Сабина Тислер

Я возьму твою дочь

Моей матери.

С любовью

Пролог

Тяжелые облака висели над пустошью, прогноз погоды предсказал дождь со снегом и крупкой.

Он стоял у окна, смотрел на вымощенную серым булыжником унылую гостиничную стоянку для машин на пять жалких мест, из которых было занято всего лишь два, и знал, что у него есть только этот единственный шанс.

Сегодня был день, которого он ждал долгие месяцы, сегодня это должно произойти.

После того как десять минут назад он закончил разговор по телефону, внутри у него все пело. Она была очень доверчивой и выдала ему адрес. Первый барьер был взят, и это оказалось не настолько проблематично, как он думал.

Он зашел в ванную, пару секунд рассматривал свое лицо в зеркале старомодного шкафчика фирмы «Альбер», а затем стал приводить себя в порядок.

Сейчас было без двадцати одиннадцать. Время посещений, поэтому слишком опасное. Он хотел подождать еще два часа, потому что, как ему казалось, все будет намного проще, когда в отделениях только закончится обед и начнут собирать посуду.

За последние две недели он отпустил бороду, которую сейчас тщательно подстриг, чтобы она выглядела ухоженной. Борода ужасно мешала ему, он сам себе казался запущенным, каким-то одичавшим. Но речь шла всего лишь о нескольких часах. Когда все закончится, бороду он сбреет.

Парик он купил еще несколько недель назад во Флоренции. Он был из настоящих волос, ручной работы, и за него запросили больше пятисот евро. Но парик того стоил. Седые волосы три-четыре сантиметра длиной производили впечатление собственных и очень шли к его худощавому лицу. Он надел парик поверх своих коротких, всего лишь несколько миллиметров, волос, а чтобы он не съезжал на сторону, закрепил его на висках и выше лба, у корней, мастикой — специальным клеем, который применяется в театре для грима. Когда все закончится, он сожжет парик немедленно.

Под конец он нацепил очки с простыми, без диоптрий, стеклами в тонкой золотой оправе, которые придали ему интеллигентности и одновременно утонченности. Никаких проблем не составит просто выбросить их потом из окна машины на автобане.

У него был вид профессора в возрасте под шестьдесят, который внушал безоговорочное уважение и всяческое доверие. Великолепно. Он был доволен.

Было несколько минут двенадцатого. Слишком рано. Мысленно он еще раз прошелся по всему списку, не забыл ли чего. Но ему ничего не вспомнилось. Он продумал все.

В тринадцать часов двадцать пять минут он остановился перед клиникой и поставил машину возле бокового входа на зарезервированной для врачей стоянке. Белые брюки, белую рубашку и белый халат он надел еще в машине, стетоскоп и непременная шариковая ручка торчали в нагрудном кармане.

Вот так он и вошел в больницу. Дежурному охраннику у двери он небрежно кивнул, и тот машинально ответил на приветствие.

Всего лишь пятнадцать минут спустя он покинул клинику через запасной выход, вынес новорожденного ребенка на улицу, на холод, пронес несколько метров до машины, уложил в сумку для переноски младенцев, стоявшую на сиденье рядом с водительским, и уехал.

Мать и сотрудники отделения для грудных детей заметят, что малышка исчезла, не раньше чем через полчаса.

Он был так счастлив, как не был уже много лет. И у него не было ни малейшего чувства вины. Потому что он не похитил ребенка, а забрал его себе. А это было, черт возьми, его полным правом.

Жизель

1

Тоскана, 3 ноября 2001 года

У него не было ни цели, ни плана, ни крыши над головой, всего лишь семьдесят два евро и двадцать три цента в кармане. В его чемодане лежали десять трусов, столько же пар носков, четыре футболки, три пуловера и двое джинсов. Кроме того, там были еще два полотенца, органайзер «Филофакс» и несессер с расческой, зубной щеткой, почти пустым тюбиком зубной пасты, баночкой крема «Нивея», набором швейных иголок и пакетиком аспирина. А еще карандаш-дезодорант и крем против герпеса. Аккуратно упакованные между полотенцами и пуловерами, там лежали его ноутбук, фотоаппарат и картина в жестком картонном футляре. Во внутреннем кармане куртки у него был бумажник с карточкой социального страхования, кредитной картой, паспортом, водительским удостоверением и фотографией дочери в возрасте пяти лет. Она сидела внутри полукруглой башни из песка на пляже Балтийского моря, с ликующим видом подняв пластмассовую лопаточку. В наружном кармане куртки лежали еще очки для чтения.

Это было все, что осталось от его жизни.

Прошло почти пять дней, как он покинул дом после ссоры с Яной. Он чувствовал себя побежденным, потому что ушел именно он, но это было неважно. Пусть даже она торжествовала победу — он все равно не выдержал бы больше и пяти минут рядом с ней.

Он еще помнил, как стоял перед большим табло в аэропорту Тегель. «Париж, Брюссель, Копенгаген, Афины, Рим, Лиссабон…» Десять минут, а может, и полчаса, он смотрел на складывающиеся вверх и вниз буквы, но эти города для него ничего не значили. «Цюрих, Будапешт, Милан, Стокгольм…» Полетал он в своей жизни достаточно.

Он повернулся и на следующем автобусе уехал обратно в город.

Что было затем, в следующие три дня и три ночи, сейчас он уже не мог сказать. Он пытался вспомнить, но перед его глазами появлялись лишь разрозненные картины залов ожидания, станций метро и каких-то забегаловок. Ярко-пестрого магазина аптекарских и хозяйственных товаров, где он покупал водку, и канала, на берегу которого он блевал. Он уже не помнил, было ли ему тепло или холодно, и ему казалось, что он ничего не ел и ни с кем не разговаривал.

Два часа назад он проснулся в туалете клиники Шарите. Он лежал в тесной кабинке на липком полу скрючившись, словно эмбрион, голова — прямо рядом с унитазом, основание которого он обнимал и в который вцепился с силой, с какой человек, потерпевший кораблекрушение, хватается за спасительный ствол дерева. Он с трудом поднялся, стараясь не потерять равновесие. К его волосам что-то прилипло, и он только сейчас заметил, что лежал прямо в высохшей за это время луже блевотины.

Он стал противен себе, когда увидел в зеркале свое бледное, усталое лицо и растрепанные, грязные и уже несколько дней нечесаные волосы. Рот у него пересох, а слюна была горькой и кислой одновременно. Больше всего он удивился тому, что чемодан все еще был с ним и стоял рядом на полу.

Его чемодан был самым важным и единственным, что у него было. Он смутно помнил какую-то ситуацию, возникшую два-три, а может, и пять дней назад. Он заснул на берегу Шпрее. Чемодан он использовал вместо подушки и проснулся оттого, что кто-то вытащил его у него из-под головы. У него поплыло перед глазами, когда он приподнялся и увидел, как какой-то тощий мужчина в возрасте за шестьдесят, с длинными спутанными седыми волосами, удирает с его чемоданом в руках.

Так быстро Йонатан не вскакивал на ноги давно, уже несколько недель.

— Эй, — закричал он, — стой, задница, а то я тебе все зубы повыбиваю!

У того, другого, сил оказалось меньше, а чемодан был тяжелым. Йонатан быстро догнал его и сбил с ног. Падая, старик отшвырнул чемодан как можно дальше от себя, и Йонатан увидел, как он покатился вниз по склону.

Старик уже не интересовал Йонатана. Он прыгнул, как щука, следом за чемоданом и поймал его в самый последний момент, когда тот уже был в воде, но его еще не унесло течением. Йонатан вытащил его из воды, прижал к себе и услышал, что всхлипывает от облегчения. Его жизнь продолжалась. Если, конечно, то, что у него осталось, еще можно было назвать жизнью.

Йонатан не хотел знать, как он попал в Шарите. То ли просто искал туалет и заснул там, то ли его кто-то привез в клинику, а он удрал от врачей и медсестер. Думать о том, как он провел последние семьдесят два часа, было мучительно и безрадостно. Важно то, что его вещи все еще были с ним, что у него не болела голова и он мог хоть кое-как передвигаться и держаться вертикально.

Он вымыл лицо и голову холодной водой, прополоскал рот, жадно напился, вытерся несколькими бумажными полотенцами и вышел из туалета. Стрелки показывали направление к выходу, следовательно, он находился на первом этаже. Большой красно-белый щит указывал направо, в приемную «скорой помощи». Значит, его сюда все-таки привезли, а потом он ушел по собственному желанию. Но даже этого он уже не помнил.

Держа чемодан в руке, он вышел на улицу. Было темно, и он тщетно пытался вспомнить, когда последний раз видел дневной свет. Его тошнило от голода, а когда он решил посмотреть на часы, то обнаружил, что на запястье ничего нет. Ага. Значит, часы у него все-таки украли. Где-то под мостом, когда он спал, или в темной забегаловке. Может быть, он проиграл их в покер. Все могло быть.

Он медленно шел по ночному городу, уже начиная понимать, где находится. Ему понадобилось минут двадцать, чтобы добраться до итальянского ресторана, куда он ходил постоянно.

Джованни стоял за стойкой, когда Йонатан зашел в ресторан, и кивнул ему.

— Что случилось, dottore?[1] — спросил он. — Черт, что-то ты плохо выглядишь!

— Дашь чего-нибудь поесть?

— О dio,[2] уже первый час ночи! Кухня закрыта, извини. Пьетро как раз там все убирает.

— Может, у тебя есть хоть что-то? Пожалуйста, Джованни! Разогрей мне просто капельку макарон, и хватит. И бокал вина.

Джованни знал Йонатана уже несколько лет, тот приходил в ресторан раза два в неделю, но в таком состоянии он его еще никогда не видел. Лицо у Йонатана было серого цвета, щеки запали, глаза были красными и воспаленными, как у человека, которого пытали, лишая сна. Похоже, он действительно давно не ел и не пил, потому что его губы пересохли и растрескались.

Поэтому он коротко сказал:

— Я сейчас спрошу Пьетро, — и исчез в кухне.

Йонатан сел. Ему пришлось покрепче сжать руки, чтобы они не свалились со стола, — настолько разбитым он себя чувствовал. Он испытывал такую тоску и печаль, что это начисто лишало его сил. Он не знал, что ему делать этой ночью. И вообще — в своей жизни.

— Паста сейчас будет, — сказал Джованни, вернувшись из кухни, и поставил на стол перед Йонатаном пол-литра красного вина. — У тебя такой вид, будто что-то случилось.

— Нет, но я чувствую себя неважно. Мне надо бы отвлечься. Уехать. Куда-нибудь. Но пока что нет никаких идей.

— Поезжай в Италию. Италия — это хорошо для души всегда, даже зимой.

«Да, — подумал он, — а почему бы и нет?»

Последний раз он был там шесть лет назад. Вместе с Яной он проделал маленькое пятидневное путешествие в Венецию, и впечатления от той поездки еще не ослабели. Огромные дома с запущенными фасадами, с закрытыми дверьми и окнами. Но когда окно открывалось, за ним представало великолепие настоящего палаццо с инкрустированными потолками, дорогими коврами, позолоченными зеркалами и люстрами из муранского стекла. Венеция состояла из огромного числа дворцов, прятавшихся за убогими фасадами, и это произвело на Йонатана невероятное впечатление. Италия… Он почувствовал, как в нем зарождается страстное желание поехать в эту страну. Может быть, это и было решением проблемы.

— Когда ты хочешь ехать? — спросил Джованни.

— Лучше всего немедленно. Я не знаю, пока еще не думал… Без тебя мне эта идея и в голову бы не пришла.

— Мой сын сегодня ночью едет в Болонью, собирается погостить у матери пару дней. Я думаю, ему понравится, если найдется компания.

Йонатан знал, что Джованни развелся десять лет назад. Он остался в Берлине и продолжал управлять рестораном, а его жена вернулась назад, в Болонью.

Йонатан большими глотками допил вино.

— О'кей, — сказал он, — я поеду с ним.

Шестнадцать часов спустя сын Джованни Анжело высадил Йонатана на главном вокзале в Болонье, а в четырнадцать часов двадцать четыре минуты он сел в какой-то поезд, который с опозданием на двенадцать минут в пятнадцать часов сорок три минуты прибыл на главный железнодорожный вокзал Флоренции — Санта Мария Новелла.

Йонатан купил у уличного продавца дешевые механические часы за пять евро, жидкий, еле теплый кофе в пластиковом стаканчике и бутерброд с помидором и уже высохшим сыром моцарелла.

Начиналась послеобеденная суета выходного дня. На вокзале было полно народу. Йонатан стоял посреди зала и жадно ел свой бутерброд, в то время как вокруг него бегали люди, тащили за собой багаж и детей, кричали вразнобой или, игнорируя запрет на курение, стояли группами и курили, о чем-то разговаривая.

«Что я тут делаю?» — подумал Йонатан и посмотрел на часы. Было пятнадцать часов пятьдесят минут. Прямо перед ним с седьмого пути в пятнадцать часов пятьдесят одну минуту отправлялся поезд в Рим. Йонатан сунул в рот остаток бутерброда, влил в себя последний глоток кофе и на бегу швырнул стаканчик в урну. Когда он выскочил на платформу, дежурный уже поднимал красный жезл. Йонатан как раз успел забросить в поезд чемодан и вскарабкаться следом. И сразу же за ним закрылись автоматические двери вагона.

Поезд шел через примыкающие к вокзалу кварталы Флоренции, а Йонатан медленно пробирался вперед в поисках свободного места. В третьем вагоне он наконец уселся возле окна и поставил чемодан рядом с собой.

Здесь воняло соляркой и застарелой мочой. Напротив Йонатана, широко расставив ноги и закрыв глаза, сидел молодой итальянец с необычайно толстыми ляжками. В его ушах торчали наушники, и Йонатан слышал приглушенную громкую музыку.

В последние дни он не включал свой мобильный — не хотел, чтобы Яна ему звонила. А теперь вытащил телефон из кармана куртки и включил его.

«Просто чтобы ты знала, — написал он Яне, — я в Италии. На неопределенное время.

Й.».

Никакого обращения, никакого приветствия, ни единого ласкового слова.

И он отправил сообщение.

Маленьких селений, которые тянулись за окном вагона, он не замечал. Он смотрел из окна, ничего не видя, и думал об их последней ссоре. Скандалов у них было много, но этот стал последней каплей, переполнившей чашу терпения.

Йонатан сидел за кухонным столом и читал газету.

— Что случилось? — спросила Яна.

— Ничего.

— Ты делаешь такое лицо, что невозможно выдержать.

— Ничего я не делаю.

— Нет. Ты бы посмотрел на себя! У тебя такой вид, что человеку может стать дурно.

— Перестань цепляться и оставь меня в покое! Яна вздохнула.

— Я этого не выдержу, Йон. Ты совсем не разговариваешь со мной. Я все время должна оставлять тебя в покое, а ты постоянно сидишь с мрачным лицом и у тебя скверное настроение! И так всегда!

— Это у тебя скверное настроение. Уже несколько дней, даже недель. Нет, несколько месяцев! Я не понимаю, что с тобой такое, но сейчас отцепись! Нет у меня плохого настроения, но, если ты будешь продолжать в том же духе, оно появится!

— Йонатан, ты так изменился! Ты озлобился и замкнулся. Я уже целую вечность не видела, чтобы ты улыбался. А если ты что-то говоришь мне, то только выражая недовольство. Ты критикуешь меня из-за всякой чепухи и знаешь все лучше всех. Я месяцами выносила это, но и у меня заканчивается терпение. Я не враг тебе, Йон, мы сидим в одной лодке, и это случилось с нами двумя, а ты постоянно нападаешь на меня! Почему?

Йонатан хлопнул газетой по столу.

— Кто тут на кого нападает, а? — закричал он. — Я не знаю, к чему ты это говоришь, Яна! У меня не было скверного настроения, я всего лишь хотел спокойно почитать газету, но сейчас я разозлился! Из-за твоих вечных придирок, постоянного нытья…

— Ах так, значит, это я виновата? Естественно! Как прекрасно ты все перевернул!

— Если у тебя скверное настроение, то ты переносишь его на других и упрекаешь меня в том, что якобы у меня плохое настроение. Ты на себя посмотри!

С лица Яны исчезла мягкость, ее взгляд стал жестким и холодным.

— Йон, ты мне осточертел до тошноты! Тебе это известно?

— И ты мне противна, дорогая.

— Вот и прекрасно!

— И вправду здорово.

Яна судорожно ловила ртом воздух. Йонатан подумал, что с нее уже достаточно, и только хотел взять в руку газету, как она начала снова. Но теперь уже намного тише.

— Это началось не пару дней назад, это продолжается уже несколько недель. Да где там, несколько месяцев. Собственно, с тех пор, как… Да ты знаешь, с каких пор. Тебе нет дела до всего мира, тебе нет дела до меня. Ты не смотришь на меня, ты не прикасался ко мне уже целую вечность.

— Я не могу, черт возьми! — закричал Йонатан.

— Ты больше не живешь со мной!

— Да! Потому что я не только не хочу жить с тобой, я вообще не хочу жить! До тебя это не доходит?

Йонатан замолчал, но его дрожащие руки барабанили по крышке стола. Он упорно смотрел в пол.

— Когда-нибудь же должен быть этому конец! — Яна энергично вытерла кухонный стол. — Когда-нибудь мы ведь должны начать все сначала, Йон, подвести черту, посмотреть в будущее!

— Нет! — Йонатан закричал, как человек, сорвавшийся с утеса и понимающий, что не переживет этого падения. — Нет, нет, нет!

— Ты всегда обожествлял ее. Своей безрассудной любовью ты разрушил все, — горько пробормотала Яна. — Двадцать лет она управляла нашей жизнью, и даже сейчас все вращается вокруг нее! Вокруг нее, вокруг нее, вокруг нее, вокруг нее! — Она замолчала и прошептала: — Всегда и все вокруг нее.

Йонатана охватила дрожь. Его лицо побагровело, он был готов вот-вот взорваться.

Яна посмотрела на него, и ей захотелось сказать ему что-то обидное.

— Ты всегда любил ее больше, чем меня. И ты, черт возьми, здорово давал мне это почувствовать. А теперь ты сидишь и издеваешься надо мной, пуская в ход свою скорбь, свое одиночество, свою фрустрацию… и чтоб я так знала, что еще! И еще много лет будешь карать меня за то, что я принесла в жертву все, — ради тебя, ради нее, ради вас, ради нас. Но ты об этом и знать не хочешь, ты хочешь только, чтобы все видели твои страдания, видели, как умирает повелитель и учитель. Смотрите на него и сочувствуйте ему, народы мира, смотрите на этого человека!

Ее голос был пронзительным, тонким и издевательским одновременно.

Йонатан вскочил и ударил ее в лицо.

Она отлетела назад, рухнула на пол и осталась там.

Не испытывая ни малейшего сочувствия, он смотрел на нее сверху вниз, и ему очень хотелось еще и плюнуть ей в лицо.

— Все богатства земли я отдал бы за то, чтобы мне никогда больше не пришлось видеть и терпеть тебя, — тихо сказал он, — мне даже жаль тратить на тебя злость.

С этими словами он повернулся, вышел из кухни и отправился наверх, чтобы собрать вещи.

2

Когда поезд громыхал через темноту тоннеля уже несколько минут, до Йонатана дошло, что он не купил билет.

Теперь он сидел как на иголках. Он наблюдал за коридором перед собой, прислушивался к звукам позади, не слышно ли там контролера, который обычно громко заявлял о себе, и казался себе пятнадцатилетним мальчишкой, как тогда, когда он ехал с тренировки по гандболу без билета и каждый раз умирал тысячью смертей. Точно так же чувствовал он себя сейчас.

Где-то с полчаса все было хорошо. Однако сразу же за Сан Джованни Вальдарно проводник зашел в вагон и потребовал предъявить билеты. Йонатан встал, прошел в противоположную сторону и прислонился к двери, приготовившись выйти из поезда. Похоже, до следующей станции проводник не успеет дойти до него.

Еще никогда Йонатану пять минут не казались такими долгими. В конце концов он все же без проблем вышел из поезда и оказался на перроне Монтеварки/Терранова, так и не поняв, куда приехал. Он не знал этот город, а сейчас, между прочим, было уже без нескольких минут пять. Смеркалось, начинался дождь.

Когда Йонатан обходил здание вокзала, ветер дунул так, что он покрылся гусиной кожей. Ему стало холодно, и он плотнее запахнул куртку.

На маленькой пьяцце перед вокзалом стояло всего несколько машин. Двое стариков, несмотря на дождь, сидели и курили на скамейках перед фонтаном, в котором плавали пластиковые пакеты, размокшие бумажные носовые платки и пожелтевшие листья. Зрелище было настолько безотрадным, что Йонатан не мог его вынести. Он повернул направо и шел вдоль улицы, пока не уперся в какую-то огромную строительную площадку, которую пересек с большим трудом, потому что машины неожиданно появлялись здесь со всех сторон и как бы ниоткуда.

Через пару метров начиналась пешеходная зона. «Виа Рома» — прочитал он на стене дома.

Он медленно побрел по улице, останавливаясь перед каждой витриной. Магазины одежды, оптика, аптека, дорогой мебельный магазин и два газетных киоска. Он купил немецко-итальянский словарь и карту Тосканы.

Он чуть не пропустил церковь, которая пряталась между жилыми и офисными зданиями. Лишь когда какая-то пожилая женщина вышла из дома и медленно, боясь упасть, ступенька за ступенькой спустилась по лестнице, он увидел ее, не заметную с улицы. Он вошел и был поражен величием, которое невозможно было даже представить. Как нельзя было подумать, что оно прячется между этими домами.

Кроме какого-то старика, который сидел, сгорбившись и опустив голову, в церкви никого не было. Йонатан сел в заднем ряду, рядом с церковной кружкой для пожертвований, и закрыл глаза, вдыхая аромат старого дерева, давно улетучившегося ладана и сгоревшего воска.

Его знобило. Его ноги были холодны как лед, но он все равно где-то с четверть часа просидел так. «Боже, — мысленно обратился он, хотя и не помнил, чтобы когда-нибудь молился после своего двенадцатого дня рождения, — куда же мне идти? Что мне делать? Что ты собираешься сделать со мной»? Он ждал ответа, но в церкви все было по-прежнему.

Еще через три минуты Йонатан встал, зажег свечу на подсвечнике возле кружки для пожертвований и отправился дальше, решив покинуть город, который в этот ноябрьский вечер выглядел слишком шумным и слишком серым и только усугублял его депрессию.

Он отдал себя на волю случая, он хотел, чтобы судьба сама приняла за него решение, и в конце пешеходной зоны сел в первый подъехавший автобус. На цифровом табло было написано «Сиена». Он совсем не хотел ехать до Сиены, не хотел возвращаться в город и решил выйти в каком-нибудь маленьком местечке, все равно где.

Легкое покачивание автобуса нагоняло сонливость, но он боролся с собой, чтобы не проснуться где-нибудь на конечной станции. Длинные, холодные и функциональные промышленные здания между Монтеварки и Бучине производили отталкивающее впечатление, и Йонатан пожалел, что контролер появился в поезде так рано. Пожалуй, было бы лучше, если бы он доехал до Латиума.

За Бучине ландшафт изменился. Йонатан, с холма увидев средневековый центр Амбры, недолго думая вышел из автобуса и направился в старый город. Он исследовал каждый маленький переулок, каждую лестницу, каждый темный проход и приветствовал всех, кто шел навстречу.

Постепенно стемнело. Желтый свет уличных фонарей успокоил Йонатана и пробудил в нем ощущение, что он почти что дома.

В маленьком магазине «Alimentari»[3] он купил себе теплую лазанью в картонной коробке, съел ее на ходу и в конце концов зашел в какой-то бар.

Там он заказал минеральную воду, пол-литра вина и уселся за стол под телевизором.

В баре было шумно и многолюдно. Светловолосая и темноволосая женщины за стойкой обслуживали посетителей со стоическим спокойствием. Он знал, что сейчас нужно найти решение, что делать дальше в этот вечер и в эту ночь. Если ему после вина не удастся уйти сразу же, он заснет здесь и не найдет себе никакого убежища. Он нервно уставился на улицу. Она блестела в свете фонарей, а дождь становился все сильнее.

Он нашел в словаре необходимые слова, чтобы спросить о комнате на одну или несколько ночей, но сначала ему хотелось спокойно допить вино, наслаждаясь каждым глотком, даже если он больше ничего не мог себе позволить.

Когда вино, согревая его, упало в желудок и слегка ударило в голову, Йонатан подошел к стойке.

— Scusi, — сказал он блондинке, которая вынимала из посудомоечной машины маленькие блюдца для эспрессо и с ужасным грохотом ставила их друг на друга, — cerco camera.[4] Комната. Room.[5] Per la notte[6] или for a week.[7] Или дольше. Don't know.[8]

Наверное, она поняла эту дикую смесь языков, потому что улыбнулась, но тут же скривилась, словно хотела сказать: «О, это будет трудно».

Йонатан испугался.

— Гостиница? — снова спросил он. — Pensione?[9]

Теперь уже блондинка подняла брови.

— Abbiamo novembre, — сказала она почти укоризненно, — tutto е chiuso.[10]

И она повернулась к двум крестьянам, которые стояли у стойки, пили граппу и внимательно разглядывали иностранца.

— Этот человек ищет комнату, чтобы переночевать. Вы что-нибудь знаете? — И не дожидаясь ответа, спросила Йонатана: — Tedesko?[11]

Йонатан кивнул.

Риккардо уже давно наблюдал за этим немцем. Он прикинул, что ему где-то лет за сорок, может быть, под пятьдесят, хотя его волосы были очень светлыми и доходили почти до плеч. Его пятидневная борода была седой, а глаза казались усталыми.

«Чудак какой-то, — подумал Риккардо. — Не выглядит, как нормальный турист, но и на бродягу не похож. Наверное, интеллигент или художник. У них сейчас такая мода — отпускать волосы и собирать их в хвостик на затылке».

Риккардо считал подобное довольно глупым и непрактичным, но что-то в этом незнакомце ему понравилось. Может быть, то, с каким наслаждением он пил вино. А может, его просто заинтересовало, что этот человек искал в Амбре дождливым ноябрьским вечером.

Как бы мимоходом Риккардо поднял руку и кивнул ему.

— Он может поехать со мной, — сказал он блондинке. — Сейчас у меня нет жильцов, и квартира для отпускников стоит пустая.

Йонатан понял, что Риккардо сказал что-то положительное.

— Camera libera,[12] — улыбаясь, сказала блондинка. — Da lui.[13]

И она ткнула пальцем в сторону Риккардо.

Йонатан с облегчением кивнул.

— Grappa, — сказал он, — per us.[14]

Он указал на Риккардо, Уго, который до сих пор еще ничего не сказал, на блондинку и на себя самого.

Блондинка, не говоря ни слова, вынула три рюмки для граппы и наполнила их. Когда Йонатан вопросительно посмотрел на нее, она показала ему на свой живот, погрозила указательным пальцем, словно решительно говоря «нет», и, сияя, прошептала:

— Bimbo tra chinque mesi![15]

То, что она беременна, Йонатан вообще не заметил. И в этот момент до него дошло, что минуло уже два года с тех пор, как у него последний раз появлялись эротические мысли, как возникало желание вообще, не говоря уже о том, что столько времени он даже не прикасался к женщине.

Риккардо и Уго выпили граппу одним глотком, Йонатану понадобилось немного больше времени. В конце концов Риккардо встал, надвинул шляпу на лоб, попрощался с женщинами коротким «чао», хлопнул Уго по плечу и направился к двери, пригласив гостя следовать за собой. Йонатан положил купюру в двадцать евро на стойку и пошел за ним. Поскольку блондинка не крикнула ничего сердито вслед, он понял, что заплатил слишком много.

У Риккардо была помятая белая машина — пикап, в багажнике которой стояли пустые ящики для оливок и лежали свернутые сетки. Кроме того, две лестницы и ящик с инструментом и непонятными вещами.

Прежде чем сесть в машину, Риккардо протянул Йонатану руку.

— Sono Riccardo,[16] — сказал он, улыбаясь. — Риккардо Валентини.

— Йонатан Йессен, — ответил Йонатан и хлопнул его по руке.

Он забрался на сиденье рядом с водителем, Риккардо запустил двигатель, который издал такой звук, словно хотел прокашляться, и они тронулись с места.

Во время поездки оба молчали, что, однако, не показалось Йонатану чем-то неприятным. Они покинули Амбру, через несколько километров свернули направо и поехали в холмы Кьянти. Несмотря на темноту, Йонатан чувствовал красоту и величие окрестностей. Он успокоился и без тревоги смотрел в ночь. Ему было все равно, куда Риккардо привезет его. Для него годилась любая комната, какой бы простой или неудобной она ни была.

Через четверть часа они добрались до Монте Беники и проехали между развалинами какого-то palazzo и старыми городскими стенами прямо к маленькой остерии, в которой еще горел свет, но окна ее были закрыты гардинами, и Йонатан не мог разглядеть, есть ли там посетители.

Сразу же после Монте Беники они свернули на усыпанную щебнем дорогу. Риккардо вел машину как сумасшедший. Машина прыгала через выбоины, ее заносило на мокрой, грязной дороге, всего в каком-то метре от которой начинался обрыв. Даже в темноте Йонатан ощущал страшную глубину ущелья, но молчал.

Через триста метров начался лес. Деревья в свете фар казались огромными. Целые поля тумана тянулись сквозь ночь. Воздух был влажным, капли дождя падали с листьев на лобовое стекло, и Йонатану удавалось рассмотреть лишь отдельные картины пейзажа.

Риккардо теперь мчался так, словно хотел поскорее превратить свою машину в металлолом. Йонатан держался за ручку над боковым стеклом, пытаясь запомнить, куда они едут, но после третьей или четвертой развилки сдался. Все дороги выглядели одинаково. Машина прыгала вверх и вниз, на гору и с горы, ветви закрывали обзор, и было невозможно сохранить ориентировку.

Йонатан посмотрел на часы. После Монте Беники они ехали уже двенадцать минут и не встретили на пути ни единого дома. Казалось, что Риккардо живет в полном одиночестве.

«Прекрасно, — подумал Йонатан, — я так себе это и представлял».

Последние двести метров даже Риккардо был вынужден ехать медленно, настолько каменистой и ухабистой была дорога. Потом впереди забрезжил свет уличного фонаря, и сразу же после этого Йонатан увидел дом. Из окон верхнего этажа лился теплый свет, в маленьком окне у portico[17] рядом с фигурой Мадонны горела свеча.

— Un attimo, — сказал Риккардо и вышел из машины. — Chiamo mia figlia. Puo parlare tedesko.[18]

Йонатан осмотрелся. Дом был большим. Очень большим.

Скорее всего, это было поместье, в котором несколько поколений людей жили под одной крышей с домашними животными. Он вполне мог допустить, что в этом типичном тосканском деревенском доме были оборудованы одна или несколько квартир для отпускников.

Йонатан молча всматривался в ночь. «Это, похоже, одна из самых высоких точек местности, — думал он, — и днем вид должен быть уникальным». Сейчас он смог разглядеть лишь отдельные точки света вдали, где на холмах располагались одинокие podere[19] или крошечные села, а еще дальше мерцали огни большого города. «Наверное, Сиена, — подумал Йонатан. — Нет, там я не хотел бы оказаться».

Наверху открылась дверь, и молодая женщина вышла в portico — неосвещенный коридор под крышей на втором этаже в конце лестницы. Она в темноте спустилась вниз. На террасе света тоже не было.

Она медленно шла к Йонатану, и он с трудом мог различить ее в темноте.

Она подошла ближе и чуть не прошла мимо него.

— Buonasera,[20] — сказал он тихо.

Она вздрогнула и повернулась к нему.

— Buonasera. Я София, — ответила она и робко протянула ему руку.

— Йонатан, — сказал он, пожал ей руку и удивился, насколько теплой она была. — Вы говорите по-немецки?

— Да, — ответила она, — немножко.

Наверху в portico снова открылась дверь. Появился Риккардо и включил вечернее освещение.

Сейчас Йонатан видел Софию гораздо лучше, и у него перехватило дыхание. Она была прекрасна.

— В этом году ноябрь очень холодный, — сказала она.

Йонатан молчал, не в силах оторвать от нее взгляд. Ее обращенная к дому часть лица оставалась в тени, но он все же рассмотрел высокий лоб, длинные прямые темные волосы, миндалевидные глаза и красивый изгиб рта.

— Мой отец сказал, что вы ищете комнату.

— Да.

— Как надолго?

— Я не знаю. На пару дней… На пару недель или месяцев… Не имею ни малейшего понятия.

— Хорошо, — сказала она и улыбнулась. — Идемте со мной, я покажу вам обе квартиры, которые у нас есть, и вы сможете выбрать себе одну из них.

София не верила в такую удачу. Заполучить квартиранта зимой — это подарок небес! Финансово абсолютно неожиданный теплый дождь. Кроме того, дом будет отапливаться и станет не так тихо и одиноко на Рождество, на Новый год или в феврале, когда часто выпадал снег и она иногда днями или даже неделями не выходила из дому и не спускалась с горы. В любом случае, это будет какое-то развлечение, а немного работы совсем не повредит.

Йонатан пошел за Софией, которая медленно пересекла сад и открыла дверь за аркой под portico.

Когда он проходил мимо, она чуть-чуть сморщила нос.

— Пиа делает самую лучшую лазанью во всей Амбре, — сказала она, заходя в квартиру. — Вам было вкусно?

— Да, — удивленно ответил Йонатан. — Но как… Я имею в виду, откуда вы знаете?

София, улыбаясь, повернулась к нему.

— На вас все еще остался аппетитный запах лазаньи.

Видимо, ей не хотелось продолжать этот разговор, и она сделала широкий жест, показывая помещение, в которое они пришли.

— Это большая из квартир. Жилая комната с камином, кухней, ванной и маленькая спальня. Здесь у вас будет утреннее солнце и прекрасный вид. Правда, не на долину, а на холм с оливами. Вы можете пользоваться аркой, маленькой террасой под крышей и, конечно же, садом. Быть там, где захотите. Никаких проблем.

Она неподвижно, словно окаменев, стояла в комнате, не поворачиваясь в направлении, о котором говорила.

Йонатан вошел в комнату. Влажный, застоявшийся воздух ударил ему в нос тем спертым, сладковатым запахом, какой бывает в глухом лесу, где под гнилыми пнями вовсю растут мох и грибы.

София нажала на выключатель, но в комнате по-прежнему было темно.

Она прошла дальше.

— Возможно, баллон с газом пуст, мы должны это проверить, — сказала она.

— Извините, но я вообще ничего не вижу. Тут темно, хоть глаз выколи.

— О! — София негромко засмеялась. — Значит, предохранители включены. Один момент.

«Боже мой, — подумал он, — она не видит! Ей все равно, есть тут свет или нет. Она слепая».

Между аркой и дверью была ниша, в которой находился распределительный шкаф с предохранителями. София нащупала его и открыла крышку. Йонатан услышал, как пару раз что-то щелкнуло, и одна лампа в кухне загорелась.

— Так лучше? — спросила София.

— Да, спасибо.

В сумеречном свете он смотрел на нее, чего она, однако, не замечала. Глаза ее бесцельно блуждали, и она ждала, что он что-то скажет.

Дверь в спальню была открыта. Он нашел выключатель, однако и здесь горела лишь одна слабая лампочка под потолком. С первого взгляда он заметил в нише влажную стену, на которой в нескольких местах отвалилась штукатурка. Кровать была накрыта размалеванным большими цветами вылинявшим покрывалом, которое пролежало уже пятнадцать или больше лет в этой комнате. По крайней мере, в этом доме.

В жилой комнате было два ковра: один перед небольшим столиком возле кушетки, а другой перед камином. Они не выцвели, просто были настолько истоптаны, что почти потеряли свой цвет. Кресло, кушетка и стол возле нее выглядели реликвиями из шестидесятых годов, а телевизора не было вообще.

Кухонная ниша состояла из простой хромированной мойки, по которой было четко видно, что ее на протяжении многих лет пытали едкими чистящими средствами и жесткими губками. Рядом находилась двухконфорочная газовая плита. Два простых подвесных шкафа располагались над пластиковой рабочей поверхностью кухонного стола. Тут же болталась голая электрическая лампочка, на которую София натолкнулась, когда нажимала на выключатель рядом с окном.

У двери стоял узкий шкафчик для одежды, а перед ним — стойка для зонтиков, которой, похоже, еще никто никогда не пользовался, потому что вряд ли кому-то пришла бы в голову идея жить в ноябре в такой квартире.

Йонатану казалось, что в комнате очень темно, но он обнаружил еще только один источник света — торшер, опять же выцветший, со складчатым абажуром, стоявший возле зеленовато-желтой гардины напротив столика у кушетки. — Прекрасно, — сказал он Софии и открыл дверь в ванную.

Сразу за дверью был выключатель, и, когда он нажал на него, неоновая лампочка над зеркальным шкафчиком за коричневатым плексигласом зажглась жалким сумрачным светом, который беспрерывно мигал и дергался. Йонатан заметил, что в ванной есть туалет, биде и микроскопический умывальник. Слева за дверью он обнаружил еще и душ, правда, без душевой кабины, зато со стоком в полу.

«Хотя бы это! — подумал он с облегчением. — Без липкой занавески я могу обойтись. Главное сегодня вечером принять горячий душ».

— Я сейчас покажу вам еще одну квартиру. Она немного меньше, зато и дешевле, — сказала София, закрыла дверь и пошла перед ним за дом.

Каменная лестница вела прямо на верхний этаж, однако в маленьком портике было недостаточно места для стола и стула. Отсюда, наверное, открывался красивый вид на долину до Амбры, а через находящиеся за нею горы — до Прато Магно.

Вторая квартира была обставлена на такой же убогий манер. Кухня и ванная были почти одинаковые, но здесь оказалась всего лишь одна комната, а камина не было вообще. — Прекрасно, — сказал Йонатан, осмотревшись, — я думаю, что займу квартиру внизу, которая побольше, мы смотрели ее первой. Она мне нравится.

И тут же поразился собственному оптимизму, потому что еще два дня назад он жил в доме с большим садом, террасой, восемью комнатами и двумя ванными, огромной открытой кухней с центральным блоком для приготовления еды, который он любил больше всего. Кроме того, там была зеркальная комната для занятий балетом, две раздевалки и четыре душа. А сейчас ему казалось, что он прекрасно чувствует себя в этом жалком пристанище.

— Хорошо, — сказала София, — это меня радует. Тогда я принесу вам пару полотенец и постельное белье. Мы ведь не ожидали, что у нас будут гости.

— Да, конечно. Только не нужно лишних хлопот.

Йонатан почувствовал, что начинает дрожать, и только сейчас обратил внимание на то, что в комнате лишь немного теплее, чем на улице.

— Извините, у меня тут один вопрос, — сказал он, когда София уже собиралась выходить из квартиры. — В большой квартире есть отопление?

София остановилась:

— Нет, к сожалению, только камин. Но если вы его хорошо натопите, то будет достаточно тепло. Зима в Тоскане не такая суровая, а снег у нас обычно бывает всего несколько дней в году. Если хотите, пойдемте вместе к сараю. Я дам вам дров.

Через двадцать минут он вернулся в квартиру со слегка затхлым постельным бельем, двумя влажными и твердыми, как камень, полотенцами, ключом и корзиной, полной дров и сушеного вереска для их разжигания. Он закрыл дверь на ключ, поставил корзину на пол и открыл окно. Но скоро почувствовал, как в комнату потянуло холодным ночным воздухом, и снова его закрыл.

Под окном стоял маленький комод. Ящики заклинило так, что он с большим трудом смог открыть их, при этом комод слегка сдвинулся с места. Он осмотрел ящики, но обнаружил лишь пластиковую скатерть и два свечных огрызка. Йонатан задумался, не разжечь ли огонь, однако мысль о том, что придется еще час без дела сидеть у камина, ожидая, пока в комнате станет на два-три градуса теплее, его не прельстила. Лучше уж сразу лечь в постель и уснуть, чтобы выкинуть из головы эту комнату и холод.

В ванной он сначала открыл кран горячей воды. Коричневая жижа потекла в раковину, но вода оставалась холодной. «Так не пойдет, — подумал он, — это никуда не годится, я такого не выдержу. Завтра утром поеду дальше. Куда-нибудь намного южнее, может быть, в Сицилию. Такую комнату, как эта, я найду везде, но там, может быть, будет хоть немного теплее».

Йонатан дал воде стечь несколько минут и, набрав ее в руку, преодолевая отвращение, выпил несколько глотков. Затем стал стелить постель. И обнаружил то, чего боялся: простыни были влажными, как и наволочки.

Он выключил свет, снял с себя только джинсы, оставив пуловер, и залез в холодную, почти мокрую постель.

Проходил час за часом, а Йонатан лежал без сна. Холод пробирал его до костей и мешал уснуть.

Яна не ответила на его сообщение. Значит, ей действительно было все равно. Она уверена, что он когда-нибудь покаянно вернется к ней.

В этот момент раздался страшный грохот. Йонатан подскочил, напряженно всматриваясь в темноту и пытаясь вспомнить, где же выключатель. Холодный воздух комнаты, словно ледяной ветер, коснулся его плеч, и он снова улегся в постель и попытался подоткнуть одеяло под себя. Да и зачем ему включать свет? В его комнате все было в порядке. Наверное, прямо над ним опрокинулась какая-то мебель или кто-то упал с кровати.

Посмотрев на часы на руке, он увидел, что сейчас половина третьего. Обычно в такое время мебель без причины не опрокидывается. Шум обеспокоил его, потому что был необъяснимым и абсурдным, но Йонатан заставил себя не думать об этом.

Еще пара часов, а затем он ткнет Риккардо двадцать евро в руку и покинет эту разбойничью пещеру раз и навсегда. Конец этого кошмара был уже виден.

Он с тоской подумал о своем теплом, роскошном доме, об удобной кровати и о фантастической ванной комнате, которую они обустроили всего полтора года назад. Чтобы отвлечься и сделать что-нибудь хорошее. Они хотели взаимно одаривать друг друга, хотели совершенно по-новому организовать пространство, в котором им, может быть, удалось бы достичь полета души.

Яна умела это, а он нет. Включив джакузи, она часами лежала с закрытыми глазами в теплой пенистой воде. А Йонатан беспокоился, что она может уснуть и утонуть.

Ситуация было абсурдной. Он замерзал во влажной постели в зимней Тоскане и ничего так не желал, как повернуть время вспять и сделать все, чтобы то, что началось двадцать четыре года назад, никогда не случилось.

3

Берлин, 1977 год

Йонатан скромно стоял рядом со столом с напитками и спрашивал себя, не покраснело ли у него лицо, потому как испытывал определенные трудности с тем, чтобы реагировать на похвалы и поздравления, которые приблизительно полчаса назад начали изливаться со всех сторон. Лишь одно было ему понятно: он достиг этого! Его первый вернисаж в качестве фотографа имел огромный успех.

Около шестидесяти человек толпились в маленькой галерее на улице Грольманштрассе, вертели в руках бокалы с шампанским и наклоняли головы то в одну, то в другую сторону, словно так было удобнее смотреть, кивали, негромко бормотали комплименты и замечания, улыбались и переходили к следующей фотографии.

Приблизительно год назад Йонатан наряду с основной работой в качестве театрального фотографа начал создавать серию на тему «Жизнь во время бури». Люди на ветру, бушующая стихия, огромные, как горы, волны, предметы, летающие по воздуху, — все в движении и все вне контроля. Эти фотографии он поставил в качестве исходного пункта в центр своих работ и продолжил их с помощью рисунков, усовершенствовал или, наоборот, исказил. Благодаря этому возникали новые по жанру произведения, которые меняли взгляд на вещи и позволяли сделать совершенно иные выводы.

И среди его коллажей из фотографий и рисунков снова и снова появлялась Яна. Она была его темой, его музой, она воплощала абсолютную легкость движения. Он показывал, как она взлетала, как плыла в воздухе, как в конце неистового танца сникала, словно растекаясь по сцене. Яна была темпераментной и полной сил, ее танец напоминал взрыв. Смелые рисунки Йонатана подчеркивали это и придавали моментальным снимкам ее танца объем, выходивший далеко за пределы фотографии.

Галерея наполнялась людьми, и Йонатан нервничал все больше. Яны пока не было, хотя она твердо пообещала появиться не позже девяти. После репетиции она хотела еще заглянуть домой, принять душ и переодеться. И приехать как можно скорее. Она понимала, насколько важен для Йонатана этот вечер. Это была его первая выставка, и Яна шала, что все происходящее не будет иметь никакого значения, если ее не будет рядом там, на вернисаже.

Часы показывали половину десятого, а ее все не было. Йонатан уже в который раз сказал: «Пожалуйста, извините меня, я на минутку!» — и, что-то бормоча, попытался пробиться к себе в бюро, чтобы позвонить Яне, когда увидел, что она появилась.

Она выглядела фантастически. На ней было свободное платье цвета шампанского, которое, хотя и не облегало ее, прекрасно подчеркивало изящную фигуру. Однако вид у Яны был необычно серьезный, и она с трудом улыбнулась, приветствуя Йонатана и гостей.

— Что-то случилось? — шепотом спросил он.

Она отрицательно покачала головой. Йонатан не сомневался, что что-то все-таки произошло, но не стал расспрашивать. Здесь, среди людей, она все равно ничего не скажет.

— Глубокоуважаемая фрау Йессен, — сказал Яне седовласый, чрезмерно упитанный человек, с которым Йонатан уже встречался, но не знал его фамилии, — я видел вас в роли Жизель на премьере, вы просто божественны! Такой примы-балерины в Немецкой опере еще не было. Простите мою откровенность, но я обожаю вас и больше не пропущу ни одного из ваших спектаклей. А то, что супруг включил вас в серию «Буря», — просто великолепно! Мое восхищение!

Толстяк поклонился. Йонатан стоял тут же, рядом, но он обращался только к Яне.

Обычно Яна, привыкшая к комплиментам, наслаждалась ими, однако в этот вечер, похоже, была не в духе. Она вежливо, но коротко поблагодарила и хотела уже отвернуться, когда поклонник сказал:

— Ах, да… У меня к вам просьба. — Он поспешно разорвал пакет, который держал в руках. — Вы не были бы столь любезны поставить здесь свой автограф? Я только что купил эту фотографию.

Яна посмотрела на Йонатана. Она была изображена во время прыжка с поворотом, и Йонатану удалось немногими, но очень умелыми штрихами добавить размах и динамику, которые показывали все в необычном свете. Она знала, что это было одно из его любимых произведений, и надпись на фотографии, в его представлении, без сомнения, изменит, если даже не уничтожит все, но Йонатан даже виду не подал. Он оставался невозмутимым и с безучастным лицом просто стоял рядом, словно все происходящее его не интересовало.

Яна улыбнулась, взяла из рук мужчины толстый фломастер, который он держал наготове, и подписала фотографию. Она была достаточно чуткой, чтобы понять, насколько это обидело Йонатана. Это был его вечер, его вернисаж, а она украла у него успех: все вертелось вокруг балерины Немецкой оперы, музы фотохудожника, вовсе не вокруг него. И теперь она своей подписью уничтожила еще и фотографию.

Мужчина, поклонившись, поблагодарил за автограф и ушел.

Следующие полтора часа Йонатан чувствовал себя как на эшафоте. Его приветствовали, вежливо хвалили и поздравляли с успехом, но истинное внимание посетителей привлекала Яна. Она была звездой вечера, источником вдохновения художника, главной достопримечательностью Берлина, а Йонатан — только статистом, которому разрешалось гордиться успешной женой и который использовал ее талант, чтобы также сделать карьеру в несколько иной области. Некоторое время он просто стоял рядом, вертел в руках бокал с шампанским и смотрел, как вокруг его жены вьются поклонники и почитатели.

В половине первого Йонатан с потерянным видом и полностью протрезвевший стоял, облокотившись на стену, рядом со своей самой большой фотографией, изображавшей черный смерч, бушующий над маленьким американским городишком и избравший в качестве жертвы своей разрушительной силы ярко-оранжевый дом. Конус торнадо был нацелен точно на трубу дома.

Йонатан как раз был в Арканзасе и сделал там эту сенсационную фотографию. День спустя он заснял также развалины оранжевого дома, но эта фотография уже никого не заинтересовала. Все внимание притягивал единственный и уникальный момент опасности.

К нему подошел Адам Генцке, владелец галереи.

— Ну и как? — с улыбкой спросил он. — Что скажешь? Мне кажется, вернисаж имел огромный успех. Ты мог себе такое представить?

— Я на это надеялся, — ответил Йонатан равнодушно.

— Все фотографии, за исключением трех, проданы, но и эти мы продадим, я не сомневаюсь. Ты настоящая звезда!

— Чудесно, — сказал Йонатан и заставил себя улыбнуться. — Спасибо тебе, Адам, за все.

С этими словами он отвернулся и отправился на поиски Яны.

Она была поглощена разговором с бургомистром Берлина и его женой. Йонатан приветствовал гостей, но когда они, постоянно перебивая друг друга, начали выражать свое восхищение, не стал их слушать.

— Я больше не могу, — прошептал он Яне на ухо. — Ты поедешь домой со мной?

Она кивнула и улыбнулась.

— Сейчас.

Он повернулся и отправился в бюро, решив дождаться ее там.

Через семь минут Яна появилась и дернула его за рукав.

— Ну, поехали, — только и сказала она.

Они сели в ее машину и уехали.

До их квартиры было пятнадцать минут езды, но той ночью Йонатан доехал за двенадцать. Ему хотелось бокал холодного вина или пива. Целый вечер он прихлебывал теплое шампанское, и от этого было совсем тоскливо.

— Ты выпьешь глоток? — спросил он Яну и отправился в кухню.

Она не ответила и поднялась наверх.

Йонатан открыл бутылку пива и стал ждать. Яна очень редко пила что-нибудь, если на следующий день была назначена репетиция или спектакль, а он не знал ее расписания. Но даже если она предпочитала воду и съедала лишь пару морковок из салата, после премьеры или таких вечеров, как этот, они обязательно хотя бы полчаса сидели вместе, вспоминали случившееся за день и рассказывали обо всем друг другу.

Он почти допил пиво, а Яна все не приходила. Чтобы она так просто, не сказав ни слова, ушла спать, этого он себе представить не мог. Так она поступала, только если они ссорились, но не сегодня же, после его первого вернисажа.

Он пошел наверх и еще с лестницы позвал:

— Яна, где ты? Ты не спустишься в кухню?

Она не отвечала.

Он открыл дверь в спальню, но в комнате было темно, постель осталась нетронутой.

Йонатан услышал негромкое всхлипывание и распахнул дверь в ванную.

Яна сидела на крышке унитаза и плакала.

— Что случилось? — бросился к ней Йонатан. — Что с тобой? Ты заболела?

Яна покачала головой, оторвала кусок туалетной бумаги и высморкалась.

— Дерьмо, Йон, — всхлипывала она. — Проклятое дерьмо! Я беременна!

На какой-то момент у него отняло речь. Потом он пробормотал:

— Как же такое могло случиться? Мы же предохранялись!

— Не имею понятия. И сейчас это уже все равно.

— Идем.

Он приподнял ее, обнял и повел вниз, в кухню.

Яна села за стол.

— Что ты будешь пить?

— Воду с лимоном.

Йонатан взял бутылку воды из холодильника. Пока он выжимал лимон, Яна сказала:

— Это катастрофа, Йон! Если у меня будет ребенок, все пропало: и роль Жизель здесь, в Берлине, и договор о гастролях в Вене. Возможно, это был мой последний шанс, мне ведь уже далеко не двадцать.

— Я знаю.

— Все так удачно складывалось. Именно так, как я мечтала. Передо мной распахивались все двери… И у меня было бы еще пять-семь лет в качестве примы-балерины… Но нет же! Если я сейчас сделаю перерыв, стану толстой и неповоротливой, то вылечу из балета навсегда.

— Я знаю. — Йонатан внезапно ощутил страшную усталость.

— Не верится, что ты понимаешь, как я себя чувствую!

Йонатан молчал. У него не было ни малейшего желания оправдываться, объяснять, что он очень хорошо понимает, как она себя чувствует, какой страх за свою карьеру испытывает и в каком сейчас смятении. Он не хотел спорить с ней, и ему казалось слишком банальным объяснять, что трудно себе представить счастье большее, чем ребенок. Он злился, что она не дала ему порадоваться, что она сомневалась и этим пугала его.

Но он знал, что в данной ситуации не может и не имеет права ничего говорить. Он должен дать ей время подумать. Завтра утром они все обсудят. Когда пройдет шок.

— Ты что-то неразговорчив, — заметила она и задумчиво провела указательным пальцем по краю чашки, которая стояла на столе еще с завтрака. Как будто хотела, чтобы чашка зазвенела.

— Для меня это такой же сюрприз, как и для тебя, — прошептал он, — но это прекрасная новость. Лучше не бывает.

Яна уставилась на него, и ее темные глаза почернели. Потом она вскочила.

— Я так и знала! — закричала она. — Ничего ты не соображаешь! Ничего!

Она выскочила из кухни, громко хлопнув дверью.

Йонатан опустил голову на руки. Ему было страшно идти в спальню и ложиться в постель.

Два дня спустя она снова танцевала Жизель, а Йонатан сидел в служебной ложе и смотрел на нее. Яна была воплощением красоты. Такая изящная и стремительная, что у него захватывало дух. Танец был ее жизнью. Сейчас она выражала в нем несчастную любовь, и Йонатан знал, что никогда еще она так ясно не чувствовала то, что изображала на сцене.

— Ты была бесподобна, — сказал он ей после спектакля. — Так хорошо, как сегодня, ты еще не танцевала.

Яна захотела сразу же уехать домой.

— Мы должны поговорить, Йон, — сказала она в машине. — Я раздумывала два дня и две ночи, сидела и думала, но в одиночку я не справлюсь. Я просто не знаю, чего хочу и чего не хочу. Я не знаю, что правильно, что нет. Я вообще больше ничего не знаю! То я думаю, что нашла выход, но через полчаса понимаю, что это не так. А еще через полчаса мое мнение снова меняется. Ты меня знаешь. Я не могу принять решение в простых житейских делах, а в таком жизненно важном вопросе и вовсе беспомощна. Помоги мне, Йон, пожалуйста! Иначе я сойду с ума.

Йонатан вел машину медленнее, чем обычно.

— В принципе, существует только две возможности, — осторожно сказал он, — ты или родишь ребенка, или избавишься от него. Третьего не дано. Компромисс невозможен.

— Великолепно, — насмешливо сказала она. — Ты не поверишь, но до этого я тоже дошла своим умом.

Йонатан боялся рассердить ее еще больше, поэтому ничего не говорил, пока они не вернулись домой. Он приготовил ей теплую ванну для ног. Она сидела с закрытыми глазами и наслаждалась.

— Поговори со мной, — чуть слышно попросила она, — скажи мне все, что приходит в голову. Даже если ты будешь повторяться. Все равно. Моя голова пуста, у меня такое чувство, что я больше вообще не смогу думать.

Йонатан не мог припомнить, чтобы он когда-либо оказывался в столь сложной ситуации.

— Яна, — начал он тихо, — ты знаешь, что я безнадежный фаталист. И точно так же я рассматриваю то, что сейчас происходит с нами. Мы не хотели ребенка… — Он запнулся, потому что счел данную формулировку чрезвычайно неудачной, но Яну, похоже, она не задела. — Я имею в виду, что мы не собирались рожать ребенка, потому что хотели еще обождать.

— Об этом мы никогда не говорили.

— Потому что это было само собой разумеющимся. Даже без того, чтобы мы об этом прямо говорили. Потому что и твоя, и моя карьера только-только начали развиваться.

Яна вздохнула.

— Но так получилось. И поэтому я думаю, что так оно и должно быть. Мы должны родить этого ребенка, у нас должен быть этот ребенок, мы должны жить с ним! Я не имею понятия, почему, но, возможно, мы получим ответ на этот вопрос лет через пять или десять, а может, только через двадцать-тридцать! Тогда мы будем знать, почему это было хорошо и правильно, чтобы этот ребенок появился сейчас. Может, он должен изменить нас или направить нашу жизнь в совершенно другую сторону.

— Я не хочу, чтобы мою жизнь направляли в другую сторону, Ион. Я хочу танцевать! Те несколько лет, которые у меня еще есть. Детей рожать я смогу и в тридцать пять.

— Это никогда не бывает вовремя, Яна. Это всегда не вовремя.

— Только не для тебя. На тебе это вообще не скажется. А вот я… Я выпадаю из жизни. Я все эти годы работала как проклятая. Я танцевала и репетировала до потери сознания, а потом блевала за сценой, потому что у меня больше не было сил. И ни разу — ни одной плитки шоколада, никаких жареных гусей на Рождество, ни единой жареной сосиски на рынке или tagliatelle[21] в итальянском ресторане. Всегда нужно говорить себе «нет», отказываться от всего и танцевать. В девять часов утра репетиция, и не дай Бог, если накануне ты выпила бокал вина!

— Я знаю, Яна, я знаю…

— И вот наконец я смогла. Я этого добилась. В Берлине! И я, прима-балерина Немецкой оперы, оказалась слишком глупой для того, чтобы предохраняться! Какое дерьмо! Я такая дура, что все сама себе испортила. И это сейчас, когда я достигла всего, о чем даже не осмеливалась мечтать!

У Яны на глазах выступили слезы, но она не разрыдалась, а только вытерла нос, продолжая всхлипывать.

— Все, что ты говоришь, правильно, — прошептал Йонатан. — Я понимаю твою ситуацию так хорошо, как, наверное, никто на свете, и, поверь, я могу себе представить, что ты чувствуешь. Но все-таки…

— Что все-таки!

— Все-таки я прошу тебя, Яна, родить этого ребенка! Он ведь уже здесь. Мы не можем делать вид, что его нет. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Я сам буду заботиться о нем, чтобы ты как можно скорее снова начала танцевать. Собственно, это должно быть вполне нормальным, что даже прима-балерина может быть беременной! Я буду делать все, чтобы поддержать тебя, это я обещаю! Пожалуйста, Яна!

Йонатан подошел, опустился на пол и положил голову ей на колени. Яна нежно погладила его по волосам. Потом оттолкнула его, вытерла ноги полотенцем и направилась к дверям.

— Я устала, — сказала она.

Гранд жете. Когда она прыгнула, то сразу же почувствовала, что сил у нее меньше, чем обычно, и что она, конечно, не взлетит так высоко, как всегда. Яна ощутила что-то непонятное и одновременно привлекательное в том, сколько мыслей одновременно пронеслось у нее в голове за долю секунды. В воздухе она рванула ноги на шпагат, хотя понимала, что ей не хватит времени, чтобы приземлиться привычным образом, так, как она уже репетировала сотни, а может, и тысячи раз, и ей это прекрасно удавалось.

Яне понадобилась лишь тысячная доля секунды, чтобы с отчаянием понять, что уже ничего нельзя изменить. А потом она упала и почувствовала острую боль в животе и спине. Она лежала на холодном паркете балетного зала и едва могла дышать. Она слышала голоса, но не понимала, что ей говорят, видела лица, но никого не узнавала.

Единственная мысль перекрывала все, делая ее глухой и слепой к тому, что творилось вокруг: «Мой ребенок, мой бедный ребенок, я этого не хотела!»

В это утро репетиция для Яны закончилась. Она приняла теплый душ, натерлась кремом, чтобы смягчить боль, пошла в столовую и выпила три чашки черного кофе. И снова мысль: «Наверное, следовало заказать чай, это было бы лучше для тебя».

По дороге домой она поняла, что ребенок уже с ней и она уже защищает его.

На следующей неделе Яна и Йонатан почти не виделись. Йонатану нужно было снять два спектакля в Немецком театре, а Яна репетировала роль Джульетты. Премьера балета должна была состояться через три недели.

В субботу в репертуаре снова была «Жизель». Яна спала до одиннадцати часов. Йонатан отправился в галерею, прикрепив к зеркалу в ванной комнате записку:

«Любимое мое сокровище, я купил свежий салат и немного лосося. Пожалуйста, приготовь себе поесть. Я заберу тебя после спектакля. Скучаю по тебе.

Целую, Йон».

Яна улыбнулась, сняла записку с зеркала, смяла и выбросила в корзину для бумаг. Потом приняла душ, а после натерлась лосьоном для тела с ароматом ванили. Этот запах всегда поднимал ей настроение.

Если бы в доме была камера видеонаблюдения, если бы кто-нибудь снимал, что Яна делала в этот день, можно было бы решить, что фильм снимают в замедленном темпе, так ужасно медленно, словно привидение, она двигалась. Все равно — брала ли она чашку из шкафа, резала ли рыбу тонкими ломтиками, переворачивала ли страницу книги или беззвучно ходила на цыпочках по комнате.

С трех дня она целый час делала гимнастические упражнения на специальном мате в спальне, в четыре попыталась дозвониться до Йонатана, но он не взял трубку. Потом Яна надела джинсы, футболку, пуловер и легкую ветровку, обула кроссовки, упаковала спортивную сумку с полотенцами, колготками, боди, обувью и всеми теми вещами, которые ей нужны были в театре, выпила из пластиковой бутылки глоток минеральной воды, сунула бутылку под мышку и в шестнадцать тридцать вышла из дома. Так же, как всегда, когда у нее было представление.

Темно-синий «пассат» стоял возле подъезда. Яна забросила сумку в багажник, села в машину и поехала. Как всегда и как она привыкла. На следующем светофоре ей нужно было свернуть направо. Она выскочила на перекресток на скорости почти семьдесят километров как раз в то мгновение, когда светофор переключился на красный свет. Яна изо всех сил надавила на тормоза, и двигатель заглох.

Наверное, в этот самый момент она снова вспомнила о прыжке, о гранд жете, которые должна была делать четыре раза, танцуя Жизель. В душе у нее таился страх, и Яна запустила двигатель только тогда, когда машины сзади начали сигналить. Она поспешно тронулась с места, но свернула не направо, а налево.

На улицу, которая вела к озеру.

Яна бежала, инстинктивно заботясь о том, чтобы не наступить на корень дерева, не попасть в ямку и не упасть. Дыхание ее было ровным и ритмичным, тело — легким и расслабленным, как будто бег трусцой абсолютно ее не напрягал.

«Я совсем разучилась бегать, — думала она, — я только танцую». Она уже не помнила, когда в последний раз бегала, когда ходила на прогулку в лес, когда была на лужайке. Уж никак не этой весной!

Она сделала первый круг вокруг озера и остановилась. Последние лучи солнца скользили по воде, становилось прохладнее. У Яны не оказалось с собой шарфа, но сейчас это было неважно. Она наслаждалась тихими минутами у озера и чувствовала, что находится на правильном пути. Вечер пошел ей на пользу. Она была так счастлива, как не была уже целую вечность.

Она глубоко вздохнула и пробежала еще два круга вокруг озера. «Хочется обнять весь мир! — думала она. — Такое ощущаешь, когда полностью довольна собой».

Было уже темно, когда Яна села в машину и поехала в центральную часть города. По дороге она думала о том, что должна делать, пыталась определить, чего ей хочется, и была в отчаянии оттого, что у нее ничего не получается. Она всегда была связана обстоятельствами, ее жизнь состояла из сплошного контроля, и она никогда не задумывалась над тем, чего же, собственно, хочет сама. Она была марионеткой, которая танцует лишь тогда, когда кто-то тянет за нужную ниточку.

И только в этот момент она вспомнила о театре. Яна посмотрела на часы. Без двадцати девять. Похоже, представление не состоялось. В зеркале она увидела, что улыбается.

На площади Савиньи она быстро нашла место на стоянке для машин и направилась к киоску с едой прямо напротив вокзала, откуда ходили городские электрички.

— Пожалуйста, дайте мне сосиску с соусом карри, картошкой пом-фри и майонезом, — услышала она свой голос.

Толстая женщина за стойкой молча кивнула. Эту фразу она слышала сегодня уже десятки раз, в ней не было ничего особенного, но только не для Яны. Последний раз она ела сосиску с карри, когда у нее было окно между занятиями, еще в десятом классе. И горько об этом пожалела, потому что на следующее утро весы показали на пятьсот граммов больше, чем нужно. С тех пор она больше не решалась на такое, чтобы не испортить фигуру.

— С этого момента мы будем есть то, что нам нравится, мы вдвоем, — тихонько сказала она.

Продавщица сосисок удивленно уставилась на нее, но, когда Яна улыбнулась, улыбнулась в ответ.

Она наслаждалась каждым кусочком сосиски и картошки пом-фри, а после отправилась в сторону Курфюрстендамм и в баре на Уланштрассе еще и выпила бокал белого вина.

— Разрешите угостить вас? — спросил ее мужчина приблизительно сорока лет в безукоризненном костюме и с белым, как молоко, лицом, стоявший рядом.

Яна растерянно уставилась на него, потом сказала:

— Нет, спасибо. Мне нужно ехать. Я должна поговорить с мужем, иначе умру.

Она выскочила из бара и бегом бросилась к своей машине.

Йонатан приехал домой в половине десятого. Он решал, открыть ли пиво и переодеться или сразу же ехать в оперу, когда заметил красную лампочку автоответчика. На дисплее значилось: «У вас девять неотвеченных сообщений».

«Девять! — растерянно подумал Йонатан. — Боже мой, что бы это значило?»

Яна всегда прослушивала сообщения, до того как уйти в театр, а вечером обычно никто не звонил, поскольку все — друзья, знакомые, родственники — знали, что в это время у нее спектакль и дозвониться невозможно.

Он нажал на кнопку воспроизведения.

«Яна! Это Салли. Где ты? Разминка уже началась, и мы удивляемся, что тебя еще нет. Пожалуйста, отзовись!»

Йонатан нахмурился и нажал кнопку, чтобы прослушать следующее сообщение.

«Яна, что случилось? Без десяти семь, а тебя нет! Что за черт?»

Пульс Йонатана забился быстрее.

Следующие звонки были от обеспокоенных работников сцены, от нервной гардеробщицы и от Марко, партнера Яны по танцу. Последние два звонка были снова от хореографа Салли, которая явно вышла из себя: «Черт возьми, Яна, я с ума схожу! Что с тобой случилось? Почему от тебя ничего нет? Я уже переговорила с руководством театра. Мы ждем еще десять минут, а потом объявляем, что спектакль отменяется, и отправляем зрителей по домам. Это возмутительно!»

Йонатан выскочил в коридор, сорвал с вешалки куртку, схватил ключи от машины и выскочил из дому.

Когда он два часа спустя, едва живой от страха, вернулся домой, исполненный решимости звонить в полицию, Яна сидела в кресле и слушала песни Элтона Джона.

Он уставился на нее, словно увидел привидение.

— Привет, Йон! — сказала она с улыбкой.

— Яна! — закричал он. — Где тебя черти носили? Все тебя ищут!

— Да? — отозвалась она. — Как здорово! И все равно не нужно так орать!

— У тебя же спектакль! — закричал он еще громче. — Театр был забит до отказа, и единственный человек, который не пришел, это исполнительница роли Жизель! Ты что, забыла, что у тебя представление?

— Ну и что? Что-то случилось? — спросила она, не отвечая на его вопрос.

— Да. Они отправили зрителей по домам, вот что случилось! Директор театра вышел на сцену, произнес несколько вежливых фраз, рассказал пару анекдотов и принес свои извинения. Он заверил, что зрители получат деньги обратно или смогут прийти на другое представление. Да что я тут рассказываю! Ты и сама знаешь, что бывает, если исполнительница главной роли не приходит на спектакль. Где ты была?

— Гуляла.

Йонатан буквально рухнул на стул и смахнул с потного лба волосы.

— Ты что, с ума сошла?

— Нет. Мне просто нужно было чуть-чуть успокоиться.

— А как ты все это объяснишь директору театра? Скажешь, что пошла погулять, потому что тебе захотелось немного покоя? — Его голос поднялся чуть ли не до крика.

— Завтра утром я пойду к врачу на обследование. В конце концов, я ведь беременна, а в таком состоянии женщины выкидывают разные штучки. Кроме того, я вообще не знаю, можно ли в моем состоянии танцевать. Разве работа после двадцати вечера беременным не запрещена?

— Я не знаю.

Йонатан успокоился. Слово «беременная» все расставило по местам.

Яна подошла и села к нему на колени.

— Я больше не буду танцевать, — сказала она. — А вдруг с ребенком что-то случится, если я буду прыгать или упаду? Тут уже речь не обо мне, — прошептала она, — понимаешь?

Он кивнул и прижал ее к себе.

— В общем, я все решила, — сказала она и поцеловала его в голову.

Эти слова сделали его самым счастливым мужчиной на свете, и он был исполнен решимости сделать для Яны все, даже достать звезду с неба, если она об этом попросит.

Однажды ночью, в конце сентября, Яна потрясла Йонатана за плечо. У нее начались схватки. Он подскочил, включил ночник и с тревогой спросил:

— Что случилось?

И она ответила:

— Начинается.

Все произошло так, как будто они репетировали это тысячу раз. Он запрыгнул в джинсы, она лишь накинула на пижаму пальто, взяла сумку, упакованную уже несколько недель назад и стоявшую в коридоре, и они поехали.

Яна старалась не подавать виду, когда боль просто вжимала ее в сиденье автомобиля. Йонатан испуганно посматривал на жену, а она улыбалась в ответ.

— Все о'кей. Не торопись. Я выдержу.

А потом все пошло очень быстро. Йонатан даже толком не помнил, как ее отправили в операционную. Он вдруг оказался в окрашенной в ярко-желтый цвет приемной, причем видел себя словно со стороны: как он мечется взад-вперед, словно тигр в слишком тесной клетке.

Приблизительно через десять минут появилась медсестра и натянула на него стерильную зеленую одежду. Он прошел через три или четыре двери с матовыми стеклами, и чей-то голос сказал:

— Пожалуйста, подождите здесь.

Он замер, едва осмеливаясь дышать. Две минуты спустя акушерка положила ему на руки девочку, настолько маленькую, что он даже не мог себе такое представить.

С ручками и ножками крохотными, как его мизинец.

Его ребенок, очень теплый и живой. Маленький человечек из плоти и крови. Он никак не мог в это поверить.

В тот день, когда их должны были выписать, ровно в половине десятого он с неистово бьющимся сердцем вошел в больницу с сумкой для переноски младенцев. Яна уже сидела одетая на постели и держала ребенка в руках.

— Давай быстрее уйдем отсюда, — попросила она. — Ты себе не представляешь, как мне хочется поскорее очутиться дома!

От детской комнаты, которую оборудовал Йонатан, Яна пришла в полный восторг. Она поцеловала его в губы, и он понял, как тосковал по ней.

За шесть недель до рождения ребенка они прекратили заниматься этим.

— Я не могу, — сказала Яна тогда, — у меня просто не получается. Потому что мы больше не одни.

Сейчас она уселась в кресло у окна, подняла пуловер и принялась кормить ребенка грудью.

— Как ты отнесешься к тому, что мы назовем ее Жизель? Я потеряла Жизель на сцене, а вместо нее получила новую.

— Это великолепная идея!

Йонатана мучило то, что они почти две недели не могли прийти к единому мнению по поводу имени девочки. Он уже был согласен на все, и теперь «Жизель» звучало для него, словно музыка.

4

Йонатан удивился, как ему вообще удалось заснуть в таком холоде, да еще и в сырой постели, но была уже половина восьмого, когда он проснулся. Как ни неприятно было под одеялом, все же там казалось теплее, чем в холодной, как лед, комнате. Он боялся вставать, тем более что невозможно было принять горячий душ, который хотя бы как-то компенсировал эту ужасную ночь.

Он не выдержит здесь больше ни дня. Он попросит Риккардо, чтобы тот отвез его в Амбру, и уедет ближайшим поездом. В этой квартире ни один человек не смог бы выжить зимой. Похоже, здесь действительно с октября по апрель никто и никогда не ночевал.

Он еще полчаса лежал в постели, укутавшись до самого подбородка, и пытался заснуть, но ему это не удалось.

«Все это бесполезно, — в конце концов сказал себе Йонатан. — Надо вставать. Нужно уходить отсюда, не покрываться же плесенью в этой кровати». Он с большим трудом заставил себя отбросить одеяло в сторону, дрожа от холода прошел в ванную, умылся и почистил зубы, которые тут же заныли от ледяной воды.

Потом он оделся и вышел из квартиры. К открывшемуся виду Йонатан готов не был. Небо было нежно-синего цвета, и в солнечном свете он увидел покрытую лесом Тоскану. Светящийся белоснежный туман лежал в долинах, и окрестные деревушки выглядывали из него, напоминая средневековые замки на островах в море. Это было потрясающе! Йонатан обошел дом, и ему показалось, что в долине он рассмотрел Амбру, которая кое-где выступала из дымки.

Он видел луга, оливковые рощи и густой лес из пиний, дубов и кедров.

Вокруг колодца и за домом тоже стояли кипарисы, растрепанные и согнувшиеся от ветра.

Он не ожидал, что усадьба будет такой большой, а вид настолько великолепным, но это ничего не изменило в его решении как можно поскорее исчезнуть отсюда.

Он прошел по крутой лестнице в переднюю часть дома, вошел в portico и постучал в дверь.

— Si! Venga![22] — услышал он звонкий голос Софии и, пробормотав «Permesso?»,[23] зашел в кухню.

В радиоприемнике звучал какой-то итальянский шлягер, и певец больше плакал, чем пел. Пальцы Софии ощупали аппарат, нашли нужную кнопку и выключили радио.

— Buongiorno,[24] — сказала она и с улыбкой повернулась к нему.

Он почувствовал удар в грудь, от которого перехватило дыхание. Вчера вечером он видел ее лишь мельком и в тени и больше думал об ужасном пристанище, чем о хозяйке. Кроме того, тогда ее волосы были распущены и частично закрывали лицо.

Сегодня она собрала свои прямые темные волосы на затылке и точно так же, как это делала Жизель, перехватила их несколько раз разноцветными резинками. Его это всегда восхищало: одно движение руки, всего лишь несколько секунд — и прическа готова.

И лишь сейчас, при свете дня, он рассмотрел лицо Софии во всех подробностях, которые не мог увидеть вчера вечером в темноте. Маленькие завитушки волос у корней и две выразительные ямочки, которые сейчас, когда София улыбалась, были видны совершенно отчетливо. Ямочки точно такие же, какие были у Жизель, на том же месте и такой же глубины.

И вдруг он увидел дочь так ясно, словно это было вчера. На пляже в Фуертевентуре, во время их короткого отпуска весной пять лет назад. Ей тогда было восемнадцать лет, она сидела перед ним на песке, загорелая до черноты и с мокрыми волосами. Ее кожа на руках и ногах была словно присыпана песком, на носу — легкий солнечный ожог. Она закопала ноги в мягкий теплый песок и рисовала на нем указательным пальцем волнистые, извивающиеся, как шеи, линии. И она сказала ему тогда:

— Здесь просто безумно хорошо. Этот остров действительно классный. Мир прекрасен, и ты тоже классный.

Она улыбнулась, и ему показалось, что ямочки на ее щеках стали глубже, чем были раньше. Она вскочила, легонько поцеловала его в лоб и бросилась в море.

Она плескалась в волнах, и ее такое молодое, совершенное тело выделялось темным силуэтом на фоне уже клонившегося к закату солнца. Йонатан смотрел на нее и готов был плакать от счастья…

Он заметил, что все еще молча стоит перед Софией.

— Buongiorno, — тоже сказал он.

И в этот момент понял, что должен остаться здесь.

— Вы хорошо выспались? — спросила она.

