Галина Гампер

Чёрный квадрат вороны

Издание выпущено при поддержке Комитета по печати и взаимодействию со средствами массовой информации Санкт-Петербурга

© Гампер Г., текст, 2013

© «Геликон Плюс», макет, 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Стихи 2012–2013 гг.

«До сути приблизительной дошла…»

До сути приблизительной дошла,

Бессмертие приняв как допущенье.

Шиповника библейское растенье

Эфиром дышит, мельтешит пчела,

Петляют тропы – можешь по любой,

Что повлечет – неведенье, примета…

За ливнем рай струится голубой,

И молния в нём – росчерк фиолета.

«Мне по несбыточному грусть…»

Мне по несбыточному грусть

Привита с оспой или корью,

Кружу одна по Лукоморью,

Опять одна, одна, и пусть…

Мне по привычке ни к чему

Ни зелен дуб, ни кот ученый,

С другой на счастье обречённый,

Пусть мне – лишь посох и суму,

А главное, чтоб ум при мне

Любой —

тоскующий ли, грустный…

И в повести моей изустной —

Помарки по ничьей вине.

«Египта нет…»

Египта нет,

чтоб по пути зайти,

Иосифа —

чтобы спроворить в путь,

Есть лишь малютка

в люльке, как в горсти,

И смутное

«куда-то», «где-нибудь»…

И время, убыстряющее ход,

Сжимающийся мир,

воззвавший SOS,

Ничтожность всех и всяческих

хлопот

И каждому явившийся

Христос.

«Я день убила – клонится к концу…»

Я день убила – клонится к концу,

Декабрь хлестнул морозом по лицу,

Уже канун – и снова минус год.

Обманный праздник шапито грядёт.

Сон наяву, вернее, явь во сне —

Причудится, привидится, при мне

Останутся пустые две горсти

И голос свыше: «Ну прости, прости…»

«Ты близорук?..»

Ты близорук?

Ну что ж, тогда потом

Мы объяснимся,

говорю как мимо…

Пойми, я на краю,

и дело в том —

Хочу назад, но…

всё необратимо.

Я в обратимость верю лишь тогда,

Когда тебе

свои диктую строки,

Сумев дневные превозмочь мороки,

Взлететь или упасть

как в никуда.

Формула Малевича

Чёрный квадрат вороны,

Вписанный в снежный круг,

До гнезд обнажились кроны,

Ветви – подобье рук,

Скрюченных знаком жажды.

Декабрьский скругляя бег,

В куб жизнь он возвёл однажды,

Кубизм —

это снег и снег,

Цветение на морозе,

Розы январский пик,

Стих не уступит прозе,

Бог знает как он возник —

Слова наготове были,

Подкатывали комком,

Слепившись из снежной пыли,

В поддых угодив снежком.

«Встань на полозья сзади – сяду я…»

Встань на полозья сзади – сяду я,

На финских санках далеко уедем.

Лес чёрный, обрамляющий края

Снегов холмистых,

помашу соседям.

Что я? Ты – парус за моей спиной,

И ветер в спину, и стрелой дорога,

Глаза открыты буре не одной,

Не сосчитаешь,

так их в жизни много.

«Подледным садом декабря…»

Подледным садом декабря

Хожу по Питеру кругами,

Заледенела, вверх ногами

Повисла, и сие не зря.

Я вдруг припомнила – «очко»

Кончиной света назначали,

Нет в ирреальности печали —

Все стройно, держится легко.

И медь монеты прямо в щель —

Так солнце село за Невою.

Рябит подводною травою

Дом, шпиль, решетки, купол, ель.

Декабрьский купол, ель, январь

Тринадцатым венчали годом,

Кружились музы хороводом,

Гнусавил ветер – пономарь…

«Было поздно еще…»

Было поздно еще,

хоть и рано уже —

В пограничном жила столбняке,

Непонятно зачем

поднялась в неглиже,

Хоть могла б еще плыть по реке —

Сонной, желтой,

готовясь подняться путем,

Белой сакурой зарозоветь,

Если б знать, что дорога,

которой идем,

Так вот будет стелиться и впредь.

Если б знать,

я себя не явила б такой —

Бледно-серой и глаз водяной,

Все, что должно случиться

над этой рекой,

Порастет неминучей бедой.

«Всё пишет о воде: вода, вода…»

Всё пишет о воде: вода, вода…

Он одинок, кого-то ждет, ни с места.

По горизонту движутся суда,

И маяком отмечена фиеста – не про него…

Отлив, опять прилив,

куриного к ногам прибило бога,

А он сосредоточен, молчалив —

такие дожидаются итога,

Какого ни на есть, но своего,

и терпеливо веруют в удачу,

А то, что снова мимо, – ничего…

Он ждет, а я стою в сторонке, плачу.

«А жизнь какая? Светло-тёмная…»

А жизнь какая? Светло-тёмная,

И жар – не жар, скорей озноб,

Натянет тучу —

ой, огромная,

А из неё – вдруг солнца сноп.

Оно само-то не покажется,

А только бросит сноп лучей —

В раж не впадай,

недолго ражиться,

Слиняет вмиг до ста свечей.

Опять пиши, читай без роздыха,

И тьма – не тьма, и свет – не свет.

Какой там Дух?

Хотя бы воздуха…

Так и того в заводе нет.

«Как осознать…»

Как осознать —

была и вдруг не стала,

Здесь нет меня,

но где-то все же есть?

Чувств пять и даже шесть —

ничтожно мало,

Заранее как знать —

что предпочесть?

И вот ещё —

как угадать вернуться

В ту точку,

где мне счастье как в поддых?

Остолбенеть,

почти что задохнуться,

Признанье в рифму

выдохнуть, как стих.

