1960 to 1990, constitute a distinct third period in the ANC’s hundred years. A fourth period may be said to run from 1990 to the present, during which the ANC re-established itself within South Africa as a political party, then in 1994 became the governing party, initially in a Government of National Unity, when South Africa became a democracy. Tis period also encompasses the almost twenty years that have elapsed since then.

Let us now consider some of the new work on each of these four periods in turn.

1. Founding and early History to 1940

Undoubtedly the most important work to have appeared in the centenary year on the establishment of the ANC takes the story to, but not beyond, the meeting in Waaihoek, Bloemfontein, in January 1912 at which SANNC was founded. Andre Odendaal’s «Te Founders», subtitled «Te Origins of the ANC and the Struggle for Democracy in South Africa», contains almost 500 pages of text, followed by 56 pages of notes in very small font, and this refects the extent of the research that underpins the volume[730]. Te book draws upon Odendaal’s most impressive master’s dissertation, published as «Vukani Bantu: the Beginnings of Black Protest Politics to 1910» as long ago as 1984, the doctoral dissertation that he completed at the University of Cambridge in 1983 on «African Political Mobilisation in the Eastern Cape, 1880–1912» and new research, especially on African organisations outside the Cape. Te result is a masterly synthesis, which inter alia explores the impact of the South African war on black African organisation in the four states of what became South Africa, then how the process leading to the creation of the Union of South Africa in 1910 galvanised black Africans into united action. «Te Founders» ofers a mass of new information on many members of the new educated African elite and their activities in the late nineteenth century and frst decade of the twentieth. Odendaal calls his work «an organisational or “family” history, which seeks to construct a group biography of the frst generations of activists and political bodies in South Africa» (P. XIII–XIV). As he says, he only addresses historiographical debates on his period implicitly, his main concern being «to restore the African voice and identity» (P. XIV). The key that unlocked the door to this was his reading of the early newspapers published for black readers, newspapers that contained content both in English and in indigenous languages.

Writing in 1984, Odendaal wondered whether the ANC, when it reached its centenary in 2012, would be «guerrilla or government» (P. XV). Now that we know the answer, he ends his Introduction to his new book by expressing the hope that the past he has recovered «will inspire those both inside and outside the ANC… to proceed into the future more enlightened and more emboldened in the pursuit of human dignity and democracy» (P. XV). He clearly writes as an admirer of the ANC, who has not allowed disillusionment with it in the present to afect his retelling of what he sees as an inspiring story of people struggling for equal rights. One can of course quibble with the way he has presented some of his material – the struggle against segregation in the early twentieth century was hardly one for democracy in the sense that we know today, for example, which makes his sub-title less than accurate – but this is a major scholarly work, which will retain its importance long into the future.

The same cannot be said for another book that became available in 2012, though published in 2011, the frst full-scale biography of Pixley ka Isaka Seme, the driving force behind the establishment of the South African Native National Congress in January 1912[731]. Moss Mashamaite’s «Te Second Coming» is an ofen poorly written and self-indulgent amalgam of scattered information about Seme, about whom the author writes in hyperbole, at one point calling him «Arguably the most important historical South African fgure» (P. 37). Tough Mashamaite has found some interesting new information about Seme’s role in the establishment of the Native Farmers Association of Africa (Chapter 6 and especially P. 165f), his book is far from being the seminal biography that Seme deserves, one on the lines of, say, to Brian Willan’s monumental biography of Seme’s colleague Sol. T. Plaatje, the frst Secreatry General of the South African Native National Congress or Heather Hughes’s powerfully-written life of John Dube, the frst President-General of the organisation[732]. «Te Second Coming» is especially weak on Seme’s later years, including his disastrous presidency of the ANC from 1930 (Chapter 14), where Mashamaite makes no use of Marvin Faison’s thesis, which remains the most detailed study on that period of Seme’s life[733].

Seme’s role in relation to the various newspapers he established is sketched briefy in one of the chapters (P. 8) of Mashamaite’s book[734]. How much more can be learned of the most important paper Seme founded, «Abantu-Batho», can now be seen from «The People’s Paper: A Centenary History and Anthology of Abantu-Batho» edited by Peter Limb[735]. When he founded the newspaper in 1912, Seme expected it to become SANNC’s national newspaper, which it was only for a relatively short period, and it limped along before it folded in 1931, yet it is a key source of information about black politics in the ANC’s frst two decades. Ye t while leading African politicians, public intellectuals and journalists of the day, and such people as the poets S.E.K Mqhayi and Nontsizi Elizabeth Mgqwetho and editor Robert Grendon, contributed to «Abantu-Batho», the shocking fact is that no run of the paper has survived anywhere for scholars to use. What Limb has now done is to bring together a dozen essays on aspects of the paper’s history, and to append to them a 160 page anthology of columns – articles, editorials and letters – from «Abantu-Batho» for every year between 1912 and 1931, fragments of issues of the newspaper found in scattered places on three continents. Tis exercise in recreating a long-lost newspaper involved massive research, for which Limb was able to draw upon the knowledge he accumulated while working on his monograph, published in 2010, on the early years of the ANC, which focused especially on the relationship between the early ANC and black labour and which began to explore the history of the ANC in this period on a local and provincial basis[736]. His chapters in this new book provide much new information about the organisation, especially in relation to its day-to-day activities on the Witwatersrand. One of the chapters in this book, by Robert Vinson, explores relations between the ANC and the Garvey movement in the 1920s, a topic examined in greater depth in another 2012 publication, Vinson’s long-awaited monograph on Garveyism in South Africa[737]. «Abantu-Batho» undoubtedly played an important role in challenging the injustices of South Africa in the years afer 1912 and its partial recreation now is a major achievement, even if much about the paper remains uncertain, including the role played by Queen Labotsibeni of Swaziland, in establishing it, the subject of another chapter in this centennial volume.

«The People’s Paper» throws important new light on the relationship between the ANC and other organisations in the early decades afer 1912 and its infuence relative to them. It has of course long been known that in these decades the ANC’s fortunes rose and fell, and that the ANC was ofen eclipsed by other organisations, most notably the Industrial and Commercial Workers Union (ICU) in the 1920s, but too ofen it and these other organisations have been regarded as discrete and separate entities. In fact, members of the ANC were ofen involved with, and had important infuence on, such other organisations as the ICU and the Communist Party of South Africa (CPSA), so that no hard and fast lines can be drawn between the ANC and the other organisations with which its history was intimately intertwined. It has also long been known that the ANC, though predominantly moderate and quiescent in this period, also had radical moments, in the immediate afermath of the First World War and in the presidency of J. T. Gumede between 1927 and 1930[738]. While it may not, therefore, be entirely correct to write, as Tula Simpson does in his Introduction to the special issue of the «South African Historical Journal» on «Te ANC at 100», of «under-acknowledged levels of radicalism» in the movement before 1940s[739], the new work of Limb, Vinson and others has given us much new detail on those moments of radicalism. Tis work reveals ofen cross-cutting connections between those in favour of a more moderate approach and those who more clearly saw the connections between political and economic power and wished to challenge both. What can be said of the new work is that it has given us a richer and more complex picture of the early decades of the ANC, but there remains ample scope for scholars to use the «Abantu-Batho» anthology, along with other sources, to explore further both the relationship between the ANC and other organisations and the moments of radicalism in the early ANC.

2. The Middle decades: c. 1940–1961

Peter Walshe’s Oxford D. Phil thesis became the frst scholarly account of the history of the ANC to be published, as long ago as 1970[740]. While Walshe surveyed its history from its establishment to 1952, those scholars who began writing about the history of the ANC in the 1970s and the 1980s directed most of their attention to the organisation during the period from its revival in the early 1940s to its banning in 1960, using new sources that had become available by the time they wrote[741]. A key book on this period, though it also moved into the 1970s, was that by Gail Gerhart, a member of the United States-based Gwendolen Carter/Tom Karis team that did so much from the 1960s to save and collect together key documents relating to the history of the ANC. Gerhart focused in her monograph, on the Africanist strand in ANC politics from the Youth League in the 1940s to the breakaway by those who called themselves Africanists in 1958 and beyond[742]. A few years later Tom Lodge, then teaching at the University of the Witwatersrand, published his very infuential book on «Black Politics in South Africa since 1945», which included much on the ANC, at both the national and a local level, before, during and afer the Defance Campaign of 1952, showing that it had «much less internal coherence and much less bureaucratic symmetry than is implied in other preceding accounts»[743].

In recent years the most prolifc author on these middle years of the ANC has been the American missionary Scott Couper, author of the frst scholarly and detailed biography of Chief Albert Luthuli, President-General from 1952 to his death in 1967. Since publishing his biography, Couper has gone on to defend his arguments about Luthuli’s insistence on non-violence, arguments which he claims are soundly based on a reading of the relevant archives[744]. He has challenged, in my view efectively, what he calls a nationalist interpretation that suggests that Luthuli abandoned his commitment to non-violence in 1961, and was even responsible for giving the name Umkhonto we Sizwe (MK) to what became the ANC’s armed wing[745]. In this period of the ANC’s history, when and why some called for a turn to violence becomes a leading question, along with the role of the CPSA and its successor, the underground South African Communist Party (SACP). In an article published in the special issue of the «South African Historical Journal» on the ANC at 100, Irina Filatova shows that before the CPSA dissolved itself in the face of being suppressed in 1950, it had already had signifcant infuence on the ideology of the ANC[746]. Te revival in the CPSA in the early 1940s came before that in the ANC, and the ANC Youth League was in its early years strongly anti-communist. Sisulu and Mandela only gradually shifed their ideological positions. For the infuence of the SACP we can now turn to the work of Stephen Ellis of Leiden, who claims inter alia that Nelson Mandela was a member of the Central Committee of the SACP in 1960 and that it was the SACP that initiated the creation of MK. In the centenary year of the ANC Ellis has brought out a much revised version of his original co-authored «Comrades Against Apartheid», now entitled «External Mission: the ANC in Exile», in which he argues that the key decision to move to armed struggle was taken at a meeting in December 1960 at which Mandela was present. How important it was, however, that Mandela was then a member of the Central Committee of the SACP remains open to question, as does the role of the SACP in initiating the turn to violence, for as Ellis has himself shown there were many reasons for the change of course, which had more than one origin[747].

3. The Exile Decades: 1960–1990

How distinct were the decades of exile for the ANC? What was the ANC able to achieve in exile? To what extent was it under the infuence of the South African Communist Party (SACP) and what efect did that infuence, and others, have on the movement? In «External Mission: the ANC in Exile», Ellis admits to being infuenced by his disillusionment with recent developments in the ruling party, and he now repeats, even more strongly than before, the argument originally presented in «Comrades Against Apartheid» that the SACP efectively controlled the ANC in exile. He maintains that the ANC’s links with the Soviet Union were crucial in determining its actions in exile and had signifcant impact on the culture of the organisation, which underwent a very rapid transformation in the early 1960s from mass movement to «sect»[748]. Against this, and the earlier view of Vladimir Shubin that the impetus for the armed struggle came from within the ANC itself and not from the SACP or the Soviet Union[749], the American historian Paul Landau has, in a detailed examination of the evidence available in South Africa, painted a picture that, to use his own word, is much more «messy»[750]. Tese are issues that are bound to be explored again and again in the future.

In the early 1980s, in the afermath of the Soweto Uprising and the movement into exile of many who had been politicised by that event, the ANC was faced by a crisis in its camps in Angola, where its security department dealt very harshly with those whom it considered spies or enemy agents. Following Paul Trewhela, who pioneered the expose of what had happened in the ANC’s camps in Angola, Ellis puts major emphasis on the destructive role of the Stasi-trained ofcials in the ANC’s Securty Department and emphasises the scale and signifcance of the human rights abuses perpetrated in the camps. An alternative view has been presented by Luli Callinicos, the biographer of the then President-General of the ANC, who has come to Oliver Tambo’s defence in relation to the human rights abuses in the camps in a detailed article in the «South African Historical Journal». In her opinion, Ellis, and before him Trewhela, in challenging the ANC’s own master narrative, with its emphasis on the glory of the armed struggle, and stressing the atrocities committed in the camps, present what she calls a counter-narrative that, in her view, plays down the role of enemy agents in the camps and the context of the apartheid state’s Total Onslaught at the time. Tough she admits that the SACP infuenced the ANC, she points out that the ANC also infuenced the SACP and argues that Ellis’ picture of one-way control is wide of the mark. Landau supports her on this, writing of how «the ANC and MK controlled and contained the SACP, and for many years strategically silenced it altogether in Zambia»[751]. Tere is clearly scope for more work on, say, what Callinicos does not mention, the infuence of the spy scandal in SWAPO on the ANC, for SWAPO’s bases in Angola were close to those of the ANC and the ANC cannot have been ignorance of what SWAPO was doing in Lubango and elsewhere. For all the new insights opened up by Trewhela and now Ellis, they do not provide a balanced account of the exile years. In «External Mission», the great success of the ANC’s diplomatic campaign around the world is downplayed. Ellis has lef it to Hugh Macmillan, Tula Simpson and others to tell the detailed story of the ANC’s role in Zambia, Swaziland and other countries neighbouring South Africa in these decades[752], and from such work a more balanced view of the ANC’s exile years should emerge in the future[753].

Two other key issues of ongoing debate concerning the exile period must be mentioned: the efectiveness of the armed struggle and the extent to which the ANC was able to control events in South Africa itself. Some of the chapters in the relevant volumes of the South African Democracy Education Trust on the struggle in the 1970s and 1980s emphasise both the armed struggle and the links that the ANC had within the country. It is now generally accepted by historians, however, if not always by ANC spokespeople, that the armed struggle was never more than mere armed propaganda, and that the ANC did not instigate the Durban strikes of 1973, the Soweto Uprising in 1976 or the Township Revolt in 1984. In all three cases it was caught unawares by the new resistance in South Africa. Te question of the infuence of the ANC in exile on the United Democratic Front (UDF) within the country in the 1980s is more problematic, given the contacts between Allan Boesak and other leading fgures in the UDF and the ANC leadership in exile[754]. But what is clear is that the one-way infuence that, say, Govan Mbeki tried to draw[755] is not correct, and that the ANC had no efective infuence over much of the internal resistance that took place in South Africa in the 1980s[756]. As a reviewer of Ellis’ book writes: «Te few examples of genuine liberated zones such as Cradock were the product of grass-roots community activism and charismatic leaders such as Matthew Goniwe, with which the exiled ANC had poor links»[757].

4. The ANC since exile: 1990 to the present

Te most detailed study of the ANC’s years in power is now to be found in the book published in 2011 by Susan Booysen of Wits University, and as the centenary year drew to a close, she contributed a shorter version to the volume that Wits University Press published on «100 Years of the ANC»[758]. As she says herself, her book is «more of a reference book than a casual night time read»[759], and not being a historian, her study lacks the necessary chronology that a historical study would provide. Te way she jumps from one period to another is ofen disconcerting, while she is not able to rest her account on the kind of archival evidence that historians use for earlier decades in the history of the ANC[760]. She shows how the ANC had, post 1994, both to consolidate its power and adopt new methods to retain power, and suggests that, for all its adeptness at reinventing itself, the ANC is now in decline, though of course she does not enjoy the perspective to be certain of this. Why the ANC remains dominant in our political system, Booysen explains by pointing to the its liberation credentials, claiming that people are not yet ready to vote for another party, and explaining that in recent elections many eligible voters have abstained from voting. She investigates what she calls the «multiple faces» (Chapter 3) of the ANC’s power, including cadre deployment, the use of state institutions, foor-crossing (Chapter 7) and the presidency (especially Chapter 11). In a chapter entitled «ANC and State Power», she analyses the scramble for resources, summed up by the phrase «it is our turn to drink at the trough». She shows how it has become increasingly difcult to separate the ANC from the state, and how people in the ANC have increasingly used state institutions for their own political and personal purposes[761]. In 2012 Martin Plaut, the Africa editor at the BBC, and Paul Holden, who has done much to reveal the scandal of the Arms Deal[762], teamed up to write «Who Rules South Africa?», a much broader and more readable account than Booysen’s, and one which has the additional merit of being more directly focused than Booysen’s book on the ANC as part of the tripartite alliance, for they argue that power does not reside in Parliament or even the Cabinet, but with the alliance, a loose structure with no constitution linked to business and criminal elements[763].

5. What is needed…

While the new works produced during the centenary year have added to the now vast literature on the ANC[764], there remains much to be learnt. We can agree with Philip Bonner that «the 100 year history of the ANC represents both a treasure trove of extraordinary episodes, magnetic personalities and instructive moments, as well as a Pandora’s box out of which something uncomfortable or unsettling is always likely to emerge»[765]. Much of what emerged from within the ANC during the struggle was, hardly surprisingly, partisan, polemical and propagandistic, designed to help promote the ANC in that struggle, while since the advent of formal democracy some writing on the ANC has continued in the same vein, glorifying the ANC’s role, while others, disillusioned with the ANC, have instead emphasized negative aspects of the story[766]. What is needed now is a balanced look at the entire history of the ANC over the century, exploring continuities and discontinuities. Only one short attempt was made to do that during the centenary[767].

In his short history of the ANC, published over a decade ago in 2000, Saul Dubow expressed surprise «that no reliable, unpartisan and well researched general history of the ANC from its foundation to the present exists», and this remains the case[768]. Te very complexity of the relationship between the history of the ANC and that of the broader liberation movement may help explain in part why we still lack such a history. Te «brief history of the African National Congress» on the ANC’s own website does not focus throughout on the ANC as an organization, but includes, say, Black Consciousness, the Soweto uprising and the Township revolt of the mid 1980s, without explaining the relationship between other movements and events to the ANC.[769] For the ANC was not always the most important resistance movement against segregation and apartheid: it was eclipsed by ICU in the 1920s; the All African Convention from the mid-1930s; the newly formed Pan Africanist Congress (PAC) in late 1959/early 1960; the Black Consciousness Movement (BCM) in the 1970s; and the UDF in the 1980s. While, as we have noted, the UDF had links to the exiled ANC, neither the UDF nor the ANC was responsible for the bulk of the internal resistance of the 1980s[770]. Dubow warned against a teleological approach that saw the ANC as always in the vanguard of the struggle, and therefore necessarily the leading player in the transition to democracy[771]. Nor, within the Southern African region, was it always the most successful liberation movement. Its links to other liberation movements in the region remain largely unexplored. And its years in power, during which the fragmentation noticeable in its early years[772] increased, will require continuing analysis as the ANC’s position changes in the future.

© Saunders Ch., 2013

Célestin Razafimbelo. Madagascar, cinquante ans d’indépendance

Introduction

La colonisation française a duré soixante-cinq ans. Qu’elle soit mal perçue et considére comme une partie sombre de l’histoire de Madagascar, rien de plus normal: un asservissement a l’autorité des colonisateurs, un pillage des richesses nationales, un blocage des initiatives et de toute promotion des individualités, la grande frustration d’être dépouillé de ses droits dans son propre pays. Bref, dans la représentation de ce que le commun des Malgaches se fait de la colonisation, il s’agit d’un temps d’arrêt dans la marche vers le progrès social et économique. Durant la période coloniale, cette vision se trouve amplifée par le succès que rencontrent les idéologies de gauche parmi les rares intellectuels: idéologie de libération, d’émancipation mais aussi de progrès afrmant que l’indépendance ouvrait la porte vers la prospérité. Autour de cette problématique s’est tissée la nation malgache, une et indivisible dans l’avenir, comme c’était le cas, devant la colonisation.

Chez certains groupes politiques, on appréhendait le retour de l’hégémonie merina, une fois l’indépendance acquise: la marche de l’histoire aura montré que le problème résidait ailleurs. Après les cinquante années d’indépendance, la grande île est toujours à la recherche d’une voie vers la stabilité politique et le développement.

1. Philibert tsiranana et la Première République

1.1. Une transition vers l’Indépendance

Madagascar a connu durant la colonisation plusieurs sursauts de nationalisme dont l’insurrection de 1947 représente le temps fort. Après, ni la répression politique, ni la suppression du parti MDRM, ni l’entretien d’une clientèle politique favorable à l’ordre colonial n’auront pas arrêté la marche de l’histoire. Le peuple malgache, consulté lors du référendum du 28 septembre 1958, choisit l’autodétermination au sein de la Communauté en votant «oui». Philibert Tsiranana concrétise sa volonté d’accéder à l’indépendance en faisant adopter par le Congrès des As-semblées provinciales la formation d’un état républicain le 14 octobre 1958. La République malgache est proclamée. Il s’ensuit la mise en place d’un gouvernement provisoire et d’une Assemblée Constituante. Madagascar a son drapeau (16 octobre 1958), son hymne national (27 avril 1959). Philibert Tsiranana, à la tête d’une délégation malgache, négocie pour accéder à une indépendance efective (février – avril 1960). Le général de Gaulle y est largement favorable. Le 9 avril 1960, la délégation revient au pays en rapportant l’indépendance. Ainsi, Philibert Tsiranana, devient le «Père de l’Indépendance».

Le 26 juin 1960, l’indépendance est solennellement proclamée à Mahamasina. La jeune République malgache est dotée d’une constitution et d’une organisation administrative, centralisatrice, s’inspirant de l’exemple français. Philibert Tsiranana, dont «le premier souci est l’unité nationale», veille à préserver l’image de rassembleur et de ray aman-dreny[773]. Ainsi il ramène avec lui de l’exil ses anciens adversaires politiques, les trois députés de 1947, Ravoahangy, Raseta et Rabemananjara, le 19 juillet 1960. Il obtient le ralliement de nombreux ex-MDRM (dont Ravoahangy et Rabemananjara) et, sans difcultés, son parti, le Parti Social Démocrate (PSD) prend une assise nationale et gagne les premières élections des députés pour l’Assemblée nationale (104 sièges sur 107).

Le deuxième souci du «Père de l’Indépendance» est de conserver les bonnes relations avec la France. Les accords de coopération, paraphés en avril, sont signés le 27 juin 1960. Ils touchent plusieurs domaines: politique étrangère, défense, politique monétaire, économie et fnances, justice, enseignement, transport, télécommunication. Force est de reconnaître qu’ils ont eu une résultante positive et sont à l’origine de cette prospérité, toute relative certes, de la première République. Certains domaines seront décriés, dénoncés par l’opposition: la présence militaire de l’ancienne métropole, l’éducation soupçonnée d’impérialisme culturel, la politique monétaire, économique et fnancière…

Ce qui est à l’origine du troisième souci du président Philibert Tsiranana: la lutte contre le communisme russe et chinois. Argument de poids pour diaboliser les deux partis d’opposition: le MONIMA (Mouvement National pour l’Indépendance de Madagascar) de Monja Jaona et l’AKFM (Antokon’ny Kongresin’ny Fahaleovantenan’i Madagascar) du pasteur Richard Andriamanjato, maire de Tananarive.

Les hautes fonctions administratives furent progressivement occupées par des Malgaches, formés suivant les traditions centralisatrices, tatillonnes et rigoureuses du système français: ce qui contribue à l’efcacité certaine de l’administration de la première République.

1.2. Le socialisme malgache de Philibert Tsiranana

Ayant été membre de la SFIO, Tsiranana créa un parti, le Parti Social Démocrate (PSD), militant pour «un socialisme pratique et humain» qui travaillera «sans se préoccuper des grandes théories souvent dépassées par les évènements». Il n’aime pas les grands discours: pour lui il faut agir, et travailler sans les longues discussions qui se font souvent dans les partis politiques: «Asa fa tsy kabary»[774]. Avec la France, le parti garde des relations privilégiées et ne touche ni aux entreprises, ni aux propriétés coloniales qui maintiennent la mainmise sur l’économie. Le socialisme se cantonne à une promotion (sans beaucoup de résultats) du mouvement coopératif. Quelques tentatives pour lancer des fermes d’État furent réalisées. Les restes du FIDES avaient permis de fnancer les travaux au ras du sol dont l’impact sur la population était palpable.

Le Parti Social Démocrate (PSD) est l’appareil politique du régime. Il se confond avec l’État et toute l’administration est à son service, ainsi a-t-on parlé d’État PSD. Cette période a fxé pour beaucoup de Malgaches, la représentation du parti et de sa place et rôle dans la vie politique: pour réussir, socialement et économiquement, il faut adhérer au parti du plus fort, moyen rapide d’ascension sociale. Le PSD est membre de la IIIème Internationale. Il entretient de très bonnes relations avec la Sociale Démocratie allemande et le Parti Travailliste israélien.

L’opposition représentée par l’AKFM du pasteur Richard Andriamanjato et le MONIMA de Monja Jaona, n’a qu’une audience régionale et, est réduite à servir de caution démocratique au régime. La presse est muselée et reste soumise à la censure.

Sur le plan économique, le contexte fut favorable durant les cinq premières années d’indépendance; mais suite à la chute du cours du café et à la fermeture du canal de Suez après la guerre des Six Jours, il se détériora à la fn des années 60. Des eforts sérieux furent fournis pour lancer la production rizicole dans le sens de l’intensifcation et de l’aménagement de grands périmètres irrigués (Alaotra, plaine de Marovoay, Bas-Mangoky, Dabaraha).

Le montage de deux grandes unités textiles à Antsirabe et Majunga relança la culture de coton. La première République avait esquissé un début d’industrialisation par la mise en place d’unités industrielles comme la rafnerie de Toamasina, la papeterie d’Ambohimanambola ou l’usine d’allumettes de Moramanga…

La première décennie du régime est caractérisée par un progrès économique régulier et efectif. Il faudra toutefois remarquer que le monde rural reste pauvre. L’efort industriel demeure le fait soit de l’État, soit des étrangers. Les Français conservent le contrôle d’une grande partie de l’économie malgache. Le Code des Investissements de 1962 les favorise et les investissements privés français sont relativement importants. Mais une grande partie du proft (sinon la totalité!) est rapatriée.Une bourgeoisie nationale existe; elle est particulièrement dynamique dans la spéculation immobilière et le commerce. La présence d’une population d’expatriée importante de Vazaha[775], de Karana[776] et de Chinois stimule la production et la consommation.

Sur le plan culturel, le PSD lance une politique de promotion de l’école. Philibert Tsiranana a toujours vu dans l’éducation une condition nécessaire au développement. Ainsi, le gouvernement s’eforça de doter chaque sous-préfecture d’un CEG et chaque préfecture importante d’un lycée. On créa une université pour la formation des cadres supérieurs destinés à remplacer progressivement les coopérants français. Tout le système éducatif était aligné au système français et s’appuyait largement sur une coopération technique importante qui fournissait personnel, manuels et matériels. Le succès fut efectif et l’efcacité indiscutable en matière de scolarisation. Mais très tôt, elle deviendra source de problèmes d’emploi. Et Philibert Tsiranana et son régime seront victimes de leur principal succès.

1.3. La fin de l’État PSD

A partir du second mandat de Philibert Tsiranana, le PSD, parti du président s’identifant au fanjakana[777], se croyait maître de tout et devint oppressif. Trop sûrs de leur autorité, les dirigeants du parti avaient minimisé le mécontentement populaire qui grondait. Malgré le long exercice du pouvoir, Philibert Tsiranana n’arrivait pas à se sevrer de la tutelle de la métropole et se trouvait dépendant, sur tous les plans, de l’assistance technique des Français. Ce qui se voyait beaucoup et touchait les sensibilités et velléités nationalistes de beaucoup de Malgaches. Les Français tenaient une place trop grande et trop voyante dans la vie du pays: présidence, armée, diplomatie, université…

Le parti PSD, suite à des problèmes de santé du Président dans le courant de l’année 1970, connut des luttes intestines qui étalaient au grand jour les rivalités pour la succession. Or, malgré sa santé défaillante, Philibert Tsiranana s’accrochait au pouvoir et se méfait de ses proches. André Resampa le tout puissant secrétaire général du PSD, fut progressivement écarté de la direction du parti.

En avril 1971, suite à une aggravation de la situation économique, le sud se souleva sous la direction du MONIMA de Monja Jaona. La répression fut disproportionnée. Sur ce fait, André Resampa avait manifesté son mécontentement. En juin 1971, on l’arrêta il fut emprisonné à Sainte-Marie dans des conditions peu enviables.

Au mois de janvier 1972, une grève éclata à l’Ecole de Médecine de Befelatanana, et, avec la dégradation du climat social, gagna l’Université. Les réactions intransigeantes du gouvernement eurent pour effet de propager la grève dans les établissements du secondaire et en province. L’arrestation suivie de la déportation à Nosy Lava du comité de grève dans la nuit du 12 au 13 mai 1972 provoqua une manifestation violente à Tananarive, avenue de l’Indépendance, le 13 mai. La Force Républicaine de Sécurité (FRS) tira sur les manifestants. Il eut une quarantaine de morts et l’Hôtel de Ville et les locaux du quotidien «Le Courrier de Madagascar» furent incendiés. La gendarmerie semblait alors prendre une position de neutralité. Le président Philibert Tsiranana, au lieu d’appeler au calme, tint des propos menaçants à l’endroit des manifestants; ces propos furent interprétés à Tananarive comme tribalistes et anti-merina. Ce qui provoqua la mobilisation des syndicats, des églises et de ce qu’on appellera aujourd’hui, la société civile de la capitale le 15 mai 1972, appelant l’armée pour «sauver le pays». Le général Ramanantsoa, le plus haut gradé de l’armée fut sollicité. Pour calmer le jeu, Philibert Tsiranana lui donna les «pleins pouvoirs», terme ambigü, qui ne signifait pas que le président partait. D’ailleurs, le général Ramanantsoa semblait ne pas vouloir son départ.

1.4. De Ramanantsoa au Directoire, la difficile transition

Le général Ramanantsoa voulait rester dans la légalité. Mais, le mouvement de mai 1972 s’était radicalisé et, pour aboutir vers une nouvelle organisation du pouvoir et de l’État, les meneurs, autour de Manandafy Rakotonirina, préparaient un grand congrès: le Zaikabe[778]. Ramanantsoa fut alors forcé à prendre les devants et organisa le 8 octobre 1972 un référendum qui devait légitimer son pouvoir. Le «oui» l’emporta largement.

Ramanantsoa prit à son compte les principes de malgachisation de l’administration, d’émancipation réelle de la tutelle française (lui qui s’exprimait en malgache avec difculté!). Les partis politiques furent suspendus (mais vite remplacés par des associations!). Mais sitôt le gouvernement mis en place, l’ethnicisme politique resurgit autour de ce qui restait du PSD. Le noyau du PSD regroupé autour de Tsiranana et de Botokeky créa l’Union Socialiste Malgache (USM) déclarant ouvertement agir pour défendre l’intérêt des côtiers. En novembre et décembre 1972, des émeutes anti-merina éclatèrent à Tamatave et à Diégo. Les troubles furent réprimés.

Le 13 mai 1973, l’aile gauche du mouvement de mai 1972, dirigée par le MFM de Manandafy Rakotonirina organisa une manifestation; les meneurs furent arrêtés.

L’action la plus éclatante fut à l’actif du jeune ministre des Afaires Etrangères Didier Ratsiraka, par la révision des accords de coopération. Le dynamique ministre de l’Intérieur Richard Ratsimandrava se ft remarquer par sa volonté de revenir à l’authenticité malgache en ressuscitant les fokonolona[779]. Ses idées seront récupérées par Didier Ratsiraka. En adoptant un discours agressif et menaçant à l’encontre des anciens dirigeants les very seza, il se faisait sans le savoir des ennemis dangereux.

Suite aux troubles et à l’instabilité qui s’installait, les Européens, les colons, ainsi que beaucoup de Chinois et d’Indopakistanais quittèrent l’île. Au mois de décembre 1974, un mandat d’arrêt fut lancé contre une trentaine d’ofciers côtiers soupçonnés de vouloir renverser le régime Ramanantsoa. Parmi ces ofciers, le colonel Bréchard Rajaonarison rejoignit le camp des ex-FRS rebaptisés Groupement Mobile de la Police (GMP) et s’engagea vers une rébellion ouverte contre le régime. Ils eurent le soutien d’André Resampa, de Philibert Tsiranana ainsi que de certains ministres du gouvernement Ramanantsoa. Le 25 janvier 1975, Ramanantsoa dissout le gouvernement mais n’arriva pas à en former un nouveau. Le 5 février 1975, il démissionna et donna les pleins pouvoirs au colonel Ratsimandrava.

Ratsimandrava forma alors un gouvernement; parmi les rares rescapés du gouvernement Ramanantsoa, il n’avait gardé ni Didier Ratsiraka ni Albert Zafy. Au lieu de prendre une position conciliante de rassembleur, le colonel se cantonna à son discours menaçant; des tentatives de négociation furent entamées pour résoudre la rébellion de Bréchard Rajaonarison. Les positions étaient inconciliables. Le 11 février 1975, il fut assassiné six jours après avoir pris les pleins pouvoirs.

Pour ne pas laisser un vide à la tête du pays, le Directoire militaire composé de 18 ofciers dirigé par le général Andriamahazo se constitua. Parmi les membres fgurait Didier Ratsiraka, mais Rabetafka en était absent. La loi martiale fut proclamée aussitôt et la rébellion fut réprimée par les armes. Au procès (mars – juin 1975) comparurent, avec les militaires rebelles, Philibert Tsiranana et André Resampa. Le procès se termina par un verdict clément (acquittement ou peines légères pour la majorité des accusés). Le Directoire put ainsi rétablir l’ordre et préserver l’unité du pays.

Une fois ce problème résolu, une lutte pour le contrôle du pouvoir au sein du Directoire se termina par la victoire du jeune Didier Ratsiraka qui dissout le Directoire militaire le 15 juin 1975. Le Directoire fut remplacé par un Conseil Suprême de la Révolution (CSR). Didier Ratsiraka annonça une série de mesures radicales et inattendues qui surprirent plus d’un, comme la nationalisation des banques et des compagnies d’assurance ainsi que l’expropriation des grandes unités agricoles coloniales.