— Да, в какой-то степени, — ответил он тихо. — Правда, ночью было холодновато, а утром не хватало горячего душа.

— Никаких проблем. Мы просто не были готовы к приему гостей. Я скажу barro,[25] и он привезет из Амбры новый баллон с газом. У вас будет горячая вода, и вы сможете принять душ. Это мелочи.

— Прекрасно.

— Хотите капучино?

— О да, пожалуйста.

Он сел за кухонный стол, и София принялась готовить эспрессо-машину. Она пересыпала свежие кофейные зерна правой рукой через левую в кофеварку. Так она точно чувствовала, когда емкость оказывалась полной.

— Отец уже на холме, — сказала София, ставя перед Йонатаном капучино со взбитым молоком, — сейчас как раз сбор урожая оливок, вот он и использует каждую минуту. При хорошей погоде он работает с семи до пяти. Потом отвозит оливки на мельницу, а после этого идет в бар. В тот, где вы с ним познакомились, — с улыбкой добавила она. — А моя мать еще спит. Но к обеду она точно проснется.

Когда она нагнулась, нащупывая в холодильнике масло и повидло, оттуда выпал лимон и покатился по полу. Йонатан вскочил и поднял лимон, заметив, что пол кухни блестит от жира, а в некоторых местах виднеется грязь. Здесь явно уже несколько месяцев никто не убирал. Сковороды над плитой покрывал жир, и у чашки, которую София вынула из шкафа, был темный край. Она поставила чашку в эспрессо-машину, нажала на кнопку, и кофемолка со скрежетом возобновила свою работу.

Он подал ей лимон, и на какую-то долю секунды их пальцы соприкоснулись. Йонатан вздрогнул, словно его ударило электрическим током.

— А сколько стоит проживание в этой квартире? — спросил он, чтобы отвлечься и заодно решив поговорить о деле. — Думаю, я останусь здесь на всю зиму.

— Зимой здесь скучно. Мало чем можно заняться, и почти все закрыто, — помедлив, ответила она.

— Ничего. Я и не собираюсь ничем заниматься.

София села за стол, глаза ее беспрерывно блуждали.

— Я не совсем поняла. А что же вы будете здесь делать?

— Ничего. Мне необходимо немного покоя, мне просто хотелось вырваться из привычной жизни.

София кивнула и больше ничего не спрашивала. Она задумалась, и у нее был такой вид, словно она что-то высчитывает.

— Квартира во время летнего сезона стоит пятьсот евро в неделю, — через некоторое время сказала она. — Вы будете платить семьсот пятьдесят евро в месяц, о'кей?

— Нет, не о'кей, — ответил Йонатан и широко улыбнулся.

И только заметив, как София вздрогнула, понял, что следует быть осторожнее с ироническими или шутливыми замечаниями, потому что она не может видеть его лица и все, что он говорит, будет принимать за чистую монету. Поэтому он поспешно добавил:

— Нет, не о'кей, потому что я буду платить вам тысячу. При условии, что вы каждое утро будете готовить мне кофе, а после этого давать уроки. Пожалуйста, обучите меня итальянскому языку! Я думаю, что научусь быстро. В школе я девять лет учил латынь и был фанатом грамматики. Значит, с итальянским у меня больших проблем не будет.

— Согласна, — без обиняков ответила она, обрадовавшись, что хотя бы на ближайшее время будет чем заняться.

— А откуда вы так хорошо знаете немецкий? — спросил Йонатан.

— У меня была замечательная преподавательница. Она была замужем за немцем и очень любила этот язык. Как и я. — София улыбнулась. — Она могла объяснить все и постоянно доставала мне учебные кассеты на немецком. Ведь жизнь очень скучна, если человек слеп.

Йонатан хотел что-то возразить, но тут в соседней комнате раздался грохот и сразу же после этого чей-то низкий голос выругался:

— Porcamiseria![26]

— Это моя мать, — прошептала София. — Она ведет себя не особенно тихо, когда не спит. Наверное, она узнала от отца, что вы здесь. Ее разбирает любопытство, и поэтому она встала чуть пораньше. Сейчас она придет сюда.

Через секунду дверь распахнулась и в кухне появилась Аманда.

— Buongiorno! — рявкнула она хриплым голосом, подошла к Йонатану, хлопнула его по плечу и выкрикнула: — Piacere! Sono Amanda![27]

Йонатан поспешно назвал свое имя. Аманда осталась довольна и соизволила упасть на стул. На ней была узкая, чрезвычайно обтягивающая футболка ядовито-зеленого цвета, под которой явственно вырисовывались складки жира на животе, по величине ничем не уступающие ее рыхлой груди. К футболке Аманда надела тонкие розовые спортивные штаны, лишь подчеркивающие ее могучую отвратительную задницу и массивные ляжки, трущиеся друг о друга при каждом шаге. Несмотря на холодную пору года, на ней не было чулок, лишь сандалии, и Йонатана пробрала дрожь отвращения уже только от одного вида ее ног, потому что они были грязными, а ногти на них — слишком длинными. Очевидно, сегодня утром она еще не причесывала свои довольно длинные белые волосы, которые были всклокочены и гротескно торчали в разные стороны.

Аманда вдруг просияла, побарабанила толстыми пальцами по столу и взглянула на Софию:

— Сделай-ка кофе!

Та кивнула, молча встала и запустила кофеварку.

— А с чего вам, собственно, взбрела в голову эта сумасбродная затея — поселиться у нас в такое время года? — ухмыляясь, спросила Аманда и дружески хлопнула его своей лапой по руке.

Йонатан не понял ни слова, однако догадался о смысле вопроса и задумался, что сказать. София ответила вместо него:

— Мама, ему просто нужен покой. Кроме того, он не знает итальянского и хочет его выучить.

— Браво, — проворчала Аманда. Гостей, с которыми нельзя поболтать, она не любила. — Я сегодня ночью опять упала с этой проклятой кровати, — проворчала она. — Ты должна сделать мне массаж.

— Я сделаю, мама. Мама сегодня ночью упала с кровати, и теперь у нее боли, — перевела София для Йонатана. — Такое с ней нередко случается. А еще она часто спотыкается и падает с лестницы.

— Очень жаль, — ответил Йонатан, который теперь мог объяснить себе грохот сегодняшней ночью.

Кофе Аманды был готов. Она опустила в чашку белый хлеб и начала его есть, громко прихлебывая кофе.

— А этот мальчик неплохо выглядит, — пробормотала она.

— Мама, прекрати! — испуганно прошептала София.

— С чего бы это? Я думаю, он не понимает по-итальянски!

— Пожалуйста, замолчи!

В ответ Аманда фыркнула, и у нее изо рта вылетел пережеванный хлеб.

Йонатана чуть не стошнило.

— А он действительно хорошо выглядит, — пробормотала Аманда с набитым ртом. — Правда, немного староват.

София громко застонала.

— А ну-ка спроси, кем он работает. Я хочу знать, есть ли у него деньги.

— Замолчи, мама! Хватит!

Аманда захихикала, и ее маленькие глазки почти полностью исчезли за набухшими веками.

Йонатан пил кофе, жевал бутерброд с засохшим хлебом и не знал, как себя вести. Он не понял в точности, что сказала Аманда, но чувствовал, что Софии было стыдно за мать.

— Спроси у него, что он собирается делать, — потребовала Аманда у дочери.

— Мама, я прошу тебя! — У Софии постепенно начали сдавать нервы. — Зачем это? С каких пор тебя интересует, чем будут заниматься наши жильцы?

— Porcamadonna,[28] я что, не имею права ничего спросить? И чего ты с утра такая нервная? Что-то случилось? Ты себя плохо чувствуешь?

— Нет.

— Вот видишь. — Аманда допила кофе и, никого не стесняясь, принялась выковыривать остатки хлеба из зубов. — Скажи ему, что я буду сегодня готовить. Я его приглашаю. На pranzo[29] сегодня в час.

— Мы не должны наваливаться на него в первый же день!

— Чушь! — взорвалась Аманда, сделала пренебрежительный жест рукой и смахнула со стола свою чашку, которая упала на каменный пол и разбилась.

Йонатан вскочил и собрал осколки. Аманда благосклонно посмотрела на него, но ничего не сказала.

София слышала, как Йонатан собирал черепки. У него, наверное, сложилось ужасное впечатление о ее матери. Поэтому она нерешительно сказала:

— Мама приглашает вас сегодня на обед. В час. Если вы хотите.

У Йонатана при одной мысли о том, что Аманда будет готовить еду своими желтыми от курения, толстыми, как сосиски, пальцами, свело желудок. Вдобавок он очень живо представил себе хаос, который она сотворит при этом.

Он вымученно улыбнулся, кивнул Аманде и сказал:

— Grazie.[30] Это ужасно мило с вашей стороны.

София перевела, и Аманда шумно вздохнула:

— Va bene.[31]

Она достала сигареты, зажгла одну и без стеснения выпустила дым прямо в лицо гостю.

Йонатан постарался проигнорировать это.

— Мне нужна машина, — сказал он, потому что стало совершенно ясно, что в ином случае он окажется прикованным к Ла Пассерелле.

Он не сможет никуда поехать, ничего купить, ни пойти куда-нибудь поесть, а значит, станет абсолютно беспомощным и будет обречен выдерживать общество Аманды и ее поварское искусство. Кроме того, ему срочно нужно было добраться до банкомата.

— Вы не знаете, где можно купить небольшую подержанную легковую машину?

София покачала головой.

— Нет, но я поговорю с отцом. Он точно это знает и отвезет вас куда-нибудь, где вы сможете купить машину.

— Это было бы прекрасно.

Аманда шумно рыгнула, погасила сигарету и встала. Стул опрокинулся, но она даже не обратила на это внимания и, не сказав ни слова, потащилась из кухни.

Йонатан поднял стул и задвинул его под стол.

— Извините, мою мать иногда бывает трудно выдержать, — пробормотала София.

— Никаких проблем. Не порежьтесь, я сложил осколки в раковину для посуды. Или лучше скажите, где у вас тут можно найти мусорное ведро.

— За дверью внизу, справа.

— О'кей. — Йонатан затолкал осколки в уже и без того переполненный пакет для мусора, собрал остальную посуду со стола и поставил ее в мойку. — Спасибо за кофе, и пока, — сказал он и вышел из кухни.

Он ушел к себе. Ему хотелось чуть-чуть отдохнуть, а не быть в первый же день принятым в семью Валентини.

Было уже половина одиннадцатого, и казалось странным, что он так потерянно стоит посреди этой простенькой квартиры.

Он достал из чемодана ноутбук и выпрямитель и осмотрелся. С первого взгляда он не увидел розетки, поэтому начал внимательнее осматривать комнату. В конце концов он обнаружил одну за кроватью, а другую — за маленьким комодом под окном, на котором еще с осени осталась причудливой формы тыква. Но обе розетки были итальянскими, а значит, как для компьютера, так и для зарядного устройства мобильного телефона надо было раздобыть переходники. Йонатан вздохнул. Чем дальше, тем сложнее.

Он надел куртку и вышел на улицу, чтобы познакомиться с местностью, которая, по крайней мере на некоторое время, должна была стать его новой родиной.

Перед домом никого не было, и Йонатан отправился дальше.

Приблизительно через триста метров дорога с щебеночным покрытием раздваивалась, и ему нужно было решить, куда идти — направо или налево. Он пошел направо, потому что считал, что вчера они с Риккардо приехали по левой дороге.

Йонатан шел не спеша и все время поднимался вверх. Время от времени он поглядывал на долину. Амбра все еще была окутана туманом. Пахло влажным кедровым деревом, и он слышал, как где-то далеко в лесу работала бензопила.

Сейчас деревья стояли теснее и были выше и толще, чем в начале дороги. Старые деревья, как раз такие, как он любил. На дороге стало темнее, и он ступал уже осторожнее, чтобы не поскользнуться на влажной листве.

На следующей развилке он снова пошел вправо.

«Может быть, так я обойду гору, — подумал он, — и тогда составлю себе представление обо всей местности».

Постепенно лес редел, и через пятьсот метров Йонатан увидел внизу под дорогой широкие оливковые плантации, на которых крестьяне собирали урожай. Он узнал Риккардо и подумал, что надо бы спуститься на пару террас вниз, чтобы поздороваться с ним. Как раз в этот момент зазвонил его мобильный телефон.

— Ты где? — спросила Яна.

— В Италии. Ты что, не получила мое сообщение?

Он услышал, как она всхлипнула.

— И ты не хочешь мне сказать, где именно?

— Нет.

— Сколько времени ты там пробудешь?

— Не знаю, Яна, я действительно не знаю.

— Но все-таки: пару дней, пару недель, пару месяцев или пару лет? — Она была рассержена и раздражена, и ее вопрос прозвучал саркастически.

— Пару дней, пару недель, пару месяцев или пару лет. Я не имею об этом ни малейшего понятия. И мне все равно, что со мной будет, — подчеркнуто спокойно сказал он.

— Прекрасно! А меня ты бросил здесь?

— У тебя есть твоя работа, твой дом и твоя машина. В чем проблема?

Яна больше ничего не сказала, просто отключилась.

Йонатан присел на камень. Он сбежал из Германии в другую, чужую жизнь, потому что хотел забыться и вытеснить из памяти прошлое, но пока что достиг обратного.

С прошлого вечера его преследовали воспоминания, вернувшие старую боль, которая тут стала еще сильнее, чем В последние три года.

5

Жизель росла чудесным ребенком. Она была красивой девочкой, но ничем не напоминала нежную и хрупкую мать — скорее, она унаследовала крепкую конституцию отца. Все, что было пестрым и ярким, приводило ее в неописуемый восторг. Пуловеры и платья ярких расцветок, узорчатые обои, розовые туфли и лилового цвета сумочка с блестками вызывали сначала «охи» да «ахи», лишь потом она вообще была в состоянии разговаривать.

Когда Йонатан приходил домой, она стрелой мчалась навстречу, бурно обнимала его и спрашивала;

— А что ты мне принес?

Йонатан каждый раз делал удивленный вид. Это был постоянно повторяющийся ритуал.

— Ой, я совершенно забыл! Разве я обещал тебе что-то принести?

— Да, обещал!

Йонатан делал огорченное лицо, и каждый раз Жизель попадалась на этот розыгрыш, хмурилась и ужасно расстраивалась.

Потом она начинала выспрашивать:

— Неужели ты и вправду ничего мне не принес? Совсем ничего? Даже самой маленькой мелочи?

Наконец наступал момент, когда Йонатан начинал обыскивать свои карманы и рылся в них, пока, словно волшебник, не извлекал откуда-то маленький пакет. Какое-нибудь украшение, детскую книжечку в мини-формате «Пикси», брелок для ключей, игру, заколку для волос или цветные карандаши. У него обязательно было что-нибудь для Жизель, и он с улыбкой смотрел, как она с нетерпением разрывала подарочную упаковку и скакала от радости по комнате, а потом прыгала к нему на колени и покрывала его лицо поцелуями.

— К чему это? — часто спрашивала Яна. — У нее сегодня не день рождения, а тебя не было дома, может быть, часов восемь, но не несколько недель! Боже мой, ты не должен делать ей подарки каждый день! Во что это выльется, когда она станет старше? Ты что, каждый день будешь приносить ей настоящий легковой автомобиль? Или стереоустановку?

Йонатан лишь пожимал плечами. Он обожал свою маленькую куколку и не представлял себе ничего прекраснее, чем выполнять любое ее желание.

Жизель превратилась в папину дочку, и Яна смотрела на их симбиоз с нескрываемой завистью.

За прошедшие со дня рождения Жизель семь лет Йонатан неудержимо поднимался наверх. Он стал не только одним из наиболее востребованных театральных фотографов, но и открыл свою галерею, издал два фотоальбома, стал владельцем бюро и фотостудии на Розенекк, которую использовал для специальных рекламных заказов или сдавал в аренду для проведения фотосессий.

Великолепный организационный талант Йонатана не остался без внимания. Он начал не только фотографировать важные события, но и участвовать в их организации. И наконец ему стали доверять самостоятельное планирование крупных мероприятий. Его бизнес процветал. Йонатан был сам себе начальник, мог делать, что хотел, и зарабатывал денег больше, чем когда-то мог мечтать.

А в это время Яна сходила с ума от скуки.

Жизель было семь лет, и она ходила в первый класс. Она любила школу и часто вставала в пять утра, потому что не могла дождаться, как бы поскорее отправиться туда. Занятия были для нее раем, состоявшим из бумаги для рисования и письма, цветных и восковых карандашей, мела, туши и пластилина. Там она могла чертить, рисовать картинки, писать синими или зелеными чернилами буквы и цифры, и все сколько душа пожелает. Она лепила из пластилина зверушек или рисовала тушью то, что рождала ее буйная фантазия: странные облака на фоне лилово-синего грозового неба, тарелку со спагетти по-болонски, когда ей хотелось есть, отца на велосипеде или на гребной лодке, когда она радовалась предстоящим выходным.

И дома она продолжала рисовать. От нее не было спасения ни листу бумаги, ни стенам, ни столу. Она разрисовывала яйца не только на Пасху. Она рисовала то, что Яна ставила на стол на ужин, и даже отца, когда он от усталости засыпал перед телевизором и таким образом оставался неподвижным. Обычно, если она просила Йонатана посидеть минутку спокойно, потому что хотела его нарисовать, ничего не получалось. Он подмигивал ей, строил рожи или каждые две минуты говорил:

— Иди сюда, Балериночка, я хочу поцеловать тебя, иначе умру.

Он называл Жизель Балериночкой, и это каждый раз больно кололо Яну в самое сердце. Она была балериной, она была Жизель, а не ее маленькая пухленькая дочка, которая любила свою коробку с тушью и путалась в собственных ногах.

Йонатан уже пять вечеров подряд не был дома и не видел свою Балериночку. Ночью, приходя домой, он тихонько открывал дверь в детскую комнату, в свете уличного фонаря перед домом любовался спящей дочерью и целовал ее в лоб, отчего она ни разу не проснулась. Он страдал оттого, что у него не было времени для нее и Яны, но ничего не мог изменить, потому что был занят подготовкой Берлинского театрального бала. Это был самый грандиозный проект, который он до сих пор курировал и организовывал. Он работал днями и ночами, и голова его была страшно забита.

— Завтра родительское собрание, — сказала Яна, когда Йонатан однажды после полуночи пришел домой с чувством, что он уже не в состоянии ни о чем-то думать, ни сказать хоть слово, ни сделать хотя бы шаг. — Как насчет того, чтобы ты разок сходил туда? Наверное, можно как-то устроить, чтобы у тебя рабочий день хотя бы один раз был не больше десяти часов, после того как ты несколько недель работал по шестнадцать в день. Что это такое? Мне уже осточертели эти детские какашки!

При словах «детские какашки» Йонатана передернуло. Такое непривычно было слышать из уст Яны, тонкокожей и очень чувствительной, и он воспринял это как угрозу. Как угрозу для Жизель, которая не подозревала о настроении матери.

— Это невозможно, — простонал он, — ты же знаешь! Не говори такого, лишь бы добить меня! Я не могу на этой неделе. Пока не пройдет бал.

— А потом наступит следующее мероприятие. Ты передохнешь, может быть, пару дней… и подпишешь очередной контракт. Наша жизнь — это одна сплошная катастрофа. По крайней мере, для меня.

В тот вечер Яна была не агрессивной, скорее она пребывала в отчаянии. И он видел это.

Они, прекратив спор, легли в постель и заснули, так и не прикоснувшись друг к другу, как уже бывало на протяжении недель.

Яна пошла на родительское собрание. Жизель спала в своей кроватке, рядом лежал альбом для рисования. Когда ей было страшно, она включала свет и начинала рисовать. Это разгоняло призраки ночи намного лучше, чем любая нянька.

Во время длившегося три четверти часа монолога классного руководителя, разъяснявшего методы обучения детей чтению и письму и настойчиво защищавшего именно те, что применялись в их школе, Яна скучала до смерти. Она с трудом сдерживала зевоту и надеялась, что этот кошмар скоро закончится.

К моменту, когда учитель закончил и принялся монотонно бубнить пустые слова прощания, Яну охватила неясная тревога. Перед ее мысленным взором возникла их квартира, объятая пламенем, и Жизель в тонкой ночной рубашке, в страхе стоящая на подоконнике и громко взывающая о помощи. Или ей чудилось, что Жизель открывает бар в гостиной и выпивает целую бутылку коньяка. Вынула ли она ключи из дверцы или они остались там, ведь Йонатан вчера вечером наливал себе рюмку виски?

Яна нервничала все больше и больше.

Ей уже казалось, что Жизель подошла к двери, вынула ключи от квартиры из стеклянной вазы, где они обычно лежали, открыла входную дверь и босиком прошла через сад на улицу, где остановилась какая-то машина. Из машины вышел человек, схватил девочку, сунул на заднее сиденье, словно сумку с клюшками для гольфа, и уехал. И она больше никогда не увидит дочь.

Яна никак не могла перестать проигрывать страшные сценарии в своем воображении и совсем было собралась выскочить из класса, как учитель обратился к ней:

— Фрау Йессен, у вас не найдется минутка времени?

— Да, — сказала она нервно. — Да, конечно.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал учитель, фамилия которого была Виртц, уселся напротив Яны, улыбнулся и забросил ногу за ногу.

— Я тороплюсь, — пробормотала Яна. — В чем дело?

— Ваша дочь рисует, — сказал Виртц, — она все время рисует. Она ни на что не обращает внимания, ничего не слышит, ни на что не отвлекается — она рисует.

— Я знаю. Дома она делает то же самое.

— Я внимательно изучил все ее рисунки и то, что она разрисовала, фрау Йессен, и могу только сказать, что я еще никогда — а я работаю в школе уже тридцать пять лет — не видел ребенка, который так фантастически рисует. Точнее говоря, делает эскизы и наброски.

— Да, конечно.

Яне не хотелось все это выслушивать, ей нужно было быстрее попасть домой.

— Ваша дочка — гений, фрау Йессен, мы не должны забывать об этом и упускать это из виду. Мы обязаны поддерживать и развивать ее способности: вы дома, а мы здесь, в школе. Если она будет развивать свой талант и постоянно работать над ним, то из этой девочки получится великий человек.

Глаза Виртца светились, и на пару секунд Яне показалось, что они наполнились слезами, что было ей крайне неприятно.

«Это я гений, — подумала она. — У моих ног лежал весь мир, я была на вершине карьеры, пока не появился ребенок. И этот ребенок не имеет ни малейшего понятия, от чего мне пришлось отказаться, он не знает, кем я была и что потеряла. Я была балериной, которая получала приглашения от крупнейших театров Европы, пока мой живот не вырос, а ноги не стали отечными. Я была Жизель, пока не появилась ты, Жизель, поэтому тебе придется научиться быть скромной, дитя мое».

Яна сидела как каменная и молчала.

— Я просто хотел сказать, — смущенно добавил учитель Виртц, который почувствовал, что говорит впустую, — что очень ценю эту девочку.

— Хорошо, — сказала Яна и встала. — Спасибо, что вы мне все это рассказали. Очень любезно с вашей стороны.

Не пожав ему руку на прощание, она вышла из класса.

Когда она пришла домой, Йонатан сидел на кровати, обняв свою Балериночку, и читал ей сказку.

— Тихо, мама, — сказала Жизель вместо приветствия и сделала движение рукой, словно защищаясь от нее, — не мешай нам, как раз начинается самое интересное. — Потом она улыбнулась отцу и прижалась к его руке. — Читай дальше.

Йонатан улыбнулся Яне, но та уже выскочила из детской, громко хлопнув дверью.

— Жизель, — сказал Йонатан, — я только схожу на минутку к маме, поздороваюсь с ней. Хочешь, мама почитает тебе дальше?

— Нет! — закричала Жизель. — Нет, нет, нет, нет! Пожалуйста, останься, папа! Не уходи, читай дальше!

— Я сейчас вернусь. Не беспокойся, я всего на минутку. Я просто хочу поздороваться с мамой.

— Нет! — разбушевалась Жизель. — Сначала дочитай до конца! Пожалуйста! Тут как раз так хорошо бояться! И сейчас ты наконец-то здесь!

Она обхватила отца руками, изо всех сил пытаясь помешать ему встать.

Йонатан сдался и стал читать дальше.

Когда он через полчаса пришел в кухню, то уже по тому, как Яна готовила кофе, увидел, что она взбудоражена до предела.

— Как же это получается, что ты нашел время почитать сказку нашей Балеринке, пока я чуть не умерла на этом скучнейшем до смерти родительском собрании? Я думала, ты будешь занят до полуночи.

— Я тоже так думал, но получилось так, что мы закончили раньше.

— Да что ты говоришь! С чего бы это?

— Кремеру надо было раньше уехать.

Йонатан знал, что этого как раз и не стоило говорить, но было уже поздно.

Яна насмешливо воскликнула:

— Значит, не все такие яйца всмятку, как ты! Если другим нужно уйти, они просто уходят, и на этом заседание заканчивается!

— Да. Наверное, ты права. Наверное, в комиссии действительно есть одно-единственное яйцо всмятку, и это я, — саркастически сказал он.

— Уже две недели ты не бываешь дома по вечерам, Йонатан! Днем, естественно, тоже! И вот что я скажу: это я тут дура, которая готовит еду для Жизель, и если это не спагетти с томатным соусом или не молочный рис, то она орет: «И-и-и, как противно!» — и закрывается в туалете. Если она выскакивает из дому в одной футболке, а я заставляю ее надеть еще и куртку, то она сердится и кричит на меня. Это я веду ее в школу и забираю оттуда. Это я после обеда отвожу ее к подружке, матери которой покупаю цветы, и забираю обратно. Я больше времени провожу в машине, чем дома, но она не благодарит меня, а только злится.

— Да знаю я все это, Яна!

— Дай мне хоть что-то сказать, черт возьми! Я задыхаюсь, Йон, мне нужна какая-то передышка!

Йонатан понимающе кивнул.

— А когда ты вообще был в комнате Жизель?

— Да сегодня вечером, как раз сейчас!

Он нахмурился, словно сомневаясь в ее рассудке.

— Ах да, правильно, только что. Ну и как? Тебе ничего не бросилось в глаза?

— Нет, ничего. Все было о'кей.

— Это потому что я каждый день воюю с ней, чтобы она наводила там порядок! Иначе ее комната будет выглядеть не как комната девочки, а как мастерская свихнувшегося художника, который разбрасывает свои шедевры по кровати и по полу и даже вовлекает в творческий процесс ковер. Скорее можно было бы назвать ее комнату свинарником, Йон. В этом хаосе невозможно нормально жить. Ты себе представить не можешь, как она смотрит на меня, когда я заставляю ее убирать это грязное стойло и делать домашние задания. Она меня ненавидит за это! А еще за то, что я не разрешаю ей смотреть телевизор допоздна и в восемь загоняю в постель.

— Она — маленький гений, Яна, — прошептал Йонатан.

— Да прекрати ты нести чушь! — закричала Яна. — Она — маленький кусок дерьма! Она превращает мою жизнь в ад и обожает своего папочку, который ей никогда ничего не запрещает, потому что его здесь просто нет! — Яна несколько раз хлопнула ладонью по столу. — Тебя нет! А я получаюсь дурой, тупой коровой, которая должна решать все проблемы. Я теряю дочь, Йон! Жизель меня больше не любит. Я смотрю ей в глаза, и становится ясно, что у нее только одно желание — как можно быстрее избавиться от меня: пусть она убирается вон, та, которая все запрещает! А ты раз в две недели заглядываешь к ней, читаешь вслух сказочку — и ты ее самое любимое существо! У нее злая мама и милый папа. Вот что засело в этой башке!

— Ты преувеличиваешь, — только и смог ответить Йонатан.

Но он прекрасно понял, что жена имеет в виду. Он обещал, что отодвинет свою карьеру на второй план, чтобы заботиться о Жизель и помочь Яне вернуться на сцену, снова стать примой-балериной, но получилось как раз наоборот. Его карьера резко пошла вверх, а Яна отошла на задний план, да так и не смогла вернуться в балет. Только сейчас Йонатан понял, что уже несколько лет бессознательно вытеснял мысли об этом из своей головы.

— Ну конечно! — насмешливо сказала Яна. — Я всегда преувеличиваю! Но получается, что нетерпимое отношение дочери, ее ненависть и есть благодарность за то, что я пожертвовала своей карьерой, изображаю из себя домохозяйку, няньку, ревнителя морали и выполняю всю грязную работу. Знаешь, что я на это скажу?

— Нет, — ответил Йонатан, надеясь, что этот разговор скоро закончится, потому что он чувствовал себя словно у позорного столба.

— С меня хватит, дорогой! Больше я в этом не участвую. Я брошу тебя, Йонатан.

У Йонатана отвисла челюсть.

— Как? — спросил он.

— Извини, я не так сказала, — спокойно ответила Яна. — Я не совсем правильно выразилась. Я брошу не только тебя, я оставлю вас. Жизель может жить у тебя. У своего сверхлюбимого папочки, которого она с таким нетерпением, но напрасно ждет каждый день. В любом случае, ясно одно: я больше не позволю делать из себя дуру!

Все было понятно. Йонатану показалось, что он падает в бездну. Он помолчал, словно ожидая удара о землю, и сказал:

— Ты не можешь так поступить, Яна!

— Еще как могу!

— Жизель семь лет. С ней нельзя так поступать. Ты что, не соображаешь, что она не понимает, что делает? Что она не отдает себе отчет в своем поведении? Еще не может отдавать себе отчет?

— Отнюдь! — воскликнула Яна. — Ты что, совсем меня не слушаешь? Я и без тебя знаю, что она пока еще не осознает, что делает, но именно в этом-то и состоит проблема! У нее сложилась простая схема: мама — дура, папа — хороший! И это выводит меня из себя. У нас каждый по себе, Йон! Мы не решаем бытовые проблемы вместе, как в других семьях, где дети узнают от родителей о положительных и отрицательных сторонах жизни. По отношению ко мне это не только несправедливо, но и по-настоящему подло. Ты испортил мне жизнь!

— Вот как! Значит, это я виноват! — Йонатан тоже начал злиться. — Ты облегчаешь себе задачу тем, что винишь во всем меня, когда у тебя возникают проблемы с дочкой, хотя я делаю свою работу и забочусь о том, чтобы мы могли жить в этом доме и не думать о том, сколько стоят повидло, колбаса и яйца.

— А какое, собственно, мне отведено место? — Яна вскочила, подошла к окну и распахнула гардины. — Ты ничего не понимаешь! Абсолютно ничего! Да, все, что я прочитала в какой-то газете, верно: с мужчинами говорить невозможно!

— Да знаю я, что ты имеешь в виду, — попытался успокоить ее Йонатан после бесконечной и болезненной паузы. — Наверное, и в самом деле невозможно избежать конфликтов, если вы целый день вместе и тебе приходится запрещать ей что-то. Поэтому она больше сердится на тебя, чем на меня. Но это заложено в природе, и тут ничего не зависит ни от меня, ни от Жизель, ни от тебя.

— Как чудесно ты проанализировал проблему! Я потрясена, — прошипела Яна и холодно улыбнулась. — Если никто не при чем, все хорошо. Значит, я должна все принимать как есть. Как плохую погоду. — Она встала, достала из холодильника коробку шоколадных конфет, нетерпеливо разорвала упаковку и сунула в рот сразу две конфеты. — Загвоздка в том, мой дорогой, — сказала она, — что я от этого погибаю. Я страдаю, как бездомная собака, в то время как вы вдвоем великолепно реализуете себя. Ты здесь, в Берлине, изображаешь из себя величину, которая уже даже с бургомистром на «ты», а Жизель — любимица своего классного руководителя, наконец-то особенный ребенок среди всех этих идиотов, маленькая девочка, которой, между прочим, уже удается рисовать белых лебедей на белом листе бумаги.

— Когда-нибудь она станет одним из величайших художников этой страны, Яна, ты не можешь этого не видеть.

«Я была такой же. Я была гениальной, я была одной из величайших танцовщиц страны! Я, я, я! А ты уже забыл об этом!» — подумала она, задыхаясь от обиды, и ее глаза наполнились слезами.

Йонатану стало бесконечно жаль Яну. Он хотел встать и обнять ее, чего давно не делал, но она уже вышла из кухни, и он услышал, как хлопнула дверь ванной комнаты.

На следующий день он купил двадцать пять красных роз и бутылку шампанского, приготовил на ужин несколько изысканных салатов, с любовью накрыл стол и зажег свечи. Было видно, как обрадовалась Яна.

— Я тебя люблю, — сказал Йонатан за ужином, — и сделаю все, действительно все, чтобы сохранить наши отношения.

Яна кивнула.

— Знаешь, дорогая, у меня появилась одна идея. Я много думал и хорошо могу себе представить, как ты страдаешь: целый день дома одна, без любимой работы. Поэтому решил предложить тебе кое-что. Правда, план еще не окончательно созрел, но мы уже можем все обсудить.

Яна вздохнула.

— А что, если мы перестроим дом?

Яна, широко раскрыв глаза, внимательно слушала его.

— Как ты смотришь на то, что мы пристроим к дому зал? Не такой большой, как в театре, но достаточный, чтобы в нем могли заниматься до десяти человек. С застекленной стеной, обращенной в сад. Со станком, зеркалами и паркетным полом. Ты откроешь свою балетную школу, Яна! Бывшая прима-балерина дает уроки! Это же сенсация, сокровище мое! Люди будут ломиться к тебе на уроки и записывать своих детей, от них отбоя не будет!

Яна скептически посмотрела на него, но ничего не сказала.

Йонатан вошел в раж, все больше и больше восторгаясь своей идеей.

— Паркетный пол — это класс! Это на случай, если ты захочешь преподавать степ. Слушай, это будет не зал, а мечта: с видом на сад и залитый солнцем! Слава богу, у нас достаточно большой участок земли. При хорошей погоде вы сможете заниматься даже на воздухе, на лужайке. Кладовую и гараж мы переделаем на душевые и раздевалки, а к ним пристроим два туалета. Заходить в студию можно будет через боковой вход. Мы уменьшим наполовину коридор и сделаем из него приемную с маленьким бюро. У тебя будут фантастические условия, и ты сможешь сама решать, сколько, как долго и как часто будешь работать. А когда разнесется весть о том, что бывшая прима-балерина Немецкой оперы открыла балетную студию, тут будет полным-полно людей. В этом я совершенно уверен.

— Ты это уже говорил.

— Да. Но я действительно верю в это! Яна, я знаю несколько человек, от которых слышал, что они с удовольствием отдали бы детей в балетную школу, но только профессиональную. Это было бы идеально! А также вполне финансируемо. Если хочешь, мы немедленно займемся этим.

Яна была обескуражена, но глаза ее загорелись.

— Да, — через какое-то время тихонько сказала она. — Да, да, да, да, да! — И засмеялась. — Я считаю, что это гениально, Йон! И почему мы раньше до такого не додумались?

— В том-то и беда, — сказал Йонатан, — что самые простые вещи всегда приходят в голову или слишком поздно, или вообще не приходят.

6

Девять шагов до двери ванной комнаты родителей, перед дверью — еще две ступеньки. Затем три шага, снова ступенька на небольшое возвышение, один шаг вправо к двери, две ступеньки прямо до раковины умывальника, еще два шага влево к туалету. Она уже больше не вела счет, а двигалась в доме уверенно и всегда точно знала, где находится. Она пересекла ванную комнату, зашла в комнату, где стояли шкафы, дальше — пять шагов налево к лестнице, затем тринадцать шагов и немножко налево. Обычно она держалась за перила, хотя в этом и не было необходимости. Она здесь еще никогда не падала.

На мгновение она замерла. Привычный запах матери ударил ей в нос. Слегка кисловатый запах, как будто кто-то опустил старый воск в уксус. Значит, мать еще спала. Еще два шага, и она очутилась перед кроватью.

— Мама, — негромко сказала София, — тебе пора вставать, уже почти полдень. Ты ведь собиралась кое-что приготовить!

Мать только всхрапнула.

София нагнулась и попыталась нащупать ее плечо. Оно было почти полностью закрыто толстым одеялом, которое Аманда натянула до подбородка. София провела рукой по ее носу, и Аманда со стоном повернулась.

— Вставай же наконец!

Аманда открыла глаза.

— Да, ладно. Оставь меня в покое. Я сейчас приду.

По движению воздуха София поняла, что Аманда снова натянула одеяло на себя. Она осторожно попыталась нащупать голову матери и поняла, что она полностью исчезла под толстым одеялом.

София вздохнула, подошла к изножью кровати, повернулась на девяносто градусов вправо, вышла из спальни и пошла направо через гостиную к двери кухни. Дальше еще четыре шага вправо до двух ступенек, ведущих наверх. Еще четыре шага прямо к плите, два шага вправо до холодильника и еще раз два шага вправо до кухонного шкафа, где на верхней полке хранилась посуда, а на нижних — продукты.

София разозлилась. Как уже часто бывало, мать снова подвела ее, и теперь ей самой придется готовить еду.

На полке рядом с холодильником, на самом верху слева, стояла банка со спагетти. Она нащупала ее и приподняла. Банка была пуста.

Главным правилом в Ла Пассерелле было то, что тот, кто полностью использовал что-то, будь то туалетная бумага, кофе, макароны или рис, должен был немедленно пополнить запас. В результате Софии не нужно было прибегать к мучительной процедуре поиска продуктов в кладовке, где было мало порядка.

Однако Аманда очень редко придерживалась этого правила. Она была небрежной, невнимательной, забывчивой и обычно не клала вещи на место. София часто приходила в отчаяние, потому что для слепого человека искать какой-то предмет в доме было делом практически безнадежным.

Она отвернулась от плиты, с уверенностью лунатика прошла через кухню, в нужный момент обогнула кухонный стол и вышла на портик.

На минуту она застыла. Дубы шумели на ветру, какой-то лист, гонимый ветром, с шелестом пронесся по камням.

София глубоко вздохнула и поймала себя на мысли, что ждет Йонатана и надеется услышать его шаги перед домом.

Через полчаса, когда София уже сварила макароны, Аманда, заспанная и явно в плохом настроении, приплелась в кухню.

— Проклятие, — простонала она, — я чуть не свернула себе шею в этой ужасной кровати, и теперь у меня болит голова. К тому же ты меня еще не помассировала! Как я буду готовить, если от боли едва держусь на ногах?

— Я сделаю тебе массаж после еды.

— Это поздно. Если какая-то артерия пережата, то не успеешь и опомниться, как случится удар. И тогда мне конец.

— Хорошо, садись, сейчас я тебя помассирую. Но только папа приедет уже через полчаса.

— Пффф! — фыркнула Аманда. — Макароны я сделаю за пять минут. Это для меня такая мелочь.

Аманда упала на стул, наклонилась и сделала такой глубокий выдох, что это было похоже на то, как если бы из нее вышел весь воздух. София подошла к матери сзади, стянула рубашку вниз, налила немножко оливкового масла на кожу и стала мять ее массивные плечи. Аманда стонала от наслаждения.

Через десять минут Йонатан, пробормотав «permesso», вошел в кухню.

— Ох, извините! — испугался он. — Я что, слишком рано пришел?

— Нет, — ответила София, — обед сейчас будет готов. Пока хватит, мама. — Она натянула рубашку ей на плечи. — Пожалуйста, садитесь.

Йонатан уселся за стол, но ему явно было не по себе.

Аманда необычайно быстро для своей комплекции встала и покачиваясь направилась к раковине для мытья посуды.

— Тогда начнем, пожалуй, — пропела она, вытащила из. горы грязной посуды такую же грязную сковородку и с грохотом опустила ее на плиту.

У Йонатана отнялся дар речи, и он с ужасом смотрел на нее.

Все, что делала Аманда потом, происходило со страшной скоростью.

Она взяла две луковицы из сетки, висевшей рядом с окном, почистила их и быстро нарезала маленькими кубиками. Потом буквально выдрала два зубчика из головки чеснока и раздавила их, причем сделала это прямо своей мясистой рукой, опираясь на нее всем телом. После выудила из мойки грязную вилку и начала сдирать со сковороды старый пригоревший жир. Затем она вытащила из холодильника кусок сала, нарезала его кубиками, как и пару помидоров и цукини, и поставила все это жариться.

— Открой-ка бутылку вина, — приказала она, — сейчас все будет готово.

София принесла бутылку красного вина, которая стояла рядом с холодильником на полу, достала штопор из левого ящика стола и только собралась открыть вино, как Йонатан забрал бутылку у нее из рук.

— Давайте я это сделаю, — сказал он, — я буду рад, если и для меня найдется работа.

Он открыл бутылку и подал ее Аманде, которая одарила его сияющей улыбкой, появившейся между толстыми щеками, пропела «grazie»[32] и вылила почти половину бутылки красного вина на сковородку.

— Я люблю готовить, — пронзительным голосом заявила она, — а если у меня такой красивый жилец, то я вообще творю чудеса!

— Что она сказала? — спросил Йонатан, и София перевела:

— Моя мать сказала, что ей доставляет удовольствие готовить, когда у нее приятные гости.

Йонатан кивнул и улыбнулся Аманде, которой в этот момент захотелось чихнуть, и она чихнула — прямо на соус, что, однако, нимало ее не смутило. Она только громко шмыгнула носом, продолжая высыпать целые горы приправ на сковородку.

Йонатан вздрогнул от отвращения, не представляя себе, как сможет хоть что-то съесть из ее рук.

Аманда как раз выкладывала вареные макароны на сковородку, когда Риккардо зашел в кухню и протянул руку Йонатану.

— Buongiorno.

Его рука была крепкой и грубой. Йонатан чувствовал трещины и мозоли, оставленные многолетней тяжелой работой на поле и в лесу.

— Come sta?[33] — спросил Риккардо.

— Bene. Grazie.[34]

Аманда вытащила из холодильника пакет со сливками, надорвала его зубами, изрядно при этом обляпавшись, чего, похоже, даже не заметила, и вылила не менее поллитра сливок на сковородку. Потом все хорошо перемешала, добавила еще пару оливок и рявкнула на всю кухню «A posto!», что должно было обозначать не что иное, как «Мы можем есть!».

София вынула из шкафа глубокие тарелки. К одной приклеилась старая кожура от лука-порея, на другой осталась клякса засохшего томатного соуса. Йонатан рассмотрел, насколько грязными и жирными они были. И бокалы, которые София вынула из шкафа, оказались мутными и захватанными.

Аманда шлепнула сковородку на стол, сложила толстые пальцы и пробормотала молитву. София и Риккардо лишь закрыли глаза.

Затем она начала распределять пищу. Йонатану она положила целую гору макарон, себе — тоже, Риккардо досталось немножко меньше, а Софии — лишь четверть того, что лежало на тарелке у Йонатана. Он даже не пытался протестовать, лишь улыбался в надежде на то, что как-то переживет этот обед, и думал над тем, как в будущем избежать кулинарных услуг Аманды.

Макароны в ее исполнении, против ожидания, оказались на вкус просто великолепными. Йонатан старался не думать о том, что Аманда чихала в еду, не мыла приправы и зелень, что все это было приготовлено на грязной сковороде и подано в грязной посуде, и ему даже удалось получить наслаждение от еды.

Аманда, громко чавкавшая, взяла себе добавку, в то время как остальные не успели съесть и половины своей порции.

— Пожалуйста, спросите отца, не смог бы он после обеда взять меня с собой в село. Мне нужно добраться до банкомата и купить кое-какие мелочи. Я должен решить проблему с машиной, чтобы уезжать отсюда, когда захочу, и не нагружать вас своими проблемами.

София перевела. Пока она говорила, он заметил, что у нее такой же изгиб губ, как у Жизель. Они часто всплывали в его памяти, и сейчас он снова видел их перед собой.

— Он возьмет вас с собой, — сказала София, — не беспокойтесь, это не составит проблемы. В Бучине живет торговец подержанными автомобилями, и там вы точно найдете себе машину. А все, что вам еще нужно, есть в Монтеварки.

После обеда, который длился не больше десяти минут, София сварила для себя, отца и Йонатана кофе. Аманда взяла с полки бутылку самбуки и налила себе половину стакана, насыпала туда кофейных зерен и подожгла этот сладкий анисовый ликер. Пока он горел, она вертела стакан в руках, потом задула пламя и посмотрела на Йонатана.

— Скажи ему, что я считаю его прелестным, — хриплым голосом сказала она Софии.

Риккардо услышал эти слова, но никак на них не отреагировал. Он пил эспрессо, смотрел на дно своей чашки и молчал.

— Мама, я прошу тебя!

— Скажи ему!

Аманда громко рассмеялась и одним махом выпила порцию самбуки, которой хватило бы на десять человек.

— Ты нас всех позоришь!

— Чушь! Я знаю, что делаю. Ну давай, скажи ему!

— Вы нравитесь моей матери, — нерешительно прошептала София.

— Спасибо. Это очень мило. Еда была очень вкусная. Надеюсь, что когда-нибудь я смогу ответить тем же.

София перевела, и Аманда засмеялась еще громче. Потом она взяла бутылку и наполнила свой уже опустевший стакан до половины, причем пролила сладкий ликер на стол. Она тяжело нагнулась и языком слизнула его. Йонатан подозревал, что этот стол вряд ли кто-то будет вытирать в ближайшее время. Он хотел лишь одного: как можно скорее уехать за покупками и как можно быстрее привести в порядок собственную маленькую кухню.

Риккардо молча вышел на улицу.

— Отец поспит полчаса, — объяснила София, — и вы сможете ехать.

— Хорошо. Я соберусь и буду ждать его. От всего сердца спасибо за обед.

Он наклонил голову в легком поклоне и покинул кухню.

— Прекрати напиваться, мама!

София нащупала на столе почти пустую бутылку, забрала ее и поставила снова на полку.

— Заткнись! — заплетающимся языком пробормотала Аманда.

Когда она выходила из кухни, то наткнулась на дверь и упала, однако сумела, опираясь на дверной косяк, самостоятельно подняться на ноги.

— Все прекрасно, все в лучшем виде, все хорошо! — рявкнула она. — Не беспокойтесь, Аманда скоро снова будет в форме. Мне нужно только часок поспать.

С этими словами она исчезла, и пару минут спустя София услышала грохот. Наверно, сломалась кровать или Аманда опрокинула тумбочку.

София пожала плечами и стала убирать со стола. Она не заметила липкого пятна и не пошла наверх, чтобы проверить, не случилось ли чего с матерью.

7

Риккардо не смущало то, что он не мог поговорить с Йонатаном, ему было даже лучше, что они ехали в Амбру молча. В кузове пикапа болтались два пустых газовых баллона, которые он хотел поменять на новые, чтобы у Йонатана вечером была горячая вода.

«Жаль, что София не видит Йонатана, — думал он, — он бы ей понравился. Здесь, в Ла Пассерелле, она в полной изоляции. Она не может сама выйти в село, а то, что у нее нет семьи и детей, плюс слепота, делает ее изгоем».

Риккардо уже не надеялся, что когда-то хоть какой-нибудь мужчина заинтересуется Софией.

С годами Риккардо научился не замечать «бедную Аманду», как они с Софией называли ее между собой, и ее присутствие им не мешало. Когда жена заходила в комнату, он даже не замечал ее, не слышал того, что она говорила, и зачастую не отвечал, когда она о чем-то спрашивала. «Бедная Аманда» перестала для него существовать — лишь так он мог выносить то, что приходится жить с ней в одном доме.

Крайне редко бывало так, чтобы кто-нибудь чужой сидел с ними за одним столом. Постояльцы, которые снимали у них квартиры летом, издалека по-дружески приветствовали хозяев и уходили к себе. Они инстинктивно чувствовали, что Аманда — не тот человек, с которым стоит установить контакт. Кроме того, очень немногим из них удавалось не обращать внимания на слепоту Софии. Они смущались и старались вообще не иметь дел с семьей Валентини.

Риккардо никак не мог понять, что подвигнуло Йонатана на то, чтобы поселиться зимой в этой холодной, убогой квартире. Он предполагал, что гость останется здесь не больше чем на одну ночь, но тот решил задержаться на пару месяцев. Что-то тут было не так. Риккардо был уверен, что у Йонатана есть какие-то грехи, что он находится в бегах или вынужден прятаться. Может, он когда-нибудь это узнает, а может, и нет. Другого объяснения на ум Риккардо не приходило. То, что это связано с Софией, он и подумать не мог.

Как всегда, когда кто-то из постояльцев был тут, он обращал внимание на «бедную Аманду». Он смотрел на нее их глазами и очень стыдился.

И сейчас он опять стал замечать, как она чавкает, как шмыгает носом, какие кляксы оставляет на столе, ему снова бросилась в глаза грязь в кухне и на посуде. У него мороз пошел по коже, когда он увидел, сколько самбуки она вливает в себя, и ему захотелось разбить о каменную мойку все бутылки, которые еще были в доме, чтобы прекратить этот ужас раз и навсегда. Он вдруг пожалел, что так долго не обращал внимания на все это. Но пьяная Аманда была приятной Амандой, потому что она валялась в постели и никому не мешала. Каждые пару месяцев она ломала себе кости, падая с лестницы, и тогда она тоже была хорошей Амандой, потому что проще было кормить ее в постели и время от времени таскать в ванную, чтобы помыть, чем выносить ее постоянное громкое присутствие в гостиной, в кухне или на террасе.

Лет тридцать назад Аманда была настоящая красавица. Она была очень похожа на Орнеллу Мути. «Что эта bella donna [35] делает здесь? — болтали между собой женщины, подметая тротуары. — Она что, хочет выйти замуж за ремесленника, крестьянина или пекаря и стирать ему рабочие штаны? Рожать от него детей и смотреть, как она сама разбухает, словно дрожжевое тесто?»

Перед красавицей Амандой был открыт целый мир, если бы она набралась храбрости уехать в Рим, Милан или хотя бы во Флоренцию. И совсем быстро, может быть, через пару дней, в которые ей ничего не нужно было делать, только фланировать по улицам, ее точно обнаружил бы и открыл какой-нибудь режиссер или фотограф. Ведь даже Феллини, Висконти или Пазолини время от времени искали и находили своих муз на улице.

Но красавица Аманда осталась в Вальдамбре. Она работала в «Алиментари», продавала pecorino[36] и prosciutto,[37] хлеб, овощи, фрукты, стиральный порошок, и магазин был всегда полон.

Даже старики, которые сидели по двенадцать часов на пьяцце, подставив морщинистые лица солнцу, и рассказывали друг другу истории о Муссолини, заходили в магазин без всякой необходимости, без того, что их посылали туда собственные жены, только чтобы увидеть ее несравненную улыбку, с которой она говорила «euongiorno» или «prego»,[38] когда подавала сто граммов салями и четверть фунта stracchino.[39]

И каждый считал себя особенным, когда она махала им рукой на прощание.

Красавица Аманда была солнечным сиянием Амбры, солью в монотонной каше деревенских праздников, когда она размешивала panzanella,[40] и ангелом во плоти, когда изображала Деву Марию у ясел на рождественском празднике.

Не было человека более безупречного и кроткого, чем она, ни у кого не было такого благочестивого взгляда. Когда Аманда после рождения Софии не захотела больше играть Марию, спектакль с яслями отменили.

Аманда была несравненной и единственной в своем роде, и, наверное, в округе не было ни одного молодого мужчины, который ночами не мечтал о ней, которому она не снилась и который не тосковал по ней.

Она же видела лишь одного-единственного — жилистого, худого мужчину с родинкой на левом виске и с густыми темными ресницами, которые она считала неотразимыми. Он был намного старше ее, и он был настоящим мужчиной, а не мальчиком, как все остальные, с которыми она по воскресеньям встречалась на пьяцце. Его звали Риккардо Валентини, и он, как никто другой, умел задним ходом поставить седельный тягач вместе с прицепом в самый узкий переулок, умел водить гусеничные трактора на самых крутых склонах и не только ездить на любых машинах, но и ремонтировать их. Когда он незадолго до наступления темноты приезжал на огромном грузовике, поскольку возил тюки с сеном для Марио, она мчалась через все село до главной улицы, лишь бы помахать ему рукой. Сначала Риккардо это удивляло, потом он стал махать рукой в ответ, а еще через неделю решился заговорить с ней.

— Я тебя знаю, — осторожно начал он, — ты работаешь в «Алиментари».

— Я тоже тебя знаю, — ответила она и подарила ему свою потрясающую улыбку. — Иногда я вижу тебя на грузовике или на «Руспе».[41]

— В субботу в Рапале будет праздник святого Лоренцо.

Поедешь со мной?

— Хм… — сказала она и просияла. Потом воскликнула: — До субботы! — и побежала назад в магазин.

С тех пор они стали неразлучны. Они встречались каждый вечер, ходили в кино, ездили в Ареццо, сидели, держась за руки, половину ночи на пьяцца Гранде, считали падающие звезды, загадывали втайне друг от друга одни и те же желания или обнимались, когда думали, что их никто не видит.

Риккардо не мог поверить своему счастью. Надо же было такому случиться, что самая желанная женщина в Вальдамбре влюбилась именно в него! Теперь друзья и коллеги при встрече с уважением смотрели на него, и ходили слухи, что он знает какой-то «хитрый трюк», потому что он не был ни самым богатым, ни самым красивым из них.

Риккардо пропускал все это мимо ушей, и они планировали свадьбу.

Четыре часа спустя Йонатан ехал за Риккардо на изрядно помятом темно-зеленом двенадцатилетнем «фиате». У него был техосмотр с запасом еще на полгода, не было никаких запасных частей, зато оказался привод на все четыре колеса. На нем Йонатан мог запросто доехать до Ла Пассереллы. Он выторговал его за тысячу двести евро, и ему даже удалось расплатиться кредитной карточкой, что значительно облегчило дело. Риккардо уладил все формальности по поводу налогов и страховки, и Йонатан чувствовал себя таким свободным и счастливым, каким был вскоре после окончания школы, когда получил свою первую машину — подержанный «фольксваген-жук».

На заднем сиденье у него лежали два пакета с продуктами на следующие пару дней, которые он купил в супермаркете в Бучине, а в портмоне было четыреста евро, снятых к банкомате. А если Риккардо еще и удастся подсоединить полные баллоны с газом и, словно волшебнику, провести и его холодную как лед комнату горячую воду, то все будет просто великолепно.

8

Усадьба выглядела покинутой. Софии нигде не было видно, и Аманда тоже вела себя тихо.

В тусклом свете уличного фонаря Йонатан смотрел на дождь, целую массу воды, которая уже несколько часов низвергалась с неба и превратила дорогу перед домом в бурный ручей. Он словно завороженный стоял у окна, а в это время робкие языки пламени лизали дрова, уложенные в камине. Кроме того, Йонатан зажег газ. Пока что тепла не чувствовалось, но нужно было набраться терпения. Баллоны с газом были подключены, теплая вода подавалась, но он собирался принять душ, когда комната прогреется хотя бы до тринадцати-четырнадцати градусов.

Когда он поблагодарил Риккардо за помощь, тот широко улыбнулся и, прежде чем исчезнуть в дровяном сарае, в знак приветствия приложил руку к кепке.

Поскольку в Ла Пассерелле шума цивилизации было немного — лишь изредка пролетал какой-нибудь вертолет или где-то в лесу раздавался звук одинокой бензопилы — вечер, хотя и не с чем было особенно сравнивать, показался Йонатану совсем тихим. Был слышен только беспрерывный шум дождя.

Он подошел к еще не распакованному чемодану, вынул из него свернутый рулоном предмет и медленно, осторожно развернул.

Он долго, несколько минут, смотрел на портрет. И лишь когда почувствовал, что сердце готово выскочить из груди, что он больше не сможет этого выдержать, отложил его в сторону, встал и подбросил еще пару поленьев в огонь.

Через два года после бурного разговора с Йонатаном Яна открыла танцевальную студию «Прима-балерина» и по-настоящему расцвела. Она была довольна и полна сил: десять часов преподавания танцев ежедневно, казалось, никак не сказываются на ней. Йонатан оказался прав: после периода становления, который длился полгода, у Яны уже не было отбоя от учеников, а через год ей даже пришлось отклонять некоторые заявки и составлять список очередников, который становился все длиннее и длиннее.

И отношения с Жизель улучшились, поскольку у Яны уже не было времени, чтобы непрерывно контролировать дочь и она перестала придираться к ней.

А девочке больше ничего и не хотелось, лишь бы ее оставили в покое.

Когда Жизель исполнилось тринадцать лет, Йонатан переоборудовал для нее мансарду. Теперь у нее была собственная маленькая квартирка и художественное ателье. Йонатан распорядился сделать крышу стеклянной, чтобы в помещении было больше света и Жизель могла видеть небо, когда занималась рисованием.

Из странного чувства стыда Йессены не решались говорить об этом вслух, но все они были чертовски счастливы и благодарны судьбе.

Жизель легко, без усилий закончила среднюю школу и теперь все больше времени отдавала занятиям изобразительным искусством. Иногда она писала очень четкие, даже резкие картины, своего рода фотографический реализм, даже если их содержание зачастую было ирреальным. Не было ни одного человека, который, разглядывая ее рисунки, не удивлялся бы, как совсем еще молодой девушке удалось создать их. У нее не было друзей, она не ходила на праздники и вечеринки, не посещала мероприятия, которые организовывал отец, только рисовала как одержимая. В тысяча девятьсот девяносто седьмом году она подала заявление в Академию искусств на отделение изобразительного искусства. Приемный экзамен оказался для Жизель очень легким. Профессор посмотрел три ее рисунка, сказал от всего сердца «Добро пожаловать!» и решил для себя, что в дальнейшем будет внимательно наблюдать за развитием столь исключительного таланта.

Яна и Йонатан очень гордились дочерью.

Жизель выработала в себе привычку как минимум два раза в неделю куда-нибудь выезжать в поисках свежих впечатлений и новых сюжетов. Она садилась в метро или автобус, устраивалась в кафе или ресторане, рисовала влюбленные парочки на берегу озера Ваннзее или играющих у бассейна детей. Она останавливалась у церкви, на Музейном острове, перед зданием Рейхстага или просто в лесу. Она ложилась на траву и делала наброски листьев и крохотных цветков. Она часами сидела в зоопарке и рисовала животных — как в движении, так и неподвижных. Город предлагал неожиданные возможности, и Жизель считала, что еще никогда в жизни не была так счастлива и свободна.

Был конец мая. Она сидела в Народном парке на скамейке и как раз распаковывала пиццу, которую собиралась съесть, прежде чем начать работу, когда ее внимание привлек молодой человек справа. Он сидел неподвижно, опираясь правой рукой на спинку скамейки. На голове у него были наушники. Он показался ей странным, и Жизель принялась наблюдать за ним. Он производил впечатление парковой скульптуры, и она уставилась на его грудь, чтобы увидеть, дышит ли он вообще.

Было жутковато, он казался таким чужим, а потом вдруг она заметила, что у него по лицу бегут слезы. Молодой человек, который был выше, крепче, сильнее и старше ее, в солнечный майский день сидел на скамейке в парке и плакал.

Жизель села рядом и осторожно положила руку ему на плечо.

— Эй… — сказала она тихо, хотя и понимала, что он вряд ли услышит ее из-за наушников.

Молодой человек никак не отреагировал, даже не вздрогнул.

Жизель понадобилось все мужество, чтобы преодолеть себя, но все же она осторожно протянула руку и нежно погладила его по спине, словно не хотела, чтобы он это заметил.

Он все еще плакал, и тогда она обняла его одной рукой.

В конце концов он повернулся и посмотрел на нее. Потом вытер слезы, снял наушники и улыбнулся, тронутый таким неожиданным вниманием.

— Ах, черт… — сказал он тихо.

— Да ладно, — сказала Жизель, — никаких проблем.

Она убрала руку, и теперь они сидели, словно чужие.

— А что ты слушаешь? — спросила Жизель.

— Рахманинов. Элегическое трио. Номер два.

— Ах да, в ре-миноре. А я еще люблю номер один, соль-минор. Я люблю и то и другое, причем очень.

У него захватило дух. Она знала его музыку. Она знала не только Рахманинова, она знала даже «Элегическое трио».

— Что с тобой? — спросила она. — Что происходит? Если хочешь, расскажи мне.

— Моя мать умерла вчера.

— Ох…

Она не решилась снова притронуться к нему, но теперь уже он обнял ее за плечи. Она позволила это, даже обрадовалась.

— В такой ситуации я бы тоже слушала Рахманинова, — прошептала она.

Через два дня она показала ему свое маленькое ателье под крышей. Патрик пришел в восторг от ее картин, но больше всего ему понравился автопортрет, над которым она как раз работала.

— Это гениально, Жизель! Намного лучше, чем фотография. Портрет излучает магнетизм, которому невозможно не поддаться.

— Я подарю его отцу. У него в июле день рождения.

— Только сначала покажи портрет своему профессору. Он непременно должен увидеть, какие прекрасные картины ты создаешь и как легко, словно играючи. Я все время спрашиваю себя, зачем ты вообще учишься, потому что совершеннее рисовать просто невозможно. Никто тебя лучшему не научит! Тебе нужно найти галерею и заявить о себе. Люди будут драться за твои картины, и ты станешь богатой!

— Перестань, — сказала она и смутилась. — Если об этом говорить, ничего не сбудется, все мечты разобьются.

Патрик засмеялся и поцеловал ее в голову.

Йонатан и Яна вернулись из театра, где смотрели «Отелло» Верди, в половине двенадцатого. Хотя это была любимая опера Яны, она, когда Йонатан подъехал к подъезду, вышла из машины в довольно скверном настроении. Во время антракта она оступилась в фойе, и у нее болела левая щиколотка. Яна была уверена, что боль пройдет в ближайшие дни, но все же сердилась на себя. Она была не в форме, а завтра с утра у нее пять уроков. Два с половиной года назад она приняла на работу преподавателя танцев с ничего не говорящим именем Ральф, который взял на себя джазовые танцы и степ, что сняло с нее значительную долю нагрузки. И все равно Яна чувствовала, что ей все труднее преподавать с утра и до вечера.

Теперь в ее команду входил еще небольшого роста худощавый пианист, который аккомпанировал на всех курсах. Ему было шестьдесят пять лет, но, глядя на его покрытое морщинами лицо, можно было решить, что все восемьдесят пять, потому что каждую свободную минуту он использовал для того, чтобы покурить. Он вслух восторгался своим молодым любовником и говорил о гомосексуализме, прибегая к помощи глупых шуток и простеньких анекдотов. Его звали Беньямин Зиппи, но все называли его просто «миссис Зиппи». Не было никого, кто бы не любил Миссис Зиппи: он был веселым и внимательным, всегда в прекрасном настроении и являлся как бы добрым духом балетной школы.

Яна знала, что Миссис Зиппи как минимум три дня будет выражать ей свое сочувствие, ухаживать за ней, чуть ли не носить ее на руках и время от времени во время уроков громко выкрикивать «battement tendu jette» или «pas échappe saute», названия балетных па, как будто она потеряла не только подвижность, но и голос. Конечно, это выглядело глупо, но она просто не могла сердиться на Миссис Зиппи.

— Мне было скучно, — сказала Яна, когда они зашли в дом. — Постановка очень плохая. Не знаю, как тебе, но, по-моему, режиссера следовало бы выпороть.

Йонатан улыбнулся.

— А может, то, что ты подвернула ногу, испортило все впечатление? Мне спектакль очень понравился.

Ему хотелось сказать «Даже очень понравился», но он знал, что Яна разозлится, а ему не хотелось дразнить ее. Она презрительно фыркнула.

— Мне нужен бокал вина и пузырь со льдом для щиколотки.

— Сейчас у тебя будет все.

Йонатан снял с нее пальто и чуть позже пришел с бутылкой красного вина.

— Жизель уже спит? — спросил он.

— Я думаю, нет. По крайней мере, у нее еще горел свет.

— Может быть, подняться и спросить, не захочет ли она выпить с нами бокал вина?

— Сходи. — Яна уложила ногу повыше. — И пожалуйста, не забудь принести лед.

Йонатан пошел по лестнице наверх, а Яна пока попыталась открыть бутылку, что в лежачем положении было довольно затруднительно.

— Жизель! — тихонько позвал он и постучал в дверь. — Ты не спишь?

— Нет, — ответила она.

— А что ты делаешь?

— Я работаю.

Йонатан не любил разговаривать через дверь, поэтому нажал на ручку и вошел. Его чуть не хватил удар. Перед его дочерью сидел абсолютно голый молодой человек, которого она рисовала.

Молодой человек быстро схватил шейный платок Жизель, висевший на спинке стула, и прикрылся им.

На какой-то момент у Йонатана пропал дар речи. Потом он нерешительно пробормотал:

— Добрый вечер.

— Привет, папочка! — просияла улыбкой Жизель ему навстречу. — Это Патрик. Он сейчас в качестве натурщика, но мы скоро закончим. Патрик, это мой отец.

— Добрый вечер, — сказал Патрик с натянутой улыбкой.

У него не было ни малейшего желания вставать и в голом иде приветствовать Йонатана, но и показаться невежливым тоже не хотелось.

— Ты не выпьешь с нами бокал вина? — запинаясь, сказал Йонатан.

— Нет. Сегодня нет, правда, папа. Спасибо. Мы еще немного поболтаем, а потом ляжем спать. Завтра можно поспать подольше, мы должны быть в университете только к одиннадцати. Не беспокойтесь, мы сами сварим себе кофе.

— Ну, тогда… — Йонатан беспомощно стоял в комнате. Ему не приходило в голову абсолютно ничего, что еще можно было бы сказать. — Пока, спокойной ночи!

Патрик кивнул, а Жизель поцеловала отца в щеку.

— Спокойной ночи. До завтра.

— Да-да, до завтра.

Йонатан вышел из комнаты и тихонько прикрыл за собой дверь.

— Она что, не придет? — спросила Яна, когда он появился в гостиной, и протянула мужу бокал вина.

— Нет. — Йонатан отрицательно покачал головой.

— А почему?

— Потому что она не одна, Яна. Перед ней сидит какой-то голый блондин с тренированным телом, который приблизительно на два-три года старше, чем Жизель. Его зовут Патрик, он тоже студент и, наверное, ее любовник. И сегодня ночью он останется здесь.

Яна улыбнулась.

— Ты считаешь, мне нужно подняться наверх и взглянуть на него?

— Нет, не надо! — Йонатан даже возмутился. — Черт возьми, он же совершенно голый! Сейчас она рисует его, но через пять минут все уже может быть по-другому. Может, будет достаточно, если ты познакомишься с ним завтра утром?

— Конечно. Я сказала это не всерьез, Йон. Чего ты сразу лезешь в бутылку? Я считаю, это прекрасно, что у Жизель наконец-то появился друг. Я уже боялась, что с ней что-то не в порядке. В конце концов, не может же она прожить жизнь только с кисточками и красками.

Она засмеялась, он — нет.

Йонатан отпил большой глоток вина и сел. Яна сжала его руку.

— Не надо ревновать, Йон. Жизель уже не маленькая девочка, она повзрослела. Это ведь несложно понять.

— Нет, это понять сложно! — Йонатан вскочил и принялся бегать по комнате. — Черт возьми, Яна, наверху, в комнате моей дочери, сидит какой-то голый парень! Это все равно, как если бы в нашем саду приземлилась летающая тарелка! У меня сносит крышу, я вне себя, и мне страшно хочется выбить ему зубы. Ты это понимаешь?

Яна рассмеялась.

— Конечно, понимаю. А теперь иди сюда, сядь рядом со мной и выпей вина. Если хочешь, мы сделаем музыку погромче, чтобы не слышать того, что будет происходить там, наверху.

Она встала, с трудом подошла к мужу, обняла его и потянула в постель.

Месяц спустя, как раз в день рождения Йонатана, Жизель с утра была в академии. Автопортрет был готов. Она принесла его с собой, потому что помнила слова Патрика и хотела показать портрет профессору, прежде чем подарить отцу.

— Жизель, — сказал доктор Шивер, — вы создали настоящее произведение искусства, ничего подобного я здесь, в академии, уже давно не видел. Я бы с удовольствием взял его на выставку. Вы могли бы дать мне этот портрет на один семестр?

— Нет, — твердо ответила Жизель, — к сожалению, нет. Это мой подарок отцу. У него сегодня день рождения.

Доктор Шивер улыбнулся.

— А-а, ну да, понимаю. Но, может быть, ваш отец даст этот портрет для выставки на какое-то время.

— Это можно. — Жизель чувствовала себя польщенной. — Я спрошу его.

Через несколько часов она стояла на Бляйбтройштрассе возле светофора, радовалась тому, что сегодня день рождения отца, и никак не могла дождаться момента, когда сможет подарить ему свой портрет.

Жизель, погруженная в свои мысли, ожидала зеленого света светофора, когда внезапно на нее нахлынуло смутное ощущение опасности. Это чувство было сродни порыву теплого воздуха в морозный день, воздуха, который неожиданно ударяет человека в лицо, словно подсказывая, что на него надвигается стена огня.

Она невольно задержала дыхание и растерянно оглянулась. Черный «гольф» на чудовищной скорости вылетел на перекресток и наткнулся на выезжавший справа белый микроавтобус-транспортер. Завизжали тормоза, водитель «гольфа» рванул руль в сторону, машину занесло и бросило прямо на Жизель.

Со страшной силой заднее крыло ударило ее в бок, ломая кости, словно они стеклянные. Жизель пролетела по воздуху, как кукла, и ударилась головой о светофор на противоположной стороне улицы. Ее череп был раздроблен, как будто по нему проехал грузовик.

Она рухнула на брусчатку.

На несколько секунд воцарилась полная тишина. Словно весь город затаил дыхание, словно не было никаких голосов, никакого рева автомобилей и никакой жизни вообще.

Жизель не двигалась. Кровь лилась у нее из носа, рта и ушей. И всего лишь за несколько метров от нее какой-то грузовик переехал портрет, написанный маслом, изображавший прекрасную молодую женщину, которая с разбитой головой лежала сейчас в луже крови на улице.

Примерно через час в дверь Йессенов позвонили.

«Это может быть только Жизель», — подумала Яна и распахнула дверь. Она уже хотела раскинуть руки, чтобы обнять дочь, когда увидела, что перед дверью стоят двое полицейских в форме. Их лица были такими серьезными, что у Яны по спине пробежал озноб.

— Фрау Йессен? — спросил один из них низким спокойным голосом.

— Да.

— Я полицайобермайстер Мертен, дирекция два, двадцать седьмой участок, а это мой коллега Есорски. Вы разрешите нам войти?

Он предъявил свое удостоверение.

Яна даже не взглянула на него и открыла дверь.

— А в чем дело? Что случилось?

Полицейские сняли фуражки и прошли в коридор.

«Странно, — подумала Яна, — как только оказываешься лицом к лицу с полицейскими, сразу же вспоминаешь все свои грехи». Две недели назад, например, ее машину сфотографировали возле какой-то стройки, потому что она превысила разрешенную скорость. Она постоянно игнорировала ограничение скорости на городском автобане, а квитанции, которые получала за неправильную парковку, не задумываясь выбрасывала в ближайшую урну. Наверное, она и сейчас в чем-то провинилась, просто пока еще этого не знала.

Полицайобермайстер Мертен нервно потирал руки. Судя по всему, ему было не по себе.

Яна не пригласила полицейских в гостиную. Она стояла и смотрела на них выжидающе, однако не враждебно.

— Я сожалею, фрау Йессен, очень сожалею… — беспомощно начал Мертен. — Мне очень жаль, но у нас плохие новости. — Он глубоко вздохнул и вытер со лба несуществующий пот. — Ваша дочь Жизель сегодня после обеда попала в аварию. На светофоре перед пешеходным переходом ее сбила машина, которую занесло. Она получила смертельные травмы.

Яна молча смотрела на полицейских, пытаясь понять то, что только что услышала.

— Что?

Полицейские смотрели в пол.

— Она мертва?

Есорски кивнул.

— Я не понимаю…

Яну била дрожь. Она машинально, как лунатик, открыла дверь в гостиную и вошла туда. Полицейские последовали за ней.

Из кабинета Йонатана доносилась музыка.

Яна оперлась на обеденный стол, чтобы не упасть, в то время как Мертен тихо и деловито описывал случившееся. Она пыталась прислушиваться, но ей было очень трудно сконцентрироваться, она ничего не понимала, надеясь, что все это только плохой сон и что она сейчас проснется. В душе она обращалась к Йонатану: «Пожалуйста, — взывала она, — приди сюда, обними меня покрепче, поговори с этим мужчиной, который рассказывает такие страшные вещи, которые не являются правдой, они не могут быть правдой. И пожалуйста, сделай так, чтобы я больше никогда ничего подобного не слышала»!

Но ничего не произошло. Яна молчала, пока полицейский тихо говорил с ней, а потом вдруг выскочила из комнаты и побежала наверх.

Йонатан сидел перед компьютером и проверял внесенные в память фотографии. Он хотел сказать гостям приветственную речь и показать некоторые снимки. Радио было включено на полную громкость, так что он не заметил, как в комнату вошла Яна.

Звучала как раз его любимая песня, когда он вдруг увидел перед собой жену.

Йонатан улыбнулся ей и поднял руку, чтобы она подождала, потому что ему хотелось дослушать песню до конца.

«Time to say goodbye», — пели Андреа Бочелли и Сара Брайтмен.

— Жизель мертва! — пронзительно крикнула Яна, пытаясь заглушить музыку.

Йонатан услышал ее, но смотрел так, словно ничего не понял.

«Time to say goodbye».

Он не выключил музыку, и песня продолжалась, а он стоял, словно окаменев, не в состоянии пошевельнуться. Он даже не мог поднять руку, чтобы опереться на ее плечо.

— Она попала под машину! — выкрикнула Яна прямо ему в лицо.

Йонатан по-прежнему молчал.

Яна молча повернулась, вышла из комнаты и спустилась вниз, где ждали полицейские.

Йонатану понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя и последовать за ней.

— Мне бесконечно жаль… — сказал Мертен и подал Йонатану руку.

Тот лишь кивнул.

— Я хочу ее видеть, — сказала Яна.

— Если хотите, я отвезу вас в больницу, — негромко предложил Мертен. — Вам все равно нужно будет опознать свою дочь.

Оба полицейских вышли из комнаты и остановились возле двери.

Яна оперлась на стену, комната плыла у нее перед глазами.

— Жизель! — вдруг вскрикнул Йонатан.

Он запрокинул голову, раскрыл рот и зашелся в немом крике о помощи.

Таким Яна своего мужа еще не видела. Она буквально чувствовала, как эта картина, словно раскаленное тавро, навсегда запечатлевается в ее душе. Она знала, что ей никогда не удастся ни избавиться от нее, ни ее забыть. И только поэтому она в этот момент поняла, что все потеряно и их дочери действительно нет в живых.

Йонатан узнал Жизель, но у него было такое чувство, будто все это неправда. «Проснись, и мы вместе пойдем домой», — взмолился он, когда увидел ее на носилках в холодильнике морга. Ее окровавленные волосы слиплись, но кто-то зачесал их назад, чтобы они не закрывали лицо, а кроме того, прикрыл его раздробленную часть полотенцем. Уцелевшая часть, с кожей цвета слоновой кости, напоминала лицо ангела.

Он просто не хотел верить этому.

Он стоял рядом с мертвой дочерью, забыв обо всем, и пришел в себя только тогда, когда после бесконечно долгих минут его осторожно вывели из отделения патологоанатомии.

В машине беззвучно плакала Яна. Слезы просто скатывались у нее по щекам, пока она безучастно смотрела в окно, и Йонатан подумал, что было бы легче, если бы она плакала так и дальше. Дни и ночи, недели и месяцы, пока Жизель не исчезнет из его памяти навсегда.