«И было так…»

И было так —

ты брат, а я сестра.

И ангельский твой поцелуй сухой

на день грядущий

Валит с ног меня.

И я хожу кругами

В ритме вальса —

несестринский восторг.

И стало так —

на редкие небратские объятья,

На вспышки встреч

я променяла всё —

Жизнь-нетерпенье

в нетерпенье-смерть

Перелилась.

И стиснуло виски…

«О чем читать…»

О чем читать,

когда сама себе сюжет?

Что книги?

Будто ноги – есть ли, нет.

Недалеко, хотя б и есть,

на них уйдёшь,

Что книги эти?

Отгалдят, как молодежь,

Лишь до зари они друзья,

а дальше врозь.

Лишь ты, единственный, – в глаза —

не вдаль, не вкось.

Лишь ты, единственный,

не в тексте – во плоти.

А сколько виться той веревочке?

Плети

Мне кружев праздничных

русалочий наряд,

Плети, неважно,

сколько времени подряд.

«Зацепилось море за берег…»

Зацепилось море за берег,

Встало на якорь.

Я тоже стою на якоре,

Вечна моя стоянка —

Улица, дом,

Оконная прорубь в небо —

Небесный пейзаж

В движенье вечное окунает.

«Я черная субстанция ничья…»

Я черная субстанция ничья,

Во мне трепещут клеток фитильки,

И я иду вдоль черного ручья,

На нем последних листьев угольки.

Он тянется, как горлышко реки,

Вот просверком отбитые края —

Вдруг холм и роща,

рощи и холмы.

А главное, что ведь рукой подать

До дома моего – моей тюрьмы.

Кто нагадал? Тут нечего гадать —

Все просто так, все просто, ни за что.

Края души объемлют окоем.

Остаток срока —

мне ведь дали 100 —

Располовиним, доживя вдвоем.

«В крылатке рваной тучи мчался смерч…»

В крылатке рваной тучи мчался смерч,

И гнул стволы, и заголял подолы

Дрожащим кронам, и белёсоголым

Казался лес, ничком готовый лечь.

Тьма шла с залива дождевой стеной.

В ней вдруг являлся Иоанн Кронштадтский.

Святой ступал по водам, Божьей, братской

Любовью к нам сиял за пеленой.

Петергоф

Котел небес кипит, как в прачечной,

В парах лилового и синего,

На фоне зелени горячечной

Фонтанов лес белее инея.

Богов расплавленное золото —

Так свечи оплывают, маются…

И капли с веток – в полымь с холода —

Шипят и в ручейки сплетаются.

«Мне по образу и сути…»

Александру Мелихову

Мне по образу и сути

Быть бы грезой, быть фантомом,

Но не здесь в извечной смуте —

В горнем, вышнем, невесомом…

Что ж я так неодолимо

Прорастаю в плоть земную?

Все мои молитвы – мимо.

А ведь, может, одесную

Бога – дед мой, мой предстатель…

Стоп. Боюсь. Не надо чуда.

Прижилась в словесных ратях.

Не выдергивай оттуда.

Моему деду Михаилу Мансурову

Свет из храма Святой Магдалины

Освещает холмы и долины,

Звоны – птиц поднимают с дерев.

Тень мелькнёт, раздувая кадило,

Чтоб цветенье лугов восходило

Ввысь, в небесно-эмалевый неф.

Тень бегуча, порой многокрыла,

Вот уж епитрахилью накрыла

Всё и вся… Убиенный мой дед

В этом храме служил иереем,

Это тень его, тронув елеем

Лоб мой, нехотя сходит на нет.

«Я знаю, что давно уже не там…»

Я знаю, что давно уже не там

Живу, где значусь,

где приштамповали.

По чьим-то нераспознанным следам

Петляю, мчусь —

к себе ли, от себя ли —

Всё на разрыв, да вот нигде, никак

Обосноваться,

хоть давно пора бы,

Но до того земные связи слабы…

Безбашенна

и на душе сквозняк.

«Я исчезла, ушла…»

Я исчезла, ушла,

я не сдвинулась с места,

Неразгаданным будь

ребус жизни моей,

Вся она – между строк

и в отсутствии жеста,

И в обманчивой неразличимости дней.

И чего же я жду,

загадав на удачу?

А ведь жду, раскалясь,

как спираль, добела,

В откровенность впаду – всё равно накосячу,

Не раздену души

до боса́, догола.

«Снегом заткано декабрьское окно…»

Снегом заткано декабрьское окно,

Но снаружи кто-то лунку продышал.

Чей-то глаз в ней просверкнул

так зелено —

Видно, мимо пьяный ангел пролетал.

Кто же кроме —

вдоль седьмого этажа?

По стеклу тихонько скрипнуло крыло,

Это знак,

и я лечу за ним, дрожа…

Вот и Небо, а привыкнуть тяжело.

«Сидит у реки рыбак…»

Сидит у реки рыбак,

В море рыбак глядит.

Слышит – гудит волна

И поднимает смерч.

Море встает столбом,

И щерится, и рычит —

Одноголовый гад

И трехголовый змий,

В общем, дракон морей,

Небес поглотитель… Нас

Хвататель, глумитель, вор.

Но нас он не душит, нет —

На отмель кладет рядком.

Сидит у реки рыбак.

Холодно рыбаку.

«Речь, река…»

Речь, река…

Всё о чем-то реку,

Всё схожу, всё сбегаю с ума.

Как волчица, присела к прыжку

Белозубая сука – зима.

Жженной охрой окрашен пейзаж,

Меловая разметка вокруг.

Что ж?

Сыграем с тобой дашь на дашь,

Начиная с касания рук.