2. La Révolution Nationale Démocratique de Didier Ratsiraka: un autre socialisme (1975–1992)

2.1. L’organisation du pouvoir personnel

Un régime présidentiel

De juin à décembre 1975, Didier Ratsiraka prépara son entrée pour une occupation durable du pouvoir: il choisit une option socialiste révolutionnaire qui transformerait radicalement la société et l’économie. Ses idées sont résumées dans la «Charte de la révolution nationale socialiste», ouvrage qu’il appellera par la suite «Boky mena» («Livre rouge») pour confrmer son engagement révolutionnaire et socialiste.

Il soumit le «Boky mena», ainsi qu’une nouvelle constitution et sa candidature à la présidence, à un plébiscite le 21 décembre 1975. La République Démocratique de Madagascar (RDM) fut alors solennellement proclamée le 30 décembre et en même temps, Didier Ratsiraka prêtait serment en tant que président de la République.

La mise en place des institutions se ft progressivement. Le régime est présidentiel. Le président Ratsiraka détient des pouvoirs immenses: élu pour sept ans, il nomme les membres du Conseil Suprême de la Révolution, organe purement consultatif et honorifque qui regroupe les chefs de parti. Le Premier ministre, les membres du gouvernement, les hauts fonctionnaires, les ofciers de commandement sont désignés par lui. Seuls les partis membres du Front National pour la Défense de la Révolution (FNDR) sont autorisés.

Renaissance des fokonolona: centralisme démocratique

On procède à une décentralisation territoriale. Le fokonolona renaît et devient la cellule de base de l’administration. Les fraisana (les cantons) remplacent les communes, les fvondronana (les sous-préfectures) et les faritany (les provinces). Des personnalités élues issues du FNDR (majoritairement de l’AREMA), président ces collectivités décentralisées. Cette décentralisation territoriale basée sur le fokonolona a trouvé des échos favorables parmi la population. Ces dénominations sont restées et ont résisté à toutes les reformes antérieures.

Plutôt l’est que l’ouest: les équivoques du non-alignement

Le régime se distingue de la première République par ses relations extérieures: Didier Ratsiraka préconise une diplomatie tous azimuts et un non-alignement qui se traduit par un alignement sur les pays progressistes, et le bloc de l’est. La République Démocratique entretient des relations privilégiées avec la Corée du Nord, Cuba, ainsi que l’URSS et ses satellites. Le choix politique est, à priori, clair; Selon Didier Ratsiraka:

«Toute notre politique doit tendre vers la création d’une base et des conditions favorables à l’édifcation socialiste (sans provoquer pour autant un efondrement de notre économie, générateur de troubles sociaux) c’est-à-dire à l’édifcation d’une société nouvelle fondée sur les principes socialistes:

• une démocratie véritable impliquant la suppression et l’exploitation de l’homme par l’homme;

• une juste répartition des richesses et facteurs de production;

• une répartition égale de la culture;

• l’appropriation par l’État et par le peuple des principaux moyens de production;

• la suppression de toute discrimination fondée sur la race ou la religion;

• la liberté de religions et l’existence de la propriété privée si cellesci ne sont pas contraires au programme et aux objectifs de la révolution.

Le programme qui sera défni ici trace un cadre d’actions, une ligne générale qui doit être claire pour tout le monde:

• un État nouveau;

• des structures socio-économiques nouvelles;

• une mentalité nouvelle»

(Ratsiraka D. Charte de la Révolution Socialiste Malagasy.Р.21)

2.2. Orientations économiques et culturelles du socialisme révolutionnaire

Nationalisations, expropriations, décolonisation de l’économie (1975–1980)

En 1979, sur 358 entreprises, 279 appartenaient à des étrangers et 61 seulement à des nationaux. C’est ce qui a amené le régime vers la nationalisation de toutes les banques, les assurances ainsi que des entreprises importantes (EEM, Shell, Esso, Agip, COROI, Compagnie Marseillaise de Madagascar…). Didier Ratsiraka pensait en adoptant le capitalisme d’État (c’est-à-dire l’appropriation collective des moyens de production), redistribuer les profts (les bénéfces) vers le peuple. Un grand nombre de propriétés coloniales furent nationalisées.

Ces mesures furent acclamées par la population. Les intellectuels saluèrent et participèrent à la mise en place de cette Révolution Nationale Démocratique (RND) qui exprimait la ferté nationale, la souveraineté et l’indépendance réelle tant attendue. Enfn, «fers d’être malgaches, libres et indépendants»!

Quand l’état devient entrepreneur et investit à outrance

Vers la fn des années soixante dix, le contexte économique était favorable: excédent de la balance commerciale grâce à un cours élevé du prix du café, cours favorable de la vanille… De 1977 à 1981, Madagascar avait donc de l’argent et adopta une politique d’investissements à outrance, investissements improductifs réalisés sans études sérieuses préalables. Les plus signifcatifs parmi ces mésaventures fnancières sont: l’usine d’engrais chimique ZEREN, les unités mécaniques TOLY, l’usine de café soluble KAFEMA… La détérioration des termes de l’échange, aggravée par le second choc pétrolier provoqua un endettement et un accroissement de l’infation. Pendant cette période, Madagascar était encore rejetée par les institutions fnancières internationales.

Le bilan mitigé de la politique éducative. Malgachisation et démocratisation

Dans la Charte de la révolution socialiste, l’éducation constituait un élément central dans la marche vers le progrès. L’intention de donner les mêmes chances à l’accès au savoir est, certes, louable mais démocratiser l’enseignement ne fut guère une tâche facile: l’objectif fut de doter chaque fokontany[780] d’une école primaire, chaque fraisana d’un collège d’enseignement général et chaque fvondronana d’un lycée. A défaut de budget, chaque collectivité devait, suivant ses possibilités et ses motivations, construire les locaux. Au niveau supérieur, on créa un Centre Universitaire Régional (CUR) pour chaque faritany. La scolarisation connut alors un développement spectaculaire. Mais les moyens manquaient sur tous les plans: fnancier, technique ou humain. Ce qui ne fut pas sans conséquences sur la qualité et le niveau. Un efort fut fait pour malgachiser l’enseignement: adapter le contenu aux réalités de la Révolution nationale, malgachiser la langue d’enseignement, enfn malgachiser les diplômes.

Il semble que l’on ait trop vite attribué à la malgachisation les carences du système éducatif actuel. Il s’agit plus d’un problème de moyens et de volonté que d’un choix linguistique.

2.3. L’échec du socialisme révolutionnaire

La fn des grandes illusions du paradis socialiste (1982–1989)

Malgré tout cela, Didier Ratsiraka fut réélu sans problèmes en 1982, puis en 1989. Il est indéniable que pendant cette période, le pays marquait une période de souveraineté réelle et une indépendance politique efective. Mais, la voie adoptée, malgré des intentions louables, avait engendré d’autres problèmes: boycott des institutions fnancières, aggravation de la pauvreté, détérioration du service public miné par la corruption, défciences des services de santé et déchéance de l’éducation.

La pauvreté rampante et les pénuries ont eu comme conséquences, l’amplifcation de l’insécurité, le développement du grand banditisme et la banalisation de la corruption. Refus de crédit, paupérisation et pénurie, ont contraint le régime à négocier avec le FMI et à abandonner progressivement ses principes idéologiques. Madagascar fut amenée à solliciter l’adhésion au Programme d’Ajustement Structurel (PAS) dès 1983, elle sera efective en 1984, mais les efets ne se feront sentir que deux années après. Ce qui a valu à Didier Ratsiraka d’être réélu pour un troisième septennat en 1989.

Les retombées tardives du PAS et le réveil des Forces Vives (1989–1990)

En 1990, on observe une amélioration de la situation économique. Mais les retombées sur le petit peuple restèrent faibles. Un discours politique maladroit et inadapté, ne tenant pas compte de l’évolution de l’opinion a contribué à discréditer défnitivement le régime. A défaut de parti d’opposition, tous les mécontents se sont exprimés à travers les églises, les syndicats et les diverses associations qui sont les Forces Vives de la nation liguées contre l’État AREMA. Une concertation nationale des Forces Vives regroupant syndicats, associations professionnelles et religieuses ainsi que quelques partis politiques eut lieu à Antananarivo du 16 au 19 août 1990. L’AREMA fut invité, mais encore assuré de sa force, méprisa les assises. La concertation réclama une nouvelle constitution pour une Troisième République et la mise en place d’un gouvernement de transition.

Les évènements de 1991–1992

A partir du mois de mai 1991, les Forces Vives organisèrent des manifestations quotidiennes sur la place du 13 mai et entreprirent une campagne de désobéissance civile. Ils parvinrent à déclencher une grève générale en juin. Et la place du 13 mai devint le siège quotidien d’imposantes manifestations où le peuple réclame révision de la constitution, nouvelles élections législatives et gouvernement de transition. Face au silence du pouvoir qui pensait encore que le temps jouait pour lui, les Forces Vives installèrent un gouvernement insurrectionnel et un chef d’État le 24 juillet 1991; cette tendance dure, représentée par Albert Zafy, Andriamanjato Richard et le général Rakotoarison, trouve l’adhésion de la majorité écrasante des manifestants (Forces Vives Rasalama). Autant les forces vives étaient déterminées à en fnir avec la RDM, autant Ratsiraka se réfugiait dans sa légitimité et pensait encore pouvoir tout préserver en usant de ses talents de politicien et de stratège hors pair.

Le 10 août 1991, les Forces Vives Rasalama décidèrent de marcher sur le palais présidentiel d’Iavoloha pour forcer la main au président Didier Ratsiraka. La sécurité de la présidence réagit en tirant sur la foule et ft 31 morts et 230 blessés parmi les manifestants. Il s’ensuivit alors une période d’incertitudes, mais il est devenu évident que les positions des uns et des autres étaient inconciliables. Didier Ratsiraka refusait d’avoir comme interlocuteurs les manifestants du 13 mai qu’il méprisait. Il renvoya le Premier ministre Victor Ramahatra et désigna Guy Willy Razanamasy, une fgure bien connue dans la capitale, à sa place.

La mission de Guy Willy Razanamasy était alors de mener les négociations avec les Forces Vives. Une convention dite «Convention de Panorama» fut signée le 31 octobre 1991. Cette convention prévoyait la mise en place d’un gouvernement de transition pour 18 mois, la création d’une Haute Autorité de l’Etat (HAE), l’élaboration d’une nouvelle constitution et la dissolution de l’Assemblée nationale et du Conseil Suprême de la Révolution (CSR). Didier Ratsiraka devait rester en place comme chef d’État, Guy Willy Razanamasy dirigeait le gouvernement de transition et Albert Zafy fut nommé à la tête de la HAE. A l’issue du forum national (23–30 mars 1992), un projet de constitution fut rédigé. Cette constitution fut approuvée sans difcultés par le référendum du 19 août 1992.

3. La Troisième Republique (de 1992 à nos jours)

3.1. La constitution de la Troisième Republique: première version (août 1992)

La nouvelle constitution traduit une volonté de se démarquer complètement du régime présidentiel et personnel de Didier Ratsiraka. Elle est très démocratique et traduit une volonté d’éviter tout pouvoir personnel: le pouvoir du président est considérablement diminué, celui du Premier ministre accru, l’Assemblée nationale ne sera plus croupion et aura pouvoir de contrôler l’exécutif, de sanctionner le Premier ministre et de déposer le président. Ainsi, les trois entités: Assemblée nationale, gouvernement et président de la République se partagent le pouvoir. Le principal danger n’était plus le pouvoir personnel, mais l’instabilité.

3.2. Les forces vives au pouvoir (1993–1996)

Albert Zafy fut élu président de la République le 10 février 1993. Les élections législatives du 16 juin 1993 donne une Assemblée nationale à majorité de circonstances, disparate et fuctuante du fait de l’inconsistance des partis politiques et de la disparition d’une base de diférentiation et d’engagement entre les partis.

La Troisième République, à ses débuts, a du mal à défnir une ligne et à s’engager dans une orientation économique claire. L’existence de tendances contradictoires, l’inexpérience et la méconnaissance des pratiques élémentaires du système économique et fnancier, la simplicité naïve de certains responsables aboutissent au rejet des négociations avec la Banque Mondiale: refus d’honorer les services de la dette, mirage des fnancements parallèles, décisions contradictoires des institutions, autant de signes visibles des contradictions internes du pouvoir annonciateurs de la gabégie qui s’installe.

3.3. L’empêchement d’Albert Zafy (juillet – septembre 1996)

Le bilan économique et social est tristement décevant, voire malheureux: disparition des mesures socialistes réglementant les prix de quelques produits de première nécessité, infation galopante, dépréciation de la santé publique, dégradation du système éducatif, généralisation de la corruption, goût amer de la gabégie et de l’irresponsabilité des dirigeants.

Ce bilan malheureux a entraîné déception et désillusion précoce du peuple qui a déchiré ses fonds de culotte sur le trottoir de la contestation. La nouvelle classe politique adopte des comportements pires que l’ancienne. De 1993 à 1996, les confits sont permanents entre le président de la République, l’Assemblée nationale et le gouvernement.

Conscient des lacunes de la constitution, le président de la République soumet des amendements accroissant ses pouvoirs par référendum, amendements dont Didier Ratsiraka sera le premier bénéfciaire, car le 26 juillet 1996 une motion d’empêchement est adoptée par l’Assemblée nationale contre Albert Zafy. Elle est entérinée par la cour constitutionnelle le 3 septembre 1996.

3.4. Le retour de Didier Ratsiraka (1996–2001)

Des élections anticipées sont annoncées pour le 3 novembre 1996. De suite, Didier Ratsiraka annonce sa candidature et retourne à Madagascar. Il gagne les élections au second tour contre Albert Zafy le 29 décembre 1996. Et il annonce l’avènement d’une «République humaniste et écologique». En 1997, il organise un référendum constitutionnel, amendant la Constitution pour la troisième fois afn de mettre fn à l’instabilité du régime et mettre en place les provinces autonomes et toutes les chances de son côté.

Le second passage de Didier Ratsiraka à la présidence de la République, par rapport à la gabégie laissée par ses prédécesseurs semble avoir eu un bilan meilleur: taux de croissance de 6,5 % en 2000, diminution de la pauvreté en milieu urbain, amélioration sensible du système éducatif, reprise des négociations et amélioration des rapports avec les institutions fnancières internationales (les bailleurs de fonds). De nouveau, face à la carence des autres partis politiques dont il connaît très bien les dirigeants, il n’a pas eu beaucoup de mal à rétablir l’hégémonie de son parti (qui change de dénomination et non de sigle!). La mise en place des provinces autonomes et les déclarations traditionnelles d’allégeance qui s’en suivirent semblaient présager une installation durable du régime. Il faudrait voir dans l’institution des provinces autonomes une volonté de la présidence de la République à disposer d’un soutien solide et efcace, pour préserver une dépendance à une Assemblée nationale désormais peu sûre.

D’ailleurs, vieillissant et s’inspirant probablement des pratiques des précédents dirigeants, Didier Ratsiraka commençait à lancer dans la politique et dans les afaires les membres de sa famille. Le développement de sourdes rivalités au sein de son parti, et surtout la banalisation de la corruption suivie d’enrichissements rapides avait contribué à la fragilisation du régime. Quand Didier Ratsiraka, visiblement en mauvaise santé, annonce sa candidature après avoir fait de l’éclipse du 21 juin 2000 un évènement national, même dans son entourage, seul un petit nombre misait sur lui.

C’est une des perspectives qui annonce l’imbroglio électoral qui s’ensuit.

3.5. Les évènements de 2002

Le maire d’Antananarivo, Marc Ravalomanana, se présente à l’élection présidentielle du 16 décembre 2001. Ce chef d’entreprise, issu de milieu modeste, un «self made man», représentait aux yeux de bon nombre de Malgaches, l’exemple de la réussite honnête, par le travail, la persévérance et le savoir faire. Il faudra ajouter le désir d’un renouvellement de la classe politique, les partis d’opposition ayant déjà fait leur preuve.

Les premiers résultats, ofcieux puis ofciels frent de la part des électeurs de Marc Ravalomanana l’objet d’une contestation radicale. Ils donnaient Ravalomanana vainqueur devant Ratsiraka, mais, n’ayant pas obtenu la majorité absolue, ils devaient se préparer à un second tour. Marc Ravalomanana revendiquait la victoire dès le premier tour et accusait le pouvoir d’avoir organisé des fraudes massives. Dès le 4 janvier 2002, la place du 13 mai devient le lieu privilégié d’un mouvement pacifque de protestation qui s’amplife après la proclamation ofcielle des résultats du 25 janvier.

Les deux camps maintiennent leur position et, le 22 février, Ravalomanana, emporté par la foule, est proclamé président. Le 4 mars, un gouvernement est formé, dirigé par Albert Sylla, et aussitôt, les manifestants installent les ministres. En réaction, Didier Ratsiraka, président encore reconnu par la communauté internationale, déplace son gouvernement à Toamasina, et avec les cinq gouverneurs des provinces autonomes, organise le blocus de la capitale. La médiation de l’Organisation de l’Unité Africaine aboutit à l’Accord de Dakar signé le 18 avril par Didier Ratsiraka et Marc Ravalomanana. Les deux partis s’entendent pour un nouveau décompte des voix et la levée des barrages. Le nouveau décompte qui donne Marc Ravalomanana gagnant avec 51,46 % des voix est rejeté par Didier Ratsiraka.

3.6. L’ère Ravalomanana

Le 6 mai 2002, Ravalomanana est proclamé solennellement président et prête serment devant la Haute Cour Constitutionnelle, conformément à la Constitution, sous la présence d’une partie du corps diplomatique et avec l’allégeance de l’Armée et de la Gendarmerie. Le 26 juin, les Etats Unis reconnaissent le régime, suivis aussitôt par quelques pays. La France hésite, et fnalement reconnaît le nouveau pouvoir le 3 juillet. La prise du contrôle des provinces fut rendue possible par le ralliement de l’armée. A Toamasina, les afrontements furent évités par le départ de Ratsiraka. Des résistances plus sérieuses eurent lieu à Majunga et dans la province de Diégo. En août, le nouveau pouvoir avait pris en main le contrôle de tout le pays.

Marc Ravalomanana crée son parti, le Tiko I Madagasikara (TIM). Le TIM obtient 104 sièges sur 160 aux élections législatives de décembre 2002, une majorité confortable qui sera renforcée par le succès du TIM aux municipales de novembre 2003.

Les attentes de la population sur le nouveau régime étaient très fortes, alors que l’économie avait profondément soufert des efets des événements de 2002. Des mesures furent prises pour relancer l’économie: amélioration du réseau routier, facilitation de l’accès aux biens d’équipement par la suppression momentanée des taxes, lutte contre la corruption, sécurisation de la propriété foncière, lancement d’une nouvelle monnaie l’ariary qui remplace le franc malgache.

Le cadre de référence était toujours le Document de Stratégie pour la Réduction de la Pauvreté (DSRP). La défnition des priorités du régime semblait traduire une volonté d’asseoir l’autorité de l’État dans la bonne gouvernance. Les autres axes prioritaires de la politique générale de l’État furent: l’amélioration des infrastructures (routes, télécommunication, énergie), l’έducation pour tous, la santé publique, le développement du monde rural, la préservation de l’environnement et le tourisme. Ce qui n’était pas étranger à la suppression des dettes de Madagascar par les institutions fnancières internationales.

Aux élections présidentielles du 3 décembre 2006, Marc Ravalomanana se présente pour sa propre succession avec une dizaine de candidats; il remporte la victoire, avec une majorité confortable, se mettant ainsi à l’abri de contestation sérieuse.

Souvent, le second mandat est moins bon que le premier dans l’histoire des démocraties, mais pour Marc Ravalomanana, ce n’est pas le cas. Le 4 avril 2007, il soumet par référendum une révision de la constitution qui renforce le pouvoir du président, qui supprime les provinces autonomes et met en place un nouveau découpage territorial en 22 régions, introduit l’anglais comme langue ofcielle avec le malgache et le français. Dans l’entourage du président, le projet d’un troisième mandat était en route.

La création des régions a été faite pour avoir des entités plus efcaces. Les provinces, trop étendues ne présentaient pas réellement une unité géographique cohérente. L’opposition, pourtant attachée aux provinces avait choisi (la mauvaise idée) de boycotter le référendum et la révision fut adoptée. Habilement, Marc Ravalomanana s’appliqua à museler l’opposition Aux législatives du 27 septembre 2007, le TIM rafa les 82 % des sièges à l’Assemblée Nationale. L’opposition parlementaire était réduite à rien. Des mesures vexatoires furent prises par les nouveaux chefs de régions à l’endroit de l’opposition qui avait beaucoup de difcultés à organiser meetings et réunions publics. Des stations radiophoniques appartenant à l’opposition furent interdites d’émettre et fermées. La couverture nationale fut interdite aux radios et télévisions privées, mais pourtant autorisée de facto pour la MBS, la radiotélévision du président. La dérive autoritaire du régime était devenue une réalité vécue et ressentie particulièrement du côté des intellectuels et des syndicats comme le SECES (Syndicat des Enseignants Chercheurs de l’Enseignement Supérieur) et le SMM (Syndicat des Magistrats de Madagascar). La bonne gouvernance était annoncée par le pouvoir, déclarée dans les bonnes intentions politiques, mais de ce côté-là, les arbres du progrès masquaient la forêt des anciennes pratiques des démocraties post-coloniales. Et en vérité, des eforts tangibles ont été faits sur les trois initiatives suivantes:

L’amélioration de la gestion fnancière à travers l’adoption et la mise en œuvre d’un plan de réforme;

La lutte anti-corruption par la création du Bureau Indépendant Anti-corruption (BIANCO) et de la SAMFIN;

le renforcement de la société civile et des medias, en particulier dans les actions de développement[781].

Mais les résultats ont été mitigés et souvent ces mesures ont abouti à un sentiment d’inégalité de traitements parmi la population malgache.

Toujours est-il que l’on ne pourra pas nier chez Marc Ravalomanana d’avoir eu cette volonté de faire avancer les choses et de faire bouger le cocotier. Il a le mérite d’avoir cru aux ressources de la population malgache et aux potentiels du pays. Il a cette conviction qu’en travaillant dur, vite et bien, le peuple malgache pourrait démarrer l’économie et sortir de la pauvreté. Il revient aux dirigeants de donner un cadre bien défni et apporter des mesures appropriées. Les mesures prises lors du premier mandat ont démontré l’efcacité du pragmatisme de l’homme d’afaire malgache: distribution de kit scolaire pour encourager la scolarisation, recours aux compétences étrangères pour relancer les sociétés d’État en difculté, pour avoir des bons résultats et vite, RRI (Rapid Results Initiative) oblige!

Si au cours du premier mandat le document de référence était le Document de Stratégie pour la Réduction de la Pauvreté (DSRP), en 2006, le gouvernement malgache élabore le Madagascar Action Plan (MAP), une approche intégrée du développement et de la lutte contre la pauvreté qui s’appuie largement sur les Objectifs du millénaire pour le Développement (OMD). C’est la feuille de route du gouvernement malgache pour la période allant de 2007 à 2011. Elle est bien partie, mais fut brutalement interrompue par le coup d’État d’Andry Rajoelina et ses partisans.

Si on observe les tendances des indicateurs sur les années 2006–2008, on observe une nette amélioration de la situation sur l’économique et le social. Après la longue tendance récessive des années 80 et 90, le PIB s’est mis à croître durant les années de présidence de Marc Ravalomanana. Et, ce, malgré le ralentissement de l’économie mondiale et la crise mondiale de 2008[782]. Il est vrai que, pour une longue période entre 1960 et 2007, le PIB par tête a reculé de plus d’un tiers! Et même si l’atteinte des objectifs du millénaire semble peu probable, la remontée est réelle.

L’éducation est sans aucun doute le secteur qui a attiré le plus l’attention de Marc Ravalomanana. La distribution de kits scolaire et la suppression des frais scolaires ont permis une forte augmentation des enfants scolarisés (1,89 millions en 1997–98, 3,83 millions en 2006–07) Les reformes constituent un déf de taille, demandent beaucoup de moyens humains et fnanciers. Elles sont osées et leur pertinence ne peut être mise en doute. Conformément aux OMD, le plan Education pour Tous (EPT) a été amélioré en 2008 et aligné aux objectifs du MAP. Les innovations concernent l’allongement du cycle primaire qui passe de cinq à sept ans, le cycle collège écourté à trois ans, ainsi que le cycle lycée à deux ans. La négociation de cette réforme a été très difcile, et elle a été rejetée une première fois par l’assemblée nationale où le parti du gouvernement était majoritaire. Les écoles confessionnelles (catholiques surtout) et privées étaient hostiles. En sept ans, l’élève devait acquérir les compétences minimales qui lui permettraient d’entrer dans le monde du travail et de la production. Nouvelle approche, nouveaux programmes, refonte des «matières enseignées», nouveaux outils et nouveaux manuels, et nouveaux maîtres: tout est nouveau et tout le personnel doit être initié et formé aux nouveaux programmes. L’objectif est de promouvoir un enseignement fonctionnel.L’implémentation de la réforme du primaire aurait dû être réalisée entièrement en 2011.

Enfn, en ce qui concerne les relations internationales, Marc Ravalomanana privilégie l’intégration régionale. Madagascar se rapproche pour la première fois de ses voisins africains, délaissés par les précédents présidents au proft des pays du Nord. L’île est membre actif de la SADC, et se préparait à accueillir le sommet de l’UA en juillet 2009. Les relations avec le France n’ont pas toujours été bonnes: le président afchait une préférence pour l’anglophonie et ne cachait pas son intention de s’afranchir des liens traditionnels contraignants avec l’ancienne métropole.

3.7. La crise politique (2009–201?)

Les causes directes de la crise de 2009 sont, cela a été mentionné plus haut, à mettre sur le compte de la mauvaise gouvernance, si l’on se réfère aux discours prononcés par Andry Rajoelina le maire d’Antananarivo et de ses partisans en janvier 2009: fermeture de la radiotélévision du maire d’Antananarivo, achat d’un jet présidentiel, projet de location de terrain à une entreprise sud coréenne…Le jeune maire d’Antananarivo n’avait pas caché ses ambitions et pensait à une trajectoire politique identique à celle de Marc Ravalomanana. L’issue des manifestations des partisans d’Andry Rajoelina a surpris plus d’un. D’abord une frange importante de la population s’attendait à une réaction rapide, autoritaire et radicale de Marc Ravalomanana, connaissant sa personnalité. On le croyait tout puissant et qu’il réprimerait sans difcultés les manifestations de la place du 13 mai qui ne mobilisaient en principe qu’une frange de la population tananarivienne. Ses réactions face à la crise étaient franchement inexplicables: hésitations, confusions, précipitations…incapable de trouver le bon collaborateur à qui se fer! Après l’incendie de la Radio Télévision Nationale, de la MBS et de Tiko SA le 26 janvier 2009 il était anéanti. De l’autre côté, le mouvement d’Andry Rajoelina commençait à s’essoufer. Après la constitution d’un gouvernement insurrectionnel, la foule de manifestants s’en va «prendre» le palais présidentiel d’Ambohitsorohitra. La garde présidentielle réplique et tire sur la foule, faisant une trentaine de morts et une centaine de blessés. Et c’est la mutinerie du Corps d’Armée de Personnel et de Service Administratif et Technique(CAPSAT) et de la Force d’Intervention de la Gendarmerie Nationale (FIGN) de la Gendarmerie Nationale qui a abouti au coup d’État. Nous n’avons pas les éléments pour saisir la réalité des faits. Il semble qu’une partie de l’armée ait pris les devants, craignant un projet de Marc Ravalomanana visant à reformer l’armée. Que s’est-il passé le 17 mars 2009 pour que Marc Ravalomanana donne les pleins pouvoirs aux plus hauts gradés de l’armée? Et l’armée malgache fait-elle encore état de la hiérarchie? Andry Rajoelina bénéfcie de la gabegie qui régnait alors au sein de l’armée. Le coup lui donne le pouvoir. Puis il organise le pouvoir: crée une Haute Autorité de la Transition et confrme le gouvernement insurrectionnel qui devient le gouvernement de la Transition dirigé par Monja Roindefo.

Les nouveaux ministres sont accueillis dans les ministères avec respects et résignation… Quelque fois la continuité des actions entreprises est respectée (Enseignement Supérieur). Parfois les mesures prises vont dans le sens du rejet des reformes antérieures. Exemple du ministère de l’Education Nationale où l’avenir et le devenir de la réforme sont sérieusement compromis. Le ministre de la transition a montré son inféchissement vers un retour à la case départ.

Malgré la médiation de la SADC appuyée par la communauté internationale, le pays n’est pas toujours sorti de cette crise qui s’installe. Cela peut avoir des impacts durables et malheureux sur l’environnement et sur les hommes. On parle beaucoup des bois de rose, mais on ferme les yeux sur le retour à la culture sur brûlis et les feux de brousse.

La SADC a apporté plusieurs fois sa médiation pour résoudre la crise, mais sans résultats tangibles jusqu’en septembre 2010, par l’adoption d’une «Feuille de route».

Et le peuple malgache est toujours là à attendre, espérant une résolution de la crise, par une élection crédible, dans le cadre de la «Feuille de route».

Bibliographie

Archer R. Madagascar depuis 1972, la marche d’une révolution. Paris, 1976.

Fremigacci J. Biographies des députés de la IVè République: entrée Philibert Tsiranana. 2007. URL: http//www.assemblée-nationale.fr/histoire/biographies/IVRépublique/tsiranana-philibert-01011912.asp

Gastineau B., Guibert F., Robilliard A-S., Roubaud F. Madagascar face au déf des Objectifs du millénaire pour le développement. Marseille, 2010.

Madagascar: Vers un agenda de relance économique / Banque Mondiale. Juin 2010. URL: http://siteresources.worldbank.org/INTMADAGASCAR/Resources/PolicyNotesJune2010.pdf

Ministère de l’Education Nationale et de la Recherche Scientifque: Plan Education Pour Tous. 2007.

Raison-Jourde F., Raison J. P. Ravalomanana et la troisième indépendance? Madagascar, les urnes et la rue // Politique africaine. 2002. No. 86. P. 5–17.

Razafmbelo C. Histoire de Madagascar. Antananarivo, 2006.

Razafndrakoto M., Roubaud F. Le scrutin présidentiel du 16 décembre 2001. Les enjeux d’une élection contestée // Politique africaine. No. 86. 2002. P. 18–45.

Vérin P. Madagascar. Paris, 1990.

© Razafmbelo C., 2013

А. С. Балезин. Африканские историки и «всеобщая история Африки» Юнеско: вчера и сегодня

«Всеобщая история Африки», изданная под эгидой ЮНЕСКО в 1980–1990-е годы, была первым фундаментальным коллективным трудом африканских ученых (написанным, правда, в соавторстве с белыми коллегами), в котором нашли отражение их взгляды на историю Черного континента с древнейших времен до наших дней и ее место во всемирно-историческом процессе.

Следует сразу же оговорить одно важное обстоятельство. Африканцы на самых разных уровнях, начиная с Организации африканского единства и ее преемника – Африканского союза, – настаивают на единстве африканского континента, и это, конечно, правильно. Правильно и рассматривать историю всего континента в целостности. Однако в отечественной науке сложилось так, что африканисты занимаются Африкой южнее Сахары, а север континента отдан на откуп арабистам. Поэтому в данной статье анализу подвергается только то, что касается Черной Африки, – это подавляющая часть проекта и по объему, и по содержанию.

Проект был начат в 1964 г., когда на 16-й сессии Генеральной конференции ЮНЕСКО было решено откликнуться на настойчивое желание освободившихся стран Африки заявить о своем историческом прошлом. Было решено создать под эгидой ЮНЕСКО 8-томную историю Африки и издать ее на английском, французском и арабском языках. Кроме того, планировались публикации на ряде других европейских, китайском и японском языках и, что очень важно, сокращенные версии, рассчитанные прежде всего на африканских читателей, – на английском, французском и важнейших африканских языках – суахили, хауса и фула.

Работа это заняла около тридцати лет и явилась коллективным трудом 350 ученых, в том числе большого количества африканских историков. Уже к началу работы над проектом в Африке сформировалась целая плеяда ученых, и практически все крупные имена этой плеяды были в нем задействованы: Шейх Анта Диоп, Джебрил Тамсир Ниань, Жозеф Ки-Зербо, Теофил Обенга, Али Мазруи, Гамаль Мохтар, Бетвелл А. Огот и др.

К тому времени многие из этих ученых представили миру свое видение истории Черного континента. Шейх Анта Диоп, например, еще на рубеже 1950-1960-х г. издал ряд фундаментальных трудов, в частности монографию «Доколониальная Черная Африка. Сравнительное исследование политических и социальных систем в Европе и Черной Африке от Античности до формирования современных государств»[783]. Дж. Т. Ниань издал еще вместе с известным французским историком Ж. Сюрэ-Каналем «Историю Западной Африки», много лет считавшуюся одним из лучших учебных пособий[784]. Жозеф Ки-Зербо написал фундаментальную «Историю Черной Африки. Со дня вчерашнего до дня завтрашнего»[785], выдержавшую несколько изданий.

В основу проекта «Всеобщей истории Африки» ЮНЕСКО было заложено несколько базовых принципов:

• создание действительно релевантной истории Африки;

• междисциплинарный подход;

• сосредоточение на истории идей и цивилизаций;

• использование африканских источников – устной традиции, языков, артефактов;

• рассмотрение Африки как единого континента без разделения на Северную и Субсахарскую Африку.