Тобиас

Начальник полиции Берлина

Сообщение для прессы

Берлин, Шарлоттенбург, 21.06.1998 г.

В четверг после полудня, в пятнадцать часов сорок восемь минут, на перекрестке Бляйбтройштрассе и Кантштрассе произошло тяжелое дорожно-транспортное происшествие. Черный «гольф» проигнорировал красный сигнал светофора и, значительно превысив скорость, въехал на перекресток. Водитель попытался уйти от столкновения с приближавшимся с правой стороны белым микроавтобусом, не справился с управлением, машину занесло, и она сбила двадцатилетнюю женщину, стоявшую у светофора. Женщина погибла на месте происшествия от тяжелых травм головы. Виновник аварии сбежал с места происшествия, однако через несколько часов добровольно сдался полиции. Анализ крови девятнадцатилетнего водителя показал содержание алкоголя 2,8 промилле.

9

Суд над Тобиасом Альтманом начался в одиннадцать часов тридцать минут в зале номер восемь. Тобиас накануне тщательно подстригся и теперь сидел прямо напротив стола судьи, рядом — его адвокат Норберт Фрей. На Тобиасе был темно-синий, с иголочки, костюм, а к нему — неброский галстук бежевого цвета, и он чувствовал себя в этой одежде, которая была для него скорее маскировкой, неуютно и непривычно. Это было видно не только по его лицу, это чувствовалось даже тогда, когда люди смотрели на его спину.

За ним на скамье для публики сидел Йонатан Йессен, отец жертвы.

Яна не пошла с ним.

— Я этого не выдержу, — заявила она, — я не могу видеть этого типа! Мне кажется, я буду рыдать все время.

Итак, Йонатан сидел в зале суда один, и ему очень хотелось изрешетить спину этого молодого человека, на которую он все время смотрел, из дробовика.

Председатель суда доктор Энгельберт Кернер открыл заседание. Он выполнял все необходимые в начале процесса формальности, а его взгляд блуждал по присутствующим. В последнем ряду сидел Хеннинг Альтман, отец Тобиаса. Хеннинг, лучший друг Энгельберта уже более тридцати лет.

Сразу же после дорожно-транспортного происшествия Хеннинг позвонил ему.

— Энгельберт, — сказал он, и голос его задрожал, — мне нужна твоя помощь. Тобиас наделал глупостей. Он в пьяном виде сбил женщину, а после этого скрылся с места происшествия.

Энгельберту понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить услышанное. Затем он ответил, хотя точно не знал, удастся ли сдержать обещание:

— Все будет в порядке, Хеннинг, не беспокойся. Я сделаю все, что в моих силах.

Когда против Тобиаса Альтмана было выдвинуто обвинение, Энгельберт постарался незаметно забрать его дело себе, и это ему удалось. Никто не знал, что он и Хеннинг — близкие друзья, и пока судебный процесс находился в состоянии подготовки, они избегали любых контактов между собой.

Наконец наступил день, когда Энгельберт Кернер должен будет принять решение, которое могло изменить судьбу сына его друга.

Обвинение было зачитано, и Тобиас, отказавшись от своего права хранить молчание, рассказал все, что помнил о происшествии. Рассказывать было особенно нечего, но он правильно себя вел, признался во всем, раскаялся и, казалось, глубоко сожалел о случившемся. Тобиас выражался ясно и четко, говорил культурным языком, демонстрируя таким образом, что он из приличной семьи и получил достойное школьное образование.

«Прекрасно, — подумал Энгельберт, — для обвиняемого это лучший способ презентовать себя».

— Как могло случиться, что вы в ту субботу после обеда вели машину в нетрезвом состоянии? — спросил Энгельберт, хотя прекрасно знал ответ.

И Тобиас с готовностью рассказал свою историю.

На время отсутствия родителей он получил от них четкие инструкции: каждый день поливать цветы в саду и газон, в воскресенье проверить химический состав воды в бассейне и при необходимости добавить немножко химии, почистить скиммеры и, если нужно, убрать грязь со дна бассейна. Вечером выключать освещение в саду и опускать жалюзи на окнах, а также каждый день давать салат и свежую воду черепахе, жившей в вольере. Уходя из дому, не забывать включать сигнализацию и закрывать дверь гаража. Проверять почту и прослушивать автоответчик. Есть то, что оставлено в холодильнике, в кладовой или в погребе. Кроме того, ему дали право свободного доступа к кассе с деньгами, предназначенными для ведения домашнего хозяйства, находившимися в античном горшке для муки с золотым ободком, доставшимся от бабушки Хедвиг, который стоял на полке со специями на самом верху, на тот случай, если ему захочется заказать себе пиццу. Ни в коем случае не организовывать вечеринку и по возможности не натаскивать в дом слишком много грязи. Лучше, как всегда, снимать обувь в коридоре.

— Пожалуйста, Тоби, даже когда ты один и никто этого не видит… — сказал Хеннинг и сам себе показался страшно глупым и старомодным. — Палас бежевого цвета, это милая, но очень чувствительная вещь. Мы будем рады, если все будет в порядке, о'кей?

Тобиас послушно кивал в ответ, не выдвигал никаких возражений и без комментариев принял список заданий для домоправителя.

На прощание он обнял отца, поцеловал мать и облегченно вздохнул, когда машина родителей отбыла в направлении Гамбурга и исчезла за ближайшим углом.

Он тут же начал обзванивать друзей, созывая их к себе на все выходные. Это должна была быть грандиозная вечеринка, такая какой еще свет не видывал.

В марте он написал письменные выпускные экзаменационные работы, в мае сдал устные экзамены по математике и истории, а в начале июня все закончилось. У него в кармане был выпускной аттестат школы со средней оценкой одна целая семь десятых балла.[42]

Последовавший за этим праздник в актовом зале школы, где держал речь директор, пел школьный хор и в конце концов были вручены аттестаты, в глазах Тобиаса был просто чем-то жалким. Может быть, для родителей это и был праздник, но он лично только обрадовался, когда все закончилось.

После этого была еще парочка небольших вечеринок у некоторых из его одноклассников, но грандиозного празднования еще не было, потому что ни у кого из них не было комнаты с отдельным входом, не было так много места, да к тому же еще и бассейна. Проблему представляли собой соседи, но он утихомирит их с помощью пары бутылок изысканного вина из погреба отца — во всяком случае, удержит их от того, чтобы вызвать полицию.

Надо было нагонять очень многое.

В пятницу после обеда появились первые гости, а в девять вечера дом был уже битком набит. Тобиас собирался праздновать до ночи воскресенья или даже до утра понедельника — его родители собирались вернуться только в понедельник вечером. На деньги, предназначенные для ведения домашнего хозяйства, он купил несколько ящиков пива и шампанского и попросил всех принести с собой напитки и что-нибудь поесть. Поскольку лишь у немногих было желание изображать из себя вьючных ослов, таская ящики, большинство гостей принесли с собой крепкие алкогольные напитки, и бутылки со шнапсом горой возвышались в кухне. Абсолютным дефицитом стали бутылки с водой, потому что считалось неприличным явиться на вечеринку с ящиком минеральной воды.

Два месяца назад у Тобиаса появилась подруга. Ее звали Янина, и она ходила в одиннадцатый класс. Ее родители жили отдельно друг от друга, и она поехала на неделю к отцу в Штутгарт. Для Тобиаса было невыносимо думать, что вечеринка состоится без участия Янины, — ему казалось, что это будет праздник всей его жизни. Наверное, никогда больше родительский дом не будет в полнейшем его распоряжении, как сейчас.

В конце концов Янина пообещала, что вернется поездом в субботу после обеда, и Тобиас хотел встретить ее на вокзале «Зоо» в шестнадцать ноль две.

Семнадцать часов до ее приезда он еле выдержал. Оказалось, что очень трудно прожить целую неделю без Янины, чего он раньше себе даже представить не мог. Она еще никогда не была у него, и он радовался, что она увидит их дом и поучаствует в мега-вечеринке.

В полночь музыка все еще гремела на весь сад, какие-то мальчик и девочка с визгом прыгали одетыми в бассейн. Тобиас заметил, что у соседей слева опущены жалюзи, и это его успокоило: видимо, их или вообще нет дома, или же они пытаются игнорировать веселье. Соседи справа определенно не будут скандалить, поскольку их сыновья-близнецы сами участвовали в вечеринке.

Около двух часов ночи стало спокойнее, поскольку уже почти никто не держался на ногах. Тобиас потащился в гостиную. На автоответчике мигала красная лампочка, показывавшая, что было два неотвеченных звонка. Она танцевала перед его глазами, и Тобиас вытащил штекер из розетки, потому что уже не мог выносить этот красный вращающийся свет. По дороге к стереоустановке он споткнулся и упал поперек кушетки, на которой целовалась какая-то парочка, пробормотал «з-з-в-вините» и наблевал на столик возле кушетки, на котором еще стояли бокалы с виски и лежали остатки соленых палочек.

Потом скатился на ковер и заснул.

Тобиас проснулся на следующее утро в одиннадцать часов с ужасной головной болью. Он с трудом поднялся с пола, и постепенно, урывками, к нему стали возвращаться воспоминания о прошедшем вечере и ночи. Он поплелся к двери на террасу, которая была не заперта, а лишь прикрыта, и вышел в сад, чтобы посмотреть, не утонул ли кто-нибудь в бассейне.

Ни черепаха, ни один из его друзей не плавали безжизненно в воде, но зато там было огромное количество пустых бутылок, пластиковых упаковок, две уже полностью размокшие картонки из-под пиццы, окурки и множество толстых сосисок. Тобиаса передернуло от отвращения. Это свинство надо будет убрать и привести все в порядок до того, как приедет Янина.

В саду тоже все выглядело ужасно. И здесь валялись пустые бутылки, а на лужайке — раздавленные окурки, тарелки с высохшей горчицей и картофельным салатом, подушки, забытые куртки. На голливудской качели под теплым одеялом спала какая-то парочка.

Спотыкаясь, Тобиас побрел обратно в дом. В гостиной невыносимо воняло застоявшимся сигаретным дымом, разлитым алкоголем и блевотиной. Он осторожно перешагнул через бутылки и стаканы, поднялся по лестнице и с облегчением увидел, что ванная свободна. После горячего душа он почувствовал себя немного лучше, но из-за ужасной головной боли каждое движение превращалось в пытку.

На кухне две девочки занимались тем, что мыли посуду и готовили завтрак.

— Привет, — бесцветным голосом сказал Тобиас, — очень мило, что вы взялись хоть чуть-чуть навести порядок.

— Тебе плохо? Ты дерьмово выглядишь.

— Мне действительно не особенно хорошо.

— Садись. Кофе как раз закипает.

Десять человек переночевали где-то в доме или в саду. И так постепенно все потихоньку приползли в кухню. Бедным желудкам, пострадавшим от жирной ветчины, картофельного и макаронного салата, а также соленых огурцов, вскоре стало лучше, и в половине первого уже послышались первые выстрелы пробок шампанского.

— С похмельем лучше всего бороться с помощью алкоголя, — сказал Себастьян, лучший друг Тобиаса. — В конце концов, мы же не можем до самого вечера пить только воду, мы хотим продолжения праздника!

После завтрака в гостиной был наведен кое-какой порядок, убрана блевотина, очищены пепельницы, а посудомоечная машина снова заполнена и включена. Тобиас запустил циркуляционный насос, который работал беспрерывно, кто-то вылавливал мусор из бассейна, остальные собирали бутылки и окурки в саду. Беспокойство причиняли Тобиасу пятна красного вина на ковре. Девочки побрызгали пятна лимонным соком и щедро посыпали солью, из-за чего они поменяли свой цвет с темно-красного на ярко-красный, но так и не исчезли. Тобиас надеялся на Янину: может, у нее будет идея, как сделать, чтобы ковер снова стал чистым? В конце концов, он может подумать об этом, когда закончится вечеринка. В понедельник. Не раньше. Только не сейчас.

Потом они уселись с пивом, шампанским и вином возле бассейна, ели чипсы и арахис, которые Тобиас обнаружил в кладовке для продуктов.

Он чувствовал себя лучше. Головная боль почти прошла, но он понял, что снова напился, потому что было трудновато идти через сад. «Может, это остаточный алкоголь с сегодняшней ночи, — подумал он, — а потом чуть-чуть шампанского сверху». Одна или две бутылки? Он уже не мог точно припомнить. А пил ли он между шампанским еще и пиво, этого не помнил уже совсем.

Он знал только, что сейчас уже без четверти три и ему надо собираться на вокзал, чтобы встретить Янину. Тобиасу казалось, что голова у него совершенно ясная.

На столе на террасе стояла бутылка шампанского, в которой еще что-то осталось. Он схватил ее и допил одним глотком. Зачем — он не знал, пить ему не хотелось, но он все же сделал это.

Он крикнул:

— Все, пока, я скоро буду, только заберу Янину с вокзала «Зоо»! Что-нибудь нужно привезти?

Поскольку никто его не слушал, ответа он так и не дождался, так что пожал плечами, сел в стоящий перед домом черный «гольф», подарок родителей в честь окончания школы, и уехал.

Радуясь тому, что приезжает Янина, Тобиас врубил радио на полную громкость и помчался вниз по Гогенцоллерндамм со скоростью девяносто километров в час. Он барабанил пальцами по рулевому колесу в такт музыке и время от времени громко напевал. Ему казалось, что он мог бы уехать хоть на край света.

Он увеличил скорость, решив, что, чтобы поскорее увидеть Янину, надо пораньше оказаться на вокзале, и с громким хохотом принялся обгонять машины справа и слева. Еще никогда поездка не доставляла ему столько удовольствия. Шины завизжали, когда он свернул на Бляйбтройштрассе и помчался по ней.

Красный сигнал светофора на перекрестке с Кантштрассе Тобиас заметил слишком поздно. Какую-то долю секунды он еще думал, что делать, а потом изо всех сил нажал на педаль газа, чтобы проскочить перекресток: может, ему повезет и никто этого не заметит.

Краем глаза он заметил белый микроавтобус и рванул в сторону. Автомобиль занесло, Тобиас полностью утратил ориентировку и контроль над машиной. Он тормозил и бешено крутил руль, но не мог предотвратить того, что машину вынесло просто на молодую женщину, которая стояла возле светофора.

Словно в замедленной съемке, он увидел ее лицо, широко открытые от ужаса глаза, в которых читалось предчувствие того, что сейчас случится. Она не двигалась, стояла, словно прикованная надвигающейся бедой, и не отводила взгляда от его глаз.

Грохот, когда машина ударилась об нее, показался Тобиасу оглушительным, и он еще успел подумать: «Этого не может быть, это неправда, ничего не случилось…» И тут же увидел, что ее, как куклу, подбросило в воздух.

Где она упала, он не успел заметить, потому что снова нажал на газ, машина выровнялась, и он помчался дальше. На Эрнст-Ройтер-платц Тобиас, словно сумасшедший, сделал два круга, на полной скорости свернул на Франклинштрассе и опомнился лишь тогда, когда вспомнил, что совсем недавно сдавал здесь экзамен на водительские права.

Ему хотелось домой. Только домой.

«Все в порядке, — думал он, — это всего лишь страшный сон. Такие кошмары бывают у пьяных».

— Но вы же в конце концов добровольно явились в полицию?

— Да. Я рассказал отцу, что случилось, и он сразу же приехал из Гамбурга. А когда я снова был в состоянии хоть как-то думать, говорить и ходить, мы пошли в полицию. После этого я почувствовал себя лучше.

— А часто бывает, что вы напиваетесь до такой степени? По субботам? С друзьями? На дискотеке?

— Нет. Никогда.

Тобиас смотрел в пол, как будто ему было даже неприятно говорить об этом.

— Возможно, вы мне не поверите, но я клянусь: на этой вечеринке я первый раз в жизни был по-настоящему пьян. Поэтому я и не знал, как себя вести. Я даже не соображал, что со мной происходит. И с тех пор я больше не прикасался к спиртному.

— Так поспешно не клянутся. Даже перед судом, — улыбаясь, сказал судья Кернер. — А как вы проводите свои выходные?

— С друзьями, в кино или в театре. Или дома, если у меня много работы. Но никогда — на дискотеке. Там слишком шумно, невозможно нормально разговаривать. И музыка там мне не по вкусу.

Такому порядочному человеку, каким выглядел Тобиас Альтман, несомненно, можно было верить.

Йонатан сидел согнувшись и опустив голову на руки, длинные волосы падали ему на лицо. Он выглядел неухоженным, как будто последние недели спал под мостом.

Он видел, как рушатся все его надежды. Шансов на строгий приговор не было — таким положительным человеком показал себя обвиняемый. Он не производил впечатления человека, который допустил бы повторение подобной ошибки.

Лицо Хеннинга Альтмана было неподвижным и застывшим. Он старался не встречаться глазами с сыном, и по его виду никоим образом нельзя было определить, что творится у него в душе. Однако Энгельберт знал, как напряжен его друг и что его поведение является не чем иным, как контролируемым страхом.

Доктор Энгельберт Кернер прервал судебное заседание для короткого перерыва на обед и назначил продолжение процесса на двенадцать часов тридцать минут.

В своей рабочей комнате он выпил четверть литра минеральной воды и распаковал бутерброд, который взял из дому. У него было полчаса покоя.

Он ел бутерброд и думал о Хеннинге, с которым их навсегда связала не только крепкая дружба, но и преступление.

Энгельберт и Хеннинг познакомились в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году на демонстрации против визита шаха и поселились вместе в старом доме в Штеглице. Энгельберт изучал юриспруденцию в Свободном университете Берлина, а Хеннинг — машиностроение в Техническом университете.

— Послушай, — однажды утром сердито сказал он Энгельберту, — мне это уже в зубах навязло! Бесконечные демонстрации, политические мероприятия, дискуссии перед аудиторией — все уже достало вот до куда! — Он провел рукой над головой. — Я счет потерял, на скольких демонстрациях и мероприятиях против чрезвычайных законов мы с тобой побывали. И что? Какая от этого польза? Никакой.

— Ну ладно, на конгресс во Франкфурте мы могли бы и не ездить.

— И не только на него. Энгельберт, мне все это надоело! Хватит. Мне эти кривляния осточертели!

В таком деструктивном настроении Энгельберт Хеннинга еще не видел. Обычно он был их движущей силой, и один ходил повсюду, если Энгельберт должен был писать какую-то работу.

— Я хочу вырваться отсюда куда-нибудь. К морю. Маленький шок от природы. Чтобы хоть чуть-чуть повеяло свежим воздухом.

— Понимаю. — Энгельберт грыз заушник своих очков.

— Поедешь со мной?

— А куда?

— К моим родителям во Фрисландию. У нас в доме есть свободная комната для постояльцев, сейчас она не занята, я вчера говорил по телефону с матерью. Мы можем там расположиться.

— А когда ты хочешь ехать?

— Немедленно!

— У меня в следующий вторник экзаменационная работа. Последняя, — возразил Энгельберт.

Хеннинг помрачнел.

— Она что, такая важная?

— Конечно. Я над ней три месяца работал.

— Ладно. Тогда пиши свою дурацкую работу, а в среду мы уедем. Согласен?

— Согласен.

И Энгельберт хлопнул по руке Хеннинга.

Им понадобилось добрых десять минут, чтобы на велосипедах добраться до дамбы, потому что пришлось ехать против ветра. Вода блестела на солнце, как настоящее море.

— А там купаться можно? — спросил Энгельберт.

— Да, можно! — крикнул в ответ Хеннинг.

Наверху, на дамбе, ветер налетел на них с новой силой. Был прилив, и на морских волнах красовалась корона из пены.

— Я думаю, сила ветра от семи до восьми баллов. Вот здорово! — Глаза Хеннинга блестели. — Время от времени нужно проветривать легкие, это помогает навести порядок в голове.

Энгельберт с ужасом думал о том, что еще час-два придется крутить педали на дамбе, потому что в таком эйфорическом настроении, в котором сейчас пребывал Хеннинг, он вряд ли в ближайшее время захочет возвращаться. Хотя был уже конец июня, Энгельберт пожалел, что не захватил с собой шарф или хотя бы шейный платок. Еще с детства он страдал ангинами и отитами, и уже чувствовал, что у него першит в горле. Он старался не дышать ртом и сжимал руль правой рукой, левой придерживая ворот куртки. Из-за этого у него не хватало сил давить на педали, и он постоянно отставал от Хеннинга.

Дамба простиралась перед ними, прямая как стрела. Узкая, вымощенная булыжником дорога, казалось, исчезала на горизонте, и ей не было конца. Она была усеяна овечьим навозом, и Энгельберт постоянно пытался объехать его, что очень усложняло управление одной рукой. Несколько чаек, издавая хриплые крики, парили над водой. Энгельберт понимал, что находится не в лучшей форме, и тосковал о чашке горячего чая, кресле и какой-нибудь книжке. Пусть даже это будет справочник по трудовому праву, который он как раз прорабатывал. Все же лучше, чем ехать на велосипеде по дамбе, на которой совсем никаких развлечений, разве что на горизонте еле виднеется какой-то корабль.

Через каждую пару сотен метров им приходилось останавливаться, открывать ворота в деревянных заборах и протаскивать в них велосипеды. Заборы нужны были для того, чтобы овцы с участков не разбредались по всей Северной Фрисландии.

— Тебе нравится? — спросил Хеннинг, когда они оказались уже у третьего забора.

Энгельберт лишь молча кивнул.

— Вот увидишь, когда мы вернемся домой, ты будешь чувствовать себя так, словно родился заново. А сегодня вечером мы еще и погуляем. Общество любителей игры в шары устраивает праздник, тебе определенно понравится.

Энгельберт сомневался в этом. Похоже, вечер в кресле отодвигался на неопределенное время.

Сначала Энгельберт решил, что это овца, одиноко стоявшая на дороге, но, когда они подъехали поближе, увидел, что навстречу им идет женщина. На ней была длинная черная юбка и слишком широкий пуловер, что показалось Энгельберту необычным для прогулки у моря.

Кроме того, она слегка подволакивала левую ногу, но это бросалось в глаза, только если присмотреться.

Хеннинг затормозил. Энгельберт прикинул, что женщине, стоявшей сейчас перед ними, на вид около тридцати лет. У нее были рыжеватые волосы и очень бледная, почти белая кожа. Ее глаза были серо-зеленого цвета, из чего Энгельберт заключил, что цвет ее волос натуральный.

— Привет, Неле! — сказал Хеннинг. — Это я, Хеннинг. Ты меня еще помнишь?

Неле кивнула и как-то странно улыбнулась. Так улыбаются люди, попавшие в чужую страну, если их о чем-то спрашивают, а они не понимают ни слова.

— Я снова здесь, Неле. У родителей. Приехал на пару дней.

Неле снова улыбнулась, еще шире.

— Как дела, Неле?

— О, о… — улыбнулась она. — О, о, о, ла, ла… — И добавила на нижненемецком простонародном диалекте: — Какие наши дела на старости лет?

Потом крутнулась перед ними.

— Здорово! Я рад, Неле.

Неле прикоснулась кончиком пальца к груди Энгельберта:

— А кто это?

— Это мой друг Энгельберт. Я хочу показать ему свою родину.

Неле засмеялась, затем вдруг стала серьезной и, не говоря ни слова, отвернулась от них.

— Пока! — крикнул Хеннинг, но Неле никак не отреагировала и пошла своей ковыляющей походкой дальше по дороге.

— Кто это? — спросил Энгельберт.

— Неле, дочь Бруно, кузнеца. Его единственная дочь. У нее не все в порядке с головой, но он безумно ее любит.

— Давай поедем домой, — попросил Энгельберт. — Хватит на сегодня, я уже устал.

На лужайке, рядом с домом пастора, были установлены палатки, навесы, длинные столы и скамейки. После обеда команда Ведеманнсзиля разгромила соседнее село Шойдорф в игре в шары. Ведеманнсзиль закатил шары на дороге на дамбе на двадцать метров дальше, чем Шойдорф, и с семи часов вечера все уже сидели за пивом, ржаной водкой и «Кюммерлингом».[43]

К ним подавали бутерброды с угрями, крабами и довольно жирной молодой селедкой «Матье» по марке пятьдесят за штуку.

В восемь часов к ним присоединились Энгельберт и Хеннинг, причем собравшиеся особенно бурно приветствовали Хеннинга.

— Я не могу в это поверить! Сам господин из Берлина оказал нам честь! — заорал Хауке.

Лицо у него было багрового цвета, и Хеннинг подумал, то ли это от шнапса, то ли оттого, что Хауке действительно рад видеть его.

— Ну, как твои дела?

И Хауке так хлопнул Хеннинга по плечу, что тот чуть не упал на стол.

— Хорошо, Хауке. А твои?

— Все в порядке. Ты же знаешь. И за это выпьем по рюмочке.

Остальные тоже обратили на Хеннинга внимание. Он обошел всех и обнял почти каждого, приветствовал то одного, то другого, пожимая руки или хлопая по плечу, и представлял Энгельберта.

В конце концов они сели за стол. Через пару секунд перед ними уже стояли две кружки пива, и Хауке сунул каждому по бутылочке «Кюммерлинга».[44]

Хеннинг открутил на своей пробку.

— Я не хочу, — пробормотал Энгельберт едва слышно. — Ты же знаешь, я вообще не переношу спиртного. Я теряю контроль над собой, а этого я боюсь.

— Не строй из себя черт знает что! — прошипел Хеннинг. — Не устраивай забастовку! Что они все будут думать о тебе, если ты не в состоянии выпить даже маленький «Кюммерлинг»! Закуси бутербродом, и все будет в порядке!

Энгельберт промолчал, решив сделать хорошую мину при плохой игре. Как и все остальные, он открутил пробку на своей бутылочке, зажал горлышко между зубами и, запрокинув голову, выпил. Правда, не стал присоединяться к хору голосов, скандировавших боевой клич на нижненемецком диалекте: «Не болтай — голову задирай!»

Неле сидела наискось напротив него рядом с отцом, Бруно, у которого были такие узловатые руки, каких Энгельберт еще не видел.

Время от времени он как зачарованный поглядывал на них и раза два встретился глазами с Неле, при этом похоже было, что она вовсе на него не смотрит. Она сидела и счастливо улыбалась сама себе. Ее глаза рассматривали все вокруг, и время от времени она задирала голову, чтобы взглянуть на плывущие по небу облака. При этом она что-то бормотала себе под нос.

Энгельберт указал на Неле и удивленно посмотрел на Хеннинга:

— Она что, молится?

Хеннинг пожал плечами. Его не интересовало, что бормотала себе под нос Неле. Энгельберт наклонился вперед и прислушался. Через минуту он понял, что она бормочет, поскольку она повторяла одно и то же:

Сегодня, лишь сегодня,

Я так хороша,

А завтра, а завтра

Пройдет красота.

Только лишь в этот час,

Ты — еще мой;

Умереть, ах, умереть

Придется мне одной.

Фрауке, девушка с длинными, почти до талии волнистыми волосами, собранными на затылке, подошла к Хеннингу сзади и ладошками закрыла ему глаза.

— Угадай! — воскликнула она.

Хеннинг прекрасно знал, кто это, но сказал на потеху публике:

— Гезина?

— Нет.

— Вибке?

— Тоже нет.

Фрауке захихикала.

— Неле?

— Да говори же!

— Тогда это может быть только Фрауке!

Фрауке завизжала от восторга. Хеннинг встал, и они бурно обнялись, а потом Фрауке уселась к Хеннингу на колени.

— Ты не гляди, — сказала она Энгельберту, — Хеннинг для меня почти как брат. Как мой старший брат. Раньше мы каждую минуту были вместе, правда, Хеннинг?

— Точно.

— Я жизни себе не могла представить без Хеннинга, а потом этот идиот взял и уехал в Берлин!

Она покрыла его лицо поцелуями, и Энгельберт заметил, что Неле наблюдает за этой сценой.

Между тем стемнело. Из двух громкоговорителей с жестяным звуком раздалась громкая музыка «Месье Дюпонт». Хеннинг и Фрауке пошли танцевать. Кроме них, танцевали еще четыре другие пары.

Энгельберт уже не считал, сколько кружек пива и бутылочек «Кюммерлинга» он выпил. И наступило время, когда это стало уже все равно. Яспер, крестьянин из Шойдорфа, молочник, пытался поговорить с ним, но Энгельберт уже ничего не слышал, не отвечал и, казалось, вообще не замечал Яспера.

Неле неутомимо ходила вокруг танцевальной площадки, дома пастора и сарая. Снова и снова. Никто не обращал на нее внимания. Очевидно, все уже привыкли к такому ее поведению.

Людей на лужайке постепенно становилось все меньше, поэтому музыка, казалось, звучала еще громче. Битлз пели «Penny Lane». Энгельберт оглянулся вокруг, ища Хеннинга, но того нигде не было видно.

Его охватила холодная ярость. Что он здесь, собственно, делает? Он сидел на темной лужайке, на ветру, среди пьяных идиотов и чувствовал, что его самого вот-вот стошнит. Вечер был скучным до смерти, сплошная катастрофа, и ему становилось страшно от мысли, что будет завтра, когда жуткая головная боль превратит в пытку каждое движение и каждый шаг.

Он с трудом поднялся, в душе проклиная эту глухомань, и спотыкаясь побрел вокруг дома пастора. Здесь было темно, хоть глаз выколи. У Энгельберта не было карманного фонарика, и ему не хотелось упасть в ближайшую канаву и позорно захлебнуться этой ночью, когда вокруг не было ни одного человека, который сохранил бы здравый рассудок.

Хеннинг определенно поволок Фрауке куда-то на сено. У Энгельберта даже стало горько во рту, настолько он разозлился на друга, что тот просто бросил его здесь, а сам развлекается с какой-то потаскухой. Он почувствовал желание подраться с кем-нибудь и оглянулся вокруг, высматривая палку, штакетину или что-то подобное, с помощью чего он мог хотя бы разбить чей-нибудь припаркованный автомобиль.

Немного дальше справа находился старый дровяной сарай пастора, с фронтальной стороны которого горела маленькая лампа. Энгельберт направился туда, но, прежде чем вышел на свет, заметил в нише, где стояли тачка, газонокосилка, старый велосипед, деревянные ящики и канистры для бензина, какое-то движение. Он остановился, прислушался и услышал тихий ритмичный стон. Энгельберт на ощупь двинулся в темноту. Ему с трудом удалось рассмотреть силуэт мужчины, прислонившегося к стене сарая. Вот он повернул голову, и в этот момент свет уличного фонаря проник через щель между досками, из которых был сбит сарай. Хеннинг с закрытыми глазами стоял у стены и конвульсивно дергался, а перед ним на коленях стояла Неле. Ее голова быстро двигалась взад и вперед, она громко чмокала и чавкала, вцепившись в куртку Хеннинга.

Энгельберта затрясло, когда до него дошел смысл сцены, разыгрывавшейся перед глазами. Перед ним все поплыло. Он пошатнулся, наткнулся на грабли и едва не упал.

Хеннинг вздрогнул, увидел Энгельберта, глупо ухмыльнулся и продолжил свое занятие.

Энгельберт остался на месте и стал ждать. Прошло несколько секунд, показавшихся ему долгими минутами. Затем он услышал звук, напоминавший хрюканье свиньи, и вслед за этим хихиканье Неле.

— Тихо, сладкая моя, — прошептал Хеннинг, — ты же не хочешь, чтобы сюда пришел твой папа?

— Нет, — певуче сказала Неле.

— Жди меня здесь, — прохрипел Хеннинг и застегнул брюки. — Я должен попрощаться с остальными. Потом я приду сюда и отведу тебя домой. Хорошо?

— Хорошо.

Хеннинг бросил на Энгельберта взгляд, который тот воспринял как призыв, и исчез за сараем.

Неле сидела на твердом глиняном полу и беспрерывно кашляла, а при этом еще и хрипела, как старая машина. Может быть, всему виной были бесчисленные «Кюммерлинги», но эти звуки привели Энгельберта в бешенство. Они выводили его из себя, он злился все больше и больше. Он пытался сообразить, что делает среди ночи в этом убогом сарае, но ему это не удалось. Кашель Неле стучал, словно молоток, у него в мозгу и сводил на нет любую попытку ясно мыслить.

Неожиданно для самого себя Энгельберт прыгнул вперед и набросился на нее. Неле широко открыла глаза от страха, однако не успела закричать, как он зажал ей рот ладонью. Всем своим весом он придавил Неле к полу, задрал юбку и раздвинул ее ноги.

Энгельберт больше не владел собой и не мог сдерживать похоть. Неле жалобно стонала, словно существо, подвергающееся пыткам, у которого не осталось никакой надежды на спасение.

Наконец Энгельберт вскрикнул и потерял сознание, лежа на казавшемся безжизненным теле.

На улице последние гости орали матросские песни.

Неле пошевелилась, судорожно вздохнула, опустила юбку и повернулась набок, скрючившись, как эмбрион.

Энгельберт с трудом поднялся на ноги. Между громким пением и криками пьяных ему послышалось, что кто-то зовет Неле.

Он, едва держась на ногах и спотыкаясь, вышел из сарая. Праздничная площадь была практически пуста, двое парней уже демонтировали музыкальную установку и составляли штабелями пустые ящики из-под пива.

Хеннинг сидел с тремя какими-то людьми за последней рюмкой, причем один из них уже уронил голову на руку и спал на столе. Остальные молчали, уставившись на последние бутылочки с «Кюммерлингом».

Хеннинг увидел Энгельберта, подходившего к ним, и поднялся из-за стола.

— Идем, — только и сказал он.

Они с трудом, покачиваясь, пошли в ночь. До дома пастора и оттуда по проселочной дороге, которая вела к усадьбе родителей Хеннинга. Метров через сто Энгельберт остановился, хватая ртом воздух, и его стошнило. Хеннинг подхватил его и потащил дальше.

Оставалось всего лишь около пятидесяти метров до усадьбы.

За селом уличных фонарей не было, и темнота поглотила обоих. Ничего не выдавало, что кто-то ночью был на улице.

Добравшись до усадьбы, Хеннинг увидел, какой у Энгельберта отвратительный вид. Тот снова судорожно боролся с приступами тошноты.

Он закинул руку Энгельберта себе на плечи, потащил его по лестнице вверх, заволок в спальню, стянул с него куртку и брюки и с трудом уложил его на кровать. Энгельберт мгновенно впал в сон, скорее похожий на состояние комы.

Хеннинг снова вышел из дома и бросился обратно на праздничную площадь.

Карманным фонариком он осветил сарай. Неле здесь уже не было.

Бруно проснулся от какого-то нехорошего предчувствия. Hочь была такой тихой, что ему даже стало страшно. Он пару раз повернулся с боку на бок и попытался успокоиться, уговаривая себя, что это просто плод воображения, скорее он должен был бы беспокоиться, если бы слышал шум, но ничего не помогало. Сердце его билось так, что чуть ли не выскакивало из груди. О том, чтобы спать дальше, нечего было и думать.

Он включил ночник, сунул ноги в тапочки и набросил на плечи купальный халат. Потом тихо вышел из спальни и прошел по коридору, всего лишь на две двери вправо.

Он открыл дверь. Фонарь на улице светил прямо в окно, гардина была не задернута, и этого оказалось достаточно, чтобы увидеть, что постель Неле пуста и даже не разобрана. Бруно чувствовал себя так, будто ему с такой силой сдавили грудную клетку, что перекрыли дыхание.

— Неле! — прошептал он. — Девочка моя! Где ты?

Он включил свет в комнате Неле, в коридоре и на лестнице. Потом спустился в кухню, нашел свои очки для чтения, которые лежали на книжечке с кроссвордами, и посмотрел на часы. Половина четвертого. Праздник давно закончился, а Неле все еще не было дома. Такого никогда не бывало.

Так быстро, насколько позволяло больное сердце, Бруно побежал по лестнице в спальню и трясущимися руками оделся. Ему с трудом удалось застегнуть пуговицы на брюках — так тряслись руки.

Потом он выскочил из дома и побежал вниз по улице.

— Неле! — снова и снова звал он.

Ответа не было. Ясени шумели на ветру, кроме этого он не слышал ни звука. Даже ни одна машина не ехала по дороге.

— Неле!

У старого кузнеца по щекам бежали слезы, потому что в глубине души он уже знал, что надежды никакой нет.

В конце концов он позвонил в дверь бургомистра Уве.

Прошло несколько минут, пока Уве открыл дверь.

— Бруно! Что случилось?

— Неле исчезла! Ее нет в постели, нет дома, нигде нет.

Теперь Бруно плакал уже по-настоящему.

— Заходи! — сказал Уве и отступил в сторону.

Они сели в кухне за стол. Уве вытащил бутылку «Корна», ржаной водки, и открутил пробку.

— Рассказывай, — сказал он.

— Да тут и рассказывать нечего. В половине двенадцатого я ушел с праздника. Неле не захотела идти со мной. Она так любит музыку, и время от времени ей хочется потанцевать. Так, для себя, понимаешь?

— Да, я понимаю.

— Ну вот, я отправился домой, а Неле сказал, чтобы она не слишком долго тут оставалась. Она кивнула. Дома я лег спать и сразу же уснул. И только сейчас проснулся от какого-то нехорошего предчувствия. Я встал и увидел, что ее нет. Ее вообще еще дома не было. Я обежал всю деревню, кричал, звал… Но Неле нигде нет.

— Слушай, Бруно, — сказал Уве и налил ему двойную порцию шнапса, — среди ночи мы ничего не сможем сделать. Искать в темноте — гиблое дело. Но ты не отчаивайся. Может быть, она у какого-нибудь друга. Если завтра с утра Неле не появится, мы начнем ее искать, о'кей?

Бруно покачал головой.

— Постарайся успокоиться и поспать еще пару часов. Сейчас я тебе точно ничем не могу помочь. — Уве поднялся. — Не вешай нос, Бруно. Все будет хорошо.

И он по-дружески похлопал его по плечу.

Бруно поднялся, оставил нетронутый шнапс на столе и молча вышел из кухни.

Уве смотрел, как он шел по улице. Обессиленный и согнутый больше обычного.

«Проклятье», — подумал бургомистр.

И в этот момент понял, что хорошо уже не будет.

На следующий день в половине первого Хеннинг растолкал Энгельберта.

— Эй, вставай! Тут такое случилось!

Энгельберт с трудом раскрыл глаза.

— Моя голова… — прошептал он.

Хеннинг сунул другу в руку две таблетки аспирина и поддержал его голову, чтобы тот сумел проглотить их, запивая водой.

— Ты хоть чуть-чуть соображаешь? Я могу с тобой говорить?

Энгельберт кивнул и сунул подушку себе под спину, чтобы сесть более или менее прямо, но голова заболела еще сильнее, так, что его перекосило.

— Неле мертва, — сказал Хеннинг. — Ее нашли в заливе сегодня утром. Никто не знает, почему она утонула. То ли это самоубийство, то ли несчастный случай.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Энгельберт.

— Тогда я тебе объясню. Ты помнишь тот сарай?

Энгельберт кивнул.

— Когда я смылся, ты оставался с Неле. Ты что с ней сделал, дерьмо ты проклятое?

Энгельберт судорожно пытался сложить обрывки воспоминаний в своей раскалывавшейся от боли голове. Там был сарай. Да. И Неле на полу с широко раскрытыми от ужаса глазами. Он зажал ей рот и нос, чтобы она не кричала. Больше никаких картинок не было. Только эти глаза.

— Ты что с ней сделал? — прошипел Хеннинг, тряся его.

— Я не знаю…

— Ну давай, подумай! Ты ее изнасиловал?

Энгельберт потер глаза.

— Может быть, и да, Хеннинг. Пожалуйста, я действительно ничего не помню…

— О боже! — Хеннинг так ударил кулаком по тумбочке, что лампа, стоявшая на ней, подпрыгнула. — Ты убил ее?

У Энгельберта был такой вид, словно он вот-вот разрыдается. Он покачал головой, но выглядело это не совсем убедительно.

— Хеннинг, клянусь тебе, я не могу ничего вспомнить! О боже мой! — Он с трудом поднялся и, заламывая руки, подошел к окну. — Я помню только, что был пьян. Да, там была Неле. Она лежала в сарае и смотрела на меня. Я не помню и не знаю ничего… А потом я только хотел домой и побыстрее в кровать. Но как я туда попал, уже не помню.

— Ясно одно, — сказал Хеннинг, — мы должны исчезнуть отсюда как можно быстрее.

Он уже сообразил, что будет плохо, если Энгельберт попадет под подозрение. Если Энгельберта прижмут, он выдаст его, и кто знает, можно ли будет однозначно доказать, кто из них был с Неле последним.

Для них обоих расклад был плохим.

— А не бросится ли это всем в глаза, если мы так поспешно уедем? — неуверенно спросил Энгельберт.

— Да, возможно. Я не знаю. А сейчас быстро одевайся и спускайся вниз.

Он ушел, а Энгельберту впервые в жизни стало по-настоящему страшно.

— Самоубийство, — сказала мать Хеннинга Имке. — Совершенно однозначно самоубийство. А что же еще? Неле была не в себе, она даже не всегда понимала, что делает, и такое вполне могло случиться. Может быть, она просто упала в воду в темноте? Вполне возможно! О чем-то другом и думать нечего! Кто мог что-нибудь сделать с Неле? Быть такого не может, тем более у нас. Нет, это можно выбросить из головы. Я и полицейским так сказала. Неле была милая девушка, очень приятная. Такая и мухи не обидит. Вот только у нее не все в порядке было с головой. Такие люди долго не живут. Безобидные люди всегда умирают первыми. Но это плохо, и прежде всего для Бруно. Сможет ли он взять себя он в руки, это еще вопрос. Сначала жена, а теперь и дочь! Вот ужас! Сегодня утром полицейские забрали его с собой. В психиатрическую больницу во Фленсбурге. Дай бог, чтобы он ничего с собой не сделал! Потому что самое плохое в жизни — это когда одна драма влечет за собой следующую. Беда не приходит одна. И если ты уже попал в такую трагедию, то так быстро оттуда не выберешься. Нет, все-таки жаль Неле.

— Перестань, мама.

Хеннингу стало плохо, когда он услышал это от матери. Энгельберт сидел бледный как мертвец и молчал.

— Бруно вкалывал всю свою жизнь, — продолжала она. — Он ничего себе не позволял. Абсолютно ничего. Для него всем на свете была только Ирмгард, а потом Неле. Лишь бы им было хорошо. Он хотел, чтобы они были счастливы и чтобы у них всего хватало. Но счастливы они так и не были. А теперь они мертвы, и ничего у него не осталось. Совсем ничего. Все было напрасно. Разве это справедливо? — Она оперлась кулаками на пластиковую скатерть в пеструю клетку, которой был накрыт стол, и посмотрела Хеннингу прямо в глаза. — Теперь ты знаешь, почему я уже двадцать лет не хожу в церковь. Потому что справедливости на свете нет. Совсем нет.

— Оставь их, мама.

Имке кивнула и села за стол. Очевидно, она израсходовала уже весь свой запал. Она положила две ложечки леденцов в чай и медленно его помешивала. Хеннинг вдруг увидел, какие у матери острые и выступающие косточки на запястьях. Такие бывают только у старых людей. «А ведь ей только шестьдесят два года», — подумал он, и у него возникло ощущение, что он скоро ее потеряет.

— Когда вернется папа? — спросил он.

— Около половины восьмого. Он помогает толстому Хайну скирдовать сено. Пока погода еще хорошая.

Хеннинг взял мать за руку и бережно ее пожал.

— Завтра с утра, мама, мы уедем, — сказал он. — Не расстраивайся, мы вернемся. У Энгельберта скоро экзамен, а ему нужно еще очень много выучить. Ему сейчас просто не до того, чтобы наслаждаться нашими пейзажами.

— Понимаю, — сказала Имке, поджав губы. — Конечно. Раз вам нужно ехать, то отправляйтесь!

Вечером они еще раз прошлись по селу. Перед сараем Энгельберт остановился.

— Я и вправду ничего не помню, — сказал он. — Мне стыдно, но это так. Пожалуйста, поверь мне.

Хеннинг кивнул.

Энгельберт тихо сказал:

— Ты видел меня и готов держать язык за зубами. Ты настоящий друг, Хеннинг. Я этого никогда не забуду.

Они молча обнялись.

Доктор Энгельберт Кернер потянулся к телефону и позвонил адвокату обвиняемого.

— Господин Фрей, простите, что отвлекаю вас во время перерыва, — начал он, — но не могу ли я поговорить с вами пару минут? Пожалуйста, зайдите в мой кабинет.

Через две минуты Норберт Фрей уже стоял перед письменным столом судьи. Ему было около тридцати лет, у него было немного лишнего веса и нервный тик под левым глазом.

Энгельберт поиграл шариковой ручкой и дружелюбно посмотрел на своего молодого коллегу.

— Вы уже предполагаете, чем закончится судебное разбирательство?

— Я, конечно, не могу заглянуть в вашу голову, — уклончиво ответил Фрей с улыбкой, — но думаю, что, скорее всего, дело закончится шестью месяцами условно.

— Это то, чего прокуратура потребует как минимум, — кивнул Энгельберт.

— Правильно.

— Следовательно, вы проиграете.

Норберт Фрей глубоко вздохнул. Он не понимал, к чему этот спектакль.

— Не буду ручаться за другое, потому что особенно много пространства при таком правовом положении у нас нет.

— Совершенно верно. Итак, будьте внимательны. — Энгельберт чуть наклонился вперед, чтобы придать своим словам больше веса. — Прокурор Биндер — как злая собака. Он покрывается прыщами, если проигрывает. А за последние пятнадцать лет у него почти не было проигранных процессов. — Энгельберт ухмыльнулся. — Вот это бы нам надо изменить. Вы так не считаете? — Он расслабленно откинулся назад и скрестил руки на груди. — Вы довольно новый человек в нашей профессии, или я не прав?

Фрей кивнул.

— Это мой третий процесс.

— Ну и как?

— Одна победа, одна ничья, одно поражение.

— Ага, вот так. Никаких проблем. Видите ли, мне хочется немного помочь вам в начале пути. Ну и, естественно, из-за Биндера. То, как выглядит дело сейчас, означает, что мальчик получит полгода. Совершенно ясно. Но действительно ли все так просто? Вы хорошо изучили состояние перекрестка и дорожную обстановку на момент происшествия? Уверены ли вы, что там не было следов разлитого машинного масла, огромной лужи или рассыпанной щебенки? В таком случае, наверное, занесло бы даже трезвого водителя. А каково было положение солнца? Может быть, оно ослепило водителя? Возможно, дети бегали по улице или собака сорвалась с поводка? Да откуда я знаю… Тут тысячи возможностей.

В кабинете воцарилось молчание.

— Вы меня поняли?

— Да, конечно.

— Хорошо. — Энгельберт встал и протянул адвокату руку. — Подавайте ходатайство, и мы перенесем продолжение процесса.

Норберт Фрей кивнул и в задумчивости вышел из бюро.

Два дня спустя судья доктор Энгельберт Кельнер зачитывал приговор. Все присутствующие встали.

— Именем народа выносится следующий приговор: обвиняемый подпадает под совокупность норм уголовного и уголовно-процессуального права по делам несовершеннолетних. Он получает предупреждение за вождение автомобиля в нетрезвом состоянии и за халатность, повлекшие смерть женщины, в соответствии с § 59 Уголовного кодекса ФРГ; он обязан уплатить денежный штраф в размере восьми тысячи марок, которые переходят в пользу родственников пострадавшей; он также обязан на протяжении последующих трех месяцев отработать двести часов на общественных работах. Водительские права у него изымаются на полгода. Прошу садиться.

У Йонатана пульсировало в висках. Он едва мог дышать. Ему казалось, что сейчас он потеряет сознание. И это все? Почти ничего. Денежный штраф был чистым издевательством, а для молодого человека и его родителей вообще неощутимым. То, что сам Йонатан должен был получить эти деньги в качестве компенсации за мертвую дочь, было просто насмешкой. Он передаст эти деньги организации, которая заботится о жертвах преступлений.

А что еще? Двести часов сгребать листья? Разве это наказание? Разве это возмездие за смерть человека? И даже лишение водительских прав на полгода вовсе не было болезненным.

Этот Тобиас Альтман практически будет даже считаться несудимым. И дальше сможет демонстрировать свою незапятнанную репутацию.

Доктор Энгельберт Кернер обосновал приговор:

— Тобиасу Альтману девятнадцать лет, он только что закончил среднюю школу и находился в состоянии эйфории, счастья и облегчения после успешно сданных экзаменов. В этом состоянии он допустил большую ошибку: на выпускном празднике в доме своих родителей он напился и в этом состоянии вел машину. В результате произошло дорожно-транспортное происшествие со смертельным исходом. Однако обвиняемый в ходе процесса смог заполнить пробелы в памяти и достоверно описать суду, что какой-то мальчик около десяти лет выскочил на дорогу, потому что увидел своего друга на противоположной стороне улицы. Тобиас Альтман вынужден был одновременно тормозить и уклоняться от столкновения с пешеходом, поэтому потерял контроль над своим автомобилем. Такое могло произойти и с трезвым водителем. Это обстоятельство смягчает его вину. Кроме того, в пользу этого молодого человека говорит следующее: он был непривычен к алкоголю и не знал, что тот может сотворить с его организмом, прежде всего с головой. При наличии алкоголя два и восемь десятых промилле в крови он был уже не полностью вменяемым и по этой причине ограниченно наказуем. Это же касается его бегства с места происшествия. Эту ошибку он, однако, быстро понял и исправил. Тобиас Альтман признал свою вину и проявил искреннее раскаяние. С тех пор он больше не выпил ни грамма алкоголя. Повторения или совершения подобного преступления при его характере опасаться не следует. В пользу обвиняемого говорит и тот факт, что он принес извинения родителям пострадавшей. Его поведение также склонило приговор в сторону более мягкого наказания. Суд хочет дать ему шанс вести жизнь, полную ответственности, и построить свое успешное будущее в рамках гражданского общества. Кроме того, суд пришел к убеждению, что как пострадавшей, так и ее родственникам вряд ли принесет пользу то, что Тобиас Альтман получит наказание в виде лишения свободы, которое на всю жизнь может испортить ему карьеру. Поэтому суд вынес приговор более мягкий, чем требовало обвинение. На этом судебное заседание закончено.

Доктор Энгельберт Кернер еще успел увидеть, что какое-то подобие улыбки появилось на лице его друга Хеннинга Альтмана, когда тот выходил из зала заседания. Но он поостерегся ответить на эту улыбку.

В коридоре суда доктор Кернер встретился с доктором Биндером.

— Этот приговор является вызовом прокуратуре и будет стоить тебе реванша, — с ухмылкой сказал прокурор. — Как насчет того, чтобы встретиться в субботу в десять утра на поле для гольфа?

Доктор Кернер ухмыльнулся в ответ.

— С удовольствием.

Они по-дружески похлопали друг друга по плечу и поспешно разошлись.

Йонатан Йессен с трудом поднялся. Убийца его дочери остался практически безнаказанным. Справедливости в этой стране не существовало!

Он медленно вышел на улицу, чувствуя себя старым и сломленным. Он не знал, что ему делать со своей ненавистью.

10

Тоскана, 16 декабря 2001 года

На третий адвент воцарилась прекрасная погода. О снеге можно было и не думать даже на высоте почти шестьсот метров над уровнем моря. Небо было глубокого синего цвета, мокрая от утренней росы трава блестела на солнце, а в долине лежал туман, словно пушистое толстое одеяло.

У Йонатана было ощущение весны и ни малейшего предрождественского настроения.

Уже почти два месяца он жил в маленькой квартире для отдыхающих в семье Валентини и почти все время проводил в занятиях итальянским языком. София была талантливой и терпеливой учительницей, и Йонатан за это время научился очень многому, так что был уже в состоянии объясняться с Амандой и Риккардо простыми фразами и понимать многое из того, что они говорили. С Софией он и дальше разговаривал по-немецки, поскольку так она понимала его намного лучше, чем он ее по-итальянски.

— Может, устроим адвентскую прогулку? — спросил он ее после завтрака. — Сегодня воскресенье, занятия отменяются.

София кивнула, и на ее лице промелькнула улыбка.

Бедная Аманда еще спала, Риккардо уехал в Бучине, чтобы помочь Уго ремонтировать тягач, так что они вдвоем не спеша вышли из дома.

До самого ущелья, где дорога разветвлялась, они молчали. С левой стороны раскинулось кукурузное поле, которое сейчас было пустым и заросло сорняками.

Они обошли гору, и Йонатан в очередной раз был потрясен великолепным, захватывающим дух зрелищем. Здесь, наверху, был сияющий солнечный день, а внизу деревья, луга и дороги были, как это часто случалось, покрыты туманом.

— У меня, как и в самое первое утро в Ла Пассерелле, такое чувство, будто мы находимся посреди моря, — тихо сказал он Софии, не решаясь особенно восторгаться тем, что видел.

— Я знаю. — Она взяла его руку и сжала. — Я все еще хорошо помню, как выглядит Амбра, окутанная плотным туманом.

— Это так, словно мы идем по полю, усыпанному драгоценностями, София. На каждом стебельке травы висят сотни мельчайших блестящих пузырьков, а на верхушке каждого стебля красуется толстая капля, которая искрится на солнце. Когда я долго смотрю на них и чуть-чуть поворачиваю голову, эти капли переливаются красками, словно отшлифованный бриллиант.

— Ты не просто мои глаза, ты мой микроскоп, — тихо ответила София, и Йонатан погладил ее по голове.

Она пошла вперед. Быстрее, чем обычно, и не совсем правильно: она двигалась прямо к обрыву.

Йонатан задумался, глядя в сторону Ченнины, которая выплывала из тумана, словно затонувшая Атлантида, но в последнее мгновение заметил приближающееся несчастье, бросился к Софии, удержал ее и крепко обнял.

— Будь осторожна, — прошептал он, — и больше никуда не ходи без меня. Ни единого шага!

Она почувствовала нежный аромат шершавой коры дерева и корицы, запах, который с самого первого момента принадлежал только ему. Потом ощутила его легкое дыхание. Его лицо приблизилось к ее лицу, и она замерла.

Когда он обхватил ее лицо руками и медленно, но крепко прижался губами к ее губам, у нее закружилась голова. Она чувствовала себя так, словно счастье, которое она никогда не ощущала столь ярко, вдруг наполнило ее до краев. Ее ноги обмякли и подломились. Она боялась, что упадет, но Йонатан крепко держал ее. Она обняла его и приоткрыла губы, готовая ко всему, что бы ни случилось.

Вернувшись в свою комнату, он открыл чемодан, который поставил в темный угол рядом со шкафом, и вынул из него рулон, который бережно хранил, но с тех пор, как приехал в Ла Пассереллу, больше не разворачивал.

Это был автопортрет Жизель, выполненный маслом, ее подарок, по которому в момент ее смерти проехал грузовик.

В кладовке он нашел деревянные планки, дюбеля, гвозди и шурупы. Раньше Йонатан часто делал рамки для рисунков Жизель и со временем приобрел кое-какие навыки. Тем не менее ему пришлось потрудиться почти четыре часа, пока он остался доволен своей работой. Потом он повесил картину напротив кровати и улегся на постель, чтобы спокойно рассмотреть ее.

Девушка на картине смотрела прямо на него. Ясным, строгим взглядом.

Она была рядом, и это дарило ему счастье. Это был его второй шанс. В этот раз он будет заботиться о ней, не спустит с нее глаз и убережет от любого несчастья. Еще раз он ее не потеряет.

Йонатан забыл время и место, где находится. Он даже не встал, чтобы хоть что-то съесть или выпить. Он хотел сохранить это мгновение навсегда.

Наступили сумерки, постепенно стемнело. На краски упала тень, поначалу едва заметная, но становившаяся все более плотной. Контуры портрета расплылись, и наступил момент, когда он больше не мог ее видеть.

Это было так, как будто она просто вышла из комнаты.

11

Это был день накануне сочельника. На улице было тепло, как весной, когда Йонатан вышел из дома. Он зажмурился от ласкового полуденного солнца и снял куртку. Невольно вспомнился Берлин, то, как он в теплый мартовский или апрельский день первый раз в году вытаскивал садовую мебель из сарая и ставил на террасе.

Он взглянул на часы. Начало четвертого. Аманда, наверное, еще спала, а Риккардо был в деревне, куда отправился, чтобы забрать бензопилу, которую только что наточили. Какой-то момент Йонатан раздумывал, не выпить ли им с Софией еще по чашке кофе, но все-таки решил ехать. В день перед Рождеством в городе, конечно, полно народу, и найти место на стоянке может оказаться проблематичным.

Машину трясло на камнях и песке по дороге в Монте Веники, и что-то скрипело в рулевом управлении, когда он поворачивал налево. Долго эта машина не продержится. Рано или поздно ему придется покупать джип, который был бы здесь более подходящим.

Он ехал через серый лес без листьев, мимо Сан Гусме и даже отказался от того, чтобы зайти в маленький бар в центре средневекового городка, выпить кофе и съесть несколько рождественских пиччиарелли. Ему понадобится много времени, чтобы найти рождественские подарки для Софии, Аманды и Риккардо.

Йонатан ехал быстро. Зимой мало кто ездил по извилистой дороге, которая вела через виноградники и маленькие деревушки, большинство пользовались скоростной или кольцевой дорогой, которая шла вокруг Сиены и имела выход к каждым городским воротам.

Через сорок минут он добрался до Сиены и на первом же круговом движении выехал в третье ответвление во внутреннюю часть города, к воротам Порта Овиле. В городе были пробки, и ему понадобилось двадцать минут, чтобы доехать до ворот Форте Санта Барбара. На Площади Четвертого Ноября он нашел платную стоянку, уплатил за три часа и пошел в направлении Кампо через виале Витторио Венето и Виале дей Милле до собора Святого Доменико, и оттуда — до пьяцца Сан Джиованни, где еще в ноябре в маленьком магазине, который продавал в основном антиквариат, обнаружил специальные книги для незрячих, выполненные рельефно-точечным шрифтом.

Он сразу нашел то, что искал. На самом верху на полке стояли итальянские сказки Итало Калино. В таком виде они занимали десять томов, зато это было полное собрание. Йонатан не мог поверить своему счастью.

— Сколько стоят сказки? — спросил он продавца.

— Двести семьдесят евро, — ответил тот со стоическим спокойствием, как будто эта цена была самой нормальной В мире.

— Что? — У Йонатана перехватило горло.

— Да, — ответил продавец, пожимая плечами, и со скучающим видом полистал каталог, не удостоив Йонатана даже взглядом. — Так оно и есть. Двести семьдесят евро.

— Вы что, с ума сошли? Совсем рехнулись?! — закричал Йонатан по-немецки.

— Шрифт для слепых — это такое дело, на любителя, — невозмутимо сказал продавец, — сложный и дорогой. И существует очень мало экземпляров этих книг.

Йонатан не слушал его.

— Да, и кто же это купит? — орал он. — Кто? Да никто! А по этой сумасшедшей цене тем более. У тебя что, мозги расплавились, если ты сидишь в этой будке и надеешься, что какой-нибудь идиот с мешком денег будет проходить мимо и заглянет сюда, чтобы купить именно эти книги? У тебя что, не все дома?

Он постучал себе по лбу.

Книготорговец не понял ни слова и с равнодушным видом посмотрел на Йонатана. Он не сделает ни цента скидки этому ненормальному.

— Двести семьдесят евро, — пробормотал он, оперся локтями о прилавок, поправил очки и приподнял брови, словно невероятно заинтересовался чем-то и основательно изучает каталог.

Йонатан задрожал от злости. Он сделал шаг к продавцу, схватил его за куртку, приподнял и начал трясти.

— Моя дочь слепая, слышишь? Она хочет эти книги и может читать только шрифт для незрячих! Слабоумный!

Торговец попытался нащупать мобильный телефон, чтобы вызвать карабинеров.

Йонатан отпустил его, смахнул волосы с потного лба и глубоко вздохнул. Потом отступил на шаг назад.

— О'кей, о'кей, о'кей. Но я еще вернусь.

С этими словами он вышел из магазина.

На улице он заглянул в свой кошелек.

У него было всего лишь сто двадцать пять евро и немного монет, а ведь надо было купить еще вина и какие-то небольшие подарки для Аманды и Риккардо, хотя он даже не представлял, что именно.

Не прошло и десяти минут, как Йонатан нашел банк, возле которого был банкомат. Он сунул пластиковую карту в прорезь, ввел пин-код и заказал четыреста евро.

На дисплее появилась надпись «Карточка недействительнa», и автомат выплюнул ее назад. Йонатан был ошарашен. До того как попробовать в третий и последний раз, он внимательно осмотрел карточку и увидел, что она годна только до первого декабря.

Никаких шансов добраться до своих денег перед Рождеством или в последние дни года у него не было.

От злости он ударил рукой по банкомату, потом достал из кармана мобильный телефон и позвонил Яне.

Она сразу же взяла трубку.

— Да.

— Это я, Яна. Йонатан.

— Чего тебе надо?

— Счастливого Рождества, Яна.

— Спасибо. Тебе тоже.

Она отключилась.

Он снова набрал ее номер.

— Да?

Ее голос звучал как-то нервно.

— Это что, уже слишком много, если я желаю тебе счастливого Рождества?

— Не думаю, что ты позвонил только ради этого.

— Нет.

Мимо с треском промчался мотоцикл, и ему пришлось замолчать.

— Яна, сколько бы ты заплатила, чтобы никогда больше не видеть и не слышать меня?

— Что?

— Я имею в виду, сколько ты заплатишь, чтобы я навсегда исчез из твоей жизни?

— Я что, должна ответить через пять минут? Только потому, что ты торчишь в каком-то грязном итальянском захолустье? Да ты рехнулся!

Она закончила разговор. Действовать так дальше не имело смысла.

Он уселся на ступеньки какой-то церкви и написал ей сообщение:

«Мое предложение: пятьсот тысяч. Я перепишу на тебя дом, имущество, машину, ценные бумаги. Ты переводишь мне деньги, и я исчезаю. Что ты думаешь по этому поводу?»

Ответ пришел очень быстро:

«Двести пятьдесят тысяч».

Йонатан чуть не задохнулся от возмущения. Ну и наглость! Один только дом стоил в несколько раз больше. Они продолжали обмениваться сообщениями.

«Четыреста пятьдесят тысяч».

«Нет!»

«Четыреста тысяч».

«Триста пятьдесят. Мое последнее слово».

«О'кей. Пожалуйста, сделай одолжение, переведи мне сюда пятьсот евро. Моя кредитная карточка не действительна».

«Вышли мне номер счета».

«Buon Natale, Яна».

«Да пошел ты…»

Йонатан сунул мобильный телефон в карман брюк и, испытывая довольно приятное ощущение, пошел в направлении Кампо. Он сделал первый шаг к тому, чтобы начать новую жизнь. С Софией.

Уже смеркалось, когда Риккардо пришел домой, потому что у торговца металлическими товарами пришлось провести больше времени, чем он думал. В магазине было полным-полно народу, поскольку большинство местных жителей использовали праздничные дни для того, чтобы выполнить срочные ремонтные работы в своих домах, и теперь покупали необходимые материалы. Риккардо пришлось ждать почти сорок пять минут, пока его обслужили и он смог получить обратно свою заточенную бензопилу, залатанное колесо к тележке и наточенное мачете. Кроме того, он купил канистру масла для цепи бензопилы, коробку винтов и уплотнительные кольца. Пару дней назад Йонатан сказал, что в кухне капает из крана вода, а Риккардо не нашел подходящих прокладок в кладовке.

Он увидел, что машины Йонатана нет перед домом, и решил сам отремонтировать кран.

Он пару раз постучал в дверь и позвал Йонатана, хотя был уверен, что того нет дома, а когда не получил ответа, то зашел в маленькую квартиру, которая не была закрыта на ключ. С одной стороны, потому что в Ла Пассерелле никто никогда не запирал двери даже на ночь. С другой стороны, это было просто невозможно, потому как Аманда ключи от этой квартиры еще несколько лет назад то ли потеряла, то ли спрятала и забыла.

Пройдя через гостиную в кухню, он оставил дверь широко открытой и мимоходом заметил, что в квартире безупречный порядок, даже постель заправлена, как надо. Необычным показалось Риккардо то, что Йонатан закрыл тканью картину, которая висела прямо перед кроватью. Но это его особенно не заинтересовало, и он начал раскручивать водопроводный кран.

Замена уплотнительных прокладок не заняла и пяти минут. Но раз Риккардо уже взялся за это дело и у него с собой была целая коробка этих колец, то он решил проверить краны также в ванной и в душе.

Когда он открыл дверь в ванную комнату, образовался сквозняк, поскольку Йонатан оставил окно в ванной открытым, причем такой, что дверь в квартиру с грохотом захлопнулась. Риккардо не обратил на это внимания, проверил краны, которые теперь работали безукоризненно, и вышел.

Его охватил такой ужас, что он пошатнулся, схватился за сердце и, тяжело дыша, прислонился к стене, чтобы не упасть.

Сквозняк сорвал ткань с картины, которая висела напротив кровати.

Это был портрет его дочери. Написанный маслом, такой реалистичный, словно фотография. Ее волосы, ее безупречная кожа, ее характерные ямочки на щеках, ее улыбка. И ее глаза, которые смотрели прямо на него, проникая в самую душу.

Портрет Софии.

Так лихорадочно Риккардо не пытался соображать уже несколько лет. Как это могло случиться?

Он осмотрелся. Нигде не было видно ни мольберта, ни холста, ни кисточек. Ничего, что бы указывало на то, что Йонатан рисовал Софию.

Да он и был здесь всего каких-то шесть недель. Риккардо заметил бы, если бы он каждый день часами работал в холодной комнате. И уж точно заметил бы, если бы София позировала ему.

Как портрет его дочери попал к этому человеку?

Или же он где-то случайно его нашел? Купил на рынке антикварных вещей в Ареццо? Заметил сходство с Софией и купил портрет, чтобы подарить на Рождество. Ему и Аманде.

Это было самым простым и логичным объяснением. А поскольку это должен быть рождественский сюрприз, то он и закрыл его тканью.

Риккардо успокоился. Завтра вечером или, самое позднее, на Эпифанию — праздник Трех королей, шестого января, он узнает, что связано с этой картиной и где Йонатан нашел ее.

Риккардо тщательно снова завесил портрет и вышел из квартиры.

12

Триста пятьдесят тысяч… Она позвонит своему адвокату, доктору Бремеру, чтобы в договоре, который она должна будет заключить с Йонатаном, не было никаких ошибок. Такое решение ей понравилось. Яна не представляла, что он собирается делать с этими деньгами, не знала, где и с кем он живет в Италии. Но, собственно, она и не хотела этого знать. Ей было уже действительно глубоко безразлично, что с ним будет.

За последние шесть недель, которые минули с тех пор, как он ушел из дому, она полностью успокоилась и расслабилась. Бывали дни, когда ей даже удавалось забыть, что когда-то они жили вместе.

Сейчас был сделан первый шаг к окончательному разрыву, и ей волей-неволей придется считаться с этим, но воспоминания о трех годах сплошного ада после смерти Жизель снова вернулись.

Йонатан не мог плакать. Никогда она не видела ни слезинки в его глазах. Они словно высохли, стали красными и воспаленными, как будто он пытался их выцарапать.

В первые дни после похорон Жизель дом Яны и Йонатана напоминал общежитие. Заходили друзья, сидели по два-три часа в кухне, литрами пили кофе, снова и снова повторяли одну и ту же фразу: «Если вам нужна помощь или захочется поговорить — мы в любое время в вашем распоряжении».

Йонатан не хотел никакой помощи, не хотел ни с кем разговаривать. Он сидел у себя, упорно молчал и не хотел никого видеть.

— Выгони их всех, — говорил он Яне, — меня нет дома. Я не хочу никого видеть.

— Так не годится, Йонатан. Ты и сам это прекрасно понимаешь. Когда-нибудь они нам могут понадобиться. Невозможно самому выдержать все это.

— Поцелуй меня в задницу!

Через две недели кошмар закончился. Никто больше не заходил к ним, телефон звонил уже не двадцать раз в день, а не больше одного раза, и Яна с Йонатаном сидели в кухне одни.

Она беспокоилась больше о нем, чем о собственных чувствах, пыталась обнять мужа, но он ее отталкивал.

— Оставь меня в покое!

Это были единственные слова, которые он бросал ей.

— Но у нас же есть мы с тобой, — шептала Яна в отчаянии. — Нам нельзя терять и нас самих.

— У нас ничего больше нет, — отвечал он глухо, — совсем ничего больше нет.

Он часами сидел в комнате Жизель. Неподвижно, без единого слова, без слез. Лишь изредка он заходил в кухню, но почти ничего не ел и очень сильно исхудал. Зато он пил. Выпивал каждый день бутылку водки, джина, граппы или «Корна». Пил до тех пор, пока больше не мог, пока не впадал в сон, больше похожий на беспамятство.

За последние полгода он не сделал ни одной фотографии, больше не заходил в галерею и не сдавал ателье в аренду. Он не организовал ни одного представления, вообще не брал трубку, даже если телефон звонил по нескольку минут, и игнорировал электронную почту.

Рождество они провели так, как и прошедшие полгода, — в одном доме, но молча и каждый сам по себе. Йонатан сидел в комнате Жизель, Яна — перед телевизором. Не было ни елки, ни рождественских украшений, только Яна включила свою любимую ораторию.

В январе она не выдержала.

— Я так больше не могу, — сказала она, заглянув на кухню, чтобы взять чашку кофе. — Я так жить не могу. Ты не говоришь ни слова, только сидишь перед ее портретом и жалеешь себя. Это ненормально, это признак болезни, Йонатан! Вернись в конце концов к жизни!

— Это болезнь? — подскочил он так, что разлил кофе на пол. — Ты называешь болезнью то, что я скорблю о дочери, потому что любил ее, как ничего больше на этом свете? Ты соображаешь, что говоришь? А ты знаешь, кто ты сама такая? Холодная как лед дива, которая только рада, что ее больше нет. Ты даже не в состоянии печалиться о ней. Ты возвращаешься к повседневной жизни, словно ничего не случилось. Ты командуешь своими дерьмовыми танцами, как будто она, как раньше, сидит наверху и рисует.

В его глазах было столько ненависти, что Яне стало страшно. А то, в чем он ее упрекал, привело ее в ярость.

— Что? Ты думаешь, мне легко вернуться к делам и пахать, чтобы заработать денег для нас обоих, в то время как ты все больше опускаешься и занимаешься только тем, что жалеешь себя? Что было бы с нами, если бы я не продолжала работать? Ты за последние месяцы заработал хотя бы один пфенниг? Мне жаль ее не меньше, чем тебе, но я не опускаюсь. Я тяну танцевальную школу, чтобы у нас хоть что-нибудь осталось. Хотя бы дом. Быт — очень важная вещь, когда жизнь сломана.

— Твоя жизнь сломана? Каким же это образом? И ты в печали? Как это? — закричал Йонатан, хлопнул себя по коленям и саркастически рассмеялся. — То, что ты здесь устраиваешь, называется скорбью? Ни одной секунды ты не жалела о ней! Ни одной! Потому что ты наконец-то опять играешь первую скрипку! Наконец-то ты можешь смотреть в зеркало и говорить себе: «Я на свете всех милее, всех румяней и белее»! Или нет? Что, разве не так? И даже после ее смерти ты обижаешься, что забеременела и из-за нее закончились твои выступления в качестве примы-балерины!

Яна была просто ошарашена этим шквалом злобы.

— Как ты смеешь так говорить со мной?

Йонатан не сказал больше ни слова. Это был первый вечер, когда он ушел из дому.

Яна сидела в кресле, дрожала и курила сигарету за сигаретой. «Пожалуйста, вернись, — мысленно умоляла она, — пожалуйста, вернись домой! Ты нужен мне, я хочу тебя! У нас есть мы с тобой. Если ты уйдешь, все развалится».

Она представляла Йонатана с длинными, неухоженными волосами, его красные глаза и дикий, затравленный взгляд. Как он, шатаясь, вдрызг пьяный идет по городу, не соображая, где находится, как перегибается через перила, потому что его тошнит, как теряет равновесие и падает. На автобан, на рельсы или в канал.

В три часа ночи он пришел, еле держась на ногах.

— Ты где был? — спросила она и заплакала от счастья, что он снова здесь.

— Где только меня не было… — с неохотой ответил он. — Не все ли равно?

В последующие недели он все чаще уходил из дому и его не было все дольше. Иногда она по три дня вообще ничего о нем не слышала.

— Где ты был? — спрашивала она каждый раз, когда он возвращался.

А он уже даже не снисходил до того, чтобы сказать «нигде».

Телефонный звонок раздался в четверг.

— Алло, Яна, это Сандра.

— Привет, Сандра.

Восторг Яны по поводу этого звонка был довольно сдержанным. Обычно Сандра звонила лишь тогда, если ей было что-то нужно, если хотела отменить урок или у нее было желание о ком-нибудь посплетничать.

Сандра еще три года назад начала вести курсы степа и имела обыкновение с огромной страстью вмешиваться во все, что ее не касалось.

— Как дела? — спросила она сладким, как сахар, голосом.

— Да ничего.

— Что значит «да ничего»?

— Это значит, что у меня дела идут более-менее нормально, Сандра. Почему ты звонишь? Что, в понедельник нельзя поговорить?

— Нет-нет, можно. Знаешь, я звоню, потому что нахожусь в некотором недоумении. Может ли такое быть, что я видела Йонатана вчера ночью на Хазенхайде? Ты знаешь, там наверху есть уголок со скверной репутацией, вблизи Янштрассе. Мне показалось, что это был он, но, конечно, полностью я в этом не уверена.

Яна похолодела. Вчера вечером Йонатан, как это часто бывало, не пришел домой, он появился лишь сегодня перед обедом, в половине одиннадцатого, и, не говоря ни слова, исчез в комнате Жизель.

— С чего ты взяла?

Яна знала, что этот вопрос звучит глупо и лишь подчеркивает ее неуверенность, но ничего лучшего ей в голову не пришло.

— Он сидел там с парой бездомных бродяг, и они пускали бутылку шнапса по кругу. Должна тебе сказать, выглядел он ужасно. Я определенно не ошиблась, Яна. — Она сделала многозначительную паузу, как будто хотела подчеркнуть то, что только что сказала, и спросила: — Он что, делает фотосессию о бродягах?

— А когда это было? — холодно спросила Яна.

— В половине первого. Я была у подруги, она живет на Германнплатц. И когда я иду домой, то всегда прохожу мимо Хазенхайде.

— В половине первого? — переспросила Яна. — Нет, в полпервого Йонатан был дома. И фотосессию он тоже не делает. Ты ошиблась!

— Ну, тогда я очень рада! — По тону Сандры было слышно, что она не поверила ни одному ее слову. — А то я уже начала беспокоиться.

— Очень мило, что ты позвонила, — ответила Яна сладко-лживым голосом, — но мне пора идти, начинается урок.

— Пока, дорогая, — ответила Санда подчеркнуто дружелюбно, — увидимся в понедельник в одиннадцать.

— Да, в понедельник в одиннадцать. — Яна положила трубку и зло прошипела: — Вот коза!

Йонатан молча вышел из дома около девяти вечера.

Яна подождала до полуночи, села в машину и уехала.

Сразу же за Германнплатц она поставила машину под каштаном, на котором сейчас, в марте, еще не было листьев. Она надела свою самую теплую зимнюю куртку, тем не менее ей было холодно. Датчик температуры в машине показывал плюс два градуса. Моросил мелкий дождь.