Как надежда, волниста черта,

То есть линия стаи на юг.

Облетевших лесов немота

И предснежья невольный испуг.

«Я живу на юру…»

Я живу на юру,

Нет деревьев на юре,

Нету мамы, нету папы,

Нету бабушки.

Нету дома в три окошка —

Из трубы колечки дыма.

Нет крылечка, нет дорожки

И меня, я помню, крошки,

Крошки – бант как вертолёт.

Я ощупываю воздух —

Не круглится головами,

Не топорщится плечами,

Пятипалостью не льнёт.

«На стене мои автопортреты…»

На стене мои автопортреты —

Символы, метафоры, сюжеты.

Вот лягушка —

я в царевны мечу,

Рядом лебедь —

здесь я при короне,

А себя я не очеловечу,

Если что – уткнусь лицом в ладони,

Я – свой портретист,

лишь я и вправе.

В зеркале тонуть страшней, чем в яви.

«Я заговор слов поневоле открыла…»

Я заговор слов поневоле открыла.

Доселе мечусь в их дурном хороводе,

Меня схомутать из них каждое в силе.

Единственный выход —

в словесной породе

Исчезнуть, явиться, стать формой словесной,

Не ждать от них милости или подвоха,

Нырнуть в их поток безымянной, безвестной,

В извивы просодий…

и, право, неплохо.

«Я так люблю…»

Я так люблю,

ибо сие нелепо,

А лепое —

оно не для меня.

Живу сквозь пламя,

ярко так, что слепо,

Так ярко,

что подбавь ещё огня.

В нём воедино

сплавятся детали,

Подробности, узлы,

углы, края…

Родивших нас,

их закалили в стали,

До нищего

взрастили бытия.

Я счастлива,

ибо сие нелепо,

И чем нелепей,

тем светлей стезя.

Живу сквозь пламя

яростно и слепо,

Так яростно,

что яростней нельзя.

«Ты весь облокотился на Европу…»

Ты весь облокотился на Европу,

А я – облокотилась

на ничто,

На диво оба не сдаем позиций

И на двойном портрете круглолицы,

Ну ты – понятно,

а вот я почто?

Твоя дорога перпендикулярна,

Я ж под гору, а все твержу, что гарно,

И вместо «караул»

кричу «ура»,

Тебе (исколесил ты пол-Европы)

Уже рукой подать до Пенелопы,

А ты мне эсэмэски шлешь с утра.

«Свечей моих лес…»

Свечей моих лес —

он всё выше и чаще.

Я в нём, ты ко мне,

значит – встреча в лесу.

Затеплим макушки

еловые, слаще

Запахнет смола,

задрожит на весу.

Пенёк, самобранка…

Да что со мной? Брежу?

А впрочем,

в канун я всегда не в себе.

Ведь завтра Сочельник —

нажарю, нарежу,

Накрою на стол

и спущусь к голытьбе

Кошачьей, голодной —

всё твари Господни.

День бег ускоряет,

спешит к Рождеству.

Вертепные театры

повсюду сегодня.

Год минул… и замер.

Готов к торжеству!

«Кентавры гульбищ…»

Кентавры гульбищ,

снов единороги…

И честь, и нечисть —

все сошлось в итоге

К предновогодью.

Крошки-циркачи

Жонглируют то кольцами метели,

То мечут в небо белые мячи…

Мы разом друг на друга посмотрели,

Друг друга не узнав —

все альбиносы,

Все белолицы и снежноволосы.

Дракон нам гадок,

трехголова выя,

Нас защищает только мимикрия.

«Дом дней моих…»

Дом дней

В. Соснора

1

Дом дней моих

мне надоел,

Дом дней чужих

облюбовал,

Принес из школы

белый мел

И небо им

заштриховал.

Февраль. Метель —

к волне волна,

Изгиб изыскан,

в меру крут…

Что за фонарики со дна —

То вспыхнут,

то опять нырнут,

То шлют привет,

то просят SOS.

Что мне до них?

Я в доме дней,

Хоть снег его почти занес,

Но мне светло,

мне все светлей.

2

Где дом,

откуда дни уходят в ночь?

Уходит жизнь —

помочь ничем, никто помочь…

Мой дом и жизнь, естественно, моя,

Она была рекою по края.

Всё отражала,

всё в себя брала,

Была большой,

теперь совсем мала,

По щиколотку.

Не гляжу на дно.

Быть может нет его,

но всё одно.

Оно – предчувствие,

оно – мой страх в ночи.

Со мною рядом стоя, помолчи.

Слова – они дорога,

не обрыв.

Молчу и я, всё от себя сокрыв.

«Березы – роща…»

Березы – роща —

белоствольный дождь,

Многоугольник молнии.

Начало

Чего?

А, как всегда, конца.

Еще в листве,

как в свежей позолоте,

Весь город.

Я секунды берегу.

Предощущенье запиваю кофе

Таким – чернее черного,

Контрастом с короткой белой ночью

дорожа.

«Было, было и прошло…»

Было, было и прошло —

все проходит.

Плачьте, бренные,

и я с вами плачу.

Утешением звучит

«будет, будет».

Быть-то будет,

но не то, не такое.

Мне новье – петлей петля.

Жмет. Шершаво…

Кто за новое? —

Господь? Неужели?

«От безумья своего…»

От безумья своего

разрешилась

вереницею словес и словечек.

Отлетают, тают, тают…

вовсе нету.

Я с последними в хвосте

умолкаю…

«Не всё, что черное, то вьется…»

Не всё, что черное, то вьется,

Не всё – вороны.

Как никогда, мне так смеется

За все уроны.