В брошюре, выпущенной ЮНЕСКО в 1979 г., особо отмечалась роль «Всеобщей истории Африки» в мировой культуре:

«Было решено, что такой проект значительно добавит наших знаний об истории человечества. В частности, было признано особо срочным делом изучение прошлого Африки в эпоху значительных и быстрых перемен, когда традиционные институты континента и формы их выражения находятся под угрозой экономических, социальных и культурных изменений, происходящих в значительной степени внепланово и бесконтрольно. Было также выражено мнение, что проект может быть фактором культурного континуитета между народами и странами, лишь недавно получившими независимость, давая им возможность более ясно понять их собственную идентичность с прошлым и настоящим»[786].

Был создан Международный научный комитет, который старался привлечь в качестве авторов, редакторов и рецензентов возможно большее число африканских ученых. Это неудивительно, ведь в ряде африканских стран исторические школы уже имели к тому времени давнюю традицию и были представлены крупными именами, чьи труды получили широкое международное признание.

Состав комитета за время существования проекта подвергался некоторым изменениям. Так, в середине 1970-х годов в нем было 36 человек[787], в 1981 г. – 41[788]. По данным, приведенным в последнем, восьмом, томе, вышедшем в 1993 г., в разные годы членами комитета были 44 человека[789].

Интересную картину дает анализ состава этого комитета. Из 44 человек неафриканцев было 15. Это были представители Бразилии, США (П. Кертин), Франции, Великобритании (Дж. Фейдж), Кубы, Италии, ФРГ, Чехословакии (И. Хрбек), СССР (А. Б. Летнев), Гайаны (У. Родни), Сингапура, Португалии, Бельгии (Ян Вансина), Тринидада и Тобаго. Таким образом, две трети Международного комитета составляли африканские ученые из стран Северной и в основном Тропической Африки. Известный кенийский ученый Али Мазруи, однако, являясь редактором восьмого тома, в состав комитета не входил.

Существовало и Бюро международного комитета, в которое в 1975–1977 гг. входили эфиоп Аклилу Хабте, нигериец Дж. Ф. Аде Аджайи, сенегалец Шейх Анта Диоп, марокканец М. Эль-Фасси, чех Иван Хрбек, кениец Бетвелл Огот, вольтиец Ж. Ки-Зербо и француз Ж. Девисс[790].

Во главе авторских коллективов томов были поставлены (только в одном случае в соавторстве с неафриканцем) только африканские историки, причем крупные: Ж. Ки-Зербо, Б. Огот, Дж. Т. Ниань, Дж. Ф. Аде Аджайи, А. Боахен, Али Мазруи. Так, Ж. Ки-Зербо был первым председателем Ассоциации африканских историков.

Следует заметить, что многие редакторы томов были известны и в нашей стране: так, изданная в 1977 г. книга «Говорят африканские историки» включала – помимо самого Ки-Зербо[791] – работы Дж. Ф. Аде Аджайи и Б. Огота[792]. Подробно разбирались труды А. Боахена[793], Б. Огота[794], А. Мазруи[795]. А о Дж. Т. Ниане Г. И. Потехина писала еще в 1968 г. как о «молодом гвинейском историке»[796]. О его первой книге, кстати говоря, переведен-ной на русский язык[797], она писала: «Д. Т. Ниань выступает в этой книге как историк и как талантливый художник, сумевший со-хранить в пересказе всю свежесть и обаяние устного народного сказания»[798].

На первом этапе осуществления этого масштабного проекта, в 1965–1969 гг., была проведена обширная работа по сбору полевого материала в самой Африке – в частности, устной традиции. Были созданы региональные центры по сбору документации, собрано большое количество документов на арабском языке и аджами, были составлены описи документов по истории Африки в европейских и азиатских библиотеках и архивах.

На втором этапе, в 1969–1971 гг., был обсужден ряд методологических вопросов, возникших при подготовке к написанию текстов. Было решено, что «Всеобщая история Африки» охватит три миллиона лет африканской истории и будет состоять из восьми томов.

В 1971–1999 гг. были написаны эти тома в полном и кратком вариантах. Вот как они скомпонованы:

Т. 1. Методология и ранняя история / под ред. Ж. Ки-Зербо.

Т. 2. Древние цивилизации Африки / под ред. Г. Мохтара.

Т. 3. Африка в VII–XI вв. / под ред. Эль-Фасси и И. Хрбека.

Т. 4. Африка в XII–XVI вв. / под ред. Дж. Т. Нианя.

Т. 5. Африка в XVI–XVIII вв. / под ред. Б. А. Огота.

Т. 6. Африка в XIX в. до 1880-х годов. / под ред. Дж. Ф. Аде Аджайи.

Т. 7. Африка под господством колониализма. 1880–1935 / под ред. А. А. Боахен.

Т. 8. Африка после 1935 г. / под ред. А. А. Мазруи и С. Вонджи[799].

Интересно, что первоначальные сроки издание томов выдержаны не были. Вот как выглядят реальные сроки первой публикации полной версии томов по сравнению с планом на 1975 г.[800]

Т. 1 вместо 1978/1979 гг. вышел в 1981 г.

Т. 2 вместо 1978/1979 гг. вышел в 1981 г.

Т. 3 вместо 1980/1981 гг. вышел в 1988 г.

Т. 4 вместо 1979/1980 гг. вышел в 1984 г.

Т. 5 вместо 1981/1982 гг. вышел в 1992 г.

Т. 6 вместо 1980/1981 гг. вышел в 1989 г.

Т. 7 вместо 1979/1980 гг. вышел в 1985 г.

Т. 8 вместо запланированного на 1975 г. срока вышел в 1993 г.

Как видно из данной таблицы, с самого начала запланированные сроки издания томов не совсем коррелировали с их хронологией. Четвертый должен был выйти раньше третьего, шестой раньше пятого, седьмой раньше шестого. Но в любом случае разброс по годам для публикации всех томов должен был составить (без учета восьмого тома) четыре года, а составил одиннадцать лет. С учетом же восьмого тома этот разрыв составил двенадцать лет. Наиболее сильно опоздали с выходом тома пятый (на 10 лет), шестой (на восемь лет), третий (семь лет) и седьмой (на пять лет). Трудно сказать теперь, в какой мере повлияла здесь более слабая изученность периода, а в какой – внутренние проблемы редколлегии и авторского коллектива томов.

Многолетний (1978–1983) президент Международного комитета по подготовке издания кенийский ученый Бетвелл Огот в предпосланном каждому тому «Описании проекта» подчеркивал, что «хотя и нацеленная на достижение максимально возможного научного уровня, “История…” не стремится быть исчерпывающей, это – синтетическая работа, избегающая догматизма. Во многих отношениях это – постановка проблем, показывающая современный уровень знаний и главные тенденции в исследованиях, она не колеблясь показывает расхождения существующих точек зрения. В этом смысле она готовит почву для дальнейшей работы»[801].

Он же подчеркивал, что издание – взгляд на историю Черного континента из самой Африки: «История рассматривается в основном изнутри. Будучи исследовательской работой, она также является в значительной степени отражением того, как африканские авторы видят свою собственную цивилизацию»[802].

На суперобложках всех восьми томов частично воспроизведено предисловие Амаду-Мохтара М’Боу, Генерального директора ЮНЕСКО. А полностью оно предпослано каждому тому. В нем, в частности, говорится:

«Эксперты из многих стран, работающие над этим проектом, начали с создания теоретического и методологического базиса для книги. Они стремились преодолеть упрощения, возникавшие из линейной и ограниченной концепции всемирной истории и восстановить подлинные факты, насколько это было необходимо и возможно. Они старались выдвинуть на первый план исторические факты, дающие более ясную картину эволюции различных народов Африки в их специфической историко-культурной ситуации.

“История” показывает как историческое единство Африки, так и ее связи с другими континентами, в частности, обеими Америками и островами Карибского бассейна… Она также показывает отношения Африки с Южной Азией через Индийский океан и вклад Африки в другие цивилизации путем взаимообмена.

Раскрывая имеющиеся у нас знания об Африке, выдвигая разнообразные точки зрения на африканские культуры и предлагая новое прочтение истории, “История” имеет замечательное преимущество показа света и тени и ясно представляет различия мнений, имеющие место среди исследователей»[803].

Первый том, вышедший в 1981 г., посвящен методологии и древнейшей истории Африки. Из 28 глав африканцами написано 11, а также введение и заключение. Они написаны редактором тома, видным вольтийским ученым Ж. Ки-Зербо. Его перу принадлежит также глава о междисциплинарных методах исследований и материал по теме «История и расовые теории». Надо заметить, что западные ученые писали в основном главы о древнейшей истории Африки, а большинство методологических глав написаны именно африканцами. Среди авторов тома отрадно видеть видного чешского историка Ивана Хрбека (гл. 6 «Письменные источники от XV в. и позднее») и патриарха нашей африканистики Д. А. Ольдерогге (гл. 11 «Миграции и этнолингвистическая дифференциация»). Западные ученые писали в основном главы об археологии и древнейшей истории континента – это связано с историей раскопок, делом трудным и дорогостоящим, начатым в силу ряда причин еще в колониальные времена в основном именно европейцами.

Об африканской историографии написали англичанин Д. Фейдж и американец П. Кертин. Первый, несмотря на название главы «Развитие африканской историографии», написал об историографии континента за его пределами и лишь последние две страницы посвятил собственно африканской историографии – после 1945 г. Он подчеркнул роль таких учреждений, как дакарский ИФАН, университетский колледж Макерере, заирский Лованиум и др., в становлении национальных кадров африканских историков. Первым африканцем – заведующим кафедрой истории в университете – стал нигерийский профессор К. Онвука Дике, получивший это назначение в Ибаданском университете в 1955 г. Но, отмечает проф. Фейдж, «…даже если африканская историография внесла важный вклад в отношении использования и интерпретации… источников, она существенно не отличалась от историографии в других странах – Латинской Америке, Азии или Европе»[804].

И далее он продолжает: «Важно, что за последние четверть века [напоминаю, написано в 1981 г. – А. Б.] целые группы африканских ученых проявили интерес к истории. Изучение африканской истории стало теперь крепко упрочившимся, крайне специализированным видом деятельности, и его непрерывное развитие будет обеспечено межафриканскими связями и отношениями между университетами Африки и других частей света»[805].

Д. Кертин в главе 3 «Современные тенденции в африканской историографии и ее вклад в изучение истории» пытается охарактеризовать особенности африканского взгляда на историю своего континента на конец 70-х годов ХХ в. Правда, в реальности он пишет об неафриканской историографии Африки после Второй мировой войны. Когда с крушением колониализма начался отход от европоцентризма. Отрадно, что он упоминает проводившиеся в Ленинграде под руководством Д. А. Ольдерогге работы по сбору и публикации источников по истории Африки[806]. Однако в его статье практически ничего не говорится об историках-африканцах.

Интересной представляется глава 2 «Место истории в африканском обществе», написанная Ж. Ки-Зербо в соавторстве с нигерским ученым Г. Бубу Хама. В этой коротенькой главе авторы рассматривают, в частности, особенности исторического времени для африканцев. Они же подчеркивают: «В целом все выглядит так, что в Африке живучесть элементарных общественных структур в ходе исторической эволюции сделала весь исторический процесс удивительно популярным. Малые размеры соответствующих социумов сделали историю делом каждого. Хотя – если не считать такого средства связи, как барабаны, – эффективные средства коммуникации отсутствовали, ограниченность исторического пространства означала, что оно было в пределах понимания каждого. Отсюда – неоспоримый демократический характер большинства африканских концепций истории»[807].

Хотелось бы особо отметить, что практически все виды источников по истории Африки, проанализированные в томе – археологические, лингвистические, устная историческая традиция, письменные источники разных типов и еще многие, не упомянутые здесь, – были предметом рассмотрения первой коллективной монографии Центра африканских исследований (тогда – Сектора истории Африки) Института всеобщей истории РАН, вышедшей четырьмя годами ранее этого тома[808].

Второй том, посвященный древней Африке и вышедший в 1981 г., состоит из введения, заключения и 29 глав. Введение и заключение написано египтянином Г. Мохтаром. Из 29 глав африканскими историками написано 13, т. е. меньше половины. Приятно, что среди неафриканцев есть и наш соотечественник – Ю. М. Кобищанов, автор главы 15 «Аксум в I–IV вв.».

Большое место в томе – более четверти его объема, или семь глав, – занимает Древний Египет. Его история открывается главой, написанной Шейхом Анта Диопом, настаивающим не только на африканском происхождении древнеегипетской цивилизации, но и на принадлежности ее носителей к негроидной расе[809].

Пять глав занимает история Нубии, в том числе христианской, причем, что очень важно, этот раздел открывает глава под названием «Важность Нубии как мостика между Центральной Африкой и Средиземноморьем»[810].

Еще четыре главы (13–16) посвящены древней Эфиопии, в частности, Аксумскому царству, а еще три (17–19) – Северной Африке.

Двадцатая глава посвящена собственно Сахаре, которая в тот период еще была саванной, и, таким образом, на всю Африку южнее Сахары, включая Мадагаскар, приходятся только девять глав. Открывается этот раздел главой, написанной видным британским ученым М. Познанским, которая названа «Введение к последнему периоду древней истории Субсахарской Африки»[811]. В этой главе показана роль археологических и лингвистических источников для реконструкции древней истории Африки, а также роль сельского хозяйства и культуры железа в жизни африканских народов в то время.

Отдельно рассматривается роль восточноафриканского океанского побережья в морской торговле (гл. 22), что важно в контексте заявленной концепции о связях Африки с другими частями света. В рассмотрении истории всех регионов Черной Африки авторы уделяют большое внимание охотникам и собирателям, а также показывают возникновение и особенности производящего хозяйства. Везде упоминается о роли банту и их миграций в соответствующие регионы. В главе о Юге Африки не обойден стороной вопрос о датировке раннего железного века в регионе – вопрос, приобретший политическую остроту накануне и после первых свободных выборов в ЮАР десять и более лет спустя. В главе о Мадагаскаре (гл. 28) показаны особенности заселения острова и формирования местной цивилизации.

Раздел заключает глава 29 «Общества Африки южнее Сахары в раннем железом веке», также написанная М. Познанским[812]. Рассмотрев роль добычи полезных ископаемых – меди, соли и железа, а также золота и каменных изделий, – автор уделяет внимание развитию торговли и ее роли в становлении государственности в Субсахарской Африке в последней четверти первого тысячелетия нашей эры.

Специальный подраздел главы назван «Новые темы в африканской истории: Африка южнее Сахары в последней четверти первого тысячелетия нашей эры»[813]. Какие же новые темы выделяет автор? Это прежде всего заселенность отдельных регионов в зависимости от природных условий и их приспособленность для ведения того или иного типа хозяйства. Затем – религиозные представления народов в те времена. Еще одна тема – причины возникновения государств и роль торговли в этом процессе.

Интересно, что эта важная глава в первоначальном замысле издания отсутствовала, планировалось только заключение, автором которого должен был быть не редактор тома Г. Мохтар, как это случилось в действительности, а М. Познански[814].

Третий том, охватывающий период с VII по XI в., вышел в 1988 г. под редакцией чешского ученого И. Хрбека при участии марокканского историка М. Эль-Фасси. Из его 28 глав африканцами написано полностью или в соавторстве с европейцами 13. Большое место в томе занимают проблемы, связанные с распространением ислама. Даже первоначальное название главы 20 «Отношения Эфиопии с внешним миром» изменено на «Отношения Эфиопии с мусульманским миром»[815].

Интересно, что есть глава, посвященная африканской диаспоре в Азии, написанная в соавторстве сингапурцем по материалам, подготовленным иракцем[816]. Сам том вышел с большим опозданием: его издание было запланировано на 1980–1981 гг.

Общая характеристика периода, сделанная, правда, не африканцами: «Пять столетий растущей стабильности, укореняющихся обществ, развития в самом широком смысле этого слова. Пять столетий, отмеченных как более последовательным использованием окружающей среды, так и появлением ислама, который в долгой перспективе изменил существовавшие равновесия. Пять столетий неравномерного развития…»[817]

Четвертый том, охватывающий XII–XVI вв., вышел в 1984 г. под редакцией крупнейшего сенегальского ученого Дж. Т. Нианя. Из 27 глав 15 написано африканцами, одна из них в соавторстве с европейцем. Интересно, что главу 14 – «Развитие Суахилийской цивилизации» – написал наш соотечественник – В. В. Матвеев[818].

Интересно, что в томе помимо глав, посвященных истории отдельных регионов, есть глава 25 «Взаимоотношения и обмен между отдельными регионами», написанная все тем же Дж. Т. Нианем, а также глава 26 «Африка в межконтинентальных отношениях», написанная в соавторстве французским и египетским историками.

Давая общую характеристику периода, Дж. Т. Ниань пишет: «В рассматриваемый период главной чертой континента был его собственный исторический динамизм. Развитие цивилизаций, которые в то время процветали на континенте, не может быть объяснено исключительно влиянием ислама, как это делалось до сих пор. <…> …Выдающиеся цивилизации Бенина, Конго (Заира), Мапунгубве и Большого Зимбабве показывают ложность этой теории. Даже государства, принявшие ислам, черпали свою моральную силу меньше из ислама, чем из базовых африканских традиций, которые были более живы, чем когда-либо»[819].

Ниань предлагает и несколько дискуссионных вопросов для дальнейшего исследования – в частности, отсутствие частной собственности на землю, отсутствие зачатков местной буржуазии и неналичие малой заселенности континента[820]. Будучи крупнейшим специалистом по устной исторической традиции, он также настаивает на том, что в этой области должно быть сделано еще многое по сбору материала и обработке его под самыми разными углами зрения[821].

Интересное замечание делает Ниань и о роли XII–XVI вв. в культуре Африки: «Художественные традиции Африки имеют свои корни именно в этом периоде, который видел рождение и развитие народов и государств, из которых выросла современная Африка.<…> Если произведения искусств Африки южнее Сахары немногочисленны, это частично потому, что африканские скульпторы, например, работали с деревом. Другая причина их немногочисленности – наше невежество. В музеях Парижа, Лондона, Брюсселя, Берлина, Лиссабона и Ватикана есть шедевры, о которых африканцы даже понятия не имеют»[822].

Пятый том, охватывающий историю Африки с XVI по XVIII в., вышел в 1992 г. Из его 29 глав африканцами написано 21 – несколько в соавторстве с европейцами. Его редактор – известный кенийский историк Б. Огот. Он же – автор заключительной, главы 29 «Историческое развитие африканских обществ в 1500–1800 гг.: вывод». Огот отмечает, что зачастую историки выделяют как главное содержание этого периода истории континента лишь один-единственный фактор. Для одних это – работорговля, для других – постепенная интеграция в мировую капиталистическую экономику, для третьих – миграции и окончательное заселение континента, для четвертых – серия экологических катастроф. Автор призывает не переоценивать роль каждого из этих факторов в жизни африканских обществ в этот период, а рассматривать их во взаимодействии, что он и делает[823].

Важными чертами периода Огот считает также «два процесса – создание государств и централизацию политической власти»[824]. Особый интерес, однако, представляет его вывод о крестьянских восстаниях, которые обычно не фиксировались даже в марксистской историографии. Огот пишет: «В Западной, Северной, Восточной, Центральной и Южной Африке были различные крестьянские восстания против деспотических режимов. Есть настоятельная необходимость в тщательном изучении этих крестьянских восстаний в XVII и XVIII вв. Начать с того, что нам нужна типология этих крестьянских протестных движений. Во-вторых, нижние классы во многих районах не представляли собой гомогенных групп, некоторые не были даже крестьянами. Но в целом можно утверждать, что нижние классы, кем бы они ни были, боролись против ухудшения своего положения, как минимум, за сохранение статус-кво»[825].

Огот пишет также о соотношении христианства и ислама в этот период, отмечая, упадок первого и рост второго. В целом же он справедливо подчеркивает, причем не один раз, синкретический характер обеих мировых религий в Африке[826].

Шестой том посвящен девятнадцатому столетию – до 1880-х годов. Он вышел в 1989 г. под редакцией известного нигерийского историка профессор Дж. Ф. Аде Аджайи. Из его 29 глав 18 написаны африканцами. Глава 19 «Новые способы европейского вмешательства в Магрибе», написана нашим соотечественником Н. Ивановым.

Помимо обзора истории отдельных регионов том включает в себя главу 28 «Африканская диаспора», написанную в соавторстве историками с Ямайки, из Сингапура и США. Рассматриваются африканские диаспоры в Европе, Азии и Новом Свете, где «…они стали неотделимой частью большинства американских обществ»[827].

Итог периода подводит заключительная глава 29 «Африка накануне европейского завоевания», написанная Аде Аджайи. Он подчеркивает, что «девятнадцатое столетие в Африке было периодом быстрых и иногда противоречивых изменений. До третьей четверти столетия большинство далеко идущих и распространенных изменений были результатом внутренних факторов. Другие были подвержены или даже инициированы торговой, миссионерской или консульской деятельностью европейцев, действовавших на побережье и, особенно после 1850-х годов, все дальше проникавших в глубь континента. Из ответных действий некоторые, как, например, усилия правителей по объединению Эфиопии и реформированию ее институтов, имели локальное значение. Другие, как, например, деятельность амбициозных египетских хедивов в долине Нила, имели отзвук по всему региону. Мфекане началось как событие местного значения, но вскоре распространилось по всей Южной, Центральной и частично Восточной Африке, и – даже накануне европейского завоевания – история этих районов все еще была главным образом историей государств, возникших в результате или под его [Мфекане – А. Б.] очень сильным влиянием»[828].

А в период европейского проникновения, подчеркивает Аджайи, важным моментом были «…усилия различных африканских лидеров, направленные на реформирование своих обществ»[829]. «В большинстве случаев, – продолжает он, – лидеры были слишком склонны к тому, чтобы использовать возможности, открывающиеся растущим объемом торговли и деятельности европейцев, торговцев и миссионеров, охотников за зверем или за концессиями. Другая черта, также выделяющаяся, – как эти реформаторские усилия африканских лидеров систематически торпедировались той же самой деятельностью европейских торговцев, миссионеров и охотников»[830].

Предложенный Аджайи взгляд на эпоху совершенно нов, что не замедлил заметить тут же он сам: «Удивительно, как мало внимания до сих пор было уделено этой черте девятнадцатого века: систематическому подрыву внутренних реформ внешней интервенцией. Вследствие идеи, что колониализм и интеграция в мировую экономику были необходимыми условиями модернизации, большинство историков не смогли заметить, в какой степени девятнадцатый век был наполнен усилиями африканцев по саморазвитию и в какой степени европейское завоевание и колониализм эти усилия разрушили»[831].

Седьмой том вышел несколько ранее предыдущих – в 1985 г. Он посвящен становлению колониальной системы в Африке (1880–1935 гг.), и доля авторов-африканцев весьма значительна: 22 против 14 неафриканцев. Из последних – такие крупные имена, как уже упоминавшийся Ян Вансина (Бельгия), К. Кокри-Видрович (Франция), М. Краудер (Великобритания) и А. Б. Давидсон (СССР).

В томе значительное место уделено сопротивлению африканцев колониальному порабощению – 8 глав из 30 называются «Африканская инициатива и сопротивление» в каждом отдельном регионе континента. Колониализм рассматривается в нескольких основных аспектах – методы и институты европейского колониального господства (гл. 13), колониальная экономика – (общая глава 14 и главы 15–17 по метрополиям), социальные последствия колониального управления (демографические, глава 18, социальные сдвиги – глава 19), религия и культура. А дальше – антиколониализм в целом и в отдельных регионах, обозначенный как «политика и национализм» (главы 22–27). Понятно, что особая глава посвящена Эфиопии и Либерии. Наиболее интересными, на мой взгляд, являются две заключительных главы тома – «Африка и новый свет» (гл. 29) и «Колониализм в Африке: его влияние и значение» (гл. 30).

В главе 29 рассматривается связь Африки с Новым Светом – тут и движения «Назад, в Африку!» (в частности, гарвеизм), и афробразильцы, и панафриканизм, и культурное влияние Африки в Латинской Америке и странах Карибского бассейна.

Глава 30 написана крупным ганским историком А. Аду Боахеном. Она начинается с того, что существуют две противоположных оценки колониализма в Африке: как явления крайне положительного (проколониальная историография) и крайне отрицательного (африканская, марксистская, «черная» историография)[832]. Однако, продолжает автор, «…из имеющихся данных следует, что необходима значительно более сбалансированная оценка – это и будет сделано здесь. Как будет показано ниже, влияние колониализма было как позитивным, так и негативным. Однако следует с самого начала подчеркнуть, что большинство позитивных результатов колониализма не было обдуманно рассчитанными. Они были в большой степени достаточно случайными побочными продуктами деятельности или мер, направленных на достижение целей колонизаторов… или результатами перемен, присущих колониализму как таковому… Говоря о негативной стороне, следует также подчеркнуть, что были, несомненно, причины – хорошие, плохие или нейтральные, почему определенные вещи не были сделаны… например, почему использовался принудительный труд, не была осуществлена индустриализация, сельское хозяйство не было диверсифицировано или почему медицинское обслуживание было недостаточным – хотя, с точки зрения колонизованных африканцев, это были все равно негативные последствия»[833].

Далее автор рассматривает результаты установления колониальной системы в различных сферах – политической, экономической, социальной и культурной. Из положительных результатов в политической сфере он отмечает установление мира и стабильности, а также перекрой карты континента, новые политические институты и формирование африканского рационализма и панафриканизма. Но, подчеркивает он, негативных последствий было значительно больше. Самое главное – потеря независимости, означавшая утрату африканцами контроля над всеми сферами своей жизни.

В экономической сфере, отмечая явные позитивные последствия колониализма, автор подчеркивает, что созданная колонизаторами инфраструктура не были ни достаточно адекватной, ни такой полезной, как могла бы быть. Не была проведена индустриализация, были разрушены традиционные ремесла и создано монокультурное сельское хозяйство.

В социальной сфере прежде всего отмечается рост абсолютной численности населения в колониальной Африке. Урбанизация, распространение христианства и ислама, европейского образования, единого для колоний языка, рост социальной мобильности вне зависимости от происхождения. С другой стороны – разрыв между городом и деревней и массовые миграции в города на заработки, проблемы с европейскими и азиатскими поселенцами, неравномерность распространения образования. Важным негативным последствием колониализма, подчеркивает автор, стало отношение к африканцам, как к существам низшего порядка, со временем только усиливавшееся. Таково же было отношение и к африканской культуре.

А. Боахен еще раз подчеркивает, что «те ученые, которые придерживаются мнения, что колониализм был абсолютным бедствием для Африки и не вызвал ничего кроме недоразвития и отсталости, явно преувеличивают. Таким же преувеличением является точка зрения таких апологетов колониализма, как Гэнн, Дуигнен и Ллойд, рассматривающих колониализм как абсолютное благо для Африки, или таких, как Перхем и Филдхауз, считающих, что того и другого было поровну. Более взвешенным, по мнению автора этих строк, является суждение, что колониализм не то чтобы не сделал ничего положительного для Африки – это явно не так. Но европейцы получили гигантские прибыли в Африке через горнодобывающие компании, торговые фирмы, банки, пароходные линии, плантации и концессионные фирмы. <…> Более того, что бы ни сделал колониализм для африканцев в Африке, с его возможностями, ресурсами и властью и влиянием, которые он имел в Африке в свое время, он мог и должен был сделать много больше»[834].

Об историческом месте колониализма в Африке А. Боахен писал: «Хотя нет сомнений в том, что колониализм был лишь одной из глав в длинной истории континента… тем не менее это был крайне важный эпизод в политической, экономической и даже социальной сфере. Он является явным водоразделом в истории Африки и последующем развитии Африки, поэтому ее история была и будет в значительной мере обуславливаться воздействием колониализма и развиваться не так, как если бы не было никакой колониальной интерлюдии»[835].

Восьмой том – «Африка после 1935 г.» вышел в 1993 г. под редакцией кенийского ученого Али Мазруи при участии иувуарийского ученого К. Вонджи. Из его 30 глав 13 написаны в соавторстве, но все же явное большинство африканцами. Глав, написанных только африканцами или в соавторстве с зарубежными коллегами – 25.

Этот том отличается по структуре от всех предыдущих – он разбит на несколько частей, отражающих подход авторов к эпохе.

Ч. 1. Африка в десятилетие мировых конфликтов – 1935–45 гг.

Ч. 2. Борьба за политический суверенитет: с 1945 г. до независимости.

Ч. 3. Недоразвитость и борьба за экономическую независимость.

Ч. 4. Социально-политические изменения в период независимости.

Ч. 5. Социокультурные изменения после 1935 г.

Ч. 6. Панафриканизм: освобождение и интеграция после 1935 г.

Ч. 7. Независимая Африка в мире.

Таким образом, в этом томе впервые проблемный принцип превалирует над региональным – по регионам сделаны главы лишь в первых двух частях. Кроме того, значительно большее место, чем в предыдущих томах, занимают проблемы культуры. Отношения Африки с окружающим миром рассматриваются по следующим линиям: капиталистические страны, социалистические страны, развивающиеся страны, ООН. Заключительная глава, написанная редактором тома А. Мазруи, называется «К 2000 году». Важно отметить, что книгу предваряет замечание: «Работа над этим томом была закончена в 1989 году. Поэтому значительные изменения, произошедшие в мире с тех пор, не нашли отражения в тексте»[836]. Это значит, что вся проблематика, связанная с изменением положения Африки в эпоху окончания противостояния двух мировых систем, осталась за рамками 8-томника.

Концептуально важным представляется следующее соображение Али Мазруи: «Борясь за собственную независимость, Африка также помогала изменить ход европейской и – на самом деле – мировой истории. <…> Вся история деколонизации в XX в. должна в том числе рассматриваться и как процесс, в котором угнетаемые более полно осознали, кто они есть на самом деле, а угнетатели начали учиться подчиняться мировой человеческой ответственности»[837].

В целом в восьмом томе дается более резкая оценка колониализма, чем в седьмом, что объясняется, видимо в первую очередь, более радикальными взглядами самого Мазруи. Так, в заключение он пишет: «Мы отметили в этом томе (и в предыдущих) участие Африки в истории науки. Но колониализм скорее прервал, а не способствовал собственное технологическое развитие Африки. Как подчеркнул Уолтер Родни, колониализм “недоразвил” Африку. Максимум, что Европа передала Африке, были грамотность и словесность – навыки, более способствующие общению, нежели производству и развитию.

Но Африка сумела хорошо использовать даже эти ограниченные навыки. Мы показали, как элита, получившая западное образование, использовала новые знания для мобилизации людей на родине, для поляризации общественного мнения в метрополиях, для привлечения широкого международного сообщества на сторону африканских интересов. Борьба продолжается за улучшение управления, защиту окружающей среды, развитие и защиту африканских детей»[838].

Что же можно сказать об этом гигантском труде в целом?

Прежде всего – это первое фундаментальное, обильно фундированное источниками изложение истории Черного континента с древнейших времен до наших дней. Оно внесло значительный вклад в копилку знаний об Африке, добавив в нее новые факты и введя в научный оборот множество новых источников. Восьмитомник снабжен великолепным научным аппаратом – картами, иллюстрациями, библиографическими списками, что само по себе представляет большую ценность для специалистов и не только. Подробные указатели облегчают работу с этим объемным изданием – ведь в каждом томе от 750 до 1000 страниц.

Издание написано африканскими учеными в содружестве с зарубежными коллегами, причем доля глав, написанных африканцами, составляет в разных томах от 42 % до 83 %. Меньше 50 % этот показатель только в первых трех томах. Учитывая к тому же, что редакторами всех томов являлись африканские историки, можно сказать, что издание в целом представляет африканскую точку зрения на историю Черного континента.

Конечно, разные африканские ученые – авторы восьмитомника – придерживаются не совсем одинаковых взглядов, но все же можно говорить о некоторых общих чертах их взгляда на историю Африки. Это прежде всего отход от евроцентризма, не перерастающий все же в большинстве случаев в афроцентризм. Это – поиск «африканской инициативы», показ африканцев как субъекта истории даже в условиях колониальной эксплуатации. Еще одна важная черта – рассмотрение Африки во взаимосвязях с другими частями света: тут и торговля, и диаспоры, и взаимодействие культур, и влияние деколонизации на метрополии. И, пожалуй, самое главное – в восьмитомнике подняты новые вопросы, дающие толчок для дальнейших дискуссий.

В силу определенных исторических причин в восьмитомнике не была представлена одна из самых развитых исторических школ на континенте – южноафриканская – при всей ее неоднозначности. Поскольку работа над последним томом была завершена в 1989 г., в нем не нашли отражения и принципиальные изменения, произошедшие в мире в самом конце 1980 – начале 1990-х годов, сильно затронувшие и Черный континент. Так что и здесь эта фундаментальная работа может служить отправным пунктом для исследователей.

Работа над «Всеобщей историей Африки» была завершена в 1999 г. – после выхода последнего тома в полной версии были изданы краткие версии всех томов. Кроме того, оригинальная версия восьмитомника на английском и французском языках была переведена на китайский, итальянский, японский, корейский, испанский и португальский языки. Однако на этом жизнь восьмитомника далеко не закончилась.

Как отмечалось на встрече экспертов ЮНЕСКО в 2009 г., «…его форма и недоступные цены делают трудным его широкое распространение. Хотя одной из первоначальных целей “Всеобщей истории Африки” было ее использование для создания школьных учебников, детских книг по истории, радио– и телепрограмм, она еще не была достаточно использована. В большинстве африканских стран немногие учебники по истории на самом деле соответствуют политической ориентации государств, и в них все еще превалирует до некоторой степени евроцентризм. Более того, в последние годы появилась опасная тенденция: создатели учебных программ в разных странах пытаются “национализировать” историю, игнорируя общие корни и взаимодействие различных африканских культур и цивилизаций»[839].