Яна сжимала в кармане куртки перцовый спрей, и указательный палец ее правой руки лежал в специальном рифленом углублении распылителя, чтобы в любой момент можно было нажать на кнопку. Она всегда боялась этого места, даже после обеда, днем, когда в парке было много народу.

Она со страхом озиралась по сторонам. Сумку с кредитными карточками и документами она на всякий случай оставила дома: нарваться на полицейский патруль без паспорта и водительского удостоверения казалось ей меньшим риском. Она только захватила несколько мелких купюр, которые готова была без сопротивления всунуть в руку каждому, кому взбредет в голову напасть на нее.

Яна дрожа шла вдоль Хазенхайде. Где-то в парке группа пьяных молодых людей громко орала песни. Она мысленно помолилась, чтобы подростки не заметили ее и не начали приставать.

В левом кармане куртки у Яны был карманный фонарик, который пока что не был нужен, уличного освещения вполне хватало.

В принципе, она хотела, чтобы этот «шприц с ядом» — Сандра — ошиблась, но теперь надеялась, что быстро найдет Йонатана, чтобы наконец прекратить поиски. Время от времени случалось, что женщины в этом парке подвергались насилию, бывали даже случаи убийства.

Яна старалась не думать об этом, но это ей плохо удавалось.

Она отошла от машины уже метров на двести и с каждым шагом чувствовала себя все более беззащитной. Она остановилась и задумалась, не лучше ли вернуться к машине І и поехать вдоль парка, ведь если то, что сказала Сандра, бьшо правдой, то группа бездомных бродяг была вчера на площадке, которая хорошо просматривается с улицы.

Именно тогда, когда Яна приняла решение вернуться к машине, она услышала голоса и пошла дальше.

И сразу же за детской площадкой увидела Йонатана. Правда, со спины, но она сразу его узнала.

Яна не могла поверить своим глазам.

Она глубоко вздохнула, набираясь мужества, и направилась к ним. Трое каких-то мужчин смотрели на нее остекленевшими, налитыми кровью глазами. Йонатан сидел, скрестив ноги, на промерзшей земле и пил шнапс прямо из горлышка. Похоже, он не замечал холода.

Когда Яна тронула его за плечо, он вздрогнул, обернулся и уставился на нее.

В первый момент, казалось, он ее не узнал. Потом страх исчез из его глаз, он молча отвернулся и сделал еще глоток из бутылки.

Оттого, что она видит его таким, у Яны разрывалось сердце.

— Пожалуйста, Йонатан, пожалуйста, поедем домой!

Один из бродяг захихикал.

Йонатан молчал.

— Пожалуйста! — умоляла она.

Если между ними осталась хоть искорка любви, он пойдет с ней.

Яна ждала. Прошло несколько бесконечно долгих минут.

Потом Йонатан с трудом поднялся — его руки и ноги окоченели, и он едва мог передвигаться — и взял свое одеяло. Полиэтиленовый пакет он оставил. Яна не видела, что там внутри. Полупустую бутылку шнапса он отдал бродягам.

— Бывайте, — сказал он и приложил руку к воображаемой фуражке. — Пока.

Никто ему не ответил, потому что никто не ожидал, что он вернется. Один из бродяг захихикал еще громче.

Они молча пошли к машине.

Теперь, когда она знала, где он проводил ночи, Яна, открыв входную дверь, смотрела на свой дом совершенно другими глазами.

Коридор с лампой в форме уличного фонаря, которая давала яркий, но теплый свет. Огромное зеркало с золотым ободком между дверями в кухню и в гостиную — единственное зеркало в доме, где можно было увидеть себя в полный рост. Она вспомнила, как перед премьерой они подолгу простаивали перед ним, чтобы оценить свой внешний вид, как строили гримасы, смеялись, целовались и в конце концов садились в такси, уже ожидавшее перед домом. Это зеркало было частью их маленькой родины, их родного дома, и, когда она смотрела на него, в ней просыпались тысячи воспоминаний об Йонатане. Когда он еще был Йонатаном…

В гостиной он сразу же сел за стол, чего обычно не делал. Они, собственно, пользовались этим столом только тогда, когда у них были гости или не хотелось есть в кухне. У Йонатана было любимое кресло перед телевизором, рядом с ним — лампа и маленький журнальный столик, на котором лежали газеты, справочники, альбомы и глянцевые журналы.

Ей нравилось смотреть, как он устраивался в этом кресле и читал, как вставал, уходил в кухню и возвращался с бокалом красного вина, чтобы, сдвинув газеты и журналы в сторону, с трудом пристроить его на столике. Зачастую бокал опрокидывался, газеты и журналы намокали, книгам тоже доставалось, Йонатан ругался и обвинял во всем стол, но никогда — себя самого. Яна быстро вытирала вино с паркета и каждый раз мысленно говорила «спасибо» за то, что на этом месте нет ковра.

Сейчас ее муж предпочитал парк и общество бродяг своему любимому креслу и хорошему красному вину.

Он сидел за столом, подперев подбородок руками, и вид у него был потерянный.

Она села напротив и задумалась, любит ли его до сих пор. Она хорошо помнила то время, когда он был мужчиной, который просто фонтанировал идеями и предпринимательской инициативой, который был расположен к шуткам, с которым она пережила незабываемые мгновения любви… И который был фантастически прекрасным отцом. Он был человеком, который превращал в деньги все, за что ни брался, потому что был единственным в своем роде и никто не годился ему даже в подметки. Этого мужчину она любила.

Жалкое существо, которое теперь сидело напротив нее, которое могло быть безучастным, молчаливым, погруженным в себя, а теперь еще и озлобленным и яростным… Нет, к нему она ничего не испытывала.

Но он снова был дома, и это хорошо. Во всяком случае, хотя бы на эту ночь. Хотя бы до следующего утра ей не нужно беспокоиться о нем.

— Спасибо, что ты вернулся со мной домой, — сказала она и погладила его по голове.

Он не шевелился.

Тишина в комнате была гнетущая. Для Яны было бы лучше, если бы играла негромкая музыка или хотя бы были слышны голоса с улицы. Или хотя бы часы каждые пятнадцать минут отбивали время.

Ее муж, который страстно любил фотографировать и взбудоражил общественную жизнь Берлина, теперь стал словно восковой фигурой, которую какой-то мастер усадил за стол, но которая никогда больше не будет двигаться.

В его присутствии она чувствовала себя словно мертвой. Поэтому повернулась и пошла спать.

Йонатан остался в гостиной, достал бутылку граппы и начал пить. Постепенно его охватила усталость, сознание помутилось. Когда он был пьян, ему удавалось забыть, кем был он и кем была она. Сожаление исчезало на минуты или на несколько часов, этого он не мог точно сказать. Но желанное беспамятство было в парке более длительным и совершенным, чем в знакомой обстановке дома, где он не мог избавиться от иллюзии, что сейчас откроется дверь и Жизель вдруг появится перед ним.

13

На Рождество не долина, а гора была окутана густым туманом. Йонатан вышел из своей квартиры и очутился перед молочно-белой стеной. Невозможно было разглядеть даже кипарис, стоявший у дороги всего в десяти минутах ходьбы от дома. Через открытую дверь туман заползал в комнату, и было видно, как его тянуло сквозняком в спальню. Йонатан снова закрыл дверь, разжег огонь в камине и порадовался тому, что это будет, наверное, самый спокойный сочельник в его жизни. Больше не было никаких дел, и, пока огонь медленно вгрызался в поленья, Йонатан вскипятил чай.

Он не помнил, чтобы у него когда-нибудь было так много свободного времени.

Аманда проснулась оттого, что окно в ванной громко хлопнуло на ветру. Она с трудом повернулась и посмотрела на часы. Десять минут двенадцатого. Собственно, еще рано, обычно она не вставала раньше двенадцати часов. Она подумала, стоит ли пытаться заснуть, но затем почувствовала сильное давление в висках, и это ее напугало. Кроме того, у нее пересохло во рту, следовательно, срочно надо было что-нибудь выпить. Какое-то время она неподвижно лежала на спине. В голове у нее стучало.

«Ну его все к чертовой матери! — подумала она, сползла с кровати и наступила прямо на осколки ночной лампы с разбитым абажуром, которая валялась на полу. — Черт возьми, что опять случилось? Как я вообще попала в постель и когда?»

Она попыталась вспомнить, что же делала вчера вечером. Смотрела ли она телевизор вместе с Риккардо? Или София и Йонатан были весь вечер в кухне? Разговаривали ли они друг с другом? Кто, собственно, навел порядок в кухне или никто этим не занимался?

Она ничего не помнила. Абсолютно ничего. Ну ладно, это не имеет значения. Она выковыряла осколки стекла, застрявшие между окровавленными пальцами ног, и с трудом встала. Ей пришлось держаться за стену, чтобы не упасть. Она сунула ноги в домашние тапочки и потащилась в ванную.

Когда она увидела в зеркале свое опухшее лицо, то вдруг вспомнила: «Madonna puttana,[45] сегодня же Рождество!» В принципе, для нее это особой роли не играло. Аманде было абсолютно все равно, вливает она в себя вино в святой вечер или в обычный.

Когда Йонатан в восемь вечера зашел в кухню семьи Валентини, на столе и на окнах горели свечи, пахло розмарином и шалфеем. На Аманде было синее платье с пятнами, на шее несколько длинных нитей жемчуга. Она вымыла голову, но ярко-красная помада, которой она попыталась накрасить губы, уже размазалась, и выглядело это так, словно она, подобно клоуну, разрисовала себе лицо.

На Софии было облегающее черное платье до колен и, кроме тонкой золотой цепочки, никаких украшений.

«Ты так прекрасна! — подумал Йонатан. — У меня разрывается сердце при мысли, что ты не можешь видеть себя».

— Счастливого Рождества! — сказала Аманда необычно спокойным голосом, — Риккардо сейчас придет. Он должен кое-что принести из кладовки. Садитесь же. Может, хотите чего-нибудь выпить?

Это снова была привычная Аманда, которая не могла выдержать и пяти минут без бокала вина в руке.

Пока она искала штопор, чтобы открыть бутылку, Йонатан взял руку Софии и сжал ее. Сначала она вздрогнула, потом ответила на его пожатие и улыбнулась.

Аманда с бульканьем вылила красное вино в графин и стукнула кулаком по столу.

— Так, — сказала она, — сегодня Рождество, сегодня у нас будет праздник.

Она щедро налила всем вина и чокнулась с Йонатаном.

— Salute! E buon natale![46]

— Buon natale, — сказал Йонатан и, взяв руку Софии, опустил ее на ножку бокала.

Затем прикоснулся своим бокалом к ее, раздался нежный звук.

— Выпьем за тебя, — прошептал он так тихо, что Аманда не могла его услышать, поскольку была занята тем, что открывала следующую бутылку.

— Нет, за нас, — тоже тихо сказала София и посмотрела на него большими карими глазами.

И какую-то секунду Йонатану показалось, что она видит его, а не бесконечную и неизменную темноту.

У Риккардо, когда он вошел в кухню, вид был усталый. Он не переоделся. На нем были все те же вытертые вельветовые брюки, что и каждый день, и одна из многочисленных рубашек в клеточку, которые Йонатан уже привык видеть. Он протянул Йонатану руку.

— Chiao.

Потом сел за стол и принялся протирать большим пальцем свою ложку.

— Мама, папа, — начала София, — Йонатан и я, мы уже перешли на «ты», и мне кажется, что вам тоже надо так сделать.

— Прекрасная идея! — Аманда подошла к Йонатану, обняла его, смачно расцеловала в обе щеки и сказала: — Я Аманда, и за это мы выпьем!

Риккардо взял полный бокал и чокнулся с Йонатаном.

— Salute! — сказал он. Больше ничего.

— Salute, — ответил Йонатан. — Я рад, что могу быть здесь, с вами, — сказал он улыбаясь. — Спасибо за гостеприимство.

Риккардо лишь кивнул и почувствовал, как ледяной холод поднимается по спине. Он всегда испытывал страх, если чего-то не понимал. У Йонатана был с собой полиэтиленовый пакет, он увидел это сразу, и больше ничего. Ничего, что выглядело бы как большая картина, задрапированная тканью.

С Аманды хватило праздничных речей. Она встала, порылась в ящике стола между зачитанными поваренными книгами, рецептами, записанными на бумаге, неиспользованными шампурами, ветхими инструкциями и порванными справочниками, нашла фартук, надела его, хлопнула в ладоши и вытащила из духовки противень с зажаренными до хрустящей корочки кусками мяса.

— Allora,[47] — довольно фыркнула она, — почти готово. Значит, можно начинать.

Она задвинула противень снова в духовку, понизила там температуру и достала из холодильника закуску.

За те шесть недель, что Йонатан провел в Тоскане в семье Валентини, он привык питаться у них. Он подавлял в себе отвращение и старался представить, что из этой кухни можно сделать. Здесь, на этой горе, с которой можно было видеть все холмы Тосканы вплоть до Сиены, семья Валентини обладала настоящим сокровищем. Только они этого не осознавали. Едва ли где-то в округе есть еще место, которое было бы таким уникальным. На нем можно было бы сколотить капитал. Конечно, не с помощью двух гостевых квартир и не в том виде, в каком они пребывали сейчас. Постояльцы, которых заманивали сюда, приезжали, как правило, один раз и больше не возвращались, потому что всерьез эти квартиры нельзя было никому предлагать. Было наглостью требовать за них пятьсот евро, как это делали Валентини.

Пока Аманда рассказывала истории времен своей молодости, Йонатан ел и размышлял, хватит ли трехсот пятидесяти тысяч евро, чтобы сделать здесь все по первому классу и превратить этот дом в настоящее солидное семейное предприятие, которое могло бы на длительное время обеспечить семью Валентини.

Не слишком ли поспешно и необдуманно он согласился на предложение Яны? Нет. Пятьсот тысяч она никогда бы не признала. Кроме того, он уже все равно не мог отменить сделку, а изменить ее задним числом было невозможно.

Должно хватить и так. Трехсот пятидесяти тысяч евро будет достаточно для Ла Пассереллы. Здесь, конечно, нужно много чего сделать и поменять. Но не все это связано с деньгами или с большими деньгами.

После еды София приготовила четыре чашки эспрессо, а Аманда открыла уже четвертую бутылку вина, из которых две определенно выпила сама. Потом она налила себе рюмку обязательного ликера «Самбука» и начала петь рождественскую песню:

Di notte a mezzanote è nato un bel Bambino,

Di notte a mezzanote è nato Gèsu,

Sul fieno e sulla paglia, e niente di più,

Sul fieno e sulla paglia, è nato Gèsu.[48]

Йонатан раздумывал, как и когда ему лучше вручить свои маленькие подарки, пока Аманда окончательно не напилась и на этом для нее сочельник не закончился, как вдруг София, словно прочитав его мысли, сказала:

— Кстати, Йонатан, подарков и сюрпризов не будет, ведь в доме нет маленьких детей. И у нас не принято дарить друг другу что-то, разве только какие-нибудь мелочи. А на настоящий рождественский сюрприз у нас нет денег.

«Понятно, — подумал Йонатан. — Надо было узнать, как это принято у Валентини». Если он сейчас подарит им что-нибудь, то поставит всех в неудобное положение. И он сам себе показался дураком с этим пластиковым пакетом, который поставил у ножки стола.

Риккардо встал и включил телевизор. Две яркие блондинки в блестящих мини-юбках пронзительно прокричали что-то о каком-то фокуснике-кудеснике, который сейчас будет выступать, и что он якобы может сделать так, что исчезнут целых три слона. Йонатану это показалось довольно интересным, но Риккардо снова стал переключать каналы и делал это до тех пор, пока не наткнулся на какую-то спортивную передачу. Он отодвинул свой стул от стола и уселся перед телевизором.

Аманда все еще пела. Она повторяла одну и ту же песню, и каждый раз ее голос становился все более надрывным.

Йонатан встал и начал убирать со стола. Потом поставил посуду в мойку и принялся ее мыть.

София подошла сзади и положила руку ему на плечо.

— Тебе не обязательно это делать.

— Я знаю. Но мне хочется, София. Так я чувствую себя лучше.

Бутылка «Самбуки» была уже пуста. Аманда попыталась встать, однако у нее это не получалось, она снова и снова падала на стул. Йонатан как раз вытер руки, чтобы помочь ей подняться, когда увидел мокрое пятно под стулом.

«Боже мой, — подумал он, — что же делать? София не видит лужу, а Риккардо сидит спиной к Аманде и полностью сосредоточился на передаче».

Йонатану стало стыдно. За Аманду и за всех присутствующих, как будто это он так опозорился. Где-то должны быть ведро и половая тряпка. Может, в кладовке, в ванной за дверью или где-то под лестницей. В крайнем случае, ему придется принести ведро и тряпку из своей квартиры. Он все вытрет это и скажет Софии, что Аманда пролила вино.

Но тут он увидел, как задрожали ноздри Софии: очевидно, она по запаху определила, что произошло. Она подошла к Аманде.

— Мама, — сказала она, — идем в ванную. С тобой произошла неприятность.

— Отстань от меня, — огрызнулась Аманда и отмахнулась от нее, как от докучливой мухи, — buon natale, сокровище мое!

И она снова запела о маленьком Иисусе, который родился на сене.

Йонатан взял ее под руку.

— Аманда, — настойчиво сказал он, — пожалуйста, пойдем со мной.

Аманда посмотрела на него остекленевшими глазами и встала. Она тяжело повисла на его руке, спотыкаясь, выбралась из кухни и побрела в направлении ванной.

— Очень элегантно и очень приятно, — хихикала она.

В ванной ее стошнило.

Йонатан предоставил Аманду Софии, которая шла следом, и та отвела мать в постель. Он вытер блевотину с пола с помощью губки для мытья раковины, нашел за дверью в ванную ведро и тряпку, так что теперь мог спокойно вытереть лужу мочи на полу в кухне.

Потом он вылил грязную воду в сад, прополоскал половую тряпку под краном на террасе, к которому летом подсоединяли шланг для поливки сада, и пошел в свою квартиру, чтобы основательно вымыть руки.

Каждый вечер с участием Аманды заканчивался катастрофой. Ему нужно было не только придумать что-то в отношении дома и квартир, но и решить, что делать с ней.

У себя в комнате Йонатан разжег камин и, пока ожидал, что огонь разгорится, понял, что у него нет желания возвращаться в кухню. София его поймет. Наверное, у нее и без того много мороки с матерью. И ему совсем не хотелось наблюдать за тем, как Риккардо смотрит телевизор.

Он почувствовал, как тепло медленно поднимается по ногам, а дальше по телу к голове, и подумал, не почитать л и ему, но отказался от этой затеи, потому что был слишком взволнован. За последний день произошло очень многое: он впервые поцеловал Софию, предложил Яне развод, увидел, насколько низко пала Аманда, и принял решение помогать этой семье. В случае, если она будет готова к этому.

Примерно в шестидесяти метрах от дома, прижатая к скале и почти невидимая из главного дома, стояла старая овчарня. Это была развалина, которая не использовалась уже несколько десятилетий. В принципе, идеальное место, чтобы построить там небольшой домик для гостей.

Он достал лист бумаги и начал чертить.

Кто-то тихо прошептал ему на ухо:

— Тс-с-с…

Йонатан проснулся и подскочил от испуга.

Она тихонько засмеялась и теснее прижалась к нему. Нежная рука прошлась по его затылку, по спине, по бедрам, и его обдало жаром.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что происходит.

— Йонатан, — прошептала София, — это я.

И начала, исследуя, ощупывать его тело.

Она провела рукой по его голове, по волосам, погладила его по лбу, по бровям, по векам, по ноздрям, по губам, по шее, пощекотала углубление над ключицами, помассировала мышцы на груди, обвела пальцем вокруг сосков и задержалась на животе. Она ощупывала его руки, исследуя форму пальцев и ногтей.

— Я вижу тебя в первый раз, — прошептала она. — И сейчас я знаю, как ты выглядишь.

Он тоже хотел познакомиться с ней, хотел видеть ее обнаженной и включил свет. София не торопилась. Она спускалась по его телу все ниже, а потом уселась на него и принялась медленно раскачиваться.

Йонатан закрыл глаза, полностью отдаваясь ее ритму, ее силе, ее чувству. Она застонала. Он снова взглянул на нее, и у него помутилось в голове. Он сопротивляться, пытался бороться с захватывающей его страстью, но она затопила его полностью, он больше не владел собой. Лицо Софии утратило очертания и буквально слилось с лицом на картине. Оно как будто вросло в рамку и стало единым с изображенным на портрете. Йонатан вскрикнул, и это был словно крик рождения новой жизни, которую он уже считал потерянной.

14

Карабинер Донато Нери вышел из дому еще затемно. Воздух был холодным и влажным, и хотя до машины было всего лишь несколько шагов, он застегнул молнию своей куртки до самого подбородка. Через полчаса взойдет солнце. У него была назначена встреча с Риккардо на просеке между Вергайе и Дуддовой.

Охота была единственным занятием, приносившим настоящую радость в его новой жизни в Амбре. Он любил ходить ранним утром по лесу, ощущать, как медленно просыпается природа, и выжидать, когда появятся зайцы, косули, фазаны. Иногда проходило всего лишь несколько минут, иногда часов, а иногда бывало и так, что они понапрасну ждали целый день.

Риккардо был приятным спутником. Тому, что Донато не смог узнать на курсах, которые ему пришлось закончить, чтобы получить охотничий билет, его научил Риккардо. Он знал каждое убежище, каждую пещеру, каждую просеку, все повадки зверей и умел читать следы. Он был молчаливым человеком, и если они даже несколько часов шли рядом, не говоря ни слова, это не действовало на нервы.

Риккардо был одним из немногих людей, которые знали, как сильно Донато страдал оттого, что его понизили в звании, поломав ему карьеру. В конце концов он оказался в Амбре. Сначала его в качестве наказания перевели из Рима в Монтеварки, потому что он при расследовании убийства маленькой девочки совершил тяжелую ошибку. В Монтеварки у него появился второй шанс, когда в одиноко стоящем доме в лесу был найден труп женщины. Он тогда был комиссаром, руководящим расследованием этого дела, и арестовал не того человека, заподозрив в нем убийцу, а между тем убийства продолжались. После этого его спихнули в Амбру, в самое маленькое отделение полиции вообще. Здесь обычно бывали только мелкие конфликты, однако Донато пришлось столкнуться с женщиной-убийцей, которая закопала своего мужа в саду, после чего заявила о его пропаже. И снова он остался в дураках.

Но последствий для его профессиональной карьеры это дело не имело, потому что все равно ниже падать было уже некуда.

Его жена Габриэлла, красивая и гордая римлянка, больше всего на свете любившая свой родной город и тосковавшая по нему, не могла смириться с тем, что ей приходится жить в маленьком городке и быть «заживо погребенной», как она это называла. От недовольства Габриэллы и постоянно преследовавших Донато неудач страдал их брак, и поэтому походы в лес были по-настоящему мирными и счастливыми часами.

Однако этим утром Риккардо выглядел каким-то не таким, как обычно. У него был нервный и рассеянный вид, что-то тяжким камнем лежало у него на душе, и Донато это сразу почувствовал. Когда они шли к своей сиже, расположенной выше Вергайе, он заговорил с ним.

— Что случилось, Риккардо? Что с тобой?

— Хм…

Даже в скудном свете раннего утра Донато увидел, что Риккардо сдвинул брови и у него на лбу появилась глубокая вертикальная складка.

— Если я чем-то могу помочь тебе, скажи. Ты знаешь, у меня много возможностей…

— Я знаю, — перебил его Риккардо, — дело в том, что… ну, как тебе сказать… тут такое дело, которое я никак не могу себе объяснить, и от этого я как больной. Я думаю об этом день и ночь.

Донато стало разбирать любопытство:

— Может быть, я могу это объяснить, если буду знать, о чем идет речь.

Риккардо молчал. Очевидно, он боролся с собой, думая, стоит ли рассказывать свою историю. Но поскольку он уже, как говорится, «слишком далеко высунулся из окна», Донато будет снова и снова доставать его своими вопросами и не оставит в покое.

Риккардо сел на камень, снял с плеча свое ружье и положил на землю рядом с собой. Донато сел рядом.

Небо становилось все светлее.

Наверное, это была самая длинная речь в жизни Риккардо. Он рассказал о своем зимнем постояльце из Германии, который жил в холодной, влажной комнате, изучал итальянский язык как одержимый, а над его кроватью висел портрет Софии, написанный маслом.

— Откуда он взял ее портрет, черт возьми? — спросил он и посмотрел на Донато. — Такого просто не может быть. Он случайно очутился здесь и при этом у него с собой был портрет моей дочери! Скажи-ка, разве тут не пахнет чертовщиной?!

Донато самодовольно усмехнулся. Он не видел во всем этом никакой проблемы.

— Порой происходит такое, чего быть не может, — ответил он. — А некоторые случайности бывают настолько глупыми, что их и придумать-то невозможно. И при этом они оказываются правдой. Я скажу тебе так: всему этому существует какое-то очень простое объяснение. Может быть, твой гость… Кстати, как его зовут?

— Йонатан.

— Так вот, скорее всего, этот Йонатан случайно увидел портрет в Ареццо на рынке антиквариата. Ему сразу бросилось в глаза сходство с Софией, и он его купил. Я бы на твоем месте вообще ни о чем не задумывался. Я когда-то на рынке увидел портрет женщины, которая как две капли воды была похожа на мою тещу.

— Ну? И что ты сделал?

— Я купил этот портрет и сжег. Еще чего не хватало — чтобы я вешал портрет тещи над своей кроватью! — расхохотался Донато.

— А зачем ты вообще покупал его?

— Потому что на первый взгляд мне очень понравилось это сходство. А на второй взгляд, уже дома, оно начало действовать мне на нервы. — Донато встал и дружески похлопал Риккардо по плечу. — Идем. Все в порядке. А почему ты просто не спросишь Йонатана, где он взял этот портрет?

— Он закрыл его тканью. Я ремонтировал краны, и ткань упала. Он не знает, что я видел портрет. Возможно, он разозлится, если узнает об этом, иначе бы он его не скрывал.

Донато кивнул.

— Тогда забудь обо всем этом. Важно то, что наконец-то у Софии есть друг. Ничего лучше для нее и быть не может, правда?

— Да, ничего лучшего с ней случиться не может.

Риккардо повторил его слова, но сам далеко не был убежденным в этом. Донато немного успокоил его, однако сомнения остались.

15

Сразу же после Рождества выпал снег.

В обед еще ничего не предвещало этого. Небо было слегка затянуто облаками, и казалось, что в любой момент выглянет солнце. Однако на улице значительно похолодало.

Йонатан зашел в кухню. София стояла возле мойки и мыла посуду после обеда. Она делала это медленно и аккуратно, проводя рукой по каждой тарелке до тех пор, пока не чувствовала ни малейшего сопротивления на поверхности, а значит, тарелка была чистой. И она очень редко ошибалась.

С тех пор как Йонатан стал частым гостем в кухне семьи Валентини, она стала мыть посуду очень тщательно. Ей было неприятно, что сковородки, которые висели на стене за плитой, были липкими от жира. Она чувствовала запах плесени на варенье и на pecorino.

Она работала на ощупь, принюхиваясь, и постепенно, хотя и медленно, навела в кухне порядок. Но это было делом трудным и заняло много времени.

— Поедешь со мной? — спросил Йонатан. — Я собираюсь в Сиену.

Ее лицо просияло.

— Да, с удовольствием! Тебе там что-то нужно?

— Ничего определенного. Мне просто захотелось немножко прогуляться, а заодно купить кое-что для тебя. Что-нибудь красивое из одежды. У тебя только дешевые вещи с базара, а мы, может быть, найдем там что-нибудь особенное.

— О…

София не знала, как реагировать на его слова, и смущенно стояла перед Йонатаном, как маленькая девочка. Через двадцать минут они отправились.

— Пахнет снегом, — сказала София, когда они ехали по аллее кипарисов.

— Ты помнишь, как бывает, когда идет снег?

— Да, — сказала она, — да, помню немного. Но гораздо лучше я помню, как пахнет снег и как тихо становится, когда он покрывает все. Тогда наступает тишина. Ни одна птица не поет, лес капитулирует. Двигатели машин мурлычут тише, потому что никто не ездит быстро, и больше нет шума, когда воздух как будто лопается между шинами и асфальтом. Потому что воздух успевает уйти через легкий снег.

— Я этого и не знал.

— Да, так оно и есть.

— А что тебе приходит в голову, когда ты думаешь о снеге?

— Ничего. Я думаю о белой мягкой ткани, которая останавливает время, заглушает шум и суету. А потом я слышу гортанные песни инуитов и печальную музыку аккордеона, нижу орлов, парящих над заснеженными горами, и слышу, как воют волки. Это все бывает не в этой стране, а там, далеко, наверху, на севере, где я никогда не побываю.

— Может быть, я однажды повезу тебя туда.

София улыбнулась. Когда Йонатан свернул на асфальтовую дорогу возле Сан Гусме, она тихо сказала:

— Я влюбилась в тебя, Йонатан.

Он ничего не ответил, только сжал ее руку.

Два дня назад он позвонил в банк и узнал, что на его счет поступили пятьсот евро, которые перевела Яна. Его первой мыслью было вернуться за итальянскими сказками, напечатанными для слепых, и сцепив зубы заплатить за них двести семьдесят евро, но потом он передумал. Красивое платье — это, конечно, идея получше.

Полтора часа Йонатан ходил с Софией из магазина в магазин, но не нашел ничего, что ему понравилось бы.

Незадолго до того, как София решила объявить забастовку, потому что устала и у нее уже не было желания еще куда-то идти, Йонатан увидел брючный костюм, который понравился ему с первого взгляда. Он был серо-голубого цвета, с отливом, с зауженными брюками.

— Надень, пожалуйста, этот костюм, — сказал он, — он чудесный.

София ощупала материю.

— Что это такое? Шелк?

— Восемьдесят процентов хлопка и двадцать шелка. Пожалуйста, примерь его!

Он провел ее в примерочную и задернул занавеску.

Когда София вышла оттуда, у Йонатана перехватило дыхание. Именно так она и выглядела. Именно так.

Ему пришлось сесть, потому что закружилась голова. Похожий костюм был на Жизель в день его рождения. Тысячи раз он желал, чтобы время повернуло вспять, чтобы не случилось ничего из того, что произошло, и чтобы он смог с ней потанцевать. Танец с дочерью-красавицей в день рождения.

И тут же в памяти всплыла картина из патологоанатомического отделения. Ее еще не вскрывали, она все еще лежала в своем серебристом брючном костюме на таком же серебристом столе. Он ожидал, что она будет голой, прикрытой лишь белой простыней, но она выглядела так, словно спала и в любой момент могла открыть глаза, улыбнуться, подняться и поехать с ним домой. Вот только если бы не было крови… Засохшей крови у нее в ухе и в ноздрях, полотенца на изувеченном лице и слипшихся волос, которые стали такими же жесткими, как и все ее мертвое тело.

К ним подошла продавщица.

— Брючный костюм очень подходит вашей дочери.

Йонатан вздрогнул и вернулся от воспоминаний к действительности.

— Хорошо, — сказал он и улыбнулся, — значит, я его покупаю. — И попросил Софию: — Пожалуйста, не переодевайся.

Когда они снова оказались на улице, Йонатан взял ее за руку.

— В этом костюме ты выглядишь прекрасно! Надевай его как можно чаще. Всегда, когда у нас с тобой будут особые планы.

— Да, Йонатан, — сказала она. — Спасибо.

Она надела солнцезащитные очки, которые всегда носила, когда находилась не в помещении, обняла его и поцеловала.

Когда Йонатан и София, взявшись за руки, шли через пьяцца дель Кампо, пошел снег. Они остановились посреди площади. София ощущала вкус снега на губах, а Йонатан не мог насмотреться на то, как громадные белые хлопья все быстрее и чаще опускаются вниз в теплом желтом свете домов и остаются лежать на земле. Они не таяли, и за короткое время пьяцца словно покрылась белым мягким одеялом.

Он обнимал ее, когда они медленно шли через площадь, и это было прекраснее и задушевнее, чем танец.

— Я не влюбился в тебя, София, — тихо сказал Йонатан и погладил ее по щеке, — я люблю тебя. И уже очень-очень давно.

— Я так счастлива, — прошептала она.

«Если он так говорит, — подумала она, — значит, он влюбился в меня еще в первый вечер. А это было уже семь недель назад».

На пьяцца Джакоммо Маттеотти они остановились перед светофором. Прямо перед пешеходной «зеброй» стоял черный «фиат». Боковое окно машины было открыто, словно летом. Водителю было лет двадцать, волосы у него были намазаны гелем и зачесаны назад. Он курил и улыбался каким-то своим мыслям.

Из динамиков раздавался громкий теплый голос Бочелли: «Time to say goodbye».

Йонатана бросило в жар. Он притянул Софию к себе и сжал в объятиях так, словно они оказались перед пропастью. Его дыхание стало прерывистым. Прошла всего лишь пара секунд, и Йонатан взорвался. Он отпустил Софию и изо всей силы ударил кулаком по капоту «фиата».

— Выключи музыку! — закричал он, как раненый зверь, и нанес новый удар.

— Ты что, совсем рехнулся?

Водитель вышел из машины, увидел, что от ударов Йонатана остались вмятины, и сжал кулаки.

Тем временем песня все звучала.

— Выключи! — снова закричал Йонатан. — Выключи свое дерьмовое радио!

Его лицо исказилось, и он сжал виски, словно при приступе невыносимой мигрени.

Молодой человек толкнул его в грудь.

— Эй, у тебя все в порядке с головой?

Йонатан затравленно огляделся, ища Софию, которая по-прежнему стояла перед светофором и не могла понять, что происходит. Потом он, не обращая внимания на разъяренного водителя, подхватил ее на руки и словно раненый зверь побежал в противоположную сторону, в узкие переулки, из которых они только что вышли.

Молодой человек, ничего не понимая, озадаченно смотрел им вслед. Мгновение он раздумывал, стоит ли погнаться за Йонатаном и отлупить его, но затем отбросил эту мысль, сел в машину и уехал.

Только метров через пятьсот Йонатан, судорожно ловя ртом воздух, остановился и опустил Софию на землю.

— Йонатан, что случилось? Что с тобой? Что произошло у светофора?

— Я не могу этого слышать, — всхлипнул он, — я не могу! Я просто не могу!

Несколько пешеходов, обратив на них внимание, остановились.

Йонатан зарылся лицом в ее волосы.

— Это просто невыносимый страх потерять тебя, София! Это невыносимый страх!

И он расплакался.

София молча гладила его по голове.

Несколько минут спустя они медленно пошли к машине, держась за руки.

Снегопад становился все сильнее.

В снегу виднелся единственный след, как будто по обычно оживленной дороге от Сиены в Ареццо проехал всего лишь один автомобиль. И Йонатан ехал точно по этому следу.

Несколько машин, брошенных водителями, стояло в придорожных кюветах. Снег блестел в свете уличных фонарей, когда они добрались до Сан Гусме, где начиналась дорога, засыпанная щебенкой.

— Пожалуйста, осторожнее! — умоляла София, которая ощущала малейший занос машины.

— Выбраться на гору будет непросто, — пробормотал он, — у нас нет ни зимних шин, ни цепей противоскольжения.

Перед Монте Беники они первый раз забуксовали на подъеме, и колеса начали вращаться вхолостую. Йонатан задним ходом спустился до первого ровного участка и въехал на подъем с разгону. Так им хоть и с трудом, но удалось добраться до деревни.

Теперь началась дорога через лес. Йонатан ехал настолько медленно, что спидометр вообще ничего не показывал. На участках дороги, ведущих вниз, было невозможно тормозить или управлять машиной, она просто бесконтрольно сползала. Йонатан радовался, что София не видит того, что происходит.

Сейчас снег валил так густо, что Йонатан с трудом различал дорогу. Он двигался сквозь снежный буран практически на ощупь и пытался вспомнить, где находится опасное место, которого он всегда боялся. Дорога там круто опускалась и делала резкий поворот направо. Если машина без торможения будет ехать прямо, они упадут в ущелье.

Йонатан взмок, и София чувствовала, что он боится. Хотя в машине было тепло, ее начала бить дрожь.

Опасное место было ближе, чем ожидал Йонатан. В последний момент ему удалось остановиться. Дальше дорога начинала спускаться.

— Выходи! — приказал он. — Этот участок я проеду один.

— Нет, — ответила она.

— София, слушай внимательно. — Он пытался говорить спокойно, хотя и опасался, что придется вытаскивать ее из машины силой. — Здесь дорога круто спускается вниз…

— Я знаю это место.

— Может случиться так, что я не впишусь в поворот и машина упадет в ущелье. Я смогу выпрыгнуть в последнюю минуту, а ты нет, потому что не увидишь, когда это будет нужно сделать. А если мне это не удастся, ты, по крайней мере, сможешь позвать на помощь.

Ее глаза наполнились слезами.

— Я боюсь за тебя.

— Не надо. Я буду осторожен. Со мной ничего не случится.

— Почему мы не можем оставить машину здесь и дойти до Ла Пассереллы пешком?

— София! — Он не представлял, как такое могло прийти ей в голову. — У нас не та обувь, в которой можно пройти по снегу, а идти далеко! У нас нет даже карманного фонарика.

— Я найду дорогу. Мне все равно, темно или светло.

Об этом он забыл.

— О'кей. Но если снегопад не прекратится, мы не сможем завтра утром вытащить машину. А может, и на следующей неделе, и через неделю. Нет, ничего не получится. Нужно попытаться добраться домой.

София не стала дальше с ним спорить и вышла из машины. Ей мгновенно стало холодно. Казалось, она стоит босиком в снегу.

Йонатан пустил машину накатом. Она разогналась сильнее, чем он предполагал. Его охватила паника. Он попытался тормозить, но машина ползла дальше. Прямо перед обрывом он рванул руль в сторону, машину развернуло, и она поползла боком к обрыву, причем стороной водителя, поэтому у него не было никаких шансов выпрыгнуть.

Страх мешал Йонатану думать. Он закрыл глаза, ожидая, что через несколько секунд раздастся грохот падения, отпустил руль и переполз на сиденье рядом с водительским. Ему понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, что автомобиль стоит на месте, а не падает в пропасть.

Йонатан выбрался из машины. Он больше не чувствовал холода, ему было страшно жарко. София с трудом, спотыкаясь, спускалась вниз с горы. Он встал поперек дороги и поймал ее в объятия.

Она всхлипнула и обняла его.

— Все в порядке, все хорошо, — прошептал он и крепко прижал ее к себе. — Ничего не случилось, но дальше мы ехать не сможем. Я отнесу тебя наверх.

Он взял ее на руки и медленно, метр за метром, борясь со снегом, пошел на гору. Его ноги окоченели от холода.

— Я буду беречь тебя, — шептал он Софии на ухо. — Ни один волосок не упадет с твоей головы, клянусь! Позволь мне это, София! Ты снова придала смысл моей жизни.

— Да, — сказала она, и это прозвучало как вздох. — Да.

Была почти полночь, когда София и Йонатан наконец добрались до Ла Пассереллы. Аманда была вне себя. Ее волосы были растрепаны, глаза заплаканные и покрасневшие. В руке она держала стакан, наполненный самбукой, который сжимала крепко, словно собираясь выдавить, как спелый лимон.

— Что вы себе думаете? — всхлипнула она. — На улице какой-то конец света, а вас все нет!

— Аманда так беспокоилась… — пробормотал Риккардо и раздраженно посмотрел на Йонатана. Он не понимал, зачем Йонатан по такой погоде поехал с его дочерью на прогулку.

— Мы были в Сиене, мама. А когда начался снег, отправились назад, но у нас не получилось добраться быстрее.

— Ах! — Аманда снова разразилась слезами.

— Мне очень жаль, но когда мы уезжали, то и представить не могли, что будет такой сильный снегопад.

Йонатан надеялся, что на этом дискуссия закончилась. В конце концов, ни Софии, ни ему было уже не шестнадцать лет. Он хотел выпить горячего чаю, может быть, постоять под душем и лечь спать. Просто уснуть.

Риккардо встал и молча вышел из кухни. Его дочь снова была здесь, и для него вопрос был решен.

Аманда уже не обращала внимания на Йонатана и Софию. Она держала в руке стакан и, обращаясь к нему, произносила монолог, о котором завтра даже не вспомнит.

— София, — бормотала она, — мой ангелочек, мое сокровище, мой солнечный луч, что же мне делать, чтобы ты не убегала? Я же не могу тебя привязать или посадить под замок. Я не могу смотреть за тобой целый день. Зачем ты заставляешь маму беспокоиться? Я тут умираю тысячью смертей, а ты где-то развлекаешься! Это нехорошо, ты слышишь? Ты меня поняла? Слушай внимательно, дорогая моя: речь идет не о том, что хочешь ты. Мы не будем плясать под твою дудку. Здесь живут также и другие люди.

Аманда замолчала, но лишь для того, чтобы собраться с силами.

— Давай уйдем, — прошептала София, — так будет продолжаться бесконечно, а я не могу этого переносить. Спокойной ночи, мама, — сказала она громко, — хорошего тебе сна. До завтрашнего утра.

Йонатан и София тихо покинули кухню. Аманда этого не заметила.

— Мне кажется, я покончу жизнь самоубийством, — говорила она. — Да, я так и сделаю. Это хорошо. Меня все равно никто не любит. Никто. Я для вас пустое место. Я вам только мешаю. Черт возьми! Долой Аманду! Так всем будет легче. Не будет никого, кто вам мешает. Porcamiseria!

Ее голова отяжелела. Аманда уронила ее на стол и плакала до тех пор, пока не уснула.

Это не было похоже на дежа вю, скорее на постоянно возвращающийся сон.

«Где я?» — подумал Йонатан.

Темнота была такой же непроницаемой, как стена.

— София? Ты здесь?

— Да, — выдохнула она, — да, я здесь.

Он включил ночник и в неверном желтоватом свете увидел ее. Она стояла недалеко от кровати, и на ней был новый брючный костюм.

Он проснулся, или, по крайней мере, подумал, что проснулся.

Она не сказала ни слова, лишь улыбнулась, и стала медленно расстегивать жакет. Под ним было только голое тело.

Она сняла жакет.

«Нет, — подумал он, — нет, пожалуйста, не надо».

Потом она расстегнула застежку-молнию, и медленно, как танцовщица, выбралась из брюк. Она была полностью обнажена и шла к нему. Он заморгал, его пульс участился. Было похоже на то, что она выходит из портрета.

— Сейчас я — твоя жена, — сказала она.

Йонатан распахнул объятия, и она легла к нему. Он притянул ее к себе, нежно погладил безукоризненное, прекрасное тело и встретился взглядом с изображением на портрете.

Нет.

Его желание было неописуемо сильным, и она чувствовала это. Она прикасалась к нему, и он мечтал ощутить ее, приласкать ее, обладать ею. Но вместо этого отвернулся к стене.

— Что случилось? Что с тобой? — спросила она и провела языком по его затылку.

— Не получится, София. Пожалуйста, оставь меня. Я люблю тебя больше жизни, но я не могу.

Она молчала. Разочарованная и обиженная.

— Я всегда буду с тобой, я все буду делать для тебя, не сомневайся. Но никогда ни о чем меня не спрашивай.

София ощутила острую боль в сердце, и то, что несколько дней назад было теплым и живым, теперь стало холодным и мертвым.

16

Аманда проснулась. Что-то произошло. Какой-то шум. Совершенно однозначно.

Она лежала как каменная. Голова болела так, что даже думать было больно. Язык был толстым, сухим и приклеился к глотке. Мочевой пузырь раздулся и посылал позывы сходить в туалет. О том, чтобы спать дальше, нельзя было и думать.

Она со стоном выкатилась из кровати, включила свет, надела тапочки и потащилась к двери. Аманда дрожала, не зная, вызвано это алкоголем или тем, что она внутренне настроилась на то, что через пару секунд столкнется лицом к лицу с грабителем.

Она включила свет в коридоре и увидела, что София выходит из квартиры Йонатана.

— Ты что тут делаешь? — прошипела она.

София вздрогнула и приложила палец к губам, умоляя мать вести себя тихо.

— Ты откуда явилась? — продолжала допрос Аманда. — От Йонатана?

София кивнула.

— Что это значит?

— Пожалуйста, поговорим об этом завтра, ладно? — прошептала София. — Buona notte, мама.

Аманда сделала два шага и загородила ей дорогу. София наткнулась на массивное тело матери, издававшее горько-кислый запах перегара, пота и давно не стиранной ночной сорочки, и невольно вздрогнула.

— Пропусти меня! — вскрикнула она, протиснулась мимо матери и поспешила по лестнице вниз, в свою комнату.

Ага, так, значит! Аманда, собственно, давно уже должна была обо всем догадаться. Это было ясно еще в первый вечер. Конечно, этот тип остался здесь лишь для того, чтобы затащить ее дочь в постель.

Ничего не выйдет. С Амандой этот номер не пройдет. Тут он просчитался.

Следующее утро было сияющим, прекрасным и безоблачным. Ла Пассереллу завалил снег глубиной в полметра — девственно чистый, ослепительно белый и искрящийся под утренним солнцем. Кипарисы согнулись под его тяжестью, а укутанная этим белым одеялом садовая мебель была словно частью картины, которая символизировала полное уединение.

Время, казалось, остановилось, храня покой столь необычного для Тосканы утра. Ничто не нарушало этого спокойствия — ни звуки автомобилей, ни снегоочиститель. Ни единого следа от шин или чьих-то ног не портило эту редкую картину.

Риккардо проснулся, как всегда, в шесть утра, увидел, что снега за ночь стало больше и он не тает, и повернулся на другой бок, чтобы еще поспать, потому что при такой погоде на улице ему делать было нечего. Что-то подобное было последний раз лет восемь назад, когда в феврале выпало много снега.

Необычная тишина в доме разбудила Аманду непривычно рано, в восемь утра. Ее первой мыслью была благодарность за то, что она еще жива. Потом она стала раздумывать, что же в это утро было иначе, чем обычно. Обязательных головных болей не было, и это ее удивило. Она уже так привыкла по утрам ощущать тупое покалывание в висках, которое приводило к тошноте и головокружению, что была просто поражена. Ей даже удалось сесть на кровати, и комната не закружилась перед ее глазами, а осталась там, где и была.

Она прилегла еще на минутку, чтобы насладиться этим приятным моментом, и постепенно к ней вернулись воспоминания о минувшей ночи.

Аманда сидела уже за вторым капучино, когда София зашла в кухню.

— Доброе утро, дитя мое, — сказала она подчеркнуто радостно.

— Что случилось, мама, почему ты не спишь?

— Потому что мне есть о чем подумать. Йонатан, например, этот немец… Я считала, что он просто наш постоялец и ничего больше, но, похоже, ошибалась.

София молча выпила стакан воды.

— Я что, ошиблась?

— Может быть, немножко.

— Ты спишь с ним? Немедленно отвечай!

— Я люблю его, мама.

— Об этом я не спрашивала! Я хочу знать, спишь ли ты с ним, черт возьми!

— Да.

У Софии на глазах выступили слезы. Если мать начинала разговор, то он чаще всего оказывался допросом.

— Вот это здорово! — сказала Аманда и хлопнула ладонью по столу так, что чашка задребезжала. — Над этим нам придется подумать, потому что так дело не пойдет, моя дорогая! По крайней мере, не в моем доме!

— Мне двадцать девять лет, мама, не пятнадцать.

— Ну и что?

— Я могу делать то, что хочу.

— В том-то и дело, что нет. — Аманда встала, распахнула дверь и заорала: — Риккардо!

— Дай ему поспать!

София не понимала, почему мать подняла такой шум. Видимо, она просто хотела устроить скандал, другой причины не было, иначе она могла бы подождать, пока Риккардо проснется сам.

— Нет, я сейчас хочу поговорить с ним. Это важно, черт возьми! Как по мне, он может каждый день спать сколько угодно, но сегодня — нет! Риккардо! — крикнула она еще раз, и ее голос разнесся по всему дому.

«Йонатан, конечно, тоже услышал», — подумала София.

Одна только мысль о нем вызвала боль в сердце. Потому что она очень его любила. А еще потому, что она так и не поняла, что же произошло ночью.

Риккардо пришел через четверть часа, заспанный и в плохом настроении. Дни, когда он не мог работать на винограднике или в саду, были для него потерянными. Он чувствовал себя больным, если приходилось подолгу сидеть в кухне и выдерживать Аманду. А сегодня она позвала его сама.

— Что такое? — коротко спросил он и поставил чашку в эспрессо-машину.

— Сначала сядь и поешь. Нам нужно кое-что обсудить.

Риккардо сел за стол, но у него не было ни малейшего желания что-то есть. И уж тем более, если это был приказ Аманды. Он подпер голову руками и посмотрел на нее усталыми глазами.

— Наверное, это будет никак не меньше, чем предстоящий конец света, раз ты уже в такое время начала разговаривать.

— Выбирай выражения, друг мой.

Риккардо замолчал. Потом он встал и сварил себе кофе.

— Между Софией и Йонатаном что-то происходит. Ты об этом знаешь?

Риккардо покачал головой.

— Ну и что? — раздраженно спросил он после долгой паузы. — Ты из-за этого поднимаешь шум?

София чувствовала себя, словно школьница, которую вызвали на учительское собрание, потому что нужно принимать решение — выгонять ее из школы или оставить. Она не выдержала и выскочила из кухни. Аманду это нимало не смутило. Ей было даже проще побеседовать с Риккардо наедине, а о результате разговора София узнает достаточно быстро.

— Она спит с этим типом. С этим иностранцем, о котором мы ничего, абсолютно ничего не знаем. Я считаю, что так нельзя!

— Она достаточно взрослая. И в ее жизни не так много удовольствий. Оставь ее, будь добра, в покое, не суйся в это дело.

— А люди что подумают?

— Ни одна душа не знает и не видит, что происходит в Ла Пассерелле. Кроме того, нам должно быть все равно, что подумают люди.

— А мне не все равно!

— Аманда, к чему это? — теперь вспылил уже Риккардо. — Ты выходишь в деревню, только если тебе нужно к зубному врачу или к дотторессе. Ты не показываешься на деревенских праздниках, не ходишь нив церковь, ни в бар, ни в булочную или в «Алиментари». Для людей ты больше не существуешь! Аманда — это было когда-то! А сейчас вдруг тебя волнует, кто что скажет? Не говори глупостей, Аманда!

— Они не могут жить в незарегистрированном браке. Ты должен с этим согласиться!

— Да не с чем мне соглашаться, — пробормотал Риккардо, но мысль о портрете не выходила у него из головы.

— Он должен на ней жениться, и дело с концом. Он или женится на ней, или уедет отсюда. Вот так!

Как это ни удивительно, но Аманда до сих пор еще не съела ни кусочка.

— С одной стороны, ты жалуешься, что мы ничего о нем не знаем, с другой стороны, хочешь, чтобы он сразу же на ней женился. Ради бога, оставь все так, как есть! Она счастлива. А значит, нам должно быть все равно, откуда он взялся и что с ним случилось.

— Об этом и речи быть не может.

Аманда поджала губы и скрестила руки под своей мощной грудью.

Риккардо знал, что с ней вряд ли стоит вести дискуссию. Если она что-то вбила себе в голову, то своего добьется. И ему было совершенно ясно, что речь идет вовсе не о моральной стороне дела. Это всего лишь предлог, чтобы наконец-то выдать Софию замуж.

«Она спит с этим типом. Я считаю, что так нельзя!»

Слышать такое из уст Аманды было более чем абсурдно. Больше всего Риккардо хотелось громко рассмеяться. Кто бы говорил, но только не Аманда. Никогда он не забудет того, что произошло три года назад в Ла Пассерелле.

В тот год даже в конце сентября стояла прекрасная летняя погода. У Аманды и Риккардо в большой квартире жили три постояльца, три мотогонщика из Голландии, Фольке, Матс и Энрик. Им было около двадцати пяти лет, и руки у них были толстые, как проглотившая кролика анаконда, а пожатия мощными, как тиски. Они не знали ни слова по-итальянски и целыми днями мотались на своих мотоциклах по лесным и горным дорогам. На ужин они разогревали себе жирные копченые сосиски, а потом сидели с Амандой в кухне и опустошали бутылки красного вина одну за другой.

Накануне их отъезда Аманда приготовила свои легендарные макароны, и они вчетвером пили уже несколько часов. Никто не считал бутылок с вином, которые открывал Энрик. В половине одиннадцатого Риккардо попрощался и ушел спать. Ему приходилось каждое утро вставать в пять тридцать и нужно было выспаться, потому что слишком опасно усталым и сонным работать на гусеничном тракторе на крутых склонах и узких террасах оливковых холмов. Да и незачем ему было сидеть в кухне. Аманда еле ворочала языком, а орущих и громко смеющихся мотоциклистов он все равно не понимал.

Около полуночи Аманда подперла голову рукой и уставилась перед собой. Ее огромная рыхлая грудь лежала на столе, как опавшее дрожжевое тесто. Она ничего не говорила и практически спала с открытыми глазами.

Мужчины пили уже не красное вино, а пустили по кругу бутылку граппы. Скорее всего со скуки они вдруг стали проявлять интерес к Аманде.

— Эй! — начал Матс, но Аманда никак не отреагировала.

Фольке взял полупустую бутылку красного вина, которая стояла рядом с мойкой, и медленно вылил ее содержимое Аманде на голову.

Аманда не двигалась.

Матс вылил на нее еще полбутылки граппы и размазал шнапс ей по лицу. Когда он коснулся ее губ, она начала сосать его пальцы, как грудной ребенок.

Троица заржала.

Энрик ущипнул ее за грудь, но Аманда лишь хрюкнула и бессмысленно посмотрела на них остекленевшими глазами.

И в этот момент они поняли, что могут сделать с Амандой все, что захотят.

Фольке взял ее под руки и затащил на стол. Ее грудь плавала в разлитом красном вине и граппе, мокрые волосы, прилипнув ко лбу, закрывали глаза. Ее огромное тело лежало на столе, а толстые ноги беспомощно болтались в воздухе.

Молодые люди захихикали. Неуверенно и одновременно жадно. Они чувствовали, что складывается ситуация, какой у них, возможно, в жизни больше не будет, и решили ею воспользоваться. Во что бы то ни стало.

Матс был первым, кто стащил с Аманды драные леггинсы и трусы, обнажил ее бледную задницу, бесформенные, обезображенные целлюлитом бедра и раздвинул их. Его лицо побагровело, когда он вошел в нее.

Риккардо проснулся от какого-то необычного шума. Ритмичный глухой скребущий звук. Затем звон разбившейся о каменный пол бутылки. И снова равномерное царапанье и стук. Словно дерево о камень. Он, ничего не понимая, посмотрел на будильник. Час тридцать семь ночи.

Это был однозначный ритм, который испугал его. Он вскочил с постели. Все его чувства обострились, он старался дышать ровно и спокойно, хотя и чувствовал, как бьется сердце, готовое выскочить из груди. Он босиком выбежал из спальни.

Шум продолжался, а в коридоре стал более громким и угрожающим.

Он открыл дверь кухни. Тихо и осторожно, потому что боялся того, что сейчас увидит.

Это было еще хуже, чем он ожидал.

Аманда с раздвинутыми ногами лежала на животе на кухонном столе. Ее глаза закатились, словно она была в трансе.

«Она не в себе, — подумал Риккардо, — или уже в коме, или напилась, как никогда».

Три голландца одновременно занимались Амандой и обращались с ней довольно бесцеремонно. Аманда была безвольной трясущейся горой мяса, которой пользовалась эта троица со спущенными штанами. Они обращались с ней, как с подстреленной дикой свиньей, — грубо, агрессивно и беспощадно.

Никто не заметил Риккардо, который ошарашенно стоял в дверях. Он пытался рассмотреть в этом существе, над которым совершалось надругательство, Аманду, свою жену, но это ему не удалось.

Она лежала апатично, беспомощно и не сопротивляясь. Казалось, она не переживет это групповое совокупление, и Риккардо удивился тому, что в этой ситуации у него появилась мысль, что, наверное, более подходящей смерти для Аманды и быть не может.

На какой-то короткий миг Риккардо задумался, не вмешаться ли ему, не разогнать ли эту банду, не наорать ли на них — может быть, достаточно было бы одного его появления, чтобы они испугались, — но потом оставил все как есть. Страх был сильнее. Страх перед тремя в стельку пьяными мужчинами, которые потеряли всякий стыд и контроль над собой.

Так же тихо, как открыл, он закрыл дверь и вернулся в свою комнату. Впервые в жизни он не знал, что делать. Он не мог плакать, но и злости не ощущал. Только отвращение и разочарование. И еще он чувствовал, что так больше жить не сможет.

Риккардо с детства не молился, но сейчас опустился на колени перед кроватью, сложил руки и умолял Деву Марию вытащить его из этого болота и навсегда стереть воспоминания о том, что случилось, из его памяти. Ему казалось, что он никогда не сможет больше смотреть в глаза Аманде.

На следующий день Аманда проснулась в двенадцать часов и в половине первого пришла в кухню. Как всегда, у нее были все симптомы похмелья, но в остальном она была совершенно спокойна.

— Buongiorno, — пробормотала она, увидев Риккардо, стоящего возле холодильника, где он искал салями себе на обед. — Как дела? Все в порядке? — спросила она без всякого интереса.

— Ничего. А у тебя? Как ты спала?

— Как убитая. А почему ты спрашиваешь?

— Просто так.

— Сделай-ка мне кофе, Риккардо, у меня болит голова, и я постоянно бегаю в туалет.

Риккардо варил кофе и смотрел на нее. Она выглядела такой же заплывшей и разбитой, как всегда.

— Вы вчера вечером еще долго продолжали?

— Без понятия. Наверное. Я даже не помню, когда и как попала в постель. Да все равно.

Значит, у нее был провал в памяти. Так уже не раз бывало. Или же она просто так сказала. Он, похоже, никогда не узнает, помнит ли она, что было вчера ночью. Ее организм работал, но сознание отключилось полностью. Это было почти милостью.

Как для нее, так и для него.

— Ты много пьешь, Аманда. Слишком много. Если так пойдет и дальше, скоро ты весь ум пропьешь.

Аманда закатила глаза.

— Да-да. Бла-бла-бла… Кроме того, мальчики уже уезжают. Так что можешь успокоиться, с сегодняшнего дня я опять буду вести себя хорошо!

Она сказала это с иронией, словно стараясь разозлить его, и Риккардо подумал, относилось ли это только к употреблению спиртного.

Аманда вынула из нижнего ящика кухонного шкафа две шипучие таблетки аспирина, растворила их в воде и одним махом все выпила.

— Делай, что хочешь, — сказал Риккардо и выглянул в окно.

Еще никогда он не обращал внимания на то, как прекрасна и величественна Ла Пассерелла в снегу.

— Ты можешь объявить войну, а можешь оставить все так, как есть. Свадьба меня не волнует. Если она состоится, хорошо, если нет — тоже.

— А хоть что-то тебя вообще волнует? — напустилась на него Аманда.

— Мне хочется, чтобы солнце вставало, чтобы в доме был хлеб и чтобы ты наконец заткнулась! — ответил он и с удовлетворением увидел, как она оторопела и стала хватать ртом воздух.

Такой разъяренной Аманда не была уже давно. Риккардо был для нее лишь обузой, а если действительно возникали проблемы, то никакой помощи от него не жди. Значит, ей придется заняться этим в одиночку.

Два месяца спустя Йонатан сидел в самолете, летевшем в Берлин. Аманда не давала ему покоя. Каждое утро она начинала одну и ту же песню, пока Йонатан наконец не согласился сыграть свадьбу. Когда же Аманда узнала, что, однако, все будет не так быстро, как она себе представляла, поскольку Йонатан не был разведен, то завелась снова.

— Ну вот, все лучше и лучше! — злилась она и наезжала на Софию. — Ты связалась с женатым мужчиной? Это самое последнее дело! — Она тяжело падала на стул. — Я не хочу слышать, как люди в деревне чешут языками.

София не отвечала, но по утрам у нее были припухшие от слез глаза.

Йонатан почти каждый день звонил Яне.

— Я не понимаю, что за спешка! — раздраженно говорила она. — Ради бога, что там у тебя происходит?

— Мне неудобно объяснять это по телефону.

— Речь идет о другой женщине? Она что, беременна?

— Нет. Все иначе. Не так, как ты думаешь.

Яна презрительно фыркала в телефон.

— Твоя таинственность может свести с ума кого угодно.

— Пожалуйста, Яна, позвони доктору Бремеру и попроси, чтобы он помог как можно быстрее назначить дату развода в суде, мы же с тобой согласны по всем пунктам. А потом я приеду в Берлин.

Я на вздохнула.

— О'кей, я сделаю все, что могу. Когда назначат срок развода, я позвоню тебе.

И вот теперь Йонатан сидел в самолете и думал о том, что завтра, после заседания суда, окончательно покончит со своей старой жизнью. И эта мысль ему нравилась.

Позже, ближе к вечеру, он стоял перед домом, который больше не принадлежал ему, потому что Яна выплатила его стоимость, и удивлялся, что ничего не изменилось. Сад выглядел точно также, как и каждый год в марте. Деревья были еще голыми, как и в прошлом году, только яблоня осенью осталась необрезанной. Яна сгребла листья, подстригла живую изгородь и убрала садовую мебель в сарай. Все было в порядке. Дверь гаража была закрыта, но он мог бы открыть се с помощью пульта дистанционного управления, мог бы сесть в машину и поехать за покупками. Все могло бы стать таким же, как и раньше. Пара звонков по телефону — и он мог бы снова начать работать. И Яна простила бы ему все. В этом он был совершенно уверен.

Но затем пришло воспоминание об Италии. София стояла перед дверью, словно окаменев.

— Ты и вправду вернешься? — несколько раз спрашивала она.

Он снова и снова подтверждал это, клялся, целовал ее, но чувствовал, что она ему не верит. Ей казалось, что мать своими криками и упорным требованием немедленно жениться разрушила все. Аманда всегда все разрушала.

София не плакала и не махала рукой на прощание. Она стояла застыв, словно решила остаться там, где он, может быть, через несколько дней появится снова.

Он скучает по Софии, это было ясно.

В этот момент Яна открыла дверь дома.

— Заходи, — коротко сказала она. — Ты еще долго собираешься стоять на улице?

Йонатан поднялся по ступенькам и поцеловал Яну в щеку.

— Привет.

— Как прошел полет?

— Да ничего. Немножко болтало, а в остальном все о'кей.

В доме тоже ничего не изменилось, хотя Йонатану казалось, что он отсутствовал здесь не пять месяцев, а несколько лет.

— Я приготовила для тебя гостевую комнату, — сказала Яна, — можешь отнести туда свои вещи. Или тебе будет лучше в комнате Жизель?

Йонатан покачал головой.

— Нет, нет. Я останусь в гостевой. Все в порядке.

Он пошел наверх с маленьким чемоданом, который провез в самолете как ручную кладь.

Его зимняя куртка висела на вешалке. Недолго думая, Яна вытащила бумажник и открыла его. Она хотела знать, что случилось с Йонатаном, почему ему так срочно понадобилось разводиться, и втайне надеялась узнать хоть что-то о его жизни в Италии.

Снимок она увидела сразу же и сначала даже не особенно удивилась, что у него в бумажнике фотография дочери, но что-то ее смутило. Жизель была моложе, когда умерла. Яна присмотрелась повнимательнее и только сейчас, со второго взгляда, поняла, что это не Жизель, что это фотография какой-то незнакомой женщины, которая выглядела так, как, наверное, могла бы выглядеть сейчас Жизель.

Яну затрясло. Фотография чуть не выпала из рук, когда она перевернула ее, чтобы посмотреть, не написано ли что-нибудь на обратной стороне. Но там ничего не было.

Она быстро засунула фотографию назад в бумажник и положила его в карман куртки.

Через час они расположились в гостиной напротив друг друга. Яна на диване, на котором они по вечерам много раз сидели обнявшись, Йонатан в кресле. Невозможно было не встречаться взглядами, и оба испытывали от этого неловкость.

— Значит, вот как далеко все зашло… — начала Яна. — Завтра развод, и, честно говоря, Йонатан, у меня сердце разрывается оттого, что наша совместная жизнь должна закончиться.

— Я этого не знал, — сказал он тихо. — Я думал, ты обрадуешься тому, что избавишься от меня.

— Я тоже так думала после каждой ссоры, но в последние месяцы стала скучать по тебе. Я и сама этому удивлялась.

— По телефону у тебя был такой холодный голос, прямо ледяной. Ты всегда говорила очень коротко, и я постоянно боялся, что ты в любой момент можешь бросить трубку.

— Я знаю. Но и ты меня знаешь. Я никогда не умела разговаривать по телефону. Все, что ни говоришь, звучит как-то фальшиво. Я постоянно хотела сказать: «Пожалуйста, возвращайся назад, я люблю тебя, ты мне нужен», но у меня это не получалось. И от отчаяния я грубо разговаривала с тобой. Кроме того, я злилась, что ты вдруг взял и сбежал. Не сказав куда. Так не поступают.

— Вспоминая, как мы обращались друг с другом в последние годы, думаю, именно так я и должен был поступить.

— Как ты обращался со мной, но не я с тобой!

— Как хочешь. Значит, как я с тобой.

У Йонатана не было ни малейшего желания снова спорить о том, кто прав, а кто виноват. Это было уже все равно и неважно. Завтра все закончится, и Яна не будет играть в его жизни никакой роли.

— Вероятно, пять месяцев назад я оказался в ситуации, в которой мог вести себя только так и не иначе. Я не знаю. И, честно говоря, даже не хочу этого знать.

Яна принялась соскребать длинным ухоженным ногтем воображаемое пятно на своих брюках.

— Ты похудел, — сказала она, — и это тебе даже идет. Пожалуйста, расскажи, где и как ты живешь.

— Я снял в Тоскане маленькую и очень скромную квартиру. Все далеко не самое лучшее, зато там мне спокойно.

— Ты живешь один?

— Да. То есть семья, которая сдает мне квартиру, тоже живет там.

Яна помолчала немного и спросила:

— Кто эта женщина на фотографии в твоем бумажнике?

— Что? — Ноздри Йонатана раздулись от злости. — Ты обыскиваешь мои вещи?

— Черт возьми, да! А что мне остается делать? Мы были женаты почти двадцать пять лет, и вдруг я ничего о тебе не знаю. Даже то, что ты познакомился с другой женщиной. Это самое меньшее, что ты мог бы рассказать мне! Я же не просто твоя подруга, я хочу знать, что с тобой происходит!

— Я женюсь на женщине, которую ты видела на фотографии.

Яна оторопела.

— Ты с ума сошел!

— Вовсе нет.

Она все не могла прийти в себя.

— Она выглядит так же, как Жизель, — прошептала она наконец, и на ее глазах выступили слезы. — Ты женишься на дочери!

Йонатан молчал. Потом поднялся и уставился в окно.

— Йонатан, пожалуйста, поговори со мной!

— Я не знаю о чем.

— Любимый мой, ты болен! Ты уже не можешь в одиночку разобраться с собой. Останься здесь и обратись за помощью. Сходи к терапевту, и мы вместе начнем жизнь сначала. Все дело в смерти Жизель, иначе мы по-прежнему были бы счастливы. И я убеждена, что мы снова сможем понимать друг друга, когда ты преодолеешь свое горе. Пожалуйста, Йонатан, хотя бы попытайся!

Йонатан обернулся.

— Какое горе? — спросил он и улыбнулся.

Яна почувствовала, как ее обдало холодом.

«Я не могу достучаться до него, — подумала она, — он слишком далеко».

— Давай подождем с разводом, — робко сказала она, — давай еще раз все обдумаем.

Йонатан лишь улыбнулся.

— Я не вернусь назад. Никогда больше. Когда ты наконец это поймешь?

Яна сдалась. Она не знала, о чем еще говорить, и посмотрела на часы.

— Кладбище пока открыто. Давай в последний раз вместе сходим на ее могилу.

— Нет, — отрезал Йонатан, — мне нечего там делать.

Он вышел из комнаты, и Яна только сейчас обратила внимание, что за весь вечер она даже не предложила ему выпить.

На следующий день в девять часов сорок пять минут утра Яна и Йонатан Йессен развелись. Триста пятьдесят тысяч сиро Яна перевела на счет Йонатана в Италию.

У Йонатана был умиротворенный и радостный вид, когда они вышли из здания суда.

— Береги себя, балериночка, — сказал он и поцеловал ее в щеку. — Желаю тебе счастья.

Он повернулся и помахал рукой, подзывая такси, чтобы уехать в аэропорт.

В мае должна была состояться свадьба. Аманда запланировала устроить целый праздник. Теперь вместо двенадцати часов она вставала в десять, звонила по телефону и фиксировала все разговоры, потому что в обед, после первой бутылки вина, уже не могла сказать, пригласила ли она семьи Тонделли, Марини и Паскетти, заказала ли праздничную палатку, свадебный обед и ужин, а также музыкальную группу, которая должна была исполнять танцевальную музыку и итальянские шлягеры.

— Послушай, — сказала она пастору дону Лоренцо, — я хочу, чтобы это была необыкновенная свадьба, по-настоящему праздничная. Чтобы ты не повторял, как шарманка, то же, что и каждое воскресенье. Я хочу, чтобы мои дети не забыли эту мессу до конца своих дней. Как думаешь, ты сможешь это?

Дон Лоренцо страшно разозлился, но виду не подал.

— Как давно ты не была в церкви, дорогая моя? — спросил он. — Мне кажется, уже несколько лет. А посему ты не можешь судить о том, как я провожу мессы.

— Я была на крещении маленького Филиппо. Ты, наверное, помнишь, это сын Микеле и Анны Марии. И скажу тебе, я чуть не померла! Полтора часа показались мне пятью часами. Ты знаешь, каково человеку, которого одолевает смертная скука? Это ужасно, дон Лоренцо! Так что крещение Филиппо осталось у меня в памяти как настоящая пытка.

«Боже, — мысленно взмолился дон Лоренцо, — убери эту ужасную женщину из моего дома»!

— Я сожалею, — негромко сказал он, сложил руки и улыбнулся.

— И поэтому я здесь. Чтобы такого больше не было.

— А как ты себе это представляешь?

— Например, проповедь каким-то образом должна быть связана с моей дочерью и с моим зятем. Бедная София, ей многое пришлось пережить! Когда ей было девять лет, она тяжело перенесла корь и ослепла. Ты можешь себе представить, каково это — жить в вечной темноте и быть всегда одной? Ей уже двадцать девять, а у нее никогда не было друга. Но всемогущий Бог наконец послал ей любящего мужчину. Это чудо, дон Лоренцо, и ты мог бы об этом сказать. Возможно, тебе стоит поговорить с Софией.

— Это хорошая идея, Аманда, — ответил дон Лоренцо насмешливо. Невероятно: эта толстуха разговаривала с ним, как с глупым мальчишкой!

— Придумай что-нибудь. Что-то, что порадует слух, ведь речь идет о слепой. Значит, нужны не прекрасные одеяния, а прекрасные звуки.

— Я понимаю.

«Боже, для чего ты посылаешь мне такие тяжкие испытания?» — мысленно вопросил он.

— Нам нужна певица, нет, лучше хор, который грянул бы «Аллилуя»! И чтобы кто-нибудь заиграл на органе так, чтобы все загремело! А когда Риккардо поведет Софию в церковь, пусть звучит «Свадебный марш» Гайдна.

— Его написан Феликс Мендельсон Бартольди.

— Да мне по барабану! Ты знаешь, что я имею в виду. — Аманда разозлилась. — Пусть играет орган, чтобы аж стены содрогались! Я хочу видеть, как рыдают приглашенные на свадьбу гости. Еще до венчания! Ты меня понял?

Впервые в жизни дон Лоренцо испытал сильное желание отвесить человеку пощечину.

— Конечно. Я об этом подумаю.

— Хорошо. — Аманда встала. — Я не хочу мешать тебе молиться. Arrivederci, дон Лоренцо.

— Salve, — пробормотал он. — И благодарю тебя за визит.

Аманда с довольным видом кивнула и ушла. Дон Лоренцо был уверен, что Господь простит ему эту маленькую благодарственную ложь.

— Ну, Риккардо, — сказала Аманда однажды вечером, — я сейчас расскажу, чего будет стоить все это удовольствие. Сядь и глубоко дыши, чтобы тебя не хватил удар.

Риккардо сел. Ему, собственно, не хотелось обо всем этом даже слышать.

— Сильвия приготовит еду. Пять блюд. Я с ней уже договорилась. Она приведет с собой трех девочек, которые будут помогать ей и обслуживать гостей. Затем палатка на шестьдесят персон, столы и стулья, посуда, ножи и вилки на два дня. Музыканты и пастор. Одно только свадебное платье для невесты стоит семьсот пятьдесят евро, а еще кольца. Выпечка на поздний ужин, кофе или суп в полночь. И фейерверк. На свадебном путешествии сэкономим, потому что Йонатан этого не хочет. Но как бы там ни было, в сумме получается восемь тысяч евро.

— Аманда, на кой черт нам эти глупости? Нет у нас таких денег!

— Конечно, нет. Пока что нет. Но я уже поговорила с Дженнаро. Мы получим эти деньги. Так все делают. У кого нет денег, тот берет кредит!

— Я никогда в жизни не залезал в долги!

В душе Риккардо что-то сжалось, он чувствовал себя измученным и подавленным. Все это было абсолютно ненужным и бессмысленным. Влезать в долги ради одного-единственного дня, о котором Аманда точно уже не вспомнит даже на следующее утро. Почему им просто не поужинать вечером? Спокойно, уютно и без значительных расходов. Десять человек, не больше. Приятный вечер с хорошим вином, и все. Так нет же! Аманде хочется настоящего праздника, такого, которого никто не мог себе позволить и который разорит их. Уже десять лет Риккардо мечтал о собственном тракторе «Руспа», о гусеничном тракторе, на котором он мог бы расчищать склоны и террасы между виноградниками, поддерживать дорогу в порядке и корчевать лес. Такой подержанный трактор стоил шесть тысяч евро. Риккардо отказывался от него и ужимался, потому что не хотел влезать в долги. А сейчас Аманда собиралась вышвырнуть на ветер еще большую сумму ради одного-единственного вечера.

— Почему мы не можем отпраздновать в узком кругу, Аманда? Скромно, как это принято у нас и как обычно делается.

— Потому что это по-нищенски! — заорала Аманда. — Люди должны знать, что над Ла Пассереллой веет уже другой ветер! Закончились голодные годы! Наша дочь вышла замуж за горожанина из Германии, и мы теперь — большие люди. Никто уже не будет морщить нос, когда мы выйдем на базар. Я хочу, чтобы со мной все здоровались, Риккардо! И у них будут дети. Наша жизнь полностью изменится. Ла Пассерелла станет местом, о котором люди будут говорить с уважением, когда кто-нибудь будет спрашивать к нам дорогу.

Риккардо вздохнул. Такого идиотизма Аманда уже давно не выдавала.

— А почему тогда наш высокочтимый зять, у которого, как ты говоришь, карманы набиты деньгами, не может внести свою долю в свадьбу? Почему, черт побери, мы должны ta все платить?

— Потому что так положено, идиот ты! — рявкнула Аманма. — Потому что я не позволю обращаться со мной, как с нищенкой! Столетиями делом родителей невесты было организовать свадьбу, и мы тоже так сделаем! Чтобы люди не говорили, что мы не в состоянии выдать единственную дочь замуж! Я надеялась, что в тебе еще осталось чуть-чуть гордости, Риккардо Валентини!