Отполированная яшма

Пруда в оправе,

Что отразишь ты и что дашь мне

В последней славе?

«Смерть прошла, а жизнь нейдет…»

Смерть прошла, а жизнь нейдет,

Новенькая, ладная.

Вот стою, как идиот,

Боль в груди надсадная.

Как и где? И почему?

Жду, стою потерянно.

Всё я мерил по уму,

А душа немерена.

Нетерпение саднит,

В узел стисну нервы я.

Знак – изжить комок обид —

Вот заданье первое.

«Эта ярость, топящая льды…»

Эта ярость, топящая льды,

Непритворна,

увы, непритворна.

Эта буря в стакане воды

Укачает неистовей шторма,

Хоть и моря-то в нём

на вершок,

Так откуда, откуда, откуда

Расставанье,

беспамятство,

шок,

А потом примирения чудо?

«Ель у пруда…»

Ель у пруда,

как щука на хвосте,

Сидит и мыслит,

и ветвями дышит.

В чешуйчатой еловой красоте

Зимы грядущей

приближенье слышит.

Верховный час ее – один в году,

Ей ангел полночь

продудит в дуду.

«Снег добрался до нас, имяреков…»

Снег добрался до нас, имяреков,

Сетью, густо —

ловец человеков.

Я попалась

и знаю, что время,

Но когтисто житейское бремя,

И в клочки раздирает нутро.

Намозолило,

душу всосало,

Сколь ворон надо мной ни летало,

Всяка в руку роняла перо.

«Лишь из боли и огня…»

Лишь из боли и огня

Жизни волчья западня.

Ты – огонь, а я есмь боль.

У огня сурова роль:

Пламя, слившись в монолит,

Иссечет и исцелит

Дряблость тела и души…

А теперь – садись, пиши,

Чтобы жесткое стило

Кривду к истине свело.

«Так было, ты лечил меня, лечил…»

Так было, ты лечил меня, лечил…

И жить учил.

Не вылечил,

Но так в себя влюбил…

А я меняла ночи на стихи…

Да, молода была.

Еще горда была.

Как странно – жизнь прошла,

Верней – проходит,

Так наутек,

Лишь пятки лет сверкают под луной,

Ведь с солнцем все покончено уже.

Я здесь,

А там за океаном – ты.

«Я б звала тебя океан…»

Я б звала тебя океан,

Только нет в глубине кита.

В прошлом я не считала ран,

А теперь – ни о чём —

лета

Подпирают,

болит ли, нет…

Даже лучше, когда болит,

Свет в воде и вода сквозь свет,

В прошлой жизни остался кит,

Нов-новёшенек —

чудо-кит,

Как и всё, что осталось там,

Где бенгальский огонь бежит

По твоим и моим стопам.

«Море вот-вот превратится в пар…»

Море вот-вот превратится в пар —

Так солнца неистов свет,

Мир устрашающе юн и стар,

А середины нет…

Нет середины, есть вечный ноль,

Его пересечь – пустяк,

«Ну что ты?

Плыви, – говорят, – изволь»,

И слышат в ответ:

«Никак…»

Опасна юность,

а старость – что ж?

Решенья даны не ей.

Плачь, век итожа —

Всем пофиг, – плачь

И умолкай скорей.

«Между мною…»

Между мною,

мной и небом

Лишь могильщика лопата,

А где вечности начало —

Я не знать

предпочитаю,

Может, там разъята бездна —

Не под силу одолеть.

И в конечном бесконечность

Так присутствует незримо,

Недоступно,

четко,

резко —

Горизонтом на краю.

«Черным ельником…»

Черным ельником

в снежных пощечинах

Или тучей, готовой к отплытию,

Черной речкой

в пушистых обочинах

Акварелью теку по наитию.

Вне расчета,

вне цели, как водится.

Может, вынесет в область высокую.

Пред тобою стою,

Богородица,

Замерла пред тобой,

строгоокою.

Храм мерцает во тьме позолотою,

Всё лампады вокруг да святители,

Расквитаюсь с невольной заботою,

Отогреюсь в случайной обители.

«Уйду в заплыв…»

Уйду в заплыв

и вынырну из нови.

Прилив. Коса

песчаная бела.

Структура моря,

лирики и крови —

Одна и та же,

где-то я прочла.

Чем больше черпать,

тем неисчерпанней,

Из древности —

лирическая суть.

То поздней тьмой,

то солнечностью ранней

Зачнется стих

и обратится в путь.

Он то взовьется

мигом на пригорок,

То промелькнет

златопесчаным дном,

Его прозрачность

обратится в морок,

Пусть всё одно

И, значит, всё в одном.

«Не всякий при дороге куст…»

Марине

1

Не всякий при дороге куст,

Не всякий…

даже Моисеев,

Воспламеняющийся вдруг.

И только по кусту рябины

Скулил ее зеленый глаз…

Бывало, выпадет в осадок,

Камчатским медведём без льдины

Представится,

и как рукою

Петля тоску угомонит.

2

Современная – вневременная,

Ты, года под себя подминая,

Отмахала на сотню вперед,

Кто догонит, посмеет, прильнет.

Потянусь чуть дрожащей рукою

И рывком расстоянье покрою.

Ты, собой означая эпоху,

Станешь ближе и взгляду и вдоху

Даже расположением звезд

И на свой мне укажешь погост.

«Падал снег большой и белый…»

Падал снег большой и белый,

Обволакивал, мерцал.

Стой и ничего не делай,

Оставайся там, где встал.

Что ни ветка —

вся в наклоне.

Что ни ель,

то скосы вниз.

Снега белые ладони

Раздвигали складки риз.

Сколько был в стране молочной —

сминусуют, не зачтут,

В той молочной, в той барочной,

Что нигде, а только тут.