Деятельность Африканского союза дает новые надежды на изменение положения с обучением истории Африки на Черном континенте. Еще в 2006 г. на встрече глав государств Африканского союза в Хартуме была принята хартия об африканском культурном ренессансе. В статье 7 этой хартии говорится: «Африканские государства включаются в работу по Африканскому ренессансу. Они понимают необходимость реконструкции исторической памяти и сознания Африки и африканской диаспоры. Они рассматривают “Всеобщую историю Африки”, изданную ЮНЕСКО, как адекватную базу для преподавания истории Африки и рекомендуют ее распространение, в том числе на африканских языках, а также публикацию ее сокращенных и упрощенных вариантов для широкого читателя»[840].

В соответствии с этими положениями ЮНЕСКО создала в 2009 г. новый проект – «Использование “Всеобщей истории Африки” в педагогических целях». Он включает в себя следующие цели:

• создание трех общих учебников по истории Африки для использования во всех странах – членах Африканского Союза, а также исторического атласа и компакт-диска. Все это должно основываться на восьмитомнике с возможными локальными вариантами и использоваться как в начальной, так и в средней школе;

• улучшение обучения школьных учителей на основе последних достижений исторической науки и методики преподавания истории. Создание пособия для учителей и улучшение системы повышения их квалификации;

• усиление использования «Всеобщей истории Африки» в высшей школе на континенте. Для этого нет необходимости как-то адаптировать текст восьмитомника. На младших курсах можно использовать сокращенную версию, а на старших и в аспирантуре – его полную версию. Главное – найти способ распространения издания в африканских университетах и включить в процесс обучения новые исторические и археологические открытия, методологические находки, а также изменения в политическом, экономическом и социальном развитии стран континента, произошедшие со времени публикации восьмитомника.

Для осуществления проекта был создан Научный комитет из 10 человек, представляющий пять регионов континента. Среди них нет ни одного, кто бы входил в Подготовительный комитет восьмитомника – они все представляют новое поколение африканских историков[841]. На первом собрании комитета было избрано Бюро в составе: председатель – конголезец из ДРК, ныне работающий в Париже, Элькиа М’Боколо, заместители – сенегалец Мамаду Н’Дойе и ливиец Талеб Эль Бахлул, секретарь – Лили Мафела из Ботсваны. Важно, что в состав комитета вошел и южноафриканский историк Сифисо Ндлову: ведь в работе над восьмитомником южноафриканские ученые по понятным причинам не участвовали.

Надо надеяться, что у этого нового проекта большое будущее – в 46 странах Африки в Министерствах просвещения созданы его опорные пункты. И, конечно, написание школьных программ и учебников повлечет за собой и расширение содержания и хронологических рамок издания за счет анализа Африки в XXI в., и поиск ответов на поставленные в восьмитомнике вопросы, и возникновение новых вопросов.

Таким образом, «Всеобщая история Африки» ЮНЕСКО, восемь томов которой изданы вовсе не так давно, как иногда кажется, остается живым делом, стимулирующим дальнейшие исследования по истории континента и ее преподавание в самой Африке.

Catherine Coquery-Vidrovitch. Compte rendu

Frenchness and the African Diaspora. Identity and Uprising in Contemporary France / eds. Ch. Tshimanga, D. Gondola, P. J. Bloom. Bloomington & Indianapolis: Indiana University Press, 2009. VI & 336 p. ISBN 978-0-253-22131-5

Que voici un livre intéressant! Il présente la particularité d’être composé quasi exclusivement par une diaspora d’historiens réputés de l’Afrique, la plupart Africains francophones (et quelques Français), presque tous en poste dans des universités anglophones.

Pour eux plus encore que pour nous, historiens dans l’hexagone, se pose de façon aiguë la question de la francité. Hasard ou coïncidence? Les émeutes de Clichy-sous-Bois provoquées par la mort de deux adolescents par bavure policière, le 27 octobre 2005, dites «émeutes de banlieue», ont eu lieu quelques jours après la mort d’une héroïne de la lutte pour l’égalité des droits aux États-Unis, Rosa Parks, celle-là même qui avait refusé la discrimination imposée dans les autobus de la ville de Montgomery en Alabama. Mais aux États-Unis la discrimination raciale était alors de droit, tandis qu’en France le racisme, théoriquement, n’existe pas plus que la race. C’est le point de départ de ce volume, qui essaie de comprendre la contradiction entre l’idéologie républicaine, color-blind par principe, et l’«épidermisation» croissante de la discrimination raciale à la française.

C’est en historiens que les auteurs analysent l’évolution de ces dernières années en France, dont le dernier avatar, après un processus de «remue-mémoire» engagé sur l’histoire coloniale, est celui du nationalisme actuel, où l’immigrant est perçu comme une menace contre une identité nationale réduite à un hexagone fgé dans un passé refabriqué (le «roman national»).

Le volume débute par l’analyse des émeutes, à laquelle est consacrée la première section: quels en sont les facteurs explicatifs, les causes et leur signifcation, qui ne peut se réduire à celle d’une «racaille mafeuse». Il s’agit, en fait, d’un modèle récurrent dans l’histoire française, où l’explosion de rue traduit un paroxysme de malaise social. Didier Lapeyronnie, tout en rejetant toute approche romantique ou simplifée des émeutes, analyse leur progression depuis le début des années 1980, dans un contexte croissant d’inégalité, de discrimination raciale et de violences policières. Ahmed Boubeker analyse à son tour les limites du paradigme d’assimilation à la française (ou intégration) dans un contexte d’hybridation culturelle et de globalisation accélérée. Achille Mbembe donne la version anglaise de deux textes lucides écrits à chaud, où il stigmatisait le racisme d’État et l’«impensé français» de la race.

La deuxième partie étudie l’histoire et l’évolution du concept de citoyenneté depuis les débuts de la colonisation. Fred Cooper l’éclaire de son investigation précise des archives de l’après-guerre, à l’époque de constitution de l’Union française. L’État français avait depuis longtemps joué d’un certain fou entre les concepts de nationalité et de citoyenneté. Surtout depuis le triomphe théorique de l’idée impériale glorifée à l’époque de la Seconde Guerre mondiale, aussi bien par le gouvernement de Vichy que par le général De Gaulle et la France libre, le mythe de la plus grande France a pris le pas sur l’idée jacobine héritée de la Révolution française. Les hommes politiques de 1946 ont sérieusement discuté d’une nationalité commune pour tous, habitants de l’hexagone comme de l’Union française: celle de «citoyen de la France et de l’Union française», espace de libre circulation des hommes et des biens (où néanmoins les droits civils et politiques des diférentes catégories de citoyens ne seraient pas nécessairement les mêmes pour tous). C’était à mille lieux d’une défnition limitée à l’État-nation, concept qui serait donc relativement récent, forgé au fl des échecs coloniaux répétés de la Quatrième République: bref, à l’en croire, et contrairement à ce que paraissent penser la plupart des historiens français, la France n’aurait admis que tardivement de se limiter à l’État-nation d’aujourd’hui.

Florence Bernault et Nicolas Bancel s’attachent à démonter les péripéties qui ont jalonné les années de crise postcoloniale déclenchées entre autres par la loi Taubira (2001) et par le fameux «article 4» de la loi de février 2005 intimant aux enseignants d’enseigner les «aspects positifs» de la colonisation, en particulier en Afrique du Nord. Florence Bernault analyse l’ambiguïté de la réaction diversifée mais globalement conservatrice des intellectuels français à la crise postcoloniale actuelle, à travers les malentendus et les oppositions qui se sont manifestés. Elle interroge l’incapacité du discours hégémonique républicain à saisir le sens et l’intérêt de la montée d’expressions et de revendications nouvel-

les, telles que celles du CRAN (Conseil représentatif des Associations noires) ou des Indigènes de la République, qui sont souvent rejetées de façon univoque. Nicolas Bancel explicite à son tour les péripéties qui ont abouti à cette crise. La loi du 23 février 2005 fut en fait l’aboutissement de dix années d’un combat politique obstiné, de la part des secteurs les plus conservateurs du pays, pour fabriquer une imagerie coloniale propre à satisfaire les revendications nationales identitaires qui s’afrment aujourd’hui[842].

Didier Gondola se place du côté des minorités discriminées pour évoquer la persistance de relations de type colonial entre la France et ses populations, citoyens ou résidents, d’ascendance africaine. Il analyse le lien entre la marginalisation des travailleurs d’origine immigrée et le poids des intérêts économiques français, notamment pétroliers, sur l’exemple du scandale Elf au Congo. En comparant la situation des diasporas noires en Grande-Bretagne, aux États-Unis et en France, il met l’accent, pour cette dernière, sur le poids du mythe colonial qui tend à «essentialiser» la question noire, aussi bien dans les milieux politiques conservateurs qu’au sein de la gauche souverainiste.

Enfn la dernière partie rend compte de signes et de tensions de type nouveau qui pourraient ofrir des indices d’évolution, notamment dans le domaine de la culture populaire. On peut n’être pas d’accord avec la thèse de Pierre Tévanian, qui prend énergiquement parti contre la loi de 2004 interdisant le port de symboles religieux trop visibles à l’école. Il n’en développe pas moins avec fnesse les tenants et aboutissants de cette loi, dont il fait «en dépit des anti-racistes et des militants qui ont défendu la loi au nom du féminisme ou du sécularisme», un exemple manifeste d’«exclusionnisme raciste». Faisant partie des premiers, je reste néanmoins sceptique sur sa démonstration, dans la mesure où elle glisse sur tout ce qui ne concerne pas le tchador: soulignant non sans raison l’«hystérie anti-foulard» révélée par la mesure, nulle part il ne mentionne néanmoins que tout signe religieux est interdit à l’école (et pas seulement musulman): aucune mention des quatre malheureux jeunes sikhs qui en furent exclus, ni de l’interdiction de croix agressives; il parle des «femmes» (women) à qui l’on interdit ce port alors qu’il s’agit en très grande majorité de jeunes flles mineures (il faudrait écrire girls), et il confond, plus grave, «école» et «espace public» (cf. p. 193) – alors que cette distinction devient essentielle dès lors que c’est dans l’espace public que des extrémistes politiques parlent d’interdire le port de la burka

Bref son raisonnement n’est pas de parfaite bonne fois, en particulier dans sa conclusion qui, en soulignant l’«humiliation collective» des seuls musulmans, fait bon marché des réticences sur le voile à l’école assez largement exprimées par des femmes musulmanes elles-mêmes. Bref, à l’image des anglophones dont il n’est pourtant pas, il est insensible à ce qui reste une anomalie politique dans le monde entier: seuls le Mexique et la France ont inscrit dans la loi la séparation entre l’Église et l’État; lorsque le président du Mexique, ce pays pourtant si catholique, a baisé l’anneau papal lors de la visite de Jean-Paul II, la première d’un pape dans cet État, ce fut un véritable scandale national (1979). On a oublié qu’en France, c’est le régime de Vichy qui avait réintroduit les prêtres à l’école pour enseigner le catéchisme (hors les heures de classe), privilège qui leur fut retiré à la Libération. Je récuse, évidemment, le recours actuel exclusif aux «racines chrétiennes» supposées de la France. C’est que je fais partie, je le reconnais volontiers, des intransigeants de la laïcité de l’école publique, et ce sans concession à quelque religion que ce soit: qu’il y ait au moins un lieu où, protégées par l’État qui a la responsabilité d’une éducation égalitaire, les fllettes apprennent qu’elles ont le droit de se servir de leur corps comme les garçons, elles sont libres de faire ce qu’elles veulent une fois qu’elles en ont franchi le seuil!

Sur l’exemple de Zineddine Zidane, Nacira Guénif-Souilamas analyse le cas d’un citoyen postcolonial, certes hors du commun, mais qui demeure apparemment insensible à sa condition considérée par les autres particulière, quels que soient les réactions et les commentaires du public. Celui-ci, selon les cas, va le porter au pinacle des héros nationaux lorsqu’il fait triompher «les Bleux», ou bien le renvoyer à son origine kabyle lorsqu’il se laisse aller à son fameux «coup de boule». Le tout est de comprendre le silence de Zidane: «Can the subaltern speak», comme l’a demandé Spivak en 1988?

Peter Bloom analyse les origines et la signifcation d’une technique gymnastique très particulière, celle du parkour, connue dans les banlieues françaises sous le nom de Yamakasi, mot d’origine lingala signifant «un homme fort», qui incarne un condensé d’arts martiaux asiatiques mêlé à des techniques de danse congolaise. Il part de façon intéressante de l’infuence du cinéma sur une invention culturelle de reconnaissance interne, puisque l’origine du parkour remonte au flm «Banlieue 13» (2004) qui prône une esthétique african american de gansgta-rap. Il poursuit à travers le cinéma beur naissant l’évocation de l’univers clos de la vie en grand ensemble. Mais j’avoue que m’interpelle quelque peu sa comparaison flée du passage du camp de transit à la conception du grand ensemble, à partir du HLM de La Muette à Drancy qui fut dévolu au sinistre usage que l’on sait sous Vichy: y eut-il, à partir du même type de bâti, métaphore après-guerre de l’enfermement des Juifs destinés à être déportés, à celui des pauvres transférés des bidonvilles aux grands ensembles où ils se trouveraient aujourd’hui dans une situation quasi comparable? Il me semble que le cinéma l’entraîne un peu loin…

Enfn, Charles Tshimanga a raison d’insister sur les spécifcités et les révélations du discours du rap français: les paroles n’expriment pas seulement la contestation subversive trop rapidement qualifée de racisme anti-blanc. Elles permettent à une catégorie sociale bien délimitée et discriminée, celle des jeunes de banlieue, de transcender par la dérision leurs diférences de race, d’ethnie, de religion, voire même de classe pour exprimer leur engagement dans le débat politique français.

Accompagné de références précises en fn de chaque article et d’une solide bibliographie générale, d’un glossaire très utile des termes dits «de banlieue» et d’un index fourni, ce livre, dont le ton est mesuré même si les analyses ne manquent pas d’audace, constitue un bilan sérieusement documenté de nos dernières années postcoloniales, dont on ne peut que souhaiter qu’une version française soit bientôt publiée. En attendant, ce livre constitue un outil de travail redoutable pour tous nos collègues anglophones intéressés à l’histoire de France, aussi bien nationale que coloniale.

© Coquery-Vidrovitch C., 2013

Приложение

Ведущие периодические издания, посвященные африканской истории

(составитель Л. В. Иванова)

Abstracts

A. B. Davidson

HISTORY IN AFRICA: PROBLEMS OF STUDY

This introductory article sums up the work that has already been done by Russian scholars and draws the outline of the new tasks that they now have to fulfil in order to understand the way history is studied and taught in Africa.

S. V. Mazov

HISTORICAL ISSUES IN THE WORKS BY J. E. CASELY HAYFORD

J. E. Casely Hayford is best known as a Gold Coast politician and journalist. His merits as a writer relates primarily to popularizing the ideas of Wilmot Blyden, the father of cultural nationalism in West Africa. Revealing Casely Hayford views on the African past and the role of Africans in the World History, the author argues that he deserves the right to be a distinctive thinker with his own vision of fundamental problems of the world.

N. G. Scherbakov

A HARD TREK: FROM THE HISTORY OF NEGROES TO THE HISTORY OF AFRICAN PEOPLES

Four centuries of trans-atlantic slave trade and more than one hundred years of the migration of Africans to the former metropolitan and other western countries formed a unique community – a large diaspora of the peoples of African origin. Among those who influenced the historical studies of African peoples most of all is the personality of William Edward B. Du Bois (1868–1963).We try to clarify in which way and when his understanding of Black History transferred from the history of Negroes to the history of African Peoples. The 15 years after the Manchester Pan-African congress show the best promise as Dr. Du Bois attached much importance and influenced greatly the development of African studies in the USSR. Through better understanding of newly independent states of Africa more and more historians realized the new character of Black History which became separated and from the late 50-s and on was developing as the history of Africans and Negroes, i.e. African-Americans.

A. V. Voevodsky

THE HISTORY OF SOUTH AFRICA AS SEEN BY AFRICAN INTELLECTUALS (1870s-1930s): SPECIFIC FEATURES OF THE FORMATION OF IDEAS ABOUT HISTORY

Historical views are the most important factor in the development of the ethnic self-consciousness. They have an impact not only on the methods of representation of the past, but also on the perception of the modern world. African intellectuals played an important role in the formation of the collective historical memory of Africans and in the understanding of their own past. Literature (historical prose) had a big influence on this process. African intellectuals saw their main mission in the restoring the historical justice and showing that African people of Southern Africa have not been deprived of greatness, that they were the creators of their history. However their writings were full of fiction and biased assessments in the interpretation of historical events. The first African historians became the authors of new historical myths, many of which are alive to the present time.

S. V. Mazov

«AFRICAN HERCULES» AND «COLONIAL HYDRA». COLONIAL PROBLEM IN THE KWAME NKRUMAH'S WORKS

The article covers Kwame Nkrumah's views on colonialism and its impact on Africa. His works are often read as though they were all written at the same time, and an abstract and dogmatic system called «Nkrumaism» is extracted from them. The author traced the evolution of Nkrumah's assessments of colonialism caused by the changes in his status and political career.

V. I. Yevseyenko

HISTORICAL STUDIES IN GUINEA: STAGES OF MAKING AND PROBLEMS

The roots of historical studies in Guinea are to find in traditional society, beginning with the Griots of the Mandingo people. In the colonial times there were some amateur historians among the local intelligentsia. The foundation in 1944 of the Guinean branch of the French Institute of Black Africa (IFAN) marks the beginning of the new period in studying local culture and history. In 1958 it was reorganized into the National Center of research and documentation under the leadership of the prominent French scholar J. Suret-Canale. In this center the first generation of professional Guinean historians was formed. Some of them were persecuted by the repressive regime of president Seku Toure, some emigrated like J. T. Niane. Others cooperated with the ruling regime writing books which glorified its leaders and the ruling party. In the emigration some Guinean historians like Alpha Diawara tried to write the objective history of the country. A great role in the historiography was played by Guineans naturalized in France, such as Kamara Silvin. After the fall of the Secu Toure regime some books trying to give its real assessment were written.

I. V. Krivoushin

FROM A THEORY OF HISTORY TO GENOCIDE: THE HAMITIC HYPOTHESIS IN THE CONTEXT OF THE RWANDAN TRAGEDY OF THE XX CENTURY

The article shows how the Hamitic hypothesis invented by early European anthropologists was promoted by German and Belgian colonizers and missionaries to explain the native Rwandan society and organize it into pseudo-racial hierarchies under colonial rule, how the colonial ethnicist practices and ideologies resulted in ethnicist consciousness-raising of populations and how the Rwandan post-colonial political regimes supported, instrumentalized and institutionalized them to consolidate their power. The author concludes that these historical developments made the Hamitic hypothesis a significant factor in the Rwandan genocide of 1994.

G. V. Tsypkin

ETHIOPIA AS SEEN BY AFRICAN HISTORIANS

It may seem a paradox but the historical developments in the most ancient independent state of the African continent never created the prerequisite for the establishment of historical science in Ethiopia. The author's task is to open the reasons for such phenomena. The leading among such reasons are the conservatism and stagnancy of Ethiopian society and very low educational level as even at the beginning of the XXth century one can attain education only at the church-operated schools. The Ethiopian society was unable to absorb new ideas as well. Both in the period of feudal absolutist state and in the times of so called «socialist experiment» we have to consider the strong role of censorship which prevented the development of historical science.

M. S. Kurbak

SOUTH AFRICA AND THE WORLD AS SEEN BY J. M. COETZEE AND N. GORDIMER

J. M. Coetzee and N. Gordimer, the most popular South African writers and the holders of a Nobel Prize for literature, were born in South Africa and their lives and works are bound with this country. Nevertheless, it is very difficult to compare the views of J. M. Coetzee and N. Gordimer, because they are very different. During the apartheid era the main theme of N. Gordimer's novels was the disclosure of injustice and racial discrimination in South African everyday life. Coetzee didn't support the resistant movement of the black South Africans, but he didn't support the politics of the National Party either. In his first novels («Dusklands», «Waiting for the Barbarians») he tried to see the apartheid as «only one manifestation of a wider historical situation to do with colonialism, late colonialism, neocolonialism».

The main thing that unites these two writers is that in their novels they try to think not only about South Africa but about the presence and future of the others countries as well.

L. V. Ivanova

STUDY OF HISTORY IN SOMALIA

The study of history in Somali is quite fragmented and specific subject due to the lack of official system of the written Somali language until 1972. The colonial partition of Somali between Britain, France and Italy influenced the shaping of Somali national identity and the way of its expression. This article is a preliminary and exploratory examination of three distinct traditions of intellectual process in Somalia: the Western secular tradition, the Islamic religious (and educational) tradition, and the indigenous Somali poetic tradition. To reconstruct Somalia's past we have to use valuable knowledge in the products of each of these traditions, their wisdom and experience. It therefore seems worthwhile to examine the character of each of these three distinct systems of knowledge and the historical circumstances that kept them separated, or partitioned, over the course of the past century. We can then reflect on the consequences for understanding contemporary Somalia.

A. S. Balezin THEMES OF WEST AFRICAN STUDENTS' GRADUATE PAPERS IN HISTORY IN THE LAST THIRD OF THE XXth CENTURY

The author tries to draw some conclusions from the publication of the themes of graduate papers of students in Mali, Benin, Burkina-Faso, Cote d'lvoire, Niger, Guinea, Congo and Senegal. These students were taught by the first generation of African historians. The results differ from country to country but there are some common features. The tendency to research the history of local societies using local languages and sources has been continued and deepened. Very few papers were devoted to anti-colonial struggle of Africans and if so then to its initial period, the so-called primary resistance. Even less papers were dealing with the period afer Independence. Very many papers were devoted to certain customs or local villages and towns. Some of the graduates but not many have become quite known historians.

Кристофер Сондерс

100-ЛЕТИЕ АФРИКАНСКОГО НАЦИОНАЛЬНОГО КОНГРЕССА: НОВЫЕ ВЗГЛЯДЫ?

Статья представляет собой фундированный анализ исследований последних лет, посвященных истории АНК. Автор дает общую оценку степени разработанности различных периодов и проблем его истории.

Известный южноафриканский исследователь выделяет четыре основных периода в истории АНК: от основания до 1940-х годов, 1940-е – 1961 гг., «десятилетия изгнания» – 1960-е – 1990 гг. и с 1990 г. по настоящее время. Сондерс указывает, что до сих пор остается еще достаточно много спорных и недостаточно изученных вопросов в истории АНК: степень радикализма АНК в ранние годы его существования, роль Южноафриканской компартии в формировании тактики борьбы против режима апартхейда, значение АНК в освободительной борьбе в ЮАР в 1960–1980-е годы, когда основные управленческие структуры и базы организации находились за границей и т. д. На основе проведенного анализа автор приходит к выводу, что вплоть до настоящего времени еще не появилось взвешенного и максимально объективного обобщающего труда по истории АНК. Его создание – неотложная задача будущих исследований.

Селестэн Разафимбелу

МАДАГАСКАР, СОРОК ЛЕТ НЕЗАВИСИМОСТИ

Публикация варианта учебного пособия по постколониальному периоду истории Мадагаскара для преподавателей коллежей и лицеев, предложенного в 2004 г. Селестэном Разафимбелу (Histoire de Madagascar: L’independence // Didaktika: revue de didactique. 2004. Vol. 2. 2è sem. P. 63–73), и дополненного обзором событий 2004–2012 гг. Автор разрабатывает модель постколониальной истории страны, отталкиваясь от следующей периодизации: Первая республика и военная директория (1960–1975 гг.), Национально-демократическая революция Дидье Рацираки и период социализма (1975–1992 гг.), Третья республика Альбера Зафи и новая конституция (1992–1996 гг.), возвращение Дидье Рацираки (1996–2001 гг.), эра Равалумананы (2002–2009 гг.) и период политического кризиса, начавшийся в 2009 г.

A. S. Balezin

A COLLECTIVE VIEW FROM AFRICA TO THE BLACK CONTINENT’S HISTORy: THE UNESCO GENERAL HISTORy OF AFRICA

The project was launched in 1964, the 8 volumes were published in English and French from 1981 to 1993. Up to 1999 the short versions in European and some African languages were published. Te editors of the volumes were prominent African historians, the whole work was written in co-operation with the Western and some East European and Soviet scholars, with African participation from 42 % to 83 % in diferent volumes. Te project made a giant impact to search and use of African sources of diferent types. Te 8 volumes give a lot of new information of African history, liberating it from Euro-centrism. In the XXIst century the African Union agreed to use the volumes as the basis for teaching African History at schools and writing textbooks.

Катрин Кокри-Видрович

РЕЦЕНЗИЯ

Крупный французский африканист Катрин Кокри-Видрович рецензирует вышедший в США в 2009 г. сборник статей, большинство авторов которого – африканцы. Авторы пытаются объяснить корни протестных движений африканцев во Франции в начале XXI в. и особенности расовой дискриминации по-французски. В частности, подчеркивается устойчивость отношений колониального типа между коренными жителями Франции и иммигрантами, имеющими африканские корни. Рассматривается влияние ряда законов, принятых во Франции в последние годы, в частности закона 2004 г., запрещающего ношение особо заметных символов религиозной принадлежности в школах, на межрасовые отношения. Рассматриваются и последние тенденции в эволюции массовой культуры иммигрантов из Африки. В частности – паркур, известный среди африканцев как Yamakasi (на языке лингала «сильный человек») – техника, сочетающая восточные единоборства с элементами конголезского танца. Или рэп, в котором иммигрантское население французских пригородов выражает протест против белого расизма.

Катрин Кокри-Видрович делает вывод, что «книга не лишена смелости» и содержит серьезные документированные исследования последних лет.

Сведения об авторах

Давидсон Аполлон Борисович – академик РАН, руководитель Центра африканских исследований Института всеобщей истории РАН, профессор Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики».

Балезин Александр Степанович – доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института всеобщей истории РАН, профессор ИСАА при МГУ.

Воеводский Александр Валентинович – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН, доцент кафедры всеобщей истории РГГУ.

Евсеенко Владимир Иосифович – кандидат исторических наук, доцент Кировского медицинского института.

Иванова Любовь Владимировна – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.

Кокри-Видрович Катрин – профессор-эмеритус Университета Париж-7, Франция.

Кривушин Иван Владимирович – доктор исторических наук, профессор Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики».

Курбак Мария Сергеевна – кандидат исторических наук, сотрудник Института всеобщей истории РАН.

Мазов Сергей Васильевич – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.

Разафимбелу Селестэн – преподаватель-исследователь, Высшая нормальная школа Университета Антананариву.

Сондерс Кристофер – профессор-эмеритус Университета Кейптауна, Южная Африка.

Цыпкин Георгий Викторович – доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.

Щербаков Николай Георгиевич – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.

Примечания

1

Ташкентская конференция писателей стран Азии и Африки. Ташкент, 1960. С. 455–456.

2

Дюбуа У. Э. Б. Африка. Очерк по истории Африканского континента и его обитателей. М., 1961. С. 26–28.

3

General History of Africa. Paris, 1985. Vo l. 7. P. XIX.

4

Ключевский В. О. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. М., 1968. С. 305.

5

Deutschland in der Periode des Imperialismus. Berlin, 1953. S. 48.

6

Ohnet G. L’inutilé richesse. Paris, 1896. P. 5, 12.

7

Дионео (Шкловский И. В.). Очерки современной Англии // Русское богатство. 1903. № 61. С. 254.

8

Hammond L., Jablow A. Te Myth of Africa. New York, 1977. Р. 7.

9

Nwezeh E. C. Africa in French and German Fiction (1911–1933). Ibadan, 1978. Р. VII, 3.

10

Mayer R. Artifcial Africas: Colonial Images in the Times of Globalization. Hanover; London, 2002.

11

Зем новодного круга краткое описание из старыя и новыя географии… Повелением Великого государя… напечатано в Москве. Лета Господня 1719-го, в ап реле месяце; География, или Краткое земнаго круга описание… в типографии Московской. Лета Господня 1710-го в месяце марте.

12

Путешествие г. Вальяна во внутренность Афри ки, чрез мыс Доброй Надежды в 1780, 1781, 1782, 1783, 1784 и 1785 годах. Т. 1–2. М., 1793.

13

Жизнь Олаудаха Экиано, или Густава Вазы Африканского, родившегося в 1745 году, им самим написанная; содержащая историю его воспитания между африканскими народами; похищение; невольничество; мучения, претерпенные им на вест-индских плантациях; приключения, случившиеся с ним в разных частях света; описания как разных народов африканских, их веры, нравов и обыкновений, так и многих стран, виденных им во время своей жизни, со многими трогательными и любопытными анекдотами и с присовокуплением гравированного его портрета / пер. с нем. А.Т. Ч. 1–2. М., 1794.

14

История человечества. Всемирная история. Т. 3. СПб., 1909. С. 377–378.

15

Сталин И. В. Как понимает социал-демократия национальный вопрос? // Сочинения. Т. 1. М., 1951. С. 49.

16

Солженицын А. И. Бодался теленок с дубом: очерки литературной жизни. Париж, 1975. С. 134, 497.

17

Davidson A. African Resistance and Rebellion Against the Imposition of Colonial Rule // Emerging Temes of African History. Proceedings of the International Congress of African Historians held at University College, Dar es Salaam, October 1965 / Ed. T. O. Ranger. Nairobi, 1968. P. 177–188.

18

Problems in History of Colonial Africa, 1860–1960 / Ed. R. Collins. Englewood Clifs (N.J.), 1970. P. 50–58.

19

Давидсон А. Б., Макрушин В. А. Облик далекой страны. М., 1975. C. 308–309, 340.

20

Гумилев Н. Сочинения: В 3 т. Т. 2. М., 1991. С. 224.

21

Сказки зулу. Izinganekwane / пер. И. Л. Снегирева. М., Л., 1937.

22

Маран Р. Батуала. Л., 1926.

23

Говорят африканские историки. М., 1977.

24

Crookall Е. Handbook for History Teachers in West Africa. Evans, 1960. Цит. по: Ballard M. Introduction // New Movements in the Study and Teaching of History. London, 1971. P. 5–6.

25

Diop A. Le sens de ce Congrès (Discours d’ouverture). Deuxième Congrès des écrivains des artistes Noires // Présence Africaine. No. 24–25. 1959. C. 42–43.

26

African Studies since 1945: A Tribute to Basil Davidson. Proceedings of a Seminar in Honour of Basil Davidson Sixtieth Birthday at the Centre of African Studies, University of Edinburgh under the Chairmanship of George Shepperson. Edinburgh, 1976. P. 22–23.

27

Diop A. Niam n’Goura ou les raisons d’être de «Présance Africaine»// Présance Africaine. No. 1. Paris, 1947.

28

Des africanistes russes parlent de l'Afrique. Paris, 1960.

29

Davidson A. La résistance de la tribu Matabélé à l’établissement de la colonie de Rhodésie du Sud // Des africanistes russes… P. 55–87.

30

The Journal of African History. 1960. Vol. 1. No. 1. 1960.

31

Ki-Zerbo J. Histoire de l’Afrique Noire. D’hier à demain. Paris, 1972. P. 31. Сундьята – правитель средневекового государства Мали в XIII в.

32

Diop A. Le sens de ce Congrès… P. 45.

33

В Африке термины «белые», «цветные» вполне употребительны, поэтому и мы в этой книге позволяем себе употреблять их без кавычек.

34

Историческая наука в странах Африки. М., 1979.

35

Источниковедение африканской истории / под ред. А. Б. Давидсона. М., 1977.

36

Урсу Д. П. Современная историография стран Тропической Африки. 1960–1980. М., 1983.

37

Golden L. My Long Journey Home. Chicago, 2002.

38

Россия и Африка. Документы и материалы XVIII в. – 1960. Т. 1–2. М., 1999.

39

История Африки в документах. Т. 1–3. М., 2005–2007.

40

Становление отечественной африканистики. 1920-е – начало 1960-х. М., 2002.

41

История Африки в биографиях / под ред. А. Б. Давидсона. М., 2012.

42

Коминтерн и Африка. Документы. СПб., 2003.

43

Давидсон А. Б., Мазов С. В., Цыпкин Г. В. СССР и Африка. 1918–1960: Документированная история взаимоотношений. М. 2002.

44

South Africa and the Communist International: A Documentary History. Vol. 1: Socialist Pilgrims to Bolshevik Footsoldiers, 1919–1930; Vol. 2: Bolshevik Footsoldiers to Victims of Bolshevisation, 1931–1939. London, 2003.

45

Atieno-Odiambo E. S. Introduction // Te Essays of Bethwell Allan Ogot: Te Challenges of History and Leadership in Africa. Trenton (N.J.); Asmara, 2002. P. XI.

46

Ola Uduku, Zack-Williams A. Reading Beyond the Post-Colonial: a cultural-socio-spatial perspective // Africa Beyond the Post-Colonial: Political and socio-cultural identities / Ed. Ola Uduku and A. B. Zack-Williams. Aldershot; Burlington, 2004.

47

New York Times. 21 February. 2005.

48

Obitayo C. Adesina. Teaching History in Twentieth Century Nigeria: Te Challenges of Change // History in Africa. 2006. Vol. 33. P. 31.

49

Matsoko Pheko. How the ANC betrayed its founding principles // New African. February. 2012.