Риккардо снова вздохнул. Он был сыт этой свадьбой по самое горло. Похоже, его жизнь, с таким трудом налаженная, рушится. С другой стороны, теперь уже все равно. Сейчас он мечтал только о покое, пусть даже в могиле.

Ну ее к черту, эту Аманду, вместе с ее гордостью и тщеславием!

В день свадьбы небо уже с утра было черным. Ветер дул так сильно, что со стола на террасе постоянно слетала скатерть, в воздухе кружились листья и ветки, а пустые горшки из-под цветов перекатывались по земле.

София стояла на холме перед домом, и человек, который не знал о ее слепоте, мог бы подумать, что она наслаждается мрачным пейзажем.

— Моя мать с ума сойдет! — сказала она с горечью. — Она целыми неделями готовилась, так радовалась этому дню — и на тебе, такая погода.

Йонатан собрал ее длинные волосы в пучок и принялся перебирать пряди, как делал с волосами Жизель.

— Подожди, может быть, все изменится. Ветер такой сильный, что разгонит тучи, и вечером небо снова будет чистым.

— Я надеюсь.

— Да, и вот еще что, София. Собери сегодня вечером волосы сзади, как сейчас. Тебе так чудесно! Пожалуйста, делай это как можно чаще, хорошо?

София кивнула и улыбнулась.

В этот момент из дома появилась Аманда.

— Madonna puttana! — орала она на бегу. — Вы посмотрите на эту хреновую погоду! Моя дочь единственный раз в жизни выходит замуж, и вот такое!

София ушла в дом. Ей было абсолютно все равно, какой будет погода вечером. Вся эта суета вокруг свадьбы только раздражала ее. Больше всего ей хотелось просто лежать в объятиях Йонатана и шептать: «Я всегда буду любить тебя. До конца своих дней». Но сегодня вокруг них будут десятки свидетелей этого таинства, и София этого боялась.

В пятнадцать часов началось торжественное свадебное богослужение. Маленькая часовня была битком набита людьми, и даже снаружи перед дверью стояли гости, пытаясь хотя бы краем глаза увидеть невесту и жениха.

Впервые за столько лет или даже десятилетий на Риккардо не было рубашки в клетку и рабочих штанов. Аманда настояла на том, чтобы специально к этому тожеству купить ему темный костюм. Поначалу он возражал, но все же скрепя сердце согласился и сейчас гордо вел Софию под руку к алтарю, где их уже ждал Йонатан. Орган играл свадебный марш.

Аманда сидела в первом ряду и демонстративно вытирала слезы.

На невесте было облегающее белое платье, на голове — веночек из белых цветов. София напоминала ангела — такой она была нежной, светящейся и какой-то не от мира сего.

Йонатан был так потрясен, что невольно опустился перед ней на колени. По церкви пробежал ропот. Софии стало неприятно, она взяла его за руку и подняла.

Он поцеловал ее в лоб, и они повернулись лицом к алтарю.

Органист был церковным музыкантом из Ареццо, и, похоже, дон Лоренцо наилучшим образом проинструктировал его насчет Аманды и ее пожеланий, потому что он играл так, словно от этого зависела его жизнь: громко, патетически и слишком много.

Дон Лоренцо тоже не ударил лицом в грязь и говорил так, как не говорил уже целую вечность. Он рассуждал о самом большом подарке, который человек может получить от Бога, а именно — встретить кого-то, с кем захочется разделить жизнь. Он говорил о чудесах, о судьбе и цитировал «Песнь Песней», не указывая, впрочем, что это цитаты и не ссылаясь на первоисточник.

— Если бы я мог говорить языком людей и ангелов, но не имел бы любви, я был бы просто звучащим гонгом. Просто дребезжащим колокольчиком, — вещал он, — и если бы я был пророком, если бы я знал все тайны, знал все откровения, имел бы силу веры и мог сдвигать горы, но у меня не было бы любви, то я был бы ничем.

— Браво, — пробормотала Аманда.

— И если бы я мог отдать все то, что имею, беднякам, и принести себя самого в жертву, и сжечь себя, но если бы у меня не было любви, это бы мне не помогло.

Аманда смачно зевнула. Глаза у нее закрылись, и она уснула.

— Любовь терпелива и добра. Она не знает зависти, не предается гордыне, она не демонстрирует себя напоказ, она тактична и не помнит зла, она радуется, когда побеждает правда, и она хранит веру и надежду в любой ситуации. Любовь никогда не умирает. Вера, надежда и любовь будут жить всегда, но величайшей среди них является любовь.

Само венчание прошло мирно и без неожиданностей. Сказанное Софией «Si» было таким тихим, что кроме Йонатана и дона Лоренцо его никто не услышал. Они надели друг другу кольца, поцеловались, расписались в свидетельстве о браке и стали мужем и женой.

— Как тебе понравилась проповедь, Риккардо? — спросила Аманда, когда они вышли из церкви. — Я не все уловила.

— Хорошо. Все хорошо, — односложно ответил Риккардо и подумал о том, что любовь терпелива и добра. Так сказал дон Лоренцо, и это ему понравилось.

Никогда еще в Ла Пассерелле не было такого грандиозного праздника. По крайней мере, София не могла припомнить ничего подобного.

Но это был не ее праздник, не самый прекрасный день в ее жизни — это была презентация Аманды. Аманда ела и пила больше всех. И говорила тоже громче всех. Она наслаждалась вниманием, выпавшим на ее долю, и гоняла прислугу, если замечала, что у кого-то из гостей опустел бокал.

София стояла одна, чуточку растерянная, между всеми этими людьми, беспрерывно улыбаясь и даже не зная, видит ли кто ее улыбку, беспомощно прислушиваясь к звукам, которые обрушились на нее, и даже обоняние ее подводило, потому что просто не справлялось с такой нагрузкой. Почти от каждого, кто подавал ей руку, обнимал ее, целовал, поздравлял, желал ей счастья, много детей и долгой жизни, пахло духами, туалетной водой, лосьоном после бритья, резким дезодорантом или едким дешевым мылом. Ко всем этим ароматам присоединялись кухонный чад, запах чеснока и базилика, жареной баранины и тушеного лука. Время от времени ветер, который с утра значительно ослабел, доносил сюда запах лаванды, пышно расцветшей на торцевой стороне дома.

Вдруг чья-то рука легла ей на плечо. Тяжелая и грубая. София уловила запах влажной земли и горелого дерева. Риккардо.

— Дитя мое, — сказал он тихо, — bambina, carissima,[49] мне так не хочется отпускать тебя.

— Но я же остаюсь здесь, bappo, я никуда не ухожу!

— Нет. Ты теперь принадлежишь другому. Ты будешь спрашивать его совета, а не моего, будешь говорить с ним, а не со мной. — Его голос звучал глухо.

— Мы никогда много не говорили друг с другом.

— Нет, не говорили.

— Жаль.

— Да, мне очень жаль.

Они замолчали.

Риккардо вздохнул:

— Ты счастлива?

— Да, я счастлива.

— Ты его любишь?

— Конечно, я люблю его.

И снова возникла пауза.

— А ты? Ты тоже счастлив, bappo? Ты рад за меня?

Риккардо ответил не сразу. Он был рад, что София не может видеть, что его глаза влажно блестят.

— Я пытаюсь. Но точно не знаю.

— Почему? О чем ты думаешь?

— Он чужой для меня, bambina, и я не знаю, принесет ли он тебе счастье. Это просто ощущение, понимаешь? Но, может быть, сегодня вечером не стоит говорить об этом.

— Правда, лучше не надо.

Риккардо взял ее руку и нежно погладил. Потом еле слышно прошептал:

— Я желаю тебе всего самого лучшего, дитя мое.

У Софии сжалось сердце. Еще никогда Риккардо так не говорил с ней. Она только хотела обнять его крепко-крепко, чтобы он знал, как она любит его, но отец уже отошел и исчез среди гостей.

После ужина Йонатан взял Софию за руку.

— Пойдем! Пока мы не откроем танцевальный вечер, остальные не будут танцевать.

— Я не умею!

— Нет, умеешь. Доверься музыке и мне!

Она робко последовала за ним на террасу, которая была уже освобождена от столов и сейчас служила танцевальной площадкой.

Стало тихо, разговоры прекратились. Все наблюдали за женихом и невестой, которые собирались открыть вечер своим первым танцем.

Заиграла музыка, и солист группы высоким чистым голосом с большим чувством запел «When I need you» Лео Сойера.

София старалась не думать ни о чем, забыть о людях вокруг. Она почти лежала в объятиях Йонатана. Его движения были мягкими, но четкими, и она постепенно почувствовала такт и стала повторять медленные повороты. Она ощущала ритм, чувствовала себя уверенно в руках, которые несли ее в вальсе, и будто парила над землей.

Это был ее первый в жизни танец, самый прекрасный. И она восприняла это как знак того, что если она позволит Йонатану вести себя по жизни и будет полностью доверять ему, то с ней ничего не случится.

После последнего такта он развернул ее и крепко прижал к себе. Они стояли обнявшись, а гости аплодировали им.

Был час ночи, когда София и Йонатан наконец смогли уйти к себе.

Аманда спала под старым дубом в ржавом шезлонге с матерчатым, потрепанным и вылинявшим сиденьем. Его собирались выбросить еще два года назад, но до сих пор этого не сделали.

Риккардо нигде не было видно. Наверное, он еще несколько часов назад незаметно покинул праздник и ушел в свою комнату. Никто не жалел об его отсутствии.

Йонатан в этот вечер перезнакомился с половиной села и с облегчением понял, что он здесь желанный гость. К нему относились с уважением, а то, что он женился на слепой Софии, еще больше укрепило его авторитет.

И только сейчас, когда они открыли дверь в свои апартаменты, до Йонатана дошло, что в этот вечер он практически не заботился о Софии. Его невеста была той, с кем он общался меньше всего, и ему стало стыдно.

В комнате он не стал включать свет, а зажег пару свечей.

— Прости меня, пожалуйста, — тихо сказал он, — у меня было так мало времени для тебя.

— Да, мне так тебя не хватало!

— Извини, но все хотели поговорить со мной, познакомиться, узнать, собираюсь ли я остаться здесь, на какие средства мы будем жить… Люди ужасно любопытны, но это тоже можно понять.

— И что? Что ты им сказал?

— Я сказал, что останусь. Я не хочу возвращаться в Германию. Никогда. Но как все будет здесь, я еще не знаю. У меня есть немного денег, София. Мы должны будем подумать вместе. Может быть, кое-что перестроить, чтобы стало больше места для жилья. А потом, возможно, придется переделать capanna,[50] чтобы сдавать ее постояльцам. И мы будем жить на эти деньги — ты, твои родители и я.

София поцеловала его. Жизнь вдруг показалась ей такой простой. Этот мужчина как-то сразу сумел взять на себя все заботы и решить все проблемы.

Йонатан взял ее руку и покрутил кольцо на ее пальце.

— Я буду тебя любить, уважать и почитать, буду хранить тебе верность и буду всегда с тобой, в болезни и здравии, ныне и все дни до конца нашей жизни.

— Voglio amarti, rispettarti e onorarti, saro fedele e sempre di te, in salute e malattia, ora e tutti і giorni fino alia fine della nostra vita,[51] — ответила София на своем родном языке.

Портрет в мерцании свечей казался расплывчатым, дрожащая тень упала на лицо Жизель. У Йонатана возникло ощущение, что она улыбается.

София, прижавшаяся к его плечу, чувствовала себя счастливой и легкой.

Она медленно расстегнула молнию на своем белом свадебном платье, и оно соскользнуло с ее плеч. Потом сняла белье и оставила его на полу. Обнаженная София стояла перед Йонатаном и улыбалась.

— Иди сюда, — сказала она и протянула ему руки.

Еще никогда он так ясно не осознавал, как она прекрасна. Все было хорошо, все было все равно, этой ночью она будет принадлежать ему!

Он тоже разделся, прижал ее к себе, и она почувствовала, как сильно он ее желает.

Он хотел поднять ее на руки и отнести в постель, когда услышал тот голос в первый раз.

«ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ЭТОГО СДЕЛАТЬ, — прошептала она. — НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО, ПАПА!»

Он застыл. Это однозначно был ее голос.

«Где ты, Жизель?» — подумал он и посмотрел на портрет».

«Я С ТОБОЙ».

София выскользнула из его объятий, подошла к кровати и легла на нее.

— Пожалуйста, иди сюда! — повторила она.

«ТЫ ХОЧЕШЬ ПЕРЕСПАТЬ СО СВОЕЙ ДОЧЕРЬЮ!»

Он направился к кровати.

«Я ЗАПРЕЩАЮ ТЕБЕ ЭТО!»

Йонатан проигнорировал голос и закрыл глаза.

София чувствовала себя самой прекрасной женщиной на свете. Его руки, казалось, были везде и сразу. Они касались ее, электризовали каждый сантиметр ее тела, проникали туда, где не бывал еще никто. Это было как пожар и доводило ее просто до сумасшествия. Благодаря Йонатану она узнавала себя. Она рвалась ему навстречу, желая достичь полноты счастья, и одновременно надеялась, что это никогда не закончится.

Происходящее было так незнакомо для нее, так непривычно, и она наслаждалась всем в полной мере. Казалось, она коснулась двери в рай, которая теперь постоянно будет для нее открыта. Йонатан всегда будет с ней! Начиналась совершенно новая жизнь, и София была вне себя от счастья.

Ее ногти царапали кожу Йонатана, ее ноги обхватили его. Она не хотела больше никогда его отпускать!

«ТОЛЬКО ПОСМЕЙ!»

Голос звучал пронзительно, и Йонатану не удалось проигнорировать его.

Он сделал ошибку и открыл глаза. Ее взгляд поразил его, как стрела.

И все закончилось.

Йонатан почувствовал, как София разочарованно сжалась в комочек, и потерял над собой контроль. Он спрыгнул с постели и бросился в кухню за ножом, который был таким острым, что мог разрезать лист бумаги в воздухе.

— Что ты делаешь? — испуганно прошептала София, услышав, что он роется в столе.

Йонатан не ответил. Он разъярился настолько, что готов был взорваться. Он чувствовал, как пульсирует в голове кровь. Казалось, его череп вот-вот лопнет.

Словно в трансе, как безумный, он схватил нож и выколол глаза на портрете.

Энгельберт

17

Тоскана, 2007 год

Йонатан посмотрел на часы, было без четверти семь. Вполне достаточно времени для того, чтобы перед ужином просмотреть электронную почту и ответить на письма.

Женившись на Софии, Йонатан все свои деньги вложил в то, чтобы модернизировать одну из двух квартир для постояльцев и полностью заменить там мебель. Позже он распорядился снести старый сарай для овец, а на этом месте построить маленькую, но роскошную виллу, в которой было бы все, чего только можно пожелать. Там был бассейн и две прекрасные террасы, с которых открывался великолепный вид от Вальдарно до Сиены.

Вилла Casa Gioia[52] стала настоящей мечтой для семейных пар пожилого возраста, которые хотели провести отпуск в уединении, где бы им никто не мешал, в достойных апартаментах, но все же не в полном одиночестве, поскольку главный дом — Ла Пассерелла, в котором жили Риккардо, Аманда, София и Йонатан и где было еще две квартиры, находился всего лишь в шестидесяти метрах.

С тех пор как Йонатан начал рассылать объявления в газеты и открыл собственную страницу в Интернете, и квартиры, и Casa Gioia были постоянно заказаны с начала лета и до поздней осени. Дохода от сдачи квартир в аренду вполне хватало на всю семью, и София и Йонатан вели хотя и скромную, но счастливую жизнь.

Йонатан включил компьютер, зашел в Интернет и открыл свой почтовый ящик. Там оказалось два новых входящих письма.

Первое было рекламой дешевой авиалинии. Он стер его, не открывая.

Второе было похоже на заказ квартиры, и он тут же его прочитал.

Глубокоуважаемая семья Валентини!

Мы прочитали объявление в газете «Zeit» и с большим интересом посмотрели вашу домашнюю страницу в Интернете. Поместье в Тоскане действительно очень красивое, и мы хотели бы со всем уважением спросить, свободна ли вилла Casa Gioia на период с восьмого по двадцать второе июня.

С надеждой на положительный ответ

и с наилучшими пожеланиями

остаюсь

Ингрид Кернер.

«Это же прекрасно», — подумал Йонатан. Он точно знал, что вилла на это время будет свободна, но на всякий случай еще раз посмотрел в календарь. Потом ответил на электронное письмо:

Глубокоуважаемая фрау Кернер!

Как чудесно, что вам нравится Casa Gioia и вы хотите провести отпуск у нас.

Я зарезервировал для вас виллу с восьмого по двадцать второе июня. Пожалуйста, в ближайшие дни внесите предоплату в размере восьмисот евро. Как только деньги поступят на счет, вилла будет для вас забронирована.

Мы рады тому, что вы будете нашими гостями, и желаем вам прекрасно провести время до начала отпуска.

С наилучшими пожеланиями

София и Йонатан Валентини.

Он уже привык подписываться фамилией Валентини. Его старой фамилии нечего было делать здесь, в Тоскане, да он и сам уже почти забыл ее.

Довольный, он выключил компьютер. Сезон начинался хорошо, и теперь только в сентябре оставались две недели, когда вилла не будет занята.

18

Донато Нери никогда бы не поверил, если бы ему сказали, что однажды настанет время, когда он будет с удовольствием ходить на работу. Служебное помещение карабинеров с выкрашенными желтой краской стенами, уродливым черным шкафом для документов и светло-коричневым безвкусным письменным столом с темно-зеленым синтетическим покрытием, чтобы не соскальзывали бумаги, вдруг стало казаться ему солнечным и радостным, а карта местности на стене — пестрой и интересной, и когда он смотрел на нее, то открывал для себя все новые и новые деревеньки, где еще не был. Даже скуку рабочих дней, наводившую тоску, было легче переносить, чем тот сумасшедший дом, в который превратилась его квартира.

Невероятно долгие девять месяцев были для него все равно что девять лет, с тех пор как его теща Глория поселилась в их доме. За это время у женщин рождались дети, и какой бы мучительной ни была беременность, она все равно когда-нибудь заканчивалась — в отличие от гостевания Глории. Он опасался, что на свете существует только один человек, который может жить вечно, и этот человек — именно Глория. Она родила дочь Габриэллу в сорок лет, а теперь ей было семьдесят восемь. Глория мечтала иметь детей, но никак не могла забеременеть. В возрасте тридцати пяти лет она впервые в жизни пошла к гинекологу и пожаловалась на свою беду. Гинеколог проводил обследования, отправлял анализы в различные лаборатории, и с каждой неделей его лицо становилось все задумчивее.

— Mi displace,[53] — в конце концов сказал он, — но у вас не может быть детей. Ничего не поделаешь, это судьба.

Глория была страшно огорчена, и ей понадобилось целых полгода, чтобы справиться с потрясением. Но однажды утром за завтраком она вдруг хлопнула в ладоши, да так, что ее муж от удивления отложил газету в сторону, и сказала:

— Va bene.[54] Раз это так, то пусть так и будет. Баста. Давай наслаждаться жизнью, Сильвано!

Сильвано засмеялся.

— Иногда у тебя бывают действительно хорошие идеи, Глория.

Они так и сделали. Они любили друг друга свободно, больше не вспоминая о своем желании иметь детей, и через четыре года Глория забеременела.

— Все гинекологи — идиоты, — таким был ее вывод.

Она отказалась от дальнейшего посещения врачей и в сорок лет произвела на свет здоровую девочку — Габриэллу.

Прошлым летом Габриэлла неожиданно уехала в свой любимый город Рим, потому что в этом захолустье, в Амбре, очень тосковала по родине. И уж совершенно неожиданно через короткое время вернулась, но не одна, а с Глорией, которая с каждым днем становилась все более рассеянной и забывчивой и уже не могла оставаться одна в Риме.

Донато страшно опозорился, когда организовал самую большую поисковую операцию, которая когда-либо объявлялась в Вальдамбре, потому что возникло предположение, что его теща заблудилась в лесу и уже несколько часов бродит неизвестно где. Когда наступила темнота и нервозность его помощников достигла апогея, Глория с довольным видом появилась дома. Она и одна из ее соседок выпили по рюмочке, а потом заболтались, тем самым запустив процесс, который вызвал огромное количество насмешек и принес ее зятю массу неприятностей.

С тех пор у них были весьма напряженные отношения, и Нери предпочитал бегство, когда Глория усаживалась в кухне и несла всякую чушь, невероятно громко прихлебывая кофе с молоком.

По выходным дням он, Габриэлла и теща, которую все называли бабушкой, завтракали вместе. Джанни, их семнадцатилетний сын, в это время обычно еще валялся в постели и заходил в кухню лишь для того, чтобы, не здороваясь ни с кем, молча забрать свой кофе.

Разговоры по выходным велись всегда одни и те же, а иногда повторялись почти слово в слово.

— Дорогая, — говорила бабушка, прихлебывая кофе, Габриэлле, — а сколько тебе, собственно, лет?

Донато поднимал к небу глаза, чего бабушка не замечала, потому что вообще не обращала на него внимания, он был для нее пустым местом.

— Тридцать восемь, мама.

— Да-а, уже такая старая.

Бабушка кивала и делала такое лицо, как будто о чем-то серьезно задумалась.

— А ты замужем, дорогая?

— Да, конечно, мама. Ты же знаешь!

— Да что ты говоришь! — У бабушки был озабоченный вид. — А за кем?

— За Донато, мама. Скажи же хоть что-нибудь, — шипела Габриэлла на мужа, — чтобы она вспомнила тебя.

Донато качал головой, сжимал зубы и молчал.

— В Рождество вы всегда вместе складывали пазлы, мама.

— Но тогда бы я об этом помнила! — Бабушка начинала раздражаться. — Он порядочный человек?

— Конечно. Даже очень.

Бабушка кивала и шумно прихлебывала кофе.

— Ты можешь сегодня после обеда отвезти меня на улицу Виа Кальяри? Я хочу повидать Паолу.

— Виа Кальяри находится в Риме, мама. А Паола уже два года, как умерла, — вздохнула Габриэлла.

— Я хочу к ней в гости! — настаивала бабушка.

— Это невозможно. Ты же в Амбре, а не в Риме!

— А почему я не в Риме?

В этот момент Донато всегда вставал и выходил из кухни. Габриэлла иногда задумывалась, действительно ли у бабушки развился склероз или же она ловко притворяется и водит всех за нос. Задавала ли она этот вопрос исключительно из вредности, чтобы подразнить зятя, или же у нее действительно остались лишь туманные воспоминания о прошлой жизни?

Бабушка задавала этот проклятый вопрос каждое воскресенье.

Габриэлла вздыхала:

— Ты живешь у нас, а мы теперь живем не в Риме, потому что для Донато там нет работы, а здесь есть. Я же рассказывала это тебе уже тысячу раз, мама.

Бабушка кивала и засовывала в рот половину круассана, что на минутку заставляло ее замолчать.

— Дорогая, — говорила она после невольной паузы, — а у тебя дети есть?

— Да. Сын Джанни.

— Так-так. И сколько же ему лет?

— Семнадцать.

— А почему я об этом не знаю? Я хотела бы познакомиться с мальчиком.

В кухню как раз зашел Джанни в одних только боксерских шортах. Волосы у него были растрепанные, а глаза — заспанные.

— Джанни, — сказала Габриэлла, уже порядком нервничая, — скажи, пожалуйста, бабушке «Доброе утро» и объясни, кто ты.

Джанни взял свою чашку кофе, покрутил пальцем у виска, показывая, что у кого-то не все в порядке в голове, и вышел.

Бабушка его вообще не заметила.

— У тебя все в порядке, дорогая, или мне стоит о тебе беспокоиться?

— Все в порядке, мама. У меня есть все, есть любимый муж, есть старательный сын, и я себя чувствую очень хорошо. Так что тебе ни о чем беспокоиться не надо.

«Четыре утверждения, и три из них — ложные», — подумала Габриэлла горько. Такой рекорд трудно превзойти.

Бабушка ни о чем больше не спрашивала. Она закрыла глаза и уснула.

Габриэлла открыла дверь кухни, подавая знак, что время допросов подошло к концу. Донато вернулся и закончил свой завтрак. Оба обычно молчали. Чтобы — не дай Бог! — не разбудить бабушку. А еще потому, что им просто нечего было сказать друг другу.

Ровно в половине одиннадцатого Донато навел порядок среди своих шариковых ручек, сложил еще не отработанные бумаги, закрыл письменный стол и сунул ключ в нагрудный карман. Он не хотел, чтобы его коллега Альфонсо, не дай Бог, поддался искушению полазить по его личным вещам, хотя в ящиках стола не было ничего, кроме ключей от машины, бумажных носовых платков, старых часов, которые вдруг остановились и которые он уже несколько недель собирался отнести к часовщику, пакетика жевательной резинки, игральных карт и спрея от комаров.

Потом он встал, расправил форменные брюки, кивнул Альфонсо, который как раз говорил по телефону, и вышел из полицейского участка, чтобы, как каждое утро в это время, выпить кофе в баре «Делла пьяцца».

Донато шел быстро, размашистым шагом, стараясь не сбиться с дыхания, и его кожаные туфли громко стучали по квадратным камням старой деревенской улицы. Он кивнул хозяйке магазина сувениров и подарков, которая курила сигарету перед своим магазином, и с удивлением отметил, что немного дальше появилась лавка сапожника.

«Porcamiseria, — подумал он. — Ты смотри, эту старую развалину все же реставрируют. И откуда этот головорез вдруг раздобыл деньги?» Но он выяснит это.

Нери насладился тем, что в баре каждый с ним поздоровался, и заказал чашку капуччино и два круассана, которые здесь, по крайней мере, бабушка не стащит у него из-под носа и не проглотит. Он, конечно, с большим удовольствием выпил бы caffè corretto,[55] espresso amp; grap, но не решился на это, поскольку был еще на службе.

— Buonjorno! — сказал он Йонатану, которого увидел у стойки бара, где тот как раз забирал свою чашку эспрессо.

Донато всегда был рад видеть немца и с удовольствием обменивался с ним парой слов. Он любил Йонатана. Ему импонировало то, с какой любовью он относится к слепой жене и как быстро научился говорить по-итальянски.

Йонатан улыбнулся и подсел к нему.

— Ciao, Донато! Как дела?

— Да ничего. А как у вас? В Ла Пассерелле все в порядке?

— Все в лучшем виде. Мы радуемся лету и постояльцам, готовим дом и бассейн, высаживаем растения на террасах. Работы выше головы, и я даже не знаю, как со всем этим справлюсь в одиночку. Ты не знаешь никого, кто мог бы нам помогать во время сезона? В саду, в лесу, возле оливок, поливать, косить траву. Ну и все такое.

И в этот момент Донато в голову пришла идея.

— Да, я знаю кое-кого. Речь идет о моем сыне Джанни. Он болтается без дела и вечно всем недоволен. Он проведет летние каникулы в постели, если не дать ему никакого задания. Кроме того, он мог бы заработать какие-то карманные деньги.

Йонатан кивнул.

— Великолепно! Такой молодой, крепкий парень мне и нужен. Я надеюсь, он умеет обращаться с газонокосилкой, мотокосой и бензопилой?

Донато пожал плечами.

— Без понятия. Но если даже не умеет, то научится. Это не повредит. Ему надо немного взбодриться. А когда он может начать работу?

— По мне, так хоть завтра, с восьми утра.

19

Джанни работал в Ла Пассерелле с большой неохотой. Он приезжал около четверти девятого на своей «Веспе», вставал с мопеда, засовывал руки в карманы брюк и со скучающим видом смотрел на Йонатана.

— Что я должен делать?

— Выкоси вереск мотокосой. Начни сразу за стоянкой и постепенно дойдешь до фонаря возле дороги.

— А зачем это нужно?

— По трем причинам.

— Например? — Джанни смачно зевнул.

— Потому что ты хочешь заработать деньги, потому что вереск нужно скосить и потому что я так сказал.

Джанни закатил глаза.

— Ага. Круто. А где эта дерьмовая мотокоса?

— В кладовке. Как всегда, Джанни. А бензин — в синей канистре.

Джанни кивнул, повернул козырек бейсболки на затылок и поплелся в кладовку.

Большой помощи от Джанни не было, но все же то, что он делал, было лучше, чем ничего. Он косил вереск, подстригал газон, пропалывал огород, сжигал сучья и ветки, когда шел дождь и земля была влажной, рубил дрова на зиму и складывал их в сарай, чистил бассейн и подметал террасу. Он засыпал ямы на дороге и высаживал оливки, вырывал сорняки между щебенкой или отправлялся на своей «Веспе» к торговцу стройматериалами, чтобы залатать колесо тачки. Все, что ему говорили, он выполнял, но делал это не спеша, словно в замедленной съемке.

Время от времени Йонатан незаметно подбирался к нему, думая застать Джанни за тем, что тот сидит на траве, спит или просто смотрит в небо, но ему это не удавалось. Каждый раз, как Йонатан внезапно появлялся из-за угла, Джанни работал. Медленно, правда, но работал, и Йонатан ничего не мог ему сказать, хотя результат через восемь часов был менее чем скудным.

От солнца Джанни надевал на голову большую соломенную шляпу, и когда он стоял в саду, опершись на грабли, то казалось, что он спит стоя. По этой причине Йонатан называл его не иначе, как «Тот-Который-Спит-На-Граблях».

Время от времени Донато и Йонатан встречались в баре и вместе пили кофе.

— Все прекрасно, — докладывал Йонатан, — он делает свое дело старательно. Я бы хотел, чтобы он работал у меня постоянно. У тебя прекрасный сын, Донато. Не беспокойся, уж он найдет свою дорогу в жизни.

— Я тебе очень благодарен, Йонатан. Работа идет Джанни на пользу, его словно подменили. Конечно, он приходит домой усталый и разбитый, но зато стал ужинать с нами, а вчера впервые заговорил со своей бабушкой. О папе Римском.

— Как мило!

— Да, это так, но он заронил ей в голову одну идею. Теперь она непременно хочет попасть в Рим, на аудиенцию к папе Римскому.

Перед тем как должны были приехать следующие гости, фрау Кернер и герр доктор Кернер, Йонатан еще раз пошел вниз к Casa Gioia, чтобы проверить дом и бассейн.

Содержание хлора и кислотность воды в бассейне были в порядке, качество воды — стабильным. Кристально чистый, со светящимся светло-голубым дном бассейн, имевший восемь метров в длину и пять метров в ширину, предстал перед ним во всей своей красе. Стенки, выложенные натуральным камнем, придавали бассейну теплоту и хорошо сочетались с типично тосканской архитектурой.

Газон был подстрижен, сорняки между грядками роз выполоты, а свежевыстиранные подстилки крепко привязаны к стульям и скамейкам. Йонатан зашел в дом. Он посмотрел, нет ли на потолке паутины, проверил умывальники, туалеты и душ, провел пальцем по ребрам батарей отопления и удостоверился в отсутствии пыли, заглянул в чайники и кофейные чашки, стоявшие на полке, не осталась ли там какая муха, разгладил покрывало на кровати, открыл ящики стола, стоявшего под полкой для книг, чтобы посмотреть, не поселилась ли там случайная мышь, и сделал ревизию винных запасов — все ли там есть и правильно ли рассортировано.

Йонатан остался доволен. Он поставил новую свечу рядом с Мадонной в маленьком эркере, включил холодильник и еще раз внимательно осмотрелся. Дом получился великолепный! Через застекленную перегородку в просторной кухне открывался прекрасный вид на окрестности, а на террасе перед ней можно было наслаждаться заходом солнца над заросшими лесом холмами Кьянти.

Уже два года в Ла Пассерелле работала Серафина. Это была маленькая, кругленькая сицилианка с пронзительным голосом и большим запасом сил и энергии. Йонатану стоило больших трудов объяснить ей, как нужно работать, но наконец она все-таки поняла, что в доме, где живет слепая, очень важно ничего не менять, не передвигать и не переставлять слева направо. Серафина просто обожала сгребать предметы в общую кучу и громоздить их на письменном столе, на рабочей плите в кухне или собирать все на полу, тщательно протирать, а потом расставлять в соответствии с собственным вкусом и представлением о порядке.

Мягко, но настойчиво Йонатан разъяснял, что она обязана признавать порядок и систему, заведенную в доме, и в конце концов энергичная и стремительная сицилианка приспособилась к семье Валентини. Она отчистила пол в кухне Аманды от толстого слоя грязи, убрала пылесосом многолетнюю паутину с потолка и отмыла клейкие от жира кухонные шкафы. Она научилась видеть грязь и устранять ее, и со временем делала все большие успехи. Поэтому Йонатан поручил ей наводить чистоту и в Casa Gioia.

Сегодня он остался вполне доволен работой Серафины, вышел из дома и закрыл дверь за собой на ключ.

20

Ингрид и Энгельберт переночевали в маленьком пансионате в Бад Райхенхалле и после короткого завтрака отправились в путь пораньше. Ожидался жаркий день, на небе не было видно ни облачка, но сейчас, ранним утром, еще царила приятная прохлада.

Энгельберт сидел, расслабившись, за рулем и предавался своим мыслям. Нигде он не мог так хорошо думать, как за рулем машины, и даже поездки на большие расстояния его, похоже, не напрягали. Он очень редко уставал и не был подвержен, как Ингрид, привычке вздремнуть хоть недолго.

Они только что проехали Бреннер, и Ингрид как раз перебирала компакт-диски, которые лежали на приборной панели машины.

Она поставила диск Александры. Боже мой, это было сорок или больше лет назад, и тогда ее песни трогали Ингрид до слез.

Ингрид закрыла глаза и откинулась назад. Она была счастлива, что рядом с ней Энгельберт, муж, рядом с которым она хотела состариться. И впереди у них были путешествия в дальние страны и круизы на кораблях вместе с Хеннингом и Хеллой.

Сейчас их ожидали две недели в Тоскане в доме с прекрасным видом. В месте, которым они будут наслаждаться и каждый день благодарить создателя за то, что у них все хорошо.

Ингрид вытянула ноги, пошевелила пальцами, потому что у нее затекли ступни, глубоко вздохнула и закрыла глаза. Жизнь была прекрасна!

Энгельберт за рулем улыбался. Он ехал со скоростью сто тридцать километров в час, спокойно и расслабленно, навстречу солнцу, и она любила его в этот момент больше, чем когда-либо.

Потом Ингрид уснула.

Недалеко от Модены, когда Энгельберт свернул на стоянку, она проснулась. Он поставил машину прямо перед выездом, зашел в туалет, потом в ресторан и вернулся с двумя большими стаканами кофе с молоком и бутербродами с сыром.

— Обошлись в целое состояние, — сказал он, улыбаясь, — но кто знает, когда нам сегодня удастся заполучить еще что-то из еды. Очень интересно, что это за разбойничья пещера, которую ты сняла.

Обычно за планирование путешествий отвечала Ингрид. Она решала, в какую страну они поедут, подбирала жилье в гостинице или в пансионате и заказывала его по телефону либо списывалась с хозяевами по электронной почте.

Энгельберт облокотился о переднее крыло и с аппетитом ел свой бутерброд. Ингрид смотрела на его живот, который нависал над поясом, на подбородок, который уже далеко не так энергично выдавался вперед, стал мягким и потихоньку превращался в двойной подбородок.

Она подошла и обняла его одной рукой.

— Может, дальше я поведу машину? Ты устал.

— Совсем нет. — Энгельберт сунул в рот последний кусок бутерброда и вытер руки носовым платком. — Я могу ехать до самой Амбры. Думаю, так лучше. А ты можешь быть моим штурманом.

Ла Пассерелла находилась слишком далеко, чтобы можно было найти ее с помощью навигационной системы, но господин Валентини, который великолепно умел писать по-немецки или даже, возможно, был немцем, послал им очень точное описание дороги, и Ингрид была уверена, что они найдут это сельское поместье.

— О'кей, — сказала она, — если ты не устал, прекрасно. Тогда поехали.

Через три часа Энгельберт добрался до выезда с автобана на Вальдарно. До Монте Веники им понадобилось еще три четверти часа, и они ехали с помощью навигационной системы. После Кастелетто в центре Монте Веники приятный женский голос нараспев произнес: «Вы добрались до места назначения», и Энгельберт отключил навигационную систему.

— Мы проедем через городок до развилки, потом свернем направо, на дорогу из природного камня, и будем ехать все время прямо вдоль стены сухой кладки, — сказала Ингрид, и Энгельберт кивнул.

Автомобиль медленно ехал по дороге, переваливаясь из выбоины в выбоину, а затем вполз на гору, причем машина едва не заглохла, поскольку из-за плохой дороги Энгельберт взял слишком малый разгон. Они проезжали мимо оливковых рощ и виноградников, и перед ними открывался чудесный вид — с одной стороны на Вальдамбру, с другой — на виноградники Кьянти.

— Как в сказке, — восхищенно пробормотала Ингрид.

К ландшафту, по крайней мере, у Энгельберта не могло быть никаких претензий.

Через километр начался дубовый лес. Довольно низкорослые деревья стояли не очень тесно, а между ними росли метровой высоты вереск и боярышник, закрывавшие вид на долину.

Энгельберт ощутил легкую панику. По такой каменистой, песчаной и плохой дороге он еще никогда не ездил, и Ингрид знала, что сейчас он лихорадочно размышляет над тем, как в ближайшие дни будет снова выезжать из Ла Пассереллы, но ничего не сказала. Она не воспринимала неровную дорогу как какую-то проблему, и если Энгельберт не захочет, то сама будет ездить за покупками. Может, через пару дней ей удастся уговорить его поехать на экскурсию.

Возле огромного отдельно стоящего кедра они свернули вправо, проехали еще девятьсот метров и добрались до открывавшегося слева ущелья. Отсюда начинался последний подъем к Ла Пассерелле, и, когда они его преодолели, в лучах теплого, щедрого послеполуденного солнца перед ними предстал дом.

Энгельберт остановил машину, они вышли и осмотрелись.

Вместо комментариев по поводу красоты ландшафта и прекрасной панорамы Энгельберт обнял Ингрид за плечи и крепко прижал к себе.

Йонатан даже не слышал, как подъехала машина. Однако София, которая сидела у окна и вязала шарф для Риккардо, подняла голову и сказала:

— Любимый, мне кажется, наши гости приехали.

Когда он встал и вышел из дома, то увидел мужчину и женщину, стоявших возле темно-синего «ауди» и с восторгом смотревших на холмы Тосканы.

«Герр и фрау Кернер, — подумал он. — Похоже, они нашли нас без проблем».

Улыбаясь, Йонатан подошел к ним и протянул руку.

— Добро пожаловать в Ла Пассереллу, — приветливо сказал он.

И вдруг почувствовал внутреннее смятение. «Я откуда-то знаю этого мужчину, — подумал он, — но не помню откуда. Черт возьми, где же мы с ним уже встречались?»

— Меня зовут Валентини, — представился он. — Надеюсь, поездка была приятная?

— Прекрасная! — ответила Ингрид. — Все прошло абсолютно без проблем. Мы доехали очень хорошо, только перед Флоренцией была небольшая пробка, да и то так, ничего страшного.

— Очень рад.

Йонатан посмотрел на доктора Кернера сбоку, но и в профиль он ему тоже никого не напомнил, так что и это не помогло.

«Ладно, — подумал Йонатан, — у меня впереди четырнадцать дней, чтобы узнать, где мы встречались. В конце концов, если понадобится, просто спрошу его об этом».

— Тогда я сейчас покажу вам дом, — сказал Йонатан и махнул рукой в направлении виллы. — Смотрите, он там, за кипарисами. Отсюда видно только крышу и южный фронтон. Это и есть Casa Gioia. Лучше, если я пойду вперед, а вы поедете за мной на машине. Ее можно поставить прямо перед домом, и тогда не придется нести багаж.

— Большое спасибо! — Энгельберт уже сел в машину. — Садись, Ингрид.

Машина медленно ехала следом за Йонатаном. В конце концов тот жестом указал, что они могут поставить автомобиль прямо перед окнами спальни, так что до главного входа было всего лишь метров двенадцать.

Энгельберт и Ингрид пока оставили багаж в машине и пошли вслед за Йонатаном сначала вдоль узкой стороны дома, а затем свернули за угол и очутились прямо на большой террасе, расположенной перед входной дверью и выше бассейна, прозрачная голубая вода которого искрилась на солнце.

Ингрид остановилась, наслаждаясь первым впечатлением.

— Как в сказке! — прошептала она.

— Сегодня, к сожалению, видимость не та, — заметил Йонатан. — Там, внизу, Сиена, но из-за дымки все чуть расплывчато. Зато ночью вам будут видны огни города.

— Я смотрел фотографии в Интернете, — сказал Энгельберт, — и должен сказать, что действительность еще прекраснее. Обычно бывает наоборот.

— Спасибо. Я очень рад.

«Где-то я уже слышал этот голос, — подумал Йонатан. — Глубокий и густой».

— Зайдем в дом? — вежливо спросил он.

Ему было неловко, но он не мог сдержаться и продолжал рассматривать постояльца.

— С удовольствием.

Если Ингрид и Энгельберт были приятно удивлены красотой горы, то внутренняя обстановка этой сельской виллы их просто поразила.

— Если вы не против, я зайду через час. За это время вы уже немного освоитесь в доме. Мы по-быстрому уладим финансовые вопросы, и я не стану вам мешать. Можете чувствовать себя совершенно свободно. Дом ниоткуда не видно, а я не буду появляться без предупреждения. Если нужно будет заняться бассейном или цветами, я предварительно позвоню.

— О цветах позабочусь я! — поспешно сказала Ингрид. — Я и дома ими занимаюсь. Для меня не составит труда поливать герань и время от времени убирать увядшие цветки. Об этом можете не беспокоиться.

— Очень мило с вашей стороны.

Йонатан любил гостей, которые брали на себя скучную возню с цветами.

Улыбнувшись и махнув рукой, что напоминало прощальный жест, Йонатан направился к главному дому.

И вдруг почувствовал, как его бросило в жар. Доктор Энгельберт Кернер. Кернер. Доктор Кернер.

Теперь и фамилия показалась ему знакомой.

21

Серебристо-серый «ауди» подъехал к дому родителей Тобиаса, Хеннинга и Хеллы, и остановился у ворот. Хелла уже стояла у подъезда с распростертыми объятиями.

— Как чудесно, что вы здесь! Как у вас дела? Как прошла поездка? Все в порядке?

У Хеллы была привычка, приветствуя гостей, тут же бомбардировать их кучей вопросов, ответы на которые она, правда, ожидала получить значительно позже.

Тобиас и Леония обняли ее.

— Заходите, дети!

Она пошла вперед, гости за ней.

Хеннинг встретил их в гостиной и тоже обнял сына и невестку.

Обеденный стол был уже накрыт, и пока Тобиас открывал бутылку шампанского, Хеннинг задумчиво наблюдал за ним.

У Тобиаса было спокойное, улыбчивое лицо человека, который абсолютно счастлив и доволен. Работа его продвигалась успешно, и он строил блестящую карьеру адвоката. Он был привлекательным мужчиной, буквально излучавшим ум и обаяние.

Хеннинг ощутил гордость за сына и в этот момент невольно вспомнил, что так было не всегда. Даже наоборот.

Хеннинг и Хелла тогда проводили выходные дни в Гамбурге. На вечер у них были билеты на «Призрак оперы». Они были в номере гостиницы, когда в шестнадцать двадцать пять зазвонил мобильный телефон Хеннинга.

— А-а, это ты, Тоби, — сказал Хеннинг, — как хорошо, что ты позвонил. Хелла еще вчера вечером пыталась дозвониться до тебя.

— Папа! — всхлипывая, на одном дыхании выпалил в телефон Тобиас. — Папа, пожалуйста, помоги мне! Я сбил женщину. Я не знаю, как это получилось, я вообще ничего не знаю, потому что мы тут немного попраздновали. Я даже не знаю, жива ли она! Я не остановился, а сразу же поехал домой.

— Оставайся на месте! — закричал он. — Мы приедем, как только сможем.

Пока Хелла поспешно собирала вещи, Хеннинг позвонил своему другу Энгельберту и объяснил ему, что произошло.

— Тебе нужно сохранить холодную голову, Хеннинг, это главное, — сказал Энгельберт. — Тобиас сейчас никакой, он пьян, он в шоке, а тебе понадобятся стальные нервы. Как бы ему ни было плохо, когда приедешь в Берлин, напои его еще больше. Пусть выпьет столько, сколько сможет. И сделай так, чтобы у него был жалкий вид. Чтобы он был одет в тряпье, был немытый и растрепанный, в общем, вызывал жалость. Потом отвези его в полицию. Он должен добровольно явиться с повинной, наряду с алкоголем это послужит смягчающим обстоятельством.

Когда он положил трубку, до Хеннинга постепенно дошло, что у его сына, а значит, и у всей семьи, возникла огромная проблема.

Хеннинг и Хелла бешено мчались по автобану в Берлин.

Когда они около восьми вечера добрались домой, то увидели, что по их дому слоняются человек пятнадцать пьяных подростков, орет музыка, в комнатах и в саду царит настоящее опустошение, а в их спальне какая-то парочка занимается сексом.

Тобиас лежал в своей комнате и храпел, отсыпаясь после застолья.

Хеннинг потряс его, но сын был мягким, как матерчатая кукла, и не просыпался. Тогда Хеннинг плеснул ему в лицо ледяной водой и лупил по щекам до тех пор, пока Тобиас не пришел в себя.

— Проклятое дерьмо, тебе сейчас нельзя спать!

— А почему? — заплетающимся языком пробормотал Тобиас и попытался закрыть глаза, но Хеннинг ему помешал.

— Тебя рвало?

Тобиас покачал головой и бессильно уронил ее на грудь.

— О'кей. Ну-ка вставай!

Тобиас пытался подняться, но снова и снова падал на матрац.

Хеннинг проверил его пульс и смерил температуру. Термометр показал 36,9 градусов. Значит, он еще не переохладился.

В кухне Хеннинг, не обращая внимания на переполненные пепельницы и тарелки с чашками, которым пришлось заменить пепельницы, пустые и наполовину полные бутылки, остатки еды, блевотину в мойке для посуды и огромную коньячную лужу на полу, взял стакан для воды и наполовину наполнил его виски.

— Ты еще помнишь, что случилось?

Тобиас посмотрел на отца широко открытыми глазами и ничего не ответил.

— Ты помнишь, что сегодня после обеда звонил нам?

Тобиас робко кивнул.

— Ты сбил женщину и скрылся. Теперь у нас проблема.

Тобиас заплакал.

Хеннинг сунул ему в руку стакан с виски.

— Давай пей!

Тобиас сделал глоток, но тут же выплюнул.

— Я не могу, — простонал он.

— Нет, можешь! Ты выпьешь это, и точка. Это очень важно. Если хочешь, чтобы я помог тебе выбраться из дерьма, будь добр, делай то, что я говорю.

Тобиас, борясь с рвотой, с отвращением выпил.

Хеннинг вытащил его из кровати.

— Хватит! А теперь поедем в полицию. И ты расскажешь там все, что помнишь. Пусть даже немногое. И скажешь, что очень-очень раскаиваешься, понятно?

В полицейском участке Хеннинг узнал, что молодая женщина умерла на месте происшествия. Ему очень хотелось наорать на Тобиаса, который с жалким видом стоял, с трудом держась за перегородку, и избить его, но, как это не было трудно, взял себя в руки. «Тебе нужно сохранить холодную голову, Хеннинг, это главное», — так сказал Энгельберт. Это было правильно, но чертовски трудно, настолько он был зол на Тобиаса!

Полицейский записал все, что мог сказать Тобиас о несчастном случае. Рассказал он мало, однако однозначно признал, что сидел за рулем пьяный и дорожно-транспортное происшествие случилось по его вине. Полицейский также записал, в каком жалком состоянии находился Тобиас и что он едва держался на ногах.

Последовавший за этим анализ крови, результаты которого стали известны на следующий день, показал содержание алкоголя в крови 2,8 промилле, что было еще не полным, поскольку с момента дорожно-транспортного происшествия до взятия анализа крови прошло уже более четырех часов.

Хеннинг поручился, что Тобиас, как только протрезвеет, разумеется, будет готов ответить на все вопросы.

Потом они уехали домой.

По дороге они не сказали друг другу ни слова. Тобиас ждал упреков, обвинений, вопросов, но ничего этого не было. Совсем ничего. Он смотрел на застывшее лицо отца и ему хотелось, чтобы тот наорал на него, чтобы все наконец закончилось, однако Хеннинг молчал.

— Ты ничего не говоришь… — сказал Тобиас, и вдруг у него появилось ощущение, что он совершенно трезв.

— Нам не о чем говорить, — сухо ответил Хеннинг. — Все, что я могу сказать, ты и так знаешь.

Когда они приехали, Хеннинг выгнал всех гостей, которые еще слонялись по комнатам. Хелла уже начала наводить порядок.

Потом он посмотрел на сына.

— Я вытащу тебя. — Его голос был надтреснутым и холодным. — С помощью Энгельберта я тебя вытащу.

И вышел, оставив Тобиаса одного в гостиной.

Они никогда больше не говорили об этом. И Хелла тоже не проронила ни слова. Тобиасу не напоминали ни о чем — ни о пятнах вина на ковре и разгромленном саде, ни о загаженном бассейне и прожженном диване, ни о полностью разбитой машине.

И никто не говорил о мертвой молодой женщине. Эта тема была запретной.

Тобиас не знал, что делать. По ночам он плакал и молил небо, чтобы все стало так, как прежде, но это желание осталось неисполненным.

— Итак, мои дорогие, — сказал Хеннинг, закуривая маленькую сигару, — когда вы позавчера позвонили и сказали, что приедете на выходные, мы, конечно, очень обрадовались, и это понятно, ведь мы уже давно не виделись… Но, может, есть еще какая-то причина? Что-то случилось? Какие-то новости?

— Почему обязательно должна быть причина, если Леония и Тобиас приезжают в гости? — возразила Хелла.

Тобиас ничего не сказал на это, только улыбнулся.

— Конечно, причина есть. Даже несколько. — Он посмотрел на отца. — Открой-ка бутылку шампанского, чтобы мы могли поднять бокалы за то, о чем хотим вам рассказать.

— О чем же?

Хелла чуть не лопалась от любопытства, а Хеннинг отправился в кухню.

Тобиас подождал, пока отец вернулся с бутылкой и четырьмя бокалами. Пока Хеннинг разливал вино, он продолжил:

— С октября я буду работать по одному очень крупному делу. Экономическая преступность. Наша адвокатская контора открывает филиал в Нью-Йорке, но мне придется находиться главным образом в Азии. Бангкок, Сингапур, Джакарта, Гонконг… Это уникальный шанс для карьеры! Наверное, лучший из всех, что когда-либо у меня были и которые когда-нибудь будут.

На секунду у родителей пропал дар речи.

— Это здорово, — заикаясь, сказала Хелла после паузы, — но я не совсем понимаю… Значит, ты уедешь в Азию? Навсегда?

— Не навсегда. Но надолго. Минимум на восемь месяцев.

— О боже! — Хелла взяла бокал, который подал ей Хеннинг.

— За это мы и выпьем, — сказал Хеннинг. — Звучит действительно фантастически. А если подумать, что ты работаешь в этой конторе, да и вообще в этой системе, совсем недавно, то это просто сенсация. Поздравляю!

Они подняли бокалы. Леония, необычно молчаливая сегодня, лишь пригубила свое шампанское.

— Что-то ты ничего не говоришь, — обратилась к ней Хелла.

— Для Тоби это, конечно, прекрасно, и я очень рада за него, но для меня все не так просто.

— Я понимаю. Так долго быть одной тяжело.

— Да. — Леония печально улыбнулась. — Прежде всего, потому что я беременна.

У Хеллы и Хеннинга речь отнялась во второй раз.

— Что?

— Я беременна. И мне, похоже, придется рожать одной, без мужа.

Тобиас успокаивающе погладил ее по колену и пошутил:

— Я сделаю пометку в деловом календаре и непременно прилечу!

— А когда срок?

— В середине января.

Такой немногословной Хелла свою невестку еще не видела.

— Может, будет лучше, если Тобиас откажется от этой работы и останется здесь?

— Нет! — Леония энергично покачала головой. — Нет, ни в коем случае! Такого шанса у него больше не будет, это ясно. Мы долго говорили об этом, и я считаю, что правильно будет, если он поедет. Но ведь и дети рождаются не каждый день, а мы уже обрадовались, что первое время будем с ребенком вместе.

Никто не сказал ни слова.

Леония почувствовала, что настроение у всех вот-вот испортится, и подчеркнуто бодро заявила:

— Но все это, в конце концов, не проблема. Я уж как-нибудь справлюсь.

— Не беспокойтесь. — Хелла встала. — Если хочешь, Леония, когда подойдет время, я приеду к вам в Буххольц и буду помогать тебе. Не вопрос. Я могу взять отпуск в любое время, даже надолго, если понадобится.

Леония обняла свекровь:

— Ты ангел, Хелла!

— Классно, — сказал Тобиас, — это, естественно, очень упрощает дело.

И он, как уже часто бывало, задумался, как же вообще выдержит разлуку с Леонией.

22

Ингрид лежала возле бассейна в шезлонге под зонтиком и дремала, Энгельберт был в воде. Он держался за край бассейна и медленно двигал ногами.

— А что у нас сегодня на обед? — спросил он.

Они позавтракали в девять, сейчас всего полдвенадцатого, а он уже проголодался.

— Да так, пустяки. Салат или моцарелла, — пробормотала Ингрид, не открывая глаз. — А вечером поджарим мясо на гриле.

Энгельберт поднял волны, как это делают дети, играя В бассейне:

— И это здорово!

Уже пять дней они жили на вилле и наслаждались каждой секундой. Еще ни в одном пансионате они не чувство-кали себя так хорошо.

Ингрид села. Ей стало жарко. Энгельберт все еще делал упражнения для ног. Она подумала, стоит ли еще раз намазаться кремом или лучше сначала зайти в воду, но решиться на то или другое никак не могла.

Она встала и подошла к бортику бассейна.

— А что, если мы спросим Валентини, нет ли у них желания сегодня вечером поужинать с нами? — спросила она. — Мясо есть, к нему я приготовлю салат, а вина тут хватает. Все это не проблема.

— Мне все равно. Спроси их. А я сейчас выхожу.

— Тебе все равно? Как это «все равно»? Ты хочешь пронести вечер с нашими хозяевами или тебе лучше, чтобы мы были одни?

— Я ведь уже сказал: мне все равно! Если они придут — о'кей, если нет — тоже хорошо.

— Итак?

— Итак, спроси их. В чем проблема?

— Боже, какой же ты тяжелый человек!

— Нет, я совсем не тяжелый. Это ты тяжелая, потому что у тебя, похоже, возникает проблема, если мне что-то все равно.

Ингрид ничего не ответила, пожала плечами, надела шорты и футболку и отправилась наверх, к главному дому семьи Валентини, чтобы пригласить Йонатанаи его жену на ужин.

23

София выглядела излишне нарядной. Как и прежде, она доставляла радость Йонатану, когда надевала свой брючный костюм. Это был тот самый костюм, который он купил ей несколько лет назад, в снежный зимний день. И она обращалась с костюмом так бережно, что он до сих пор выглядел как новый.

Кернеры же явно хотели продемонстрировать, что они в отпуске и наслаждаются свободой без любого рода церемоний. Так, на Ингрид были летние полосатые шорты-бермуды и простая футболка, а на Энгельберте — короткие полосатые шорты и ярко-красная рубашка, серые хлопчатобумажные носки и коричневые сандалии с массажным эффектом. В нем было килограммов десять лишнего веса, его живот нависал над шортами, но он даже не делал попыток его спрятать.

Йонатану он напомнил карикатуру на типичного немца, которую он видел в каком-то иллюстрированном журнале. Впрочем, Кернер предпочитал подобное сочетание одежды и тогда, когда ездил в супермаркет или на экскурсию в монастырь.

Приветствие было таким сердечным, каким оно может быть между квартирантами и хозяевами, которые почти не знают друг друга.

Ингрид выставила на стол в качестве аперитива бутылку просекко.

Электрический гриль, который был в распоряжении постояльцев виллы, раскалился, и Энгельберт уже переворачивал куски филе, которые Ингрид еще после обеда замариновала в смеси чеснока, розмарина и оливкового масла.

Разговор поначалу не был особенно оживленным. Кернеры делали комплименты по поводу дома, а Йонатан, чтобы как-то оживить разговор и, может, получить хоть какой-то намек на то, почему этот мужчина показался ему знакомым, спросил, кто они по профессии.

— Я пенсионер, — сказал Энгельберт и ухмыльнулся, — но еще несколько месяцев назад был судьей участкового суда. Ничего особенного. Гражданские споры, уголовные дела, и я выхожу на ковер лишь тогда, когда пахнет жареным, если пострадали люди, причем речь идет не о всяких там мелочах. Это была прекрасная работа, и я делал ее с удовольствием, но сейчас все закончилось. Сейчас я наслаждаюсь жизнью.

«Если пострадали люди, — мысленно повторил Йонатан, — ничего особенного».

И в этот момент он все понял. Внезапно ему стало ясно, что девять лет назад в зале суда он целое утро, не отрываясь, смотрел в это лицо, лицо судьи, который должен был решить его судьбу и судьбу убийцы его дочери.

Тогда у доктора Кернера волосы были немного длиннее и гуще, с легкой сединой, а теперь стали совсем белыми. Тогда он носил очки в золотой оправе, а теперь очки были без оправы и почти не выделялись на его лице. Кроме того, он тогда был значительно стройнее. К тому же огромная разница — видеть перед собой человека в судейской мантии или в шортах и спортивной рубашке.

Подул ветер, и Ингрид пошла в дом, чтобы взять куртку. Пока мясо будет готово, пройдет немало времени: из-за ветра гриль не мог достаточно прогреться.

— А как получилось, что вы, немец, построили здесь, в Тоскане, такое прекрасное поместье? Я имею в виду, как вы нашли его? Как вас сюда занесло? — как раз спросил Энгельберт, когда Ингрид снова появилась на террасе.

«Да, это он, — подумал Йонатан, — это действительно он». В его голове все перемешалось, он не мог думать ни о чем другом и ответил почти машинально:

— Ах, это долгая история. Целого такого вечера не хватит, чтобы ее рассказать… — Он бросил короткий взгляд на Софию, которая сидела, скрестив руки на груди. — Тебе холодно, любимая? Может, принести теплую столу?[56]

— Нет. Не нужно. Все о'кей.

Тем не менее Йонатан взял ее руки в свои и растирал до тех пор, пока они не потеплели.

— Точно не нужно? Мне не составит труда сбегать в дом.

— Нет, Йонатан, не надо! Мне не холодно!

В голосе Софии послышалось легкое раздражение. Эта преувеличенная заботливость напомнила ей о том, как Аманда весной по утрам, когда было еще прохладно, заставляла ее надевать теплые колготки, в то время как другим девочкам в классе уже давно разрешалось носить гольфы.

Йонатан легонько поцеловал ее в голову и снова повернулся к Энгельберту.

«Только не теряй самообладания, — сказал он себе, — оставайся спокойным и любезным. Он не должен заметить, что ты его знаешь».

— Вернемся к вашему вопросу. Я постараюсь ответить коротко. Любовь была причиной. Я проводил здесь, в Тоскане, отпуск, увидел Софию и погиб. — Он обнял ее за плечи и чуть притянул к себе. — Я с первой секунды понял, что уже не смогу жить без нее, и остался здесь.

«Это просто невероятно, как нежно и заботливо этот человек обращается с женой! — подумала Ингрид. — Он же ее буквально боготворит».

— А это поместье, Ла Пассерелла, — продолжал Йонатан, — принадлежит моим тестю и теще. Мой вклад лишь в том, что я построил виллу и отремонтировал квартиры для отпускников. Я занимаюсь их сдачей, потому что родители моей жены по-немецки не говорят и не могут наладить контакт с гостями из Германии, а София в силу понятных причин не может работать за компьютером. Так что мы взаимно дополняем друг друга, и я рад, что со сдачей квартир все так хорошо получается.

— А чем вы занимались до этого?

— Я был фотографом. Но с тех пор как фотография стала цифровой и теперь любой человек может с помощью пары щелчков изменить на компьютере любую картинку, на этом вряд ли можно заработать. В наше время люди покупают за двести евро крохотную камеру, которая работает автоматически, и с ее помощью делают фантастические снимки. И у них есть бесконечное количество попыток. Если что-то не нравится или не получилось так, как надо, кадр просто стирают из памяти. Зачем тут нужен еще и фотограф?

— Вы правы. Я как-то до этого не додумался.

Первая порция мяса была готова, и Ингрид принесла хлеб. Энгельберт выложил новые порции филе на гриль и долил всем вина. Йонатан и София лишь пригубили вино.

— А я до сих пор не могу поверить своему счастью, — сказала София тихо. — Йонатан появился здесь внезапно, среди ноября. Мне показалось, что он упал с неба. Он совершенно изменил мою жизнь, стал моим ангелом-хранителем. Я даже не могу себе представить, что было бы, если бы его не было здесь. Я была бы совсем беспомощна. И с тех пор, с ноября пять лет назад, он никогда не уезжал.

— Нет-нет, один раз было, — возразил Йонатан, — я тогда на два дня уезжал в Германию разводиться.

— Можно, я добавлю вам салат? — спросила Ингрид.

— Да, пожалуйста, — сказала София, — очень мило с вашей стороны, спасибо.

Энгельберт перевернул куски мяса и смазал их оливковым маслом.

— Для Софии, пожалуйста, прожарьте мясо хорошо, она не ест с кровью, — заметил Йонатан. — Она этого чаще всего не говорит, чтобы не показаться невежливой, но она его не любит. Правда, любимая?

София кивнула. Естественно, она сразу же определяла по запаху, когда мясо было еще с кровью, но Йонатан не дал ей возможности самой сказать об этом. Он всегда был быстрее и улаживал для нее все, что только мог уладить. В принципе, он обращался с ней, как с ребенком, и за это время она стала более несамостоятельной, чем раньше, когда Йонатана здесь еще не было.

Было понятно, что муж хочет любить ее и защищать, заботиться о ней, однако это лишало Софию свободы. Но как только подобная мысль возникала, она тут же прогоняла ее и старалась быть благодарной.

— Никаких проблем. — Энгельберт побрызгал мясо пивом. В этот момент у Ингрид зазвонил мобильный телефон.

— Извините меня, я на минутку, — сказала она, взяла телефон и ушла в сторону бассейна.

— А в Италии намного дороже построить дом, чем в Германии? — спросил Энгельберт.

Он понимал, что вино постепенно начинает ударять в голову, но чувствовал себя отлично и был в прекрасном настроении.

Йонатан внутренне вздрогнул. «Не хочу я вести разговоры о доме, — билась мысль у него в голове, — я хочу говорить о том времени, о процессе. Я хочу знать, почему ты дал безнаказанно уйти убийце моей дочери. Я хочу знать, что ты думал при этом, свинья!»

— Нет, не дороже, — ответил Йонатан, — я сказал бы, что почти одинаково. Но намного труднее. Проблема состоит в разрешении на строительство. Оно связано с невероятными бюрократическими проволочками, длится годами, и все сложнее его получить. Законы становятся строже, контроль — жестче, и вообще это катастрофа.

— Радуйтесь, что вы все уже построили и вас это больше не касается.

— Да нет. Я хотел бы несколько расширить виллу и внести некоторые изменения в главный дом. У нас с Софией слишком мало места. А если появятся дети? Но это безнадежное дело, разрешение на строительство мы не получим.

Энгельберт заметил, что София вздрогнула, когда Йонатан заговорил об еще не рожденных детях, но промолчал и снова перевернул мясо.

— В Италии все меряется двойной меркой. Знаменитые люди могут сделать из сарая целое село, а из простой хижины — велнес-центр или гостиницу на четыреста мест. Здесь таких примеров масса. Но если ты просто Отто Нормальный потребитель, то шансов у тебя никаких.

— Значит, вам пришлось от многого отказаться, — сделал вывод Энгельберт.

— Да, конечно. Таких возможностей у меня нет, иначе я мог бы строиться дальше. Конечно, если лично знать бургомистра или начальника управления строительством и иметь с ними общий скелет в шкафу, то все может получиться.

— Логично. Кому вы это рассказываете! В Германии все по-настоящему важные дела срабатывают только с применением витамина В.[57] Потому что без связей вы ничто. Вы будете плавать в общей массе, но никогда не сделаете карьеры. Я имею в виду, по-настоящему удачной карьеры. Если вы понимаете, о чем речь.

— Да-да, я знаю.

В этот момент к столу вернулась Ингрид. Она сияла.

— Это звонила Хелла, — сказала Ингрид. — Она просто хотела сказать, что все в порядке, к ним как раз приехали в гости Тобиас и Леония.

«Тобиас? Тот самый Тобиас, который…»

Кровь застучала в висках Йонатана, дыхание его стало прерывистым.

— Хеннинг и Хелла — наши лучшие друзья, — пояснил Энгельберт.

— Хелле хотелось рассказать мне, что Тобиасу поручили какое-то очень большое дело, связанное с экономической преступностью. Наверное, это и есть шанс всей его жизни!

— Садись, Ингрид, и съешь что-нибудь, а то мясо остынет, — сказал Энгельберт и повернулся к Йонатану. — Я могу сказать только одно: создайте себе круг влиятельных друзей, и вы станете большим человеком. Лучше, если у вас в каждом кармане будет по партийному билету, и все от разных партий. Рука руку моет, и если вы окажетесь в дерьме, то всегда найдется друг, который вас оттуда вытащит. Без друзей вы — жалкая сосиска и будете проглочены первой пробегающей мимо собакой.

— В этом что-то есть, — сказал Йонатан. — Я долго занимался организацией разных торжеств в Берлине. Успех большого проекта начинается с размещения гостей за столом.

— Именно так! — засмеялся Энгельберт. — Значит, вы понимаете, о чем я говорю.

— На сто процентов.

— У судьи тоже есть власть, но только в определенных пределах, понимаете? Мой друг Хеннинг, например… ну, тот, жена которого только что звонила… так вот, он одаренный инженер. Я, конечно, не смог бы устроить его на работу к Круппу, а вот в других делах… Тут я смог ему помочь. Собственно, весь фокус заключается в том, что для любой жизненной ситуации нужно иметь подходящего друга, который сделает то, что вы сами сделать не можете. Лучше всего иметь в кругу своих знакомых врача, адвоката, инженера, автомеханика, электрика и так далее. Ну, вы знаете, что я имею в виду.

— Ну, мои контакты здесь, к сожалению, ограничиваются наемными сельскохозяйственными рабочими, ремесленниками и почтальонами.

Йонатану было очень тяжело продолжать разговор.

— А как вы, будучи судьей, смогли помочь своему другу? — спросила София, до этого не принимавшая участия в беседе.

— Да было там одно дело… — Энгельберт почувствовал себя польщенным и с удовольствием принялся рассказывать свою историю. — Так получилось, что сын Хеннинга однажды устроил большую неприятность. Он как раз сдал выпускные экзамены в школе — кстати, сдал блестяще — и, естественно, отпраздновал это событие со своими друзьями. Ну и, как это бывает, выпил пару лишних рюмок. А потом ему захотелось забрать свою подругу с вокзала. Он сел в машину и в пьяном виде устроил аварию. Довольно глупая история. К сожалению, со смертельным исходом. Да, по-идиотски все получилось. Возле светофора стояла молодая женщина, и он ее сбил. Это была действительно трагедия. А мальчик после этого чуть с ума не сошел. Психически он так был на пределе, что вы себе представить не можете. Интеллигентный мальчик, блестяще заканчивает школу — и насмерть сбивает женщину! Для его родителей это было нелегко, да и для него тоже. Как такому молодому человеку жить с этим дальше? Кстати, и мы как раз только что об этом слышали, он уже сделал блестящую карьеру. А представьте себе, что он не преодолел бы этот шок. Какого ценного человека потеряло бы общество! А сейчас он высокооплачиваемый адвокат, который на международном уровне борется за справедливость. И этот человек чуть не погубил себя из-за глупости, которую совершил в юном возрасте!

Йонатан буквально впился ногтями в ладони, чтобы не потерять сознание.

— Я не совсем понимаю… — сказала София. — А как же вы сумели ему помочь?

— Ну, короче говоря, я приложил все усилия, чтобы его дело попало ко мне. Я судил его и постарался, чтобы молодой человек отделался легким испугом. Бедный парень ведь не совершил преднамеренного преступления, и случившееся, конечно, стало для него хорошим уроком.

— Да, действительно.

У Йонатана перехватило горло.

«Именем народа выносится следующий приговор: обвиняемый подпадает под совокупность норм уголовного и уголовно-процессуального права по делам несовершеннолетних. Он получает предупреждение за вождение автомобиля в нетрезвом состоянии и за халатность, повлекшие смерть женщины, в соответствии с § 59 Уголовного кодекса ФРГ; он обязан уплатить денежный штраф в размере восьми тысячи марок, которые переходят в пользу родственников пострадавшей; он также обязан на протяжении последующих трех месяцев отработать двести часов на общественных работах. Водительские права у него изымаются на полгода».

Эти слова судьи до сих пор отдавались эхом в его ушах.

Ингрид встала и включила стереоустановку в доме. Через открытые окна тихо лилась музыка Донована.

— Знаете, я вижу свою задачу не только в том, чтобы приговаривать людей к наказанию. Мне кажется, что не менее важно, чтобы помилование имело преимущество перед правом. Кому была бы польза от того, что я испортил бы Тобиасу будущее? Никому! И ту молодую женщину это не воскресило бы.

Йонатану показалось, что его сердце перестало биться.

— Я постарался, чтобы Тобиас не получил судимость. Это было самым важным, иначе его будущее было бы испорчено. Если человек попадает не на того судью, у него остается отметка на всю жизнь, а бедный парень, видит Бог, просто оказался не в то время и не в том месте. Вот и все. Если молодой человек поймет, что то, что он сделал, было неправильным или, как минимум, произошло по грубой халатности, он примет все это близко к сердцу, и тогда все будет хорошо.

— А та молодая женщина? — спросил Йонатан. — Значит, она тоже оказалась не в то время и не в том месте?

— Да, можно сказать и так. — Энгельберт сделал серьезное лицо, долил всем вина и поднял бокал. — Друзья! — воскликнул он. Его лицо пылало. — Выпьем за дружбу!

«Тобиас Альтман признал свою вину и проявил искреннее раскаяние. С тех пор он больше не выпил ни грамма алкоголя. Повторения или совершения подобного преступления при его характере опасаться не следует. В пользу обвиняемого говорит и тот факт, что он принес извинения родителям пострадавшей. Его поведение также склонило приговор в сторону более мягкого наказания. Суд хочет дать ему шанс вести жизнь, полную ответственности, и построить свое успешное будущее в рамках гражданского общества».

Перед судебным заседанием к Йонатану подошел худощавый молодой человек.

— Я Тобиас Альтман, — прошептал он, глядя в пол, — я только хотел сказать, как мне жаль, что так получилось с вашей дочерью. Простите меня, пожалуйста.

Он повернулся, торопливо прошел по коридору суда и исчез в зале заседаний.

«Как просто, — подумал Йонатан, — до того обычно и банально, что больно становится. Он выпалил эту заученную фразу и думает, что все стало хорошо. Нет, Тобиас Альтман, я тебя не прощаю. Тут нечего прощать: то, что ты сделал, не подлежит прощению».

«Кроме того, суд пришел к убеждению, что как пострадавшей, так и ее родственникам вряд ли принесет пользу то, что Тобиас Альтман получит наказание в виде лишения свободы, которое на всю жизнь может испортить ему карьеру. Поэтому суд вынес приговор более мягкий, чем требовало обвинение».

— Извините меня, пожалуйста, — сказал Йонатан и встал, — мне что-то нехорошо, похоже, нужно прилечь. Идем, София.

— Что с тобой? Почему тебе стало плохо? — спросила София.

Она почувствовала беспокойство, исходившее от Йонатана, и положила ладонь на его руку.

Он не ответил.

— Спокойной ночи, — сказала она, — и большое спасибо за прекрасный ужин. Это было очень приятно.

Энгельберт встал, обнял Йонатана и чмокнул губами в воздухе над его правым и левым плечом. Йонатан окаменел. Затем Энгельберт обнял Софию, поцеловал ее в обе щеки и прижал к себе. Может, на какую-то долю секунды дольше, чем следовало.

Йонатана обдало жаром. Ярость охватила его, и он сжал кулаки, чтобы не ударить судью. «Ее ты у меня не отнимешь, — подумал он. — Ее я буду защищать. Сейчас и до конца своих дней».

Энгельберт по-дружески улыбнулся.

— Счастливо добраться до дома. И оставьте машину на стоянке, вы ведь выпили! — пошутил он и громко рассмеялся над шуткой, которую счел удачной.

Ингрид подала им руку. Йонатан и София обошли дом и, не оборачиваясь, исчезли в ночи.

Сердце Йонатана бешено колотилось. Ярость бушевала в нем. Казалось, он в любой момент взорвется. София нежно провела рукой по его волосам и по спине.

— Да ты дрожишь, — тихо сказала она. — Что с тобой? Что случилось?

— Ничего, София, ничего.

— Это как-то связано со мной? — несмело спросила София.

— Ну нет же! — Йонатан остановился. — Даже и не думай такого! Никогда! Мне кажется, не существует ничего, что бы ты сказала или сделала и что могло бы рассердить меня.

Он поцеловал ее в лоб, в глаза, в губы.

Ее голова лежала у него на плече, и она ощутила очень тонкий запах пота, который смешивался с запахом стирального порошка.

Это был запах страха. Но она ни о чем больше не спрашивала.

Он не мог уснуть. Мучительно медленно тянулись минуты. София была рядом с ним и размеренно дышала. Ее маленькая рука лежала на его груди, словно она хотела не допустить, чтобы он вставал с постели.

«ПАПА, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ? Я ДОЛЖНА ТЕБЕ ЧТО-ТО СКАЗАТЬ».

— Жизель?

«Я ЗДЕСЬ».

«Что это значит? — подумал Йонатан. — Я разволновался и переутомился, нужно наконец заснуть. Завтра я попрошу судью и его жену уехать, чтобы этот кошмар наконец закончился».

«НЕТ, ТЫ ЭТОГО НЕ СДЕЛАЕШЬ».

«Я хочу мира и покоя. Я не хочу, чтобы все началось сначала».

«ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СБИЛ МЕНЯ НАСМЕРТЬ, ВЕДЕТ СКАЗОЧНУЮ ЖИЗНЬ. ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ЖИВЕТ, А Я — НЕТ. Я МЕРТВА. ОН ОТНЯЛ У МЕНЯ ВСЕ И НЕ ПОНЕС ЗА ЭТО НИКАКОГО НАКАЗАНИЯ. ДРУЖЕСКИЙ ЖЕСТ… ЭТО МОШЕННИЧЕСТВО, ПРЕДАТЕЛЬСТВО! ТЫ ЖЕ НЕ МОЖЕШЬ С ЭТИМ СМИРИТЬСЯ! ПОЖАЛУЙСТА, ПАПА, НЕ БРОСАЙ МЕНЯ В БЕДЕ!»

«Что я должен сделать?»

«УБЕЙ ЕГО! БОЛЬШЕ НИКОГДА В ЖИЗНИ У ТЕБЯ НЕ БУДЕТ ТАКОЙ ВОЗМОЖНОСТИ. ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЗАЩИТИЛ МОЕГО УБИЙЦУ, ЖИВЕТ В ТВОЕМ ДОМЕ. ОТОМСТИ ЗА МЕНЯ!»

«Но как?»