«А куда спешу…»

А куда спешу,

спешу откуда?

Как во сне,

однако наяву,

и живу покуда

волей чуда,

Волей чуда

так вот и живу.

Волей чуда,

а не чудом воли,

Чудо воли —

это для других —

Закаленных

переплавкой боли,

Нервов, в узел

стиснутых, нагих.

«Мне плакать хочется…»

Мне плакать хочется,

а Бог велит – пиши.

Слова, и краски, и карандаши —

Перемешалось всё,

всё отступило,

Я слёзы, будто лампочки, тушила,

Чтоб Бог не видел

и никто, никто,

И ничего мне не было за то…

«В мое окно влетев…»

В мое окно влетев,

легло на стол

Перо воронье

пушкинской поры.

Я зачерню им как бы лес и дол

И там за ними —

звездные миры.

Они пустынны, и, наверно, Бог

Себе земное выбрал бытиё.

Свеченье наших душ —

его порог,

И каждый в нем предчувствует свое.

«Поэт, дитя, новорожденный квант…»

Памяти Глеба Семенова

Поэт, дитя, новорожденный квант,

Ты чей? Незабываемого Глеба.

Из вечности во время эмигрант,

Невозвращенец в собственное небо,

Скиталец, все еще невыездной,

Поскольку от земли не оторвешься,

В тебя вошли ее мороз и зной,

И плачешь так, как будто бы смеешься,

Чуть дребезжит, едва надтреснут, смех,

Не мантией отмечен ты, а робой.

И главное – успеть, а не успех,

И самого себя понять попробуй.

«Догоняю упущенный час…»

Догоняю упущенный час,

Догоню,

я живая, мне больно.

Выпускной нестанцованный вальс,

И обратная скорость невольно

Переходит в чудовищный бег,

А потом вертикально —

в паденье.

Час упущенный, миг или век

Проживу.

Напишу из забвенья.

…и другие стихи

Франциск Ассизский

I

Босиком,

лишь в одной власянице,

Торопясь

сквозь оснеженный лес,

К птицам он обращался

«сестрицы»,

«Брат мой» – к Солнцу

в пустыне небес.

Так он ринулся

в пост и молитву,

Упиваясь, ликуя,

горя

(С той же страстью,

как некогда в битву),

Сквозь цветущий

хрусталь января.

II

Младенец,

появившись в темном доме,

С него проклятье

снимет в тот же миг.

Он ничего ещё не знает,

кроме

Луча – сквозь стекла

к яслям напрямик.

Невинностью,

неведеньем, вернее,

Все беды дома

обращает вспять.

Вот так Франциск,

душою пламенея,

Явился в мир,

давно привыкший спать.

III

«Всё еще спите вы

и почиваете»…

(Помните вопль в Гефсиманском саду?)

Что же вы, братцы,

кому-то пеняете?

Братцы! В дорогу,

я первым иду.

Как ни бежал,

а всё каялся – «медленно»,

Радостен,

ветром нездешним гоним…

В бурых плащах

по-мальчишески преданно

Братья

едва поспевали за ним.

IV

За ним, за Учителем,

он же всё более

Себя полагал

только Божьим слугой.

Как остро

его осязаю в глаголе я —

Из «Песен творенья»

и «Вести благой» —

А в жесте – тем паче,

внезапном, доверчивом, —

Был ведом ему

этот Божий язык

Ребенка, жонглера,

шута с гуттаперчевым

Отчаянным телом,

высоким, как крик.

V

Вот Клара – сестра —

уголек на ладони,

Монашка, прильнувшая к жаркой иконе.

Как много небесной, не знавшей измены

Любви, бесконечности,

подлинной власти

Вмещают в себя монастырские стены.

Послушны, как голуби,

ласточки страсти.

Так было —

вдруг вспыхнули в пламени близком

Дома и деревья,

сбежалась округа,

И видят – за трапезой

Клара с Франциском —

Два огненных нимба

касались друг друга.

VI

О, братцы мои,

не страшитесь убытка,

Найдется где лечь,

а тем паче проснуться,

Ваш брат одуванчик,

сестра маргаритка

Мудры

и о завтрашнем дне не пекутся.

Мы юрки,

нас много – единая лава,

Сквозь сети любые

пройдем, как рыбешка.

За что нас зацепишь?

А не за что, право…

Пусты животы,

обветшала одежка.

Но из нищеты лишь

вздымается слава

И в небо течёт,

как в Господне окошко.

«К ветру встречному терпелива…»

К ветру встречному терпелива —

Привыкай, коль условья принял, —

Сузь глаза – фиолет залива

Небо ровно отполовинил.

Против ветра в шальном напоре

Застолби, каменея, плечи.

Ты ведь знаешь, стихия моря

Человечьей ничуть не легче.

Гулливеровы липы кругом

На ходулях стоят, ни с места,

Коли кончится всё недугом,

Щелью комнаты под арестом,

И ни зги, ни глотка наружу,

40 – это июльским летом.

Я глаза до предела сужу —

Щель окрасится фиолетом.

Портрет

Утица-хромоножка,

Тринадцати лет Джульетта,

Ромео воображаем.

Смерть облаком растворилась…

Утица-хромоножка

Купила мазил, помады

И, зеркальце приспособив,

Стала картоннолицей

С подводкою вместо глаз.

А в зеркальце отражалась

Тринадцати лет Джульетта.

Натюрморт

Одинокое яблоко,

фон в амбразуре окна —

Грязноснежный, глухой,

жестяное дворовое донце.

Приближенье Адама,

рывок, натянулась блесна,

Под условной чертой горизонта

затеплилось солнце.