50

Babatunde Ayelern. African cultural rebirth: a literary approach // Journal of African cultural Studies. 2011. Vol. 23. No. 2. Р. 165.

51

The African Philosophy Reader. A Text with Readings. Cape Town, 2003.

52

Postcolonialisms: An Anthology of Cultural Teory and Criticism. Oxford, 2005.

53

Об афроцентризме см.: Давидсон А. Б., Филатова И. И. Афроцентризм – пережиток прошлого или знамение будущего? // Мы и Они. Конформизм и образ «другого»: Сборник статей на тему ксенофобии. М:, 2007. С. 134–164.

54

Asante M. K. Afrocentricity. Trenton; Asmara, 1996. Р. 81. (Асанте подал пример своим последователям, поменяв имя Артур Ли Смит, данное ему при рождении, на африканское. – А. Д.).

55

Asante M. K. Afrocentricity. P. 101–102, 105.

56

Каддафи М. Зеленая книга. М., 1989. С. 139.

57

Yurungu. An African-Centered Critique of European Cultural Tought and Behavior. Trenton; Asmara, 1997. P. XIII.

58

Asante M. K. Te History of Africa: Te Quest for eternal Harmony. New York, 2007.

59

Швейцер А. Письма из Ламбарене. Л., 1978. С. 9.

60

Schreiner O. Closer Union. Cape Town, 1909. P. 25–26.

61

Lewis R. Anti-Rasism: A Mania exposed. London, 1988.

62

Буровский А. Бремя белых. Необыкновенный расизм. М., 2011. С. 9.

63

Жизнь Олаудаха Экиано…

64

The New African Diaspora / ed. I. Okpewho and Nkiru Nzegwu. Bloomington, 2009. См. также: Te New African Diaspora in North America: Trends, Community Building, and Adaptation / Eds. B. K. Takyi and J. A. Arthur. New York, 2007; Creese G. Te New African Diaspora in Vancouver: Migration, Exclusion and Belonging. Toronto, 2011.

65

The New African Diaspora / ed. I. Okpewho and Nkiru Nzegwu. Bloomington, 2009. См. также: Te New African Diaspora in North America: Trends, Community Building, and Adaptation / Eds. B. K. Takyi and J. A. Arthur. New York, 2007; Creese G. Te New African Diaspora in Vancouver: Migration, Exclusion and Belonging. Toronto, 2011. Ibid. P. 7, 11.

66

The New African Diaspora / ed. I. Okpewho and Nkiru Nzegwu. Bloomington, 2009. См. также: Te New African Diaspora in North America: Trends, Community Building, and Adaptation / Eds. B. K. Takyi and J. A. Arthur. New York, 2007; Creese G. Te New African Diaspora in Vancouver: Migration, Exclusion and Belonging. Toronto, 2011. Ibid. P. 7, 31.

67

«Русское богатство». 1905. № 6. С. 118.

68

Ofosu-Appiah L. H. Joseph Ephraim Caseley Hayford: the Man of Vision and Faith. Accra, 1975; Ugonna Nnabuyenyi. Introduction to the Second Edition // Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound: Studies in Race Emancipation. London, 1969 (1911); Essein-Udom E. U. Introduction to the Second Edition // Casely Hayford J. E. Te Truth about the West African Land Question. London, 1971 (1913); Мазов С. В. Парадоксы «образцовой» колонии. Становление колониального общества Ганы. 1900–1957 гг. М., 1993. С. 51–57, 116–127.

69

Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 162.

70

Кочакова Н. Б. Историки-африканцы в английских колониях Западной Африки в XIX в. Национальные историографии Ганы и Нигерии // Историческая наука в странах Африки / под ред. А. Б. Давидсона. М., 1979. С. 92–93.

71

Потехин И. И. Становление новой Ганы. М., 1965. С. 130–131; Kimble D. A Political History of Ghana. Te Rise of the Gold Coast Nationalism, 1850–1928. Oxford, 1963. P. 354.

72

Sarbah J. M. Fanti customary laws: a brief introduction to the principles of the native laws and customs of the Fanti and Akan sections of the Gold Coast, with a selection of cases thereon decided in the law courts. London, 1897.

73

Casely Hayford J. E. Gold Coast Native Institutions with Toughts upon a Healthy Imperial Policy for the Gold Coast and Ashanti. London, 1970 (1903).

74

Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 75.

75

О ней см.: Попов В. А. Этносоциальная история аканов в XVI–XIX веках. Проблемы генезиса и стадиально-формационного развития этнополитических организмов. М., 1990.

76

Casely Hayford J. E. Gold Coast Native Institutions… P. 12.

77

Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 194–195.

78

Casely Hayford J. E. Gold Coast Native Institutions… P. 128–129.

79

Casely Hayford J. E. Gold Coast Native Institutions… P. 32–43, 66, 126, 249–254.

80

Casely Hayford J. E. Gold Coast Native Institutions… P. 81–82.

81

Casely Hayford J.E. Gold Coast Native Institutions… P. 82–84.

82

Casely Hayford J. E. Gold Coast Native Institutions… P. 136.

83

Casely Hayford J. E. Gold Coast Native Institutions… P. 19–20.

84

Casely Hayford J. E. Gold Coast Native Institutions… P. 269.

85

Видимо, имеется в виду выступление португальского короля Афонсу V 8 января 1455 г. в Кафедральном соборе Лиссабона, в котором он оповестил иностранных торговых представителей о булле папы Николая V «Romanus Pontifex». Булла объявляла войну всем нехристианам, обосновывала права португальцев на завоевания в Западной Африке как «первооткрывателей», санкционировала работорговлю.

86

Кейсли Хейфорд был эфиопанистом. Он ассоциировал Эфиопию с Африкой, ссылаясь на Библию: «Придут вельможи из Египта; Ефиопия прострет руки свои к Богу» (Пс. 67:32). Подробно см.: Ugonna Nnabuyenyi. Op. cit. P. XXIII–XXIV.

87

Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 157–158.

88

Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 159–160.

89

Casely Hayford J. E. Gold Coast Native Institutions… P. 232–233.

90

Casely Hayford J. E. Gold Coast Native Institutions… P. 236–237.

91

Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 149.

92

Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 149, 169.

93

Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 6–7.

94

Casely Hayford J. E. Gold Coast Native Institutions… P. 235.

95

Здесь и дальше речь идет о белой расе.

96

Casely Hayford J. E. Gold Coast Native Institutions… P. 234.

97

Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 107–110.

98

Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 115–117.

99

Сергеев Е. Ю. Большая игра, 1856–1907: мифы и реалии российско-британских отношений в Центральной и Восточной Азии. М., 2012.

100

Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 117–118.

101

Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 168–169.

102

Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 170.

103

Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 170.

104

Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 163, 164.

105

Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 182.

106

Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 172.

107

Casely Hayford J. E. Gold Coast Native Institutions… P. 247; Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 181.

108

Casely Hayford J. E. Ethiopia Unbound… P. 164, 165.

109

Френкель М. Ю. Общественная мысль Британской Западной Африки во второй половине XIX в. М., 1977. С. 156–157.

110

Ugonna Nnabuyenyi. Op. cit. P. XX.

111

http://worldcat.org/identities//ccn-n50-25037

112

Давидсон А. Б., Филатова И.И. Исторические пласты афроцентризма // Pax Africana: континент и диаспора в поисках себя / под ред. А. Б. Давидсона. М., 2009. С. 32.

113

Литинский А. Л. Формирование этнического самосознания афроамериканцев в XX в. // Там же. С. 79.

114

Casely Hayford J. E. Gold Coast Native Institutions… P. 231–239.

115

«Афроамериканец» – наиболее распространенный в отечественной исследовательской литературе термин, обозначающий население США, имеющее африканские этнорасовые корни. Об истории формирования см.: Нитобург Э. США: цветной барьер в прошлом и настоящем // Новая и новейшая история. 1997. № 2. С. 42–56.

В настоящее время его вытесняет более корректный термин «африкано-американец». Зарубежные исследователи и публицисты (начиная с 1970-х годов) используют термин «черное население» и производные, трудно приживающиеся в русском языке из-за нежелательных коннотаций. – Прим. авт.

116

Значительное литературное наследие У. Дюбуа позволяет многим авторитетным исследователям считать его прежде всего крупным африкано-американским писателем. См.: Гайсмар М. Цикл прозы // Литературная история Соединенных Штатов Америки / под ред. Р. Спиллера и др. М., 1979. С. 442.

117

Мазов С. В. Неизвестная история создания Института Африки АН СССР // Восток. Афро-азиатские общества: история и современность. 1998. № 1. С. 80–88.

118

Потехин И. И. Дюбуа // Африка. Энциклопедический справочник. М., 1963. Т. 1. С. 352–353.

119

Голден Л. О. Дюбуа // Африка. Энциклопедический справочник. М., 1986. Т. 1. С. 485.

120

Голден Л. О. Дюбуа // Африка. Энциклопедический справочник. М., 2009. Т. 1. С. 794–795.

121

Дюбуа У. Э. Б. Воспоминания. М., 1962. С. 518.

122

Дюбуа У. Э. Б. Воспоминания. М., 1962. С. 494.

123

Нитобург Э. Л. Афроамериканцы США. ХХ век: этноисторический очерк. М., 2009. С. 147.

124

Black Titan: W. E. B. Du Bois. An Anthology by the Editors of Freedomways / eds. J. H. Clarke et al. Boston, Toronto, 1970. P. 8.

125

A Documentary History of the Negro People in the United States / ed. H. Aptheker. New York, 1970. Vol. 2. P. 928.

126

Цит. по: Geiss I. Te Pan-African Movement. London, 1974. P. 173, 467.

127

W. E. B. Du Bois Speaks. Speeches and Addresses 1890–1919 / ed. Ph. S. Foner. New Yo r k, 1970. P. 125. Необходимо отметить, что впоследствии Дюбуа не раз использовал понятие «цветной барьер», навсегда закрепив за собой авторство этого термина. Но появление его стало возможным именно благодаря новой информации и новым реалиям, с которыми африканоамериканцы по-настоящему пришли в соприкосновение в 1900 г. на панафриканской конференции в Лондоне.

128

Воеводский А. В. Джон Т. Джабаву – южноафриканский политик и общественный деятель // Вестник РГГУ. 2012. № 9. С. 146–165.

129

Страны Магриба традиционно воспринимались африканоамериканцами как африканские территории, особенно это касалось Марокко, наряду с Либерией и Эфиопией остававшегося среди немногих независимых (с большими оговорками) государств континента.

130

Bennet L. Pioneers in Protest. Chicago, 1968. P. 239–256.

131

Bennet L. Pioneers in Protest. Chicago, 1968. P. 250.

132

African Congress. A Documentary of the First Modern Pan-African Congress / ed. Imamu Amiri Baraka (LeRoi Jones). New York, 1972. P. 191–192.

133

W. E. B. Du Bois Speaks… P. 244–257.

134

W. E. B. Du Bois Speaks… P. 255–256.

135

Советско-английские отношения во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Документы и материалы: В 2 т. Т. 1. 1941–1943 / Министерство иностранных дел СССР. М., 1983. С. 131–132.

136

Plummer B. G. Rising wind: Black Americans and U.S. foreign afairs, 1935–1960. Chapel Hill (NC), 1996. P. 112.

137

Du Bois W. E. B. Against racism: Unpublished essays, papers, addresses, 1887–1961 / ed. H. Aptheker. Amherst (MA), 1985. P. 187–191.

138

Щербаков Н. Г. Послевоенный панафриканизм: начало пути // Восток. Афро-Азиатские общества: история и современность. 2008. № 2. С. 94–107.

139

Филатова И. И. Документы панафриканского движения // Расы и народы. М., 1977. № 7. С. 251–255.

140

Du Bois W. E. B. Te world and Africa: An inquiry into the part which Africa has played in world history. New York, 1965. P. XII.

141

Дюбуа У. Э. Б. Африка. Очерк истории Африканского континента и его обитателей. М., 1961. С. 23.

142

Дюбуа У. Э. Б. Африка. Очерк истории Африканского континента и его обитателей. М., 1961. С. 49.

143

Давидсон А. Б., Филатова И. И. Исторические пласты афроцентризма // Pax Africana: континент и диаспора в поисках себя / под. ред. А. Давидсона. М., 2009. С. 6–40.

144

Тишков В. А., Шабаев Ю. П. Этнополитология: политические функции этничности: Учеб. для вузов. М., 2011. С. 260–263.

145

Дюбуа У. Э. Б. Африка… С. 120–122.

146

Дюбуа У. Э. Б. Африка… С. 221.

147

Дюбуа У. Э. Б. Африка… С. 314.

148

Karenga M. Introduction to Black Studies. Inglewood (CA), 1982. P. 203–204.

149

Woodson С. G., Wesley Ch.H. Te Story of the Negro Retold. Washington, 1959.

150

Woodson С. G., Wesley Ch.H. Te Story of the Negro Retold. Washington, 1959. P. 337–338.

151

Следует учесть, что, начиная с 1915 г. К. Вудсон издавал «Te Journal of Negro History». Он создал действующую по сию пору «Ассоциацию по изучению афроамериканской истории» – крупнейшее профессиональное объединение историков, занимающихся историей чернокожих, по его инициативе стала отмечаться сначала «Неделя афроамериканской истории», а в настоящее время – спонсируемый государством «Месячник афроамериканской истории». В США существует несколько крупных библиотек и исследовательских фондов, носящих имя К. Вудсона. Пожалуй, только его имя наряду с именем У. Дюбуа признано всеми американскими историками, вне зависимости от политико-идеологических пристрастий, синонимом понятия «отцы афро-американской истории».

152

Фостер У. З. Негритянский народ в истории Америки. М., 1955.

153

Филатова И. И., Давидсон А. Б. Россия и Южная Африка: наведение мостов. М., 2012. С. 9–33.

154

Россия и Африка. Документы и материалы XVIII в. – 1960 / под ред. А. Давидсона и С. Мазова. М., 1999. Т. 2. С. 165–168.

155

Scherbakov N. G., Litinsky A. L. Afro-America through the key-hole (or loophole?) of «America» magazine // Russian-American Links: African-Americans and Russia = Российско-американские связи: Афроамериканцы и Россия / под ред. Ю. П. Третьякова и Е. М. Апенко. СПб., 2009. P. 274–294.

156

col1_0 The African roots of war // Atlantic Monthly. May 1915. Vo l. 115. P. 707–714.

157

Перевод дан по изд.: Уильям Шекспир. Король Генрих IV (Ч. II) / пер. В. Морица и М. Кузмина. СПб., 2005.

158

Давидсон А. Б. Южная Африка. Становление сил протеста. 1870–1924. М., 1972.

159

Давидсон А. Б. Марксистское и национально-демократическое направления в южноафриканской историографии // Историческая наука в странах Африки. М., 1979. С. 277–289.

160

Урсу Д. П. Историография истории Африки. М., 1990.

161

Например, см.: Kunene D. P. Tomas Mofolo and the Emergence of Written Sesotho Prose. Johannesburg, 1989; Jordan A. C. Towards an African Literature: Te Emergence of Literary Form in Xhosa. Berkeley; Los Angeles; London, 1973. Р. 64–68; Orality, literacy, and colonialism in southern Africa / ed. J. A. Draper. Atlanta, 2003; Willan B. Sol Plaatje: South African Nationalist, 1876–1932. Berkeley, 1984; и др.

162

Clingman S. Literature and History in South Africa // Radical History Review. 1990. Vol. 46–47. Special Issue. Р. 145–161; Starfeld J. V. Dr S. Modiri Molema (1891–1965): Te Making of an Historian. PhD Tesis (Witwatersrand University). 2007; Idem. «Not Quite» History: Te Autobiographical Writings of H. Selby Msimang and R. V. Selope Tema // Social Dynamics. 1988. Vol. 14. No. 2. P. 16–35.

163

Ко́са (самоназвание – амакоса) – народ в Южной Африке.

164

Chalmers J. A. Tiyo Soga: a Page of South African Mission Work. Edinburgh, 1878. Р. 131–132; Williams D. Tiyo Soga, 1829–71 // Black Leaders in Southern African History / ed. Ch. C. Saunders. London, 1979. P. 131.

165

Лавдейл – одна из старейших протестантских миссии в Южной Африки. При миссии в 1841 г. была основана первая в Южной Африке семинария для африканцев, которая вплоть до начала XX в. оставалась ведущим учебным заведением, ориентированным на обучение неевропейцев.

166

Soga T. Te Journal and Selected Writings of the Reverend Tiyo Soga. Cape Town, 1983. P. 153. Этот призыв сохранял свою актуальность и через 60 лет после смерти Тийо Соги. В 1931 г. Г. Дломо писал: «До тех пор пока у нас не появится история, написанная туземцами со своей позиции, история Союза (имеется в виду Южно-Африканский Союз. – А. В.) будет оставаться неполной и односторонней. Пришло время для того, чтобы наши образованные молодые люди создали исторические книги, которые будут вдохновлять, поддерживать и станут источником гордости для нас и последующих поколений. Мы хотим обрести историю, основанную на фактах и документах, а не только лишь на мнениях и ошибочных предвзятых интерпретациях». См. приложение к данной статье.

167

Soga T. Te Journal and Selected Writings of the Reverend Tiyo Soga. Cape Town, 1983. P. 153. Этот призыв сохранял свою актуальность и через 60 лет после смерти Тийо Соги. В 1931 г. Г. Дломо писал: «До тех пор пока у нас не появится история, написанная туземцами со своей позиции, история Союза (имеется в виду Южно-Африканский Союз. – А. В.) будет оставаться неполной и односторонней. Пришло время для того, чтобы наши образованные молодые люди создали исторические книги, которые будут вдохновлять, поддерживать и станут источником гордости для нас и последующих поколений. Мы хотим обрести историю, основанную на фактах и документах, а не только лишь на мнениях и ошибочных предвзятых интерпретациях». См. приложение к данной статье.

168

В 1856 г. среди ко́са распространилось предсказание, провозвестницей которого была девушка Нонгг'авусе. Ее дядя, новообращенный христианин Млаказа, утверждал, что предки передавали через нее свою волю, согласно которой ко́са должны были уничтожить весь свой скот, запасы продовольствия и посевы зерна. После выполнения этих требований, согласно «пророчеству», мертвые должны были восстать из своих могил и изгнать белых пришельцев за море, и тогда снова к ко́са вернулись бы процветание и изобилие.

169

Chalmers J. A. Op. cit. Р. 140–141.

170

Soga T. Op. cit. P. 168. Эта оценка событий 1856–1857 гг. оказалась чрезвычайно живучей среди африканских интеллигентов и просветителей. В пьесе известного зулусского писателя Г. Дломо «Девушка, убившая, чтобы спасти (Нонгг’авусе – освободительница)», которая была написана в 1935 г., страшный голод, последовавший за забоем скота и уничтожением запасов зерна, рассматривается как инструмент Провидения, толкнувший людей на путь обращения к Христу и тем самым на дорогу цивилизации, проводниками которой выступают миссионеры. См.: Dhlomo H. I. E. Te Girl Who Kill to Save (Nongqause the Liberator) // Dhlomo H. I.E. Collected Works / ed. by N. Visser and T. Couzens. Johannesburg, 1985. P. 3–29.

171

Soga T. Op. cit. P. 73.

172

Soga T. Op. cit. P. 168–169.

173

Soga T. Op. cit. P. 175.

174

Принятое в XIX в. название африканских народов Южной Африки.

175

Давидсон А. Б. Южная Африка… С. 127; Отрывки из завещания Тийо Сога «Заповеди моим детям» // История Африки в документах, 1870–2000. В 3 т. М., 2005. Т. 1. С. 451–452.

176

Jordan A. C. Op.cit. Р. 64–68; Opland J. Fighting with the Pen: Te Appropriation of the Press by Early Xhosa Writers // Orality, literacy… P. 15.

177

Opland J. Op. cit. P. 15.

178

Jordan A. C. Op. cit. P. 73. Bradford H., Qotole M. Ingxoxo enkulu ngoNon-gqawuse (A Great Debate about Nongqawuse) // Kronos. 2008. N 34. P. 73.

179

Wenzel J. Bulletproof: aferlives of anticolonial prophecy in South Africa and beyond. Chicago; London, 2009. P. 33–34.

180

Wenzel J. Bulletproof: aferlives of anticolonial prophecy in South Africa and beyond. Chicago; London, 2009. P. 33–34.

181

Например, тираж «Имво забанцунду» («Голос черного народа»), первой газеты издававшейся африканцем, доходил до 4 тыс. экз. См.: Beinart W. Twentieth-century South Africa. Oxford, 2001. P. 93.

182

Molema S. M. Te Bantu, Past and Present: An Ethnological and Historical Study of the Native Races of South Africa. Edinburgh, 1920.

183

Soga J. H. Te South-Eastern Bantu (Abe-Nguni, Aba-Mbo, Ama-Lala). Johannesburg, 1930.

184

Soga J. H. Te Ama-Xhosa: Life and Customs. Lovedale; London, 1932.

185

Цит. по: Couzens T. Te New African: A Study of the Life and Work of H. I. E. Dhlomo. Johannesburg, 1985. P. 4.

186

Mqhayi S. E. K. Abantu Besizwe. Historical and biographical writings, 1902–1944 / ed. and trans. by J. Opland. Johannesburg, 2009. P. 28.

187

Mqhayi S. E. K. Abantu Besizwe. Historical and biographical writings, 1902–1944 / ed. and trans. by J. Opland. Johannesburg, 2009. P. 30.

188

Molema S. M. Op. cit. P. viii.

189

Teal G. M. History of South Africa Since September 1795. Vol. 1–5. London, 1908.

190

Cory G. F. Te Rise of South Africa. A History of the Origin of South African Colonisation and of Its Development Towards the East From the Earliest Times to 1857. Vol. 1–6. London, 1919–1930.

191

Stow G. W. Te Native Races of South Africa. A History of the Intrusion of the Hottentots and Bantu into the Hunting Grounds of the Bushmen, the Aborigenes of the Country. London, 1905.

192

Molema S. Op. cit. P. 6; Soga J. H. Te Ama-Xhosa… P. 9–10, 24.

193

Molema S. Op. cit. P. 194.

194

Molema S. Op. cit. P. 1.

195

Molema S. Op. cit. P. vii.

196

Soga J. H. Te South-Eastern Bantu… P. 155, 178–179.

197

Papers on Inter-Racial Problems Communicated to the First Universal Races Congress Held at the University of London, 1911. July 26–29 / ed. G. Spiller. London, 1911. P. 336–341.

198

Molema S. Op. cit. 115. Следует оговориться, что Молема был не первым исследователем, обратившим внимание на сходство общинного уклада жизни африканцев и доктринами социализма. По всей видимости, здесь на него оказала влияние книга этнографа-любителя, бывшего колониального чиновника Д. Кидда: Kidd D. Kafr Socialism and the Down of Individualism. An introduction to the Study of the Native Problem. London, 1908.

199

Ндебеле (матабеле) – народ в современной Зимбабве; являются потомками переселенцев из Натала и Трансвааля, территории которых они вынуждены были оставить в результате войн периода мфец’ане/дифаг'ане и Великого трека буров. Сохранившиеся на территории Трансвааля общины ндебеле составили основу современной этнической общности в ЮАР – южные ндебеле. Традиционно в европейской исторической литературе ндебеле изображались как жестокие завоеватели, а их правитель Мзиликази выступал в образе тирана.

200

Plaatje S. Mhudi. An Epic of South African Native Life a Hundred Years Ago. Cape Town, 2009. P. 149.

201

Dube J. L. Jeqe, the Body-servant of King Shaka / Trans. J. Boxwell.. London, 2008. P. 26, 29; Mofolo T. Chaka / Trans. D. P. Kunene. London, 1981. P. 153–156.

202

Plaatje S. Op. cit. P. 118.

203

Willan B. Op. cit. P. 331.

204

Gérard A. S. Four African Literatures: Xhosa, Sotho, Zulu, Amharic. Berkeley; New York, 1971. P. 214.

205

Цит. по: Couzens T. Op. cit. P. 8.

206

Mofolo T. Op. cit. P. 46.

207

Mqhayi S. E.K. Op. cit. P. 230–234.

208

Давидсон А. Б. Сказания далекого края // Риттер Э. А. Зулус Чака. М, 1989. С. 11.

209

Дингисвайо (ум. в 1817 г.) – правитель вождества мтетва, в которое первоначально входили также и зулусы. При нем значительное развитие получила традиционная система амабуто (ед.ч. – ибуто) – объединений, состоявших из молодых людей одной возрастной группы, проходивших вместе обряд инициации – посвящения мальчиков во взрослых мужчин. Ранее амабуто собирались не на постоянной основе, а по мере необходимости: в мирное время в их обязанности входило возведение новых краалей, участие в охотничьих предприятиях, расчистка полей под посевы и выполнение других хозяйственных работ. В случае войны из амабуто формировались вооруженные силы племени. Судя по сохранившимся преданиям, уже во времена Дингисвайо амабуто превратились в преимущественно военные подразделения – импи. Подробнее см.: Maylam P. A History of the African People of South Africa: from the Early Iron Age to the 1970s. London, 1986. P. 26–31.

210

Великий трек – переселение потомков голландских колонистов (буров) в 1835–1840-е годы в центральные районы Южной Африки, приведшее к созданию двух государств – Южно-Африканской Республики (Трансвааля) и Оранжевого Свободного Государства.

211

Вождество и субэтническая общность в составе народа тсвана.

212

Plaatje S. Op. cit. P. 154–155.

213

Plaatje S. Op. cit. P. 188.

214

Mofolo T. Op.cit. P. 167.

215

Dube J. L. Op.cit. P. 35. Под ласточками в данном случае подразумеваются белые, которые строили глинобитные жилища, как ласточки гнезда.

216

Dhlomo H. I. E. Dingane // Dhlomo H. I. E. Collected Works. P. 94.

217

В данных словах ярко проявляется одна из особенностей творчества Плааки (и других современных ему авторов), когда он вкладывает в уста героев романа собственные мысли, слабо сообразуясь с историческими реалиями. Естественно, в 1830-е годы африканцы если и имели, то лишь чрезвычайно отдаленные представления о библейской истории. Используя подобный прием, Плааки, возможно, пытался подчеркнуть достоинство и глубину мысли, свойственные африканским правителям прошлого. Тем самым он опровергал глубоко укоренившийся в европейском сознании образ невежественного дикаря.

218

Plaatje S. Op. cit. P. 88.

219

Letter from Silas Molema to Sir H. J. Goold-Adams, Lieutenant-Governor of the Orange River Colony, 11 April 1903 // Plaatje S. Selected Writings / ed. B. Willan. Athens (OH), 1997. P. 74.

220

Kunene D. P. Op. cit. P. 26.

221

Mofolo T. Op. cit. P. 1.

222

Следуя сложившейся в сочинениях европейцев традиции, Плааки называет африканских правителей королями.

223

Plaatje S. Mhudi. P. 88.

224

Plaatje S. Mhudi. P. 200.

225

См. описание обычаев свази: Dube J.L. Op. cit. P. 81–86.

226

Dhlomo H. I. E. Tshaka. A Revaluation // Umteteli wa Bantu. 1932. 18 June. URL: http://pzacad.pitzer.edu/NAM/newafrre/writers/hdhlomo/umteteli/18_6_32.gif

227

«Капский либерализм» – этим понятием обычно в исторической литературе обозначают особенности политической системы Капской колонии 1870–1910 гг., в которой политическими правами были наделены не только белые, но и цветные чернокожие. В 1910–1914 гг. членом законодательного собрания колонии был У. Рубусана. До 1994 г. в Южной Африке больше нигде и никогда не существовало подобной практики.

228

Dhlomo H. I. E. Cetshwayo // Dhlomo H. I. E. Collected Works. P. 127.

229

Dhlomo H. I.E. Cetshwayo // Dhlomo H. I. E. Collected Works. P. 140.

230

Couzens T. Op. cit. P. 262.

231

Цит. по: Masilela N. Te Cultural Modernity of H. I. E. Dhlomo. Trenton; Asmara, 2007. P. 32.

232

Цит. по: Masilela N. Te Cultural Modernity of H. I. E. Dhlomo. Trenton; Asmara, 2007. P. 32.

233

В качестве примера см. статью Г. Дломо «Развитие банту» в приложении к данной статье.

234

Mandela N. Long Walk to Freedom. London, 2011. P. 48.

235

Testimony of J. Tengo Jabavu, before the Select Committee on Native Afairs, June 15, 1920 // From Protest to Challenge. A Documentary History of African Politics in South Africa, 1882–1990 / eds. T. Karis and G. M. Carter. Stanford, 1972. Vol. 1. P. 112.

236

Couzens T. Op. cit. P. 32–36.

237

Umteteli wa Bantu. 1931. 14, 21, 28 November; 5 December. URL: http://pzacad.pitzer.edu/NAM/newafrre/writers/hdhlomo/umteteli/umteteli.htm

238

URL: http://pzacad.pitzer.edu/NAM/index.asp

239

Чака (ум. 1828 г.) – правитель вождества зулусов, объединивший под своей властью большую часть вождеств и родовых общин юго-восточного побережья Южной Африки (территория современной провинции КваЗулуНатал).

240

Кхама (1837?–1923) – правитель вождества бамангвато (с 1875 г.). Стремился отстоять независимость бамангвато от буров и ндебеле, но в конце концов в качестве меньшего из зол выбрал покровительство Великобритании. Во время его правления в 1885 г. земли тсвана вошли в состав британских владений под названием Британский Бечуаналенд (современная Ботсвана).

241

Имеется в виду Южно-Африканский Союз, образованный в 1910 г. в результате объединения в один доминион Капской колонии, Натала, Трансвааля и Колонии Оранжевой реки.

242

Имеется в виду англо-зулусская война 1879 г.

243

Пограничные (кафрские) войны – установившееся в исторической литературе название войн между южноафриканским народом ко́са, известного европейцам под именем «кафры», и англо-бурскими завоевателями в XVIII—XIX вв. Вооруженное сопротивление ко́са колонизаторам продолжалось с конца 1770-х до начала 1880-х годов (наиболее крупные военные столкновения – в 1779–1781, 1789–1793, 1799–1803, 1811–1812, 1818–1819, 1834–1835, 1846–1847, 1850–1853, 1858, 1877–1879 гг.).

244

Восстание зулусов против власти Великобритании в 1906 г. Закончилось полным разгромом восставших.

245

Дингане (Дингаан) (1795–1840) – инкоси (верховный правитель) зулусов (с 1828 г.). Пришел к власти в результате заговора против своего сводного брата Чаки. При нем началось переселение буров на территорию Натала. Потерпел поражение от объединенных сил бурских переселенцев 16 декабря 1838 г. на реке Инкоме. Был свергнут своим братом Мпанде и бежал в Свазиленд, где был убит.

246

Хинца (ум. 1835 г.) – Инкоси Амагц'алека, почитался как старейшина всего правящего рода ко́са. Был убит во время рейда колониальных войск в ходе Пограничной войны 1834–1835 гг.

247

Нтсикана (ум. 1820 г.) – основатель первой христианской общины среди коса, автор религиозных гимнов на языке исикоса. Почитается как пророк, получивший откровение напрямую от Бога, минуя белых миссионеров.

248

Амакела (amakehla, amakhehla) – дословно переводится с языка исизулу как «те, кто носят головное кольцо». В данном случае имеются в виду представители старшего поколения зулусского общества, главы больших семей и родовые старейшины. Головное кольцо – отличительный знак взрослого мужчины, обладающего правом завести семью и собственное домохозяйство.

249

Интересно, что, приводя мнения западных авторитетов, Дломо ни разу в своем эссе, по незнанию или по каким-либо другим причинам, не ссылается на труды африканских авторов, хотя к тому моменту уже были опубликованы сочинения Дж. Х. Соги, С. Молемы, У. Рубусаны и т. д.

250

Окончание предложения прочесть невозможно из-за обрезанного края копии.

251

Согласно «политике цивилизованного труда» на железнодорожном строительстве и других государственных предприятиях неквалифицированные африканские рабочие заменялись рабочими из белой бедноты, которые получали более высокую зарплату.

252

В ЮАС в 1926 г. был принят «Акт о рудниках и общественных работах», который вводил «цветной барьер» на промышленных предприятиях: некоторые категории квалифицированного и полуквалифицированного труда резервировались только за европейцами.

253

В данном случае невозможно точно установить все персоналии, которые упоминает Дломо. С уверенностью можно назвать лишь Ирвинга Бэббита (1865–1933), американского философа, литературоведа и критика. Он был одним из основателей движения «нового гуманизма», ставившего своей целью защиту традиционных ценностей. Бэббит призывал изучать историю, философию, искусство греков как образец чувства меры и человечности. Противопоставлял свое учение руссоистско-романтической мысли, полагал, что Реформация, Просвещение, промышленная революция противостояли классическим формам нравственности и искусства.

254

Крамп Чарльз Джордж (1865–1935) – британский историк-медиевист, автор трудов по философии и методологии истории. В данном случае Дломо цитирует работу Крампа «История и историческое исследование» (1928 г.).

255

Здесь, по всей видимости, Дломо ошибается, приписывая данную цитату некоему Бани (Buny). На самом деле она принадлежит британскому историку Дж. М. Тревельяну и взята из его эссе «Муза истории» (1913). Полностью эта цитата выглядит следующим образом: «Современные историки, воспитанные на примере германской иерархии [научного знания], воспринимают историю не как “евангельскую” или не даже как “рассказ”, но как “точную науку”, поэтому столь велико их пренебрежение тем, что, в конце концов, является главным ремеслом историка – искусством повествования» (Trevelyan G.M. Muse of History // Te Modern Historian / ed. C. H. Williams. London, 1938. P. 57).