Голос не ответил.

24

Прямо перед домом рос орех. До его сочных зеленых листьев можно было дотянуться чуть ли не из постели. Дерево затеняло спальню, так что не было необходимости закрывать ставни, и в то же время яркий солнечный свет не мешал спать. На утренней заре птицы на орехе и в кипарисах устраивали громкий концерт.

Энгельберт подложил левую руку под голову, он чувствовал себя сильным и здоровым, никаких болей в бедре. Похоже, можно пойти искупаться в бассейне.

— Ты слышишь, как поют птицы? — спросил он Ингрид. — Невероятно, какой концерт они устроили в кипарисах!

— Энгельберт, прошу тебя, я еще сплю, — зевнула Ингрид и повернулась на бок.

Она посмотрела на будильник. Половина седьмого. Боже мой, как рано! Она, не собиралась вставать раньше восьми.

Энгельберт поднялся и подошел кокну. Оперся о подоконник и посмотрел на улицу.

— Прекрасно, — пробормотал он, — какой день!

Сейчас он напоминал гориллу, которая добродушно что-то рассматривает.

«Какой у него широкий крестец! — подумала Ингрид. — Это, скорее всего, результат регулярной работы в саду и занятий в бассейне по вторниками и пятницам».

Поначалу Энгельберт казался себе дряхлым и глупым, когда в обществе преимущественно пожилых дам преодолевал утреннюю дистанцию, но потом заметил, что занятия идут ему на пользу. Значительно улучшилось самочувствие, давление упало, сердечно-сосудистая система пришла в порядок. И в дни, когда он по утрам занимался плаванием, его работоспособность была намного выше.

Лежать в постели больше не имело смысла. Ингрид встала и надела халат.

— Я приготовлю кофе. А потом приму душ.

Ходить босиком по прохладным терракотовым плиткам было приятно. Она включила эспрессо-машину и исчезла в ванной.

Энгельберт вышел на террасу и раскинул руки. «Никакая сила не заставит меня покинуть сегодня этот чудный уголок! — мысленно поклялся он. — Не поеду я ни в какой город, не буду ничего смотреть и не хочу ничего покупать. Буду просто сидеть на террасе и наслаждаться жизнью».

— Ничего не поделаешь, придется ехать в долину, — сказала Ингрид за завтраком. — Нам нужны яйца, молоко, да и салат в холодильнике уже никуда не годится. И еще кое-что на обед. Никаких проблем, ты можешь со мной не ездить. Оставайся возле бассейна и займись гимнастикой.

— Да, хорошо, — пробормотал Энгельберт, — я остаюсь. Пожалуйста, привези мне немецкую газету.

— Какую?

— Да все равно. Какую-нибудь.

Ингрид убрала посуду после завтрака в посудомоечную машину, поставила молоко, маргарин, варенье и сыр в холодильник, вытерла стол и плиту, потом взяла в руки сумочку.

— Пока!

Она чмокнула мужа в щеку и направилась к машине. Энгельберт услышал шум двигателя, когда она тронулась с места, и порадовался, что у него будет два-три часа покоя.

В десять минут десятого позвонил доктор Кернер. Йонатан как раз сидел с Софией за завтраком и пил уже четвертую чашку кофе. Аппетита у него не было.

— Что, желудок все еще болит? — осторожно спросила София.

— Мне кажется, да.

— Тогда тебе нужно пить чай, а не кофе. И, может быть, съесть сухарик.

Звонок телефона помешал Йонатану ответить.

— Доброе утро! — сказал Энгельберт. — Мне неловко беспокоить вас так рано, но у нас нет воды. Ни в кухне, ни в ванной, нигде. Ни капли. Моя жена утром без всяких проблем приняла душ, а сейчас tabula rasa.[58] Niente.[59] — Он засмеялся. — Ингрид уехала за покупками, а я собрался в душ, и хорошо, что хотя бы не намылился.

— Сейчас приду. Буду через две минуты.

— Очень мило с вашей стороны. Спасибо.

Энгельберт положил трубку.

Йонатан встал.

— У них проблемы с водой, я этим займусь.

София кивнула и обхватила ладонями чашку, словно, несмотря на жару, хотела согреть руки.

Когда он шел через луг к вилле, она снова заговорила с ним:

«ВОТ ВИДИШЬ. СУДЬБА БЛАГОСКЛОННА К ТЕБЕ».

Он услышал песню через открытое на террасу окно.

«Time to say goodbye».

Странный зуд прошел по телу Йонатана. Ему стало настолько плохо, что пришлось остановиться. Перед глазами у него все плыло. Он испугался, что упадет, и прислонился к стене.

— Пожалуйста, заходите, — услышал он слова Энгельберта.

У Йонатана было ощущение, что он двигается, словно марионетка. Подвешенная за нитки и управляемая кем-то чужим. Голос Энгельберта доносился до него, словно через вату: глухо, отдаленно и растянуто, как в замедленной записи.

Энгельберт как раз поднимался по каменной лестнице от бассейна и остановился на верхней ступеньке.

— Доброе утро, господин Валентини! Вам уже лучше? Хорошо, что вы пришли.

— Да, мне уже лучше, спасибо.

У Йонатана появился кислый привкус во рту, и он почувствовал, что его тело словно свело судорогой.

«Io con te»,[60] — пел Бочелли.

— Вы вчера явно чувствовали себя не в своей тарелке, — сказал Энгельберт. — Во всяком случае, у нас с женой сложилось такое впечатление. Вы знаете, герр Валентини, я еще долго думал о нашем разговоре. Когда мы говорили о дружбе и обо всем таком. Я верю, что некоторые люди встречаются друг с другом по воле рока. Вот вы вчера вечером упомянули о той молодой женщине… Это тоже не дает мне покоя, потому что кажется несправедливым, что ее жизнь оборвалась так рано, но иногда судьба просто берет рубанок в руки, и тогда щепки летят!

«Что? — мысленно закричал Йонатан. — Что ты имеешь в виду, задница? Моей дочери просто не повезло, она просто оказалась одной из «щепок»?»

«СЕЙЧАС!»

Йонатан посмотрел на судью взглядом, исполненным ненависти. Его лицо исказилось от ярости, и он изо всех сил толкнул его.

Энгельберту не за что было ухватиться, и он упал навзничь.

Лестница была сложена из грубого природного камня, с высокими ступеньками с острыми краями. С ее левой стороны, обращенной к лужайке, перил не было, а с правой невысокая каменная кладка обрамляла клумбу с розами, круто уходившую вниз между верхней и нижней террасами.

Затылком Энгельберт ударился о камень с острыми краями и остался лежать на нижней ступеньке, гротескно раскинув ноги на крутой лестнице. Его недавно прооперированное бедро было сломано.

Йонатан вынул из кладки, окружавшей дуб возле лестницы, тяжелый камень, сбежал вниз и, не отрывая от лица Энгельберта ледяного взгляда, изо всех сил ударил его по голове.

Энгельберт захрипел, и терракотовый пол окрасился красным.

«УБЕЙ ЕГО!»

— Ты не соображаешь, что происходит, правда? — прошептал Йонатан, и этот шепот напоминал шипение змеи. — Не знаешь, почему я проломил тебе череп? Ты ничего не понимаешь!

Он схватил Энгельберта за плечи и рывком перевернул его на бок, а потом на живот. Энгельберт застонал от боли.

— Пожалуйста, не надо, — прохрипел он с лицом, перекошенным ужасом. — Почему… — только и успел сказать он, захлебываясь кровью.

— Я — отец той молодой женщины, которую сбили возле светофора. И я хочу, чтобы, умирая, ты знал об этом!

Энгельберт закричал.

«УБЕЙ ЕГО!»

Йонатан снова опустил тяжелый камень на голову Энгельберта.

«УБЕЙ ЕГО!»

Он нанес еще один удар. По затылку. Изо всех сил.

Джанни только хотел завести мотокосилку, как услышал страшный крик. Он замер и прислушался. Такого душераздирающего, отчаянного вопля он еще никогда в жизни не слышал. «Так не кричат, когда на ногу падает кувалда, или порежутся, или если кусает оса. Так кричит человек, охваченный смертельным ужасом», — подумал Джанни, но тут же счел свои умозаключения слишком высокопарными.

Чушь. Здесь живут немцы, возможно, и странные люди, но для крика, конечно, существует какое-то вполне безобидное объяснение.

Но крик не прекращался, и Джанни отправился посмотреть, что случилось. Медленно, как привык делать все.

София тоже услышала крик и перепугалась до смерти. Так кричит человек, оказавшийся в страшной опасности, это было ясно.

Она бежала к caranna так быстро, как только могла. Два раза она падала, поднималась и бежала дальше.

— Отправляйся в ад! — выкрикнул Йонатан, прицелился в окровавленное место на затылке, размахнулся и снова изо всех сил ударил камнем.

Энгельберт со стоном дернулся. Его лицо было залито кровью, искаженный ужасом взгляд постепенно стекленел.

Йонатан перевернул его снова на спину, чтобы все выглядело так, будто он ударился затылком об острый край самой нижней ступеньки.

Энгельберт, глядя в лицо своему убийце, испустил дух. Его тело обмякло.

Йонатан подбежал к крану возле стены, смыл с камня кровь и забросил его как можно дальше в кусты. Его постоянно выводило из себя то, что ниже дома уже годами, а может, и десятилетиями, не вырубался метровой высоты вереск и густые заросли боярышника, но теперь он был благодарен за это судьбе.

«ТЫ МОЛОДЕЦ, ПАПА. Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!»

— Доктор Кернер? — позвала София. — Что-то случилось? Я могу вам чем-то помочь?

Мертвая тишина. Никто не отвечал. Йонатан замер.

— Доктор Кернер?

София чувствовала себя удивительно беспомощной. Она не знала, что делать, но все же решилась и медленно пошла вокруг дома к лестнице.

Солнце постепенно набирало силу, и все запахи усиливались. Кровь… Здесь пахло кровью! Но здесь был и другой запах, который она так хорошо знала: запах теплого меда, перьев, корицы и древесной коры.

— Йонатан! — воскликнула она. — Ты здесь? Что случилось?

Молчание. Пели птицы, и из долины даже сюда доносился шум автомобилей.

Все выглядело так, будто она была одна, но София чувствовала, что тут есть еще один человек.

Из-за угла дома появился Джанни.

— Что случилось? — спросил он и прищурился, как будто смотрел на солнце.

— Ты давно уже здесь? — повернулся к нему Йонатан, но Джанни только пожал плечами, словно не мог отличить двух минут от двух секунд.

Софию обдало холодом. Значит, Йонатан был здесь, но не откликнулся на ее слова. Он, похоже, хотел от нее спрятаться.

— Йонатан! Что здесь случилось? Почему ты мне не отвечаешь?

— Доктор Кернер упал с лестницы, — сказал Йонатан деловым тоном. Ужаса в его голосе не было.

Джанни кивнул.

— Мне кажется, он мертв.

Джанни снова кивнул.

— Позвони отцу, Джанни, он должен немедленно приехать сюда. А я пока позвоню дотторессе.

Джанни кивнул, вытащил мобильник из кармана и пошел за угол дома.

Йонатан позвонил не дотторессе, а в спасательную службу, которая приезжала лишь тогда, когда речь шла о жизни и смерти: при инфарктах, инсультах, острых отравлениях, остановке дыхания и в подобных случаях. Конечно, было совершенно ясно, что здесь уже ничего нельзя изменить, но все равно. Йонатан хотел, чтобы все выглядело так, будто он не упустил ничего из того, что можно было сделать.

Джанни появился из-за угла дома и в сотый раз кивнул.

— Он приедет, — коротко сказал он.

— Йонатан!

София почувствовала, что силы оставили ее. Она уже не могла стоять и медленно сползала вниз по стене из камня, не замечая, что обдирает себе спину, и теперь, обессиленная, сидела на земле.

— Йонатан, прошу тебя! — Ее голос был необычно высоким и, казалось, вот-вот сорвется. — Пожалуйста, объясни мне, что тут произошло!

— Это был несчастный случай, София, ужасный несчастный случай. Такое бывает ежедневно и по нескольку раз. Никто в этом не виноват. Если хочешь, иди домой, ты тут ничем не сможешь помочь. Здесь уже никто не поможет.

25

Только лишь через сорок пять минут Донато Нери и его коллега Альфонсо приехали в Ла Пассереллу. Альфонсо был на пять лет моложе Нери и вполне удовлетворен своим существованием в роли полицейского в Амбре. Это был предел его желаний, он не мечтал ни о каком другом городе, ни О какой-то карьере. Люди в Амбре любили и уважали его, и если он время от времени закрывал на что-то глаза, то никогда не делал этого себе в убыток.

Когда этим утром в шесть часов тридцать минут зазвонил будильник, Альфонсо захотелось умереть. Его голова гудела, и он точно знал, что не сможет встать и пойти в бюро.

Вчера вечером в сарае одного из наемных рабочих, который выиграл в карты поросенка, спонтанно организовалось празднование с грилем и последующей пьянкой. В два часа ночи соседи подняли по тревоге полицию и вызвонили Нери. Невыспавшийся, в сквернейшем настроении Донато поехал туда и обнаружил среди нарушителей спокойствия Альфонсо. Не говоря ни слова, он развернулся и уехал домой. Поэтому его совершенно не удивило, что Альфонсо сегодня утром не появился в бюро и даже не позвонил, чтобы сказать, что заболел. Он знал, в чем дело.

Нери с удовольствием выдернул Альфонсо из постели, потому что уже давно бесился оттого, что на такие праздники его чаще всего не приглашали. И тем более возрадовался, когда увидел, с каким бледным видом и красными глазами приехал Альфонсо, как явно он мучился.

— Джанни сказал мне, что какой-то отдыхающий в Ла Пассерелле упал с лестницы, разбил голову и умер.

— Хм, — откликнулся Альфонсо без интереса, потому что для него в настоящий момент не было ничего хуже головной боли.

Врач скорой помощи вместе с двумя санитарами приехал еще двадцать минут назад и безошибочно определил смерть отдыхающего. Теперь он ходил вдоль бассейна, курил и вместе с Йонатаном, Софией и Джанни ожидал прибытия полиции.

София плакала. Йонатан обнял ее и попытался утешить.

— Тут никто ни в чем не виноват, — сказал он тихо, — просто бывают несчастные случаи. Конечно, ужасно, но избежать этого невозможно.

София кивнула и продолжала плакать.

Нери стоял перед трупом, наморщив лоб. Он поймал себя на мысли, что раздумывает, удастся ли когда-нибудь смыть пятно крови с терракотовых плиток на полу.

Между тем Альфонсо достал латексные перчатки, с трудом натянул их и повернул голову мертвеца таким образом, чтобы можно было рассмотреть рану на затылке.

— Porcamiseria, — простонал он, — как можно, падая с лестницы, так размозжить себе череп? Невероятно!

К нему подошел врач.

— Для меня это вполне однозначно: он упал вот на эту кромку, вы же видите кровь. Конечно, встречаются люди, которые падают с лестницы и у них ничего, кроме пары ссадин, не бывает, но этому мужчине, вероятно, просто не повезло. Кроме того, имеет значение, насколько подвижен человек. В состоянии ли он еще в падении скорректировать удар, в последний момент удачно смягчить его, повернуться, откатиться или что-то подобное. Этот человек, несомненно, упал как мешок. И к тому же ударился затылком. Это самый неудачный вариант, какой только можно придумать. У него не было даже шанса в момент падения вытянуть руки вперед.

— Почему он вообще упал на спину? — вмешался Альфонсо. — Обычно люди падают лицом, когда спотыкаются! И это не закончилось бы так плохо!

— Может быть, он по какой-то причине потерял равновесие и упал на спину, — сказал Йонатан.

— Да, такое могло быть.

Нери даже не прикоснулся к мертвецу. Он только смотрел на него сверху вниз, а потом обошел вокруг бассейна и попытался представить себе эту сцену.

— Даже если он чего-то испугался, мы, похоже, никогда этого не узнаем.

— Вот это типично для тебя, Нери! — Альфонсо побагровел, и у него окончательно испортилось настроение. — Расследование еще даже не началось, а для тебя оно уже закончилось.

Джанни присоединился к ним, однако держался сзади и молча наблюдал за этой сценой.

— Что ты хочешь здесь еще расследовать? — возмутился Нери. — Отдыхающий упал с лестницы. Как загадочно! Может быть, нам надо поискать человека в черном, который сидел за олеандром и столкнул его вниз?

«Этот Альфонсо просто невыносим! — подумал он. — Если бы у меня был хоть какой-то шанс уехать отсюда… Пусть не сразу в Рим. Сиена, Ареццо или Флоренция тоже были бы гораздо лучше».

— Я должен написать направление на судебно-медицинское исследование? — спросил врач.

— Нет. Если мы каждый несчастный случай будем рассматривать как коварное убийство, нам только этим и придется заниматься! — уперся Нери.

Именно такой реакции со стороны Нери Йонатан и ожидал, когда просил Джанни позвонить отцу. Он внутренне ликовал и с трудом скрывал свое облегчение.

София перестала плакать и крепко держалась за него.

— Расскажите, Йонатан, — не отставал Альфонсо, — что случилось сегодня утром. И как и когда вы нашли труп.

— Итак…

Йонатан подвел Софию к парапету, на котором стояли горшки с цветами, и попросил присесть.

Он должен был сконцентрироваться, и то, что она держала его под руку, очень мешало.

— Вчера у нас был очень приятный совместный ужин, — начал он, — но мы с Софией ушли довольно рано, потому что я чем-то испортил желудок и чувствовал себя не совсем хорошо. Сегодня утром доктор Кернер позвонил мне и попросил прийти, поскольку в доме не было воды.

— А потом? — продолжал спрашивать Альфонсо и повертел ручку крана, использовавшегося для поливки цветов. Оттуда капнуло три капли.

Теперь стало труднее. Из-за того, что совершенно неожиданно появился этот идиот Джанни, которого обычно невозможно было найти и который славился своим вечным отсутствием, у Йонатана не было времени спокойно все обдумать. Он почувствовал, что вспотел.

— Я подошел к дому и довольно громко позвал: «Господин доктор Кернер!» — но мне никто не ответил. Кажется, я даже пару раз позвал, точно не знаю. Потом я прошел мимо ванной, завернул за угол дома и через пару шагов увидел, что он лежит на земле. Я страшно испугался, подбежал и увидел кровь.

— Он был еще жив?

— Да. Он ничего не мог сказать, только ужасно хрипел. Если бы не это, я бы подумал, что он мертв, потому что его глаза были широко открыты и совсем застыли. Веки у него не двигались, он даже ни разу не моргнул, и это было ужасно.

— И что вы сделали?

— Я едва мог говорить, так меня трясло. Я не помню, что именно сказал, мне кажется, что-то вроде «Не двигайтесь, сейчас приедет врач, не бойтесь, все будет хорошо…». Потом я увидел, что его глаза как-то странно закатились, взгляд остекленел, и он умер.

— Как вы это поняли?

— Потому что он больше не дышал! — заорал Йонатан. — Я обращался к нему, трогал его, даже легонько ущипнул за щеку, но он ни на что не реагировал. Может быть, он и не был мертв, но я подумал, что он умер. В этот момент появился Джанни, и я попросил его позвать отца. А сам вызвал спасательную службу.

— Зачем было вызывать спасательную службу, если вы решили, что он умер? — продолжал допытываться Альфонсо, тупо и безо всяких эмоций, и в этот момент Йонатан его возненавидел.

— Черт возьми еще раз! Что мне оставалось делать? Я растерялся! Конечно, я думал, что он умер, но я не хотел, чтобы кто-то упрекнул меня, что я не предпринял все, чтобы его спасти! Обычно проходит очень много времени, пока «скорая помощь» доберется до Ла Пассереллы.

У Йонатана сдали нервы.

Нери положил ладонь на его руку.

— Пожалуйста, не волнуйся. Никто тебя ни в чем не упрекает. Ты сделал все, что мог. Сейчас мы позвоним Иво, чтобы он увез труп.

Иво был местным предпринимателем, который занимался похоронами и был единственным человеком в городке, который не желал своим согражданам доброго здоровья и долгой жизни, а сидел в баре «Делла пьяцца» и ждал момента, когда сможет вынести следующего мертвеца ногами вперед из квартиры. Каждое воскресенье он в церкви молился о милости смерти, не для себя самого, а для своих сограждан, но Бог не очень-то прислушивался к его молитвам, и большинство людей в Амбре достигали библейского возраста. Если кто в деревне и выглядел бледным и больным, словно в любой момент мог упасть и умереть, так это сам Иво.

— А что с его женой? — заметила София тихо. — Вы же не можете забрать его, не дав с ним попрощаться. Ей нужно сообщить, что случилось.

— Правильно, ваша жена права. — Нери посмотрел на Йонатана. — У синьоры есть мобильный телефон? Ты знаешь номер?

Йонатан покачал головой.

— Нет. Мы, в принципе, только вчера вечером немного ближе познакомились.

— Значит, подождем. Может быть, можно накрыть труп простыней?

— Конечно!

Йонатан бросился в дом.

В спальне стоял сундук, в котором хранилось чистое постельное белье. Йонатан вытащил оттуда белоснежную простыню, вернулся к трупу и осторожно, почти нежно накрыл его.

«ПРЕКРАСНО, ПАПОЧКА. ВСЕ ПОЛУЧИЛОСЬ ВЕЛИКОЛЕПНО».

— Мы вам еще нужны? — спросил врач. — У меня много срочных дел.

— Нет, можете уезжать, все в порядке.

Врач передал Нери свидетельство о смерти, в котором напротив слов «Несчастный случай» и «Отсутствие вины посторонних лиц» были поставлены крестики.

Альфонсо не возражал, что, однако, было вызвано лишь тем, что боль буквально разрывала его голову и мешала думать. Но для него в этом деле вообще ничего не было в порядке. Внутренний голос подсказывал ему, что без причины человек не может упасть спиной вперед с лестницы да еще так, чтобы сразу погибнуть. Это дело не нравилось ему, но сегодня утром у него не было сил для спора с Нери.

«С ума сойти! — подумал он. — Целыми месяцами в этом сырном гнезде ничего не случается, но вот один раз напьешься — и сразу же попадаешь в такую сложную ситуацию».

Врач кивнул присутствующим и вместе с коллегами уехал в машине «Ambulanza». Он не хотел иметь ничего общего с этим делом, потому что если какой-нибудь немецкий турист погибал, то всегда было очень много осложнений с официальными органами.

Подобным образом думал и Нери, который, заложив руки за спину, прохаживался взад-вперед возле бассейна.

Постепенно стало жарко, солнце, казалось, набирало силу С каждой минутой, и Нери в своей полицейской форме начал потеть.

Было очень важно, чтобы труп как можно быстрее отправили в Германию. Обычно этим занимался Иво. Правда, с неохотой, поскольку похороны в Италии приносили намного больше денег, но все же это было лучше, чем ничего.

Альфонсо подошел к трупу, убрал простыню и еще раз задумчиво посмотрел на него. Он не мог смириться с тем, что это дело будет просто положено в архив. «Так не умирают, — подумал он. — Не так просто: в такое солнечное утро в Тоскане, без причины и повода. Врач не установил ни инфаркта, ни чего-то другого, что могло бы привести к мгновенному приступу тошноты, слабости или потере сознания. Мужчина был полностью здоров, тем не менее упал спиной вниз с лестницы. Такого еще не бывало».

— Оставь его в покое, Альфонсо, — отмахнулся Нери. — Даже если ты будешь пялиться на него еще пять часов, он все равно тебе не расскажет, почему у него закружилась голова и он потерял равновесие.

Альфонсо готов был придушить Нери за эти идиотские слова, но ничего не сказал и снова накрыл простыней окровавленное лицо, за это время уже покрывшееся коричневой коркой.

Нери обнял Йонатана за плечи.

— Мне ужасно жаль тебя, — сказал он тихо, — но сдача квартир — это такое дело… У людей случаются инфаркты, инсульты, они падают с лестницы, теряют сознание в бассейне и тонут, кончают жизнь самоубийством, любуясь прекрасным заходом солнца, теряются во время пешеходных прогулок, с ними случаются дорожно-транспортные происшествия, в них попадает молния, их кусают гадюки или по ошибке убивают охотники. У нас всякое бывало. Твоему гостю сегодня утром просто не повезло. Но я помогу тебе, чтобы у тебя не было больших проблем и этот ужас быстрее закончился.

— Это очень мило с твоей стороны, Донато, — пробормотал Йонатан.

И в этот момент был бесконечно счастлив.

Конечно, подобных страшных сценариев еще никогда не разыгрывалось в сельском туризме в окрестностях Вальдамбры. Нери просто хотелось этого, потому что это было бы, наряду с заточкой карандашей, хоть каким-то разнообразием. Однако туристы радостно носились по округе в шортах и сандалиях, даже если шел дождь и прогноз погоды обещал максимально пятнадцать градусов, искали в супермаркете колу-лайт и «Нутеллу», и самое страшное, что с ними случалось, — это укус клеща, что, однако, вызывало панику средней тяжести, с которой должна была сражаться «Pronto soccorso»[61] в Монтеварки.

Альфонсо сел на выступ стены и принялся курить одну сигарету за другой. Правда, от этого его голове не стало лучше, но ему было уже все равно. Он хотел только побыстрее убраться отсюда. Прочь, домой — и в постель.

26

Сейчас, в предобеденное время, небо уже сияло синевой, что вовсе не выглядело само собой разумеющимся. Последние дни были сплошь пасмурными, а небо — бледным.

Ингрид медленно ехала с открытым окном по ухабистой дороге и была по-настоящему довольна. Она, наряду с многими другими вещами, купила несколько gamberetti[62] на ужин, которые великолепно подходили к ciabatta, кроме того, пармскую ветчину и тосканскую колбасу салями, свежий салат, сельдерей, чеснок и помидоры, а на завтрак — черешню, любимые ягоды Энгельберта.

«Какой чудесный день», — думала она и благодарила небо за чувство глубокого счастья, которое испытывала в это утро.

Перед ущельем навстречу ей выехала машина «скорой помощи», что показалось Ингрид странным, поскольку возле этой дороги, кроме Ла Пассереллы, не было никаких других поместий.

Они встретились. Ингрид сдала на несколько метров, чтобы больничная машина могла проехать, и попала на узкую, заросшую травой дорогу.

Встреча со «скорой помощью» показалась ей несколько странной, но она заставила себя не думать об этом. День был слишком чудесным, чтобы ломать над этим голову.

Она доехала до Ла Пассереллы, и первое, что бросилось ей в глаза, была машина карабинеров. Ингрид стало страшно. Сначала машина «скорой помощи», теперь карабинеры. Что здесь произошло?

Она доехала до виллы, вышла из машины, взяла пакеты с покупками и пошла вдоль дома. И услышала голоса. Ее сердце забилось быстрее.

Первое, что она увидела, свернув за угол дома, была белая простыня на земле в конце лестницы. Белое пятно между цветущей геранью, кустами гибискуса, роз и олеандра… И это белое пятно ярко выделялось под лучами солнца. Оно явно было здесь не к месту и внушало страх.

Под простыней проступали очертания тела.

Ингрид краем глаза заметила, что Йонатан Валентини и двое полицейских уставились на нее, что София сидит на невысокой каменной ограде и у нее заплаканные глаза. Энгельберта с ними не было.

— Энгельберт… — прошептала она, но никто на это не отреагировал. — Энгельберт? — сказала она снова, и в этот раз в ее тоне прозвучал вопрос.

Наконец Йонатан подошел и обнял ее за плечи.

— Фрау Кернер, — сказал он тихо и подчеркнуто спокойно, — с вашим мужем произошло ужасное несчастье. Он упал с лестницы.

— И? — Голос ее сорвался. Он звучал высоко и совсем по-молодому.

— Он умер, госпожа Кернер, и мне бесконечно жаль.

Он хотел было прижать ее лицо к своему плечу, но Ингрид оттолкнула его и пошла к тому месту, где под простыней лежало тело ее мужа.

Нери и Альфонсо подошли и слегка поклонились.

— Mi displace,[63] — сказали они.

Ингрид выглядела так, словно ничего не видела и не понимала. Она с сосредоточенным видом присела и подняла край простыни.

Вид залитого кровью лица с застывшими мертвыми глазами, уставившимися в небо, сразил ее, как удар дубиной.

— Посмотри на меня! — прошептала она. — Пожалуйста, посмотри на меня. Энгельберт, пожалуйста!

Она обхватила окровавленную голову руками и прижалась щекой к щеке мертвого мужа.

— Энгельберт, вернись ко мне! Пожалуйста, любимый!

Никто не сказал ни слова, все затаили дыхание.

Ингрид опустила голову ему на грудь и заплакала.

Несколько часов спустя тело увезли, карабинеры уехали, а Йонатан и София ушли к себе, не преминув, однако, несколько раз сказать:

— Пожалуйста, скажите нам, если вам что-то будет нужно. Мы всегда к вашим услугам, круглые сутки.

Ингрид лишь кивнула.

Теперь она сидела перед домом на террасе и смотрела на окрестности. Было четыре часа с небольшим. По голубому небу проплывали одинокие ослепительно-белые легкие облака. «Облака прекрасной погоды, — всегда говорила ее мать, — они безвредные, их съест солнце».

Она видела небо и облака, а вдали — огромный массив Монте Амиата и дрожащий от жары расплывчатый силуэт Сиены. Из-за большого расстояния казалось, что машины на скоростной трассе едут очень медленно. Впрочем, и сами они производили впечатление игрушечных.

«В каждом автомобиле сидит человек, — думала Ингрид, — и у каждого есть цель поездки и дом. И кто-то, кто его ждет. Семья, надежда и будущее. У меня не осталось ничего. Потеряв Энгельберта, я потеряла желание жить. До вчерашнего дня мир был сказочно прекрасным, а сегодня он для меня уже ничего не значит. У меня нет ни сил, ни желания начинать жить по-новому, в одиночку. Я не верю, что смогу чему-то радоваться, если нельзя поделиться этой радостью с Энгельбертом. У меня больше нет сил».

Она встала, ушла в дом и легла в постель. Ей хотелось уснуть и больше никогда не просыпаться.

27

— Buongiorno, молодой человек, — сказала Глория, когда Нери пришел в кухню поужинать.

Нери проигнорировал приветствие, сел за стол и раскрыл газету «La Nazione». С бабушкой разговаривать не имело смысла, кроме того, вся эта ситуация несказанно действовала ему на нервы. Мысленно он был с Йонатаном, Софией и женой погибшего, которую охотнее всего отдал бы под присмотр врачей, поскольку у нее явно был шок, но она воспротивилась этому. Возможно, она испытывает страх перед итальянскими больницами, опасаясь, что почувствует себя там еще беспомощнее. Во всяком случае, он еще никогда в жизни не видел, чтобы человек так побледнел: в ней словно не осталось ни капли крови.

— Вы не хотели бы представиться? — ехидно спросила бабушка и вызывающе посмотрела на Нери.

Нери укрылся за газетой и молчал.

— Мама, это Донато, мой муж. Ему не нужно представляться, он живет здесь.

Габриэлла вздохнула, потому что ей приходилось давать это объяснение почти каждый день.

— Ах, так. Кто же мог подумать! Мне ведь ничего не говорят, — обиделась бабушка.

Нери отложил газету в сторону. У него не было желания постоянно прятаться только потому, что бабушка его не знала или не хотела знать и придиралась к нему. Ему было жаль себя. Ему хотелось поговорить с Габриэллой, как это бывало раньше, хотелось выслушать ее мнение, даже если иногда она его и раздражала. Все же это лучше, чем вот так молчать, лишь бы не провоцировать идиотские замечания тещи.

— Я сегодня был у Валентини, — сказал он.

— Да? — Габриэлла прекратила чистить морковь и посмотрела на него. — Как дела у Йонатана? А у Софии?

— Очень хорошо, но у них проблема. Один из их постояльцев упал с лестницы. Он мертв.

— Что-о-о-о? — Габриэлла замерла. Впервые за долгое время она полностью сконцентрировалась на нем, а не на бабушке.

— Да. Скверная история. И такое бывает.

В этот момент Джанни вошел в кухню и открыл холодильник.

— Что, пива больше нет?

— Нет.

— Это невыносимо до тошноты.

— Да.

Габриэлла хотела побольше услышать о Валентини, а не говорить о пиве, которого не было. Она очень любила эту пару.

— Расскажи поподробнее, что случилось в Ла Пассерелле, — попросила она Нери. — Пожалуйста!

Джанни, который как раз собирался покинуть кухню, остановился и выжидающе смотрел на отца.

— Когда наконец мне дадут хоть что-нибудь поесть? — спросила бабушка.

— Сейчас, — неприветливо ответила Габриэлла.

— Я есть хочу!

— Да, я знаю. Но ты же сможешь подождать еще чуть-чуть, правда? Иди в свою комнату и решай кроссворд. Когда справишься, у меня уже все будет готово.

— А-а, ты хочешь избавиться от меня! — воинственно скрестила руки на груди бабушка.

— Итак, что же случилось у Валентини? — решила не обращать на нее внимания Габриэлла.

— Один из гостей упал с каменной лестницы, ведущей к бассейну, и ударился затылком. И так неудачно, что умер. Йонатан и София очень расстроены. Да ты и сама можешь это представить.

— Он упал спиной вперед?

Нери кивнул:

— Мы так предполагаем.

— С чего бы это? — задумалась Габриэлла. — Я знаю эту лестницу. Если спускаться и споткнуться или шагнуть мимо ступеньки, то, конечно, упадешь. Но тогда можно схватиться за что-нибудь или поломать руки. Но чтобы упасть с лестницы спиной вперед…

— Но он все-таки упал на спину! Боже мой, нас же там не было! Может быть, он шел по лестнице вверх и упал назад. Или перевернулся в воздухе.

— Для этого лестница слишком короткая, Tesoro.[64] Там всего пять или шесть ступенек.

— Девять.

— Хорошо, пусть будет девять. Но там нельзя выполнять пируэты! Если человек падает спиной вперед и летит вниз, значит, его кто-то толкнул. Над этим ты должен подумать, Нери.

— Ну, если ты так считаешь…

У Нери начали сдавать нервы. Это ужасно! Габриэлла всегда знает все лучше других.

— Во всяком случае, он упал, ударился затылком, лежал на спине и не издавал ни звука. В таком положении его нашел Йонатан, когда пошел проверять водяной насос.

— Не имеет значения, хотел Йонатан отремонтировать насос, полить цветы или поковыряться в носу! Важно то, что ни один человек без причины не падает с лестницы спиной вперед! Если человек поднимается по лестнице и спотыкается, то он падает на лестницу по ходу вверх, на руки. И при этом не может случиться ничего особенного. Ты об этом подумай. Я бы порасспросила обо всем более подробно.

— Что значит «более подробно»?

— Ну, значит, нужно внимательнее расследовать. В конце концов, это твоя работа!

Нери почувствовал, как злоба поднялась в нем, словно ядовитая желчь.

— Черт возьми еще раз, Габриэлла! Человек был там один! Его жена уехала за покупками. Кто мог столкнуть его? Может быть, Джанни? Ты не должна везде видеть призраки и тайных убийц-заговорщиков. Бывают проклятые обычные несчастные случаи!

— Он нашел его не мертвым, — сказал в наступившей тишине Джанни, и все испуганно вздрогнули, потому что прошло уже много месяцев, даже, может быть, лет с тех пор, как Джанни последний раз принимал участие в разговоре.

— Что ты имеешь в виду? — заикаясь, спросил Нери.

— Я имею в виду, что когда он нашел его, то тот не был мертв. — Джанни закатил глаза. Такую простую фразу, в конце концов, можно было бы и понять. — Йонатан был возле него, а мертвец кричал.

— Ты это видел?

— Нет, зато слышал. Я же был далеко. Но это было довольно громко.

— Как он кричал? — Сейчас вопросы задавала уже Габриэлла.

— Наверное, так мог бы кричать человек, которого оперируют без наркоза.

Габриэлла посмотрела на мужа пронзительным взглядом и наклонилась к нему.

— Скажи, если человек падает с лестницы, он кричит?

Нери пожал плечами.

— Откуда я знаю? Я же не падал с лестницы. Один кричит, другой нет. По-разному бывает.

— Чушь! Не кричит! Человек лежит в шоке. И даже если он что-то поломал, то в первый момент не ощущает боли. Человек понимает, что с ним случилось что-то ужасное, но что — пока не знает. Поначалу люди не кричат. Они кричат потом, когда начнутся боли.

— И ты точно это знаешь?

— Да, знаю, потому что я, когда была маленькая, выпала на ходу из автобуса и сломала ногу.

— Боже мой, детка, это же ужасно! Об этом ты мне не рассказывала! — воскликнула бабушка, вмешавшись в разговор, но никто не обратил на нее внимания.

— По-всякому может быть, Габриэлла. Факт остается фактом: этот доктор Кернер кричал. Точка.

— Именно это и кажется мне странным. Обычно человек кричит, когда испытывает дикий страх, паникует, хочет обратить на себя внимание или ожидает чего-то ужасного. Но если он понимает: «Это со мной уже случилось, хуже не будет», то кричать не станет. И уж ни в коем случае он не будет кричать, если рядом находится тот, кто хочет ему помочь.

Габриэлла сердилась из-за того, что Нери явно не имел желания заняться чуть более тщательно этим несчастным случаем. Поэтому она снова повернулась к Джанни.

— А потом? Что было дальше?

— Больше я ничего не слышал. Когда я вышел из-за угла, Йонатан испугался и сказал, что тот тип умер и что я должен позвонить bappo.

— Я хочу есть! — ныла бабушка, но никто не обращал на нее внимания.

— Что ты скажешь на это, Нери?

Габриэлла смотрела на мужа проницательным взглядом.

— Ничего. Прожил ли Кернер еще пару секунд после того, как Йонатан к нему подошел, ничего в деле не меняет. Он, вероятно, умер у него на руках.

— А почему Йонатан не рассказал тебе все точно так же?

— Но он рассказал мне все точно так же!

— Тогда ты мне рассказал неправильно.

— Вполне возможно, Габриэлла, что я не каждую фразу заучил наизусть. Я и сейчас еще не совсем пришел в себя, можешь поверить.

— Да я тебе верю.

Ее голос стал нежным. Она сознательно выбрала этот мягкий тон, потому что знала: так будет легче подобраться к мужу. Когда Габриэлла так разговаривала, он, по крайней мере, прислушивался к ней. Но если она его критиковала, замыкался в себе или вообще выходил из комнаты.

— Может быть, тебе нужно поскорее подробно все записать, как в протоколе, чтобы ничего не забыть?

Нери кивнул, хотя ему очень не понравилось, что Габриэлла обращается с ним, как с глупым мальчишкой-школьником. Но почему Йонатан не сказал, что его гость кричал от боли? «Он ничего не мог сказать, только страшно хрипел». Это были слова Йонатана, а сейчас все выглядело по-другому.

— А вдруг Йонатан из-за чего-то поссорился со своим гостем и это как-то связано со случившимся? — осторожно спросила Габриэлла. — Я имею в виду, может, стоит порасспрашивать и хорошенько подумать?

— Нет, это невыносимо! — взорвался Нери. — Твоя извращенная фантазия действует мне на нервы, Габриэлла. Я больше не хочу ничего об этом слышать. Ни звука! Лучше, черт возьми, приготовь наконец поесть!

— Хороший мальчик, — прокомментировала бабушка и с благодарностью посмотрела на Нери. Похоже, этот незнакомец был единственным, кто прислушивался к ней и проявлял интерес к тому, что она говорила.

София

28

Прощания с Софией он забыть не мог. Она отчаянно вцепилась в него, всхлипывала, плакала и умоляла его не уезжать.

— Я не могу жить без тебя, Йонатан! И не хочу!

— Я вернусь, София, обещаю. Как ты не понимаешь, что мне нужно туда поехать? Я хочу принести свои соболезнования. Нельзя, чтобы я просто ответил и на этом все закончилось.

— Да, — всхлипнула она, — но все-таки…

Через пять дней после того, как тело доктора Кернера было отправлено в Германию, пришла открытка — извещение о смерти.

Кто есть кто, кто был кем,

становится явным при прощании.

Мы не слушаем, когда звучат слова Господа,

мы пугаемся лишь тогда, когда они смолкают.

Ганс Каросса (1878–1956)

Эти стихи были напечатаны в левом углу открытки.

И ниже:

ДОКТОР ЭНГЕЛЬБЕРТ КЕРНЕР

23.3.1945 — 14.6.2007

Трагическая случайность отняла его у нас.

В глубокой скорби

Ингрид Кернер

и семья.

Погребение состоится 24.6.2007 в 10 ч 30 мин на кладбище Мариенфридхоф на улице Вальдштрассе с последующим поминальным обедом в ресторане «Цур Линде».

Вместо цветов мы просим внести пожертвования в общественную организацию «Помощь жертвам несчастных случаев».

Он прочитал открытку раз двадцать пять.

«ПОЕЗЖАЙ ТУДА!» — кричал голос.

Семья Энгельберта будет на похоронах, а кроме того — коллеги, знакомые и друзья. И непременно лучший друг Энгельберта, инженер. И наверняка там будет его сын Тобиас, юрист, которым все восхищаются.

Таким образом, решение было принято.

Дрожащими пальцами София гладила его по волосам, по лицу и плакала.

— Я люблю тебя так, — шептала она, — что ты себе, наверное, даже представить не можешь.

— Почему же, могу.

Йонатан поцеловал ее и почувствовал на губах соленый привкус слез.

— Что же мне делать?

— Будем говорить по телефону каждый день. Ты не имеешь права сомневаться в том, что я приеду обратно. Ни секунды. Ты должна верить мне и нам.

Она кивнула.

Он обнял ее и долго целовал.

— Береги себя.

Потом он сел в машину и запустил двигатель. Она ничего больше не говорила, просто стояла, махала рукой и выглядела так, как будто в любой момент упадет, потому что ее сердце перестанет биться, если его не будет рядом.

Йонатан остановился перед баром, чтобы купить себе пару бутербродов, но эта картина не выходила у него из головы. Он всерьез задумался, не вернуться ли обратно. Остаться в Италии, продолжать жить как раньше и попытаться все забыть. И когда-нибудь образ доктора Кернера поблекнет в его памяти.

Это было очень просто. Стоит лишь запустить двигатель, поехать назад в Ла Пассереллу — и все. Неприятностей у него не будет: карабинеры довольствовались его описанием происшествия, хотя он точно знал, что у Альфонсо возникли сомнения.

Все было хорошо. Ему не нужно больше ничего ставить на карту.

«ПОЕЗЖАЙ ЖЕ НАКОНЕЦ!»

«Мне так жаль Софию…»

«ПОЕЗЖАЙ!»

Значит, она снова была здесь. Она говорила ему, что нужно делать, и принимала решение вместо него.

Он зашел в бар, купил три бутерброда с ветчиной и сыром и отправился в путь — в Германию.

Сразу за Бреннером его охватила такая усталость, что он чуть не уснул за рулем, поэтому сразу же за немецкой границей свернул на сельскую дорогу и нашел гостиницу.

Он получил комнатку с маленьким балконом, букетом сухоцветов на столе и слишком короткой кроватью. Он испытывал неописуемое чувство свободы, хотя очень скучал по Софии. В прежней жизни ему приходилось ночевать во всевозможных «Ритц Карлтонсах», «Штайнбергерах», «Рэдиссонах», «Интерконти» и «Хилтонах», и он раздражался, если в мини-баре в номере не было просекко, если в ванной оказывался какой-то волосок, если ночник не горел, а заказанный салат был скорее муляжем, чем закуской. Тогда он выходил из себя, а сейчас был абсолютно доволен этой примитивной комнатой, которая, конечно, никакие соответствовала стандарту «две звезды» и была бесконечно далека от того, чтобы в ней оказался еще и мини-бар.

«Жизнь может быть такой простой», — подумал он и пошел вниз к столу регистрации, чтобы заказать два пива, которые дежурный открыл прямо на месте. Он еще предложил принести бокал из кухни, но Йонатан отказался. Может быть, вспомнив былые времена, когда пил пиво прямо из бутылки.

Устроившись на широкой постели, он пил его мелкими глотками. Усталость медленно поднималась по телу и за какой-то час полностью охватила его. Его тело отяжелело, словно на грудь и ноги кто-то положил мешки с песком, и он больше не мог сопротивляться. Он даже забыл позвонить Софии и уснул. Не раздевшись, не почистив зубы, не выключив свет и не думая о том, что еще предстояло.

Утро было светлым и ясным. Перед горами висела тонкая завеса тумана, реликт ночи, не имеющий значения для погоды, которая будет днем. Сводка погоды на «Авторадио» сообщала о стабильно высоком давлении как над Италией, так и над Австрией и Германией. Выйдя на балкон, который был настолько узким, что там едва помещался стул, Йонатан глубоко вдохнул свежий, бодрящий утренний воздух. Потом он быстро принял душ и после такого убогого завтрака, что можно было прийти в отчаяние, поехал дальше.

За всю поездку голос не сказал ему ни слова.

В шестнадцать часов он проехал берлинского медведя, который стоял на средней полосе автобана, показывая, что начинается территория Берлина. Он доехал почти до радиовышки, а затем съехал с автобана. Прошло уже много лет, но он надеялся, что вспомнит и найдет маленький удаленный пансионат в Вильмерсдорфе. Он хотел, чтобы его никто не беспокоил и чтобы в гостинице не было дежурных.

Йонатан нашел пансионат сразу же. Он позвонил, но никто ему не открыл. На медной табличке пансионата был выгравирован номер телефона, который он набрал на своем мобильном телефоне.

— Я сейчас приду, — сказал обрадованный женский голос. — Через десять минут буду.

— Договорились, я подожду.

Так он себе все и представлял. Наверное, придется уплатить вперед, чтобы ему дали ключи от дома, и тогда он сможет свободно приходить и уходить и делать все, что ему захочется.

Через полчаса он заплатил приветливой шестидесятилетней женщине четыреста восемьдесят евро за полную неделю, получил ключи и сейчас распаковывал вещи.

Пансионат находился на пятом этаже дома старой постройки, к которому можно было пройти по широкой лестнице с невысокими ступеньками или подняться на скрипучем лифте, который угрожающе тарахтел и громко дребезжал. Комната Йонатана была большой и светлой, с высоким потолком и лепными украшениями. Обстановка в ней оказалась еще бабушкиных времен, тем не менее ему понравились высокая медная кровать, шкаф для одежды из темного дуба и скрипучий паркет.

Йонатан развесил одежду в шкафу, оставил окно открытым и пошел в греческий ресторан на углу. Нужно было поесть и выпить пару бокалов «Рестины», чтобы как-то отвлечься, потому что сердце начинало страшно биться, когда он думал о завтрашнем дне.

Когда он проснулся, на улице была прекрасная погода, напомнившая ему об Италии. Лето в Берлине. Теплое, безветренное и солнечное. Абсолютно не подходящая погода для похорон. Прощание у гроба всегда ассоциировалось у него с дождем и холодом.

В кухне нашелся маленький транзисторный радиоприемник, и Йонатан тут же его включил. Приемник, настроенный на городскую волну, предсказывал тридцать два градуса жары.

У него оставалось еще два часа. В ванной он остановился перед зеркалом. Прошло девять лет, с тех пор как Тобиас Альтман видел его. В зале суда и те пару секунд в коридоре, когда извинялся. Тогда у Йонатана был сломленный, болезненный, запущенный вид, длинные растрепанные волосы, шестидневная щетина и темные круги под глазами. Сейчас он был совершенно другим: коротко остриженные волосы, легкий, здоровый коричневый загар и гладковыбритая, ухоженная кожа. Велика вероятность того, что Тобиас его не узнает, но на всякий случай он еще полностью обрил голову.

Он остался очень доволен результатом и почувствовал себя человеком, полностью изменившим свою внешность.

После этого он принял душ, надел легкие летние брюки и отправился завтракать. Кофе, повидло и маленький круассан. Затем он заставил себя влезть в черный костюм, который не надевал целую вечность, но который по-прежнему был ему впору, — за последние годы фигура Йонатана не изменилась. Он попытался вспомнить, когда надевал этот костюм в последний раз — на премьеру, на празднество или какое-то торжество, — но это ему не удалось.

В цветочном магазине он купил белую лилию, вызвал такси, надел темные солнцезащитные очки и отправился на кладбище Мариенгоф, чтобы встретиться с убийцей своей дочери.

Перед часовней собралось не меньше пятидесяти человек. Йонатан не умел точно оценивать количество людей, может быть, их было около восьмидесяти.

Он потерянно стоял в стороне, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовал, что начинает обливаться потом. Тут не было ни одного знакомого ему лица.

Без пяти одиннадцать к кладбищу подъехала темная «ауди», и из нее вышла Ингрид. За рулем сидела женщина спортивного сложения, которой, по оценке Йонатана, было столько же лет, как и Ингрид, и бледный худощавый мужчина.

Следом появился серебристый «мерседес» и остановился за «ауди». Йонатан сразу же узнал водителя за рулем: Тобиас. Рядом была его жена.

«Это он, — подумал Йонатан, — проклятье, это действительно он!»

Ненависть охватила его с такой силой, что даже закружилась голова.

Все пятеро прошли в часовню, где для них были зарезервированы места в первом ряду. Остальные гости направились за ними, но треть из них вынуждена была остаться снаружи, потому что часовня оказалась слишком маленькой. И среди них — Йонатан.

Он ждал сорок пять минут, слышал голоса, произносившие хвалебные речи, прерываемые звучанием органа, но не мог разобрать слов. В конце прозвучала песня «Сан-Франциско» Скотта Маккензи в магнитофонной записи.

«Ага, — подумал Йонатан, — реликт мужской дружбы или романтические воспоминания Ингрид».

Когда гроб выносили из церкви, он держался в стороне. Его интересовали прежде всего Тобиас с женой. Йонатан помнил его — сцена в зале суда по-прежнему стояла у него перед глазами, — но в Тобиасе уже не было ничего мальчишеского, он стал привлекательным, возможно, излишне серьезным мужчиной, что, естественно, могло быть связано с траурной ситуацией. Он был одет в великолепный костюм, волосы коротко подстрижены. У него были правильные черты лица, умный взгляд и в целом вид, вызывающий доверие.

Женщина, стоявшая рядом, держалась за его руку и с грустью смотрела по сторонам. Она не была красавицей, но при этом очень интересной внешне, на что все обращали внимание. Даже здесь, на кладбище, несмотря на траур, вид у нее был жизнеутверждающий.

Йонатан постарался попасть Тобиасу на глаза. Он хотел проверить, узнает ли его Тобиас, или же будет введен в заблуждение его изменившейся внешностью.

Ничего не случилось. Йонатан мог быть уверен, что Тобиас его не вспомнил. Успокоенный и довольный, он примкнул к похоронной процессии.

И возле могилы Йонатан стоял несколько в стороне, чтобы видеть Тобиаса и его жену.

«ДЕРЖИСЬ СПОКОЙНО, — сказал голос, — ТЕБЕ ПОТРЕБУЕТСЯ ТЕРПЕНИЕ».

Гроб опустили в землю. Ингрид не плакала, только сухими глазами неотрывно смотрела в могилу, пытаясь понять, что происходит. Она первой бросила три лопаты земли на гроб и отвернулась, видимо, больше не в силах сдерживаться. Йонатан присоединился к длинной очереди прощающихся. Кроме земли, он бросил в могилу лилию.

После этого он подошел к Ингрид и увидел удивление в ее глазах, когда она его узнала.

— Я бесконечно сожалею… — сказал он тихо и взял ее за руку. — Я вам соболезную. Пожалуйста, верьте мне.

На лице Ингрид промелькнула улыбка.

— Спасибо, большое спасибо! Очень мило, что вы приехали. Мы увидимся на поминальном обеде?

Йонатан кивнул, сделал легкий поклон и удалился.

Ресторан «Цур Линде» находился рядом с главным входом на кладбище, всего лишь в пятидесяти метрах от него. Йонатан постарался появиться там не в числе первых, но и так, чтобы было не слишком поздно, и приложил усилия к тому, чтобы занять место неподалеку от Тобиаса и Леонии, что ему также удалось.

Ингрид заказала поздний завтрак со сладкими и сытными бутербродами, в зависимости от вкуса.

— Спасибо, что вы пришли, — начала она, когда гости заняли свои места. — Меня утешает то, что у нас столько друзей, которые любили Энгельберта и не оставили меня в этот тяжелый час. Пожалуйста, угощайтесь, заказывайте чай, кофе или вино, кто что предпочитает.

Было видно, что она умеет держать себя в руках. Хелла, сидевшая рядом, обняла ее за плечи.

Йонатан некоторое время молча ел бутерброд с лососем. Потом он улыбнулся Леонии, которая сидела напротив. Леония улыбнулась в ответ.

— Разрешите представиться, — сказал Йонатан, — меня зовут Йонатан Валентини. Я живу в Италии, и это страшное несчастье случилось у меня в доме.

— Ой! — испуганно сказала Леония.

Тобиас поднял на него взгляд.

— У вас какие-то дела в Германии или вы приехали специально на похороны?

— Приехал специально. Я подумал, что обязан выразить соболезнование жене господина Кернера. В конце концов, это с моей лестницы он упал. Как бы ужасно это ни звучало.

— Я считаю, что это очень достойное решение.

Йонатан глубоко вздохнул и уставился в свою тарелку.

— Я никак не могу осмыслить случившееся. Он так неудачно упал… Это как пресловутые грабли, через которые люди спотыкаются и ломают себе шею.

Тобиас поспешил сменить тему.

— А как давно вы живете в Италии?

— О, дайте подумать… Да, уже почти двадцать лет. А почему вы спрашиваете?

— Мне показалось, что мы знакомы, — улыбаясь, ответил Тобиас. — Мы раньше не встречались?

— Нет, не знаю. Я очень редко приезжаю в Германию. Меня сюда больше ничего не тянет, а после развода для этого вообще нет причин. Думаю, за последние двадцать лет я был здесь всего раза три, да и то на короткое время. И эти визиты, как и сегодня, чаще всего не были приятными. Нет. Действительно, нет.

Сцена в коридоре здания суда стояла у Йонатана перед глазами. Растерянный молодой человек подошел к нему и выполнил чертовски неприятную обязанность:

«Я Тобиас Альтман. Я только хотел сказать, как мне жаль, что так получилось с вашей дочерью. Простите меня, пожалуйста».

Йонатан подумал, узнал бы он Тобиаса, если бы не знал, что это он. В совсем другом окружении, в другой ситуации. Может быть, да. Может быть, нет. Тобиас стал старше, у него была другая прическа, и он носил очки. Нет. С большой долей вероятности он бы его не узнал.

Леония встала.

— Я пересяду на ту сторону стола, к Хелле.

Тобиас взял еще один бутерброд с ветчиной.

— Господин доктор Кернер много рассказывал мне о вас и вашем отце.

— Да? — Тобиас поднял глаза.

— Вечером накануне его смерти мы ужинали вместе. Он говорил, что вам предложили сказочно выгодную работу. Он гордился вами.

Тобиас польщенно кивнул, хотя ему и не хотелось касаться этой темы.

— Значит, вы адвокат? По вопросам экономической преступности?

— Да.

— Интересно.

Йонатан мысленно вздохнул. Этот Тобиас был крепким орешком. Его будет трудно вызвать на легкий, ни к чему не обязывающий разговор. А может, он вообще не способен на это.

— Давайте, — предпринял он новую попытку, — выпьем по бокалу шампанского. А где ваша жена? Может, она захочет поддержать нас.

— Нет, конечно, нет. — Он наклонился к Йонатану. — Ей нельзя пить. Дело в том, что она беременна.

— Значит, одной причиной больше. — Йонатан кивком подозвал официантку. — Пожалуйста, принесите нам два бокала шампанского.

Та молча кивнула.

— И когда же срок?

— В конце января, около двадцатого.

У Йонатана перехватило дыхание. План созрел буквально за пару секунд. Он принял решение.

— У моей жены срок тоже где-то около Рождества, — быстро сказал он. — Рождественский ребенок!

— Как? — Тобиас улыбнулся. — Ваша жена тоже беременна?

— Да! — просиял Йонатан.

— Это же великолепно!

Официантка принесла два бокала.

— Давайте же выпьем за наших, надеюсь, здоровых детей!

Они чокнулись.

— Ингрид рассказывала о вашей вилле. Она, должно быть, великолепна! Мы, возможно, когда-нибудь заедем к вам и проведем там пару дней отпуска!

— Вы всегда будете желанными гостями!

«БРАВО, ПАПОЧКА!»

Леония вернулась назад.

— Твой отец очень устал, Тоби. Может, пойдешь к нему?

— Да, хорошо. — Тобиас встал и вытащил из нагрудного кармана визитную карточку. — Это наш адрес и номер телефона. Если у вас когда-нибудь окажутся дела в Гамбурге, загляните к нам в Буххольц. Я буду рад.

— Спасибо. Очень приятно!

Тобиас подал ему руку. Йонатана это удивило, поскольку он думал, что тот еще вернется за стол. Но потом он и думать об этом забыл.

У него в кармане лежала визитная карточка. Он потрогал ее пальцами, и ему стало ясно, что этот маленький лист картона, вероятно, является самым важным из того, что побывало у него в руках за последние годы.

29

В церкви было очень холодно. Дон Лоренсо специально надел нижнее белье, сапоги на меху и толстую спортивную куртку с капюшоном, которую обычно надевал на полевые работы, но, несмотря на это, сильно замерз. Епитрахиль лилового цвета он накинул сверху на спортивную куртку. Ясно, что его одеяние выглядит более чем странно, но в исповедальне было темно. Ему не нужно было думать о том, смущает ли это кого-нибудь, потому что он был один. Как и почти каждую субботу, после обеда он сидел здесь в темноте и холоде, но сюда редко кто заходил. Непосредственно перед Рождеством и Пасхой на исповедь заходила пара женщин, и он спрашивал себя зачем. У них вряд ли была возможность согрешить. Одна из них пожелала соседке в пылу спора всяческих напастей, а больше сказать было нечего и раскаиваться не в чем.

Он растирал руки и пытался двигать пальцами ног, чтобы согреться, но ничего не помогало. «Надо сказать Тициано, чтобы он принес в исповедальню небольшую лампу. Тогда я смогу здесь читать. По крайней мере, не буду терять время понапрасну», — решил он. И вспомнил, что надо еще вывезти засохшее дерево из леса и вырубить вереск на южном склоне, том, что в направлении Берарденги. Там было три гектара, а на это потребуется время. До марта нужно справиться, потому что он хотел посадить виноградник и обрезать оливы. Триста деревьев. Безбожно много работы. Как у язычников.

Дон Лоренсо улыбнулся, когда до него дошел смысл этих слов. Он был человеком божиим, но у него постоянно была «безбожная работа». Но вместо того чтобы вкалывать сейчас в лесу или хотя бы делать работу, всегда приносившую ему глубокое удовлетворение, он просто сидел тут без дела.

Он поднес часы к глазам и попытался в темноте различить циферблат. Еще четверть часа.

«Боже, я сейчас уйду! — взмолился он. — Я больше не выдержу, меня это выводит из себя. Все равно ведь никто не приходит. Сейчас я закрою церковь и приму горячую ванну. Это еженедельное время исповеди в холодной как лед церкви было не самой лучшей Твоей идеей, если мне будет позволено так выразиться».

Дон Лоренсо уже хотел снять епитрахиль, когда услышал, что дверь церкви заскрипела. Он едва сдержал крепкое ругательство, вздохнул и застыл на деревянном табурете. То, что Бог так быстро среагировал на критику, страшно его удивило.

Как только женщина вошла в исповедальню, он почувствовал, какой нежной и молодой она была. Это было необычно. Он уже не мог вспомнить, когда в последний раз кто-то из молодых людей приходил на исповедь.

— Salve, — прошептала она.

— Да пребудет Господь Бог с тобой, — ответил он, и она сказала:

— И с твоим духом.

Голова ее была закутана шерстяным платком, глаза закрыты. Однако, несмотря на темноту, ее красота не укрылась от него.

— Говори, — начал он, — чем отягощена твоя душа?

— Я пришла не для того, чтобы исповедоваться, — сказала она тихо, — я пришла, потому что у меня на этом свете нет ни одного человека, с которым я могла бы поговорить.

— Но ты же так молода. У тебя нет друзей?

— Нет.

— А муж?

— Есть. Вы сами обвенчали нас четыре года назад. Это была очень красивая свадьба.

Постепенно до дона Лоренсо дошло, кто сидит перед ним. Слепая невеста, дочь той бессовестной женщины из Ла Пассереллы. София. Никогда в жизни он не забудет эту свадьбу.

— А почему ты не поговоришь со своим мужем?

— Он является частью проблемы. Или, скорее, он сам и является проблемой.

Она смущенно откашлялась.

— Все, что ты скажешь, я закрою в своем сердце, — успокоил он.

София глубоко вздохнула. Все это было ей ужасно неприятно, но она была так несчастлива, что просто не видела другого выхода.

После обеда она сказала Риккардо: «Пожалуйста, отвези меня в церковь, я хочу исповедоваться». Она представила себе, с каким недоверием Риккардо, наверное, посмотрел на нее, потому что такого желания она еще никогда в жизни не высказывала. Однако он без сопротивления поехал с ней в деревню и использовал эту возможность для того, чтобы пойти в бар.

— Мой муж сейчас в Германии, — робко начала она, — ему пришлось поехать на похороны. А я по ночам не могу спать, так боюсь, что он не вернется назад.

— Но почему он не должен вернуться? Вы поссорились?

— Нет. Мы никогда не ссоримся.

— Да, но тогда, значит, нет вообще никаких причин, чтобы он не вернулся. Он изменяет тебе?

— Никогда! Этого он не делает! Это невозможно себе представить!

— Но в чем же тогда проблема, я не понимаю.

Она ответила очень быстро, и ее голос едва не срывался:

— Йонатан любит меня. Он очень любит меня. Я чувствую это в любом его жесте, в любой фразе, в любом слове. Он носит меня на руках! И я тоже люблю его. Больше, чем могу описать.

— Да, София, ну и что?

— Я могла бы быть счастлива, но этого нет. Потому что он любит меня, но каким-то странным образом. Как-то неправильно.

Дон Лоренцо молчал, ожидая продолжения. Но его не последовало. София тоже молчала.

— В чем же дело? Что значит «как-то неправильно»?

Похоже, Софии пришлось собраться с силами, чтобы сказать:

— Он не спит со мной, дон Лоренцо.

София сидела в исповедальном кресле, словно маленькая испуганная девочка. Платок упал ей на плечи, и она вертела на пальце прядь волос. Ее голос был чистым как стекло. Так люди говорят о том, что обдумывали уже не раз.

— Он единственный раз переспал со мной. Через шесть недель после того, как приехал в Италию. И с тех пор больше ни разу. Сначала я думала, что он не хочет делать этого до свадьбы, но потом все так и осталось.

Дон Лоренцо не мог прийти в себя от удивления.

— И даже в первую брачную ночь?

— И даже в первую брачную ночь. — В глазах Софии стояли слезы.

— Дитя мое! Porcamiseria! — Ругательство вырвалось у него нечаянно, и он постарался сделать вид, что не заметил этого. — Да что же это!

Дон Лоренцо не знал, что сказать. Если бы София пожаловалась, что муж не дает ей ни одной ночи покоя или что она в отчаянии оттого, что не может забеременеть, он бы это все понял. Но чтобы такое! София была молодая, красивая, и ее слепота Йонатана никогда не смущала.

— Этому нет абсолютно никакого объяснения, — пробормотал дон Лоренцо, — я больше не понимаю этот мир. А ты пыталась настоять?

— Не раз.

— Ты с ним об этом говорила?

— Я часто его спрашивала. Но он ничего мне не отвечал.

— Значит, он болен.

— Нет, не болен. Это я знаю.

Дон Лоренцо почувствовал, как в нем поднимается раздражение.

«Если бы он был здесь, я бы ему показал! — подумал он. — Что вообразил о себе этот тип? Заполучил самую красивую женщину в мире и отодвигает ее в сторону?»

— Нельзя сказать, что я совсем уж несчастлива, — объяснила София, — или пребываю в депрессии. Нет, определенно нет. С его появлением моя жизнь стала совсем другой, лучше, чем раньше, и за это я ему бесконечно благодарна.

Дон Лоренцо едва слышно присвистнул.

— Я больше не одна, — сказала она, — и он нежен со мной. Так бесконечно нежен, что вы себе даже представить не можете!

— Хм…

— Он всегда со мной. Он защищает меня, окружает заботой, мы вместе ездим, ходим на прогулки и много говорим. Целыми часами по вечерам у камина. А потом я засыпаю в его объятиях. Это все прекрасно, и я не смогу жить без него. Но… так дети не появляются. — София заплакала. — А ребенок — моя самая большая мечта!

— Он об этом знает?

София кивнула.

— Я просила его, умоляла, но ничего не помогло.

— Что за sciocco, — пробормотал дон Лоренцо, что означало «что за дурак», потому что он никакие мог понять этого немца из Л а Пассереллы.

И что же ему посоветовать этой бедняжке?

— Такого не бывает, — прошептал он, — разве что в монастыре.

Впрочем, дон Лоренцо вовсе не был уверен, что то, что он говорит, соответствует действительности.

— София, — в конце концов сказал он, — я ничего не могу тебе посоветовать, я тоже не знаю выхода. Но Бог найдет решение, в этом я уверен. Молись! Проси его! Умоляй! И если ты будешь тверда в вере, случится чудо. Господь не оставит тебя в беде!

Повисла мучительно длинная пауза. Никто не говорил ни слова.

Потом София тихо, так, что он еле разобрал, сказала:

— Спасибо, дон Лоренцо, grazie, per tutto. Вы мне очень помогли.

И она покинула исповедальню. Ее шаги эхом отдавались в пустой церкви и гремели в голове дона Лоренцо.

«Какой же я душеприказчик! — подумал он. — У Софии жизненно важная проблема, а мне не приходит в голову ничего другого, кроме как послать ее молиться и поддерживать в ней надежду».

Он вздрогнул и заметил, что замерз еще больше.

Когда наступило время католической благодарственной молитвы и церковь, казалось, задрожала от звона колоколов, который был слышен далеко в долине, он вышел на улицу, тщательно закрыл тяжелую церковную дверь и почувствовал себя таким жалким, таким несчастным, как паук, который раскидывает свои сети в кухонном шкафу, зная, что туда никогда даже по ошибке не залетит ни одна муха.

София вышла на улицу, не испытывая ни облегчения, ни утешения. Молилась она за последние годы уже предостаточно. Беспрерывно. При каждом объятии Йонатана она посылала молитву к небу, но всегда напрасно.

Иногда она мечтала о другом мужчине, о каком-то незнакомце. Лишь на одну ночь. Или хотя бы на час. О мужчине, которого она не знала и не любила, но который мог бы исполнить ее самое большое желание. Она не решилась исповедоваться в этом дону Лоренцо, хотя это, конечно же, было грехом.

«Йонатан, — подумала она, — проклятье, Йонатан!»

30

Хотя прошло уже три дня после похорон доктора Энгельберта Кернера, телефонные разговоры с Софией по-прежнему были очень трудными. Она была молчаливой и закрытой, и Йонатан вынужден был признать, что он тоже, когда речь шла о чем-то личном, не имел таланта разговаривать по телефону.

— Как у тебя дела?

Так начинался почти каждый разговор.

— Хорошо.

— Что нового?

— Ничего.

— Как дела у Аманды?

— Ты же знаешь.

— А у тебя? Что ты делаешь целыми днями?

— Я жду тебя. Вчера я ходила гулять. Но в одиночку никакого удовольствия.

Наступал момент, когда ему больше ничего не приходило в голову. Он хотел сказать, как скучает по ней, и не мог. Это казалось бессмысленным, когда она была не рядом, а за полторы тысячи километров от него.

— Когда ты вернешься?

— Скоро. Совершенно точно. Через пару дней. Мне нужно еще немного времени.

— Для чего?

— Я же тебе уже говорил, что моя кузина больна. София, мне нужно еще пару дней позаботиться о ней, у нее нет никого, кроме меня. А сейчас спи, любовь моя, и пусть тебе приснится что-нибудь хорошее.

— Да. Я люблю тебя!

Этими словами София заканчивала каждый разговор и сразу же клала трубку. Она не давала ему никакого шанса сказать: «Я люблю тебя тоже».

Свою машину с итальянскими номерами он оставил на стоянке в Вильмерсдорфе перед пансионатом и взял напрокат другую в маленькой фирме, бюро которой находилось всего в двух улицах дальше. Он выбрал «гольф» десятилетней давности, по которому сразу было видно, что его на протяжении многих лет мучили разные водители.

Около трех часов Йонатан добрался до Буххольца в Нордхайде. На заправке он спросил адрес, но служащий только покачал головой. Земмеринвег? Он никогда не слышал об улице с таким названием.

Йонатан продолжал спрашивать. В конце концов домохозяйке с двумя маленькими детьми название показалось знакомым, и она послала его по улице Буххольца в направлении Хольма.

— Поезжайте все время прямо. Два или три километра, до маленького киоска. Там еще рядом остановка автобуса. Сразу после нее повернете направо и первая или вторая поперечная улица и будет Земмеринвег.

Йонатан поблагодарил, поехал туда и сразу же нашел дом номер двадцать пять. Он находился в конце улицы и был окружен высокими елями и разросшимся кустарником.

Перед дверью не было машины. Йонатан не увидел гараж, только крытую стоянку, которая сейчас была пуста. Он медленно проехал мимо, не решившись остановиться.

Прямо напротив ворот начинался густой лес из старых деревьев и непроходимых зарослей. Здесь невозможно было поставить машину, чтобы не привлечь к этому внимание.

Йонатан развернулся и остановился вблизи киоска. Потом пешком вернулся обратно, с трудом продираясь через лес параллельно улице.

Он порвал брюки, когда пробирался через заросли ежевики, исцарапал руки, загнал в ногу сучок боярышника и только через пятнадцать минут добрался до дома. Укрытый зарослями, он прекрасно видел ворота и даже обратную сторону бунгало с плоской крышей. И при этом мог быть уверен, что из дома его никто не увидит. К тому же Тобиас и Леония и не предполагали, что кто-то может наблюдать за ними из леса.

В шесть часов тридцать минут вернулась Леония. Она с ходу въехала в ворота и, взвизгнув тормозами, остановилась на крытой стоянке. Видимо, она уже не раз это проделывала. Потом она выскочила из машины и помчалась в дом. Дверь, которую Йонатан не мог видеть из своего укрытия, захлопнулась за ней. Он услышал, как щелкнул замок.

Часом позже приехал Тобиас. Он остановился на въезде, взял из машины пакет с покупками и пошел в дом. Спокойно и не спеша.

Йонатан подождал десять минут и решил забраться в сад. Усадьба не была окружена забором, так что это было несложно. Пока в саду было темно, но следовало соблюдать осторожность, потому что освещение может включиться в любой момент и он окажется на свету. Густые кусты обозначали границы участка и защищали дом от нескромных взглядов соседей. Йонатан осторожно двигался под прикрытием кустов, пока в поле его зрения не появилась сторона дома, обращенная к саду. Почти вся задняя стена состояла из стекла, так что изнутри можно было беспрепятственно видеть сад и чувствовать себя так, словно находишься под открытым небом.

Поскольку сад тонул в темноте, а гостиная была ярко освещена, Йонатан смог беспрепятственно заглянуть в дом. Гардин на окнах не было — вероятно, на ночь хозяева опускали жалюзи. Похоже, в доме на краю леса они чувствовали себя так, словно были совершенно одни и никто их не видит.

«Ошибка», — подумал Йонатан и улыбнулся.

— Дорогой, — сказала Леония, — мы получили весточку от покойника. Разве это не ужасно? Два дня назад мы похоронили доктора Кернера, а сейчас в почтовом ящике лежит открытка от него. Они, наверное, отослали ее в самом начале отпуска, и она шестнадцать дней была в пути.

— Прочитай, я не разбираю почерка Ингрид.

«Дорогие наши, здесь чудесно! Это превзошло все наши ожидания! Погода, питание и настроение — все очень хорошее. Вчера мы были на средневековом празднике в Амбре. Было очень здорово, как в сказке, словно в другом мире.

С приветом, Ингрид и Энгельберт».

Леония посмотрела на Тобиаса. В глазах у нее стояли слезы.

— Жуть какая!

Тобиас обнял ее за плечи.

— Давай приготовим что-нибудь поесть. Я зверски голоден.

Йонатан видел, что в конце гостиной находится открытая кухня с длинной стойкой. Тобиас уселся за стол и открыл бутылку вина. Леония что-то делала за стойкой, потом принесла колбасу, сыр, оливки и другие мелочи из холодильника, помыла овощи и сунула Тобиасу кухонную доску и нож, чтобы он нарезал салат.

«ТЕРПЕНИЕ!» — предупредил голос.

Йонатан ждал.

Тобиас нарезал салат и встал. Он вышел из комнаты, и спустя несколько секунд зажегся свет в другой, тоже полностью застекленной комнате рядом с гостиной.

Ага. Значит, это его кабинет.

Йонатан сделал пометки и набросал эскиз дома, насколько мог видеть и представлять его. В Италии у него перед глазами должна быть по возможности наиболее точная картина, чтобы в спокойной обстановке составить свой план.

Тобиас сел за письменный стол и принялся просматривать почту. Он прочитывал письма, разглаживал их и складывал в папку. Его лицо ничего не выражало. Потом он включил компьютер и проверил электронную почту. По крайней мере, так решил Йонатан.

Не прошло и пяти минут, как Тобиас снова встал из-за письменного стола. Компьютер он оставил включенным, но настольную лампу выключил. Йонатан видел, как в темноте мерцал экран.

В гостиной Тобиас налил вино в бокалы. Йонатан смог разглядеть, что у Леонии в бокале была совсем капля.

«Молодец, — подумал он. — Береги себя и ребенка!»

— Думаю, было бы лучше, если бы на этих огромных окнах висели гардины, — сказала Леония, с удовольствием пережевывая салат. — Я чувствую себя так, словно сижу у всех на виду. Такое глупое ощущение! Снаружи темно, и кто угодно может наблюдать за нами. Через окна открывается прекрасный вид на нашу освещенную гостиную!

— Но, сокровище мое, там же никого нет! Кто будет за нами наблюдать? Здесь никто не бродит в ночи и не заглядывает в дома!

— Ты уверен? Взломщиков везде хватает!

— Значит, сейчас они лежат на земле, видят, что мы дома, и понимают, что им лучше поискать другой дом, чтобы ограбить его.

— Допустим. Зато они видят и то, что и где находится в доме, и что его стоит ограбить. И тогда они наведаются сюда в другой раз. А может, это отъявленные негодяи, которых не остановит даже то, что в доме кто-то есть!

Тобиас вздохнул, встал, подошел к двери на террасу и включил освещение сада.

— Так лучше? Сейчас ты совершенно точно можешь увидеть, что на улице никого нет.

Леония кивнула.

— Да, так немного лучше. Но я всегда немного побаиваюсь этого дома. Он слишком прозрачный.

Когда Тобиас встал и подошел к двери, Йонатан пригнулся и отступил на полметра, потому что интуитивно понял, что сейчас он включит освещение в саду. Ему повезло, что хозяева его не заметили.

Он уполз от дома. Он увидел достаточно. И впереди у него было много времени.

Йонатан, покинув участок, еще приблизительно двадцать метров пробирался по лесу в слабом свете фонарей, а потом пошел к своей машине по улице.

Этой же ночью он уехал в Берлин, а оттуда в шесть утра отправился в Италию.

Голос молчал.