Ожиданье,

начало,

высоко натянутый трос…

Ожиданье. Лишь им и держусь

на плаву да на взлете,

Напряженьем его —

в амплитуде от смеха до слёз —

На предельной ликующей

или отчаянной ноте.

Было яблоко.

Вырос, я и не заметила, сад,

И зацвел, и отцвел…

Я очнулась, пройдя переплавку.

Кисти мою и краски ищу,

возвращаюсь назад,

Ставлю яблоко. Так.

И на яблоко делаю ставку.

«Весёлостью взрыва, удара, обвала…»

Е. Казарцеву

Весёлостью взрыва, удара, обвала,

Накала всех жизненных сил добела —

Я издали это за лист принимала,

Готовый, белеющий с краю стола.

Текст тяжестью ляжет, не сбрось его только,

Покуда ты жаден и нетерпелив,

А вдребезги если – не сыщешь обломка

И всё, что останется, – света прилив.

Ты сам – сплошняком истекание света,

Тебя не коснулся участок темнот,

В упор ты не видишь иного поэта,

Он тьмою заряжен, он твой антипод.

«Все добрее и ближе…»

Все добрее и ближе…

Уж время слило воедино —

Мама – бабушка – мама…

Любовь до краев, за края.

Ты ли там вдалеке —

молодая колючая льдина?

Я ли там вдалеке —

затонувшая юность моя?

Время нас растопило

и сплавило жарко до боли,

Так что врозь, хоть умри, —

ни словечка, ни вздоха, ни дня…

Я ль топорщусь помехой

одна в твоем опытном поле?

Ты ль кружишь надо мной

и пылинки сдуваешь с меня?

Памяти мамы

1

Время рушилось в яму,

Чтоб безвременьем стать.

Хоронила я маму,

И опять, и опять…

То ли сон, то ли морок —

Что ни ночь, хороню…

Снега мартовский спорок

С поля сняв, сохраню.

Вот и Павловск холмистый,

Луг широкий и Храм

Магдалины пречистой.

Ты, крещенная там,

В том же Храме отпета.

Так замкнувшийся круг —

Знак посмертного света

Или длящихся мук.

2

Вот желтый лист – вот осени улика,

Теперь уж ей не скрыть своих улик.

И в горле ком, ни шепота, ни крика,

Остаток лета, краткого, как миг.

Спас яблочный – твой первый день рожденья

Не здесь уже, а где-то вовсе там.

Мое ли внутрь нацеленное зренье

Вслепую за тобою по пятам

Меня вело. Быть может, в рай? Едва ли.

Скорее в предвариловку на суд.

А руки здесь всё цветики сажали

И поливали, пусть себе растут.

Памяти отца

Как одинок убитый человек.

Ольга Берггольц

«Как одинок убитый человек» —

Как будто бы под дых пронзает строчка.

И плачу я, седеющая дочка,

За много лет впервые. Тот же снег

С дождем наполовину, в общем, слякоть,

Как в тот октябрь – по взгорьям, долам, рвам…

Спасибо, Ольга Федоровна, Вам,

Что наконец-то помогли заплакать.

Спасибо… Вдруг как вспышка – ведь бывало,

Прильнув к бабуле плачущей своей,

«Не плачь, не надо», – я твердила ей.

«Поплакать хорошо…» – она шептала.

Мне странно было, я не понимала,

И все отвлечь пыталась поскорей.

Как страшно одинок тот переход,

Когда и стоном не означишь, где ты.

И речка Сож, нащупав волны Леты,

С рук на руки тебя передает.

«Всё, что словами не избыть…»

Всё, что словами не избыть,

Всё, что клокочет и дымится,

Когда спасение – не быть,

Остолбенеть, остановиться.

Шагнуть готовая нога

Застыла, как на фотоснимке,

Смерть не старуха, не карга —

Пацан с губами без кровинки…

Розовый куст

Сперва обоняньем, а зреньем потом,

И все же неверие следом.

Под розовым я пробудилась кустом,

И чудо топорщилось бредом.

Кривилось пространство, и пол с потолком

Почти образовывал угол.

Рисунок обоев мне был незнаком,

Пестрел очертаньями пугал.

И мебель свои всё меняла места

В какой-то беззвучной кадрили,

И розами вдруг так пахнуло с куста…

Очнувшись, я вспомнила – жили

Когда-то мы в розовом этом саду,

За ним в подсознанье ныряю,

К кустам припадая, по саду бреду

И кровь на щеке вытираю.

«Вперед…»

Вперед —

в подзорную трубу,

А в прошлое —

под микроскопом,

Там все так суетно, так скопом,

Лишь мельтешение любвей

в крови моей…

Увяли наших принцев гульфики,

Сносились инфузорий туфельки,

Сносились все, кроме одной…

Моя потеря, мой конвой,

Хрустальной юности дичок,

Любви

непарный башмачок.

«Песок под ветром, как снег в пургу…»

Песок под ветром, как снег в пургу,

Дымится, сравни-ка часом.

Пусть каждая дюна на берегу

Станет твоим Парнасом.

Пусть Муз закружится хоровод,

Вздохнет Аполлон на флейте,

А Марсий кожу с себя сорвет

Сам, возопив: «Налейте

Трав знойных, жгучих, как лук порей

Или морская пена. Подружки вакханочки,

Поскорей ведите ко мне Силена».

С чего, откуда бы этот бред

Явился, под корень косит?

Трезва я, как стеклышко на просвет,

А вот ведь куда заносит.

«Теория невероятности…»

Теория невероятности —

Мой знак, и мне легко под ним.

Что год? Он канет в невозвратности,

Мы лишь осколки сохраним.