256

Валери Поль (1871–1945) – французский поэт, эссеист, философ, теоретик искусства. Валери занимался поиском универсального метода анализа творческого мышления. Большое внимание уделял осмыслению духовного кризиса, в котором оказалась Европа накануне и после Первой мировой войны. В своих послевоенных эссе предсказал наступление тоталитарного порядка в Европе. Дломо неоднократно цитировал Валери в своих эссе и высоко ценил его творчество.

257

Пироу Освальд (1890–1959) – южноафриканский политик, представитель крайне правого крыла националистического движения африканеров; был близким сторонником Дж. Герцога и членом Национальной партии. Занимал пост министра юстиции (1929–1933 гг.) и министра обороны (1933–1939 гг.) в правительстве ЮАС. Был сторонником политики Гитлера и выступал против вступления ЮАС в войну против Германии. В 1940 г. образовал в парламенте ЮАС депутатскую группу «По изучению нового порядка». Отошел от активной политики в 1943 г. В 1956 г. Пироу выступал в роли государственного обвинителя на судебном процессе о государственной измене над 156 представителями АНК, ЮАКП и другими деятелями оппозиции режиму апартхейда. Н. Мандела, который был обвиняемым на этом процессе, дал ему следующую характеристику: «В нас развилось чувство некоторой привязанности по отношению к нашему оппоненту, несмотря на нездоровые политические взгляды Пироу; он был человечным человеком, у которого не было злобного оскорбительного расизма правительства, на стороне которого он служил» (Mandela N. Op. cit. P. 274).

258

Этот законопроект реанимировал самые жесткие формы трудовой эксплуатации африканцев, действовавшие еще в XIX в., вплоть до порки лиц, не достигших 18 лет, и введения принудительных работ для арендаторов-издольщиков.

259

Робинсон Джеймсон Харви (1863–1936) – американский историк, один из основателей университета «Новая школа социальных исследований». Робинсон выступал с идей «новой истории», которая включала бы в себя в большей мере изучение социального, научного и интеллектуального развития человечества, чем исследование политических событий.

260

В данном случае, по всей видимости, имеется в виду переход к производящему хозяйству, основанному на земледелии и скотоводстве.

261

262

Hountondji P. J. African Philosophy: Myth and Reality. Bloomington, 1983. P. 133.

263

Davidson B. Black Star: A View of Life and Times of Kwame Nkrumah. London, 1973. P. 23.

264

Нкрума К. Автобиография. М., 1961. С. 21.

265

Нкрума К. Автобиография. М., 1961. С. 28.

266

Nkrumah K. Towards Colonial Freedom: Africa in the struggle against world imperialism. London, 1962. P. IX.

267

Timothy B. Kwame Nkrumah: His Rise to Power. London, 1955. P. 25.

268

«Компания Сьерра-Леоне». См.: Зотова Ю. Н., Смирнов Ю. Г., Френкель М. Ю. История Сьерра-Леоне в новое и новейшее время. М., 1994. С. 31.

269

Золотой трон – сакральный символ единства ашантийцев и власти асантехене, верховного правителя Конфедерации Ашанти.

270

Nkrumah K. Negro History: European Government in Africa // Te Lincolnian, 12 April 1938. Р. 2.

271

Нкрума К. Автобиография. С. 37.

272

Nkrumah K. Consciencism: Philosophy and Ideology for De-Colonization. New York, 1970. P. 2, 3–4.

273

Nkrumah K. Consciencism: Philosophy and Ideology for De-Colonization. New York, 1970. P. 4.

274

Нкрума К. Автобиография. С. 49.

275

Nkrumah K. Towards Colonial Freedom… P. IX.

276

Nkrumah K. Towards Colonial Freedom… P. XV.

277

Мф. 6:20.

278

Nkrumah K. Towards Colonial Freedom… P. 13.

279

Nkrumah K. Towards Colonial Freedom… P. 27.

280

Маркс К. Британское владычество в Индии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 9. М., 1984. С. 135.

281

Davidson B. Op. cit. P. 38.

282

Nkrumah K. Towards Colonial Freedom… P. 30.

283

Nkrumah K. Towards Colonial Freedom… P. XVI–XVII.

284

Nkrumah K. Towards Colonial Freedom… P. 36–37.

285

Nkrumah K. Towards Colonial Freedom… P. 37.

286

Nkrumah K. Towards Colonial Freedom… P. 20.

287

Nkrumah K. Towards Colonial Freedom… P. 41.

288

Nkrumah K. Towards Colonial Freedom… P. X.

289

Нкрума К. Африка должна объединиться. М., 1964. С. 66, 11.

290

Нкрума К. Африка должна объединиться. М., 1964. С. 24, 25.

291

Нкрума К. Африка должна объединиться. М., 1964. С. 25–26.

292

Нкрума К. Африка должна объединиться. М., 1964. С. 12–13.

293

Нкрума К. Африка должна объединиться. М., 1964. С. 14, 13.

294

Мазов С. В. Политика СССР в Западной Африке, 1956–1964: неизвестные страницы истории холодной войны. М., 2008. С. 183.

295

Нкрума К. Африка… С. 64.

296

Нкрума К. Африка… С. 56.

297

Нкрума К. Африка… С. 55.

298

Нкрума К. Африка… С. 67.

299

Нкрума К. Африка… М., 1964. С. 154.

300

Nkrumah K. Consciencism… P. 68–69.

301

Nkrumah K. Consciencism… P. 69–70.

302

Nkrumah K. Class Struggle in Africa. London, 1970. P. 14.

303

Nkrumah K. Consciencism… P. 70, 68.

304

Nkrumah K. Consciencism… P. 70.

305

Nkrumah K. Consciencism… P. 99.

306

Nkrumah K. Consciencism… P. 100.

307

Nkrumah K. Consciencism… P. 105.

308

Nkrumah K. Consciencism… P. 105.

309

Nkrumah K. Consciencism… P. 73.

310

Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ). Ф. 573. Оп. 5. П. 7. Д. 16. Л. 72. Арушунян М. Телефонограмма по ВЧ в МИД СССР, А. А. Громыко. Из Иркутска. 16 июля 1961 г.

311

Мазов С. В. Политика СССР… С. 42–58, 149–173; Muehlenbeck Ph. E. Betting on the Africans: John F. Kennedy’s Courting of African Nationalist Leaders. Oxford, 2012. P. 73–96.

312

Нкрума К. Африка… C. 175.

313

Convention People’s Party (CPP). Programme of the Convention People’s Party «For Work and Happiness». Accra, 1962.

314

Nkrumah K. Consciencism… P. 68, 73.

315

Nkrumah K. Consciencism… P. 70, 77.

316

Nkrumah K. Consciencism… P. 68, 70.

317

Термин «Consciencism» переводили на русский язык по-разному: «сознательность», «философская сознательность», «философия сознательности». Наиболее аргументированной представляется точка зрения В. Г. Ковальского, который предлагает сохранить английскую транскрипцию термина «коншиенсизм» и не давать к нему приставки «философский» (Ковальский В. Г. О влиянии научного социализма на взгляды африканской революционной демократии // Идеология революционных демократов Африки / под ред. Г. Б. Старушенко. М., 1981. С. 10).

318

Nkrumah K. Consciencism… P. 79.

319

Nkrumah K. Consciencism… P. 100.

320

Мазов С. В. Кваме Нкрума и демократия в Африке // Африка и мир: взаимопонимание, изучение, преподавание: Материалы международной научной конференции / под ред. А. С. Балезина. М., 2010. С. 121.

321

Корнеев М. Я. Африканские мыслители XX века. Эскизы к интеллектуальным портретам. СПб., 1996. С. 72–73.

322

Nkrumah K. Consciencism… P. 100–101.

323

Цит. по: Omari P. Kwame Nkrumah: the Anatomy of an African Dictatorship. London, 1970. P. 55.

324

Milne J. Kwame Nkrumah: Te Conakry Years. His Life and Letters. London, 1990. P. 145, 161.

325

Nkrumah K. Class Struggle… P. 10.

326

Nkrumah K. African Socialism Revisited // Africa: National and Social Revolution: collection of papers read at the Cairo Seminar. Prague, 1967. P. 88.

327

Nkrumah K. Consciencism… P. 106.

328

Nkrumah K. Consciencism… P. 106.

329

Nkrumah K. Consciencism… P. 62.

330

Настоящей, «подлинной» Африкой Гегель считал ее часть, находящуюся «к югу от пустыни Сахара». Самостоятельная история, утверждал он, обошла ее стороной. Это – «замкнутая в себе страна, изобилующая золотом, детская страна, которая, находясь за пределами дня самостоятельной истории, облачена черным покровом ночи». Она «не является исторической частью света; в ней не замечается движения и развития», это всего лишь «порог всемирной истории». И населяют ее низшие существа из рода человеческого: «Негр <…> представляет собой естественного человека во всей его дикости и необузданности: следует совершенно отрешиться от благоговения и нравственности, от того, что называется чувством, чтобы понять его; в этом характере нельзя найти никакой гуманности». Состояние обитателей Африки «исключает возможность развития и образованности, и негры всегда были такими же, какими мы видим их теперь. Единственною существенной связью, соединявшею и еще соединяющею негров с европейцами, оказывается связь, выражающаяся в рабстве. В нем негры не видят ничего не подходящего для себя, и именно англичан, которые всего больше сделали для отмены торговли рабами и рабства, они считают своими врагами» (Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. СПб., 2005. С. 136, 143, 138, 142).

331

Nkrumah K. Consciencism… P. 62.

332

Nkrumah K. Consciencism… P. 62–63.

333

Nkrumah K. Consciencism… P. 63.

334

Нкрума К. Африка… С. 84.

335

Nkrumah K. Consciencism… P. 63.

336

Кочакова Н. Б. Историки-африканцы в английских колониях Западной Африки в XIX в. Национальные историографии Нигерии и Ганы // Историческая наука в странах Африки / под ред. А. Б. Давидсона. М., 1979. С. 131.

337

Kwame Nkrumah's Vision of Africa. 14 September 2000. URL: http:// www.bbc.co.uk/worldservice/people/highlights/000914_nkrumah.shtml

338

Мазов С. В. Кваме Нкрума и демократия… С. 118–121.

339

Obama Ghana Speech: full text. December 25, 2012. URL: http://www.hufngtonpost.com/2009/07/11/obama-ghana-speech-full-t_n_230009.html

340

Academics challenged to study Nkrumah’s life. October 17, 2008. URL: http://www.ghananewsagency.org/s_social/r_5176/

341

Asante M. K. Nkrumah Celebration: Speech at the Schomburg Research Center for Black Culture. New York, September 20, 2009. URL: http://www.asante.net/articles/43/nkrumah-celebration/

342

Asante M. K. Afrocentricity. Trenton, 1996. P. 1.

343

Biney Ama. Te Development of Kwame Nkrumah’s Political Tought in Exile 1966–1972 // Journal of African History. 2009. Vol. 50. No. 1. P. 85.

344

Nkrumah K. Consciencism… P. 106.

345

Nkrumah K. African Socialism Revisited… P. 88.

346

Nkrumah K. Class Struggle… P. 25–26.

347

Nkrumah K. African Socialism Revisited… P. 92.

348

National Archives. Record Group 59. General Records of Department of State. Bureau of African Afairs. Kwame Nkrumah. A Psychological Study. Assessment Supplement. Communism and Communism. June 1962. P. 1.

349

Доклад, прочитанный на Африканском семинаре в Каире, организованном журналами «Аль-Талия» и «Проблемы мира и социализма» в 1967 г. См.: Nkrumah K. African Socialism Revisited. P. 88–92.

350

Nkrumah K. Consciencism… P. 105.

351

Senghor L. S. On African Socialism. London; New York, 1964. P. 72–73.

352

Horoya. No. 5244. 1999. 26 octobre. P. 6.

353

Walike special. XI Congrès du PDG, septembre – octobre 1978. Conakry, 1978. P. 18.

354

Калинина Л. П. Гвинея: Справочник. М., 1994. C. 56.

355

Воронин А. Путь длиною в четверть века // Азия и Африка сегодня. 1983. № 9. C. 20.

356

Le Nouvel Afrique Asie. 1998. No. 109. Octobre. P. 14.

357

Suret-Canal J. La République de Guinée en Afrique et dans le monde // La République de Guinée. Т. 2. Paris, 1959. P. 16.

358

Rivière C. Dynamique de la stratifcation sociale en Guinée. Lille; Paris, 1975. P. 342.

359

Touré S. A. Oeuvres. T. 22. Qualifer le pouvoir populaire. Conakry, 1978. P. 101.

360

Livre blanc. T. 1: L’agression portugaise contre la République de Guinée (Révolution Democratique Africaine. No. 43). Conakry, 1971.

361

Livre blanc. T. 2: L’impérialisme et sa 5ème colonne en République de Guinée: agression du 22 novembre 1970 (Révolution Democratique Africaine. No. 47). Conakry, 1971.

362

Camara S. La Guinée vers le socialisme. T. 1: De l’Empire au Referendum gaulliste de 1958. Conakry, 1973. Livre 1.

363

Keita S. K. Ahmed Sékou Touré: l’homme du 28 septembre 1958. Conakry, 1976.

364

Artisan de l’Indépendance Nationale en Guinée (1947–1958). Conakry, 1978.

365

Touré S. A. Oeuvres. T. 13. L’Afrique et la révolution. Conakry, 1966. P. 347–356.

366

Touré S. A. Oeuvres. T. 13. L’Afrique et la révolution. Conakry, 1966. P. 361–366.

367

Touré S. A. Oeuvres. T. 13. L’Afrique et la révolution. Conakry, 1966. P. 15–16.

368

Touré S. A. Oeuvres. T. 13. L’Afrique et la révolution. Conakry, 1966. P. 193.

369

Touré S. A. Oeuvres. T. 13. P. 188, 193.

370

Touré S. A. Oeuvres. P. 18, 289–290, 295, 297.

371

Touré S. A. Oeuvres. P. 291–292.

372

Touré S. A. Oeuvres. T. 22. P. 354–355.

373

Touré S. A. Oeuvres. T. 13. P. 295.

374

Калинина Л. П. Указ. соч. C. 40.

375

Touré S. A. Oeuvres. T. 22. P. 340, 331.

376

Diawara A. Guinee: La marche du peuple, 29 septembre 1898 – 29 septembre 1958 – 29 septembre 1968. Dakar, 1968.

377

Sekou T. Afrique socialiste. Paris, 1979. P. 11.

378

Sekou T. Les intellectuels africains face au marxisme. Paris, 1983. P. 67, 103.

379

Touré S. A. Oeuvres. T. 13. P. 192.

380

Bah M. Construire la Guinée après Sékou Touré. Paris, 1990. P. 153, 156.

381

Conde A. Guinée: Albanie de l’Afrique ou néo-colonie américaine? Paris, 1972.

382

Diakité C. A. Guinée enchaînée ou Le livre noir de Sékou Touré. Paris, 1972.

383

Soriba K. S. La Guinée sans la France. Paris, 1976. P. 140.

384

Diallo A.-A. Dix ans dans les géôles de Sékou Touré ou la vérité du Ministre. Paris, 1985. P. 237–263.

385

Bah M. Op. cit. P. 162–163.

386

Diallo A. La Mort de Diallo Telli, premier secrétaire général de l’OUA. Paris, 1983.

387

Ardo Ousmane Bâ. Camp Boiro: Sinistre geôle de Sékou Touré. Paris, 1986.

388

Sylla A. F. L’itinéraire sanglant. Paris, 1985.

389

Touré K. Unique Survivant du «Complot Kaman-Fodeba». Paris, 1989.

390

Baba Kake I. B. Sékou Touré: le Héros et le Tyran. Paris, 1987. P. 244–246.

391

Zomou R. G. Reformes du CMRN // Horoya. No. 254. 1986. 18 janvier. P. 2.

392

Камара Д. Российско-гвинейское сотрудничество: современное состояние и перспективы: Автореф. дис. на соиск. учен. степ. канд. полит. наук. М., 1999. C. 17, 23.

393

Камара Д. Российско-гвинейское сотрудничество: современное состояние и перспективы: Автореф. дис. на соиск. учен. степ. канд. полит. наук. М., 1999. C. 17, 23.

394

Touré S. A. Historique du P.D.G. // Touré S. A. Oeuvres. T. 13. P. 15–19.

395

Touré S. A. Au sujet de la «négritude» // Ibid. P. 188, 191–192.

396

Touré S. A. Oeuvres. T. 22. P. 34, 55, 96.

397

Horoya No. 5245. 1999. 27 Octobre. P. 1.

398

Horoya No. 5194.1999. 17 Août. P. 1.

399

Horoya No. 5245. 1999. 27 Octobre. P. 1.

400

URL: http://www.lefaso.net

401

В данной научной работе использованы результаты, полученные в ходе выполнения проекта «Культура политического насилия в современных африканских обществах», выполненного в рамках Программы «Научный фонд НИУ ВШЭ» в 2013–2014 гг., грант № 12-01-0104.

402

Lemarchand R. Ethnicity as Myth: Te View from the Central Africa. Copenhagen, 1999. P. 13.

403

Bagosora T. L’assassinat du Président Habyarimana ou l’ultime opération du Tutsi pour sa reconquête du pouvoir par la force au Rwanda. Yaoundé, 1995.

404

Bagosora T. L’assassinat du Président Habyarimana ou l’ultime opération du Tutsi pour sa reconquête du pouvoir par la force au Rwanda. Yaoundé, 1995. P. 12.

405

Bagosora T. L’assassinat du Président Habyarimana… P. 12–13.

406

Bagosora T. L’assassinat du Président Habyarimana… P. 13.

407

Bagosora T. L’assassinat du Président Habyarimana… P. 14.

408

Bagosora T. L’assassinat du Président Habyarimana… P. 13.

409

Speke J. H. Te Discovery of the Source of the Nile. New York, 1868. P. 242.

410

Speke J. H. Te Discovery of the Source of the Nile. New York, 1868. P. 241.

411

Speke J. H. Te Discovery of the Source of the Nile. New York, 1868. P. 242.

412

См.: Gatwa T. The Churches and Ethnic Ideology in the Rwandan Crises, 1900–1994. Milton Keynes; Waynesboro (GA), 2005. P. 64–65.

413

О происхождении хамитской теории подробно см.: Sanders E. R. Te Hamitic Hypothesis. Its Origin and Functions in Time Perspective // Te Journal of African History. 1969. Vol. 10. No. 4. Р. 521–532.

414

Stanley H. M. Trough the Dark Continent or the Sources of the Nile around the Great Lakes of Equatorial Africa down the Livingstone River to the Atlantic Ocean. New York, 1878. Р. 245.

415

Götzen G. A. von. Durch Afrika von Ost nach West: Resultate und Begebenheiten einer Reise von der Deutsch-Ostafrikanischen Küste bis zur Kongomündung in den Jahren 1893/94. Berlin, 1895. S. 186.

416

Shyaka A. Te Rwandan Confict: Origin, Development, Exit Strategies. Kigali, 2004. P. 8.

417

Хуту во время войны исполняли вспомогательную роль, прежде всего, поставщиков для армии. См.: Lema A. Africa Divided: Te Creation of Ethnic Groups. Lund, 1993. P. 53.

418

Сосуд для хранения жидкостей.

419

Mamdani M. When Victims Become Killers: Colonialism, Nativism and the Genocide in Rwanda. Princeton; New York, 2002. P. 80.

420

Shyaka A. Op. cit. P. 8.

421

Shyaka A. Op. cit. P. 8.

422

См., напр.: Eltringham N. Accounting for horror: post-genocide debates in Rwanda. London, 2004. P. 15.

423

Shyaka A. Op. cit. P. 7.

424

Это могло произойти по решению короля, путем брака с «важным тутси» или через усыновление семьей тутси. См.: Shyaka A. Op. cit. P. 8.

425

Это могло произойти по решению короля, путем брака с «важным тутси» или через усыновление семьей тутси. См.: Shyaka A. Op. cit. P. 8. n. 11.

426

По его мнению, «быть тутси значит быть у власти, близко к власти или просто отождествляться с властью, тогда как быть хуту означает скорее быть подданным» (Mamdani M. Op. cit. P. 75).

427

«Этническое и географическое происхождение хуту и тутси, – говорит Кейт Сомервил, – далеко от ясности. Антропологам и историкам доколониальной эры еще предстоит дать убедительное описание способов расселения или путей миграции руандийцев» (Somerville K. Radio Propaganda and the Broadcasting of Hatred: Historical Development and Defnitions. Basingstoke; New Yo r k, 2012. P. 156).

428

«Этническое и географическое происхождение хуту и тутси, – говорит Кейт Сомервил, – далеко от ясности. Антропологам и историкам доколониальной эры еще предстоит дать убедительное описание способов расселения или путей миграции руандийцев» (Somerville K. Radio Propaganda and the Broadcasting of Hatred: Historical Development and Defnitions. Basingstoke; New York, 2012. P. 156).

429

«Идея, что тутси занимают более высокое положение, потому что они откуда-то прибыли, и что различие между ними и местным населением было расовым различием, – подчеркивает Мамдани, – являлась идеей сугубо колониального происхождения» (Mamdani M. Op. cit. P. 80). «<В доколониальную эпоху> не существовало представления о врожденном превосходстве по причине расы или места происхождения, – вторит ему Кейт Сомервил, – это был миф, разработанный немцами и бельгийцами и позже элитой тутси при колониальном правлении» (Somerville K. Op. cit. P. 158).

430

Кандт, первый германский резидент в Руанде (с 1908 г.), писал в 1904 г.: «Все эти люди составляют аристократию Руанды и являются по большей части ватутси, которые, будучи потомками галла, сохраняют сильные семитские черты и в части своей обладают великолепной фигурой и высоким ростом. Таких гигантов ростом более 2 м много при дворе, но и в других местах повсюду можно встретить людей, рост который больше 1,9 м. Народ ватутси установил отношения принудительной зависимости с массой вахуту, которые принадлежат к <расе> банту. Кроме того, по всей стране рассеяна раса париев пигмеев батва» (Kandt R. Ein Marsch am Ostufer des Kiwu // Globus. Bd. 86. 1904. S. 213).

431

Герцог Адольф Фридрих, немецкий путешественник и колониальный администратор, отмечал в 1909 г.: «[Хуту] – люди среднего роста, чьи неуклюжие фигуры свидетельствуют о тяжелом труде; они терпеливо покоряются правящей расе, тутси, хотя те и прибыли <в Руанду> позже них. Миграция ватутси, без сомнения, связана с великим племенным движением расы масаев в Восточную Африку. Те же самые аргументы, которые привели исследователей к выводу, что масаи пришли из Аравии, могут также иметь силу в случае с ватутси. По сути дела обнаруживаются многие черты, общие для обеих этих рас. Тутси – высокие, хорошо сложенные люди с почти идеальными физическими данными. Рост 1,8 метра, 2 и даже 2,2 метра… встречается довольно часто. <…> Руки элегантные и тонкие по форме, у запястий почти женское изящество. Они обладают той самой грациозной медлительностью походки, которая свойственная восточным народам, и их бронзово-коричневая кожа напоминает мне обитателей более холмистых частей Северной Африки. Безошибочные свидетельства их чужеземного происхождения – высокий лоб, кривизна ноздрей и заостренная овальная форма их лиц» (Adolphus Frederick duke of Mecklenburg. In the Heart of Africa. London; New York; Toronto; Melbourn, 1910. P. 47–48). Тутси, добавляет герцог, «совершенно особый класс людей, у которых нет ничего общего с “ниггерами”, за исключением их темной кожи» (Ibid. S. 54).

432

Мейер, функционер германской администрации Бурунди, писал в 1916 г. о «врожденном превосходстве тутси» по причине «их большего ума, спокойствия, изящества, расовой гордости, солидарности и политического таланта» (Meyer H. Die Barundi: Eine völkerkundliche Studie aus Deutsch-Ostafrika. Leipzig, 1916. S. 14).

433

В Отчете бельгийской колониальной администрации Руанды-Урунди за 1925 г. мы читаем: «<Тва> – раса на пути к исчезновению… По своему физическому облику мутва весьма напоминает обезьяну. <Хуту> маленькие, коренастые, жизнерадостные, имеют очень приплюснутый нос и огромные губы. Они экспансивные, шумные, смешливые и простодушные. Чистокровные <тутси> ничего не имеют от негра, кроме цвета кожи. Они очень высокого роста. Их черты в молодости необычайно правильные: прямой лоб, орлиный нос, тонкие губы, открывающие ослепительные зубы. Они обладают живым умом, часто тонкостью чувств, которая чужда первобытным людям, огромным самообладанием, и для них не составляет труда быть любезными» (Rapport Annuel sur l’administration belge du Ruanda-Urundi 1925: Administration, Population, Finances et Justice. Bruxelles, 1925. P. 34).

434

Еще в 1902 г. Класс сообщал: «…население <Руанды> состоит из трех различных классов: батутси, бахуту и батва. Батутси – красивые люди с тонкими и правильными чертами лица, имеющие что-то от арийского и семитского типов (носы у некоторых из них абсолютно характерны). Победители и завоеватели, они стоят во главе страны» (Classe L. Du lac Nyanza au lac Kivou // Les Missions Catholiques. T. 34. 1902. P. 162). Позже, уже после Первой мировой войны, он представил свою позицию в гораздо более развернутом виде: «Население Руанды состоит из трех рас: батутси, класс знати; бахуту, или народ; батва, или пигмеи» (Classe L. Le Ruanda et ses habitants: Organisation politique. La religion. La famille // Congo. T. 1. No. 5. 1922. P. 679); «Бахуту – банту; батутси – не банту, которые, если хотите, негроиды; это народ Африки, который обладает самыми явными хамитскими признаками. В прошлом, задолго до христианской эры, в Малой Азии имели место массовые миграции народов, которые переселились в Египет, затем заселили Абиссинию и мало-помалу спустились к югу. Таково вероятное происхождение наших батутси, которые, очевидно, в течение своих передвижений смешались с банту. Эти батутси особого типа: они имеют высокий рост (мужчины – два метра, нередко и выше); у них приятная внешность, овальное лицо, орлиный нос, иногда даже напоминающий семитский, длинная шея и очень тонкие запястья; руки и ноги длинные и, как правило, тонкие… Для батутси характерны сметливость, тактичность, наличие манер, которых нет у бахуту, более грубых и более робких. У них есть подлинный талант управлять, который заметен даже у детей 14–15 лет. Мухуту же – работник более упорный, но не очень умелый… В целом батутси – несмелые люди, но настоящие политики» (Ibid. P. 680).

435

Менар писал в 1909 г., что в Бурунди обитают «три различные расы: батуси, которые некогда завоевали ее и остались ее владыками; бахуту, разновидность вассалов, подчиненных власти тутси; наконец, батва, раса париев, которых считают автохтонами…» (Ménard F. Grammaire kirundi. Alger, 1909. P. V). В 1917 г. он добавлял: «Раса батутси без сомнения одна из самых красивых и самых интересных в Экваториальной Африке. В физическом отношении матутси прекрасно сложен. Его телосложение сближает его скорее с белым, чем с негром, так что можно сказать без преувеличения, что он – европеец с черной кожей» (Ménard F. Au pays des Negres. Les Barundi (Moeurs et coutumes). Notes sur le Burundi (1907–1918). P. 22 – неизданный документ; цит. по: Gahama J. Le Burundi sous administration belge: la période du mandat 1919–1939. Paris, 2011. P. 275).

436

Pagès A. Un royaume hamite au centre de l’Afrique: au Ruanda sur les bords du lac Kivu (Congo belge). Bruxelles, 1933. P. 28.

Миссионеры продолжали пропагандировать хамитскую теорию и после Второй мировой войны. Так, в 1953 г. священник Александр Арну писал: «Очевидно, что батутси, которые родственны абиссинцам, прибыли гораздо позже других рас. Те среди них, кто происходят от кочевого корня, могут быть опознаны по их семитскому лицу, стройной фигуре и другим физическим чертам… Рогатый скот – вот благодаря чему батутси осуществляли свою власть над низшими расами, через феодальную систему, точный эквивалент той, которая процветала в Европе в Средние века» (Arnoux A. Les Pères blancs aux sources du Nil (Ruanda). Paris, 1953. P. 18).

437

«Исходя из стереотипа, что африканцы не могли построить цивилизации, подобные тем, которые они там застали, европейские авторы выдвинули постулат об их чужеземном происхождении. И, вопреки всем рассказам автохтонов, они сделали из тутси иммигрантов-цивилизаторов <народов> банту, обитавших там» (Semujanga J. Récits fondateurs du drame rwandais. Discours social, idéologies et stéréotypes. Paris, 1998. P. 106).

438

См.: Shyaka A. Op. cit. P. 17. Шьяка ошибается, доказывая несостоятельность данного аргумента на том основании, что язык, культура и религия всегда являются инструментами, которые завоеватели используют для утверждения своей власти над покоренными народами (Ibid. Р. 18), – в истории много примеров (напр., франки или монголы), когда завоеватели принимали язык, культуру и религию подчиненных этносов; однако очень редки случаи, когда от языка, культуры и религии завоевателей не остается никаких следов, как в случае с руандийскими «хамитами».

439

До сих пор ряд авторов воспроизводят в той или иной форме взгляд на историю Руанды как на историю последовательных миграций тва, хуту и тутси. «Этот гордый и высокорослый народ, – пишет Майкл Бурайид, имея в виду тутси, – был последним, кто пришел в Руанду между XIII и XIV вв.… есть данные …что их прародиной была долина Нила и, следовательно, это нильский народ. Тутси имеют много общих черт с народностями шилук и ньятиза долины Нила. <…> Такие данные, кажется, связывают их с Южным Суданом. Эти пастухи постепенно проникали на территорию современной Руанды небольшими группами, каждый раз в малом числе со своим скотом, что сначала не создавало проблем для отношений хуту и тутси. <…> Однако с увеличением их числа они начали постепенный процесс завоевания» (Burayid M. A. Multiculturalism in a Cross-National Perspective. Lanham; London, 1997. Р. 233). «Кланы абатутси, как ныне считается, – утверждает Малаши Муньянеза, – происходят от абахинда, “нильской” группы, известной как бито… До этого завоевания Руанда была разделена на маленькие политические единицы, называвшиеся ибихугу (страны/территории) под властью монархов абахуту… Начиная с Х или с XII в., восток Руанды был завоеван группами абатутси, создавшими несколько королевств, которые в течение столетий распространились на запад» (Munyaneza M. Genocide in the Name of «Salvation»: Te Combined Contribution of Biblical Translation/Interpretation and Indigenous Myth to the 1994 Rwandan Genocide // Sanctifed Aggression: Legacies of Biblical and Post-Biblical Vocabularies of Violence / Eds. J. Bekkenkamp and Y. Sherwood. London; New York, 2003. P. 61–62).

440

См.: Chrétien J.-P. Les deux visages de Cham // L’idée de race dans la pensée politique française contemporaine / Ed. P. Juiral et E. Témime. Paris, 1977. P. 171–199; Kraler A. Te state and population mobility in the Great Lakes: What is diferent about post-colonial migrations? Brighton, 2004. Р. 5; Ngorwanubusa J. Les descripteurs du mythe hamite dans «Les Derniers Rois Mages» de Paul Del Perugla et «Afrique, Afrique» d’Omer Marchal // Les langages de la mémoire: littérature, médias et génocide au Rwanda: textes réunis / Ed. P. Halen et J. Walter. Metz, 2007. Р. 40; Prunier G. Te Rwanda Crisis, 1959–1994: History of a Genocide. London, 1995. P. 8; Shyaka A. Op. cit. P. 17. Альбер Пажес (Pagès A.Op. cit. P. 5) и Бубу Хама (Hama B. Contribution à la connaissance de l’histoire des Peuls. Paris, 1969. P. 345) считали тутси родичами западноафриканских фульбе.

441

Wiçwa-Mitra [Brosse E.] Les Chamites. Indes pré-aryennes berceau. Origines des Égyptiens, Libyens, Sabéens, Chananéens et Phéniciens, des Polynésiens, de la civilisation chaldéo-babylonienne, de celle de l’Amérique centrale, du calendrier, des mégalithes, des noms de nombre, de la métallurgie, etc., etc., site du paradis terrestre. Paris, 1892.

442

Briey R. de. Le sphinx noir. Bruxelles, 1926. P. 62.

443

Perugia P. del. Les derniers rois-mages. Paris, 1970. P. 37.

444

См.: Shyaka A. Op. cit. P. 17.

445

Класс писал 21 сентября 1927 г. бельгийскому резиденту Жоржу Мортеану: «Пусть спросят у бахуту, предпочитают ли они, чтобы ими управляли разночинцы или знатные. Ответ несомненен: они предпочитают батутси, и на это есть основания. Батутси, прирожденные руководители, обладают способностью к управлению… Это тайна их утверждения в этой стране и их власти над ней» (цит. по: Soumare Z. La représentation littéraire négro-afri-caine francophone du génocide rwandaise de 1994: Tèse de doctorat. Limoges, 2010. Р. 58).

446

В удостоверении указывались 1) имя; 2) расово-этническая группа; 3) клановая принадлежность; 4) имя отца; 5) имя матери; 6) место рождения. См.: Nahimana F. Rwanda: les virages ratés. Lille, 2007. Р. 52.

447

См.: Munyaneza M. Op. cit. P. 64.

448

См.: Twagilimana A. Te debris of Ham: ethnicity, regionalism, and the 1994 Rwandan genocide. Lanham, 2003. P. 49.

449

В Школе королевы Астрид в 1932–1953 гг. тутси составляли более 80 % учащихся (Shyaka A. Op. cit. P. 19).

450

См.: Linden I. Church and Revolution in Rwanda. Manchester, 1977. P. 79.