31

После того как Йонатан вернулся с похорон судьи и краткого визита в Буххольц, лето нависло над страной, как удушливый жаркий колпак. Цикады трещали с раннего утра до поздней ночи, и целыми неделями на небе не было ни облачка. София каждое утро начинала в шесть утра поливать цветы, кусты и деревья и заканчивала только в девять часов.

Гости приезжали и уезжали. Интересные и скучные, приятные и нервные. Но все жаждали солнца и тепла, и чем невыносимее становилась жара, тем довольнее они были.

В октябре над Ла Пассереллой пронеслись тяжелые грозы. Молния уничтожила насос на колодце и водонагреватель для воды, проливные дожди смыли высохшую землю, а с ней и последние цветки герани и гортензии.

Это было в пятницу около двенадцати часов. Йонатан работал на последнем повороте перед длинным подъездом к дому. Он сажал кипарис, потому что молодое дерево, которое он посадил весной, за долгое лето высохло, а никто не прилагал усилий к тому, чтобы тащить садовую лейку до поворота дороги, чтобы полить деревце. Пару раз он говорил об этом «Тому-кто-спит-на-граблях», но Джанни, очевидно, снова и снова забывал об этом или же старался забыть по причине лени. Теперь маленький кипарис был мертв, и Йонатан купил новый. Влажной осенью у деревца больше шансов на выживание.

Он увидел, что белая машина электрика спускается по противоположному склону горы, швырнул лопату на землю и побежал к дому. До него было всего пятьсот метров, однако дорога, хоть и незаметно, но поднималась в гору. Выбившись из сил и расстроившись, что находится не в лучшей форме, Йонатан наконец добрался до террасы.

— Пожалуйста, идем со мной! — задыхаясь, сказал он Софии. — Зайди в дом!

София как раз читала книгу, написанную шрифтом для слепых. Она подняла голову.

— Зачем? Что случилось?

— Я тебе позже объясню.

Он взял ее за руку. София с неохотой встала, но все-таки пошла за ним. Йонатан затащил ее в дом.

— Зачем это? — спросила она возмущенно, когда оказалась в комнате.

Он нежно провел рукой по ее щеке.

— Ты пока ничего не поймешь, но мне нужно беречь тебя. Ты бесконечно важна для меня, и было бы ужасно, если бы с тобой что-то случилось!

София громко вздохнула.

— Что со мной, бога ради, может случиться, когда я сижу на террасе? Ты какой-то странный, Йонатан!

Он никак не отреагировал на ее слова.

— Ты меня любишь, София?

— Ну конечно!

София почувствовала, как кровь прилила к лицу.

— Ты правда меня любишь?

«Как он может спрашивать об этом!»

— Конечно, я люблю тебя, Йонатан! Люблю больше, чем могу сказать. Ведь ты у меня единственный.

— Хорошо, — сказал он и поцеловал ее в голову. — Если ты меня действительно любишь, пожалуйста, сделай так, как я хочу. Оставайся в доме, пока я не скажу, что ты снова можешь выйти на улицу.

Он повернулся, вышел и закрыл дверь на ключ.

София опустилась в кресло. Конечно, она готова была делать то, что хочет Йонатан, но она его не понимала. И в последнее время он все чаще пугал ее.

В последующие недели Йонатан начал последовательно отгораживать Софию от внешнего мира. Когда приходили ремесленники, он запирал ее в доме. Он больше не брал ее с собой, когда ездил за покупками, а записывал ее пожелания и покупал то, что она хотела.

— Когда-нибудь это закончится, — только и сказал он, — и, может быть, однажды ты согласишься с тем, что это было хорошо и правильно.

Для Софии все, что он говорил, оставалось загадкой. Она не понимала, что происходит, и от этого становилась все более несчастной. Больше всего она хотела бы поговорить с кем-нибудь и рассказать, что у нее на сердце. Но это было невозможно. Переносной телефон Йонатан всегда забирал с собой.

— Я хочу, чтобы из больницы в любое время могли до меня позвониться, — сказал он Софии, — моей двоюродной сестре становится все хуже. Кроме того, кто обычно звонит нам, мой ангел? В основном постояльцы. А поскольку я занимаюсь сдачей квартир, правильнее, чтобы телефон постоянно был со мной. Скажи, если захочешь позвонить, и я тебе его дам.

Но София этого не говорила, поскольку он никогда не оставлял ее одну, а во время телефонных разговоров всегда держался рядом.

Когда он уезжал за покупками, то забирал телефон с собой. Он просверлил отверстие в задней стенке шкафа в гостиной, так что мог на ночь оставлять телефон в розетке, чтобы тот заряжался. Ключ от шкафа он спрятал. У слепой Софии не было ни единого шанса найти его.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивала она. — Зачем закрываешь меня, изолируешь от людей и лишаешь свободы? Я уже не человек!

— Так будет лучше для тебя, — говорил он с улыбкой. — Просто верь мне. Однажды ты все поймешь.

В ноябре позвонила Габриэлла. Она вбила себе в голову идею организовать перед Рождеством на площади в Амбре трехдневный базар. Из выручки она хотела купить игрушки для местного детского сада и покрасить помещение «Asilo Infantile».[65]

— Это хорошо и для тебя, — сказала она Нери, — если окружающие запомнят меня как человека, который заботится об общественном благе и делает добро. Вот увидишь, это откроет перед тобой все двери. Люди в Амбре будут больше доверять тебе.

«Еще больше доверять не надо», — мрачно подумал Нери, но не произнес этого вслух, потому что не хотел портить жене настроение.

— Конечно, — только и сказал он. — Наверное, так и будет. Делай, как хочешь.

По этой причине Габриэлла позвонила в Ла Пассереллу. Йонатан взял трубку, и она спросила, нет ли у них какой-нибудь одежды, мебели, предметов домашнего обихода или мелочей, которые им не нужны.

— Конечно, у нас наверняка что-то есть. Мы с Софией посмотрим, что можно отдать в качестве пожертвования.

— Ты не будешь возражать, если я приеду к вам? Тогда я прямо на месте могла бы решить, что из того, что вы приготовили, можно пустить в дело, а что нет. И тебе не придется тащить все в Амбру.

— Нет, — решительно сказал Йонатан. — Нам это не подходит.

— Это ненадолго, — настаивала Габриэлла. — Десять минут, а потом я уеду и заберу с собой вещи.

— Нет. Извини, Габриэлла, но София чувствует себя не очень хорошо. Она на восьмом месяце и не хочет, чтобы ее беспокоили.

— Что-о-о-о? Она на восьмом месяце? Я и не знала! Это же прекрасно!

— Габриэлла, прошу тебя! Это должно остаться между нами, хорошо? Боюсь, я проболтался. София не хотела, чтобы кто-нибудь знал о ее беременности, пока ребенок не появится на свет.

— От меня никто ничего не узнает.

— Спасибо, Габриэлла. В ближайшие дни я загляну к тебе, — сказал Йонатан, надеясь закончить разговор.

Но для Габриэллы тема не была закрыта.

— Я могу поговорить с Софией?

— Нет. Она спит.

— Тогда я позвоню вечером.

— Позвони. Чао, Габриэлла. Привет Донато.

И он положил трубку.

— Я не сплю, — раздался тихий голос.

Йонатан обернулся. София стояла в дверях. Ее губы дрожали.

— Я хотела бы поговорить с Габриэллой.

— В другой раз, любимая.

Он вздохнул с облегчением. Непохоже, что София слышала его рассказы о ее беременности.

— Почему ты не говоришь правду?

— Потому что я люблю тебя, мое сокровище! — прошептал он. — И если ты меня тоже любишь, то будешь держаться в сторонке и откажешься от телефонных звонков. Еще какое-то время. Разве это так трудно?

— Нет, — обескураженно ответила она.

— Вот видишь. Когда-нибудь ты все поймешь. Если ты будешь делать то, что я говорю, это и будет доказательством твоей любви ко мне.

Он поцеловал ее в голову и вышел из комнаты.

— Летом у меня снова будет работа для тебя, и ты сможешь прийти сюда, — сказал Йонатан в конце октября Серафине. — А сейчас мы сделаем перерыв на зиму.

— Что-о-о?

Йонатан никогда бы не поверил, что такой человек, как Серафина, может смотреть взглядом, исполненным ненависти.

— Вы выбрасываете меня на улицу? Что это значит, черт побери? Почему вы просто не снизите мне количество отработанных часов, как в прошлом году, когда было меньше работы? — спросила Серафина и уперла кулаки в бока.

— Потому что мы сделаем перерыв на зиму! Я что, недостаточно ясно выразился?

Серафина издала такой звук, словно пыталась выплюнуть попавший в рот волосок, собрала свои вещи и ушла. Йонатан не думал, что она снова согласится работать у него, но иначе поступить не мог. В следующем месяце Серафина была ему в доме не нужна. Никто не должен был видеть Софию. Так что весной ему придется нанять новую прислугу.

Так должно было быть.

Он пошел в кладовку, достал ведра, тряпки, швабру и начал мыть кухню.

— А где Серафина? — спросила Аманда, когда пришла на обед в кухню.

— Она у нас больше не работает, — ответил Йонатан, — поэтому я сам навожу порядок в кухне.

— Что. за глупости? Серафина была лучшей из всех, кто у нас когда-нибудь работал. Почему ты ее выгнал, черт возьми? Ты что, сошел с ума?

— Серафина ушла сама, Аманда. Может быть, она нашла что-то получше. Я слышал, что американцы платят в два раза больше.

— Черт бы побрал этих американцев, у которых денег куры не клюют! — проворчала Аманда, и на этом тема для нее была закрыта, а Серафина забыта.

32

— Я хочу на всенощное богослужение, — сказала София за день до Рождества. — Пожалуйста, давай сходим вместе!

— Нет.

Голос Йонатана звучал так категорично и холодно, что напоминал лязг закрываемой на ключ железной двери в тюремную камеру.

София невольно вздрогнула и спросила:

— Почему?

И тут же поняла, что это было ошибкой. Он снова разозлится, а она все равно не получит ответа.

— София, пожалуйста, оставь меня, в конце концов, в покое со своими вечными вопросами! Это будет продолжаться уже недолго. Может, еще до весны, а потом ты снова можешь делать все, что захочешь!

— Я твоя жена, а не пленница, Йонатан.

— Ты — все в моей жизни, София! Ты — моя жизнь и моя любовь, ты — все, на что я надеюсь и чего желаю. Без тебя я не могу дышать, спать, есть и пить, понимаешь? Ты — самое ценное, что есть у меня, поэтому, будь любезна, дай мне возможность защищать и охранять тебя. Я несу за тебя ответственность.

София замолчала. Что она могла сказать на это? Его слова звучали словно любовное объяснение змеи перед тем, как она проглотит кролика.

Она любила Йонатана так, как еще никогда не любила ни одного человека, но при этом чувствовала, что с каждым днем маленький кусочек ее любви уходит, потому что она больше не понимала его, а он все больше и больше наводил на нее страх. До свадьбы София была уверена, что знает его, а сейчас у нее все чаще и чаще возникало ощущение, что рядом чужой человек.

После свадьбы Йонатан перестроил дом, маленькую квартиру для гостей, кладовку и пристроил небольшой чулан к их совместной квартире. У Риккардо и Аманды было по комнате, но общей комнаты у них не было. Когда каменщики и маляры закончили ремонт, Йонатан обставил дом и провел Софию по новым помещениям.

— Сердцем нашей квартиры является эта комната. И если ты от двери пройдешь ровно семь шагов, то окажешься прямо перед моим сюрпризом.

София сделала несколько шагов и добралась до большого обеденного стола. Не веря себе, она ощупала тяжелое дубовое дерево, грубую свилеватость древесины, небольшие дырочки от сучков и неровности. Ей всегда хотелось, чтобы в доме был такой старый грубоватый стол.

— Я нашел его в Ареццо.

— Об этом можно только мечтать! Наконец-то у нас есть место, где можно посидеть с друзьями, и если один из нас станет готовить что-то в открытой кухне, то не будет чувствовать себя одиноко. Это прекрасно!

Она бросилась Йонатану на шею и поцеловала его.

— Если ты повернешь налево, то попадешь в уютное кресло. Рядом с ним стереоустановка, чтобы слушать музыку.

— Значит, обеденный стол сейчас стоит возле камина?

— Да. Думаю, мы будем сидеть там чаще всего. Может быть, целыми ночами.

— Это замечательно, Йонатан!

После этого он описал ей новую кухню, ванную и спальню.

— Я и подумать не могла, что это будет так прекрасно, — вздохнула София, ощупывая мебель и стены.

И удивилась, когда рядом со спальней обнаружила еще одну дверь.

— А что это?

— Старая кладовая. Мы убрали одну из стен, чтобы увеличить помещение, и теперь она является как бы частью квартиры.

София нажала на ручку. Дверь была закрыта на ключ.

— Что там внутри?

— Ничего особенного. Некоторые мелочи, старые вещи.

— А почему ты закрыл дверь на ключ?

— София, прошу тебя, не мучай меня расспросами! Я убрал туда пару личных вещей. Помещение небольшое, но оно необходимо для меня. Только для меня.

Она кивнула, хотя ничего не поняла. Почему у Йонатана есть секреты от нее?

— Мне время от времени требуется место, где можно побыть одному, чтобы никто не мешал.

Когда он это сказал, ее словно что-то кольнуло в сердце.

— Но ведь я тебе совсем не мешаю! Ты везде можешь быть один. Я же не вижу, что ты делаешь, даже если нахожусь с тобой в одной комнате.

— София, это моя каморка, и все.

Нежность в его голосе и радость от новой квартиры исчезли. Голос Йонатана был жестким и холодным, и она вздрогнула.

София никогда больше не заговаривала с ним о старой кладовке, но это причиняло ей страдания. Он создал что-то для себя, что разделяло их. Они больше не были единым целым.

Это случилось два месяца назад, холодным октябрьским осенним утром. Йонатан как раз принимал душ, когда услышал громкий крик Риккардо. Он выскочил из душа, в страшной спешке надел джинсы, натянул пуловер, выскочил из дома и увидел, что Риккардо сидит в траве рядом с трактором, двигатель которого еще работал. Риккардо стонал от боли, и в первый момент Йонатан подумал, что он каким-то образом попал под собственный трактор, но когда он спросил об этом, Риккардо покачал головой и указал на ногу.

— Отвези меня в «Pronto soccorso», — попросил он. — В ноге что-то щелкнуло. Случилось что-то страшное, я не могу сделать ни шагу.

Йонатан посадил его в свою машину, и они уехали.

София вернулась в квартиру. Ей было холодно, и она подержала руки над камином. Похоже, там еще оставались горящие угли, потому что она почувствовала тепло. Подбросив несколько поленьев в огонь, она села в свое кресло и стала слушать музыку.

Незаметно она задремала, а когда проснулась, в комнате было тепло и уютно. Прошло уже полтора часа.

Смутившись, София встала и вымыла посуду, оставшуюся после завтрака. После этого пошла в ванную. Она нащупала остатки зубной пасты в рукомойнике, принесла тряпку и стала мыть раковину и полочки.

Вдруг София нащупала что-то, и сердце ее забилось чаще.

Йонатан собирался так поспешно, что забыл свою цепочку. Серебряную цепочку с маленьким ключом.

Ключом от старой кладовки.

Софии пришлось ухватиться за край раковины, так она разволновалась. Йонатан отсутствовал уже два с половиной часа. Он мог вернуться в любой момент.

И все-таки она медленно подошла к двери в каморку и нащупала замочную скважину. Ключ повернулся очень легко, и дверь открылась.

София глубоко вздохнула.

Каморка была маленькая. С порога она могла дотянуться рукой до всех стен.

Прямо перед ней стоял маленький комод с тремя ящиками. Повинуясь интуиции, она открыла левый ящик.

Внутри лежал компакт-диск. Она ощупала пластиковую оболочку и испугалась. Справа вверху в углу было приклеено сердечко. Это был ее любимый компакт-диск. «Romanza» Андреа Бочелли. Два года назад компакт-диск вдруг пропал. Расстроенная София перебрала всю свою музыкальную коллекцию, но он словно сквозь землю провалился. Она еще очень хорошо помнила случай в Сиене, когда Йонатан бил кулаками по машине, из которой звучала музыка Бочелли «Time to say good bye». Она не думала, что компакт-диск может быть у Йонатана, — он, в конце концов, сам когда-то в слезах признался, что не может выносить эту музыку, — но все же решила спросить его.

— Я ищу компакт-диск Бочелли, — начала София, — и нигде не могу найти. Такое впечатление, что он растворился в воздухе. Ты его не видел?

— Нет, — тут же выпалил Йонатан, — я понятия не имею, где он. Может быть, ты его где-то положила и забыла. Если я его найду, то отдам тебе.

Это звучало слишком гладко. У нее было такое чувство, что Йонатан лжет, но, как всегда, она не стала ввязываться в дискуссию, чтобы не разозлить его.

А теперь оказалось, что этот компакт-диск лежит здесь, в его каморке.

Остальные два ящика были пустыми.

София начала ощупывать комод.

Сверху лежало шелковое покрывало с кружевным краем, может быть, вышитым, она не могла определить это точнее. Потом она нащупала рамку какой-то картины, затем еще одну, и еще одну. Всего пять. Маленькую вазу с водой и свежими цветами в ней. Огромный тяжелый подсвечник со свечами разных форм и размеров. Рядом с ним — коробка спичек. Запасные свечи в тяжелой серебряной шкатулке, какой у них в доме никогда не было. Наверное, Йонатан купил ее именно для этого.

А затем ее пальцы натолкнулись на iPod, к которому были подсоединены наушники. Софии понадобилось некоторое время, чтобы найти кнопку включения. Она воткнула наушники в уши и включила iPod.

«Time to say good bye», — дуэтом пели Андреа Бочелли и Сара Брайтмен.

София вздрогнула и переключила на следующую дорожку. И снова та же песня. И еще раз, и еще раз, и снова, и снова. Других песен на iPod не было.

Было ясно, что она осмелилась вторгнуться в святая святых Йонатана. Но она уже больше не думала о том, что случится, если он внезапно появится дома. София только хотела знать, что происходит с ее мужем, которого она понимала все меньше и меньше.

И с которым ей становилось все страшнее.

София стала ощупывать предметы дальше и поняла, что над комодом висит картина. Стало ясно, что речь идет не о комнате для релаксации. Нет, она находилась перед алтарем. Тайным алтарем Йонатана.

Здесь он сидел ночами и плакал. Здесь, перед этой картиной.

Она попыталась воспринять ее на ощупь. Поскольку картина была написана маслом, это оказалось возможным. Итак, это был портрет. Размером не меньше пятьдесят на восемьдесят сантиметров. София ощупала его сантиметр за сантиметром, и ей показалось, что она чувствует структуру волос. Потом она нашла небольшие возвышения, которые восприняла как слегка раскрытые, улыбающиеся губы, и продолжала исследовать лицо.

И вдруг ее накрыло горячей волной, потому что она натолкнулась на то, чему просто не могла поверить: там, где, как она предполагала, должны были быть глаза, оказались две дырки. Полотно было проколото какой-то безжалостной рукой.

София задрожала, ощутив ледяное дыхание ужаса у себя на затылке.

В это мгновение она услышала звук подъезжающей машины и, спотыкаясь, попятилась из комнатки. При этом она так неудачно натолкнулась на дверь, что ключ, торчавший в замке, упал.

София в панике опустилась на колени и стала трясущимися пальцами ощупывать пол. Через несколько секунд, показавшихся ей вечностью, она нашла ключ и попыталась вставить его в замок. Но руки дрожали так, что ей это никак не удавалось: ключ все время соскальзывал, и ей стало казаться, что он вообще сюда не подходит.

Она уже слышала голоса Йонатана и Риккардо перед домом.

И они раздавались все громче и ближе.

Наконец ключ вошел в замочную скважину. София закрыла дверь и бросилась так быстро, как только могла, в ванную. При этом она зацепилась за обеденный стол и скривилась от боли, но успела положить цепочку с ключом на полочку, где нашла ее, как раз в тот момент, когда Йонатан зашел в квартиру.

— Алло! — позвал он. — София?

— Я здесь!

Она вышла из ванной, пытаясь выглядеть как обычно, но ей даже не удалось восстановить дыхание.

— Что-то случилось?

— Нет. Ничего.

— У тебя такой вид, словно в ванной ты столкнулась с призраком!

— Нет, ничего. Все в порядке.

София заставила себя улыбнуться.

Йонатан подошел к ней и поцеловал.

— У твоего отца порвано ахиллово сухожилие. Его придется оперировать. Наверное, уже завтра.

В обычное время София при таком известии испугалась бы, но сейчас ей было все равно. Закрытая комната не шла у нее из головы, потому что с того момента, как она нащупала на портрете выколотые глаза, в ней поселился страх перед Йонатаном.

— Я хочу, чтобы ты дала мне обещание, София.

Был январь, и Йонатан собирал чемодан.

— Дай мне честное слово и поклянись на Библии и жизнью твоих родителей, что ты не выйдешь из этого дома, пока меня не будет! Va bene? He выезжай с Риккардо в село даже на время, которое нужно, чтобы выпить кофе на пьяццо, и не принимай никого из гостей! Слышишь меня, никого! Если приедет какой-нибудь ремесленник, уйди в дом и закройся на ключ! Не показывайся никому и оставайся в своей комнате. Спрячься! Это очень важно, любимая, и только если ты будешь придерживаться того, что я требую, я смогу вернуться! Возможно, это последний раз, когда я вынужден просить тебя об этом!

У Софии больше не было сил. Она не защищалась и не возмущалась, она ничего не спрашивала, просто поклялась жизнью родителей, что во время отсутствия Йонатана не будет встречаться ни с одним человеком. Да и с кем ей встречаться? У нее уже давно не было друзей.

Десять дней назад Йонатан, сидя вечером у камина, внезапно сообщил ей, что ему нужно уехать в Германию. Потому что его двоюродной сестре стало хуже. Намного хуже.

— Мне кажется, она умрет, — сказал он, — и я хочу быть рядом в ее последние дни.

София отнеслась к его решению с пониманием, хотя эта двоюродная сестра казалась ей какой-то таинственной особой. Йонатан за последние месяцы, с тех пор как побывал на похоронах доктора Кернера, вспомнил о ней всего один раз, и Софию удивляло, почему он никогда не разговаривал по телефону с ней или хотя бы с больницей, где она лежала.

— А как зовут твою кузину? — спросила она.

Йонатан замешкался всего лишь на долю секунды, прежде чем сказать «Даниэла», но София это заметила.

Двенадцатого января в шесть часов утра они попрощались. На улице было темно, хоть глаз выколи. София еще чувствовала тепло постели, когда стояла на холоде и обнимала его.

— Как долго? — прошептала она. — Как долго тебя не будет в этот раз?

— Недолго. — Йонатан поцеловал ее в глаза. — Помни, что ты обещала. Тогда ничего не случится, и я скоро вернусь. И ты все поймешь.

«Да, — подумала она. — Уезжай. Уезжай куда хочешь».

Холод, пробиравший ее, был неприятнее, чем мысль, что она остается одна. «Возвращайся и объясни мне, что случилось. Может быть, можно будет начать все с начала». С мужчиной, который уже почти пять лет не спал с ней, а предпочитал плакать по ночам перед портретом с выколотыми глазами.

Йонатан уехал. Она стояла и махала ему рукой. Он еще не отъехал далеко, как увидел в зеркале, что она уже побежала в дом. Может быть, на три или четыре секунды раньше, чем нужно, и чересчур поспешно, но эти секунды болью отозвались в его сердце.

33

Четырнадцатого января Йонатан занял позицию в лесу. У продавца спортивных и туристических товаров он купил специальную зимнюю одежду — куртку, брюки и сапоги, которые сгодились бы даже для похода в Арктику, потому что предполагал, что придется, может быть, целыми днями находиться на наблюдательном посту.

Уже десять дней температура в Германии не поднималась выше ноля градусов, земля была промерзшей и твердой. У Йонатана с собой был теплый коврик, и он надеялся, что это позволит ему хотя бы иногда садиться и вытягивать ноги. Кроме того, в просторных карманах куртки у него был горячий чай в термосе, бутерброды, карманный нож и фонарик. Свой мобильный телефон он переключил в режим «Тихо» и на виброзвонок.

Риск быть обнаруженным случайными прохожими был невелик: дорога проходила с обратной стороны дома, а здесь были сплошные заросли, и можно было предположить, что в такую неуютную погоду никто не станет прогуливаться в лесу. Учуять его могли только собаки, но об этом он не хотел даже думать. Если до этого дойдет, он как-то отреагирует.

Он ждал пять часов, пока увидел ее в первый раз. Растрепанная и заспанная, она вышла в кухню, взяла из шкафа бокал, наполнила его водой из-под крана и жадно ее выпила. Потом оперлась на стойку, постояла немного и принялась глубоко дышать. Было видно, как ее грудная клетка поднималась и опускалась.

«Словно пробежала стометровку», — подумал Йонатан.

Живот, который она поддерживала правой рукой, был огромного размера и явно вырисовывался под облегающей футболкой, в которую она была одета.

Йонатан внутренне ликовал: «Значит, я не опоздал! Я, слава Богу, приехал вовремя. И, по всей видимости, долго ждать не придется».

Какая-то машина подъехала к дому и остановилась на въезде. Это не была машина Тобиаса. Йонатан сразу это увидел.

Из машины вышла Хелла. У нее было два пакета и сумка для переноски грудных детей, на которой еще болталась бирка с ценой. Она вошла в дом. В гостиной женщины обнялись. Леония осмотрела сумку со всех сторон, просияла и поцеловала свекровь в щеку. Та улыбнулась и начала хозяйничать в кухне.

«Сейчас они будут готовить ужин, — подумал Йонатан. — Похоже, можно уйти на пару часов. Обычно дети рождаются под утро».

Он собирался вернуться на свой пост не позже полуночи.

И лишь когда шел через лес к своей машине, он заметил, насколько промерз и каким неловким стал. Он с трудом переставлял ноги, из носа текло. Простуда была совсем некстати.

Он поехал к маленькому пансионату за пределами Буххольца, где поселился под чужой фамилией, наполнил ванну горячей водой и улегся в нее. Постепенно он согрелся и почувствовал, что кровь быстрее потекла по жилам, а тело снова стало гибким. У него закрывались глаза, но он поднялся, вытерся полотенцем, оделся и поехал в маленькое бистро в Буххольце. Там он съел лапшу, выпил две кружки пива и вернулся назад в пансионат. Он настроил будильник своего мобильного на несколько минут до полуночи и моментально провалился в глубокий сон.

«Двадцать три часа пятьдесят минут. Пора вставать!» — монотонно произнес механический голос. После третьего сигнала Йонатан сообразил, что это относится к нему. В первый момент он не понял, где находится. «София…» — подумал он и протянул руку, пытаясь нащупать ее слева, рядом с собой, но рука провалилась в пустоту. Там не было постели Софии, лишь затоптанный и выцветший коврик перед кроватью.

Он моментально проснулся, потянулся и выключил будильник своего мобильного.

«ПОТОРОПИСЬ!»

Йонатан поспешно оделся, заварил чай с помощью старомодного кипятильника, который нашел в кухонном шкафу Аманды и привез с собой, налил его в термос, сунул в карман два яблока, проверил, не забыл ли карманный фонарик, и уехал.

Этой ночью он решился подойти к дому на тридцать метров. Он поставил машину на маленькой, заросшей лесной дороге, предположив, что по ней уже давно никто не ездит, и, не включая карманный фонарь, прокрался к участку, где стоял дом.

Он уже хорошо ориентировался здесь и с ходу, несмотря на темноту, нашел место, где пролежал целый день и откуда были видны гостиная, рабочая комната и кухня.

В доме было темно, и освещение сада тоже не было включено. Йонатан не мог абсолютно ничего разглядеть. «А ведь София так всегда, — подумал он. — Она живет в полной темноте. Это невыносимо!»

Несмотря на коврик и альпинистскую одежду, уже через десять минут холод пробрал его до костей. Снова начался насморк, и он шмыгнул носом так громко и бесстыдно, что в ночной тишине сам этого испугался.

«Я сейчас смоюсь отсюда, — решил он, — вернусь в свою комнату и лягу спать. Я не могу оставаться здесь. Они крепко спят, а я как идиот должен лежать на мерзлых листьях. Лучше я завтра с утра узнаю, не уехала ли она ночью в клинику».

«ОСТАНЬСЯ!»

Йонатан не решился встать и на некоторое время прекратил раздумывать о своем скверном положении. Глаза у него закрывались. Было ясно, что если он заснет, то замерзнет и умрет здесь. Он поймал себя на мысли, что это была бы прекрасная смерть. Просто заснуть, и на этом бы все закончилось. Раз и навсегда.

В этот момент в гостиной зажегся свет.

Леония вошла в комнату. Она была босая, в одной только ночной рубашке, обтягивавшей огромный живот. Она держалась за спину и время от времени запрокидывала голову, словно испытывая сильную боль.

Леония подошла к холодильнику, вынула оттуда молоко и стала пить прямо из пакета.

Внезапно она повернулась и взглянула в сад. Йонатану показалось, что она смотрит прямо на него. Он затаил дыхание, но через несколько секунд сказал себе, что это невозможно. Из ярко освещенной гостиной она никак не могла видеть, что происходит на улице в темноте.

Он расслабился и настолько успокоился, что слишком поздно отреагировал на то, что Леония сделала три шага к камину и включила освещение сада.

Он отпрыгнул. Кусты зашевелились, сучья затрещали.

Леония позвала свекровь и, вытянув руку, испуганно указала на улицу. Хелла подошла к окну, пристально всмотрелась в темноту и отрицательно покачала головой.

Йонатан с облегчением подумал, что она, наверное, сказала Леонии: «Там никого нет».

Он сосредоточился и был крайне осторожен: вполне возможно, что кто-то из них решит выйти в сад, чтобы посмотреть, что там такое, а ему не удастся достаточно быстро и незаметно убежать. Но в конце концов успокоил себя тем, что женщины побоятся покинуть дом, служивший им защитой. Если бы там был Тобиас, он точно вышел бы на улицу, хотя бы для того, чтобы успокоить Леонию. К счастью, Тобиаса не было. Наверное, он был в Бангкоке или Сингапуре. Вот и хорошо.

Через полчаса свет снова выключился, Хелла и Леония ушли из гостиной, и все успокоилось. Ничего не происходило. Не слышалось ни звука.

Йонатан страшно замерз.

«ОСТАНЬСЯ!» — снова приказал голос.

Йонатан остался и, похоже, задремал, потому что внезапно вздрогнул и проснулся.

В гостиной по-прежнему было темно, но он слышал, как хлопнула входная дверь дома и сразу же после этого раздался шум двигателя автомобиля.

Проклиная себя в душе, он пополз назад, но когда добрался до улицы и побежал к своей машине, то увидел вдали удаляющиеся задние огни автомобиля, свет которых становился все слабее. И вдруг не осталось ничего, кроме одной лишь черной ночи.

Он разозлился на себя. В душе его бушевала ярость. Леония уехала в больницу, а он не знал, в какую именно. Если ребенок родится нормальным образом, у него будет всего лишь двенадцать, максимум двадцать четыре часа, чтобы узнать, где находится Леония. После этого она вернется с ребенком домой, и это будет означать, что он упустил свой шанс.

Сначала придется ждать утра. А потом ему понадобится терпение и капелька везения.

34

— Пока, мой воробышек, веди себя хорошо. Может, бабушка сходит сегодня с тобой на детскую площадку, и ты сможешь покачаться на качелях.

Тилли вопросительно посмотрела на мать, но та стояла в коридоре со всклокоченными волосами и скрещенными на груди руками и никак не отреагировала на ее слова.

Тилли знала, что мать сначала выпьет кофе и выкурит несколько сигарет, потом приведет себя в порядок и оденется, и все это время Ивонна будет предоставлена сама себе. Тилли старалась не думать об этом, а то можно было сойти с ума. Но другой возможности, кроме как оставить малышку на бабушку, у нее не было. Она была матерью-одиночкой, и ей пока не удалось получить место в детском саду для Ивонны. А пригласить няньку было ей не по карману.

— Мамочка, ты скоро вернешься? — заплакала Ивонна и вцепилась своими маленькими пальчиками в ее куртку.

— Я постараюсь. Я вернусь после обеда.

Она обняла свою трехлетнюю дочку.

— Боже мой, каждый день одна и та же трагедия! Это уже действует мне на нервы, — пробурчала бабушка.

Тилли, стараясь сдерживаться, обняла мать.

— Пожалуйста, будь с Ивонной поласковее! И присмотри за ней, ладно?

— Да, да, да. А что мне остается делать?

— Пока, мои хорошие.

Тилли, стараясь не заплакать, поцеловала девочку и ушла, помахав ей рукой и улыбаясь. На сердце у нее было тяжело, словно там лежал камень.

Усаживаясь в машину, чтобы отправиться в клинику, она чувствовала себя такой измученной, словно уже заканчивала долгий рабочий день.

Было шесть сорок утра. По радио передавали ее любимую песню Мелани С. «The first day of my life», и это хотя бы на несколько минут отвлекло Тилли от забот.

В семь утра в отделении для новорожденных была пересменка. Медсестры, работавшие ночью, сдавали дежурство утренней смене.

— В пятой палате новенькая, — сказала сестра Хельга Тилли, — Леония Альтман, двадцать пять лет, замужняя, первородящая. Приехала сегодня ночью в сопровождении свекрови. У нее уже были схватки каждые три минуты. Полчаса назад она родила девочку. Ее назвали Лизой-Марией — мать, наверное, давно так решила. Обе чувствуют себя хорошо. Ребенок здоровенький. Акушерка сейчас с ними, проводит первое обследование.

— Прекрасно!

Утро начиналось с хорошей новости. Это была одна из причин, почему Тилли хотела стать детской медсестрой. Так она сталкивалась не только с болезнью и смертью, но и снова и снова переживала счастливые моменты рождения. И каждый раз это было словно чудо.

— Вот ее карточка, — добавила Хельга и встала. — Я убегаю, надо еще отвести сына в детский сад. Всего хорошего!

— Тебе тоже!

Тилли быстро перелистала медицинскую карточку и, погруженная в свои мысли, положила ее снова на стол. Может, позвонить матери и узнать, перестала ли Ивонна плакать? Или лучше подождать, пока она выпьет одну-две чашки кофе, а пока сделать первый обход? Скрепя сердце она решила подождать. В конце концов, лучше оставить беспокойство при себе, чем еще сильнее разозлить мать, которая обязательно отыграется на Ивонне.

Йонатан проснулся в десять утра, когда завтрак в этом убогом пансионате уже закончился. Ему необходимо было выспаться. Для того, что ему предстояло, требовалась полная концентрация сил.

Перед этим он проснулся в семь. Полностью разбитый и с головой такой тяжелой, словно он пьянствовал всю ночь. Он поплелся в туалет и заметил, что при глотании болит горло. «Черт возьми, я простудился!».

Он снова забрался в постель и заснул с надеждой, что случится чудо и он переборет грипп, однако, когда проснулся, почувствовал, что у него болело не только горло, но и голова и уши.

Йонатан отправился в ванную и долго стоял под горячим душем. После этого он почувствовал себя намного лучше, заварил чай и в конце концов пришел к убеждению, что справится с простудой. К тому же ему больше не нужно будет торчать целыми ночами на холоде.

В одиннадцать он позвонил Ингрид Кернер. Он ожидал услышать тихий, полный скорби голос, но она говорила громко и даже весело.

— Нет, не может быть! — воскликнула она. — Вы? Как у вас дела?

— Спасибо, хорошо. Но я, собственно, хотел узнать, как ваши дела.

Она сразу успокоилась, словно только в этот момент вспомнила о том, что осталась вдовой.

— Уже лучше, спасибо. Я постепенно привыкаю жить одна. Тяжело, но терпимо. А вы? Откуда вы звоните?

— Из Италии, как всегда. Я как раз вспомнил, что на похоронах слышал, будто у Леонии и Тобиаса в январе должен родиться ребенок. Как у них дела?

Ингрид вскрикнула так, что чуть не сорвала голос:

— Вот это да! Похоже, вы телепат. Сегодня утром Леония родила девочку. Ее назвали Лизой-Марией. Я узнала об этом всего два часа назад, мне позвонила Хелла. К сожалению, я сегодня записана к зубному врачу, но завтра думаю с утра поехать в Буххольц.

— Как прекрасно! Я очень рад!

— Насколько я знаю, Тобиас сейчас в Нью-Йорке, но, может, ему удастся приехать к жене и дочери на пару дней.

— Я желаю ему этого. Скажите, фрау Кернер, а вы случайно не знаете, в какой Леония больнице? Я хотел бы послать ей цветы.

— Ну конечно! Сейчас.

Ингрид положила трубку на стол и стала искать записную книжку. Потом она дала Йонатану адрес и телефон больницы, а также сказала, в каком отделении и палате лежит Леония. Она была приятно удивлена и тронута тем, что владелец дома из Италии принимает такое участие в судьбе ее семьи и семьи ее друзей.

Йонатан остался доволен собой. Нужно было еще кое-что купить, и тогда у него будет все необходимое.

Леония не спала уже почти тридцать два часа. Целый день она была так очарована маленьким существом, которое держала на руках, что совсем не чувствовала усталости, однако сейчас заметила, что силы быстро покидают ее. Ей необходимо было поспать. Она уже один раз покормила Лизу-Марию грудью и была совершенно счастлива. Все было хорошо.

В девять часов позвонил Тобиас из Нью-Йорка. Он боролся со слезами и едва мог говорить.

— Я приеду, — снова и снова повторял он, — я приеду, как только смогу. Береги наше маленькое сокровище! Леония, ты самая лучшая женщина на свете! Я люблю тебя.

Потом его голос исчез. То ли Тобиас положил трубку, то ли разговор прервался, она не знала, да это было все равно. Все было в порядке. Она уже безумно любила свою маленькую дочь, у которой был курносый носик и мягкий светлый пушок на голове. «Я никогда не отпущу тебя от себя, — думала она. — Никогда. Ты самое большое чудо и самое большое счастье в моей жизни».

Потом Леония звонком вызвала сестру.

— Тилли, — сказала она устало, — я совсем выбилась из сил и должна хоть немного поспать. Вы не могли бы взять малышку к себе в дежурную комнату?

— Конечно! — Тилли вынула Лизу-Марию из кроватки. — Я присмотрю за ней и перепеленаю, если понадобится. Вас разбудить, когда ее нужно будет кормить?

— Да, пожалуйста.

Леония благодарно улыбнулась, повернулась на бок и моментально уснула.

Он зашел в ванную, пару секунд рассматривал свое лицо в зеркале старомодного шкафчика фирмы «Альбер», а затем стал приводить себя в порядок.

Сейчас было без двадцати одиннадцать. Время посещений, поэтому слишком опасное. Он хотел подождать еще два часа, потому что, как ему казалось, все будет намного проще, когда в отделениях только закончится обед и начнут собирать посуду.

За последние две недели он отпустил бороду, которую сейчас тщательно подстриг, чтобы она выглядела ухоженной. Борода ужасно мешала ему, он сам себе казался запущенным, каким-то одичавшим. Но речь шла всего лишь о нескольких часах. Когда все закончится, бороду он сбреет.

Парик он купил еще несколько недель назад во Флоренции. Он был из настоящих волос, ручной работы, и за него запросили больше пятисот евро. Но парик того стоил. Седые волосы три-четыре сантиметра длиной производили впечатление собственных и очень шли к его худощавому лицу. Он надел парик поверх своих коротких, всего лишь несколько миллиметров, волос, а чтобы он не съезжал на сторону, закрепил его на висках и выше лба, у корней, мастикой — специальным клеем, который применяется в театре для грима. Когда все закончится, он сожжет парик немедленно.

Под конец он нацепил очки с простыми, без диоптрий, стеклами в тонкой золотой оправе, которые придали ему интеллигентности и одновременно утонченности. Никаких проблем не составит просто выбросить их потом из окна машины на автобане.

У него был вид профессора в возрасте под шестьдесят, который внушал безоговорочное уважение и всяческое доверие. Великолепно. Он был доволен.

За комнату он заплатил еще накануне вечером. Он упаковал свои вещи и через двадцать минут незаметно покинул гостиницу. За столом регистрации дежурные здесь сидели очень редко. Идеально для него, потому что он хотел уйти так, чтобы этого никто не заметил.

Было несколько минут двенадцатого. Слишком рано. Мысленно он еще раз прошелся по всему списку, не забыл ли чего. Но ему ничего не вспомнилось. Он продумал все.

Итак, осталась только прогулка по лесу, чтобы убить время — следующие два часа.

В тринадцать часов двадцать пять минут он остановился перед клиникой и поставил машину возле бокового входа на зарезервированной для врачей стоянке. Белые брюки, белую рубашку и белый халат он надел еще в машине, стетоскоп и непременная шариковая ручка торчали в нагрудном кармане.

Вот так он и вошел в больницу. Дежурному охраннику у двери он небрежно кивнул, и тот машинально ответил на приветствие.

В тринадцать часов двадцать восемь минут сестре Тилли позвонили в ординаторскую с внутреннего аппарата клиники.

— Это доктор Вернер, кардиология, — сказал мужской голос, — я по вопросу Лизы-Марии Альтман. Акушерка сообщила нам, что она заметила какие-то нелады с тонами сердца. Мы бы хотели сделать ультразвуковое обследование. Вы сможете принести малышку вниз в отделение 3А? У меня как раз есть немного времени.

«Странно, — подумала Тилли, — почему акушерка не сказала об этом здесь, в отделении, а сразу проинформировала кардиолога? Неужели дела этой крошки так плохи?»

— Хорошо, я приду вниз, — сказала она. — Сейчас удобный момент, мать спит.

— Через четверть часа ребенок будет снова с ней, — сказал доктор Вернер и положил трубку.

Тилли сунула в карман пейджер, взяла личную карточку пациентки, которая все еще лежала на столе в комнате медсестер, и повезла кроватку с ребенком из отделения в лифт, чтобы попасть на третий этаж.

Перед стеклянной матовой дверью кардиологии уже ждал доктор Вернер. На нем был халат врача, у него была борода и очки. Тилли никогда еще его не видела.

— Добрый день, я — доктор Вернер, новый старший врач в кардиологии.

Тилли улыбнулась и ответила:

— Сестра Тилли.

Доктор Вернер нагнулся над кроваткой.

— Ага, вот она, маленькая девочка! Какая милая! Ну, давайте посмотрим, соответствует ли действительности предположение нашей коллеги. Думаю, мне понадобится пятнадцать-двадцать минут на обследование. Когда я закончу, то позвоню вам, и вы сможете ее забрать, хорошо?

— Договорились.

Дверь лифта все еще была открыта. Тилли зашла, дверь закрылась, и лифт поехал наверх.

Йонатан глубоко вздохнул. Вызвал второй лифт и поехал с Лизой-Марией, лежавшей в детской кроватке на колесиках, на первый этаж.

Пятнадцать минут спустя он покинул клинику через запасной выход, вынес новорожденного ребенка на улицу, на холод, пронес несколько метров до машины, уложил в сумку для переноски младенцев, стоявшую на сиденье рядом с водительским, и уехал.

Мать и сотрудники отделения для грудных детей заметят, что малышка исчезла, не раньше чем через полчаса.

Он был так счастлив, как не был уже много лет. И у него не было ни малейшего чувства вины. Потому что он не похитил ребенка, а забрал его себе. А это было, черт возьми, его полным правом.

В отделении для новорожденных царил настоящий ад. Тилли не успевала перепеленывать младенцев, у одного ребенка началась рвота, у роженицы с маститом были сильные боли, и среди этого хаоса, когда Тилли думала обо всем, но только не о Лизе-Марии, которую оставила в кардиологии, в четверть третьего позвонила Леония и потребовала принести ей ребенка.

Тилли посмотрела на часы. Прошло сорок пять минут. «Что-то им понадобилось много времени на обследование. Надеюсь, что это не плохой признак». Она объяснила перепуганной Леонии ситуацию и пообещала сейчас же позвонить в кардиологию и спросить, можно ли забрать Лизу-Марию.

— Что-о-о-о? — рявкнула старшая медсестра Ута из кардиологии, да так, что у Тилли зазвенело в ушах. — О чем вы говорите? Нет здесь никакого доктора Вернера. Я эту фамилию вообще никогда не слышала. И… Подождите-ка… — Тилли, охваченная таким ужасом, что сама удивлялась, как до сих пор жива, услышала шелест страниц. — Нет, здесь ничего не написано. Никаких указаний о том, что ребенку назначено ультразвуковое обследование. Боже мой, что там у вас творится?

Тилли положила трубку. Перед ее глазами все плыло. Это было хуже, чем катастрофа. Самое плохое, что только могло случиться. Кто был этот мужчина? Неужели он переоделся врачом, чтобы похитить грудного ребенка? Выходит, она попалась на подлую уловку преступника? Нет, такого быть не могло! Это было невозможно!

«Это всего лишь недоразумение, — подумала она, — наверное, в кардиологии что-то не так поняли. Лиза-Мария там, у них. Может быть, ее отвезли на рентген».

Клиника представляла собой хитросплетение коридоров, этажей, отделений и палат, масса сотрудников, ответственных и компетентных лиц, начальников и подчиненных, огромный бюрократический аппарат. Ребенок не мог просто раствориться в воздухе в такой больнице.

Ее страх усилился. Не имело смысла и дальше строить догадки, пора было бить тревогу.

Прежде чем рассказать о случившемся матери девочки, Тилли позвонила старшему врачу, а он уже проинформировал главврача. Опросили всех сотрудников кардиологии, спросили дежурного, но никому не бросилось в глаза ничего необычного.

А потом Леония и Хелла услышали ужасную весть: их новорожденная, крепкая и здоровая, симпатичная Лиза-Мария была похищена из клиники неизвестным лицом. Леония побелела как мел и ничего не сказала. Она вообще была не в состоянии понять, что произошло. Она просто лежала в постели, ожидая, что проснется и этот кошмар закончится.

35

Тилли вернулась почти в полночь.

— Извини, — заикаясь, пробормотала она, — ноя не могла прийти раньше, у нас чрезвычайное происшествие в клинике.

— Нечего извиняться! — напустилась на нее мать. — Ты заставляешь меня сидеть целый день с ребенком, даже не звонишь, не говоришь, что случилось, а я, получается, должна за все отдуваться, как будто мне больше делать нечего!

Глаза ее влажно заблестели.

— Где Ивонна?

— Спит, черт возьми. Наконец-то уснула! Она целый день только и делала, что орала. Такого не выдержит никто. Это настоящий ад!

Тилли молча встала и пошла в спальню. Ивонна лежала на неразобранной постели матери. Она ее даже не раздела, на малышке была та же одежда, в которой она целый день ползала по ковру, хотя Тилли специально оставила пижаму, полотенце, сменное белье, несколько пар носков и игрушки для дочери. На постели не было даже ее любимого мягкого белого медведя с милыми глазами-пуговками. Личико Ивонны было красным и распухшим от слез.

Тилли упаковала детские вещи в дорожную сумку, стоявшую рядом со шкафом для одежды, взяла спящую Ивонну на руки и пошла в кухню. Мать по-прежнему сидела за столом.

— Спасибо тебе за все, — только и хватило у нее сил сказать, — спокойной ночи.

— Да что там такое случилось, или мир перевернулся?

Мать прикрыла глаза и почесала голову. Вид у нее был далеко не тот, чтобы можно было подумать, будто ее это действительно интересует.

— Я расскажу тебе в другой раз. Сегодня я очень устала.

— Значит, все не столь драматично.

— Да, конечно.

И Тилли ушла.

Когда она наконец добралась до своей маленькой квартирки, Ивонна проснулась и начала плакать. Тилли приготовила для дочки теплое молоко с медом, переодела ее, спела пару песенок, и вскоре Ивонна крепко и спокойно спала.

Тилли сидела в кухне и пила горячий растворимый чай, когда события сегодняшнего дня с новой силой обрушились на нее.

Полиция приехала через четверть часа после того, как врачи и медсестры подняли тревогу. Полицейские обыскали всю больницу, но нигде не было и следа Лизы-Марии. В коридоре клиники стояла пустая детская кроватка. Преступник, очевидно, безнаказанно покинул здание через запасной выход.

Старший врач со злостью прошипел: «Как можно быть такой наивной!» Больше он ничего не сказал, но Тилли чувствовала себя жуком, которого раздавили тяжелым сапогом.

Она пыталась сохранять спокойствие и собрала последние силы, чтобы дать полиции по возможности подробное описание этого доктора Вернера. Потом она поехала в отделение полиции, где на компьютере был составлен фоторобот преступника.

— Борода может быть приклеенной, а очки — только маскировкой, — высказал свое мнение специалист. — Мы опубликуем как минимум четыре варианта: один с бородой и очками, второй вариант — безо всего этого, третий — только с бородой, четвертый — только в очках. Не может быть, чтобы этого типа никто не узнал.

После своего визита в уголовную полицию Тилли еще раз поехала в больницу. Она подумала, что надо бы позвонить матери, но отказалась от этой мысли, потому что была не в состоянии описать то, что произошло. Кроме того, она знала, что мать станет упрекать ее, а сейчас ей только этого не хватало. Чаще всего все обвинения матери заканчивались тем, что она упрекала Тилли в том, что она абсолютно ничтожная, плохая мать безо всякого чувства ответственности и что она не в состоянии в одиночку растить такого ребенка, как Ивонна.

Когда Тилли приехала в клинику, Леония уже покинула больницу. Тилли была рада, что ей не придется еще раз встречаться с Леонией и смотреть той в глаза.

Она пришла в отделение и попрощалась с коллегами.

— Я уволилась, — сказала она. — Все, что случилось, — моя вина. Я не знаю, как это выдержать, я только знаю, что не смогу здесь больше работать. Я буду сходить с ума от страха из-за каждого ребенка, не смогу доверять никому, ни отцам детей, ни посетителям, просто не смогу. Желаю вам всего хорошего!

Молчание в комнате было невыносимым.

Один из сотрудников обнял ее.

— Всего хорошего, — прошептал он.

Остальные последовали его примеру. Некоторые вытирали слезы. Тилли проработала в этом отделении девять лет, была надежным и приятным человеком. Им будет ее не хватать.

36

Самолет «Люфтганзы» из Франкфурта приземлился в Фульсбюттеле по расписанию. Тобиасу каждая минута казалась часом, и он не мог дождаться, когда наконец увидит свою маленькую дочь и возьмет ее на руки. В последние дни он был в Нью-Йорке, а сейчас уже пятнадцать часов находился в дороге и чувствовал себя и усталым до смерти, и бодрым одновременно. Ему не надо было ожидать багаж, поскольку у него была лишь ручная кладь, и впервые он толкался в очереди, чтобы быстрее выйти из самолета.

Он торопливо шел через холл, когда вдруг остановился словно громом пораженный. Из телевизора, по которому беспрерывно шли новости, он услышал имя «Лиза-Мария Альтман».

«Какое странное совпадение! — за долю секунды пронеслось у него в голове. — Такого не бывает! Они имеют в виду меня, нас, ребенка». И почувствовал, как от страха его бросило в пот.

Он был не в состоянии понять, о чем говорилось в новостях, у него в памяти остались только обрывки сообщения. «Новорожденный ребенок похищен из клиники» — это была единственная фраза, которая вертелась у него в голове. Его ребенка похитили? Этого быть не могло. «Наверное, речь идет о другой Лизе-Марии, о другой Лизе-Марии Альтман», — говорил он себе, чтобы успокоиться и не потерять сознание прямо здесь, в здании аэропорта. И в то же время ему было ясно, что в Буххольце не могло быть второй новорожденной Лизы-Марии Альтман.

Трясущимися руками он вытащил мобильный телефон из кармана, и трубка выпала у него из рук на пол. Он поднял телефон и увидел, что дисплей разбился, но аппарат все же работал. Казалось, прошла целая вечность, пока телефон опознал PIN-код и включился. На телефоне было семь новых сообщений.

Тобиас не стал прослушивать голосовую почту и побежал.

Он запрыгнул в такси, ослабил галстук, потому что ему казалось, что он сейчас задохнется, и даже не заметил, что не сказал, а прокричал свой адрес.

Водитель такси удивленно приподнял брови, покачал головой, и машина тронулась.

Леония, которая выглядела как привидение, бросилась в его объятия. Бледная, слабая и с такими глубокими тенями под глазами, каких он еще никогда не видел.

Она была не в состоянии говорить, только плакала без остановки.

О том, что произошло, ему рассказала Хелла. Теперь Тобиас знал все и начал действовать. О сне думать было некогда. Он отправился в кабинет и принялся звонить по телефону.

Он попросил знакомого врача из Гамбурга заняться Леонией, поскольку серьезно опасался за ее здоровье и рассудок.

Он позвонил в Нью-Йорк и сказал, что не сможет вернуться через три дня. Он вкратце объяснил, что произошло, и оставил вопрос о том, когда снова будет на работе, открытым.

Он отменил билет на обратный рейс.

Он провел длительные переговоры с полицией и с главным врачом клиники.

Он попросил отца приехать к ним.

В семь часов вечера Хеннинг вошел в дом своего сына.

За ужином они молчали. Печаль была настолько сильной, что было просто невозможно говорить о чем-то.

Леонии сделали укол, и она спала.

После ужина Тобиас посмотрел на родителей.

— Я хочу вам сказать только одно, и я не шучу, черт возьми: кто бы это ни сделал — если его найдут, я его убью! Я в этом клянусь!

Хеннинг еще никогда не видел сына настроенным столь решительно.

Он ничего не сказал. Хелла тоже промолчала.

Они даже могли понять его.

Йонатан

37

Йонатан совершенно выбился из сил. Через каждые два часа он заезжал на автостоянку, где было кафе, в туалете засыпал в бутылочку молочный порошок, наливал туда теплой воды из-под крана, долго тряс ее, а потом кормил маленькую Лизу-Марию, которая жадно пила эту смесь. Он молился, чтобы вода была в порядке и чтобы малышка выдержала переезд. Когда он наконец доберется до Ла Пассереллы, то сможет кипятить воду.

Он заранее купил сорок восемь подгузников, крем для новорожденных, теплое одеяло, пять ползунков, распашонки, носки, шапочку и маленькие рукавички, а также сумку для переноски младенцев, в которой сейчас лежала Лиза-Мария и которая была пристегнута на сиденье рядом с водительским. Так он мог во время поездки поглаживать малышку по животику, говорить с ней и давать ей пустышку, если она выплевывала ее и начинала плакать. Конечно, он понимал, что такая перевозка ребенка была какой угодно, но только не безопасной, но ничего не мог изменить. Он был твердо убежден, что у таких невинных душ есть один, а чаще даже и несколько ангелов-хранителей.

Лиза-Мария с удовольствием пила смесь, на попке у нее не было раздражения, и она была очень нетребовательной. В основном малышка спала. Иногда она глубоко вздыхала во сне, и Йонатан удивлялся, что новорожденная, которой всего ничего от роду, уже может так глубоко и выразительно вздыхать.

В пять вечера он выехал из Гамбурга. Лиза-Мария спала и проснулась всего один раз. Он ехал так быстро, как только позволяла машина, и в час ночи был уже в Мюнхене.

Силы оставили его. Он страшно устал и с трудом добрался до придорожной гостиницы в Хольцкирхене. Там Йонатан, плохо соображая, что делает, настолько он устал, покормил и перепеленал Лизу-Марию и, пока она тихо лежала в своей сумке, провалился в глубокий сон без сновидений.

В три часа ночи он проснулся, чувствуя себя достаточно отдохнувшим, чтобы ехать дальше. Лиза-Мария дышала спокойно, только щечки ее слегка покраснели. «Надеюсь, у нее нет температуры», — подумал Йонатан. У него было лишь одно желание: побыстрее добраться до Ла Пассереллы.

Ночью на автобане было свободно, и он на полной скорости помчался в сторону Бреннера.

На рассвете, перед Вероной, Лиза-Мария начала плакать, и ему пришлось остановиться. Нужно было покормить, перепеленать и на этот раз полностью ее переодеть, потому что ползунки были совсем мокрыми. На автостоянке при автостраде не было помещения для пеленания грудных детей, и Йонатану пришлось проделать это прямо на сиденье автомобиля.

Было ужасно холодно, дул сильный ветер. Йонатан не выключал двигатель, но видел, как вздрагивала малышка, когда он раздевал ее. Он вытер ее насухо и одел потеплее.

Личико Лизы-Марии горело. Похоже, у нее была температура. Но она все же попила молока.

— Только не заболей, моя девочка, мое сладкое сокровище, — прошептал он. — Держись, скоро мы будем дома!

Он старательно гнал от себя мысль, что температура может еще подняться и ребенок погибнет.

Прежде чем снова завести машину, он попытался дозвониться до Софии. Лиза-Мария уже уснула, и ее не будет слышно.

Но София не брала трубку.

Йонатан взглянул на часы. Четверть девятого. В это время София уже не спала. За прошедшие пять лет он не помнил ни одного утра, когда бы она не вставала в семь часов, а то и раньше. Но София не брала трубку, хотя звонок телефона был слышен по всему дому.

Она дала ему честное слово.

Но ее не было дома.

Йонатан бросил попытки дозвониться и изо всех сил нажал на газ. От злости на Софию и от страха за Лизу-Марию.

38

В глубине души Леония понимала, что больше никогда не увидит Лизу-Марию. Не было смысла верить в чудо.

Хелла пыталась помочь ей тем, что снова и снова строила предположения, что могло случиться с ее внучкой.

— Ни один человек, — говорила она Леонии, — не будет похищать новорожденного ребенка, чтобы убить его. Это глупости. Поэтому можно предполагать, что Лиза-Мария жива. И это уже утешает.

Леония послушно кивала, но эта мысль вовсе не казалась ей утешительной. Лизы-Марии у нее на руках не было — и только это было решающим.

— Наверное, этот мужчина похитил ребенка, чтобы отдать своей жене, потому что у них нет детей. Его жена, вероятно, уже многие годы находится в отчаянии, в депрессии, может, уже пару раз пыталась покончить жизнь самоубийством — откуда мне знать? Он просто не мог больше этого выносить, поэтому решился выдать себя за врача и забрать ребенка. Это было рискованно, но ему это удалось.

— Пожалуйста, Хелла, прекрати!

У Леонии внезапно закружилась голова.

— Я просто хотела сказать, — продолжала Хелла, — что когда Лиза-Мария окажется у этой женщины, та будет о ней очень заботиться. Девочка будет под защитой, она будет здоровой, ее будут беречь, понимаешь?

Леония снова кивнула и промолчала.

— Полиция найдет ее и привезет назад целой и невредимой. Я в этом вполне уверена.

— Прекрати! — внезапно пронзительно закричала Леония, и Хелла вздрогнула. — Перестань мне зубы заговаривать этой чушью! Ее нет, и она никогда не вернется! Ты что, не понимаешь этого? Я не пятилетняя девчонка, которой можно рассказывать сказки, чтобы из ее снов исчезли страшные люди. И в конце концов она мирно уснет, держась за твой большой палец! Хелла, опомнись! Уже два дня ты пытаешься обнадежить меня, но делаешь только хуже, потому что несешь глупости, черт бы тебя побрал! Только полный идиот может поверить в то, что ты рассказываешь! Ты хоть соображаешь, что означает то, о чем ты говоришь? Ты это понимаешь? Я никогда больше не увижу дочку! Если бы за нее потребовали выкуп, у нас был бы шанс вернуть девочку. И она представляла бы какую-то ценность для этого человека. А мой ребенок исчез навсегда в семье какой-то полоумной женщины! Она не будет звонить и никогда не отдаст его обратно! Неужели это так трудно понять? — кричала Леония.

Хеллу будто ударили. «Это нечестно, что Леония так себя ведет. Я всего лишь хотела как лучше».

Она почувствовала, как на глаза набежали слезы, но сдержала их. Плакать сейчас она не хотела.

А Леония уже не могла успокоиться:

— Где-то какая-то женщина, веселая и счастливая, разгуливает с детской коляской, и все восхищаются ее ребенком. Конечно, она не делает этого там, где ее все знают и где соседи заметили бы, что у нее не было живота. Нет, она не такая дура. Может, она как раз сейчас переезжает на новую квартиру, и там будет выдавать Лизу-Марию за своего маленького, сладенького новорожденного малыша! Да еще и официально зарегистрирует ее, ведь во всем должен быть порядок. И никто никогда ее ни в чем не заподозрит! Твоя маленькая внучка пропала, Хелла, кто-то украл дочь твоего сына, и она никогда не будет сидеть у тебя на коленях, и ты никогда не сможешь играть с ней в «Hoppe, hoppe, Reiter»![66]Вот так все обстоит на самом деле! А теперь оставь меня в покое!

И она выскочила из комнаты, хлопнув дверью так, что грохот разнесся по всему дому.

По региональным новостям в девятнадцать тридцать показали фотографию Леонии и Лизы-Марии, которую сделала Хелла вскоре после рождения ребенка. На снимке была сияющая Леония, а в ее объятиях — младенец с красным личиком, закрытыми глазами и растопыренными маленькими пальчиками, словно защищающийся от чего-то.

Было дано краткое описание происшествия, показаны разные варианты фоторобота, сделанного по описанию Тилли, и зачитано обращение к населению об оказании помощи с просьбой сообщать сведения в любое отделение полиции. Кроме того, бегущей строкой показали номер телефона комиссара Виттека, которому было поручено вести расследование и с которым Тобиас был на связи практически круглосуточно.

Виттек сам был отцом троих детей и хорошо мог представить, что сейчас испытывала семья Альтман. Поэтому ему не действовало на нервы то, что Тобиас звонил по пять раз на день, чтобы узнать, нет ли каких новостей, не появился ли хоть какой-то проблеск надежды.

— Сейчас мы изучаем похожие случаи, когда детей находили спустя несколько часов или несколько дней после похищения. Пусть даже это происходило несколько лет назад, но, возможно, кого-то потянуло на старое. И мы проверяем каждый поступивший звонок от населения. В настоящий момент мы больше ничего не можем сделать.

— Этого слишком мало, — сказал Хеннинг сыну вечером. — Я считаю, что необходимо подключить частное детективное агентство. Пока след не остыл, нужно пустить в ход все средства. Через месяц будет поздно.

Тобиас кивнул. Отец был совершенно прав. Сейчас все их друзья, знакомые, родственники, а главное, средства массовой информации проявляли интерес к похищению маленькой Лизы-Марии, а самое позднее через пару недель до их семьи больше никому не будет дела, они окажутся полностью предоставлены самим себе.

— Прости меня. — Леония, худая и бледная, стояла в дверях. — Не знаю, почему я сорвалась, я ведь понимаю, что ты хотела как лучше. Не обижайся, пожалуйста.

— Да ладно. — Хелла встала и обняла Леонию. — Ничего. — Она поцеловала невестку в щеку. — У нас уже не осталось нервов, но надо постараться хотя бы не ссориться. Иначе мы не вынесем этой ситуации.

«Я уже не могу, но откуда тебе знать это», — подумала Леония. Она видела и держала на руках свою маленькую дочь всего лишь несколько часов, однако у нее было ощущение, что она еще никогда в жизни не любила так ни одно существо.

39

Среди дня, в половине второго, Йонатан добрался до Ла Пассереллы. Он ехал от Вероны до Вальдарно без остановки, поскольку Лиза-Мария спала почти беспрерывно. Ее маленькое личико пылало жаром, и он, пока мчался по автобану, снова и снова давал ей пустышку или бутылочку с питьем, чтобы губки у нее не пересыхали от высокой температуры. Окно в машине со стороны водителя было открыто лишь чуть-чуть, он оставил только маленькую щель. Он переложил одеяло на заднее сиденье и укрыл Лизу-Марию легким пуловером. Это нужно было для того, чтобы тело малышки могло отдавать жар, но ей ни в коем случае нельзя было находиться на сквозняке.

Почти бесшумно он подъехал к самому дому. Изнутри не было слышно ни звука. Риккардо и Аманда, скорее всего, наслаждались послеобеденным сном, но София в это время никогда не спала.

Его сердце сжалось. Где она?

Он взял Лизу-Марию на руки и вошел в дом.

София сидела спиной к нему в своем любимом кресле возле окна, на голове у нее были наушники. Она слушала музыку и не заметила, как он вошел в комнату.

Йонатан застыл, глядя на нее. Вся его злость из-за того, что он не мог дозвониться до нее, улетучилась.

Теперь он сделает ей самый большой подарок.

Он подошел и положил ребенка ей на колени.

София в первый момент испугалась, а потом, не веря самой себе, ощупала маленькое существо с горячим носиком.

— Это тебе, — сказал Йонатан тихо. — Твоя и моя дочь. Она потеряла мать. Люби ее и заботься о ней, у нее больше никого нет.

От волнения София начала заикаться.

— Йонатан, я не понимаю…

— Я тебе все объясню, любимая. — Он поцеловал ее в голову. — Но сначала мы должны позаботиться о малышке. Ее нужно перепеленать и накормить. И к тому же у нее температура.

София встала и протянула ему ребенка.

— Помоги мне!

Она еще никогда не держала в руках такое хрупкое создание и боялась сделать что-нибудь неправильно.

— Как ее зовут?

— Ей всего лишь три дня, и пока у нее нет имени.

— А кто ее мать?

— Моя кузина. Она умерла при родах.

София ощупала нежное личико и поцеловала его. Она на мгновение задумалась и сказала:

— Тогда давай назовем ее так, как звали твою кузину, — Даниэла.

С этого момента их жизнь резко переменилась.

Йонатан и София перепеленали и накормили малышку, дали ей теплый чай из фенхеля, и, пока София прикладывала холодные компрессы с уксусом к ножкам ребенка, Йонатан съездил в село за жаропонижающими свечками для младенцев.

Температура упала, и Даниэла уснула на руках у Софии.

Вечером в кухне Йонатан рассказывал историю девочки.

Аманда не могла насмотреться на ребенка и от волнения даже забыла принести себе что-нибудь выпить. Риккардо напряженно сидел на своем жестком плетеном стуле, опершись руками на стол, словно готовясь к прыжку. Таким внимательным Йонатан его ни разу за последние годы не видел.

— Уже несколько месяцев было известно, что у моей двоюродной сестры плохо со здоровьем, — начал Йонатан, — но я надеялся, что она сможет одолеть болезнь. У нее был рак кости. Ужасные боли, она могла передвигаться по квартире только на костылях. Это было страшно, но она твердо верила, что скоро выздоровеет. Да и врачи внушали ей надежду. И хотя она еле-еле могла двигаться, но все равно безумно радовалась будущему ребенку. Она жила какими-то своими представлениями о том, что после родов у нее пройдут боли и она сможет заботиться о ребенке, как любая другая мать. Она твердо верила, что беременность и болезнь закончатся одновременно. Я всегда считал это иллюзией, но, естественно, не мог сказать ей об этом. Я очень беспокоился о кузине и в конце концов решил, что нам придется забрать ребенка к себе. Мы воспитаем эту сиротку как собственную дочь.

— Как она умерла? — еле слышно спросила София.

— Схватки продолжались двенадцать часов. Когда ребенок наконец родился, силы оставили ее. Последние полтора часа она держала Даниэлу на руках, а потом отдала мне, как я сегодня отдал ее тебе, София. Без единого слова. Она улыбнулась, закрыла глаза и уснула. Совсем мирно. Словно сделала свою самую последнюю большую работу. Целыми месяцами она мучилась, а сейчас смогла наконец уйти.

— Она умерла дома? — спросила Аманда со странным спокойствием.

— Да. Она ни за что не хотела идти в больницу. Она боялась за ребенка. Боялась, что его у нее отберут. Никто не знает о Даниэле. Только я и она. И я чувствую себя так, словно я — ее отец.

— Но ты же не отец? — В голосе Аманды слышалось недоверие.

— Нет, я не отец. Даниэла была для меня только сестрой.

— А кто же тогда отец, черт возьми? Где этот негодяй? — сердито спросила Аманда.

Она за все время не выпила ни глотка, но сейчас встала, чтобы открыть бутылку.

— Я точно не знаю. Даниэла говорила о нем только намеками. Вроде как она, когда была в отпуске в Готланде, влюбилась в какого-то шведа, а после того как вернулась домой, их отношения прервались. Когда она узнала, что беременна, то ничего этому шведу не сказала. Просто не захотела. Хотя мне кажется, что у нее даже не было его адреса.

— Ничего себе дела! — проворчала Аманда.

Риккардо по-прежнему молчал, не отрывая взгляда от Даниэлы.

— А что, у матери девочки нет родителей? — спросила София, и в ее голосе прозвучал страх, что у них могут отобрать это маленькое существо.

— Ее отец — это брат моего отца, — объяснил Йонатан, — мой дядя Герберт. Он вместе с женой погиб в декабре две тысячи четвертого года во время большого цунами в Таиланде.

Они часто ездили на Рождество и Новый год в Азию, потому что не любили предпраздничную толкотню и плохую погоду в Германии. И эта привычка сыграла роковую роль… А мой отец умер, когда мне было два года. Я так его толком и не узнал. Но сейчас это уже не имеет значения. У Даниэлы, кроме меня, никого не осталось. Я единственный, кто может позаботиться о ребенке, чтобы он не попал в приют для сирот.

В кухне стало тихо.

— Ну, это было бы последним делом, — проворчала Аманда, и Риккардо поддержал ее. — Об этом не может быть и речи. Конечно, она останется с нами.

— Хорошо! Если вы тоже этого хотите и если мы будем держаться вместе, значит, это дело решенное: Даниэла будет расти как наша дочка, я официально зарегистрирую ее здесь, в Италии. Все будет по закону.

Даже Аманда в этот раз воздержалась от комментариев и только кивнула.

Йонатан походил по кухне и остановился возле печи. Оттуда он видел как Аманду, так и Риккардо, и заговорил так, словно держал речь перед публикой.

— Я прошу вас только об одном, и это очень важно. В том, что я сделал, нет ничего противозаконного, но никто об этом не должен знать. Никто не должен знать, что я привез ребенка с собой! Его родила София! Это понятно? Это ребенок Софии! Наш общий ребенок! Вы не должны никогда никому ничего рассказывать. Девочка будет носить имя Даниэла, и через полгода мы ее окрестим. То, что произошло, останется нашей тайной и никогда не покинет пределы этого дома, va bene?

Никто не проронил ни звука.

— Аманда?

— За кого ты меня принимаешь? — возмутилась она. — Я же не дура! Конечно, никто не услышит от меня ни словечка. Риккардо и София знают, какая я скрытная.

Риккардо воздержался от комментариев и только по-деловому сказал:

— На меня ты можешь положиться, Йонатан.

Йонатан улыбнулся.

София уткнулась носом в животик ребенка.

Поэтому, значит, он прятал ее и никуда не брал с собой. Значит, он предполагал, что его кузина может умереть. Он хотел оставить им возможность выдать ребенка за своего собственного. Сейчас София все поняла, и ей стало стыдно, что порой она сомневалась в Йонатане и не доверяла ему.

Дон Лоренцо оказался прав. Бог услышал ее молитвы и подарил ей дочь. Пути Господни воистину неисповедимы.

Она уже любила Даниэлу больше жизни и никогда бы никому не отдала ее. Никогда. Она мысленно поклялась в этом. И ради этого она была готова сделать все, действительно все.

40

Прошло десять дней, а о похищенном грудном ребенке ничего не было известно. Немногочисленные звонки, поступившие после публикации фоторобота таинственного доктора Вернера, оказались безосновательными и ни к чему не привели. Были люди, которым этот человек казался знакомым, и они взволнованно звонили в полицию и называли конкретные имена. Комиссар Виттек слишком хорошо знал этот феномен, тем не менее тщательно проверял всех указанных лиц и каждый звонок. Но все было бесполезно, Лиза-Мария исчезла.

Виттек был очень добросовестным человеком. Он любил работать и работал много. Когда он предчувствовал успех, то уже не считал те сверхурочные часы, которые провел в поиске. Однако ему действовало на нервы, если он в каком-нибудь зависшем деле был обречен на бездеятельность, если были проверены все следы, но по-прежнему не было возможности продвинуться вперед хотя бы чуть-чуть. Он множество раз разговаривал с медсестрой Тилли, расспрашивая, не бросилось ли ей в глаза что-нибудь необычное в этом мужчине. Тилли была в отчаянии, что так мало может помочь полиции. К тому же сейчас она была безработной и с утра до вечера ломала себе голову еще и над этим. И все безрезультатно.

Ровно в шесть вечера Виттек покинул свое бюро. Предвкушая предстоящий приятный вечер в обществе жены, он хотел по дороге заехать в аптеку, а затем сразу домой. Он уже давно не играл с детьми, не интересовался их школьными оценками и сегодня вечером решил не думать больше о Лизе-Марии, а сосредоточиться на собственной семье.

Когда он открывал машину, зазвонил его мобильный телефон.

— Когда ты приедешь? — спросила жена. Голос у нее был очень спокойный, без нотки упрека.

— Скоро, — ответил он, — через полчаса. Я хотел только заехать в аптеку.

— Прекрасно! Как только ты приедешь, я поставлю пиццу в духовку, и мы сможем все вместе поужинать.

Виттек радовался, что едет домой. Пицца в кругу семьи, а к ней еще и охлажденное пиво — это было именно то, что надо. Его детям было девять, одиннадцать и четырнадцать лет, и очень редко получалось, что на ужин все оказывались дома.

Ему пришлось ехать медленно, потому что ветер был таким сильным, что даже раскачивал машину. Кроме того, улица в свете уличных фонарей блестела, и Виттек спрашивал себя, не подмерзает ли дорога.

Но расслабленное состояние после работы, к которому он так стремился, все не наступало. Лиза-Мария не выходила у него из головы. Она стала идеей фикс, которая будет преследовать его вечно, если он не найдет малышку. Виттек работал в уголовной полиции уже более двадцати лет, и дела, которыми он занимался, не всегда были простыми. Именно здесь, в лесу возле Буххольца, он видел убитых женщин, и они месяцами являлись ему в кошмарах. И лишь когда убийца был пойман, он смог постепенно от них избавиться.

Самое плохое заключалось в том, что сейчас у него было ощущение, будто он что-то просмотрел. Наверное, ничего необычного для следователя в этой мысли не было, но она его не отпускала. Где-то там, у чужих людей, была Лиза-Мария, и если он ее не вернет, то она вырастет у преступников, а не у любящих родителей.

Хотя он уже провел с Тобиасом и Леонией бесчисленное количество бесед, ему необходимо было еще раз поговорить с ними, иначе он не сможет наслаждаться пиццей и пивом.

За лесом он свернул на дорогу, у которой жили Альтманы. Виттек еще подумал, не позвонить ли домой и не предупредить, что он немного опоздает, но потом отказался от этой мысли. Он боялся, как это часто бывало, услышать разочарование в голосе жены.

В доме горел свет. Машина Леонии стояла под навесом, а Тобиаса — на въезде. Значит, они были дома.

Тобиас открыл дверь, как только Виттек позвонил.

— Добрый вечер, — сказал он, ничуть не удивленный этим визитом. — Пожалуйста, заходите.

Они прошли в гостиную.

— Присаживайтесь. Хотите что-нибудь выпить?

— Нет, спасибо, я ненадолго. У меня всего лишь один вопрос.

Леония зашла в комнату. Виттек видел ее несколько раз, но не помнил, чтобы она была такой худой.

Он поздоровался и спросил:

— Родители вашего мужа уехали?

— Да. Для меня это было слишком тяжело. Мне нужен покой.

Виттек кивнул.