Пусть наши лица в них туманятся,

Огни тускнеют не спеша,

Останутся гримасы памяти,

Как росчерки карандаша.

«Кружение сердца…»

Валерию Бассу

Кружение сердца —

вот танец, доступный и мне.

120 в минуту…

шажка, поворота, удара,

Ну что же, как йоги, станцуем на голом огне,

Уйдем в невесомость веселыми кольцами пара.

Да, лишь невесомость

кружению сердца сродни.

Я в танце,

о чудо, я в самой его сердцевине.

Ты перышко времени

сдуй с меня, милый, стряхни,

И сбросим тела,

что когда-то исполнены в глине.

«Из прошлой тьмы…»

Александру Кушнеру

Из прошлой тьмы

в тьму будущую двери —

Быт сквозняковый,

ветряной уклад.

О, мой собрат

по журавлиной вере,

По радости трагической

собрат!

Бог дал слова

взамен убогим числам,

Взорвав навек

покой достиховой.

Жизнь не сюжетна,

движется не смыслом,

а только

интонацией

живой,

В которой то безумствуешь,

то мреешь,

Лирической отвагой

раскален,

Которой ты владеешь,

так владеешь,

как Змий

от сотворения времен.

Перед иконой Андрея Юродивого

Андрею Крыжановскому

Андрей Юродивый —

твой незабвенный тёзка,

Тебя во тьме

его настигнул ген.

Держу свечу,

жгут пальцы капли воска.

Перед иконой

тихо встав с колен,

Я выйду, окунусь

в твой «Звёздный муравейник»

И наизусть

припомню каждый стих.

То правду всем —

юрод,

То сам в себе – келейник,

То вздором обуян, то свят и тих.

«Я умираю сотню раз на дню…»

Я умираю сотню раз на дню,

Взгляни-ка

на мою кардиограмму —

Мой стих, и путь, и место, где стою…

Нарежь, как хочешь,

вставь зигзаги в раму.

Хоть авангард мне чужд,

но вот, поди…

Хорош портрет —

я вся до сердцевины,

До каждого биения в груди,

До всякой глазу неприметной мины.

После вечера Виктора Сосноры

Слух космической тишиной

Замкнут. Насквозь прочищен.

Раковины ушные увяли от децибелов

Пудовых. Меня расплющить

Раз плюнуть. Уйдя в себя,

Двоюсь, и троюсь, и множусь

Текстами, сам я текст,

Заперт в халупе тела,

И в помощь мне линзы глаз,

Сквозь них сочетаю вечность

С комариком на лету.

Обратный отсчет

Я век брала

на карандаш,

Его гримасы

и метанья,

И исторический пейзаж

Темнел,

теряя очертанья…

Век шел вслепую

на таран.

Все было странно,

страшно, ново…

С надеждой

вперившись в экран,

Мы ждали часа

нулевого.

«Когда я вижу – рушатся дома…»

Когда я вижу – рушатся дома

И фоторобот, то есть автор взрыва,

(Каков филологический изыск?)

Глядит в меня сквозь все телеэкраны,

Твержу я:

Соломон построил Храм,

Храм в шестьдесят локтей длиною

И сорок вышиной…

Когда я вижу то, что означает,

Господь не приведи,

Фрагменты тел,

Твержу я:

Соломон построил Храм

И изнутри обшил кедровым тесом,

И кипарисом выложил полы,

И вырезал на дереве узоры —

Подобье огуречных завитков

И распустившихся цветов и пальм,

И в центре поместил Ковчег Завета,

А по краям его два херувима —

Четыре распростертые крыла…

И снова вижу, и опять твержу

Про то, что Соломон построил Храм

В году четыреста восьмидесятом

Со времени исхода из Египта…

Твержу в бессилье и оцепененье:

Владыка невозможного,

Господь!

«Вот жемчужно-белой ночи бирюза…»

Вот жемчужно-белой ночи бирюза,

Наплывают очи на глаза,

И глаза растут в размер очей,

Упакована любовь в размер ночей,

А вернее – безразмерность, ибо день —

Лишь задумка и набросок,

только тень,

Только завязь и оскома…

Всё потом —

Ночь и ты,

и край вселенной за кустом.

Ноябрь. Икона «Всех скорбящих радость»

Жизни знобкое наважденье.

День,

не знаю зачем, рожденья,

И особенно в ноябре,

Самом темном, почти что черном,

Вихрь предснежья грозится штормом.

К бесноватой поспел поре

День,

не знаю зачем, рожденья.

Свечу затеплив,

отброшу тень я,

К стихам прильну,

аж заломит скулы.

Скорбящим радость – и мне посулы.

«Как славно…»

Как славно

в памяти нашарить,

Лицо

на руку оперев,

Дорог

серебряную наледь,

Чугунное литьё

дерев.

И вьюжных струй

непостоянство,

И неба

зимнюю юдоль…

Ах, этот воздух

и пространство,

Так умеряющие

боль!

«Время спазмами, толчками…»

Время спазмами, толчками

Шло, накатывало, пёрло,

Молотило кулаками,

Перехватывало горло.

Время – истеричка, стерва,

Даст под дых – живи согбенно.

Сверлит до живого нерва

И насквозь самозабвенно.

«Я вижу – со дна океана…»

Я вижу – со дна океана

Из вечности, из запредела

Какая-то светится тайна —

Обломок небесного тела.

Сияет, как лампа шахтера,

Во тьме антрацитово-черной

Неведомой силою взора —

Нездешней, холодной, упорной.

Слепою тропой подсознанья

Иду, подчиняясь конвою,

Рифмованно-звучное зданье

Почти обтекла стороною,

Пленённая строгим теченьем,

Чугунным плетеньем решеток…

Как водится, непротивленьем

Мой дух и возвышен, и кроток.