451

Rapport Annuel sur l’administration belge du Ruanda-Urundi 1927: Régime des terres, la Politique indigène du Ruanda, Juridictions indigènes, l’Administration. Bruxelles, 1927. P. 48.

452

Так, по словам Жака Маке, доколониальная Руанда «отличалась гармонией… потому что ее главный социальный институт – убухаке, клиентельная зависимость в сфере скотоводства, – облегчал социальную мобильность через неустойчивые <барьеры> социальных категорий» (цит. по: Turner T. Te Congo Wars: Confict, Myth and Reality. New York, 2007. P. 61).

453

См., напр.: Vansina J. Antecedents to Modern Rwanda: Te Nyiginya Kingdom. Madison, 2004. P. 197.

454

См., напр.: Prunier G. Op. cit. P. 39.

455

Хамитская модель, по словам Кристофера Тэйлора, «придает сущностный характер этническим различиям, оправдывает политическое господство одной группы над другой и питает сильную жажду удовлетворения и мести со стороны последней» (Taylor Ch. Sacrifce as terror: the Rwandan genocide of 1994. Oxford, 1999. Р. 57).

456

См.: Rugira L. W. Te Cultural Geography of Insecurity in the African Great Lakes Region: Rwanda, Burundi and the Democratic Republic of the Congo: Dissertation. Washington, 2001. Р. 47; Shyaka A. Op. cit. P. 19.

457

Soumare Z. Op. cit. P. 60.

458

Kagame A. Les Hamites du Rwanda et du Burundi sont-ils des Galla? // Bulletin des séances de l’Academie royale des sciences coloniales. N.S. 1956. T. 2. No. 3. P. 344.

459

Kagame A. Op. cit. P. 363.

460

Ndayongeje L. Mythe des origines, idéologie hamitique et violence en Afrique des grands lacs: comprendre et agir // Grands Lacs Confdentiel. 16 août 2004. Критическую оценку вклада Кагаме в разработку хамитской теории см. также: Gatwa T. Op. cit. P. 71–74.

461

См.: Longman T. Empowering the Weak and Protecting the Powerful: Te Contradictory Nature of Churches in Central Africa // Africa Studies Review. 1998. Vol. 41. P. 55–59.

462

См.: Rugira L. W. Op. cit. P. 50–52.

463

Le Manifeste des Bahutu. 24.03.1957. P. 7. URL: http://www.grandslacs.net/doc/0982.pdf

464

Le Manifeste des Bahutu. 24.03.1957. P. 8. URL: http://www.grandslacs.net/doc/0982.pdf

465

«Хамитизированный регион» (Ibid. P. 3).

466

Le Manifeste des Bahutu… P. 1.

467

Le Manifeste des Bahutu… P. 1.

468

Le Manifeste des Bahutu… P. 2.

469

Le Manifeste des Bahutu… P. 1.

470

Le Manifeste des Bahutu… P. 2.

471

Le Manifeste des Bahutu… P. 6.

472

Le Manifeste des Bahutu… P. 3.

473

Le Manifeste des Bahutu… P. 2.

474

Le Manifeste des Bahutu… P. 8.

475

Le Manifeste des Bahutu… P. 1.

476

Le Manifeste des Bahutu… P. 1.

477

Le Manifeste des Bahutu… P. 4.

478

Le Manifeste des Bahutu… P. 3.

479

Le Manifeste des Bahutu… P. 2.

480

Le Manifeste des Bahutu… P. 8.

481

Le Manifeste des Bahutu… P. 5.

482

Le Manifeste des Bahutu… P. 2.

483

Le Manifeste des Bahutu… Р. 2.

484

Le Manifeste des Bahutu… Р. 8.

485

Le Manifeste des Bahutu… Р. 8.

486

Авторы Манифеста выступают против принципа пожизненного обладания должностью, свойственного традиционной властной структуре.

487

Le Manifeste des Bahutu… P. 5–6.

488

Le Manifeste des Bahutu… P. 7.

489

Le Manifeste des Bahutu… P. 8.

490

Le Manifeste des Bahutu… P. 5.

491

Le Manifeste des Bahutu… P. 6.

492

Le Manifeste des Bahutu… P. 5.

493

Баньигинья – члены клана Ньигинья, к которому принадлежали все руандийские монархи.

494

Текст см.: Rwanda politique 1958–1960 / Ed. F. Nkundabagenzi. Bruxelles, 1961. P. 35–36.

495

Twagilimana A. Op. cit. P. 36.

496

См.: Rugira L. W. Op. cit. P. 50.

497

Habyarimana J. Le programme des Bahutu. P. 12. URL: http://www.grandslacs.net/doc/0982.pdf

498

О «Социальной революции» см.: Mamdani M. Op. cit. P. 103–131.

499

Цит. по.: Rugira L. W. Op. cit. Р. 90.

500

Об основных чертах этого режима см.: Кривушин И. В. Руандийский геноцид: причины, характер, значение // Pax Africana: континент и диаспора в поисках себя / под ред. А. Б. Давидсона. М., 2009. С. 249–252.

501

Semujanga J. Op. cit. P. 142.

502

См.: Prunier G. Op. cit. P. 80.

503

Слова из памфлета Пармехуту, появившегося в 1972 г. (Цит. по: Meredith M. Te State of Africa: A History of Fify Years of Independence. London, 2005. P. 489). «Происходит что-то вроде перевернутого чтения истории Руанды, – пишет Сумаре, – где тутси переходят из ранга привилегированных в ранг козла отпущения» (Soumare Z. Op. cit. P. 86).

504

Twagilimana A. Op. cit. P. 73.

505

Цит. по: Taylor Ch. Op. cit. P. 83.

506

Цит. по: Ibid. P. 85.

507

Shyaka A. Op. cit. P. 18.

508

«В течение многих десятилетий под руководством Грегуара Кайибанды и Жювеналя Хабьяриманы, – пишет Сумаре, – экстремисты хуту смогли использовать в своих интересах клише и стереотипы, прежде изобретенные колонизаторами, чтобы возбуждать народ хуту против тутси» (Soumare Z. Op. cit. P. 86).

509

См.: Кривушин И. В. Руандийский геноцид… С. 262–263.

510

Discours du chefs de l’ Etat rwandais prononcé devant les députés réunis au Conseil national de développment. Kigali, le 13 novembre 1990.

511

Nsabimana Déogratias, Colonel BEM, Chef EM AR, aux Comdt. Sect. OPS. 21 Septembre 1992. P. 2. URL: http://www.francerwandagenocide.org/documents/NsabimanaDefnitionEnnemi21septembre1992.pdf

512

Nsabimana Déogratias, Colonel BEM, Chef EM AR, aux Comdt. Sect. OPS. 21 Septembre 1992. P. 2. URL: http://www.francerwandagenocide.org/documents/NsabimanaDefnitionEnnemi21septembre1992.pdf

513

Appel à la conscience des Bahutu // Kangura Magazine. 1990. No. 6. Décembre. P. 8. Русский перевод см.: Кривушин И. В. СМИ как инструмент подготовки геноцида (на примере Руанды) // Исторический журнал: научные исследования. 2012. No. 2. С. 66–67.

514

Twagilimana A. Op. cit. P. 100.

515

Le Rwanda souverain a besoin de l'unité et de la solidarité des Hutu // Kangura Magazine. 1991. No. 16. Mai. P. 6.

516

Крупнейший город Камеруна на берегах эстуария Вури.

517

Река в Южном Сомали, впадающая в Индийский океан немного севернее Кисмайо.

518

Мыс Доброй Надежды.

519

Самая высокая горная цепь Южной Африки, расположенная в восточной части ЮАР и на территории Лесото и Свазиленда.

520

Ndekezi B. Peuples bantous du monde entier unissez-vouz // Kangura Magazine. 1992. No. 5. Janvier/Février. P. 18.

521

Иньензи («таракан») – народное пейоративное прозвище тутси в Руанде.

522

Намек на традиционное занятие тутси скотоводством.

523

Система патронатных отношений в сфере землепользования («феодальная система»), введенная в Руанде в период правления короля Кигели IV (1853–1895).

524

Aucun cancrelat n'engendre un papillon // Kangura Magazine. 1993. No. 40. Février. P. 17–18.

525

В оппозиционной Либеральной партии Руанды состояло немало тутси. Сторонники правящего режима называли ее «филиалом РПФ».

526

Фалаша (пришельцы) – община евреев, обитавших на севере Эфиопии, подавляющее большинство которых в конце 1970-х – начале 1990-х годов переселилось на «историческую родину», в Израиль.

527

Приток реки Кагера, впадающей в озеро Виктория, которое дает начало Белому Нилу (Виктория-Нил).

528

Le discours de Léon Mugesera à Kabaya 22 novembre 1992. P. 5. URL: www.francerwandagenocide.org/documents/MugeseraKabaya.pdf

529

Le discours de Léon Mugesera à Kabaya 22 novembre 1992. P. 5. URL: www.francerwandagenocide.org/documents/MugeseraKabaya.pdf

530

Bjørnlund M., Markusen E., Steenberg P., Ubaldo R. Te Christian Churches and the Construction of a Genocidal Mentality in Rwanda // Genocide in Rwanda: complicity of the churches? / Eds. C. Rittner, J. K. Roth and W. Whitworth. Newark; St. Paul, 2004. P. 148.

531

Bjørnlund M., Markusen E., Steenberg P., Ubaldo R. Te Christian Churches and the Construction of a Genocidal Mentality in Rwanda // Genocide in Rwanda: complicity of the churches? / Eds. C. Rittner, J. K. Roth and W. Whitworth. Newark; St. Paul, 2004. P. 148.

532

Цит. по: McDougal B. P. The divisive role of ideology in the 1994 Rwandan genocide: Dissertation. Tuscaloosa (AL), 2006. P. 85.

533

Цит. по: McDougal B. P. The divisive role of ideology in the 1994 Rwandan genocide: Dissertation. Tuscaloosa (AL), 2006. P. 85.

534

Wielenga C. Genocide and identity: Stereotyping, «othering» and violence in Rwanda. P. 5. URL: http://www.genocidescholars.org/sites/default/fles/ document%09%5Bcurrent-page%3A1%5D/documents/IAGS%202011%20 CORI%20Wielenga.pdf

535

Жювеналь Хабьяримана (1937–1994) – руандийский политик; хуту; начальник штаба руандийской армии, свергший 5 июля 1973 г. президента Грегуара Кайибанду и установивший в стране авторитарный (некоторые исследователи определяют его даже как «тоталитарный») этнократический режим. Погиб в результате покушения 6 апреля 1994 г. Его смерть стала отправным событием руандийского геноцида 1994 г.

536

Bagosora T. L’assassinat du Président Habyarimana ou l’ultime opération du Tutsi pour sa reconquête du pouvoir par la force au Rwanda. Yaoundé, 1995. P. 13–18.

537

Руандийский патриотический фронт – военно-политическая организация эмигрантов-тутси, созданная в декабре 1987 г. в Руанде на основе Руандийского альянса за национальное единство (возник в 1979 г.); основателем и первым руководителем стал генерал-майор Фред Рвигьема. В результате Гражданской войны 1990–1994 гг. овладел всей территорией Руанды (к 18 июля 1994 г.) и конституировался в политическую партию, которая остается правящей до настоящего времени.

538

Речь идет о взятии Иерусалима войсками римского императора Веспасиана (69–79 гг. н. э.) в сентябре 70 г. в ходе Первой Иудейской войны 66–73 гг. (восстание иудеев против римского владычества). Имя Тит Флавий Сабин Веспасиан носили как сам Веспасиан, так и его старший сын и наследник, будущий император Тит (79–81 гг. н. э.). В результате подавления восстания большое число иудеев попали в плен и были вывезены в различные части империи, что стало второй (после депортаций иудеев вавилонянами в 597, 587 и предположительно в 583 гг. до н. э.) принудительной миграцией в истории иудейского народа.

539

Царица Савская – легендарная правительница государства Сава (Шеба), которая, согласно Библии (3 Цар. 10:1–13; 2 Пар. 9:1–13), нанесла визит в Иерусалим к израильскому царю Соломону, одарила его и восславила Бога Израиля. Согласно эфиопской традиции, она родила от Соломона сына Менелика (первенца Соломона), ставшего основателем правящей династии Эфиопии (Соломониды). Багосора в данном случае подчеркивает не царское, а эфиопское происхождение тутси. Государство Сава, как правило, локализуют в Аравии (Южной или Северной).

540

В гл. 2.

541

Имеется в виду вторжение отрядов РПФ в Северную Руанду, ставшее началом Гражданской войны 1990–1994 гг.

542

Йовери Кагута Мусевени (род. 1944 г.) – угандийский военный и политический деятель; руководитель Армии национального сопротивления (АНС), возглавивший в 1981 г. борьбу против режима Милтона Оботе (Угандийская гражданская война 1981–1986 гг.). В январе 1986 г. АНС захватила Кампалу, и Мусевени провозгласил себя президентом страны (занимает этот пост до настоящего времени). В ходе Гражданской войны 1990–1994 гг. в Руанде оказывал поддержку РПФ. По происхождению принадлежал к бахима, доминантной социальной и политической группе доколониального королевства Анколе (на юге совр. Уганды), которой сторонники хамитской теории приписывают, как и руандийским тутси, хамитские корни.

543

Вторая диаспора (рассеяние) иудеев продолжалась с эпохи трех Иудейских восстаний (66–73, 115–117, 132–135 гг. н. э.) до создания государства Израиль в 1948 г.

544

Государство Ндуга занимало северную часть современной Южной провинции Руанды.

545

Город в Южной провинции Руанды, прежняя резиденция руандийских монархов (мвами).

546

Калинга (каринга) – королевский (династический) барабан, символ власти в регионе озера Киву в доколониальную эпоху; играл важную роль в придворном ритуале. См., напр.: Newbury D. S. Kings and Clans: Ijwi Island and the Lake Kivu Rif, 1780–1840. Madison; London, 1991. P. 202.

547

Легендарный цикл о Машире, последнем правителе Ндуги, и захвате Ндуги правителем соседнего государства Ньигинья Мубамбве Мутабази, к которому апеллирует Багосора, является, по всей видимости, почти полностью вымышленным (Vansina J. Le Rwanda ancien: Le royaume nyiginya. Paris, 2012. P. 270). Падение княжества Ндуга, очевидно, было связано не с военным завоеванием или государственным переворотом, а с распадом на несколько независимых владений (Ibid. P. 273).

По одной из версий легенды, Мутабази был изгнан из своего королевства северными захватчиками баньоро, но сопротивление, организованное Маширой, заставило их уйти. Мутабази вернулся обратно и был торжественно встречен толпой во главе с Маширой; тогда король приказал своей охране заколоть Маширу, а затем взял немного крови убитого и бросил ее в воздух, возгласив: «На твоей крови да утвердится королевство Руанда!» (Kashamura A. Les mœurs et les civilisations des peuples des grands lacs africains. Niamey, 1967. P. 242–243).

548

Нсельское соглашение было заключено при посредничестве ОАЕ. Оно также предусматривало создание «переходного правительства на широкой основе» (Ст. 5). Принципы соглашения была разработаны в ходе встречи в Занзибаре президентов Руанды, Уганды и Танзании 17 февраля 1991 г. Нселе – город на берегу одноименной реки близ Малебо-пула к востоку от Киншасы, столицы Демократической Республики Конго (ДРК).

549

Гбадолит – город в Экваториальной провинции ДРК в 12 км к югу от реки Убанги; родина президента Мобуту и неофициальная столица Заира в период его правления («Версаль в джунглях»).

550

Аруша – административный центр одноименной провинции на севере Танзании. В Аруше Нсельское соглашение было дополнено несколькими важными пунктами – о запрете на поставки оружия и других военных материалов в зону конфликта, о выводе всех иностранных войск после прибытия и размещения Группы нейтральных военных наблюдателей, о начале 10 августа 1992 г. политических переговоров и о создании нейтральной зоны между зоной РПФ и правительственной зоной.

551

Багосора в первую очередь намекает на события, предшествовавшие соглашению в Аруше: 28 марта 1992 г. РПФ возобновил военные действия на северо-востоке страны, которые продолжались три с половиной месяца.

552

Традиционный список руандийских королей выглядел несколько иначе: «Гиханга – сын Кази, сына Кизиры, сына Гисы, сына Ранды, сына Мерано, сына Кобо, сына Кижуру, сына Кимануки, сына Мунту, сына Кигвы, сына Нкубы, он же Шьерезо». См.: Vansina J. L’évolution du royaume Rwanda des origines à 1900. Bruxelles, 2000. P. 42.

553

Руганзу II Ндори – полулегендарный король Руанды, известный как великий воин и завоеватель. С ним нередко связывают создание руандийского королевства. См., напр.: Collins R. O., Burns J. M. A History of Sub-Saharan Africa. New York, 2007. P. 124.

554

«Инганьи калинга» («Барабан победы») – название книги Алексиса Кагаме, в которой излагается история Руанды. См.: Kagame A. Inganji Kalinga, Kabgayi, 1943.

555

См.: Rwanda politique… P. 36.

556

Речь идет о горах Вирунга, вулканической горной цепи (8 крупных вулканов) на стыке границ Руанды, Уганды и ДРК к северо-востоку от озера Киву.

557

Рухенгери – название бывшей префектуры на северо-западе Руанды (в настоящее время разделена между Северной и Западной провинциями), а также ее бывшей столицы, расположенной к югу от гор Вирунга (ныне административный центр района Мусанзе в Северной провинции).

558

Ньягатаре – город на крайнем северо-востоке Руанды в долине реки Кагитумба в 80 км от Кигали; бывший административный центр провинции Умутара; ныне административный центр одноименного округа Восточной провинции.

559

Мутара – область на северо-востоке Руанды; ныне находится в составе Восточной провинции (округа Ньягатаре и Гацибо).

560

Бугесера – область на юго-западе бывшей префектуры Сельское Кигали к югу от реки Ньябаронго; ныне в составе округа Бугесера Восточной провинции. В 1963 г. этой регион стал местом депортации тутси из Северной Руанды.

561

Пьер Мулеле (1929–1968) – конголезский революционер-маоист; один из лидеров восстания «симба» («львов») в 1964 г. в Заире; с января 1964 г. руководил действиями повстанцев в провинции Квилу.

562

Гастон Эмиль Сумьяло (ум. в конце 1960-х годов) – конголезский революционер; один из лидеров восстания «симба»; с апреля 1964 г. руководил действиями повстанцев в провинции Киву; в июле вместе с Кристофом Гбенье возглавил Совет национального освобождения; исполнял функции министра обороны. Первым начал использовать детей в качестве солдат (60 % его армии составляли подростки в возрасте от 12 до 17 лет).

563

Бугарама – городок на крайнем юго-западе бывшей руандийской префектуры Чьянгугу на одном из правых притоков Рубьиро близ границ с Бурунди и ДРК в 28 км к юго-востоку от города Чьянгугу; ныне относится к округу Русизи Западной провинции.

564

Чьянгугу – бывшая префектура Руанды на крайнем юго-западе страны, граничившая на юге с Бурунди, на западе с Заиром, а на севере с озером Киву; ныне в составе Западной провинции.

565

Бутама – область на юго-западе бывшей префектуры Кибунго; ныне в составе округа Нгома Восточной провинции.

566

Кибунго – бывшая префектура Руанды на юго-востоке страны, граничившая на юге с Бурунди, а на востоке с Танзанией; ныне в составе Восточной провинции.

567

Сельское Кигали – бывшая префектура Руанды, занимавшая центральную часть страны и упиравшаяся на юге в бурундийскую границу; ныне разделена между Восточной и Южной провинциями и муниципалитетом Кигали.

568

Речь идет о военном лагере Ншили на крайнем юге бывшей руандийской префектуры Гиконгоро в высокогорном районе недалеко от границы с Бурунди (в совр. округе Ньяругуру в Южной провинции).

569

Гиконгоро – бывшая префектура Руанды на юго-западе страны, граничившая на юге с Бурунди; ныне в составе Южной провинции.

570

Бвейе – городок на юге бывшей префектуры Чьянгугу близ границы с Бурунди; ныне относится к округу Русизи Западной провинции.

571

Грегуар Кайибанда (1924–1976) – руандийский политик; хуту; один из основателей Партии движения за эмансипацию хуту (Пармехуту); премьер-министр Руанды с 28 января 1961 г.; президент с 26 октября 1961 г. Установил авторитарный этнократический режим. Свергнут в результате военного переворота 5 июля 1973 г. В 1974 г. приговорен военным судом к смертной казни, замененной пожизненным тюремным заключением. До своей смерти 15 декабря 1976 г. оставался под домашним арестом.

572

Полный текст см.: Message du Président Grégoire Kayibanda aux réfugiés rwandais. URL: http://www.francerwandagenocide.org/documents/Kayibanda11mars 1964.pdf

573

Мост через Ньябаронго на стратегически важной дороге из Кигали в Ньямату.

574

По данным Всемирного совета церквей, в декабре 1963 г. – январе 1964 г. в Руанде было убито от 10 до 14 тыс. тутси. См.: Eltringham N. Debating the Rwandan Genocide // Violence, Political Culture & Development in Africa / Ed. P. Kaarsholm. Oxford; Athens (OH); Scottsville, 2006. P. 83.

575

По утверждению интеллектуалов хуту, события в Бурунди в 1972 г. являлись реализацией плана, разработанного Артемоном Симбананийе, тогдашним бурундийским министром иностранных дел; суть этого плана будто бы состояла в том, чтобы спровоцировать восстание хуту, которое оправдало бы масштабную этническую чистку. Хотя нет доказательств подобной провокации, Симбананийе, бесспорно, сыграл ключевую роль в организации резни хуту. См.: Lemarchand R. Burundi: Ethnic Confict and Genocide. Cambridge; New York; Melbourne, 1996. P. 26–28.

576

Эта цифра обычно называлась хуту – противниками бурундийского режима; сами власти заявляли о 15 тыс. убитых. Исследователи склонны говорить о 100–150 тыс. жертв. См.: Lemarchand R. Te Burundi Genocide // Century of Genocide: Critical Essays and Eyewitness Accounts / Eds. S. Totten and W. S. Parsons. New York; Abingdon, 2009. Р. 270.

577

Нтега – коммуна на севере Бурунди, на западе провинции Кирундо. Западной границей коммуны является река Аканьяру, отделяющая ее от Южной провинции Руанды.

578

Марангара – коммуна на севере Бурунди, на северо-востоке провинции Нгози. Западной границей коммуны также является река Аканьяру, отделяющая ее от Южной провинции Руанды.

579

Сакраменто – город на западе США; административный центр штата Калифорния.

580

УНАР (UNAR) – Руандийский национальный союз, партия, выступавшая за восстановление в Руанде монархии тутси в эпоху Социальной революции.

581

Бьюмба – бывшая префектура на северо-востоке Руанды; в настоящее время ее территория разделена между Северной и Восточной провинциями.

582

Эммануэль Гапьиси – руандийский политик; зять бывшего президента Кайибанды; член Политбюро РДД; возглавлял движение «Форум мира и демократии», целью которого было объединение всех оппозиционных режиму Хабьяримане сил, в том числе и РПФ. В ночь с 18 на 19 мая 1993 г. был убит в Кигали у дверей своего дома: убийцы выпустили в него целую обойму в упор, а затем скрылись. См.: Prunier G. Op. cit. P. 185.

583

РДД (Республиканско-демократическое движение) – оппозиционная режиму Хабьяриманы партия, созданная в июле 1991 г. сторонниками Первой республики и провозгласившая себя наследницей бывшей правящей (в 1962–1973 гг.) партии Пармехуту. В июле 1993 г. раскололась на умеренную и националистическую фракции. Последняя оказалась в лагере организаторов геноцида 1994 г., а ее представитель Жан Камбанда возглавлял в апреле – июле 1994 г. Временное правительство. Запрещена в 2006 г.

584

Фелисьен Гатабази – руандийский политик; основатель и лидер СДП; противник режима Хабьяриманы. В ночь с 21 на 22 февраля был расстрелян из автоматов у ворот своего дома в Кигали. См.: Prunier G. Op. cit. P. 206.

585

Гатабази был министром общественных работ и энергетики с 16 апреля 1992 г.

586

СДП – оппозиционная режиму Хабьяриманы левоцентристская партия, созданная в июле 1991 г. В феврале 1994 г. после убийства Гатабази раскололась на умеренную и националистическую фракции. Последняя оказалась в лагере организаторов геноцида 1994 г.

587

Мартен Бучьяна – руандийский политик; основатель и лидер КЗР до своей гибели в феврале 1994 г. 23 февраля 1994 г. был убил толпой активистов СДП в коммуне Мбази недалеко от Бутаре в отместку за убийство Гатабази предположительно агентами КЗР. См.: Prunier G. Op. cit. P. 206.

588

КЗР (Коалиция защиты республики) – экстремистская политическая партия, созданная в марте 1992 г.; она провозглашала своей целью защиту интересов этнического большинства хуту и подвергала критике правящую партию НРДДР и президента Хабьяриману за уступки, которые он делал оппозиции. По мнению некоторых наблюдателей, эта партия выражала те взгляды правящей элиты, которые НРДДР не решалось высказывать открыто. Сыграла важную роль в подготовке геноцида 1994 г. Запрещена после победы РПФ.

589

Сиприен Нтариамира (1955–1994) – бурундийский политик; хуту; один из основателей (1986 г.) и лидеров Фронта за демократию в Бурунди (ФРОДЕБУ); с 5 февраля 1994 г. президент Бурунди; погиб вместе с Хабьяриманой в результате покушения 6 апреля 1994 г.

590

Мельшиор Ндадайе (1953–1993) – бурундийский политик; хуту; один из основателей (1986 г.) и лидеров ФРОДЕБУ; с 10 июля 1993 г. президент Бурунди; был убит офицерами тутси в ходе военного переворота 21 октября 1993 г. Это убийство спровоцировало вспышку широкомасштабного межобщинного насилия в стране, приведшего к гибели не менее 100 тыс. хуту и тутси.

591

Т. е. «ключевая проблема не решена».

592

Крачковский И. Ю. Введение в эфиопскую филологию. Л., 1955.

593

Ludolfus I. Historia Aethiopica, sive brevis et succincta descriptio Regni Habessinorum, quod vulgò malè Presbyteri Iohannis vocatur. Francofurti ad Moenum, 1681.

594

Levine D. On the Conception of Time and Space in the Amhara World View // Atti del Convegno Internazionale di Studi Etiopici. Roma, 1960. P. 225.

595

Hoben A. Land Tenure among the Amhara of Ethiopia: Te Dynamics of Cognatic Descent. Chicago; London, 1973. P. 113.

596

Levine D. Op. cit. P. 226–227.

597

Кохановский А. Император Менелик и современная Эфиопия. (б.м., б.г.) (машинопись). С. 46.

598

Gobat S. Journal of Tree Years’ Residence in Abyssinia. London, 1834. P. 675.

599

Цит. по: Pankhurst R. Economic History of Ethiopia 1800–1935. Addis Ababa, 1968. P. 675.

600

Цит. по пер.: Пономаренко А. А., Чернецов С. Б. Памфлет «Государь Менелик и Эфиопия» нэгадраса Гебре Хыйуота Байкеданя – одного из первых эфиопских просветителей // Африканский этнографический сборник. Л., 1982. Т. 13. С. 133.

601

Цит. по: Pankhurst R. Economic History… P. 674.

602

Цит. по: Цыпкин Г. В. Историческая наука в Эфиопии // Историческая наука в странах Африки / под ред. А. Б. Давидсона. М., 1979. С. 210.

603

Тураев Б. А. Абиссинские хроники XIV–XVI вв. М.—Л., 1936. С. 7.

604

The Ethiopian Royal Chronicles / ed. by R. Pankherst. London, 1962. P. 6.

605

Bairu Tafa. Collation of Some Sources on the Menilek Period // Proceedings of the Tird International Conference of Ethiopian Studies. Addis Ababa, 1969. Vol. 1. P. 284.

606

Тэкле Цадик Мэкурия. История Эфиопии. Т. 1. 2-е изд. Аддис-Абеба, 1965. С. 22. (Книга написана на амхарском яз.)

607

Гэбрэ Хыйуот Байкедань. Государь Менелик и Эфиопия. Б. м., б. г. С. 2. (Книга написана на амхарском яз.)

608

Тэкле Цадик Мэкурия. Указ. соч. Т. 2. Аддис-Абеба, 1966. С. 17.

609

Тэкле Цадик Мэкурия. Указ. соч. Т. 2. Аддис-Абеба, 1966. С. 12.

610

Ильма Дересса. История Эфиопии в XVI веке. Аддис-Абеба, 1959. (Книга написана на амхарском яз.)

611

Тэкле Цадик Мэкурия. Указ. соч. Т. 1. С. 21.

612

Алека Тайе. История эфиопского народа. Аддис-Абеба, 1955. С. 3. (Книга написана на амхарском яз.)

613

Алека Тайе. История эфиопского народа. Аддис-Абеба, 1955. С. 58–68. (Книга написана на амхарском яз.)

614

Тэкле Цадик Мэкурия. Указ. соч. Т. 1. Нубия (Напата и Мероэ). Аддис-Абеба, 1965; Т. 2. Аксум – Загуэ. Аддис-Абеба, 1966; Т. 3. От императора Якуно Амляка до императора Либнэ Дынгыля. Аддис-Абеба, 1967; Т. 4. От императора Либнэ Дынгыля до императора Теводроса. Аддис-Абеба, 1965; Т. 5. От императора Теводроса до императора Хайле Селассие I. Аддис-Абеба, 1936.

615

Тэкле Цадик Мэкурия. Указ. соч. Т. 1. Нубия (Напата и Мероэ). Аддис-Абеба, 1965; Т. 2. Аксум – Загуэ. Аддис-Абеба, 1966; Т. 3. От императора Якуно Амляка до императора Либнэ Дынгыля. Аддис-Абеба, 1967; Т. 2. От императора Либнэ Дынгыля до императора Теводроса. Аддис-Абеба, 1965; Т. 5. От императора Теводроса до императора Хайле Селассие I. Аддис-Абеба, 1936.

616

Цит. по: Гулыга А. В. Гердер. 2-е изд. М., 1975. С. 54.

617

Budge E. A. W. A History of Ethiopia, Nubia and Abyssinia. London, 1928. Vol. 1–2.

618

Крачковский И. Ю. Указ. соч. С. 131.

619

Тэкле Цадик Мэкурия. Указ. соч. Т. 5. С. 253.

620

Ильма Дересса. Указ. соч.

621

Histoire de la conquête de l’Abissinie (XVI siècle) par Chihab ed-din Ahmed ben Abd el Qader surnommé Arab-Faqih / Trad. R. Basset. Paris, 1897.

622

Ильма Дересса. Указ. соч. C. 7.

623

Pankhurst R. An Introduction to the Economic History of Ethiopia. London, 1961; Idem. Economic…

624

Greenfeld R. Ethiopia: A New Political History. London, 1965.

625

Taddesse Tamrat. Church and State in Ethiopia, 1270–1527. Oxford, 1972.

626

Sergew Hable Selassie. Church and State in Ethiopia in Aksumite Period // Proceedings of the Tird International Congress of Ethiopian Studies. Addis Ababa, 1969. Vol. 1. P. 5–8.

627

Sergew Hable Selassie. Church and State in Ethiopia in Aksumite Period // Proceedings of the Tird International Congress of Ethiopian Studies. Addis Ababa, 1969. Vol. 1. P. 7.

628

Sergew Hable Selassie. Te establishment of the Ethiopian Church; Te introduction of Christianity; Te expansion and consolidation of Christianity // Te Church of Ethiopia: A Panorama of History and Spiritial Life / ed. Sergew Hable Selassie. Addis Ababa, 1970. P. 1–9; Taddesse Tamrat. A period of confict (c. 700– 1200 A.D.); Revival of the Church; Persecution and religious controversies // Ibid. P. 10–30; Sergew Hable Selassie. Te period of reorganization // Ibid. P. 31–41.

629

Merid Wolde Aregay. Southern Ethiopia and the Christian Kingdom 1508–1708, with Special Reference to the Galla Migration and their Consequences: Dissertation (University of London). 1971.

630

Zewde Gebre Selassie. Te Process of Reunifcation of the Ethiopian Empire 1868–1889: Dissertation (Oxford University). 1971. Vol. 1–2.

631

Terrefe Woldetsadik. Te Unifcation of Ethiopia (1880–1935): Wallaga // Journal of Ethiopian Studies. 1968. Vol. 6. No. 1. P. 73–86.

632

Zewde Gabre Selassie. Yohannes IV of Ethiopia: a political biography. Oxford, 1975.

633

Цит. по: Greenfeld R. Op. cit. P. 214.

634

Addis Hivet. Ethiopia: from Autocracy to Revolution. London, 1975.

635

Bahru Zewde. A History of Modern Ethiopia 1855–1974. Addis Ababa, 1991.

636

Kinfe Abraham. Ethiopia from Empire to Federation. Addis Ababa, 2001.

637

Bahru Zewde. A History… P. 344.

638

Напр., см.: Mackonen Michael. Who is Amhara? // African Identities. 2008. Vol. 6. No. 4. November 2008. P. 393–404.

639

Bahru Zewde. Pioneers of Change in Ethiopia: Te Reformist Intellectuals of the Early Twentieth Century. Addis Ababa, 2002.

640

Coetzee J. M. Doubling the Point. Essays and Interviews / ed. D. Attwell. Cambridge (MA); London, 1992. P. 105.

641

Coetzee J. M. Doubling the Point. Essays and Interviews / ed. D. Attwell. Cambridge (MA); London, 1992. P. 66.