— Я сожалею, что вынужден надоедать вам, но хотел бы еще раз поставить тот же вопрос, который уже задавал в начале расследования, поскольку мне кажется, что в ответе на него и находится ключ к решению этой загадки.

Леония села в кресло, которое стояло от Виттека довольно далеко. Она так терла руки, словно хотела содрать зудящую кожу.

— Спрашивайте, — сказал Тобиас. — Мы ведь должны как-то продвинуться дальше. И, наверное, нам нужно время от времени говорить об этом, чтобы не сойти с ума.

— Значит, совершенно ясно одно: Лизу-Марию похитили не случайно. Преступник не просто забрал первого попавшегося младенца, потому что подвернулась такая возможность. Нет, он сознательно украл именно этого ребенка Он хотел похитить ее, только ее, и никакого другого ребенка! Это и есть узловой момент всей этой истории. Почему он хотел забрать именно вашего новорожденного ребенка? И хотя ребенок всего лишь несколько часов, как появился на свет, преступник знал, что девочку зовут Лиза-Мария. Мне это кажется очень странным. Допустим, в отделении для грудных детей это было известно всем медсестрам, но кто еще знал его? Вы вдвоем выбрали имя ребенку еще до родов. Кому еще вы называли имя своей дочери? Незадолго до ее рождения или сразу же после него?

— Моя свекровь знала имя. Она ведь присутствовала при родах.

Леония говорила так тихо, что Виттек с трудом понимал ее.

— Конечно, она называла имя моему отцу, потому что сразу же, как родился ребенок, позвонила ему, — заметил Тобиас. — Но, насколько я знаю, больше она никому не звонила.

— Нет, — вмешалась Леония, — она сказала об этом Ингрид. Ингрид тоже хотела приехать. Но я попросила ее перенести визит.

— Кто такая Ингрид?

— Лучшая подруга моих родителей. Ее муж прошлым летом погиб в Италии в результате несчастного случая.

Виттек записал себе все это, но овдовевшая и скорбящая подруга семьи никак не могла помочь ему продвинуться дальше.

— Может быть, преступник — друг одной из медсестер? — размышлял Тобиас. — Она позвонила ему, сказала, что малышка родилась, назвала ему имя и фамилию, а потом он выступил в роли доктора Вернера.

— Это возможно, поэтому я проверил всех сотрудников отделения для грудных детей. Среди них нет никого, кто бы страстно мечтал о ребенке, но не мог иметь детей. Я даже побывал у каждого дома. Это ничего не дало. Нет, слабое место не там. — Виттек встал и прошелся по комнате. Он не мог думать, сидя в кресле. — И второе: мотив. У вас есть враги? Завистники или конкуренты по работе? Вспомните дела, которыми вы занимались в последнее время, и те, которыми занимаетесь сейчас. Не приходилось ли вам иметь дело с мафией? Может быть, кто-то хочет отомстить вам?

— Нет, — твердо сказал Тобиас. — Я считаю это просто невероятным. А с мафией или подобными организациями у меня никогда не было никаких контактов.

— Хорошо. Может быть, в вашем личном окружении есть кто-то, кто страдает из-за бездетности? Пожалуйста, подумайте: возможно, в вашем прошлом есть что-то, что было не совсем так, как надо? Какая-нибудь далекая история, которую вы спрятали в глубине души и постарались забыть? Или какой-то старый счет, который до сих пор не оплачен? Какая-нибудь мелочь, о которой вы, возможно, уже и не помните, но она может иметь связь с мотивом? Нам нужно хорошенько покопаться в вашем личном и профессиональном окружении, а также в вашем прошлом. Только так мы можем выйти на след преступника. Можете мне поверить. Только так. Это наш единственный шанс.

Он не вспоминал об этом целую вечность… Сейчас эта мысль пронеслась в его голове так быстро, что стало даже больно. Дорожно-транспортное происшествие. Это было единственное темное пятно в его жизни. Леония ничего не знала, он никогда не говорил с ней об этом, и его родители в ее присутствии тоже никогда не вспоминали о той неприятной истории. Может быть, когда-нибудь он расскажет ей все, но только, конечно, не сейчас, не в этой ситуации. Она воспримет тот факт, что он многие годы умалчивал о случившемся, как признак недоверия к ней. Да и, кроме того, он при всем желании не мог представить, каким образом та давняя авария могла быть связана с его маленькой дочерью. Там не было никаких невыплаченных долгов. Он предстал перед судом и понес наказание. Пусть незначительное, но все же. Он принес свои извинения, и на этом дело закончилось. Его юношеский грех случился десять лет назад, и одно никак не могло быть связано с другим. Старая глава была закрыта и давно канула в прошлое.

— Нет, — решительно сказал Тобиас, — нет, абсолютно ничего. Поверьте, я тоже ломал голову над этим. Я рылся в фотоальбомах и старых записных книжках и думал, у кого может быть столько ненависти, чтобы забрать моего ребенка, кто испытывает по отношению ко мне чувство обиды, но мне ничего не приходит в голову. У меня нет врагов. И на работе тоже.

— И у меня точно так же, — добавила Леония, — нет никого, с кем бы я враждовала.

Было отчего прийти в отчаяние. Виттек очень надеялся, что эта пара расскажет ему какую-то давнюю историю, которая прошла не совсем гладко. Однако у них была образцовая семья, как в книжке с картинками. Но это же неестественно! Двое красивых людей, образованных, обаятельных, интеллигентных, любили друг друга, у них не было ссор, не было конфликтов, зато был прекрасный дом, успешная работа, здоровый ребенок… Невероятно! И в этот идеальный мир ворвался какой-то сумасшедший, которому захотелось разрушить жизнь этой семьи. У этого ненормального должна была быть веская причина для этого. Очень основательная причина. И в глубине души один из этой пары знает, в чем дело.

У Виттека не было никаких шансов. Пока Тобиас и Леония о чем-то умалчивают, он не найдет Лизу-Марию.

Он попрощался и отправился домой. Желание поесть пиццы и напиться пива пропало, но, может быть, семейные заботы смогут хоть как-то отвлечь его от своих собственных.

41

«Неплохо, — подумал Петер Хинц, очутившись перед виллой, — в Берлине, бывает, живут и похуже».

До того как позвонить в дверь, он обошел вокруг дома и заглянул через живую изгородь в сад, чтобы составить первое впечатление.

Участок был ухоженный, большая лужайка аккуратно подстрижена. Это Хинц заметил даже сейчас, зимой, когда сад не выглядит особенно презентабельным. По краям лужайки располагались места для отдыха в виде искусно сделанных каменных скамеек, а за кустами виднелись небольшие фонари, дававшие, скорее, рассеянный свет. Терраса была чисто подметена, садовая мебель тщательно укрыта от непогоды пленкой и аккуратно сложена перед ограждением возле соседнего участка. В огромном зимнем саду с большими широкими окнами находилась, очевидно, балетная студия.

И вообще вилла производила вполне достойное впечатление.

Хинц по телефону договорился с Яной Йессен о встрече и теперь посматривал на часы. Оставалось еще пять минут. Это была его старая беда. Из-за панического страха опоздать он всегда приходил слишком рано.

Моросило. Снег, выпавший на прошлой неделе, теперь, собранный в кучи, лежал на углах улиц черный, грязный и жалкий. Хинц почувствовал озноб и решил зайти в дом.

Яна открыла дверь сразу же и выжидающе улыбнулась.

— Фрау Йессен? — спросил Хинц.

— Да.

— Меня зовут Петер Хинц. Я частный детектив. Мы с вами договаривались о встрече.

— Пожалуйста, заходите.

Просторные, светлые и оригинально обставленные комнаты произвели на Хинца огромное впечатление. Правда, судя по внешнему виду дома, он не ожидал, что обстановка внутри будет столь экстравагантной.

Он сел на белый кожаный диван и осмотрелся по сторонам:

— Очень красиво у вас.

— Спасибо. Разрешите вам что-нибудь предложить?

— Стакан воды. С удовольствием.

Пока Яна ходила за стаканами и водой, Хинц постарался запомнить как можно больше деталей обстановки. Для него это стало уже привычкой, он здорово натренировал свой мозг в этом направлении. Обычно он мог по памяти очень точно описать помещение, в котором побывал.

В глаза сразу бросались огромные фотографии в рамках, изображавшие Яну в те времена, когда она была примой-балериной. Она и сейчас была красива, но тогда, должно быть, выглядела просто ослепительно. Да и фотографии, похоже, делал профессионал, это Хинц заметил сразу.

— Что привело вас ко мне? — спросила Яна, когда налила ему воды и села.

— Не читали ли вы в газетах, а может, видели по телевизору, что в Буххольце, в Нордхайде, из клиники была похищена новорожденная девочка?

— Да, я слышала об этом, — подтвердила Яна.

— Преступник — мужчина, и он сознательно выбрал маленькую Лизу-Марию Альтман. Вам фамилия Альтман ни о чем не говорит?

Яна покачала головой и нахмурилась. Ей не нравилось, что она не понимает, к чему этот разговор.

— Дед Лизы-Марии поручил мне заняться этим делом, и я провел некоторое расследование. Тобиас Альтман, отец грудного ребенка, и есть тот самый молодой человек, который десять лет назад в пьяном виде смертельно травмировал вашу дочь во время дорожно-транспортного происшествия.

Яна сглотнула.

— Да, — нерешительно сказала она, — да, может быть. Теперь, когда вы это сказали… Я полностью вытеснила случившееся из памяти и, честно говоря, рада, что воспоминания наконец прекратились и мне не надо больше думать об этом день и ночь.

— Преступник похитил не первого попавшегося ребенка, потому что подвернулась удобная возможность. Нет, он действовал целенаправленно, ему нужна была именно Лиза-Мария Альтман. И мы спрашиваем себя: почему? Кто хочет отомстить Тобиасу Альтману и его жене? Кто хочет разрушить их семью?

— Я не знаю, — ледяным тоном ответила Яна, потому что ей стало понятно, к чему клонит Петер Хинц. — Мы много лет страдали из-за смерти дочери, но теперь долг уплачен, все закончилось. Боже мой, прошло десять лет! Это очень долго. Тобиас Альтман предстал перед судом и был наказан. За это время мы уже забыли его.

— Я хотел бы поговорить и с вашим мужем, фрау Йессен.

— С моим бывшим мужем. Мы в разводе.

— Да, правильно. Вы не знаете, как ему позвонить?

— Нет. Я не могу ему звонить. Собственно, я этого и не хочу, но если бы даже захотела, то все равно не знаю, где он живет.

«Конечно, — подумал Хинц, — вот так всегда, одно и то же дерьмо. Одно, и чаще всего самое важное, звено цепочки найти невозможно. Как мне это не нравится!»

— Простите? — вежливо сказал он.

— Мы развелись шесть лет назад. Мой муж уехал в Италию, но я не представляю куда. Он не захотел дать мне адрес. Насколько мне известно, он снова женился. На итальянке. И я даже не знаю, как его сейчас зовут. Я уверена, что он поменял фамилию. Если мой бывший муж что-то делает, то делает основательно.

— Значит, он сознательно сжег все мосты, связывавшие его с Германией, здесь больше не появляется и не звонит?

— Совершенно верно. Через три года после смерти Жизель он ушел из дому с одним чемоданом и парой марок в кармане и начал новую жизнь в Италии. Не спрашивайте меня, как ему это удалось. Мне он об этом ничего не рассказывал. К тому же он всего лишь один раз приезжал в Германию, когда оформлял развод. Мы договорились с ним о финансовой стороне, я получила дом и выплатила мужу его стоимость. После этого я его больше не видела.

«Ну, — подумал Хинц, — тогда я не найду его никогда».

— У него есть мобильный телефон? — спросил Хинц.

— Да, конечно. До развода мы с ним время от времени разговаривали по телефону.

— Так позвоните ему. Может, номер все еще действителен.

Яна нашла в своем филофаксе номер и набрала его.

«Данный номер больше не существует», — ответил механический голос.

— Вот видите? Тот, кто не хочет иметь никаких контактов со своим прошлым, естественно, сменит и номер своего мобильного телефона.

Хинц кивнул. И решил сделать еще одну попытку.

— Кто ваш муж по профессии?

— Он был фотографом и менеджером по организации торжественных мероприятий. Он сделал блестящую карьеру, но, похоже, все это больше не имело для него значения.

«Ага. Значит, поэтому везде эти фантастически прекрасные фотографии».

— Почему он ушел от вас? Из-за другой женщины?

— Нет! — засмеялась Яна. — Может быть, так было бы даже намного проще. Нет, все это из-за Жизель. Он не сумел справиться со скорбью, не смог забыть о гибели дочери и был не в состоянии жить там, где все было связано с ней. Да и я сама, видимо, каждый день напоминала ему о ней. И однажды он ушел. Скорее, сбежал.

Постепенно Хинц начал понимать ситуацию. У человека, который мог не задумываясь отказаться от такой прекрасной женщины, от карьеры, от этого роскошного дома и вообще от жизни, о которой большинство людей могли только мечтать, ради того, чтобы начать жизнь сначала в какой-то жалкой лачуге под тремя оливковыми деревьями, не могло быть все в порядке с головой. Видимо, он так сильно любил дочь, что после ее смерти сошел сума.

Ему необходимо найти Йонатана Йессена! Это он понял, как только покинул дом Яны. Единственной вещью, что он взял у нее, была фотография Йонатана десятилетней давности. Особой ценности она не представляла: возможно, за это время он изменился так, что его невозможно будет узнать. Однако это было хоть какое-то, но начало.

У Петера Хинца не было ничего, кроме очень слабой надежды, что когда-нибудь ему удастся разыскать Йонатана.

42

Наверное, бывают люди, которые сдаются только через много лет. Или вообще никогда не оставляют надежды. Она же была не настолько глупа, чтобы верить в невозможное или посвятить свою жизнь тому, чтобы ждать двадцать четыре часа в сутки.

Ждать, что зазвонит телефон или полиция появится перед дверью и принесет ей облегчение. Ждать, что случится чудо и улыбающаяся пожилая дама из «Красного креста» положит ей на руки грудного ребенка, завернутого в пушистое одеяло. Или что амбициозная, любящая свою работу служащая уголовной полиции укажет на какого-нибудь грудного ребенка, который за это время будет выглядеть уже совершенно иначе, чем Лиза-Мария, которую она родила, и скажет: «Это ваша дочь. Мы нашли ее в доме, предназначенном на снос. Среди бездомных. Один мужчина украл ее для своей сорокашестилетней подруги-наркоманки. Она чувствует себя хорошо, но чего ей больше всего не хватает, так это ванны. Вы рады?»

Нет, настолько наивной она не была. Она потеряла всякую надежду и уже давно ничего не ждала. Она никогда снова не будет держать на руках свою Лизу-Марию.

Когда она проснулась, ей понадобилось десять секунд, чтобы сообразить, что сегодня особенный день. Мучения закончились, осталось только кое-что уладить.

Она встала, провела руками по своим волнистым волосам, надела банный халат и пошла в кухню.

Тобиас стоял у окна. Шел дождь. Не слишком сильный, непродолжительный. Сумрачный, неприветливый день. Тобиас смотрел на улицу, держа в левой руке тост с медом, а в правой — большую пузатую кружку кофе с молоком. Когда он услышал ее шаги, то повернулся и улыбнулся.

— Доброе утро, любимая!

— Доброе утро.

Она неловко улыбнулась, подошла к кофейной машине и налила себе полчашки кофе.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Так, ничего.

— А как ты спала?

— Хорошо.

— Что ты планируешь на сегодня?

— Я еще не знаю.

— Может быть, тебе позвонить в издательство? Чуть-чуть работы было бы неплохо, правда? Я думаю, это бы тебя немного отвлекло.

— Да, ты прав, — сказала она равнодушно. — А ты?

— Я поеду в канцелярию, но к шести обязательно вернусь. Что-нибудь купить на ужин?

Леония покачала головой.

— У нас все есть.

Тобиас молча открыл холодильник. Кроме капли салата, двух помидоров, упаковки нарезанного сыра и банки с маринованными огурцами, которая была открыта, наверное, уже неделю и успела зацвести, в холодильнике ничего не было. Он ничего не сказал. Лучше сделать ей сюрприз и привезти что-то к ужину. Может быть, суши или скампи, которые она так любит.

Тобиас уже отказался от работы в Азии, чтобы быть рядом с Леонией. Он чувствовал, что не следует оставлять ее одну. Но все равно должен был как минимум на пару часов в день уходить в офис.

— Как ты себя чувствуешь? — осторожно спросил он.

— Хорошо. Да, все хорошо. Все отлично.

В субботу Хемминг и Хелла уехали. Хотя они и звонили два-три раза надень, Леония долго оставалась одна. Слишком долго. И Тобиас боялся за нее.

Он сунул остаток тоста в рот, запил его последним глотком кофе, поцеловал ее и ушел.

— Пока, — сказал он, — скоро буду.

— Да, пока.

Ее губы попытались произнести «Я люблю тебя», но она этого не сказала, а он не услышал.

Он ушел, и на ее глазах заблестели слезы. Но она быстро вытерла их рукавом халата и ушла в ванную.

Через полчаса на ней уже были джинсы и пуловер. Она собрала волосы, закрепила их большой заколкой на затылке и принялась за работу. Она никогда не любила наводить порядок и делала это лишь тогда, когда уже некуда было деваться.

Сегодня все было по-другому. Сегодня все должно быть в лучшем виде.

Она пропылесосила и вымыла полы, вытерла пыль с мебели и даже с книг, чего еще не делала с момента вселения в этот дом в Буххольце, вымыла ванную и кухню, а после все окна, хотя февральский дождь без устали брызгал на стекла. Она застелила постели новым бельем, а использованное засунула в стиральную машину, собрала валявшиеся повсюду газеты и даже смела листья с террасы, хотя в следующие три месяца там, конечно, никто не будет сидеть.

Она сделала все, что могла.

В половине третьего она справилась со всем. Дом был в таком порядке и таким чистым, каким не был уже давно. Напоследок она выпила минеральной воды, сполоснула бокал, вытерла его и поставила снова в шкаф. Потом положила на кухонный стол лист бумаги, на котором было написано «Я люблю тебя». Фраза, которую она так и не произнесла утром.

Этого было достаточно. Больше ей сказать было нечего.

У Тобиаса в этот день было две встречи с клиентами, но он не мог сосредоточиться и слушал в пол-уха. Когда он после этого оказался в своем офисе, то обнаружил, что перепутал дела, которые были очень похожи друг на друга.

Работать не имело смысла. Он не мог сосредоточиться, думал только о Леонии. Спокойствие, которое она излучала сегодня утром, было так нехарактерно для нее, и это нервировало Тобиаса. Он довольно часто читал о том, что человек может смотреть не на другого, а сквозь него. До сих пор у него было лишь приблизительное представление о том, что это такое, но сегодня утром он впервые пережил подобное. У Леонии был такой полностью отсутствующий вид.

В дни, последовавшие за похищением Лизы-Марии, она впадала из одной крайности в другую. Она то плакала, проклиная свою судьбу и больницу, то затихала, натягивала на голову одеяло и не вылезала из-под него несколько часов. Иногда она испытывала состояние эйфории, была исполнена надежд, говорила громким строгим голосом и рвалась действовать. В такие минуты она планировала раздавать листовки, звонила комиссару и узнавала на телевидении, можно ли еще раз передать обращение к населению.

Сегодня утром она была пугающе равнодушной. Или же страшно уставшей.

Иногда она плакала во сне, всхлипывала, как маленький ребенок, и негромко вскрикивала, так и не просыпаясь. Тогда он гладил ее по голове и шептал ласковые слова, пока она не засыпала спокойно.

В последнюю ночь она вообще не ложилась в постель. Он слышал, как она что-то делает в кабинете, хотел еще встать и спросить, что происходит, но потом его сморила усталость и он уснул.

Конечно, существовало совершенно банальное объяснение того, что она сегодня с утра была такой странной, такой непохожей на себя, тем не менее он не выдержал и поехал домой.

Он свернул на лесную дорогу и увидел, как Леония выехала со двора и помчалась в противоположном направлении.

Он последовал за ней.

Леония на бешеной скорости гнала машину по дороге.

Тобиас с трудом поспевал за ней. Леония, казалось, не видела, что он едет следом, она просто ни на что не обращала внимания. Она не замечала детей, которые ожидали автобус на остановке, и обгоняла попутные машины, не обращая внимания на то, что делается на дороге. Тобиас рисковал жизнью, чтобы успеть за ней. Он чувствовал, что эта дьявольская поездка добром не закончится, и стал делать все, чтобы обратить на себя ее внимание. Он мигал ей фарами, сигналил, но все безуспешно. Или она действительно его не замечала, или же просто не хотела замечать.

Тогда он прекратил попытки догнать ее и немного отстал. Может быть, она не хочет, чтобы он следовал за ней, и станет ехать медленнее, если будет видеть его в зеркале заднего вида только вдалеке или вообще не будет видеть.

У нее была четкая цель: стена с плакатом перед брандмауэром прямо перед поворотом к супермаркету.

Она уже пару раз проезжала мимо этого плаката. На нем был изображен ребенок на детском сиденье в автомобиле, который вместо пустышки держал во рту не застегнутый ремень безопасности. Стекло окна было наполовину опущено, тонкие светлые волосики ребенка развевались на ветру. «Пожалуйста, пристегни меня, мама», — было написано ниже, а дальше яркими красными буквами шла надпись: «Позаботься о своем ребенке, чтобы с ним ничего не случилось!»

Машина Леонии мчалась прямо на эту стену. Она расстегнула ремень безопасности, отпустила руль и заложила руки за голову.

Потом она закрыла глаза.

Где-то в подсознании Тобиас отметил плакат и ребенка на нем. Он полностью сконцентрировался на Леонии и вдруг понял, что она никак не впишется в поворот перед брандмауэром.

Он добавил скорость, принялся сигналить, мигать фарами, кричать так громко, как только мог. И увидел, что она на полной скорости, не меньше, чем сто двадцать километров в час, летит прямо на плакат и в стену.

Машина Леонии торчала из разорванного плаката. Места водителя на ней просто уже не было.

Когда Тобиас выскочил из автомобиля и побежал к тому, что осталось от машины Леонии, он все еще кричал. Но сам он этого не замечал.

43

Аманду невозможно было узнать. Она больше не валялась до двенадцати часов в постели, а зачастую вставала уже в восемь утра, чтобы позавтракать вместе с Софией и Даниэлой. Если Йонатан уезжал, чтобы сделать покупки на рынке или в супермаркете, часами просиживал у геометра или в управлении по строительству в Бучине, потому что ему требовалось разрешение на пристройку к дому еще двух комнат, она помогала Софии подогревать бутылочки с питанием и варить банановое пюре для Даниэлы. София не видела мерные линии на чашках и могла только приблизительно оценивать количество, и Аманда не оставляла ее одну. Она боготворила свою маленькую внучку, часами таскала ее на руках по дому и по саду или лежала вместе с ней в тени под орехом и пела детские песенки. Из спившейся неряхи она постепенно превратилась в любящую бабушку, и вся семья с удивлением наблюдала за этим превращением.

Тем временем Даниэлу официально зарегистрировали под именем Даниэла Джозефина Валентини. Для друзей, родственников, знакомых и всех, кто знал семью Валентини, то, что София наконец стала матерью и родила дочь своему симпатичному мужу-немцу, стало радостным событием.

В апреле Даниэлу окрестили. Для дона Лоренцо это было, наверное, самое прекрасное крещение за все годы службы. Всего лишь прошлым летом София пожаловалась ему на свою беду, и вот он уже держал ее ребенка над купелью. Как-то незаметно Господь осуществил ее желание, и дон Лоренцо был просто потрясен этим. «Если бы я не был верующим, то сейчас стал бы им, — думал он. — Боже, благодарю тебя!»

В этот раз Аманда вела себя сдержанно, и празднование ограничилось ужином в узком кругу. Среди гостей были Нери и Габриэлла, так что не обошлось без воспоминаний о несчастном случае в июне прошлого года.

— Я сделал перила к лестнице, что ведет к бассейну, — заметил Риккардо. — Правда, теперь она выглядит не такой красивой, как раньше, но зато подобного уже не случится.

— Браво! — ответил Нери.

Даже будучи карабинером, нужно верить в лучшее в человеке, а не подозревать самое худшее, как это было в природе Альфонсо и Габриэллы. Он снова оказался прав. В конце концов все закончилось хорошо.

Пришло лето, а с ним появились новые постояльцы. Йонатан проверял каждого желающего отдохнуть у них через Интернет. Он не хотел еще раз пережить потрясение, как это было с доктором Энгельбертом Кернером.

Все складывалось хорошо. У него была счастливая жена, прекрасный ребенок, солидный доход, и голос, за редким исключением, молчал.

И все же было кое-что, что точило его как червь, из-за чего он был недовольным и нервным.

Постепенно Йонатану стало ясно, что ему мешает. Или, точнее, чего ему не хватает. Ему было мало наслаждаться удавшимся и нераскрытым убийством, победой над Тобиасом, обладанием его единственным ребенком и благодарностью и счастьем жены. Он хотел видеть и чувствовать, как страдает Тобиас.

Его желание — еще сильнее и больнее помучить Тобиаса — становилось все непреодолимее.

Было тринадцатое июня двадцать три часа пятнадцать минут. София сидела с закрытыми глазами в кресле-качалке и слушала новости по телевидению, Даниэла спала в своей кроватке. Йонатан сел за письменный стол и принялся писать, тщательно выводя буквы, письмо Тобиасу. Письмо, которое состояло всего из двух фраз:

«Я тоже когда-то потерял ребенка, но судьба подарила мне нового. Не беспокойся, и твоя судьба когда-нибудь повернется к лучшему».

Это было чистой воды издевательство, и Йонатан пришел в восторг. Он, смеясь, хлопнул себя по коленям, причем так громко, что София испуганно подняла голову.

— Что случилось?

— Нет-нет, ничего. Я просто вспомнил кое-что смешное, но это было ужасно давно.

София закрыла глаза и снова сосредоточилась на новостях.

Йонатан сложил письмо и засунул его в конверт. Потом выбрал три фотографии Даниэлы в младенческом возрасте и вложил их туда же. Одна фотография в саду, где она лежит на детском одеяльце, прикрытая одной пеленкой, и дрыгает ножками; другая — как она ползет по траве; и еще одна, на которой она сидит в детском стульчике и с энтузиазмом запихивает в себя банановое пюре.

Он заклеил конверт, написал адрес Тобиаса и Леонии в Буххольце, но не указал отправителя. Потом приклеил марку и положил конверт на комод в коридоре, туда, где рядом с его ключами от машины всегда лежала почта, которую нужно отвезти в Амбру. Но это письмо он собирался отправить завтра из Флоренции, поскольку ему нужно было ехать в «Икею», чтобы купить настольные и плавучие свечи, факелы, скатерти и новые бокалы. Но еще важнее было то, чтобы на почтовом штемпеле ни в коем случае не стояло слово «Амбра».

«ПРЕВОСХОДНО!» — сказал голос, и Йонатан ухмыльнулся.

После этого он сел в кресле, налил себе бокал воды и задумался над тем, что бы еще предпринять. Конечно, это было фантастическое чувство — представлять, как будет стонать, кричать и рыдать Тобиас, когда откроет это письмо, прочтет его и посмотрит фотографии. Еще хуже будет Леонии, потому что она как минимум пару часов держала ребенка на руках, а Тобиас совсем не знал его. Когда он вернулся из Нью-Йорка, девочки уже не было. Получается, Тобиас перенес потерю намного легче, чем жена. Его рана, наверное, уже зажила, а этого нельзя было допустить. Йонатан хотел, чтобы рана снова открылась, он хотел посыпать ее солью и надеялся, что Тобиас больше никогда в жизни не найдет покоя.

Йонатану хотелось забрасывать его короткими письмами и фотографиями Даниэлы, демонстрирующими, как она растет и развивается, до тех пор, пока у Тобиаса и Леонии не разорвется сердце. Они не должны по ночам думать ни о чем другом, кроме как о своем ребенке, у которого счастливое детство где-то на этом свете, но не с ними. Подумав об этом, он улыбнулся, довольный собой. Вместе с тем было ясно, что он очень рискует и ставит под угрозу безопасность собственной семьи. Наверное, все же было ошибкой выходить на контакт с Тобиасом. Страх охватил его, однако он был не настолько силен, как радость, которую Йонатан получил оттого, что только представил, как Тобиас будет мучиться.

Впрочем, у него была еще целая ночь, чтобы подумать, правильно ли будет, если он отошлет письмо. Завтра утром, в десять часов, когда он поедет во Флоренцию, мир, конечно, будет выглядеть совершенно иначе, чем сейчас — в одиннадцать часов вечера в комнате, где светится только телевизор и горит настольная лампа. И тогда он преодолеет меланхолию и сможет обо всем позаботиться.

44

Что-то один раз коротко щелкнуло, и включилась музыка. София вздрогнула, проснулась и подскочила на кровати. Она почувствовала, как тело мгновенно покрылось потом, и сразу даже не смогла сообразить, где тумбочка — справа или слева от нее. Дрожащими руками она нащупала широкую нижнюю клавишу радиобудильника, и монотонный механический голос сказал: «Доброе утро! Семь часов тридцать минут. Пора вставать!»

— Йонатан! — Голос Софии был высоким и пронзительным. Она принялась трясти его. — Йонатан, пожалуйста, проснись! Что-то случилось с Даниэлой!

Йонатан, как пару секунд назад София, подскочил словно от удара током.

— Что такое? Что?

— Только что позвонил будильник, уже половина восьмого! А она еще не проснулась!

С тех пор как появилась Даниэла, будильник им стал не нужен, потому что Даниэла никогда не спала дольше шести утра, самое большее — до половины седьмого, но такое случилось всего два раза.

Йонатан выпрыгнул из постели и побежал в соседнюю комнату, где стояла кроватка Даниэлы. Дверь между двумя комнатами всегда была открыта, так что София и Йонатан сразу же слышали, если у Даниэлы возникали какие-то проблемы.

Она лежала совершенно спокойно и, когда он взял ее из кроватки, открыла глазки, потерла их маленькими кулачками и засмеялась.

— София, иди сюда, все в порядке! Она сегодня просто по-настоящему хорошо выспалась!

Софии показалось, что Йонатан услышал, как упал камень с ее души. Она взяла Даниэлу на руки, покрыла ее лицо поцелуями, погладила и пощекотала ее, прижала ее к себе и что-то прошептала ей на ушко. Потом она положила девочку на комод, который был переделан в столик для пеленания, и принялась раздевать.

Йонатан поцеловал Софию в голову и исчез в ванной, чтобы принять душ.

Через сорок пять минут София и Йонатан вышли с радостно булькающей Даниэлой на руках из своей маленькой квартиры, чтобы позавтракать наверху в кухне.

Случайно взгляд Йонатана упал на комод в коридоре.

Письма на нем уже не было.

— Черт побери, где письмо, которое я вчера вечером положил на комод в коридоре? — заорал Йонатан.

Аманда демонстративно заткнула уши.

— Оно не могло никуда исчезнуть, — пробормотала она, — здесь никто не выбрасывает письма в мусор.

— Но оно исчезло! Исчезло, porcamiseria!

— А что это было за письмо? — осторожно спросила София, надевая на Даниэлу слюнявчик.

— Да какая тебе разница?! — отрезал Йонатан. — Это было письмо, причем чертовски важное!

— Может быть, оно упало за комод?

Аманда оставалась абсолютно спокойной. Она встала, чтобы сварить ребенку кашу. И не понимала, почему Йонатан поднимает шум из-за какого-то дурацкого письма.

— Я уже посмотрел. Нет там ничего!

— Или его забрал Риккардо. Он собирался ехать в Амбру. А он всегда берет с собой почту, которая лежит на комоде!

Это соответствовало действительности. Комод был местом сбора писем, которые следовало отправить. И тот, кто забирал почту из Амбры, всегда выкладывал полученные письма на комод.

Аманда раздавила банан.

— Я думаю, твое драгоценное письмо лежало здесь не просто для украшения, так что радуйся, если Риккардо отослал его.

Йонатан не мог понять, радуется ли он, что письмо отправлено. Он был в полной растерянности. Но все равно нехорошо, что письмо отослали из Амбры, а не из Флоренции. Он хотел сделать все, чтобы Тобиасу не удалось обнаружить место жительства отправителя.

— Когда он уехал?

— За несколько минут до восьми.

Йонатан посмотрел на часы. Сейчас была половина девятого. Возможно, Риккардо решит выпить кофе, прежде чем пойдет на почту.

У него появился маленький проблеск надежды.

Не раздумывая ни минуты, он выскочил из кухни, запрыгнул в машину и рванул с места так, что щебенка из-под колес разлетелась вокруг.

45

Тобиас молча положил письмо и фотографии на стол перед родителями. Сразу же после работы он сел в машину и поехал в Берлин. Сейчас было почти одиннадцать часов вечера.

— Что вы об этом думаете?

Тобиас встал и подошел к окну. Он хотел дать родителям время прийти в себя. Сам он определенно сотню раз перечитал эти две фразы, и с каждым разом они казались ему все более вызывающими. Злобными. Интригующими.

Его мозг уже сфотографировал эти снимки. Тысячу раз. Лиза-Мария была маленькой красавицей, самым очаровательным ребенком на свете, и тоска по ней стала настолько сильной, что сердце разрывалось. Он держал в руках тоненькую соломинку надежды на то, что она жива и что ей хорошо. Даже этого было бесконечно много. Леонии не следовало умирать. Она была бы вне себя от счастья.

— Я думаю, с этим нужно пойти в полицию, — первой прервала молчание Хелла. — Письмо нужно проверить в лаборатории. Может быть, на нем сохранились какие-то следы. А если они посмотрят фотографии на специальном оборудовании, то, конечно, смогут обнаружить вещи, о которых мы даже не подозреваем.

— Давай-ка помедленнее, — сказал Хеннинг, — мы все потрясены, но не должны наделать ошибок. Для начала посмотрим, что нам известно. Итак, похититель хотел забрать только Лизу-Марию, иначе он не послал бы Тобиасу письмо. С моей точки зрения, он садист, потому что жаждет снова и снова бередить наши раны, или же сумасшедший, поскольку было бы намного умнее оставить это дело в покое. Ребенок у него, и никто до сих пор не вышел на его след. Зачем он обращает на себя внимание? Он ведет себя как преступник, которого тянет на место преступления. Похоже, он маньяк, который до сих пор не успокоился.

— Когда же он тогда успокоится? Чего же он еще хочет? Лиза-Мария у него, неужели ему этого недостаточно?

— Нет.

Хеннинг встал, достал из бара самый дорогой коньяк, какой у него был, и налил себе и Тобиасу по глотку. Для Хеллы он не стал доставать бокал, поскольку знал, что она коньяк не любит.

— Нет, — повторил он, — этот тип хочет уничтожить вас. Тебя и Леонию. Или только одного из вас. Он жаждет видеть вас униженными. И хочет быть уверенным, что вы уничтожены. Простого предположения ему недостаточно.

— Леония мертва.

— Да, но похититель может и не знать этого. Он живет в Италии. По крайней мере, письмо пришло из Италии. А там не обязательно кричат на каждом углу о том, что мать похищенного ребенка покончила жизнь самоубийством.

Тобиас еще раз внимательно посмотрел на почтовый штемпель.

— На письме стоит штемпель Анбры или Амбры. Точно не разберешь. Я не представляю, где это находится.

Хелла подошла к письменному столу, включила компьютер и набрала в поисковой программе «Google Earth» слово «Анбра».

— Анбры не существует, зато есть Амбра. Она находится в Тоскане. Между Сиеной и Ареццо недалеко от Бучине.

— Я думаю, похититель живет не там, — заметил Хеннинг. — Он должен быть полным идиотом, чтобы посылать письмо из того места, где проживает. Вероятно, он живет в Риме или в Милане, а в Тоскане проводил отпуск и использовал эту возможность, чтобы отослать письмо. Или же это немец, который отдыхает там и абсолютно уверен, что в Италии никто не нападет на его след.

— Я тоже так думаю.

Хелла выключила компьютер.

— «Я тоже когда-то потерял ребенка, но судьба послала мне нового…» — громко прочитал Хеннинг. — Что это значит? Что он хотел этим сказать? Он похитил ребенка, потому что его собственный ребенок умер? Может быть, он умер именно в этой больнице, где лежала Леония, и поэтому он вернулся туда?

— Все может быть. Но тогда он мог взять любого другого ребенка. Почему ему нужен был именно мой?

Тобиас чувствовал, что они ходят по кругу и при этом упускают что-то важное. Но никак не мог сообразить, что именно.

— Для того чтобы проверить все это, нужно подключить полицию. Непременно! — осталась при своем мнении Хелла.

— Я сочувствую Виттеку. Не думаю, что он спустя полгода снова откроет папку с документами и начнет расследование лишь потому, что я получил какое-то загадочное письмо. Есть ли уверенность, что это письмо написал похититель? Действительно ли ребенок, изображенный на фотографиях, является Лизой-Марией? Или, может быть, какой-то сочувствующий услышал эту историю и хочет поддержать меня? Все возможно. А что, если я гоняюсь за призраками и вольно интерпретирую происходящее? Поэтому я приехал к вам. Чтобы мы вместе проанализировали факты, прежде чем поднимем всех на ноги. Или же, по крайней мере, поймем, что значит это письмо.

— Это написал похититель. Несомненно. — Хеннинг был совершенно уверен в том, что говорил. — Почему вдруг какой-то сочувствующий решил написать тебе и прислать детские фотографии своей дочери? Зачем? Это же полная глупость, и прежде всего потому, что это дело исчезло со страниц газет много месяцев назад и никто больше о нем не вспоминает. И где бы читатель газеты или любитель смотреть телевизор взял твой адрес? Нет, это он. На сто процентов. И он каждый день думает о тебе и мечтает причинить тебе боль.

— Значит, он извращенец.

— Настоящий извращенец.

Тобиаса не оставляло ощущение, что в разговоре отец произнес что-то, что его насторожило. Он залпом выпил коньяк.

— Еще? — спросил Хеннинг и открутил пробку на бутылке.

Тобиас покачал головой.

— Нет, спасибо, нет. Я слишком устал и вообще не могу больше думать. Давайте продолжим утром за завтраком. Когда вы встаете?

— Мы завтракаем в половине девятого. Как всегда.

— О'кей. Завтра у нас, может быть, возникнет еще какая-то идея. Спокойной ночи!

Он поцеловал мать в щеку, дружески сжал плечо отца и вышел из комнаты.

Хотя Тобиас устал до смерти, уснуть ему было трудно. Его мучило ощущение, что он упустил нечто важное. Но хотя он несколько раз мысленно повторил разговор с родителями и весь ход своих рассуждений со всеми «за» и «против», он никак не мог определить, что же ускользнуло от его внимания.

В четыре часа утра он проснулся, потому что замерз. Его футболка была мокрой от пота. Во сне он сбросил одеяло, и воздух в комнате показался ему холодным как лед. Он поднялся, пошел в ванную, надел сухую футболку и выпил несколько глотков воды прямо из крана.

Вернувшись в комнату, он уселся на кровать и огляделся по сторонам. Это была его старая комната, из которой он выселился девять лет назад. Его родители ничего здесь не меняли и оставили те из вещей, которые он не забрал в свою первую собственную студенческую квартиру.

Он открыл шкаф. С того времени как уехал от родителей, он не заглядывал сюда. Здесь лежали его старые учебники и стояли ящики, в которые он на протяжении многих лет складывал свои игрушки. Он вытащил один ящик. Он был набит пластмассовыми и резиновыми зверьками. Тут были слоны, жирафы, лошади, ослики, коровы, собаки, куры и даже динозавры, которыми он заселял страну своей фантазии.

Он засунул ящик на место и вытащил следующий. Этот ящик был набит небольшими искусно разрисованными рыцарями, и он помнил, как долго копил карманные деньги, чтобы купить очередную фигурку. На дне ящика лежал сложенный замок из картона, который он собственноручно собирал и разрисовывал.

Он попытался снова собрать замок, чтобы вспомнить, как это делается.

И вдруг Тобиас застыл. Его бросило в жар. Он вдруг понял, что, словно призрак, бродило в его подсознании, но не выходило на поверхность.

Амбра. Открытка, которую Энгельберт и Ингрид прислали из отпуска. Эта открытка была из Амбры!

«Вчера вечером мы были на средневековом празднике в Амбре, это было фантастически…»

Примерно так там было написано.

Он знал только то, что Энгельберт и Ингрид ездили в Тоскану. Больше ничего. Значит, они были неподалеку от Амбры. Было ли это случайностью? Или же существовала какая-то взаимосвязь, о которой он не знал?

Дело становилось все более загадочным.

Уже не было смысла пытаться заснуть: он был слишком взволнован, и множество мыслей роилось у него в голове.

Через несколько минут он принял решение.

Он поедет не в Буххольц, а сразу же в Италию. Кредитная карточка была с ним, документы тоже, свой бритвенный прибор он забрал из ванной, которая всегда была в его распоряжении, когда он оставался у родителей. Нижнее белье и пару футболок можно купить в любом супермаркете.

Родителям он оставил на столе записку, в которой сообщил, что должен уехать, сунул письмо и фотографии в карман куртки, взял бутылку воды и два яблока на дорогу и в пять часов тридцать минут уже ехал по автобану в направлении Мюнхена.

46

Тобиас, хотя всю ночь не спал, во время поездки не чувствовал ни малейшего намека на усталость. Он был словно под напряжением. Что-то должно было случиться. Время неизвестности прошло, и это придавало ему силы.

Наружный термометр показывал тридцать восемь градусов жары, и кондиционер едва справлялся. Когда Тобиас останавливался, чтобы заправить машину или попить кофе, жара обрушивалась на него, как удар дубины. И чем дальше он ехал по Италии, тем жарче становилось.

В восемнадцать часов тридцать минут он добрался до Амбры. Хотя был уже вечер, прохлады не чувствовалось. Тобиас оставил машину на стоянке на въезде перед магазином товаров из кожи и медленно пошел по городку. Во время поездки он был полон энергии и надежды, он ехал сюда с энтузиазмом, а сейчас чувствовал себя страшно усталым. С каждым шагом одиночество все сильнее охватывало его. Ему так недоставало Леонии! С ней все было бы намного проще. Она умела успокаивать, когда он нервничал или проявлял нетерпение. Когда он не знал, что делать дальше, и сдавался, у нее всегда находилась свежая идея, она всегда находила выход. Человек, которого он искал, не только украл у него ребенка. Он убил его жену.

Перед баром «Делла пьяцца» он сел за стол под зонтиком и заказал бутерброд с ветчиной, бокал холодного белого вина и бутылку воды. Каждым сантиметром тела он чувствовал жару, которая навалилась и не давала дышать, таким плотным казался воздух.

Какие-то старики сидели в тени у дома. Они ничего не пили, лишь время от времени перебрасывались парой слов. Но в основном молчали. Вот так и будут сидеть на площади, пока однажды утром просто не проснутся. И ни один из них не выглядел так, словно у него осталось какое-то невыполненное желание или цель, которая не была достигнута.

«Они ничего не говорят, но наверняка знают все, — подумал Тобиас. — Как только сниму квартиру на ночь, обязательно расспрошу их. Везде спрошу. В магазине, где продаются газеты, в «Алиментари», у пекаря, у мясника, на почте, в банке».

Он почувствовал себя лучше, казалось, даже силы вернулись, расплатился и пошел дальше. Дорога в старую часть города была крутой, и пот тонкими ручейками сбегал у него по спине.

Когда он оказался на открытой площади перед церковью, подул легкий ветер, и Тобиас на минутку присел на каменную скамейку рядом с порталом.

Солнце пекло. Герань засыхала в слишком маленьком горшке перед закрытыми ставнями на окне. Он подумал о своей дочери, которую еще ни разу не целовал и не брал на руки, чей запах еще никогда не вдыхал, и представил мужчину, который держал ее у себя и которого он не знал. Пока что не знал.

И ощутил желание убивать.

Перед мостом, ведущим в город, он увидел на одной из ставен табличку, на которой было написано «Camere»[67] и по-немецки, с ошибкой, «Zimmers».[68]

Дом, в котором можно было снять комнату, первоначально был желтым, сейчас же штукатурка обваливалась со стен целыми кусками, и он стал скорее серым. Черные пятна на стене свидетельствовали о том, что плесень постепенно захватывает здание. На втором этаже, похоже, когда-то был балкон, который позже, очевидно, снесли. Его не стали ремонтировать, а просто закрыли окно решеткой.

Тобиас остановился как потерянный в коридоре, потому что ниоткуда не раздавалось ни звука.

— Buonasera! — робко позвал он.

Ему было неловко просто так, без предупреждения, заходить в чужой дом.

Ни малейшего движения. Лишь когда он позвал трижды, причем каждый раз громче, наверху распахнулась какая-то дверь и худая женщина лет сорока спустилась по лестнице. Причем она так поспешно укладывала свои длинные волосы в узел на затылке, словно ее внезапно застали за занятием любовью.

— Si?[69] — сказала она.

Остановилась, увидев Тобиаса, и наморщила лоб. Очевидно, много постояльцев у нее не бывало.

— Я хотел бы снять комнату, — запинаясь, произнес Тобиас на своем корявом и с трудом выученным по словарю итальянском. — На одну, две, может, три ночи.

Женщина, казалось, без особого восторга восприняла нежданного гостя, но все же заставила себя улыбнуться.

— Va bene. Venga.[70]

Она пошла вперед, Тобиас за ней.

Комната была крохотная. Кровать, столик, стул и умывальник. Вместо шкафа на стене торчали четыре крючка. Окно выходило прямо на улицу, причем именно там, где когда-то был балкон.

Тобиас остался доволен. Что ему еще нужно? У него все равно с собой нет никаких вещей.

— Туалет внизу, — сказала женщина, — а если вы захотите принять душ, можете пользоваться нашей ванной. Она тоже внизу.

Тобиас не понял, что она сказала, только предположил, и послушно кивнул. Его это вообще не интересовало.

— Сколько стоит комната?

— Тридцать евро.

— О'кей.

Тобиас сунул ей тридцать евро в руку.

Женщина просияла.

— Кстати, меня зовут Виола, — сказала она.

Тобиас позволил себе отдохнуть четверть часа, успев за это время хоть как-то освежиться у маленького умывальника, сделать несколько глубоких вздохов у открытого окна и привести в порядок свои мысли.

«Я в Италии, — думал он, — где-то в Богом забытом уголке Тосканы. Я здесь для того, чтобы найти своего ребенка, которого даже ни разу не держал на руках. Все это настоящее безумие».

Он вышел на улицу.

В Амбре уже царило заметное оживление. Люди выходили на улицу, делали мелкие покупки, беседовали с соседями и садились ужинать перед своими домами или на площади. Тобиас с помощью словаря сформулировал вопрос и поинтересовался в пока еще открытом магазине, не знают ли они немца, который живет здесь с ребенком примерно семимесячного возраста.

— Я не знаю, как его зовут и где он живет, я знаю только, что у него есть маленький ребенок. Я должен передать ему очень важное известие.

Все, кого он спрашивал, улыбались и отрицательно качали головой, словно договорились. Конечно, многие знали каких-нибудь немцев, которые жили в горах в одиноко стоящих усадьбах, но о грудном ребенке никто ничего не слышал.

Тобиас уставал все больше, и отчаяние его росло. Значит, все-таки это была безумная идея — так вдруг, ничего не обдумав, поехать в Италию.

В конце концов он выпил бокал воды в баре и отправился к себе в комнату. Ему нужно было выспаться. Может быть, завтра, когда он отдохнет, у него появится какая-нибудь идея.

Когда он пришел, хозяева сидели перед домом. Виола положила босые ноги на раскладной стул и широко улыбалась. Ее муж Франко пожал Тобиасу руку. Иметь постояльца — это было нечто особенное. Даже в пик сезона. Подарок Всемогущего.

Виола жестом пригласила Тобиаса садиться и побежала в дом за бутылкой вина. Чтобы не показаться невежливым, он принял приглашение.

Виола налила Тобиасу вина по самый край, а себе и Франко лишь с наперсток. Тогда он спросил о немце и ребенке, потому что не знал, что еще можно сказать, и потому что это было единственным, что он мог уже довольно быстро произнести на итальянском языке.

Виола и Франко сначала на короткое время задумались, а потом начали переговариваться друг с другом. Тобиас не понимал ни слова и терпеливо ждал. Дискуссия становилась все более оживленной. В конце концов они начали орать друг на друга, пока вдруг, словно по указанию дирижера, который заканчивает симфонию заключительным взмахом палочки, не замолчали.

— Нет, — сказала Виола, — ужасно жаль, но мы не знаем никакого немца с маленьким ребенком. По крайней мере, здесь, в Амбре.

У Тобиаса появилось желание разбить бокал с вином о стену, но он взял себя в руки, поблагодарил хозяев и пошел в свою комнату.

Он почистил зубы, закрыл ставни, с трудом залез под простыню, закрепленную под матрацем, и немедленно уснул. Он больше не слышал непривычных звуков с улицы, даже визга тормозов под своим окном, когда машины медленно переползали через искусственное возвышение, предназначенное для того, чтобы водители снижали здесь скорость, после чего немедленно давали полный газ. Звук, который действовал на нервы намного сильнее, чем если бы сохранялось равномерное движение. Тобиас ничего этого не слышал и крепко, без сновидений проспал до семи утра, когда Виола громко постучала в его дверь.

Он чуть не упал с кровати, настолько испугался. Еще не проснувшись, он пробормотал «si» и попытался сориентироваться в абсолютной темноте. Затем спотыкаясь добрел до окна и открыл ставни. Комнату залил солнечный свет.

Откашливаясь и приглаживая волосы, он подошел к двери и открыл ее.

Виола сияла улыбкой.

— Buongiorno! — сказала она. — Вы хорошо спали?

Тобиас устало кивнул.

— Знаете, я поговорила со своим зятем. Он держит маленькую остерию и знает здесь каждого. И, похоже, немца, которого вы ищете.

Кроме слова «tedesko»[71] Тобиас не понял ни слова, но прекрасное настроение Виолы он истолковал как то, что наконец-то здесь кто-то что-то знает.

Он подошел к своей куртке, которая висела на спинке стула, вытащил из кармана маленькую записную книжку и шариковую ручку и протянул то и другое Виоле. И подбадривающе улыбнулся.

Виола поняла и с трудом написала непривычно большими корявыми печатными буквами адрес.

«La Passerella/Monte Benichi».

47

— Amore, — сказала София тихо, потому что Даниэла спала у нее на руках, — я слышу машину. Она медленно спускается с горы и сейчас будет здесь. Но, если я не ошибаюсь, все наши постояльцы уже дома. Кто это может быть? Ты вызывал мастеров?

— Нет.

Это был пока еще не настоящий страх, а всего лишь неприятное чувство, которое постепенно росло в нем. Опасение, что недоброе предчувствие может оправдаться.

— Пожалуйста, иди с Даниэлой в дом. Я хочу сначала посмотреть, кто это.

София молча встала.

Она уже привыкла к тому, что Йонатан очень волновался из-за всего, что касалось ее и Даниэлы, и его забота больше не казалась чрезмерной и не угнетала ее.

Йонатан прошел по дороге вперед, к высокому кедру. Оттуда просматривался кусочек трассы, и он в течение не скольких секунд мог видеть, что за машина приближается к дому. Она блестела на солнце серебром. Это был довольно большой лимузин. Автомобиль, на котором сложно передвигаться по ухабистой дороге, а потому на машинах такого типа здесь редко кто ездил.

Автомобиль исчез вблизи ущелья в самой низкой точке между горами и снова появился. Теперь и Йонатан уловил звук мотора, который София услышала намного раньше.

Широко расставив ноги и скрестив руки на груди, он стоял и ждал.

Две минуты спустя машина вошла в последний поворот. Она ехала очень медленно, и это бросалось в глаза, словно водитель не был уверен, что едет в нужное ему место.

Рядом с Йонатаном машина остановилась.

— Извините… — начал Тобиас, взглянул в лицо Йонатана и запнулся. — Мне кажется, мы знакомы. Дайте-ка я подумаю…

Йонатан хмуро улыбнулся.

Тобиас вышел из машины и протянул руку.

— Я вспомнил. Мы встречались на похоронах Энгельберта Кернера.

— Да, правильно! — Йонатан пожал ему руку. — Теперь я тоже припоминаю.

— Тобиас Альтман. Мы сидели напротив и обменялись парой слов.

— Да, точно. Прекрасно, что вы заехали! Проезжайте чуть дальше, там слева небольшая стоянка, где можно поставить машину.

Йонатан сделал широкий жест, словно дорожный полицейский, и Тобиас проехал мимо него.

Когда он ставил машину на стоянку, туда же подошел Йонатан.

— Пожалуйста, проходите в дом. Или лучше на террасу. Вы должны познакомиться с моей женой и с дочерью! Вы проводите отпуск в Тоскане?

— Ну, можно сказать и так, — нерешительно ответил Тобиас.

— А почему вы не взяли с собой жену?

— Она умерла.

— Ох! — Этого Йонатан не ожидал. — Очень жаль!

Тобиас осмотрелся.

— Значит, здесь погиб Энгельберт?

— Да. Там, позади, возле виллы Casa Gioia. На другой стороне дома, которую отсюда не видно. Я, к сожалению, не могу показать вам лестницу, с которой он упал, потому что вилла сейчас сдана и мы будем мешать гостям. Разве что они сегодня уедут в деревню, и тогда вы сможете увидеть место, где случилось несчастье.

— Да это не столь важно. А здесь действительно чудесно! Сказочный вид. Могу себе представить, как прекрасно чувствовали себя здесь Энгельберт и Ингрид.

Йонатан кивнул. Они поднялись на террасу и сели за стол.

— Я могу предложить вам что-нибудь? Воду, вино, перекусить?

— Холодная вода — это было бы прекрасно. Спасибо.

Йонатан пошел в дом и вскоре вернулся с напитками, следом за ним шла София с Даниэлой на руках.

Тобиас сразу узнал ребенка. Это был тот же младенец, что и на фотографиях, которые ему прислали.

— Разрешите представить — моя жена София и дочь Даниэла.

Тобиас наклонился и поцеловал руку, которую протянула ему София. И только сейчас заметил, что она слепая.

Ребенок захныкал. Что-то ему не нравилось. Сейчас он был таким взбудораженным и заплаканным, что выглядел совсем иначе, чем смеющийся малыш на фотографиях.

София взяла детское одеяло, которое лежало в одном из кресел, разостлала его на лужайке перед домом и посадила на него Даниэлу, которая сразу же сделала попытку поползти.

Да, это была она! Именно это одеяло было на одной из фотографий! Голубое одеяло с белыми слониками. Значит, он все-таки не ошибся.

Но зачем Йонатан прислал ему фотографии? И еще написал эту банальную фразу «…И твоя судьба когда-нибудь изменится к лучшему», которая звучала так издевательски. «Я тоже когда-то потерял ребенка…» Почему он написал ему такое? Между ними не было никакой связи, они увиделись всего лишь один раз на короткое время. Неужели у Йонатана не в порядке с головой?

Йонатан прервал его мысли:

— Извините, но что случилось с вашей женой? Я не могу поверить в то, что вы сказали. Она была такой молодой, симпатичной и выглядела вполне здоровой. Она болела?

— Нет. Она покончила жизнь самоубийством, потому что не смогла перенести потери нашей дочери Лизы-Марии. Ребенка похитили. Сразу же после рождения, из больницы.

— О dio! Это ужасно, — пробормотала София тихо, не отвлекаясь от Даниэлы.

Она не выпускала из рук ленточку, привязанную к ее ползункам. Так София всегда знала, где Даниэла, но не мешала ей учиться ползать.

— Я знал о похищении, — ответил Йонатан, — я когда-то говорил по телефону с Ингрид Кернер, и она рассказала мне об этом. Мы поддерживали контакты друг с другом, но о самоубийстве вашей жены она ничего мне не говорила.

Тобиас посмотрел вдаль. Жара стояла над горами, и он представил себе, как леса, виноградники и оливковые холмы вспыхивают ярким пламенем и этот огненный вал медленно двигается на Ла Пассереллу. Как всепоглощающий огонь, который бушует каждый год в Калифорнии. И он даже подумал, что это была бы прекрасная картина.

Тобиас был разочарован. Его путешествие оказалось бессмысленным, он не стал ближе к Лизе-Марии ни на сантиметр. Он проехал полторы тысячи километров, чтобы попасть к какому-то ненормальному. В Йонатане не было ни капли сочувствия, он не мог себе представить, какие чувства вызовут его идиотское письмо и фотографии ребенка у человека, который потерял своего собственного.

Тем не менее Тобиас постарался скрыть раздражение и разочарование и спросил:

— Зачем вы написали мне это письмо, которое и состоит-то всего из двух фраз, и почему прислали фотографии своей дочери? Вы что, не понимали, что этим мне не поможете, только сделаете больнее?

— Вы поэтому приехали?

— Да.

— Чтобы упрекнуть меня?

— Не знаю. Я хотел поговорить с вами.

— Ты не рассказывал мне об украденном ребенке, — упрекнула мужа София.

— Да, не рассказывал. Я не хотел тебя тревожить. Ты и так переживаешь из-за всего, что касается Даниэлы.

— Извините, но я вас не понимаю. Я не могу понять, почему вы мне написали такое письмо!

Тобиас злился все больше и больше. Йонатан казался ему липким, скользким угрем, выскальзывающим из рук даже тогда, когда человек думает, что уже поймал его.

— Я не хотел ни обидеть вас, ни оскорбить, ни, тем более, усугубить вашу боль, — спокойно сказал Йонатан, ликуя в душе. Он видел реакцию на свое письмо, причем именно такую, какую ему хотелось, и прямо здесь, в собственном доме. — Я хотел утешить вас. Сказать вам что-то приятное, подбадривающее. Больше ничего. Если я достиг совершенно противоположного, пожалуйста, простите меня. Я этого не хотел.

Он и сам слышал, насколько фальшиво это прозвучало, но сделать ничего не мог.

Тобиас молчал. Ему было плохо. Плохо от голода, потому что он ничего, кроме круассанов, за целый день так и не съел, плохо от пустоты, которая была в его голове и во всем теле. Он не мог вынести того, что надежда с каждой секундой таяла и могла исчезнуть совсем.

— Вы долго пробудете в Тоскане? — вежливо спросил его Йонатан.

— Нет. Завтра я поеду назад.

— Разрешите предложить вам быть этой ночью моим гостем. Одна из квартир для отпускников как раз свободна, и я хотел бы хоть чуть-чуть исправить положение, в которое вас поставил, написав это письмо. В конце концов, это я виноват в происходящем.

Тобиас задумался. Он был усталым, голодным, хотел пить, и у него не было ни малейшего желания провести еще одну ночь в крохотной комнатушке в Амбре с умывальником вместо душа. Предложение было очень заманчивым. Здесь было прекрасно. Он мечтал о душе и не имел ничего против кусочка съестного и бокала вина.

— Спасибо, — ответил он. — Если это не создаст вам никаких трудностей, я с удовольствием приму приглашение.

— Никаких проблем. Проходите, я покажу, где вы будете спать сегодня ночью.

Йонатан улыбнулся, предвкушая чудесный вечер, когда он сможет спокойно понаблюдать за своим гостем, как за жуком, который дергается на стеклышке под микроскопом.

Тобиас шел за Йонатаном, так и не решив, что думать обо всем этом. Этот мужчина был явно глуп как пробка, но это еще не означало, что он плохой человек.

48

Тобиас проснулся рано. Прошлым вечером у него не было желания разговаривать с Йонатаном и Софией, и он сразу же после ужина попрощался с ними.

Он взглянул на часы. Семь утра. Он выпьет чашку кофе и сразу же уедет, а поздно вечером будет уже в Буххольце. В жизни случались вещи, которые страшно напрягали, но в итоге не имели смысла и ни к чему не вели. Их нужно просто вычеркнуть из памяти и больше об этом не думать.

Он быстро принял душ и, когда вышел на террасу, почувствовал себя отдохнувшим и полным сил. В воздухе остро пахло цветущим жасмином. Пока еще было прохладно, и солнечный свет, который сейчас, ранним утром, окрасил все в пастельные тона, слегка дрожал. Определенно, в Тоскане снова будет чудесный день, солнечный и жаркий. Но Тобиас мечтал вернуться в свой дом с высокими темными елями позади сада. Странно, но там он чувствовал себя не настолько подавленным, как здесь, в этой прекрасной долине.

Было тихо и пусто. Вчера вечером он успел еще познакомиться с родителями Софии. Аманда сидела с бутылкой вина перед кухней в портике, а Риккардо только пожал ему руку и снова исчез. Их тоже не было видно, а остальные гости, наверное, еще спали.

Чашку кофе Тобиас мог бы выпить в Амбре, в этом не было никакой проблемы, однако он не хотел показаться невежливым и исчезнуть не попрощавшись.

Он постучал в дверь квартиры Йонатана и Софии. Уже почти половина восьмого, вполне благопристойное время, люди в деревне никогда долго не спят.

Никакого движения. Но он услышал тихую музыку.

Тобиас нажал на ручку и открыл дверь в квартиру.

— Господин Валентини, вы здесь?

«Дорогая, справедливость восторжествовала!»

«ЭТО ПРЕКРАСНО».

«Он страдает, его боль неизмерима».

«ВОТ И ХОРОШО».

«Ты счастлива?»

«ДА, Я СЧАСТЛИВА».

Йонатан стоял на коленях в своей каморке. Он выбрал это время, потому что София и ребенок, как и каждое утро, были на прогулке, а ему хотелось сосредоточиться на собственной молитве. Хотелось быть с ней и говорить с ней. Он слушал песню.

Quando sei lontana sogno all'orrizonte

e mancan le parole, e io si lo so

che sei con me, con me,

tu mia luna, tu sei qui con me,

mio sole tu sei qui con me, con me,

con me, con me, con me…[72]

Он не чувствовал боли в коленях, не замечал, что расплавленный воск со свечи, которую он держал в руке, капает и обжигает кожу.

Впервые эта песня вызвала у него не слезы, а ликование.

В этот момент Йонатан услышал голос Тобиаса, который звал его.

«О, — подумал он, — у нас гости. Как прекрасно! Он пришел, чтобы увидеть тебя, Жизель».

Дверь распахнулась.

Тобиас издал сдавленный крик. Перед ним в сиянии нескольких дюжин горящих перед алтарем свечей стоял Йонатан с распростертыми объятиями.

«Time to say goodbye».

Над алтарем висел портрет, на который Тобиас уставился словно загипнотизированный.

А затем все обрушилось на него. Словно корабль из тумана, возникло воспоминание, и в его мозгу взорвалась картина, которую он давно забыл. Он уже и не помнил, что такое действительно случилось с ним: красивая девушка возле светофора, ее темные длинные волосы и лицо с правильными чертами, ужас в ее глазах и абсолютное понимание того, что через секунду она умрет. Она стояла не шелохнувшись, словно ожидая смерти, и не отрываясь смотрела на него. Смотрела ему в глаза… А он ничего не мог сделать и, как и она, вынужден был смотреть, как его машина налетела на ее тело и подбросила его в воздух.

Этот образ, который он забыл, вытеснил из памяти, теперь опять был здесь. Выколотыми, мертвыми глазами она смотрела на него.

Тобиас закричал.

Портрет девушки, которую он убил, висел здесь, в этой комнате. В этой странной каморке.

Йонатан не говорил ни слова, от его улыбки у Тобиаса кровь застыла в жилах.

И вдруг он понял все.

— Вы ее отец, — сказал он бесцветным голосом.

— Да, — прошептал Йонатан. — Это портрет моей дочери.

Он не смотрел на Тобиаса, устремив отрешенный взгляд на пламя горящей свечи.

— Ты отнял у меня мою дочь, а я забрал у тебя твою. Око за око, зуб за зуб. Не надейся, что ты когда-нибудь получишь ее обратно. По своей вине ты потерял ее навсегда!

Йонатан тихо засмеялся.

Тобиас был моложе, крепче и сильнее. И на его стороне было преимущество, потому что Йонатан никак не ожидал того, что произошло.

Тобиас схватил подсвечник из тяжелой бронзы и изо всей силы опустил его на голову Йонатана. Звук дробящихся костей был отвратительным, словно треск толстой ветки, которую ураган отламывает от ствола дерева.

Краем глаза он заметил Софию, которая беззвучно вошла в комнату и остановилась в дверях с ребенком на руках.

Йонатан посмотрел на Тобиаса недоверчивым взглядом — точно так же на него самого год назад смотрел Энгельберт. Огромная рана зияла у него на лбу, кровь заливала лицо. Он зашатался, и Тобиас ударил еще раз. Йонатан упал навзничь, как подрубленное дерево. София с криком отпрянула.

А дальше Тобиас уже не контролировал себя. Он, словно в опьянении, продолжал бить лежащего на полу ненавистного человека. Бесчисленное количество ударов. Подсвечник размозжил лицо Йонатана, и оно превратилось в бесформенную кровавую маску.

49

София с ребенком убежала в кухню. Она слышала не только удары и звук ломающихся костей, но и все то, что сказал Йонатан. И она почувствовала запах крови. Много крови. Она почувствовала, что кровь лилась по его лицу, когда он упал. Йонатан был мертв. Он уже не мог ей помочь.

Значит, не было никакой двоюродной сестры. Йонатан украл ребенка у этого мужчины, который сейчас находился в их доме, и тот хочет забрать его назад. Она потеряет все. Сначала Йонатана, а теперь еще и Даниэлу. Без этих двух людей ее жизнь закончится. Это она знала. Значит, она могла рискнуть всем.

Риккардо был на винограднике, а Аманда еще спала. Но от нее вряд ли можно было ожидать помощи, поэтому София ее не позвала.

И то, что в этом доме не было дверей, которые можно было бы закрыть на ключ, обернулось обратной стороной. Сейчас Тобиас будет здесь.

У нее не оставалось времени.

Она посадила Даниэлу на кухонный стол, повязала фартук, вытащила из подставки самый большой и острый нож, какой только был в кухне, и сунула его сзади за завязки фартука. Она была рада, что в это утро надела джинсы: крепкая ткань немножко защищала ее от лезвия ножа. Потом она снова взяла Даниэлу на руки и, стоя у мойки, замерла в ожидании.

София полагала, что Тобиас распахнет дверь и буквально ворвется в кухню, но он вошел почти беззвучно. Вошел и остановился в дверях.

Она чувствовала, что он здесь и смотрит на нее.

— Ты знаешь, что я сделал?

София кивнула.

— И знаешь, почему я это сделал?

София снова кивнула.

— Ребенок, которого он тебе привез из Германии, — моя дочь Лиза-Мария. Я хочу забрать ее обратно. И если ты мне ее не отдашь, я убью тебя. Мне уже все равно, мне больше нечего терять. И у меня нет никакого сочувствия к тебе.

София сглотнула слюну. Сначала ее обдало жаром, потом она задрожала, хотя и понимала, что это самое худшее, что может быть. Сейчас ей нужны были все силы и все мужество. Она не имела права медлить или проявить слабость.

— Я понимаю, — сказала она тихо. — Я все понимаю.

Она медленно двигалась с Даниэлой к этому чужаку, который только что убил ее мужа. Туда, где, как она чувствовала, он стоял.

Ее сердце колотилось так, словно готово было выскочить из груди.

Она знала, что он где-то рядом, и протянула ему ребенка.

— Возьми. Она принадлежит тебе. Пожалуйста, прости.

Тобиас взял дочку на руки. Он не мог в это поверить. Он был готов к борьбе с Софией. Сейчас ему стало ее жаль. Опустив руки, она стояла перед ним, и ее слепые глаза не могли даже видеть ребенка.

— Можно, я поцелую ее на прощание? — трясущимися губами прошептала она.

— Конечно.

София сделала еще один шаг. Она была совсем рядом с Даниэлой, чувствовала ее всем своим телом. Она взяла малышку за плечо и, пока целовала ее, молниеносно выхватила нож и изо всех сил вонзила его Тобиасу в спину. Она не попала в ребро и удивилась, как легко нож вошел в плоть.

Тобиас застонал. Он был потрясен, как и Йонатан несколько минут назад. Он судорожно сжимал дочь и не сопротивлялся.

София больше не думала о Даниэле. Она рванула нож сначала вверх, потом вниз, вытащила его из тела и снова ударила. Снова и снова, в общей сложности пять раз. А потом Тобиас рухнул на пол.

Даже мертвый, он сжимал девочку в объятиях.

София разжала его пальцы, которые придерживали головку Даниэлы, и подняла малышку.

— Мы вдвоем, — прошептала она, — я и ты, мой ребенок. Мы справимся. Мы справимся со всем.

Когда она выходила из кухни, чтобы разбудить мать и позвонить карабинерам, то улыбалась.

Эпилог

Через каких-то полчаса в Ла Пассереллу приехал Донато Нери. Без Альфонсо. Он хотел сначала лично посмотреть, что произошло, чтобы потом коллега не насмехался над ним.

София кое-что сообщила ему по телефону, поэтому он отчасти был готов к тому, что увидит.

— Пожалуйста, приезжайте быстрее! — попросила она. — Йонатан мертв, и иностранец тоже.

Но то, что открылось глазам Нери, превосходило самые страшные кошмары и на какое-то время отняло у него речь.

— Madonnina! — заикаясь, сказал он. — Porcamiseria, что тут у вас делается? — Он ошеломленно стоял над трупом Йонатана. — Если бы я не знал, кто это, то, наверное, не узнал бы его, — пробормотал он.

Насколько Йонатан боготворил жену, он понял только сейчас, когда увидел портрет Софии над алтарем и вспомнил о разговоре с Риккардо как-то утром в лесу и его опасения. Йонатан на самом деле молился на Софию!

Спокойно и в подробностях София описала, как этот чужой человек из Германии убил Йонатана. Какой-то постоялец, сумасшедший, у которого в Германии украли ребенка и который не смог перенести этого, как и их счастья с Даниэлой. Он решил забрать ребенка и, когда Йонатан был уже мертв, попытался вырвать девочку из ее рук. И тогда она зарезала его.

— Необходимая оборона! — резюмировал Нери. — Совершенно ясно. Ты все сделала правильно, София. Молодец! Как представлю, каково слепой женщине бросаться с ножом на сильного, крепкого молодого мужчину… Просто невероятное мужество!

«У нее было мужество львицы, когда она защищала своего ребенка от этого негодяя, который хотел похитить его», — подумал Нери. Наверное, ни один мужчина не может себе представить, на что способны матери, когда речь идет о защите ребенка. Любой судья поймет это.

— Не беспокойся, София, — успокоил он ее, — в суде тебе нечего бояться.

Вскоре после этого с поля вернулся Риккардо. Он удобрил свой виноградник, был очень голоден и радовался предстоящему обеду. Однако дома он обнаружил совсем не то, что ожидал: в Ла Пассерелле была полиция, был его убитый зять и зарезанный гость. А кроме того, потерявшая речь Аманда, несчастная София и плачущий грудной ребенок, который, как и он, был голоден и измучен.

Риккардо сел на каменную скамейку, которую несколько лет назад установил возле дома. Здесь он мог хоть ненадолго остаться один.

Он любил эти теплые дни позднего лета с мягким, как бархат, воздухом и запахом сочного мха под пиниями. Скоро появятся первые грибы. Собственно, все было как всегда, тем не менее с этого момента уже ничего не будет так, как раньше.

Он это предчувствовал. Все время чувствовал, что появление этого чужака семь лет назад не обязательно будет благословением Неба. Теперь у Софии не было мужа. Зато у нее был ребенок. Ребенок, который придаст ее жизни смысл и станет опорой в старости.

Чья-то рука легла на его плечо.

— Идем в дом, — сказал Нери, — ты нужен Софии. И не беспокойся ни о чем. Все будет хорошо.

Риккардо кивнул, встал и вместе с Нери медленно пошел к дому.

Где-то вдалеке лаяла собака.

Примечания

1

Доктор (итал.). — Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.

2

О боже (итал.)

3

Продукты (итал.).

4

Извините, я ишу комнату (итал.).

5

Комната (англ.).

6

На одну ночь (итал.).

7

На неделю (англ.).

8

Не знаю (англ.).

9

Пансионат (итал.).

10

Ноябрь, все закрыто (итал.).

11

Немец? (итал.)

12

Свободная комната (итал.).

13

У него (итал.)

14

Граппу для нас (итал., англ.).

15

Ребенок через пять месяцев (итал.)

16

Я — Риккардо (итал).

17

Портик (итал.).

18

Один момент, я позову дочку. Она говорит по-немецки (итал.).

19

Усадьба, поместье (итал.).

20

Добрый вечер (итал.).

21

Тальятелле, домашняя итальянская лапша (итал.).

22

Да, войдите (итал.).

23

Разрешите? (итал.)

24

Добрый день (итал.)

25

Папа (итал.)

26

Черт подери! (итал.)

27

Очень приятно! Я Аманда! (итал.)

28

Проклятье! (итал.)

29

Обед (итал.).

30

Спасибо (итал.).

31

Пожалуйста (итал.).

32

Спасибо (итал.).

33

Как дела? (итал.).

34

Хорошо. Спасибо (итал.).

35

Красавица (итал.).

36

Овечий сыр (итал.).

37

Сыровяленая ветчина (итал.).

38

Пожалуйста (итал.).

39

Страккино — сорт сыра (итал.).

40

Тюря (итал.).

41

Марка трактора.

42

Система оценок в Германии отличается от украинской и российской: в Германии отличной оценкой является единица.

43

Полугорький крепкий ликер из целебных трав.

44

Этот ликер продается в бутылочках емкостью 50 мл, и его принято пить прямо оттуда, не наливая в рюмки.

45

Ругательство, букв.: Богоматерь-потаскуха (итал.).

46

За здоровье! Счастливого рождества! (итал.).

47

Ну вот (итал.)

48

В ночь-полночь родился красивый младенец, в ночь-полночь родился Иисус, на сене и соломе, ни на чем другом, на сене и соломе родился Иисус (итал.).

49

Девочка, дорогая (итал.).

50

Хижина (итал.).

51

Буду тебя любить, уважать и почитать, буду хранить тебе верность и буду всегда с тобой, в болезни и здравии, ныне и все дни до конца нашей жизни (итал.).

52

Дом радости (итал.)

53

Извините меня (итал.).

54

Хорошо, ладно (итал.).

55

Кофе с небольшой дозой какого-нибудь крепкого алкогольного напитка (итал.).

56

Накидка, туника (итал.)

57

Игра слов: с буквы В начинается слово Beziehungen — связи (нем.)

58

Чистый лист (лат.).

59

Ничего (итал.).

60

Я с тобой (итал.).

61

Первая помощь (итал.).

62

Креветки (итал.).

63

Сожалеем (umал.).

64

Сокровище (итал.).

65

Приют для детей (итал.).

66

Игра в наездника (нем.).

67

Комнаты (итал.).

68

Комнаты (нем.).

69

Да (итал.).

70

Пожалуйста. Идемте (итал.)

71

Немец (итал.).

72

Когда нет тебя, мечтаю я о горизонте, и слова уходят. Да, я знаю, ты сейчас со мной, луна моя, ты сейчас со мной. О мое солнце, ты сейчас со мной, со мной, со мной, со мной… (итал.)

Content

Сабина Тислер
Я возьму твою дочь

Пролог

Жизель

1

2

3 Берлин, 1977 год

4

5

6

7

8

Тобиас

9

10 Тоскана, 16 декабря 2001 года

11

12

13

14

15

16

Энгельберт

17 Тоскана, 2007 год

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

София

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Йонатан

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

Эпилог

Примечания