И властно со дна океана,

Навеки отринув мирское,

Сигналит небесная тайна —

Ни мира, ни сна, ни покоя.

На рубеже века

Эти гетто машин,

припорошенных снегом, стоянки

На полмира простерлись,

над ними вполнеба луна.

Обезлюдело в мире,

иссякли наживки, приманки,

Перетерлись в труху

золотые его времена,

Нам оставив лишь остовы,

свалки, каркасы, огрызки…

Плоть живую отжав

до бесформенных пресных пластмасс.

И гася, будто свечи,

кресты свои и обелиски,

Все пустил под каток,

ничего не оставив от нас.

«Два контура моих…»

Два контура моих —

один в другом,

Гляжу на них

почти сторонним взглядом,

Два времени —

одно бежит бегом,

Другое – вот оно —

плетется рядом.

Одно рванется разом —

и привет.

Другое, вздрогнув,

ринется обратно.

Я вместе и мала,

и необъятна…

Двоится все —

и средних линий нет.

«Вершины обнажены…»

Вершины обнажены,

Подножья усохли, увяли.

Больничной полны тишины

Пустые осенние дали.

Наступишь —

И пустишь в распыл

Тьму листьев,

Заждавшихся тленья.

Неужто и ты

Заслужил

Не больше,

Чем эти растенья?

На стылом пороге зимы

Бесцветны они и убоги,

Такие же, впрочем,

Как мы,

На этом фатальном пороге.

«Не знать своих возможностей…»

Не знать своих возможностей —

так жить

Лишь Пушкин мог.

О Господа щедроты!

Так возноситься,

так порой любить,

Так забываться,

нет – куда там, что ты…

Но все ж на том

неведомом пути

Скитаться, ожидая,

и молиться…

Нести свой скарб не за спиной —

в горсти,

Оберегая и слова, и лица.

Неповторимость да

и тайну их,

Сама еще

не разобравшись в сути, —

Ты выношен уже,

мой главный стих,

И дышишь ли

к означенной минуте?

«Пишу на языке минут…»

Пишу на языке минут,

И жизни ритм – тахикардия.

Давно надтреснут мой уют,

И в каждой трещине стихия,

То вертикаль, то круговерть,

То круто наискось с подсечкой,

Жизнь примагничивает смерть,

Стоишь потерянной овечкой,

Надеясь, что тебя найдут —

Ведь за тобой одной в погоне.

Пишу, на языке минут,

Прилежно примостясь на склоне.

Пишу на языке любом,

Пишу восторг, пишу усталость,

Пишу, упершись в небо лбом,

Пишу, ах только бы писалось…

Content

Галина Гампер
Чёрный квадрат вороны

Стихи 2012–2013 гг.

«До сути приблизительной дошла…»

«Мне по несбыточному грусть…»

«Египта нет…»

«Я день убила – клонится к концу…»

«Ты близорук?..»

Формула Малевича

«Встань на полозья сзади – сяду я…»

«Подледным садом декабря…»

«Было поздно еще…»

«Всё пишет о воде: вода, вода…»

«А жизнь какая? Светло-тёмная…»

«Как осознать…»

«И было так…»

«О чем читать…»

«Зацепилось море за берег…»

«Я черная субстанция ничья…»

«В крылатке рваной тучи мчался смерч…»

Петергоф

«Мне по образу и сути…»

Моему деду Михаилу Мансурову

«Я знаю, что давно уже не там…»

«Я исчезла, ушла…»

«Снегом заткано декабрьское окно…»

«Сидит у реки рыбак…»

«Речь, река…»

«Я живу на юру…»

«На стене мои автопортреты…»

«Я заговор слов поневоле открыла…»

«Я так люблю…»

«Ты весь облокотился на Европу…»

«Свечей моих лес…»

«Кентавры гульбищ…»

«Дом дней моих…»

«Березы – роща…»

«Было, было и прошло…»

«От безумья своего…»

«Не всё, что черное, то вьется…»

«Смерть прошла, а жизнь нейдет…»

«Эта ярость, топящая льды…»

«Ель у пруда…»

«Снег добрался до нас, имяреков…»

«Лишь из боли и огня…»

«Так было, ты лечил меня, лечил…»

«Я б звала тебя океан…»

«Море вот-вот превратится в пар…»

«Между мною…»

«Черным ельником…»

«Уйду в заплыв…»

«Не всякий при дороге куст…»

«Падал снег большой и белый…»

«А куда спешу…»

«Мне плакать хочется…»

«В мое окно влетев…»

«Поэт, дитя, новорожденный квант…»

«Догоняю упущенный час…»

…и другие стихи

Франциск Ассизский

«К ветру встречному терпелива…»

Портрет

Натюрморт

«Весёлостью взрыва, удара, обвала…»

«Все добрее и ближе…»

Памяти мамы

Памяти отца

«Всё, что словами не избыть…»

Розовый куст

«Вперед…»

«Песок под ветром, как снег в пургу…»

«Теория невероятности…»

«Кружение сердца…»

«Из прошлой тьмы…»

Перед иконой Андрея Юродивого

«Я умираю сотню раз на дню…»

После вечера Виктора Сосноры

Обратный отсчет

«Когда я вижу – рушатся дома…»

«Вот жемчужно-белой ночи бирюза…»

Ноябрь. Икона «Всех скорбящих радость»

«Как славно…»

«Время спазмами, толчками…»

«Я вижу – со дна океана…»

На рубеже века

«Два контура моих…»

«Вершины обнажены…»

«Не знать своих возможностей…»

«Пишу на языке минут…»