642

Иерусалимская премия – литературная награда писателям, которые своим творчеством отстаивают свободу индивидуума в обществе. С 1963 г. присуждается Международной книжной ярмаркой в Иерусалиме один раз в два года.

643

Freiman M. J. M. Coetzee’s allegory of writing in «Life and Times of Michael K»: Politics and the writer’s responsibility // Text. 2006. Vol. 10. No. 1. URL: http://www.textjournal.com.au/april06/freiman.htm

644

Moss S. Nadine Gordimer goes back into battle // Te Guardian. 2010. 31 August.

645

Цит. по: Гордимер Н. (Gordimer). URL: http://www.digitalnpq.org/articles/global/176/05-14-2007/nadine_gordimer.

646

http://n-t.ru/nl/lt/gordimer.htm.

647

Coetzee J. M. The Novel Today // Upstream. 1988. No. 6. P. 3.

648

Coetzee J. M. The Novel Today // Upstream. 1988. No. 6. P. 3.

649

Цит. по: Watson S. Colonialism and the Novels of J. M. Coetzee // Research in African Literatures. 1987. Vol. 17. No. 3. P. 372.

650

Coetzee J. M. Into the Dark Chamber: Te Writer and the South African State (1986) // Coetzee J. M. Doubling the Point… P. 363.

651

Кутзее Дж. М. В ожидании варваров / пер. А. Михалева. СПб., 2004. С. 85.

652

Вастберг П. Надин Гордимер и опыт Южной Африки / пер. С. В. Сиротина. URL: http://noblit.ru/content/view/606/33/

653

Chakraborty Y. Nadine Gordimer: 30 Minutes With. URL: http://jaggo.wordpress.com/2008/11/15/nadine-gordimer-30-minutes-with/

654

Gordimer N. Relevance and Commitment // Gordimer N. Te Essential Gesture: Whriting, Politice and Places. New York, 1989. P. 137.

655

Gordimer N. Living in the Interregnum. URL: http://jaggo.wordpress.com/2008/11/15/nadine-gordimer-30-minutes-with/

656

Shackle S. Nadine Gordimer – Extended Interview // New Statesman. 2010. 4 June.

657

Gordimer N. How Shall We Look at Each Other Ten? // Gordimer N. Living in Hope and History. London, 1999. P. 140.

658

Gordimer N. Te House Gun. New York, 1998. P. 49–50.

659

Gordimer N. Te House Gun. New York, 1998. P. 267.

660

Breytenbach B. Dog Heart. A travel Memoir. Cape Town, 1998.

661

Coetzee J. M. Stranger Shores. Literary Essays, 1986–1999. New Yo r k, 2001. P. 256.

662

Кутзее Дж. М. В ожидании варваров. С 16–17.

663

Кутзее Дж. М. В ожидании варваров. С 16–17.

664

Coetzee J. M. Disgrace. London, 2000. P. 127.

665

Кутзее Дж. М. В ожидании варваров. С. 182.

666

Кутзее Дж. М. Бесчестье / пер. С. Ильина. М., 2000. С. 74.

667

Кутзее Дж. М. В ожидании варваров. С. 85.

668

Coetzee J. M. Disgrace. P. 216.

669

Кутзее Дж. М. Бесчестье. C. 265.

670

Attwell D. Race in Disgrace // Interventions. 2002. Vol. 4. No. 3. P. 340.

671

http://n-t.ru/nl/lt/gordimer.htm.

672

Shackle S. Op. cit.

673

It Seems Materialism Has Conquered All…

674

Shackle S. Op. cit.

675

Moss S. Op. cit.

676

Nadine Gordimer: ANC values «betrayed» in South Africa. URL: http://news.bbc.co.uk/2/hi/programmes/hardtalk/9481410.stm.

677

Author on History’s Cutting Edge. South Africa’s J. M. Coetzee: Visions of Doomed Heroics. Interview // Washington Post. 1990. 27 November. P. 4.

678

Coetzee J. M. Awakening // The New York Review of Books. 2003. 23 October. URL: http://www.nybooks.com/articles/archives/2003/oct/23/awakening/

679

Coetzee J. M. Awakening // The New York Review of Books. 2003. 23 October. URL: http://www.nybooks.com/articles/archives/2003/oct/23/awakening/

680

Gordimer N. Loot and Other Stories. New York, 2003.

681

Надин Гордимер, родившаяся в 1923 г., как и многие ее современники, видела в коммунизме практически единственный противовес империализму, расизму и другим язвам капитализма, против которых она боролась. Южноафриканская компартия, провозглашавшая «создание социалистической республики… обеспечивающей равные права и возможности для всех расовых и национальных групп», после утверждения в Южной Африке режима апартхейда была – наряду с АНК – единственным противовесом системе расового угнетения.

682

Gordimer N. Our Century // Gordimer N. Living In Hope… P. 225.

683

Coetzee J. M. Diary of a Bad Year. London, 2008. P. 104.

684

Кутзее Дж. М. Сумеречная земля / пер. Е. Фрадкиной. СПб., 2005. С. 121.

685

Кутзее Дж. М. Сумеречная земля / пер. Е. Фрадкиной. СПб., 2005. С. 225.

686

Coetzee J. M. Summertime. London, 2009. P. 158.

687

Coetzee J. M. Doubling the Point… P. 342.

688

Coetzee J. M. Summertime. P. 7.

689

Coetzee J. M. Diary… P. 40.

690

Кутзее Дж. М. Молодость // Иностранная литература. 2005. № 12. С. 163.

691

Известия. 1989. 3 июня. С. 2.

692

Сахаров А. Н. Размышления о Русско-японской войне 1904–1905 гг. // Вопросы истории. 2007. № 4. С. 3–15.

693

Левинсон А. Умер сам // Неприкосновенный запас. 2003. № 28. С. 104.

694

Coetzee J. M. Summertime. P. 229.

695

Кутзее Дж. М. Сумеречная земля. С. 226.

696

De Beer J. J. M. Coetzee // Cape Librarian. 2003. Vol. 47. No. 6. P. 22.

697

Coetzee J. M. On raiding // Coetzee J. M. Diary… P. 103–106.

698

Shackle S. Op. cit.

699

Mukhtar Mohamed Haji. Arabic Sources on Somalia // History in Africa. 1987. Vol. 14. P. 141–172.

700

В XIII в. шейх Юсуф аль-Коунэйн (Баркадле Юсуф) впервые предложил запись сомалийского языка арабской вязью для облегчения обучения чтения Корана, названную Alif la Kordhowey. В XIX в. шейх Увейс аль-Барави усовершенствовал предложенную систему написания, используя маай – южный диалект сомалийского языка. Осман Юсуф Кенадид в 1920–1922 гг. представил на обсуждение еще один способ графической передачи сомалийского языка, получивший название «османия». Считается, что термин «османия» наиболее четко передает звуки сомалийского языка, однако принятие собственного оригинального алфавита значительно замедлило бы взаимодействие Сомали с окружающим миром, более того – схожесть «османии» с амхарским алфавитом предопределила ее несостоятельность. В 1950-х годах сомалийский лингвист Муусе Хаджи Галаал значительно переработал эту систему и предложил новые символы для передачи гласных. Однако окончательный выбор пал на латинский алфавит.

701

Cassanelli L. Te Partition of Knowledge in Somali Studies: Refections on Somalia’s Fragmented Intellectual Heritage // Bildhaan: An International Journal of Somali Studies. 2011. Vol. 9. P. 4–17.

702

Samatar Said Sheikh. A Nation’s Literary Death Tops Its Political Demise. URL: http://wardheernews.com/Articles_09/May/17_Literary_death_samatar.pdf (17 May 2009).

703

Cassanelli L., Abdikadir Farah Sheikh. Somalia: Education in Transition // Bildhaan: An International Journal of Somali Studies. 2007. Vol. 7. P. 91–125.

704

School of Politics and Administration (1950), the Higher Institute of Economics and Law (1954), the School of Islamic Studies, the Scuola Magistrale, the University Institute (позже the Somali National University).

705

Abdi Ali A. Education in Somalia: History, destruction, and calls for reconstruction // Comparative Education. 1998. Vol. 34. No. 3. P. 327.

706

Haji (Ingiriis) M. Te Invention of Faisal Roble: Te Manipulation of Mind and Media. October 25, 2010. URL: http://hiiraan.com/op4/2010/oct/16437/the_invention_of_faisal_roble_the_manipulation_of_mind_and_media.aspx

707

Haji (Ingiriis) M. Op. cit.

708

Cassanelli L. Te Somali Studies International Association: A Brief History // Bildhaan: An International Journal of Somali Studies. 2001. Vol. 1. P. 1–10.

709

Samatar Abdi Ismail. Debating Somali Identity in a British Tribunal: Te Case of the BBC Somali Service // Bildhaan: An International Journal of Somali Studies. 2010. Vo l. 10. P. 36–53.

710

Обращение в суд было вызвано недовольством клановой солидарностью среди сотрудников Сомалийской службы Би-би-си (в частности, при наборе новых сотрудников), в процессе слушаний выяснялась справедливость обвинений в расовой и этнической дискриминации.

711

L’histoire africaine en Afrique: Recensement analytique des travaux universitaires inédits soutenus dans les universités francophones d’Afrique noire / Eds. Ch. Chanson-Jabeur et C. Coquery-Vidrovitch. Paris, 1995.

712

См. Историческая наука в странах Африки / под ред. А. Б. Давидсона. М., 1979; Урсу Д. П. Современная историография стран Тропической Африки. 1960–1980. М., 1983.

713

Куббель Л. Е. Историческая наука в Верхней Вольте, Гвинее, Камеруне, Конго, Мали, Нигере, Сенегале // Историческая наука… С. 75–77.

714

L’Histoire Africaine en Afrique… Р. 11–35.

715

L’Histoire Africaine en Afrique… Р. 35–66.

716

L’Histoire Africaine en Afrique… Р. 66–79.

717

L’Histoire Africaine en Afrique… Р. 79–99.

718

L’Histoire Africaine en Afrique… P. 99–116.

719

L’Histoire Africaine en Afrique… P. 117–161.

720

L’Histoire Africaine en Afrique… P. 161–170.

721

Histoire Africaine en Afrique… P. 170–232.

722

См.: Балезин А. С. Новое поколение выбирает… Тематика выпускных квалификационных работ по истории Африки студентов ИСАА МГУ в 1990–2000 годы // XII Международная конференция африканистов. Африка в условиях смены парадигмы мирового развития (Москва, 24–26 мая 2011 года): Тезисы. М., 2011. C. 49–50.

723

L’Histoire Africaine en Afrique… P. 227.

724

L’Histoire Africaine en Afrique… P. 203–204.

725

Des Historiens Africains en Afrique. L’Histoire d’hier et d’aujourd’hui: logiques du passé et dynamiques actuelles / Eds. C. Coquery-Vidrovitch, O. Goerg et H. Tenoux (Cahier «Afrique noire». No. 17–18). Paris, 1998.

726

Des Historiens Africains en Afrique. L’Histoire d’hier et d’aujourd’hui: logiques du passé et dynamiques actuelles / Eds. C. Coquery-Vidrovitch, O. Goerg et H. Tenoux (Cahier «Afrique noire». No. 43–66). Paris, 1998.

727

Des Historiens Africains en Afrique. L’Histoire d’hier et d’aujourd’hui: logiques du passé et dynamiques actuelles / Eds. C. Coquery-Vidrovitch, O. Goerg et H. Tenoux (Cahier «Afrique noire». No. 191–214). Paris, 1998.

728

Des Historiens Africains en Afrique. L’Histoire d’hier et d’aujourd’hui: logiques du passé et dynamiques actuelles / Eds. C. Coquery-Vidrovitch, O. Goerg et H. Tenoux (Cahier «Afrique noire». No. 269–292). Paris, 1998.

729

Unity in Diversity: 100 Years of ANC Leadership (1912–2012) / eds. R. Schoeman and D. Swanepoel. Johannesburg, 2012. Afer a copy was presented to Nelson Mandela (see: http://www.anc.org.za/show.php?id=9339), it was launched at lavish events at the Taj Hotel in Cape Town and in Sandton, where over 300 businessmen, 12 Ministers and Deputy Ministers and 25 ambassadors turned up.

730

Odendaal A. Te Founders: Te Origins of the ANC and the Struggle for Democracy in South Africa. Cape Town, 2012.

731

Mashamaite M. Te Second Coming: Te Life and Times of Pixley ka Isaka Seme, the Founder of the ANC. Pretoria, 2011. Mashamaite explains his title by writing that he aimed through his book to bring Seme «back for the Second Time»: n.p. (P. 14). Mashamaite is the author of an apologia for Jacob Zuma entitled «Te Moving Finger Writes», a book described as «a full-tilt insomniac rant» (URL: http://mg.co.za/article/2008-05-02-turning-pages-for-zumas-image).

732

Willan B. Sol. T. Plaatje: A biography. London, 1984; Hughes H. First President. Johannesburg, 2011.

733

Faison M. Pixley ka Isaka Seme, President-General of the African National Congress 1930–1937. MA thesis (Columbia University), 1983.

734

Killingray D. Signifcant Black South Africans in Britain before 1912: Pan-African Organisations and the Emergence of South Africa's First Black Lawyers // South African Historical Journal. 2012. Vol. 64. No. 3. P. 393–417.

735

The People’s Paper. A Centenary History and Anthology of Abantu-Batho / ed. P. Limb. Johannesburg, 2012.

736

Limb P. Te ANC’s Early Years: Nation, Class and Place in South Africa Before 1940. Pretoria, 2010.

737

Vinson R. T. Te Americans are Coming! Dreams of American Negro Liberation in Segregationist South Africa. Athens, 2012. Te infuence of the Garvey movement partly explains the change of name from SANNC to ANC in 1923.

738

The fullest study: Van Diemel R. In Search of Freedom, Free Play and Justice: Josiah Tshangana Gumede, 1867–1947: A Biography. Belhar, 2001.

739

Simpson T. Te ANC at 100 // South African Historical Journal. 2012. Vol. 64. No. 3. P. 382.

740

Walshe P. Te Rise of African Nationalism in South Africa. London, 1970.

741

E.g. much was written about specifc events in which ANC members were involved, such as the Treason Trial of the late 1950s.

742

Gerhart G. Black Power in South Africa. Berkeley, 1978.

743

Lodge T. Refections on «Black Politics in South Africa» // South African Historical Journal. 2012. Vol. 64. No. 3. P. 496.

744

Especially see: Couper S. Emasculating Agency: An Unambiguous Assessment of Albert Luthuli’s «Stance on Violence» // South African Historical Journal. 2012. Vol. 64. No. 3. P. 564–586 – a response to an article by Raymond Suttner, entitled «Te Road to Freedom Is via the Cross: Just Means in Chief Albert Luthuli’s Life» (South African Historical Journal. 2010. Vol. 62. No. 4. P. 693–715).

745

This was suggested by Zuma in his 2012 lecture on Luthuli. Cf.: Couper S. Irony upon Irony upon Irony: the Mythologising of Nationalist history in South Africa // South African Historical Journal. 2011. Vol. 63. No. 2. P. 339–346.

746

Filatova I. Te Lasting Legacy: Te Soviet Teory of the National Democratic Revolution and South Africa // South African Historical Journal. 2012. Vol. 64. No. 3. P. 507–537.

747

Cf.: Ellis S. Te genesis of the ANC’s armed struggle in South Africa 1948–1961 // Journal of Southern African Studies. 2011. Vol. 37. No. 4. P. 657–676.

748

Cf.: Ellis S. Te genesis of the ANC’s armed struggle in South Africa 1948–1961 // Journal of Southern African Studies. 2011. Vol. 37. No. 4. P. 279.

749

Shubin V. ANC: Te View from Moscow. Cape Town, 1999.

750

Landau P. ANC, MK and the Turn to Violence // South African Historical Journal. 2012. Vol. 64. No. 3. P. 538–563.

751

Landau P. Op. cit. P. 562.

752

These include the chapters by Macmillan and Simpson in: Liberation Struggles in Southern Africa: New Local, Regional and Global Perspectives / eds. H. Sapire and Ch. Saunders. Cape Town, 2012.

753

We await the publication of major monographs by Hugh Macmillan on the ANC in Zambia, and by Tula Simpson on MK.

754

Cf.: Seekings J. Te UDF. Cape Town, 2000.

755

Mbeki G. Sunset at Midday. Braamfontein, 1996.

756

Cf.: Janet Cherry’s chapter in: Liberation Struggles in Southern Africa…

757

Merrett Ch. Burden of exile // The Witness. Pietermaritzburg, 2012. 15 October.

758

Booysen S. Te African National Congress and the Regeneration of Political Power. People, Party, Policy. Johannesburg, 2011; Regeneration of ANC Political Power, from the 1994 Electoral Victory to the 2012 Centenary // One Hundred Years of the ANC Liberation Histories and Democracy Today / eds. A. Lissoni, J. Soske, N. Erlank, N. Niefagodien and O. Badsha. Johannesburg, 2012.

759

http://witspress.bookslive.co.za/blog/2012/01/06/susan-booysen-explores-the-ancs-power-quest-and-17-years-of-governance/. Her book includes numerous tables that break up the text and make it difcult to read, nine in chapter 2, 14 in chapter 3

760

There is a twenty-year rule for access to archives in South Africa. We still await a general history of, say, the Mandela presidency. Te work that began on a continuation of his Long Walk to Freedom was not completed, and Jakes Gerwel, the Director-General in the Presidency in the Mandela years, has not yet published his memoirs.

761

Frank Chikane’s «Eight Days in September» (Johannesburg, 2012) tells the story, by the Director-General of the Presidency under Mbeki, of Mbeki’s ouster by his own party in 2008 in detail.

762

Holden P. Te Arms Deal in Your Pocket. Johannesburg, 2008; Holden P., Van Vuuren H. Te Devil in the Detail. Johannesburg, 2011.

763

Plaut M., Holden P. Who Rules South Africa? Pulling the Strings in the Battle for Power. Johannesburg, 2012.

764

Tere are now a dozen biographies of Nelson Mandela, while more than twenty of his close colleagues have written memoirs. Mandela’s «Long Walk to Freedom» (London, 1994) was preceded by the autobiography of Albert Luthuli (1962) and, for example, Ronald Kasrils’ «Armed and Dangerous: my undercover struggle against apartheid» (Oxford, 1993), and was followed by many others, including those by Rusty Bernstein, Ahmad Kathrada, Jean Middleton, Jay Naidoo, James Ngculu, Archie Sibeko, Ray Simons, Raymond Suttner and Ben Turok. Among the many biographies of leading fgures in the ANC are those of Peter Brown (Michael Cardo), Albert Luthuli (Scott Couper), Mac Maharaj (Padraig McNally), Trevor Manuel (Pippa Green), Tabo Mbeki (Mark Gevisser), Cyril Ramaphosa (Anthony Butler), Walter and Albertina Sisulu (Eleanor Sisulu), O. R. Tambo (Luli Callinicos), Desmond Tutu (John Allen), Alfred Xuma (Steven Gish) and Jacob Zuma (Jeremy Gordin).

765

Bonner P. Fragmentation and Cohesion in the ANC, the First 70 Years (paper presented at Wits University, September 2011). URL: http://www.sahistory.org.za/sites/default/fles/Philip_Bonner_Paper.pdf

766

Especially see: Trewhela P. Inside Quatro, Uncovering the Exile History of the ANC and SWAPO. Auckland Park, 2009.

767

Suttner R. Te African National Congress Centenary: a long and difcult journey // International Afairs. 2012. Vol. 88. No. 4. P. 719–738.

768

Dubow S. Te African National Congress. Jeppestown, 2000. P. XI. For a recent short survey see: Suttner R. Op. cit.

769

See: www.anc.org.za (accessed November 2012). It begins: «Our struggle for freedom has a long history. It goes back to the days when the African people fought spear in hand against the British and Boer colonisers». It then has a section entitled «the African kingdoms are defeated 1860s – 1900», before it reaches «Te ANC is formed – 1912». Ten follow sections entitled «Working for a Wage»; «Te ANC Gains New Life – 1940s»; «A Mass Movement is Born – 1950»; «Te Armed Struggle Begins – 1960s»; «Workers and Students Fight Back – 1970s»; «Te Struggle for People`s Power – 1980s»; and, fnally, «Te ANC is Unbanned». Te last two sentences of this brief history merely read as follows: «On the 10th of May 1994 Nelson Mandela was inaugurated as the President of South Africa. Te ANC has been in power ever since».

770

On negative aspects see esp.: Trewhela P. Op. cit. For the argument that the ANC was behind the internal resistance of the 1980s see especially: Mbeki G. Sunset at Midday. Braamfontein, 1996.

771

Dubow S. Op. cit. P. XIV.

772

Cf.: Bonner P. Op. cit.

773

Père et mère (litt), parents.

774

Du travail et non des discours.

775

Européen, étranger.

776

Indien ou Pakistanais.

777

État, administration.

778

Grand meeting.

779

Collectivité locale autogérée et autoadministrée.

780

Assise géographique du fokonolona.

781

Madagascar: Vers un agenda de relance économique / Banque Mondiale. Juin 2010. P. 23–24. URL: http://siteresources.worldbank.org/INTMADAGASCAR/Resources/PolicyNotesJune2010.pdf

782

Gastineau B., Guibert F., Robilliard A-S., Roubaud F. Madagascar face au déf des Objectifs du millénaire pour le développement. Marseille, 2010.

783

Diop C. A. Afrique Noire Pré-Coloniale. Etude Comparée des systèmes politiques et sociaux de l’Europe et de l’Afrtique Noire de l’Antiquité à la formation des États modernes. Paris, 1960.

784

См. Урсу Д. П. Современная историография Тропической Африки. 1960–1980. М., 1983. С. 128.

785

Ki-Zerbo J. Histoire de l’ Afrique Noire. D’hier à demain. Paris, 1972.

786

Preparation of General History of Africa. Paris, 1975. P. 3.

787

Preparation of General History of Africa. Paris, 1975. P. 35–38.

788

Members of the International Scientifc Committee for the Drafing of a General History of Africa // General History of Africa. 1981. Vol. 2. Berkeley (CA). P. 738–739.

789

Members of the International Scientifc Committee for the Drafing of a General History of Africa // General History… 1993. Vol. 8. P. 935–936.

790

Preparation… P. 39.

791

Ки-Зербо Ж. Вторжение на континент. Африка, отнятая у африканцев // Говорят африканские историки / под ред. В. А. Субботина. М., 1977. С. 22–63.

792

Аджайи Дж. Ф. А. Обзор культурных и политических регионов Африки в начале XIX в. // Там же. С. 3–22; Огот Б. А. Кения под британским господством. 1895–1963 гг. // Там же. С. 87–113.

793

См.: Кочакова Н. Б. Историки-африканцы в английских колониях Западной Африки в XIX в. Национальные историографии Нигерии и Ганы // Историческая наука в странах Африки / под ред. А. Б. Давидсона. М. 1979. С. 133–138.

794

Овчинников В. Е., Филатова И. И., Балезин А. С. Становление исторической науки в странах Восточной Африки // Там же. С. 171–195.

795

Овчинников В. Е., Филатова И. И., Балезин А. С. Становление исторической науки в странах Восточной Африки // Там же. С. 197–199. См. также: Урсу Д. П. Указ. соч. С. 154–155.

796

Потехина Г. И. Очерки современной литературы Западной Африки. М., 1968. С. 99.

797

[Ниань Дж. Т.]. Сундьята: Мандингский эпос / пер. В. Капраловой и А. Ольдерогге. М.; Л., 1963.

798

Потехина Г. И. Указ. соч. С. 103.

799

General History of Africa. Vol. 1. Methodology and African Prehistory / Ed. J. Ki-Zerbo. Berkeley (CA), 1981; Vol. 2. Ancient Civilizations of Africa / Ed. G. Mokhtar. Berkeley (CA), 1981; Vol. 3. Africa from the Seventh to the Eleventh Century / Eds. M. M. El Fasi and I. Hrbek. Berkeley (CA), 1988; Vol. 4. Africa from the Twelfh to the Sixteenth Century / Ed. D. T. Niane. Berkeley (CA), 1984; Vol. 5. Africa from the Sixteenth to the Eighteenth Century / Ed. B. A. Ogot. Berkeley (CA), 1992; Vol. 6. Africa in the Nineteenth Century until the 1880s / Ed. J. F. A. Ajayi. Berkeley (CA), 1989; Vol. 7. Africa under the Colonial Domination 1880–1935 / Ed. A. A. Boahen. Berkeley (CA), 1985; Vol. 8. Africa since 1935 / Ed. A. A. Mazrui and C. Wondji. Berkeley (CA), 1993.

800

См.: Preparation… P. 15, 18, 21, 24, 28, 31, 34.

801

Ogot B. A. Description of the Project // General History… Vol. 7. P. XXV.

802

Ogot B. A. Description of the Project // General History… Vol. 7. P. XXV.

803

M’Bou A.-M. Preface // General History… Vol. 2. Cover.

804

Fage J. D. Te development of African historiography // General History… Vo l. 1. P. 41.

805

Fage J. D. Te development of African historiography // General History… Vo l. 1. P. 41.

806

Curtin P. D. Recent trends in African historiography and their contribution to history in general // General History… Vol. 1. P. 65.

807

Boubou Hama, Ki-Zerbo J. Te place of history in African society // General History… Vol. 1. P. 48–49.

808

См.: Источниковедение африканской истории / под ред. А. Б. Давидсона. М., 1977.

809

Cheikh Anta Diop. Origin of the ancient Egyptians // General History… Vol. 2. P. 27–57.

810

Adam S., Vercoutter J. Te importance of Nubia: a link between Central Africa and the Mediterranean // General History… Vol. 2. P. 226–244.

811

Posnansky M. Introduction to the later prehistory of sub-Saharan Africa // General History… Vol. 2. P. 533–550.

812

Idem. Te societies of Africa south of the Sahara in the early iron age // General History… Vol. 2. P. 718–737.

813

Idem. Te societies of Africa south of the Sahara in the early iron age // General History… Vol. 2. P. 726–731.

814

См.: Preparation… P. 14.

815

Ibid. P. 17; Cerulli E. Ethiopia’s relations with the Muslim world // General History… Vol. 3. P. 575–585.

816

Talib Y., Samir F. Te African Diaspora in Asia // General History… Vol. 3. P. 704–733.

817

Devisse J., Vansina J. Africa from the seventh to the eleventh century: fve formative centuries // General History… Vol. 3. P. 793.

818

Matveiev V. V. Te development of Swahili civilization // General History… Vol. 4. P. 455–480.

819

Niane D. T. Conclusion // General History… Vol. 4. P. 681.

820

Niane D. T. Conclusion // General History… Vol. 4. P. 685.

821

Niane D. T. Conclusion // General History… Vol. 4. P. 685.

822

Niane D. T. Conclusion // General History… Vol. 4. P. 685–686.

823

Ogot B. A. Te historical development of African societies, 1500–1800: conclusion // General History… Vol. 5. P. 895.

824

Ogot B. A. Te historical… P. 898.

825

Ogot B. A. Te historical… P. 900.

826

Ogot B. A. Te historical… P. 903–905.

827

Knight F. W., Talib Y., Curtin P. D. Te African diaspora // General History… Vol. 6. P. 771.

828

Ajayi J. F. A. Conclusion: Africa on the eve of the European conquest // General History… Vol. 6. P. 773.

829

Ajayi J. F. A. Conclusion: Africa on the eve of the European conquest // General History… Vol. 6. P. 774.

830

Ajayi J. F. A. Conclusion: Africa on the eve of the European conquest // General History… Vol. 6. P. 774.

831

Ajayi J. F. A. Op. cit.

832

Adu Boahen A. Colonialism in Africa: its impact and signifcance // General History… Vol. 7. P. 783.

833

Adu Boahen A. Colonialism in Africa: its impact and signifcance // General History… Vol. 7. P. 784.

834

Adu Boahen A. Op. cit. P. 805.

835

Adu Boahen A. Op. cit. P. 809.

836

Note to the reader // General History… Vol. 8. P. XXVIII.

837

Mazrui A. A. Introduction // General History… Vol. 8. P. 9.

838

Idem. Towards the year 2000 // General History… Vol. 8. P. 934.

839

Pedagogical Use of the General History of Africa. Expert Meeting. UNESCO Paris (Fontenoy, Room XIII) 16 and 17 March 2009: Concept Note. Paris, 2009. P. 3.

840

General History of Africa. URL: en. wikipedia.org/wiki/General_History_of_Africa.

841

Деление на поколения, конечно, весьма условно, да и жизнь поколений историков быстротечна. Так, в 1972 г. я делал рецензию и реферат на книгу молодого угандийского историка С. Р. Каругире о государстве Нкоре в Западной Уганде (она вышла в 1971 г. См.: Karugire S. R. A History of the Kingdom of Nkore in Western Uganda to 1896. Oxford, 1971), а в 1996 году во время визита в университет Макерере я услышал, что «профессор Каругире много лет заведовал кафедрой истории, а теперь умер».

842

Ces deux papiers complètent heureusement l’analyse de ces questions que j’ai entreprise in Enjeux politiques de l’histoire coloniale, Marseille, Agone, 2009, 190 p.

Content

Африка. История и историки

А. Б. Давидсон. Проблемы изучения африканской исторической науки

С. В. Мазов. Историческая тематика в работах Джозефа Кейсли Хейфорда

Африканцы – «не дикари без прошлого»

Бремя черного человека

«Черная опасность»? «Желтая опасность»? «Белая опасность»!

Кейсли Хейфорд о колониальной политике европейских держав

Н. Г. Щербаков. От истории негров к истории африканских народов: этапы трудного пути

Уильям Дюбуа. Африканские корни войны

А. В. Воеводский. История Южной Африки в сочинениях африканских интеллигентов и просветителей конца XIX – первой трети XX в.: особенности формирования исторических представлений

У истоков

Между политикой и историей

История и художественная литература

На пути к национальному самосознанию

Герберт Дломо. Развитие банту

I

II

III

IV

С. В. Мазов. «Африканский Геркулес» и «колониальная гидра». Проблема колониализма в трудах Кваме Нкрумы

«Надеяться, что колониальные державы преподнесут колониям свободу и независимость на серебряном блюде, является верхом недомыслия»

«Европейская колонизация – вот причина страданий столь многих африканцев»

«Пришел колониализм и все переменил»

«Для восстановления африканских гуманистических и эгалитарных принципов необходим социализм»

«Колониализм виновен во многих бедах Африки, но ясно, что ему не предшествовал золотой век или рай»

«История Африки в интерпретации европейских ученых являла собой нагромождение мифов»

«Пророк афроцентризма»?!

Кваме Нкрума. Еще раз об африканском социализме

В. И. Евсеенко. Историческая наука в Гвинее: этапы становления и проблемы

Высказывания политических деятелей Гвинеи на тему исторического процесса

История ДПГ

По поводу негритюда

Определение функций народной власти

Интервью

И. В. Кривушин. От исторической теории к геноциду: хамитская гипотеза в контексте руандийской трагедии XX в.

Теонест Багосора. Покушение на президента Хабьяриману, или Последняя операция тутси по силовому захвату власти в Руанде

Глава 1. Синоптический взгляд на обстоятельства, связанные с убийством президента Хабьяриманы

Глава 2. Извечный конфликт между хуту и тутси

Г. В. Цыпкин. История Эфиопии глазами эфиопских историков

М. С. Курбак. Южная Африка и мир глазами Дж. М. Кутзее и Н. Гордимер

«Лабиринт моей истории». Кутзее и Гордимер о прошлом, настоящем и будущем Южной Африки

«Новая» Южная Африка глазами Гордимер и Кутзее: иллюзии и реальность

«После империй». Современный мир глазами Кутзее и Гордимер

Дж. М. Кутзее. О рейдах (Отрывок из романа «Дневник плохого года»)

Надин Гордимер. Интервью журналу «New Statesman» 4 июня 2010 г.

Л. В. Иванова. Изучение истории в Сомали

А. С. Балезин. Тематика выпускных квалификационных работ студентов-историков Западной Африки в последней трети ХХ в.

Chris Saunders. One hundred years of the African national Congress: New Insights?

1. Founding and early History to 1940

2. The Middle decades: c. 1940–1961

3. The Exile Decades: 1960–1990

4. The ANC since exile: 1990 to the present

5. What is needed…

Célestin Razafimbelo. Madagascar, cinquante ans d’indépendance

Introduction

1. Philibert tsiranana et la Première République

1.1. Une transition vers l’Indépendance

1.2. Le socialisme malgache de Philibert Tsiranana

1.3. La fin de l’État PSD

1.4. De Ramanantsoa au Directoire, la difficile transition

2. La Révolution Nationale Démocratique de Didier Ratsiraka: un autre socialisme (1975–1992)

2.1. L’organisation du pouvoir personnel

2.2. Orientations économiques et culturelles du socialisme révolutionnaire

2.3. L’échec du socialisme révolutionnaire

3. La Troisième Republique (de 1992 à nos jours)

3.1. La constitution de la Troisième Republique: première version (août 1992)

3.2. Les forces vives au pouvoir (1993–1996)

3.3. L’empêchement d’Albert Zafy (juillet – septembre 1996)

3.4. Le retour de Didier Ratsiraka (1996–2001)

3.5. Les évènements de 2002

3.6. L’ère Ravalomanana

3.7. La crise politique (2009–201?)

Bibliographie

А. С. Балезин. Африканские историки и «всеобщая история Африки» Юнеско: вчера и сегодня

Catherine Coquery-Vidrovitch. Compte rendu

Приложение

Ведущие периодические издания, посвященные африканской истории (составитель Л. В. Иванова)

Abstracts

Сведения об авторах

Примечания